Истинная природа силы, позволявшей космическим китам путешествовать в прошлое, была неизвестна. Астрофизики прозвали ее «2-омикрон-vіі» и поняли только, что она каким—то образом возникает в подобном открытой топке желудка кита из различных элементов, понемногу, крупица здесь, капля там, разбросанных по всему космосу и присутствующих в мелких астероидах, которые также поедали эти существа. Но сама сила, помимо того факта, что она представляет новую форму энергии, оставалась неведомой. Чем бы она ни была, она не давала космическому киту совершать путешествия в будущее. В этом отношении космос несомненно выдвигал решительные запреты. Когда космический кит выныривал на поверхность, он выныривал в точке времени, которое равнялось времени в точке нырка плюс время, потраченное на сам нырок или серию нырков. Сколько бы времени он ни потратил в прошлом веке или веках, это не считалось. И если кит нырял «по диагонали», то есть и в пространстве, и во времени, оставался справедливым все тот же закон, не учитывающий пространственных расстояний между точками погружения и выныривания. По крайней мере в том, что касалось путешествий в будущее, космические киты и охотники на них были одинаково беспомощны.

Кессельман подался вперед и запустил процесс отключения энергии, направляя поток тета—мю частиц по цепи: кабель, гарпун, корни гарпуна, внутренняя ткань. Затем он удобно откинулся в своем мягком кресле и опустил руку на колено Наиси Но-Ку.

— Время расслабиться и так далее, — сказал он.

Она оттолкнула его руку.

— Я уже расслабилась.

Она смотрела на Старфайндера. Старфайндер смотрел на звезды. Они начинали менять свое положение, смещаться. Некоторые затухали, другие разгорались. Одна из «крепостных стен Камелота» осыпалась, другая покосилась. Флажок на одной из башен исчез; на гордом «древе космоса» поубавилось «ветвей». «Гринлайт» пропал.

Эффект был бы иной — так, во всяком случае, указывала теория, — если бы кит нырял с меньшей относительной скоростью. Медленно продвигался бы в прошлое, вместо того чтобы стремительно бросаться в него. Но обычно загарпуненные киты ныряли быстро и глубоко. Некоторые китобои списывали это на панику; другие утверждали, будто киты всего лишь пытаются таким образом избавиться от гарпуна. На самом деле никто не знал ис­тинной причины, да и не задумывался о ней.

Старфайндер — точно нет.

Он увидел, что руки у него начинают дрожать. И ничуть не удивился. Эта дрожь не имела никакого отношения к физическому страху. Он был бы рад, если все было иначе. Дрожь была одним из симптомов знакомого состояния. Он с ожесточением сунул руки в карманы своей куртки китобоя, чтобы они не выдали его. Он надеялся, что недавняя серия мозговых ударов, которые ему пришлось перенести в клинике компании, возымеет более длительный эффект.

— Это всего лишь твой третий или четвертый выход из «Гринлайта», да? — сказала Наиси Но-Ку.

Он согласно кивнул.

— Сплошь ложное наведение.

(Это не было чем—то необычным: сенсоры наведения не могли реагировать на «сознательные» живые формы, и «Ионам» приходилось тратить половину времени на погоню за астероидами).

— Ты переведен с «Мериториуса», ведь так.

На этот раз он даже не удосужился кивнуть. Она излагала факты, а не задавала вопросы.

— Месяц назад. — Про себя он добавил: «Спасибо клинике». — Кажется, мое личное дело теперь в открытом доступе.

— На борту судна—китобоя не существует никаких секретов... уж ты должен это знать, Старфайндер.

Он знал и довольно хорошо. И все же один секрет на борту «Гринлайта» все—таки существовал. Секрет его перевода. Причину знал лишь корабельный врач. И, разумеется, он сам.

Он снова почувствовал правой щекой взгляд девушки. И с досадой заметил:

— Мой шрам кажется тебе интересным?

— Согласись, он несколько необычен.

— Это ожог, полученный от энергии 2-омикрон-vii. — Перевозивший руду корабль—кит, где я служил юнгой, не лишили надлежащим образом ганглия — центрального нервного узла. — Ему не хотелось рассказывать, но слова вырывались сами собой. — Корабль на одну десятую оставался живым. Пространство центрального нервного узла переоборудовали под каюты для экипажа, ну и однажды ночью там возникло излучение. Восемнадцать членов экипажа погибли сразу, еще дюжина умерла позже. Я потерял зрение. Около двух лет я был слеп. И знаешь, что я делал все эти два года? Слушал аудиокниги — записи произведений классической литературы. Записи всех тех книг, которых не читал в то время, когда мог видеть. Хотел сквитаться с собственными глазами за то, что «бросили меня». Но, «читая», я знал: на самом деле я хочу сквитаться не с глазами, а с теми дьявольскими биологическими видами, которые выжгли мою сетчатку. Восстановив зрение, я стал Ионой.

Теперь он почувствовал на своей щеке еще и взгляд Кессельмана и разозлился на себя за такую несвойственную ему вспышку, хотя и знал, что это результат внезапного острого стремления отвлечься от своих дрожащих рук.

— Каждый раз одно и то же! Все вы, парни, думаете, будто вы какие—то особенные, потому что убиваете китов, и если в вашем прошлом не было ничего романтического, то вы готовы придумать хоть что—то, — сказал Кессельман.

Старфайндер взглянул на него.

— Ты тоже их убиваешь.

— Черта с два! Я только загарпуниваю их.

— Загарпунить кита или вышибить ему мозги — какая разница?

Кессельман открыл было рот, чтобы ответить, и закрыл его: космический кит вышел из нырка и оказался на поверхности.

Занавес поднимается. Мы видим человека, который сам когда-то был Ионой.

Имя: Джон Старфайндер.

Возраст: 33 года.

Место рождения: Дёрт.

Расовая принадлежность: натурализованный голианин.

Профессия: специалист по движущей ткани.

Сценой служит чрево одного из обращающихся по орбите космических китов. Этот кит не из числа убитых самим Старфайндером — он уже давно прекратил убивать их. Нет, в «преступном» убийстве этого кита повинен другой Иона.

Картина вполне симпатичная, поскольку реконструкция, точнее, конверсия, близится к завершению. Кит представляет собой почти законченный корабль. Ячеистое нутро теперь занято каютами, трюмами, коридорами, переходными трапами и люками. Сверх того, его растрескавшуюся, в метеоритных оспинах «шкуру» с помощью машин содрали, обнажив трансстальную ткань. Вулканические щели на боках заделали, а всю внешнюю поверхность выровняли и отполировали до гладкости женского бедра. Гиперацетиленовые горелки реконструкторов придали напоминавшему астероид телу подобие симметрии, и целые ряды прорезей под телескопы украсили его некогда голые бока. По правому борту причальный отсек уже щеголял наличием многоцелевого, обеспечивающего самую разную жизнедеятельность плота — класса не ниже чем «Старейнджер—IV». Система искусственной гравитации, обогащаемая с помощью гидропоники атмосфера и температура 70 градусов по Фаренгейту, пришли на смену исходным почти полной невесомости, вакууму и абсолютному нулю.

В сознании Старфайндера возникло странное изображение, и это заставило его задержаться в наполненном фосфоресцирующим свечением коридоре, по которому он шел. Коридор тянулся во всю длину четвертой, самой нижней, палубы и обеспечивал доступ к носовому трюму, к отсеку с генератором искусственной гравитации, к механическим мастерским, к станции регенерации, к отсеку управления внутренней атмосферой, к гидропонному саду и к самым разным складам и хранилищам. Кроме того, коридор позволял пройти к отсеку движущей ткани, где Старфайндер работал дни напролет, занимаясь подготовкой «плавников» кита для окончательного соединения с гигантским двигателем Эйнштейна—Розена, который, согласно графику, предстояло ввести в строй через неделю, считая с сегодняшнего дня.

Изображение, появившееся в его голове, можно передать следующим образом:

Старфайндер оказался в затруднительном положении. Когда возникло это изображение, он как раз думал об ангеле Глории Уиш, и не усматривал никакой связи между

( ( * ) ) и его собственными мыслями.

Вскоре ( ( * ) ) постепенно затухает в его сознании, и он идет по коридору дальше, в среднюю часть корабля, к сходному трапу. Двенадцатичасовой рабочий день окончен, и подобно библейскому Ионе он жаждет быть извергнутым из чрева кита. Жаждет встретиться с ангелом Глорией Уиш, спуститься по звездному лучу и отправиться с ней в портовый город Сверц, который он начал называть родным.

Вероятно, именно поэтому изображение и появилось у него в голове: его утомило чрезмерное обилие работы и чрезмерное обилие Глории Уиш. Возможно, именно поэтому изображение появилось снова, на этот раз в виде точной копии:

И снова Старфайндер останавливается. Он стоит на одной линии с дверью механической мастерской; подножие сходного трапа прямо впереди, справа от него. Теперь он не просто озадачен, он напуган. когда-то давно, у него были причины сомневаться в собственном здравом рассудке; теперь он снова сомневается.

Копия ( ( * ) ) быстро тает, но, еще не успев исчезнуть, замещается другим изображением. Оно имеет небольшие отличия:

Более того, с ним появляются слова; но источник слов — сознание Старфайндера:

Сто свежих роз приносит утро в сад; Одной, вчерашней, не вернуть назад. И первый летний месяц, месяц роз, Вас унесет, Джемшид и Кей—Кубад[1] Тогда первое изображение — символ розы, второе — две розы, третье — мертвая роза и живая. Если Старфайндер и не знает, что означают эти тайные знаки, то знает его подсознание.

Подсознание дает ему новый ключ:

Розы — синие

Теперь он пристально вглядывается в дверь механической мастерской. Механическая мастерская заняла место прежней камеры, где помещался ганглий кита. Здесь, в своем ганглии, кит хранил свою память, здесь рождались и рассматривались его мысли, здесь кит принимал решения, здесь кит предавался грезам. И ганглий, как все подобные ганглии, имел форму гигантской розы...

Синей розы.

Теперь понятно. Розы действительно синие.

Вырвавшись из оцепенения, Старфайндер проходит оставшееся расстояние до сходного трапа и начинает подниматься. К тому времени как он добрался до причального отсека, тайные знаки мало—помалу полностью исчезли из его сознания. Ничто не заняло их место; и все равно он все еще не опомнился от потрясения, когда присоединился к другим реконструкторам, которые все как один были одеты в серые комбинезоны, такие же, как его собственный. Один из них — начальник смены. Он стоит ближе всех к шлюзам, дожидаясь вместе с остальными прибытия ангела Глории Уиш. Старфайндеру он не нравился. Начальник смены агрессивен, высокомерен, черств и к тому же льстив. Чурбан. Неспроста он стал начальником смены.

Прибытие ангела Глории Уиш встречают радостным весельем, хотя она появляется здесь каждый вечер, в один и тот же час, чтобы выставить охрану и забрать реконструкторов домой. В действительности она, разумеется, никакой не ангел, но реконструкторы считают иначе. Старфайндер спал с нею — как и большинство рабочих, которых она подвозила к их китам и отвозила обратно. Но со Старфайндером все было по—другому, потому что именно его она выбрала сама, чтобы заняться делом на «Л». Ее серебристый комбинезон в обтяжку подчеркивает полноту груди, соски торчат из небольших отверстий, проделанных специально. У нее широкие, но гибкие бедра и длинные стройные ноги. У ее нестареющего лица классический абрис; гладкая чистая кожа сияет красотой, красота переливается радугой в ее зеленых глазах. Волосы уложены вокруг головы в виде яркого как солнце кольца.

Она не только хозяйка службы челночных перевозок, но и главный акционер ОКК. Кроме того, она одна из «Семи сестер» — правящей верхушки Гола. Подобно всем взрослым женщинам Гола, она практически бессмертна благодаря криогенной капсуле, имплантированной в ее левое предсердие, когда она достигла совершеннолетия. Такого рода капсулы настроены на сердечный ритм, и когда, в каждом отдельном случае, сердечные сокращения останавливались, капсула «пропитывала» все тело ро—кси— частицами, вызывая почти мгновенную криогенизацию. Одновременно капсула направляла сигнал в одну из стратегически размещенных лабораторий декриогенизации, и тело мигом обнаруживали и транспортировали в одну из ближайших. Все лаборатории такого рода располагались под землей и по вполне понятным причинам в конце концов получили название «крипты», то есть склепы. В каждой из них постоянно дежурил криогенный техник. Поступающие туда тела хранились в криогенных холодильных установках до тех пор, пока не появится возможность восстановить их и декриогенизировать, время ожидания определялось общественным положением декриогенизируемого. Поскольку техника хирургии и лечебные процессы на Голе граничили с чудом, с человеческим телом редко могло случиться что—то непоправимое, такое, что нельзя было бы исправить или вылечить; таким образом, практически ничто не ограничивало число смертей, которые могла перенести жительница Гола, всякий рач снова возвращаясь к жизни. И только если в момент смерти повреждалась сама криогенная капсула, декриогенизация становилась невозможной. Подобное затруднение в конце концов, вероятно, и стало причиной возникновения среди местных мужчин известной поговорки: «единственный способ избавиться от ненужной женщины — вогнать кол ей в сердце».

Отсюда не следует, что мужчины Гола злобствуют, пытаясь выступать против бессмертия. Женщины Гола взбирались по эволюционной лестнице быстрее их, и по некоторым причинам это вылилось в резкое сокращение их рождаемости. В результате мужское население Фарстар**** куда больше, нежели женское, и эта диспропорция становится все более существенной из—за притока мужской рабочей силы из других миров. Нет, мужчины Гола вполне реалистически оценивали свое положение смертных. Им и так уже приходится делить пирог со слишком многими себе подобными... так с чего бы им хотелось делить его с еще большим их числом? По той же причине они не злобствовали и по поводу того, что пирог несколько раз подогрет. Кому нужен холодный пирог, когда можно получить подогретый, только что вынутый из омолаживающей духовки?

Неизбежная нехватка пирога компенсируется щедростью женской половины населения Гола. Неразборчивые связи длятся неделю, прежде чем возникает «Л», и возобновляются неделю спустя после того, как «Л» заканчивается. Во всяком случае, на Фарстар**** немногим мужчинам повезло настолько, чтобы считать женщину исключительно своей, как вскоре повезет Старфайндеру. Через неделю с небольшим Солнечный Врач удалит одно из его ребер, химически обработает, чтобы придать ему гибкость и защитить от разложения, и превратит в ожерелье для Глории Уиш — символ их с ней единения.

Реконструкторы цепочкой проходят через шлюз причального отсека в корабль—шаттл, а охрана принимает под свою ответственность кита. Ангел отправляет свой образцовый корабль с головокружительной высоты прямо к сине—зеленому Голу. Со всех сторон пульсируют звезды, а прямо над ними кит превращается в яйцевидную луну; вниз, вниз, вниз падает корабль, покидая небеса, и за зоной сумерек, частично накрывающей Гол, уже можно различить сияние главных городов равнины — Сверц, Даун, Генен, Ллурид. И вот зона сумерек летит вперед, к встрече со стремительно падающим кораблем, и вперед движется город Старфайндера, Сверц, но ему некогда смотреть на него; он смотрит через потолочное окно на мертвых китов в небесах и на звезды позади них, расцветающие в ночи времени—пространства. В дальней дали растут незабудки, в нескольких парсеках справа от них растут желтые нарциссы. Еще выше колокольчики, ландыши... Однажды я отправлюсь на праздник весны в небеса... что-бы потрогать колокольчики, вдохнуть благоухание лилий, сорвать

( ( * ) ) ...

Ангел Глория Уиш провожает его домой, как делает каждую ночь, в своем импортном автомобиле на воздушной подушке. Она предлагала купить ему такой же автомобиль, но он отказался. Он все еще новичок на дорогах Гола; частицы Дёрта все еще липнут к нему. Но он поклялся стряхнуть их с себя.

Он задается вопросом, что ответил бы, предложи она купить ему бессмертие. Но подобные размышления — чисто академические: бессмертие не продается. Женщины Гола прижимисты в том, что касается этого процесса, — так обычно берегут свои кровные деньги. Они рассматривают его как свою исключительную собственность. Возможно, с полным на то правом, ведь это они, и только они проводят этот процесс. В конечном счете его доведут до совершенства и на других заселенных людьми планетах, и все человечество уподобится богам; но пока этот пантеон будет ограничен лишь женщинами Фарстар****.

Старфайндер склонен думать, что ответил бы «нет».

Глория Уиш прощается с ним у входа в высотное ярко освещенное здание, где он живет, и говорит, что заглянет попозже. Деловая женщина, прежде чем отдыхать, она должна разобраться с множеством дел, требующих постоянного внимания. Он машет ей на прощание рукой. Она уже быстро удаляется, исчезает из вида. Однако он не уходит в здание. Вместо этого он идет по широкой авеню, поворачивает направо, в узкую, тускло освещенную боковую улицу и проходит ее почти всю, до небольшого кафе, которое называет своим пристанищем. Там он заказывает «Магелланово облако», настоящую бурду, которая, несмотря на свое небесное название, содержит девяносто девять процентов дешевого джина и один процент разведенного стеста (депрессант, который вместе с алкоголем парализует неокортекс). Он садится за столик в углу, небольшими глотками смакуя свое пойло. Несколько других завсегдатаев кивают ему, и он кивает им в ответ. Этих людей он встречал здесь и раньше. Здесь его прибежище, но он ни разу не пытался завязать с кем—нибудь беседу, а те беседы, что пытались завязать с ним другие, мало интересовали его. Он необщителен.

После двух «Магелланова облаков» он уходит. Узкий проход, по которому он идет, больше похож на переулок, чем на улицу, и здесь так темно, что в первый миг Старфайндер даже не может разглядеть женщину, которая вдруг кидается к нему из темного дверного проема, не может вовремя избежать столкновения с ней. Он не успевает остановить ее; она обхватывает его за шею и целует прямо в губы. Поцелуй влажный, а ее руки так крепко обхватывают его шею, что ему не повернуть головы. Он хочет оттолкнуть ее, но усилие оказывается напрасным — она внезапно выпускает его из объятий, делает шаг назад и исчезает в той же тьме, из которой появилась. Бледное пятно лица, окутанное тьмой тело, смутно различимый наряд — и ничего. Вероятно, проститутка из внешнего мира, робко искушавшая потенциального клиента; почти сразу осознала, что ее товар не требуется, и отказалась от дальнейших попыток. Служба иммиграции на Голе не останавливается ни перед чем, чтобы не допускать сюда подобных «космонавток», но нескольким из них, так или иначе, удается проскользнуть. Гол по понятным причинам притягивал их как магнит.

Поцелуй оставил на губах Старфайндера горьковато—сладкий привкус, и он трет их носовым платком, но привкус не исчезает, пока он не поднимается к себе на десятый этаж и не полощет рот раствором антисептика, и даже тогда привкус не исчезает полностью. Его следы держится — или, возможно, это лишь плод его воображения, поскольку он ненавидит проституток, по крайней мере таких явных, так сильно, как может ненавидеть лишь человек, выросший на Дёрте.

В его квартире три комнаты, но у них общий потолок — эти помещения отделены одно от другого перегородками, высотой всего—навсего по пояс. Как все прочие потолки в этом высотном здании, его потолок являет собой голографический экран, отображающий небо, каким его «видит» голографическая камера, установленная на крыше здания. Посреди потолка—неба располагается тускло—желтый точечный ориентир: Мать—Земля. Разумеется, видна не сама планета, но таким образом ее можно ощущать. Даже Старфайндер, который никогда не видел ее воочию, ощущает ее присутствие. Пуповина длиной не в один световой год протянута от его пупка к ее легендарным берегам. Подобно всем его современникам на Фарстар**** и на других заселенных людьми планетах, он до такой степени землянин, как будто родился на Земле. Они и он — дети Земли... наследники ее духа.

Он раздевается, принимает душ, бреется, облачается в домашнее. Заказывает ужин по сервосети. И, пока занят едой, время от времени посматривает на кубический экран. Представление, очень тонко превозносящее добродетели женской половины населения Гола, идет уже давно. Он едва видит актеров. Вместо них он видел розу:

— Итак, кит, — произнес он, — ты все же не умер.

Он хмурится — в голове сам собой возник вопрос: «Я схожу с ума?» Он чувствует мгновенный укол ужаса. Он уверен, что в здравом уме.

Закончив ужин, он ложится на кровать и смотрит вверх, на голографические небеса. Кит поднялся на востоке и карабкается к зениту. Вот он «переехал» Мать—Землю и начинает спуск. Но это не его кит. Это совсем другой левиафан.

Старфайндер вспоминает о последнем сообщении, полученном от кита. И воспроизводит эту пару непонятных знаков в своем сознании:

Послание достаточно ясное. Кит отрастил второй ганглий, о чем не знал Иона, уничтоживший первый узел. Возможно, кит готовился к делению, чтобы размножиться. И Иона, не подозревая, что ганглиев два, уничтожил всего один.

Второй наверняка был при этом поврежден. В противном случае кит давным—давно нырнул бы, и вынырнул совсем в другом месте. Столь же очевидно, что второй ганглий должен располагаться в отдельной камере... в камере, которую так и не обнаружили реконструкторы. Есть шансы, что она размещается рядом с механической мастерской, хотя и необязательно. Заряды, которые использовал Иона, могли повредить ее одной только ударной волной, где бы эта камера ни находилась.

Старфайндер никогда не слышал, чтобы киты пытались общаться с людьми. Установленный факт, что они могут общаться и общаются друг с другом, и на очень больших расстояниях. Но общение с человеком? Немыслимо.

Тем не менее у этого кита было очень много времени для размышлений. Может быть, он решил, что существуют и куда худшие бесчестья, чем попросить одного из его истязателей восстановить его ганглий. Например, смерть.

Старфайндер неожиданно усмехается.

— Что ты предложишь мне, кит, если я все устрою для тебя?

И тут он понимает, что именно может дать ему кит; у него перехватывает горло, и он замирает, глядя на звезды. Но звезд не видит; они скрыты судном—левиафаном, которое отчасти космический кит, а отчасти космический корабль. Старфайндер видит себя — вот он стоит на мостике огромного судна—кита, и слышит собственный голос: «Ныряй, кит, ныряй!..». И кит погружается ниже поверхности Океана Пространства—Времени и стремительно падает в прошлое; звезды на обзорном экране мчатся назад, а телескопы и созвездия слегка меняются... Вниз, вниз, вниз, в туманы вчерашних дней человечества отправляется кит. А затем, столь же внезапно, как начался, нырок заканчивается. Кит появляется на поверхности в нескольких световых годах и за несколько эпох от исходной точки. По соседству с ним — черная ширь, в которой светится золотистая Мать—Земля: ее расплод совсем близко от нее. Он видит голубую Землю, облаченную в тонкий пеньюар туч; он мельком замечает голую луну и говорит: «Подойди ближе, кит. Я хочу видеть тех болванов, что называли себя королями, хочу видеть древние империи; хочу видеть закованных в броню слонов Карфагена и Адриана за строительством его стены. Я хочу видеть поднимающегося на холм карлика Аттилу и отвратительную орду, что следует за ним... Я хочу видеть все, о чем читал, когда был слеп... когда ты ослепил меня, кит... Нет, не ты, твой брат. И я хочу, ох как я хочу, больше всего на свете, опуститься на дно Океана Пространства—Времени, стать свидетелем Начала и отыскать, если удастся, в изначальном хаосе смысл и цель сотворения мира, смысл и цель жизни...».

Пот поблескивает на лбу Старфайндера, в груди невыносимо болит. «Если ты можешь, дай мне это, кит...»

Слышен перезвон курантов, и у кровати Старфайндера загорается голографический куб—экран. На нем — сияющее лицо ангела Глории Уиш.

— Позволь мне войти, любовь моя. Я принесла тебе корзину поцелуев.

Она одета в обтягивающие тончайшие кружева, сквозь которые ее соски просвечивают как две розы. С величием богини она стремительно плывет по комнате, посрамляя окружающее. Она дезактивирует свое единственное одеяние, и оно соскальзывает на пол. Она, как сервированный стол, простерта перед ним, а он — путник из дальней земли, страстно стремящийся вновь отведать кушаний, которые с жадностью поглощал лишь прошлой ночью.

Она гасит свет и обнимает его; звезды спокойно взирают с высоты на их любовные утехи. И так же спокойно, когда ее любовник уже обессилен, она берет одну из ампул, что принесла в своей сумочке, и делает ему инъекцию, вливая кровь Старфайндера их приапическое содержимое... Она взбирается на него — ненасытная богиня—зверь, ангел, низринутый с небес. Вот день Старфайндера; вот женская половина общества.

Пресыщенный и все же странно опустошенный, Старфайндер забывается беспокойным сном. Ему снится то, что с недавних пор он видит все чаще. Как будто он в чем—то вроде колодца. Стены и дно здесь из холодного камня, свет проникает только в узкую щель прямо над его головой. Эта щель — следствие неправильного соединения двери—люка с каменным перекрытием. Как и во всех предыдущих снах, он колотит кулаками по двери, пытаясь сломать замок, удерживающий ее на месте, но, как и дверь в комнату, где обитала Смерть, она не поддается. Однако она не похожа на ту прежнюю дверь. Она совершенно другая, из тяжелых бревен, удерживаемых прочными поперечинами. А на Старфайндере не летний костюм и шляпа—радио, а тяжелая ряса с капюшоном, от которой несет застарелым потом и высохшей мочой. Нет, это совершенно другой сон, совсем другая подсознательная фантазия. В комнате наверху тюремщик, с которым ему нужно справиться, чтобы освободиться. Но прежде он должен вырваться из подземной темницы, и он колотит и колотит по бесчувственной двери, под тяжелой рясой пот, выделяясь из пор, струится по рукам и ногам. А свет из щели бьет по сетчатке, рассыпаясь на бесконечно малые частицы, которые вонзаются в мозг так больно, что сводят его с ума. Боль такая глубокая, что он открывает глаза, чтобы отбросить эти частицы прочь, однако по— прежнему видит их — они рассеяны над ним, но теперь не причиняют боли; они — звезды, звезды на небесном потолке, раскинувшемся над его кроватью...

Рядом спокойно спит Глория Уиш. А над ним пульсируют звезды.

Он отпускает свой взгляд в странствие по телу женщины, которая очень скоро сделает его своей «Л», и тут же остатки его сна испаряются. Что за мазохистские причуды подсознания, думает он, породили его?

Глаза Глории Уиш уже открылись, она улыбается ему в свете звезд. Внезапно он вспоминает про кита и решает — надо рассказать ей, что тот до конца мертв. Главный держатель акций ОКК и одна из «Семи Сестер», она в ответе за потенциальную опасность, какую представляет его второй ганглий. Более того, между ними не должно быть никаких секретов, раз скоро они станут одним целым.

Но он ничего не говорит ей об этом, пока лежит рядом с ней в свете звезд, не говорит и потом, когда они лениво сидят перед голографическим экраном и болтают. Он скажет ей завтра. Да, завтра. Но вначале ему надо убедиться, что у кита действительно есть второй ганглий.

А еще лучше сказать об этом начальнику смены. Убедившись, что сознание не обманывает его.

На другое утро во чреве кита он спускается по мидель—трапу на нижнюю палубу, точь—в—точь так, как делает это каждый рабочий день. Он устал, но не больше обычного. Единственное в его облике, что выдает в нем и утомление, и сдерживаемое волнение, — чуть более насыщенный цвет шрама от 2-омикрон-vіі на правой щеке.

Он осторожно вошел в механическую мастерскую, хотя никакой осторожности не требовалось. Камера, заключавшая в себе второй ганглий, должна быть хорошо отгорожена стеной от остального пространства внутри кита, в противном случае и он, и остальные реконструкторы умерли бы давным—давно.

Он закрывает за собой дверь. «Прислушивается». И ничего не «слышит». Тогда он сосредоточивает все свое внимание на первом послании кита, стараясь увидеть его мысленным взором:

Никакого ответа долго—долго нет. И вдруг:

Он снова сосредоточивается: «Где?»

На сей раз ответа нет.

Он не удивлен. Разве может единственное слово, переданное без визуального аналога, хоть что—нибудь значить для космического кита? Так что он до поры отвергает слова и сосредоточивает внимание на ближайшем трюме, на ближайшем отсеке и наконец на камере движущей ткани, воображая в каждом из них ((*)). Затем он полностью освобождает сознание и начинает ждать.

Он чувствует тень. Бледную и холодную, как смерть, исчезнувшую через доли секунды после того, как он начал осознавать ее. Он может без труда истолковать это. Это страх. Отчаяние толкнуло кита к тому, чтобы выдать наличие второго ганглия, но отчаяния недостаточно, чтобы преодолеть недоверие к человеку.

Нужна хитрость. Старфайндер каким—то образом должен обмануть кита, заставить его показать, где второй ((*)).

Поэтому он мысленно воображает кита — таким же образом, как прошлой ночью, когда лежал в постели, ожидая появления Глории Уиш; воображает его полностью реконструированным, за исключением движущей ткани, и себя полноправным капитаном на нем. «Ну, ныряй, — мысленно произнес он, закрепляя эти слова в сознании кита. — Ныряй, кит, черт тебя дери!» В его, Старфайндера, сознании кит ныряет, унося его, своего единственного пассажира, в прошлое. «Поднимайся на поверхность, кит! — командует он. — Возвращайся туда, где мы были». Кит послушно выныривает в настоящем.

Затем Старфайндер представляет, что кит — это грузовое судно, которым тот может стать в недалеком будущем. Он рисует себе, как трюмы кита до краев заполняет разнообразное сырье, а еще — угрюмого, злого капитана на мостике, насупленного мужчину, меряющего шагами его верхнюю палубу, тучного штурмана, размышляющего над картой в своей рубке, мрачного кока, готовящего на камбузе, и неопрятный экипаж, размещенный как попало в чреве кита. Наконец, желая удостовериться, что кит получил его послание и понимает, что из двух вариантов первый куда предпочтительней, Старфайндер, по—прежнему мысленно, изображает камеру движущей ткани так, как она будет выглядеть после установки и подключения двигателя Эйнштейна—Розена. Конкретное свидетельство того, что человек полностью подчинит себе кита и тот будет мертв.

Потом он ждет.

А пока ждет, с опозданием смекает, что заключил сделку с китом. Намекнул, что если тот выдаст ему место расположения второго ((*)), то он, Старфайндер, исправит любое из причиненных киту повреждений, а взамен кит должен стать его личной собственностью и подчиняться любому его приказу. В своем стремлении обмануть кита он сам угодил в ловушку.

Но это же нелепо. Человек не может заключить сделку с разумным астероидом. А даже если и может, где гарантии, что кит выполнит свою часть соглашения? И как, в этом отношении верить человеку? Все это лишь бесполезные гипотезы, ведь ни один кит, в каком отчаянии он ни был, никогда не согласится попасть в подобную зависимость.

Изображение из непонятных знаков, которое внезапно возникло в сознании Старфайндера, можно представить так:

Старфайндер потрясен.

Кит согласен пойти в рабство.

По—видимому, для космического кита смерть — такая же ужасная перспектива, как и для человека.

Второй ганглий помещался прямо под той палубой, где находился первый, в естественной камере или полости, пропущенной реконструкторами, вероятнее всего, из—за ее близости к внутренней ткани в брюхе кита.

Теперь, выяснив, где второй ганглий, Старфайндер должен уведомить о его наличии начальника смены, с тем чтобы можно было принять надлежащие меры. Поскольку механическая мастерская расположена не слишком высоко над внутренней брюшной тканью кита, то палуба, отделяющая мастерскую от этой полости, не может быть очень толстой. Транссталь, сталь с измененной структурой, которая и есть эта внутренняя ткань, — это сверхпрочный металлоорганический материал, но легко сдается на милость гиперацетиленовых горелок, созданных на корабельных верфях Фарстар**** и усовершенствованных так, чтобы обрабатывать ее. Сама же палуба состоит из менее твердой транс—стали; чтобы прожечь ее насквозь потребуется всего несколько минут. И чтобы взорвать и полностью уничтожить ((*)), времени понадобится ненамного больше... Одно дело — мечты о том, чтобы командовать космическим кораблем—китом и держать прошлое на своей ладони, и совершенно другое — превратить такую мечту в явь, когда подобный поступок означает неизбежное изгнание навеки из принявшего тебя общества и расставание навсегда с женщиной, по—видимому, с женщиной обожаемой. Старфайндер осознал, что вплоть до этого момента вел себя как безумец. Теперь, слава богу, здравый смысл вернулся к нему.

Он выходит из механической мастерской и плотно закрывает за собой дверь. Свое намерение немедленно отыскать начальника смены и все рассказать ему он еще не изменил. Но почему тогда он повернул направо, вместо того чтобы пойти налево, и идет к камере движущей ткани? Причина проста, как дважды два: второй ганглий не представляет непосредственной опасности, и начальника смены можно уведомить о его наличии и сейчас, во время обеда.

Старфайндер возобновляет вчерашнюю работу. Большая часть второстепенных изменений ткани завершена. Главные потребуют гиперацетиленовой «хирургии», баллоны и горелки для которой дожидаются его поблизости, в дальнем углу камеры.

Во время работы он думает о том, каким образом древние карфагеняне превращали слонов в боевые машины. Как они закрепляли «доспехи» на груди, на боках и на передних ногах слонов, как громоздили башни на их громадных спинах и как учили этих толстокожих нападать на врагов и топтать их.

По непонятной причине он никак не может выбросить из головы эти боевые машины карфагенян и думает о них все утро. Когда из интеркома доносится звонок, извещающий о перерыве на обед, он выходит из камеры движущей ткани и направляется по коридору к сходному мидель—трапу. Он торопливо минует дверь в механическую мастерскую, но недостаточно быстро, что­бы в его мозгу не выжгло парочку роз, живую и мертвую.

Кают—компания размещается на второй палубе, прямо над камбузом. Огромный шкаф заполнен продуктами в расчете на первое путешествие будущего корабля, однако провиант для команды рабочих более скудный. Впрочем, Старфайндер не голоден и едва обращает внимание на еду. В его голове по кругу несутся слоны, затаптывая его собственные мысли. Время от времени ни к селу ни к городу среди огромных нескладных животных возникает роза. И тогда он понимает, что дальше так продолжаться не может, он должен либо отделаться от своего бремени, либо взвалить его на плечи по—настоящему. А поскольку взять на себя такую ношу означает самому разрушить второй ганглий, чего он сделать не может, он идет к начальнику смены, который покончил с едой и сидит один за отдельным столом, ковыряя в зубах.

Старфайндер решительно намерен остановиться у стола и очень близок к тому, чтобы сделать это. Но в самый последний миг, начальник смены поднимет на него глаза, и Старфайндер чувствует во взгляде этих блекло—голубых глаз разочарование и понимает, ничто не обрадует этого человека больше, чем сообщение о том, что кит не вполне мертв и что ему предоставляется возможность собственноручно прикончить его.

Да какая разница? Ведь Старфайндер сам хочет разрушить второй ганглий, разве не так? Почему он должен беспокоиться о том, кто именно выполнит эту работу, если ему это делать не придется? Несомненно, разница есть, и, несомненно, его это беспокоит, потому что он проходит мимо стола, не говоря ни единого слова, спускается по трапу на третью палубу и забирает с главного склада костюм, защищающий от 2-омикрон-vіі. Ни на главном складе, ни в коридоре третьей палубы никого нет; он в считанные минуты добирается до нижней палубы и теперь направляется к камере движущей ткани. Он оставляет костюм у дверей механической мастерской, забирает из своей ячейки гиперацетиленовую горелку и баллоны и возвращается. Затем входит в механическую мастерскую и плотно закрывает дверь.

Он отмечает центр мастерской, надевает защитный костюм и начинает прожигать палубу.

Толщина двери механической мастерской — около шести дюймов. Даже излучению полноценного ганглия не проникнуть сквозь нее. Как только второй ганглий будет вскрыт, его излучение 2-омикрон-vіі локализуется в стенах мастерской, безопасное для остальных.

Мысли Старфайндера блуждают, пока он прожигает палубу... В башнях, которые карфагеняне возводили на спинах своих боевых слонов, сидели лучники, и когда враг оказывался в зоне досягаемости стрел, эти лучники из безопасности своих передвижных крепостей стреляли, убивая во множестве одних своих недругов и нанося тяжкие раны другим. На шее каждого слона, верхом сидел проводник, вооруженный кувалдой, чтобы разбить слону позвонок, если того вдруг обует паника или безумие. Карфагеняне были мастерами реконструкции: они думали обо всем.

Намного позже в своей истории, человек, едва став более цивилизованным, придумал более искусные средства по «преобразованию» животных. Классическим примером могут служить дельфины. Демонстративно подружившись с некоторыми из них, превознося их разумность и лестно сподвигая их выполнять различные трюки, человек втайне тренировал других особей доставлять к корпусам вражеских кораблей взрывчатку и в нужный момент подрывать и ее, и самих себя, как это делали японские камикадзе во Вторую мировую войну. Инженеры и технологи тоже были мастерами преобразований.

Мысли о дельфинах неизбежно приводят к мыслям о китах, которые когда-то процветали на морских просторах Земли. На какое—то время мысли Старфайндера сосредоточиваются вокруг «Моби Дика», и он дивится — неужели Мелвилл правда имел в виду дьявола, делая его символом белого кита, как предполагали многие ученые, или капитана Ахава?

Что же символизирует этот белый кит?

Свободу?

Смерть?

И то, и другое?

А что символизирую я, Старфайндер?

Он отшатнулся. Собственные мысли завели его слишком далеко. «Жги, — приказал он себе. —Жги, жги, жги! Не я создал слона. Не я создал дельфина. Не я создал кита. Не я создал этого кита. И, прежде всего, не я создал человека! Жги, жги, жги! А когда достигнешь розы, сожги и ее!»

Но, добравшись до розы, он не выжигает ее. Наоборот, гасит горелку, спускается в полость и обследует ее. Она кажется большой и угрожающей, неясно вырисовываясь в фосфоресцирующем свете, исходящем из стен полости. Лепестки у розы бледно—голубые, а излучаемая ими синева почти неразличима. Он опускается на колени и обследует стебель. Он треснут — без всякого сомнения, вследствие воздействия ударной волны, сопровождавшей уничтожение другого ганглия. В напоминающем открытую топку чреве, которое реконструкторы постоянно запечатывают, все еще остается энергия 2-омикрон-vіі, но ее недостаточно, что­бы она могла достичь лепестков и позволить киту избавиться от своего «паралича», восстановить собственное управление.

Но повреждение незначительно. Старфайндер может провести все восстановительные работы в течение нескольких минут. И стебель, и сама роза состоят из стали с преобразованной структурой; все, что нужно для работы, — сварочный аппарат и пакет сварочных стержней из трансстали; и то, и другое есть в складском помещении.

Но он пришел сюда не для того, чтобы чинить розу. Он пришел сюда разрушить ее. Поскольку он думал, что убийство кита из сострадания — совсем не то, что убийство из ненависти.

Но если он пришел сюда разрушить розу, почему не захватил с собой используемые Ионами заряды, которые одни и могли бы проделать всю работу? На складе их целый ящик. Их доставили на борт, когда реконструкция только начиналась, и не из—за подозрений в наличии второго ганглия, а в качестве обычной меры предосторожности.

Старфайндер медленно выпрямляется. И, как будто желая сделать его бремя еще тяжелее, кит передает новую группу символов:

Сначала Старфайндер не понимает смысл этого сообщения. Затем осознает, что кит ссылается на их сделку.

— представляет розу в ее теперешнем поврежденном состоянии, схематический символ человека — его, Старфайндера. ( ( * ) ) символизирует розу после восстановления ее Старфайндером, а

— результат единства Старфайндера и кита.

— может означать только одно: пространство—время, при этом трех—сторонняя фигура

означает пространство, а

с ее резким снижением — время.

Повисает долгая «тишина». Затем кит, словно испугавшись, что не смог ясно выразить свои мысли (а возможно, и отчаявшись из—за угрозы смерти), отбрасывает остатки гордости и весьма обстоятельно объясняет, что одобряет сделку, используя для этого единственный символ, который Старфайндер должен понять наверняка:

А что же Старфайндер? Он вылезает из полости, подхватывает гиперацетиленовую горелку и баллоны, выходит из механической мастерской и плотно задраивает дверь. Затем возвращается в камеру движущей ткани, сбрасывает защищающий от 2-омикрон-vіі костюм и вновь приступает к работе. И каким—то образом проживает этот остаток дня.

Лежа на кровати, закинув руки за голову, Старфайндер пристально вглядывается в небесный потолок своей квартиры. Его кит — вечерняя звезда.

Она отличается от других, потому что ее поверхность отполирована и потому отражает лучи Фарстар**** интенсивнее, чем ее мертвые собратья. Таким образом, это самый яркий объект на небесах.

Лежа на кровати и дожидаясь ангела Глории Уиш, он наблюдает за «восходом» и «заходом» кита и задумывается над тем, как уживется с самим собой, после того как скажет ей, что кит все еще жив и что он заключил с ним сделку, условия которой не сможет выполнить.

Ему не нужно представлять, как она воспримет его сообщение. Он хорошо знает это. Она скажет: «Старфайндер, ты в своем уме? Ты должен был сразу убить его! Сию же минуту разыщи начальника смены, отправляйся туда и уничтожь этот ганглий!»

А Старфайндер скажет: «Хорошо, Глория Уиш, будет сделано».

Он беспрекословно подчинится, потому что она сильнее его. Благороднее. Женщины Гола не то чтобы богини, но не слишком далеки от этого. Периодическое омоложение дает им вечную молодость и раз за разом отодвигает менопаузу. Капсулы в их предсердиях, осуществляющие мгновенную криогенизацию, обеспечивают им нечто вроде бессмертия. Возможно, и сама Глория Уиш уже однажды умирала и обрела новую жизнь. Раз, другой, снова и снова. Истинная богиня. Она и мириады ее сестер — высшее воплощение женщины. Они — воплощенное торжество женского сообщества. Взглянуть на одну из них, означает влюбиться.

Но очень редко на эту любовь отвечают такой же любовью. Ее не может быть на планете, где столько мужчин. Старфайндер знает, как ему повезло, и благодарен. Возможно, она даже снизойдет до того, что родит от него ребенка. Разумеется, она переживет его, и после его смерти переживет «Л» со многими любовниками, и, несомненно, уже переживала со многими до него. Но сейчас она принадлежит ему. И утоление ее аппетита — только его обязанность.

Но может ли он удовлетворить такой аппетит? Может ли он в одиночку, даже используя приапические стимуляторы, выполнить задачу, требующую энергии дюжины мужчин?

На Фарстар**** есть пара поговорок, которые регулярно всплывают в болтовне за рюмкой и временами возникают на стенах в туалете. Первая поднимается к своего рода поэтическим высотам и звучит примерно так:

Вот из этого ребра я сделаю себе жену, А еще через десять лет умру.

Вторая представляла просто констатацию факта:

Одинокие старики на Фарстар—Четыре все гомики.

Лежа на кровати в ожидании Глории Уиш, Старфайндер глазеет на черную безграничную бездну, где вчера виднелись проблески дальней звезды, завтра замерцает следующая, а сегодня — лишь капля темноты: он видит, как медленно поднимаются по небосводу мертвые киты, печальную прогулку лишенных ( ( * ) ) левиафанов, по поверхности

Он видит желтую пылинку: Мать—Землю. И рисует в воображении Землю в тонком пеньюаре — вот она ждет со всеми своими сокровищами... Землю Прошлого, огромную зеленую сферу со всеми ее морями, и кораблями в них, и древними армиями, марширующие по ее суше, с мякотью истории, королевами и королями, — красочное и жестокое зрелище... Все это я держу на своей ладони; все это мое, стоит только протянуть руку...

Входит Глория Уиш, несет корзину поцелуев.

— Старфайндер, мой Старфайндер, отчего ты так бледен?

Она сбрасывает тончайший кружевной наряд, гасит свет и садится на край постели. Ее груди, как два бледных холма— близнеца, возвышаются над ним, а выше парит ее лицо. Он смотрит на нее снизу вверх, и она делается все краше, затмевая звезды. Она подобна ветру, прилетающему с юга, и этот ветер обдает его теплом, когда два бледных холма опускаются ему на лицо. Изголодавшийся, он насыщается. Теперь ветер становится еще теплее, обволакивает его, поднимает в небо, и звезды сияют ярче, едва их с Глорией подхватывает вихрь ночи; ветер поднимает его все выше, и он оказывается среди кружения звезд. Одна за другой они ослепительно вспыхивают вокруг его головы и падают, как цветы, мимо его лица вниз, вниз, вниз... Смутно, словно из далекого далека, он чувствует слабый укол «приапической» иглы, и пробуждается от ускоренного тока собственной крови. Ветер — теперь это горячие, обжигающие порывы — снова швыряет его вверх, и новые звезды превращаются в сверхновые. Они сокрушают сетчатку его глаз, превращаясь в ослепляющие осколки, которые вонзаются в его мозг в мучительном контрасте с тьмой его подземной темницы, а он колотит кулаками в неподатливую дверь. Он продолжает отчаянно колотить по деревянным бревнам, забывая о щепках, вонзающихся в руки. Пот катится градом по его телу, скрытому под рясой с капюшоном, голос хрипит, когда он орет, требуя свободы... и вдруг дверь поддается — замок вылетает из своих бетонных гнезд, и он выбирается из отвратительной грязной ямы тайной подземной темницы в комнату над ней. Комната — обширное ложе, на котором лежит его тюремщик, непристойно сплетясь с проституткой из Нового Вавилона. Нет, это не его тюремщик, это он сам, переплетя с ней руки и ноги, извивается и дрожит: отзвуки грандиозного оргазма... Его пальцы, впившиеся в ее ягодицы, начинают украдкой ползти по ее потной спине и обхватывают ее шею. Большие пальцы рук вонзаются ей в глотку, обрывая первый и последний крик, впиваются глубже, глубже. Он осознает, что крепко зажмурился, и открывает глаза, чтобы тут же увидеть перед собой лицо ангела Глории Уиш. Но и тогда его пальцы не выпускают ее шею, хотя посинение ее лица очевидно, а низкая температура горла доказывает, что капсула мгновенной криогенизации в ее предсердии уже выбросила свои частицы, расходящиеся по всему ее мертвому телу.

Проходит немало времени, прежде чем Старфайндеру удается оторвать пальцы безумного Монаха от горла мертвой женщины, и еще больше его проходит, прежде чем ему удается вернуть Монаха в его тайную подземную темницу. Позже ужаснувшийся Старфайндер стоит один посреди комнаты. На кровати неподвижно простерто криогинезированное тело Глории Уиш.

Но перед нами не только Старфайндер испуганный, но и Старфайндер целеустремленный. Он пакует свои скудные пожитки и спускается на первый этаж, где в специальной нише припаркован автомобиль на воздушной подушке, автомобиль Глории Уиш. Автомобиль мчит его в порт ОКК, где ворота, опознав машину, тут же широко распахиваются. В считанные минуты он уже сидит за управлением шаттла, поднимается в небеса.

Он стыкует шаттл с причальным отсеком и входит в чрево кита. Здесь он обезвреживает охранника и, связав ему запястья и лодыжки, переносит в причальный отсек и заталкивает в шаттл. Затем программирует автопилот на трехкратный облет по орбите Гола и возвращение в Сверц и запирает дверь. Вернувшись в чрево кита, он в складском помещении запасается портативным сварочным аппаратом и пакетом сварочных стержней из трансстали, а затем спускается на палубу номер 4. Там, надев костюм—защиту от 2-омикрон-vіі, спускается в полость под механической мастерской. И восстанавливает розу.

Он заваривает секцию палубы в механической мастерской, возвращая ее в прежнее состояние, и освобождает мастерскую от части машин и инструментов, выталкивая те, что ему не под силу перенести, прямо в коридор. Затем закрывает дверь и заваривает ее по периметру, так чтобы она не могла случайно открыться. Излучение 2-омикрон-vіі от второго ганглия чересчур слабо, что—бы хоть сколько—нибудь заметная его часть достигла коридора. Он снимает защитный костюм и поднимается по трапу на верхнюю палубу, а оттуда по лестнице на мостик. Ждет, чтобы роза успела поглотить остатки энергии, которая все еще сохранялась в «топке» чрева кита, и «говорит», мысленно производя визуализацию слов: «Снимайся с орбиты, кит. Обретай свободу!» И кит сходит с Орбитальных верфей Фарстар****, источника красоты и процветания для обитателей планеты, и отделяется от своих мертвых собратьев.

Голодный как волк после многих месяцев истощения, он накидывается на молекулы водорода, никеля и железа, которые составляют основную часть его рациона, выбрасывая влево и вправо, огромные магнитные сети. Постепенно его внутренняя фосфоресценция разгорается; слышны потрескивания, источник которых — все еще функционирующая движущая ткань. «Пора, — командует Старфайндер, и кит готовится к стремительному броску. — Пора, кит, — и потрескивания превращаются в грохочущий рокот. — А теперь, кит, ныряй!» И кит ныряет в Океан

обретают свободу…

Кит ориентирован на край линзы галактики, и экран, зависящий в данный момент от носовой камеры, не показывает ничего, кроме россыпи дальних звезд. Если в той стороне и есть древний космический корабль, то он или вне досягаемости носовой камеры, или вне поля ее обзора.

Старфайндер выставляет максимальное увеличение экрана. Звезды становятся заметно ярче, однако пустота переднего плана остается неизменной.

Он последовательно переключается на камеру, установленную на правом борту, на левую боковую камеру, на кормовую камеру, на камеру в брюшной полости и на камеру «спинного плавника». За свои труды он получает увеличенные изображения еще звезд, центра Галактики и Солнечной системы, но нигде нет древнего корабля.

Поскольку двухсторонние телескопы, установленные с бортов, не могут сообщить ему ничего такого, чего он уже узнал, он не дает себе труда воспользоваться ими. Вместо этого он снова перенастраивает обзорный экран на связь с носовой камерой и «говорит»: «Повернись лицом к тому, что видишь, кит».

У кита нет лица как такового, но к этому времени доступ к разуму Старфайндера уже позволило ему ознакомиться с некоторыми особенностями стиля англо-американского и ломанного французского — двух языков, которые преобладают на девяноста процентах освоенных землянами планет — не хуже, чем их знает сам Старфайндер. Кит реагирует сразу, и отдаленные звезды на экране меняются на другие. Мягко говоря, еще более далекими, чем предыдущие, только случайно Старфайндеру удается заметить на переднем плане слабое мерцание.

Приблизься к нему, кит. Медленно.

Появляется едва различимая дрожь картинки — кит начал движение. Со стороны сходного трапа доносятся слабые потрескивания активированной им движущей ткани. Постепенно мерцание на экране становится более отчетливым. Старфайндер пристально вглядывается в него, дивясь, отчего тратит свое время на исследование такого банального объекта, когда прошлое битком набито множеством более важных вещей.

Пока кит продолжает сближение с объектом, и космический корабль обретает все более четкие очертания, причина мерцания становится очевидной. Маленький корабль кувыркается на своей траектории, вместо того чтобы двигаться ровно, и слабые лучи далекого Солнца отражаются то от одной его поверхности, то от другой. Конфигурация корабля очень точно напоминает то, что изобразил в своем послании кит.

«Загляни внутрь, кит. Расскажи, что ты там видишь».

Короткая пауза. Затем появляется следующее:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца... Йо-хо-хо, и бутылка рома!»

Заменим «пятнадцать» на «три», а «на» — на «в»...

Заменим «сундук» на «корабль».

И вычеркнем «Ио-хо-хо, и бутылка рома!»

Трое в мертвом корабле.

Но хватит словесных игр. Старфайндер целиком переключает свое внимание на детали корабля, который все еще очень далеко и все еще едва различим. Из его основания выступает примитивный ракетный индукторный двигатель, который кит не включил в свой символ. На корпусе конической формы есть причальный люк и некая комбинация аварийного и стыковочного люка — в носовой части. Вероятно, круглые отверстия, размещенные через равные интервалы вдоль основания корабля, — это сопла боковых ориентационных двигателей, функция которых — поддерживать равновесие.

Насколько может убедиться Старфайндер, корпус выполнен из алюминиевого сплава. На его серебристой поверхности большими черными буквами, как раз под самым люком, выведено: «Звездный ястреб».

Его очень тянет рассмеяться, но он сдерживается. Вот уж действительно, «Звездный ястреб»! Такому хрупкому кораблю не следует выходить за пределы лунной орбиты, тем более, покидать плоскость эклиптики!

И, кажется, он был запущен в массовое производство.

Почему он отважился улететь так далеко от Земли, если исходить из того, что он с главной планеты; но откуда еще он мог стартовать?

Что бы ни произошло, это должно было произойти в самом начале путешествия. Что означает, если принять в расчет его скорость и расстояние от Земли, следующее: три человека внутри корабля мертвы уже несколько столетий.

Старфайндер выводит увеличение на ноль, чтобы получить некоторое представление о том, как далеко корабль на самом деле (связь между ганглием и компьютером требует временного отключения компьютера). Маленький корабль уменьшается в размерах, затем постепенно увеличивается снова — кит надвигается на него.

Не спеши, кит. Не подходи слишком близко!

Кит не нуждается в предостережениях. Он не хуже человека знает, какое разрушительное действие его масса оказывает на объекты, гораздо меньшие, чем он сам. Кит «тормозит» и делает широкий разворот, а Старфайндер выворачивает верньер увеличения до отказа. Маленький корабль, казалось, прыгает к нему, заполняя экран. Кажется, что он совсем близко, человек может дотянуться и коснуться его, но, несмотря на эту оптическую близость, Старфайндер так и не может найти никакой отгадки, что за неисправность сделала этот корабль всеми забытым изгоем.

— Какого черта это должно меня волновать? — говорит он. — Не наплевать ли, какая там вылетела шпонка или какая часть отсоединилась? И какое мне дело до этой мертвой троицы в сундуке мертвеца?

Продолжал пенять себе, он переодевается в причальном отсеке. «А знаешь что, кит? Мне надо было бы стать бойскаутом. Помогать старушкам переходить улицу. Бегать с поручениями для беременных домохозяек. Расчищать боковые дорожки для лежачих больных с артритом. И вот я, способный, с тех пор как поставил себе на службу твой всеобъемлющий аудиовизуальный комплекс, наблюдать за тем, тсяк десять тысяч афинян и тыся ча учеников Платона перегородили долину Марафона и сбросили сто тысяч персов в море, раскрыть тайну исчезновения Меллори на склонах Эвереста, осматривать «покрытый травой холмик» во время убийства Кеннеди, установить истинную природу or ненного смерча, который Иезекииль видел в небе, услышать вы стрел, прогремевший по всему миру, выслушать Геттисбергскую речь Линкольна, наблюдать за тем, как Шлиман выкапывает «сокровища Приама», и увидеть собственными глазами настоящие сокровища Приама — вот я стою и ломаю голову над тем, что вызвало смерть трех выпускников детского сада «Космический век»!

Под толстым слоем лечебной мази рваная рана, оставленная Фуриями на его левой щеке, закрылась, но зажила не до конца, и, надевая на голову шлем, он особенно осторожен. Полностью одетый, он сбрасывает давление в причальном отсеке, поднимается на борт «Старейнджера-IV» и открывает шлюз с помощью электромагнитных «пальцев» панели управления. Затем выходит в космос и, закрыв за собой шлюз, направляется прямо к древнему кораблю.

Трам-там-там,

Трое их в бочонке там...

С его теперешнего весьма удобного наблюдательного пункта Солнечная система представляется атомом-архипелагом — архипелагом, окруженным многими парсеками черных безводных пустынь. Невооруженным глазом видны всего два «электрона» — Юпитер и Уран. Остальные где-то далеко на своих орбитах или просто чрезвычайно малы.

«Звездный ястреб» растет на экране у Старфайндера — тот включает приближение. Его сознание воспринимает корабль как конический гроб, и его озадачивает притягательность для него этого корабля. Он знает, что на корабле — три трупа... У кита нет никаких причин обманывать его. Что он выиграет, если увидит их своими глазами? Какая разница, что именно превратило их и их корабль в обломки? Зачем выяснять, каковы причины их смерти? Он не может снова вернуть их к жизни. Не может, даже если их смерть произошла из-за резкого понижения температуры тела. Он не специалист по криогенной технике. Здесь вам не Гол.

На мгновение ему остро хочется отказаться от задуманной вылазки. Но что-то — возможно, некая извращенность его натуры — подталкивает его вперед.

Чтобы причалить и состыковаться с кораблем, нужно согласовать свое и его вращение, скорость, рыскание и отклонения от курса. Весь этот комплекс задач он оставляет бортовому компьютеру на «Старейнджере». Как только задача решена, кажется, будто «Звездный ястреб» спокойно следует по стандартной траектории. Только положение звезд на заднем плане, и приборы перед Старфайндером указывают на иное. Затем компьютер подводит Старфайндера вплотную, прилаживает его гибкий стыковочный узел к жесткому креплению на носу «Звездного ястреба», и два корабля становятся парой рыб, соприкасающихся носами в безводном Океане

Старфайндер сбрасывает давление в кабине «Старейнджера», включает нашлемный фонарь и открывает носовой шлюз. Затем протискивается в гибкую трубу стыковочного узла и освобождает защелки шлюза «Звездного ястреба». Его опытные пальцы без труда находят и отсоединяют механизм, отпирающий шлюз изнутри. Затем заползает в трубу причальной камеры корабля. Лежа на животе, он вглядывается в безвоздушную тьму тесного звездного склепа, где температура равнялась абсолютному нулю.

Фонарь на его шлеме, синхронизированный с движением его глаз, последовательно высвечивает три фигуры в белых скафандрах. Они медленно перемещаются — разворачиваются, кувыркаются, кружатся в ответ на хаотические рыскания корабля, иногда мягко сталкиваются с корпусом, с палубой или с «потолком», а затем отлетают назад, негнущиеся тела, негнущиеся руки вытянуты, пытаясь и после смерти смягчить столкновение с неподатливыми стенами их гробницы. Хрупкие фигуры, брошенные на произвол судьбы при абсолютном нуле, ломкие, готовые распасться на части.

Он присоединяется к их печальному балету, к их беззвучному танцу смерти. Он вглядывается в лицевые щитки их шлемов. Два лица выглядели гротескно — выкаченные глаза в разрушившихся глазницах, перепачканные темной кровью замерзшие губы. Одно лицо бородатое, но оба космонавта, несомненно, молоды. Юноши. Третье лицо — девичье (кит на данной стадии своего образования ориентировался в вопросах пола по манере одеваться и при распознавании делал ошибки). Ее скафандр, в отличие от скафандров двух ее товарищей, не потерял давления после ее гибели, и ее лицо остается просто лицом спящей девушки. Глаза ее закрыты, и кажется, что сейчас, в объятиях смерти, она просто спит. Но, прежде чем уснуть, она плакала — на ее щеках замерзли слезы. В безжалостном свете фонаря на шлеме Старфайндера они поблескивают как капли росы. Он потрясен. В ее лице сквозит весенняя грусть, словно, первый дрозд, которого она увидела этой весной, — мертвый. У нее темно-каштановые, почти черные волосы. Брови напоминают крылья черных дроздов, улетающих далеко-далеко. Далеко, далеко, далеко.

В его голове словно старый фильм снова проигрывается печальная сага его собственной жизни. В нем поднимается тоска, которой он в себе не подозревал. Фильм черно-белый, монохромный. Абсолютно лишенный любви. Вот почему он не цветной. Да, там есть фальшивая любовь... но не та, какую он мог бы познать, увидев, как эта мертвая девушка идет по весенней улице, сияя жизнью. Обегая ее лицо, его взгляд легко касается слез, пролитых ею перед смертью, и он понимает, что отныне для него ничего уже не будет прежним. Никогда.

Наконец он заставляет себя отвернуться. Он исследует внутреннюю обстановку корабля, в поисках причины трагедии. И находит ее почти сразу: примитивный реактивный двигатель сгорел. Эта история написана на приборной панели на языке индикаторов, цифровых шкал и счетчиков. И оплавленная схема за панелью недвусмысленно подтверждает, что, когда вышел из строя двигатель, вся система электропитания корабля вышла из строя вместе с ним.

Простые рассуждения подсказывают ему, что испорченный автопилот чересчур резко отреагировал на предстоящее столкновение с метеоритом и так изменил курс корабля, что от двигателя потребовалась гораздо большая мощность, чем он мог обеспечить. Столкновения с метеоритом удалось успешно избежать, но страшной ценой, и «Звездный ястреб» на своей новой траектории начал, кувыркаясь, следовать к неведомому месту назначения, куда мог не прибыть даже через тысячелетие, а может быть, и вообще.

Ну и что? В Океан обломков

ничто не ново под лунами. Что меняет еще один обломок?

Просветленный взгляд Старфайндера покидает приборную панель и бесцельно бродит по остальному пространству корабля. Свет фонаря заливает три противоперегрузочных кресла, стоящих так тесно, что кажутся одним целым, чем-то вроде огромной кровати. Свет падает на иллюминаторы правого и левого борта. Затем луч фонаря высвечивает два встроенных шкафчика. На одном из них большими печатными буквами написано слово «СЛАСТИ», на другом — «ВЫПИВКА». Это было частное путешествие. Веселое развлечение. Пикник в космосе. Трое молодых людей пили, пели песни... а затем «бип-бип» сигнала тревоги, и лихорадочное натягивание скафандров. Потом темнота и дрейф, ужас, неумолимо заползающий внутрь холод... Хотя в известном смысле холод был милостью. Видно, что по меньшей мере один из них умер, не мучаясь.

Что-то толкает Старфайндера в плечо. Он оборачивается и видит вытянутую руку девушки. Проплыв почти рядом с ним, она толкнула его одетой в перчатку мертвой рукой. Будто хочет что-то сказать ему. Что? Он вглядывается в ее лицо сквозь лицевой щиток шлема. Оно ничего не подсказывает ему. Возможно, будь ее глаза открыты, в их мертвых глубинах могло бы храниться какое-то послание, которое он сумел бы расшифровать. Но они закрыты. Это лицо нельзя назвать прекрасным. Это не совершенный овал, не идеальное сердечко, а что-то среднее. Переносица чуть широковата, скулы чуть высоковаты, щеки чуть полноваты. Есть и другие несовершенства. Шрамы. Шрамы на линии волос у висков, на щеках. Нет, это лицо нельзя назвать прекрасным, но Старфайндер находит его именно таким. Возможно, молодость и покой придают этому лицу нечто такое, к чему он особенно восприимчив. Возможно, трогательность замерзших на щеках слез переносит это лицо через границу раздела между привлекательностью и красотой... Он с легким удивлением осознает, что держит ее на руках. Она — Волшебница Шалот — «мерцало платье белизной, как хлопья снега под луной» — уплывает по реке в Камелот. А он — Ланселот, пристально глядящий на нее. Он не знает, кто она, но откуда-то знает, что она любила его, знает, что любит ее, пусть даже она мертва, знает, что не может позволить ей уплыть по реке, что обязательно должен вынуть ее из лодки, перенести на берег, найти подходящий склон под милосердным голубым небом и положить отдыхать.

Он толкает ее безжизненное негнущееся тело к причальной камере корабля, через нее — в стыковочный узел «Старейндже-ра», а оттуда прямо в кабину. Вернувшись в чрево кита, он быстро переносит ее по носовому трапу в трюм. Там он «ставит» ее вертикально в один из холодильных шкафов и понижает температуру в нем до -150 градусов по Фаренгейту. На поверхности гласситовой двери и на скафандре двери высыпают кристаллы льда. Тонкая пленка изморози появляется на лицевом щитке ее шлема, придавая нечто неземное ее лицу. Так она и стоит, протягивая к нему руки, словно умоляет его вернуть ее к жизни.

Если бы он мог вернуть ее к жизни, возможно, его болезнь исчезла бы навсегда.

Пожалуй, он может.

Если бы в его власти было приказать киту пройти по траектории «Звездного ястреба» назад к пространственно-временной точке, которая предшествовала этому несчастью, разве не смог бы он предотвратить его?

Вероятно. Если бы сумел попасть на борт космического корабля и убедить трех его пассажиров, что их автопилот неисправен и что им следует завершить свое путешествие, перейдя на ручное управление.

Разумеется, тут же возник бы вопиющий парадокс. Девушка существовала бы сразу в двух местах: живая на корабле и мертвая в чреве кита. Но, возможно, это не имело бы значения, и вообще — как только он избавит ее от смерти, вариант бытия, включающий ее раннюю смерть, просто прекратил бы свое существование.

Но окажись его миссия успешной, не стало бы и мертвого тела, не так ли? Фактически не осталось бы никаких мертвых тел, никаких обломков.

Доказывает ли присутствие этого корабля здесь и сейчас, что он уже пытался сделать это, но потерпел неудачу?

Есть только один способ выяснить. Он поднимается на мостик. Там он обращается к киту. «Ты следил за ходом моих мыслей, кит. И очень хорошо знаешь, что я хочу сделать. Мы должны воссоздать пространственно-временной вектор того корабля, пока не окажемся в моменте времени перед чрезмерной реакцией их автопилота. Это повлечет за собой серию неглубоких «нырков», после каждого из которых тебе придется локализовать корабль и идти на сближение с ним, подходя не очень близко, прежде чем нырнуть в очередной раз. В каждом случае прежде чем вынырнуть на поверхность, тебе придется учитывать смещение. Когда ты вынырнешь в точке перед сбоем автопилота, я подойду к кораблю на «Старейнджере» и попытаюсь известить его пассажиров — с помощью радио, или просто перейдя к ним на борт, — об угрожающей им опасности. Надеюсь, они поверят и завершат свое путешествие на ручном управлении.

К этому времени кит уже усвоил, что одежда не единственный признак пола у людей, и осознает, что тело, которое Старфайндер доставил на борт и поместил в холодильный шкаф носового трюма, — женщина. Но хотя человеческий разум кит читает почти как открытую книгу, определенные страницы ее неизбежно остаются для него малопонятными.

спрашивает он.

Старфайндера затрудняется ответить. Космические киты размножаются за счет деления или распада, и существует большая вероятность, что данный экземпляр — собственный потомок. Следовательно, хотя он сознает, что вид Старфайндера и делится на два слегка различных пола, на данной стадии обучения кит пребывает в неведении относительно понятия любви и вследствие этого совершенно неспособен понять то чувство, которое представитель одного пола мог пробудить у представителя другого. И даже будь он сведущ в таких делах, ему все равно было бы нелегко понять, как живой представитель одного пола может влюбиться в мертвую представительницу другого.

Старфайндер долго молчит, отыскивая лучший ответ, и говорит: «Волшебница Шалот. — И быстро добавляет: — Ныряй, кит!»

Есть история, к счастью, похороненная в рассыпающихся от времени архивах прошлого, о путешественнике во времени. Тот отправился в прошлое, в Англию начала девятнадцатого века, чтобы выяснить, кто таков посетитель из Порлока, который помешал Кольриджу записать свое опиумное видение, поэму «Куб-ла-хан», только для того, чтобы узнать, что этим «посетителем из Порлока» был он сам.

Кит выполняет семь последовательных неглубоких прыжков, плавно продвигаясь назад по пространственно-временной траектории «Звездного ястреба». На восьмом прыжке он терпит неудачу — оказывается на поверхности менее чем в четверти мили от маленького корабля. Автопилот «Звездного ястреба» взбесился, и смертельное путешествие, которое Старфайндер стремился исключить из процесса, началось.

Кит, осознавая свою ошибку, глубоко ныряет в тщетной попытке исправить ее. Землю, голубую на обзорном экране, поглощает

,а Соль сжимается до световой точки.

Боги в своей темной горной обители смотрят вниз и смеются, а на лице Времени на миг появляется самодовольная улыбка.

Не сразу, но все-таки Старфайндер шевелится. Он тяжело двигается к лестнице, по которой совсем недавно поднялся наверх, и спускается по ней на палубу. Переходит по носовому трапу на палубу номер 4. Там он заходит в носовой трюм и подходит к шкафу, где за покрытой инеем дверью стоит, протягивая руки, замороженная девушка, чью смерть он пытался «отменить», а вместо этого стал ее причиной. Кристаллы льда покрывают ее белый скафандр, переливаясь разными цветами в мягкой фосфоресценции трюма.

О, ты прекраснее небес вечерних,

Одетых красотой несчетных звезд[3]..

Он разглядывает застывшие на ее щеках слезы — и вдруг сам плачет. Имя для нее само слетает с его губ: «Девушка со звезд»... Он покидает трюм и идет к корме, в гидропонный сад. Там среди зелени фотосинтезирующих растений расцвели сотни синих цветов. Цветы печали и раскаяния. Он рвет цветы и относит синий букет в трюм и кладет его возле шкафа-холодильника, который стал могилой Девушки со звезд. За время его отсутствия кит, осведомленный о его мыслях, произвел в трюме едва заметные изменения. Теперь боковые шпангоуты как будто бы сходятся, образуя над головой свод. Фосфоресценция стала и ярче, и мягче. Ярче всего она там, где стоит Девушка со звезд, и кажется, что свечение исходит из ее вертикальной могилы. За время его отсутствия кит превратил трюм в алтарь.

любую точку в координатах «место-время», какую человеку вздумается посетить или просто увидеть. Но ВАК левиафана покрывает очень обширный район, и точные координаты любого данного события следует подстраивать вручную — процесс, включающий, как правило, кропотливую и тонкую настройку при помощи множества регуляторов, расположенных с обеих сторон от экрана времени.

Прежде, чем приступить к настройке на повешение Натана Хейла, Старфайндер отправляется в кают-компанию, к бару, и в стакан, который только что осушил, на три пальца наливает искусственно ароматизированный медицинский спирт, заполняя остальную часть стакана газированной водой. Затем добавляет одну каплю разведенного стеста. Он нарекает эту смесь «Сверхновой», и даже задумывается о том, что сейчас еще только середина утра, а это будет уже четвертый его стакан за день. Времена меняются и внутри китов, не только на планетах. До появления Девушки со звезд Джон Ячменное Зерно ни за что не отважился бы пройтись по палубам кита. А сейчас он разгуливает по ним с высокомерием, граничащим с наглостью.

В течение следующего часа Старфайндер «присутствует» при повешении, на битве при Банкер-Хилле, на встрече в Виргинской палате представителей. Несколько первых мгновений он тщетно пытается вслушаться в речь Хейла. «Я сожалею лишь о том, что у меня всего одна жизнь, которую я могу отдать своей стране». Через минуту он не менее тщетно старается расслышать команду полковника Прескотта: «Не стреляйте до тех пор, пока не увидите белки их глаз». Еще через минуту он слушает, столь же безуспешно, решительные слова Патрика Генри: «Если это предательство, то извлеките из него наибольшую выгоду!»

Он начинает подозревать, что большая часть записанной истории — преувеличение.

Даже в том случае, когда это не так, очень часто оказывается, что она умышленно приправлена общественной паранойей в виде воображаемых заговоров. Возьмите два громких убийства, произошедших в предзакатные годы катастрофического «Демократического эксперимента». В обоих случаях убийц задержали, но в обоих случаях, несмотря на отсутствие прямых улик, их посчитали участниками заговора. Только взгляд кита на исторические события мог бы поправить дело, но киты были недоступны. Тогда. А вот сейчас доступ к одному из них появился, и Старфайндер воспользовался этим. Ли Харви Освальд, действуя в одиночку, выстрелил и убил Джона Ф. Кеннеди. Джеймс Эрл Рей, действуя в одиночку, выстрелил и убил Мартина Лютера Кинга.

Дела закрыты.

Старфайндер возвращается в бар за очередной «Сверхновой». С тех самых пор, как он подключил голографический экран кают-компании к линии ганглий-компьютер и окрестил его по-новому «экран времени», он увлекся идеей спуска на дно Океана Пространства-Времени. Это одна из главных причин, почему он вернул кита к жизни, одна из главных причин, почему он выкрал его. Но одно дело мечтать об этом, лежа на кровати, и совсем другое — действовать.

Его привлекала и другая идея. Менее рискованная. Вообще нисколько не рискованная. В физическом смысле.

Увидеть рождество Христово. Первосвященников. Распятие.

И при этом доказать, что, в противоположность утверждениям неоессейской церкви, Христос никогда не был монахом-ессеем. И «потерянные годы» были заполнены у него совсем другим.

Что он вовсе не отрицал радостей секса.

Старфайндер приканчивает и эту порцию «Сверхновой» и смешивает очередную. Он задает киту координаты. А почему нет? Что он теряет?

Возможно, он даже сумеет изгнать безумного Монаха.

Координаты поневоле неточные. На северо-запад от реки Иордан, приблизительно, шестой год до новой эры.

Вернувшись к экрану времени после нырков кита и возвращений на поверхность, он после многочисленных проб и ошибок наконец настроился на маленький городок Вифлеем.

Дата — шестой год до новой эры, — хотя и признается большинством историков будущего наиболее вероятным днем рождения Христа, для их меньшинства остается всего лишь необоснованным предположением. Лишь после того как кит нырнул и вынырнул на поверхность двенадцать раз, Старфайндер обнаружил разыскиваемый им «межевой столб»: сизигию Юпитера и Сатурна.

По сути, экран времени — продолжение канала связи, установленного между ганглием кита и компьютером, своего рода роскошь, ставшая возможной благодаря его успешной попытке использовать ВАК кита в качестве хронографа.

Считается, что сенсоры традиционных хронографов настроены на Землю и извлекают свои хронологические данные из метеорологических изменений планеты-матери. Но это не так. Они калибруются в земных годах, месяцах и днях, и это источник упомянутого неверного представления, но свои данные они формируют на основании изменений, постоянно происходящих на земном солнце. Невидимые широко развернутые сенсоры из ВАК кита куда более чувствительны, чем сенсоры традиционных хронографов, и коль скоро Старфайндер преуспел в создании канала связи между компьютером и ганглием, ему достаточно было просто запрограммировать последний с учетом существовавших в то время данных и дать ВАК возможность взяться за дело. Позже он подлатал голографическую систему в кают-компании, преобразовав ее в «экран времени». И теперь всякий раз, когда кит нырял, те годы, которые он «пересекал», не только проносились по экрану вывода данных и по экрану обзора, но и по «экрану времени». И всякий раз, как кит выходил на поверхность, день, месяц и год, существующие в ближайшем полушарии Земли, появлялись на всех трех экранах и не менялись, либо пока кит не нырял снова, либо пока для записи не требовались новые данные.

Из-за григорианского календаря, введенного в компьютер, в данных, которые теперь появлялись на всех трех экранах, возникал некоторый анахронизм.

Это первая ночь сизигии. Первая ночь «звезды» над Вифлеемом. Старфайндер приступает к поискам хлева. Он занимается поисками всю ночь, и эту, и все последующие ночи «звезды», но так и не находит его. О, хлев ему попадался, и не один — сотни, — но он так и не нашел тот, который хотел отыскать. Или, по крайней мере, не нашел ни одного, где в яслях лежал бы ребенок.

Нет и никаких признаков волхвов.

Сказка? Казалось бы, да. Но он все еще не может полностью это признать.

Тогда — вверх через годы. Он посещает Назарет, Галилею, Кану и Капернаум. Прочесывает Египет. Повторно посещает Назарет, Галилею, Кану и Капернаум, неоднократно «проходя» сквозь текущие годы. Он сканирует окрестности на многие мили вокруг. Прислушивается к сотням разговоров, но, безнадежно отрезанный от их смысла своим незнанием языков, на которых они велись, ничего не узнал. Однажды, внимательно осматривая окрестности близ Капернаума, он обнаруживает кучку оборванцев, ковыляющих по пыльной дороге вслед за невысоким изможденным человеком в перепачканных сажей и копотью некогда белых одеждах. Он задерживается, разглядывает процессию внимательно. Нет, этого не может быть, решает он и двигается дальше.

В Иерусалим.

Иерусалим тоже ничего ему не дает. Он обнаруживает точное место Голгофы и пускает кита в серию мелких «нырков», пока на вершине холма не появляются три креста. Он включает увеличение и долго изучает лица троих умирающих, прибитых к крестам гвоздями. Все три лица бородатые и искажены страданием, и ему определенно трудно найти различия между ними. Склон холма пуст. Никаких звуков, кроме стонов умирающих. Темнеет. Содрогнувшись, он отворачивается.

Вновь наполнив свой стакан, он торопливо возвращается на берега Мертвого моря. Он настраивается на общину ессеев и наблюдает за времяпрепровождением их отшельников. Все они в белых одеждах. Как кажется, половина времени или около того у них уходит на молитвы, а вторая проходит в омовениях. Он настраивается и на другие общины, но не узнает ничего нового. Кита отделяет от Земли половина светового года. Будь Земля в пределах досягаемости «Старейнджера», он мог бы лично явиться в одно из этих поселений. Но, даже если бы он и выбрал из всех поселений единственное нужное ему (исходя их предположения, что оно все-таки существовало), он никак не сумел бы узнать, кто их отшельников тот, кого ему так хочется найти, а кроме того, подобное связанное тесными узами братство вряд ли допустило бы в свою среду постороннего, да и важно ли, был Христос ессе-ем или обратившимся в проповедника плотником? В любом случае, не он виновен в том, что в разуме Старфайндера укрылся безумный Монах, — виновна неоессейская церковь. Чем бы ни был Христос, в свое время он определенно не стал большой сенсацией, и, весьма вероятно, его вовсе не было. Трое распятых на вершине холма могли быть кем угодно. Среди них могли быть сапожник, портной и кто-еще-там-такой, хотя ни Старфайндер, ни кто-то другой никогда об этом не узнают, да и вообще сейчас самое время посетить святилище Девушки со звезд.

Старфайндер посещал ее каждый день и возлагал цветы к ногам единственной обитательницы. Вот и сейчас, слегка споткнувшись на входе в носовой трюм, он несет с собой только что сорванный букет печали и сожалений. Он ногой отбрасывает в сторону старый букет и кладет на его место новый. И стоит, вглядываясь в ее лицо сквозь гласситовую дверь шкафа и заиндевелую лицевую пластину шлема.

— Это все из-за тебя, — шепчет он. — Из-за тебя я покинул Дёрт. Из-за тебя украл этого кита. Время так задумало. Но почему?

Он, споткнувшись, выходит из трюма и поднимается по носовому трапу на мостик. В аптечке есть успокоительные таблетки, в большом количестве, но он знает, что они помогут ему не больше, чем Джон Ячменное Зерно. На мостике он рушится в капитанское кресло и вперяет взгляд в обзорный экран. Далекое Солнце расположено по центру, как болезненно-желтое пламя свечи.

«Да, кит, все это лишено смысла. Вот я — сижу здесь, влюбленный в мертвую девушку, которая, если бы не я, была бы жива. В девушку, которую я никогда бы не нашел, если бы не угнал то, что ее погубило. В девушку, которую мог бы вернуть к жизни, если бы, угоняя то, что ее погубило, не изгнал бы себя безвозвратно из того мира, где воскрешение возможно, и при этом не оттолкнул бы того, кто мог бы с легкостью потянуть за необходимые нити, чтобы мне не пришлось бы угонять то, что ее погубило — то есть тебя, кит — и тогда девушка, которую я люблю, не умерла бы, и меня не было бы здесь, и тебя не было бы здесь, и никого из нас не было бы здесь, в бессмысленном дрейфе по Океану

Но, может быть, виноват мой подход. Может быть, все на свете — разновидность космической книги, чьи отдельные страницы, вырванные из контекста, напоминают бред сумасшедшего, но, прочитанные вместе с остальными, обретают смысл. И, может быть, здесь даже есть Высший Замысел.

Но если существует некий Высший Замысел, то где лучше всего искать его корни, как не на дне Океана Пространства-Времени?

Он рисует в воображении дно Океана. За неимением лучшего аналога, он представляет его как океанское дно, точнее, как самую глубокую часть некоей разновидности космического Тихого Океана: Марианскую впадину, или впадину Минданао. Как ни странно — возможно, потому что он выпил слишком много «Сверхновых» — картинка усиливает его восхищение.

Кит, читающий сознание Старфайндера как открытую книгу, прерывает его размышления иероглифическим вопросом:

«Я думаю над этим, кит. Ты когда-нибудь погружался так глубоко? Вообще кто-нибудь из космических китов».

Ответ красноречив:

Дно Океана

, по крайней мере для этого кита, неизведанная территория.

Более того, кит понимал это так же упрощенно, как и он сам.

Так же неверно.

Как бы то ни было, кит не хуже Старфайндера знает, что «00000000000000000000000» не есть его точное представление. Он может знать или не знать о теории Большого взрыва, но определенно должен знать, что «нырок», о котором так напряженно размышляет Старфайндер, есть не что иное, как приглашение к возможному полному сожжению.

«Если я попрошу, ты спустишься на самое дно?»

Кит явно ценит свое настоящее не больше, чем человек — свое, поскольку ответ, простая констатация их договора, не заставил себя ждать:

— Отлично, кит, — говорит он. — Ныряй! Ныряй на самое дно впадины Минданао!

Старфайндер откидывается на спинку удобного капитанского кресла и смотрит, как на табло у нижней границы экрана мелькают, сменяя друг друга, года и столетия: 6 год новой эры... 22 до нашей эры... 41... 119... 240... 399... Время от времени он поднимает глаза к меняющейся картинке на экране обзора. Солнце исчезает из вида. Далекие звезды постепенно приближаются.

Чем глубже погружается кит, тем больше инерция его движения. Само движение не ощущается — ни физическое в пространстве, ни регрессивное во времени, только отмеряет года счетчик да перемещаются на экране звезды. Левиафан напоминает о строке «Как в нарисованной воде / рисованный стоит»[4]

Под нарисованной водой...

Кажущаяся неподвижность в сочетании со «Сверхновой», которую потягивал Старфайндер, дает усыпляющий эффект.

Он клюет носом, затем погружается в тяжелый сон. Пробуждается он внезапно, вздрогнув, уверенный, что прошли лишь считанные секунды. Затем одна из дат, вспыхнувшая у нижнего края экрана, подсознательно откладывается у него в сознании.

4 201 549 631 год до Рождества Христова!

Он потрясен. Должно быть, он проспал несколько часов, а не секунд.

Он смотрит на часы, встроенные в шпангоут левого борта. На них 13:42. Но эти цифры ни о чем не говорят ему — он понятия не имеет, когда именно заснул.

Звезды на обзорном экране мечутся словно разозленные осы.

Трезвый как стеклышко, Старфайндер встает из кресла и подходит поближе к экрану, глядя на многоцветный звездный вихрь. Чтобы легче думалось, он всегда представляет Океан Пространства-Времени в виде космической воронки. Он, конечно, понимает, что пространство-время не имеет ничего общего с подобным представлением, и, тем не менее, знает, что, принимая теорию первородного взрыва соответствующей истине, всякий объект, движущийся обратно к началу, может двигаться только по траектории, аналогичной внутреннему склону воронки. Какой бы абсурдной не была эта аналогия, если кит продолжает погружение и теория первородного взрыва действительно окажется верна, левиафана испепелит прежде, чем он достигнет предполагаемого дна Океана — и Старфайндера испепелит вместе с китом.

И Девушку со звезд тоже.

Он пустился в это безумное путешествие, оттого что был пьян или оттого что хотел соединиться с ней в смерти?

В любом случае это наибезрассуднейшее паломничество.

Он уже готов крикнуть «Кит, всплываем!», когда вдруг замечает, что звезд стало меньше. Опустив глаза к нижнему краю экрана, он замечает и еще кое-что: стремительное убывание лет замедлилось. Последний год, застывший на экране, — 5 221 492 986 до Рождества Христова.

Прекращение отсчета допускает две возможные причины, причем ни одна из них не объясняет уменьшения количества звезд: (1) кит решил начать всплытие; или (2) кит нырнул дальше момента рождения Солнца.

«Мы вынырнули, кит?»

Ответ кита вполне однозначен — «нет»:

К этому времени количество звезд на обзорном экране уменьшилось настолько, что их можно пересчитать, да и те превратились в булавочные уколы света вдали.

Пока Старфайндер вглядывается в густеющую тьму, одна из звезд гаснет.

Потом другая.

Ситуация, имевшая место несколько минут назад, коренным образом изменилась.

Пора дать киту команду на всплытие? Если опасности нет, то кит не станет всплывать без приказа капитана. Или дождаться, когда кит достигнет дна Океана?

Теоретически глубина Океана

составляет около 15 ООО ООО ООО лет.

Теперь на экране светят всего несколько редких блесток звезд. У него на глазах звезды одна за одной мигают и гаснут.

Полная темнота.

Ну, что дальше? А что он ожидал найти на дне впадины Минданао, свет?

Нет. Но впадина Минданао — всего лишь метафора. Что мы обсуждаем здесь, леди и джентльмены, так это первую страницу Книги Космоса, — вступительный параграф, где говорится о Большом взрыве, породившем Высший Замысел...

Старфайндер смеется.

«Большой взрыв, кит — все это выдумки! В этом не больше научного смысла, чем в утверждении, будто Шу, сын Амона-Ра, держит свою сестру Нут, небо, над своим братом Гебом, Землей».

Его смех обрывает внезапный скрежет и рывок, за которыми следует хруст, после — тишина. Впечатление такое, словно кит наконец достиг самого дна Океана

и остановился. Обзорный экран перед глазами Старфайндера исчезает. Палуба под его ногами растворяется, переборки испаряются, потолок над его головой тоже. Он обнаруживает, что стоит в маленькой комнате с панорамным окном, за которым виднеются трава, деревья и далекие гряды холмов.

* * *

Стены в комнате черные. И потолок. И пол. Соотношение промеров предполагает кубическую форму. В комнате две двери. Одна посреди стены справа от него, другая посреди стены слева от него. Под панорамным окном стоят серый письменный стол и такой же крутящийся стул. В стене напротив — камин.

Ошарашенный, он смотрит в окно на траву. Похоже, ее недавно стригли. Раскидистые деревья не отбрасывают тени. Холмы в отдалении — просто холмы. Над холмами видна скудная полоска голубого неба.

Свет, который он видит в комнате, — ровный и заполняет всю комнату до последнего квадратного дюйма. Панорамное окно едва ли может быть его источником. Казалось, свет просто часть окружающей обстановки, как воздух.

Старфайндер поворачивается к камину, на который до этой минуты лишь бегло взглянул. Его тоже нельзя назвать источником света, ведь огонь в нем не горит, но камины значатся среди фундаментальных факторов человеческой цивилизации, а Стар-файндеру необходимо нечто реальное, за что он мог бы уцепиться.

Камин, сложенный из прямоугольных красных кирпичей, щеголяет парой бронзовых — или похожих на бронзовые — подставок для дров, поперек каждого лежит небольшое полено. Над камином — мраморная — или похожая на мрамор — полка. Однако на этом заурядность камина заканчивается, поскольку на каминной полке лежит нечто, на первый взгляд напоминающее большой овальный кусок угля, на его отполированной поверхности через равные интервалы расположены небольшие отверстия, сквозь которые льется неяркое свечение, но при повторном осмотре оказавшееся уменьшенной моделью кита.

Моделью?

Старфайндер наклоняется вперед, закрывает один глаз и другим заглядывает в один из крошечных иллюминаторов. Он видит крохотную каюту с крохотной кроватью, крохотным умывальником, крохотным шкафчиком, крохотным стульчиком и крохотным гардеробом.

Он заглядывает в другое окошко — нет, не окошко, в бортовой телескоп — и видит рубку, где нет ничего, кроме крошечного пульта управления и единственного пилотского кресла.

Отсек с лебедкой. Центр погрузки в трюмы и выгрузки из них.

Другой выбранный им наобум иллюминатор открывает ему вид на галерею, которая кажется крошечной, как если бы смотрел великан.

Методом проб и ошибок он находит один из иллюминаторов на мостике. Заглядывает туда и видит себя — он стоит перед малюсеньким обзорным экраном, гомункулус не более четверти дюйма ростом.

Гомункулус подается вперед, вглядываясь в экран.

Гомункулус?

Старфайндер выпрямляется. Он взмок. «Где ты, кит?» — спрашивает он.

Он не ждет ответа и поэтому приятно удивлен, когда в его сознании мгновенно возникает иероглифический сигнал:

«Отдыхаю на дне Океана Пространства-Времени».

«Где я?»

«В моем чреве, на дне Океана Пространства-Времени».

Старфайндер утирает рукавом рубашки потный лоб.

Если они с китом оба на дне Океана

,то как может быть, что один из них, уменьшенный, лежит на каминной полке, а другой находится одновременно и в чреве кита, и в комнате, с этими самыми камином и полкой?

Все это сон. Должен быть сон. Он до сих пор крепко спит в капитанском кресле. Ему только снится, что он проснулся.

Он пробует пробудиться, вырваться из сна. Но никакие выкрутасы ни к чему не ведут. Реальность комнаты никуда не девается.

Внезапно он ловит себя на том, что смотрит на одну из расположенных друг против друга дверей комнаты. Ну, ладно, комната. Если ты не хочешь уйти, то уйду я.

Старфайндер идет к двери, открывает ее и выходит в соседнюю комнату. Дверь на пружине мягко захлопывается за его спиной. Комната, в которую он только что вошел, — точная копия предыдущей. Та же обстановка, за панорамным окном в стене — та же лужайка с зеленой травой, деревьями и далекими холмами.

Напротив двери, в которую он вошел, другая дверь. Старфайндер идет через комнату, открывает дверь и входит в третью комнату. Третья комната — точная копия второй.

Влек и меня ученых ореол:

Я смолоду их слушал, споры вел,

Сидел у них... Но той же самой дверью

Я выходил, которой и вошел.[5]

Древнее четверостишие внезапно всплыло из подсознания. Оно не совсем точно подходит к ситуации, но дает ему зацепку.

Дверь, через которую он вошел, закрылась за ним. Он осторожно пересекает комнату, открывает дверь напротив и делает вид, что сейчас выйдет через нее в следующую комнату. Потом, стоя в дверях, быстро оборачивается и смотрит через плечо на другую дверь. Кто бы сомневался — та дверь тоже открыта, и в дверях стоит другой Старфайндер, который быстро бросает взгляд через плечо на «первого» Старфайндера, а тот, насколько понимает «третий» Старфайндер, косится через плечо на еще одного «первого» Старфайндера, и так до бесконечности.

Он не возвращается в первую комнату. Какой в этом смысл? Комната всего одна. Вместо этого он подходит к столу и усаживается в крутящееся кресло.

Некоторое время Старфайндер смотрит в панорамное окно на зеленую траву, на тенистые деревья, не отбрасывающие тени, и на далекие гряды холмов. Он утомленно гадает, что там за этими холмами. Вероятно, опять трава, опять деревья, опять холмы.

У окна нет переплета. Оно даже не кажется проделанным в стене. Оно просто начинается там, где заканчивается стена, и заканчивается там, где стена снова появляется.

Под влиянием секундного порыва Старфайндер снимает ботинок и с силой бьет каблуком в стекло. Стекло, если только это стекло, издает глухой гулкий звук, но не разбивается и даже не трескается.

Он колотит каблуком по стене возле окна. Стена отзывается точно таким же гулким глухим звуком.

Он снова надевает ботинок.

Его внимание привлекает поверхность стола. Она совершенно пуста, за исключением стопки писчей бумаги, увенчанной черным пресс-папье, встроенной чернильницы, из которой торчит гусиное перо, и небольшого черно-белого голографического фото в металлоидной рамке.

Возникает дежавю, и он берет фотографию, чтобы рассмотреть ее поближе. И едва не роняет. Это портрет девушки лет двадцати или чуть старше. На ее лице печаль, словно первая увиденная ею этой весной малиновка была мертва. Ее темные волосы коротко подстрижены, а брови вызывают ассоциацию с летящими черными дроздами... Это лицо нельзя назвать прекрасным. Переносица чуть широковата, скулы чуть высоковаты, щеки чуть полноваты. Белыми чернилами поперек нижней части фотографии выведены слова: «Старфайндеру, с любовью».

Его руки сильно дрожат, но ему все-таки удается поставить фотографию на стол, не уронив. Он долго сидит, пристально вглядываясь в нее. Фотография тревожит, хотя он знает, что она не может быть реальной — не больше, чем этот стол, не больше чем эта комната, чем та шаблонная картина в обрамлении окна. Не больше чем стопка писчей бумаги, лежащая на столе.

Он сосредоточивается на этой стопке, отчаянно стараясь выбросить из памяти фотографию. Заметив, что верхний лист исписан, он пододвигает стопку бумаги поближе к себе и убирает с нее черное пресс-папье. Затем быстро перелистывает исписанные страницы и обнаруживает, что все они заполнены одним и тем же почерком.

Чей это почерк?

Господа Бога?

Старфайндер всматривается внимательнее. Почерк странно знакомый. Через какое-то время до него доходит. Это его собственный почерк.

Но к этой минуте он уже не в состоянии удивляться, человек, не ведающий ни страха, ни ужаса. Он спокойно пробует прочитать то, что как будто бы написал он сам, но слова расплываются и набегают одно на другое, и ему так и не удается разобрать ни одно из них. Он невозмутимо возвращает рукопись — потому что это должна быть рукопись — на то самое место на письменном столе, где она изначально лежала. И уже

собирается снова водрузить на стопку листов пресс-папье, когда вдруг замечает, что пресс-папье представляет собой идеальный куб с парой крохотных петелек, вставленных в две его соседние грани.

Это не пресс-папье, а ящичек. Или это все-таки и пресс-папье, и ящичек.

Открыть его?

Почему нет?

Вопрос чисто академический — он уже сунул ноготь большого пальца в щель на грани куба на противоположной от петель стороне. Легкое давление — и крышка открывается со щелчком, который словно бы отдается эхом под потолком.

Еще не заглянув внутрь, Старфайндер уже знает, что он там увидит, и видит именно это: крохотного Старфайндера, сидящего за крохотным письменным столом в крохотной комнате и глядящего вниз на что-то уже совсем крохотное у себя в руках.

Глядящего вниз, вне всякого сомнения, на содержимое микроскопического ящичка, в котором уже совсем мелкий Старфайндер сидит за совсем уж маленьким столиком, глядя внутрь невидимого глазу ящичка, где незримый Старфайндер сидит за совсем-совсем крошечным столиком и таращится внутрь крохотной комнаты с микроскопическим Старфайндером — и так до бесконечности.

Сидя за столом и глядя в затылок своей уменьшенной копии, Старфайндер вдруг чувствует чей-то взгляд и, оглянувшись, видит на месте потолка массивную голову, склоненную набок под точно тем же углом, под которым склонена его голова. Старфайндер усмехается и быстро отводит взгляд, вновь принимаясь рассматривать свой ящичек, но, конечно, не успевает застигнуть внутри его коробочки уменьшенного Старфайндера за тем, как тот мгновенно отворачивается к собственному ящичку.

Он закрывает крышечку пресс-папье, и щелчок звучит одновременно с более громким щелчком над головой. Он возвращает ящичек на рукопись. Вновь поглядев наверх, он видит, что потолок вернулся на прежнее место.

Старфайндер задумывается.

Путем умственного напряжения и самокопания ему удается вспомнить небольшой отрывок из «Критики чистого разума», который он запомнил во времена слепоты:

«...пространство и время... суть лишь субъективные условия всякого нашего созерцания, в отношении к которому поэтому все предметы суть только явления, а не ... вещи сами по себе; поэтому о том, что касается формы их, многое можно сказать a priori, но никогда ничего нельзя сказать о вещи самой по себе, которая могла бы лежать в основе этих явлений[6].

Само собой, Кант говорил не об Океане

;однако выводы философа были применимы и к невероятной ситуации Старфайндера.

Принимая во внимание факт существования дна Океана, упомянутое дно по самой своей природе было бы лишено и пространства, и времени.

Но должен ли Старфайндер поверить, что бесконечная последовательность комнат/ящичков, в которых он как будто бы сидит (в то время как на самом деле он находится только в одной комнате — если только он вообще сидит хоть в одной), представляет собой именно так называемую «вещь в себе»?

Нет. Комнатки/ящички плюс их содержимое, плюс стереотипная картина в обрамлении панорамного окна в стене представляют собой его интерпретацию «вещи в себе».

Голографическое фото Девушки со звезд? Возможно, он выдает желаемое за действительное.

Вся эта модель, по сути, мало (если вообще) напоминает истинную основу, но так близка к ней, как только может подойти его восприятие.

Прошлое, настоящее, будущее — он явно существуют одновременно во всех этих плоскостях. И все три плоскости есть одна.

Возможно, его восприятие пытается подсказать ему, что нет ни Начала, ни Конца: человек воспринимает реальность сразу как то и другое, так же, как воспринимает и пространство-время.

Что Вселенная — это одновременно и микрокосм и макрокосм.

Что каждый индивид — автор того, что он видит и переживает.

В любом случае, теперь до обидного понятно, что «Книга Космоса», если только подобная книга существует, не содержит в себе Высшего Замысла.

В этот самый миг возникший в голове знакомый образ-ребус прерывает его напряженные раздумья:

Раздосадованный, он спрашивает:

И что же общего наш договор имеет с ценами на яйца, кит? И почему это ты видишь дно Океана

как 00000000000000000000000, когда я вижу его как бесконечную анфиладу комнат, где в каждой присутствую я, и не могу выйти оттуда, и в каждой присутствуешь ты, уменьшенный до украшения на каминной полке?

Кит уточняет:

Старфайндер хмурится. Очевидно, кит видит дно Океана не только своими глазами, но и его глазами, глазами Старфайндера, и пытается объяснить, что ему делать, или, скорее, что делать им обоим.

Построить дом?

«Не понимаю, кит».

Тишина. Затем кит, очевидно, не умея или не желая дать дальнейшие разъяснения, подступается к проблеме под другим углом и дает более подходящий ответ:

Символ не может объяснить, почему кит должен воспринимать дно Океана

одним способом, а Старфайндер другим, но он указывает человеку выход из его затруднения.

Он просто должен велеть киту нырнуть.

«Всплываем», — приказывает он.

Это «Сезам, откройся» с самого начала было у него под носом. Он просто слишком мало знал, чтобы сказать нужные слова.

Но предложенный ему выход из затруднения никак не объясняет, почему это затруднение существует для него и не существует для кита. Возможно, при всей его разумности киту не хватает изощренности, необходимой, чтобы осмыслить вещь в себе иначе, нежели в простейшей форме. Возможно, есть и иная причина. Кто может объяснить работу мозга этого инопланетянина? Старфайндер не может.

Он поднимается с крутящегося стула, и подходит к камину. Бросает еще один короткий взгляд на себя микроскопического — на маленького гомункулуса, важно стоящего на мостике и вглядывающегося в обзорный экран, такого же живого, как он сам, потому что это и есть он сам.

Старфайндер усмехается. «Всплывай, кит, — произнес он. — Всплывай обратно к настоящему. С меня довольно, по крайней мере на некоторое время. Этого прошлого». Микрокосм и макрокосм становятся единым целым, и Старфайндер с китом отрываются от дна Океана Пространства-Времени:

и

Поскольку фигуру

кит использует, чтобы обозначить себя, то фигура

должна представлять отдельный объект. Объект, прикрепившийся к спине кита.

И вдруг Старфайндер понимает. Кита атаковал звездный угорь!

В ужасе он надевает новую капитанскую форму — ее изготовил для него «гардероб», пока он спал. Старфайндер уже давно понял, что Джон Ячменное Зерно — враг аккуратности и чистоплотности, и решил применить оба эти оружия, чтобы держать Джона как можно дальше от себя. Он даже побрился и принял душ, прежде чем отправиться спать.

Он застегивает на талии ремень с «Вейканцером» .39 и убеждается, что мощное оружие в кобуре полностью заряжено, и покидает каюту. Поднимаясь по носовому трапу на мостик, он припоминает все истории о звездных угрях, какие слышал в бытность свою Ионой. Все эти существа очень неприятны и делают упор на некоем неотвратимом факте жизни, а именно: когда звездный угорь присасывается к звездному моллюску, своей обычной добыче, или к космическому киту и вытягивает из них «жизненную силу», его жертва мертва, подобно земной Луне.

Прямо по центру обзорного экрана — бледное, наполненное звездным мерцанием пятно Мета-3 («Мессье-31» по старому каталогу Мессье). Оно там исключительно потому что кит случайно нацелился на него, когда его атаковал звездный угорь. Старфайндер переключает экран на дорсальную камеру. В награду он получает крупный план черного брюха угря. Он никак не может увидеть угря целиком, если не покинет чрево кита. Однако он и не глядя знает, как тот выглядит. Он видел бесчисленные голо-графические фотографии угрей и читал о них в «Астрожизни» Грайда. Поэтому он знает, что этот угорь, если он типичный представитель своего вида, значительно меньше кита, и снабжен средствами акустического «видения» — длинным, напоминающим антенну хвостом. И еще он знает, что угорь — астральная копия земной миноги и что хотя он и способен использовать энергию 2-омикрон-vіі для собственных нужд, он не способен нырять под поверхность Океана

Старфайндер знает, что «шкура» угря груба и изрешечена метеоритами и что его внутренняя ткань состоит из очень твердой металлоорганики, аналога трансстальной внутренней ткани космического кита. Он знает, что нутро звездного угря, так же как нутро космического кита, — это целый спелеологический лабиринт из множества туннелей и пустот. Ему известно, что «брюхо» угря обладает магнитными свойствами и это позволяет угрю достаточно надолго прикрепляться к своей добыче и высасывать из нее «жизненную силу». Он знает, что подобные угри размножаются делением. Он знает, что труп угря можно превратить в космический корабль, притом вполовину дешевле, чем если строить корабль таких размеров с самого начала. И хотя Старфайндер ни разу не видел таких кораблей, он знает, что их великое множество.

Поскольку такие угри, как правило, не нападают на космических китов, если нет отчаянной нужды зарядиться энергией, весьма и весьма вероятно, что именно этот экземпляр так изнурен, что его магнитную хватку можно разорвать. Старфайндер крепко обхватывает стойку и собирается с силами. «Крутись, кит, — «сказал» он. — Вырывайся от него!»

Кит начинает вращаться. Очень мощно. На Океан Пространства-Времени словно обрушивается космический шторм. Как будто испещренные звездами бескрайние пространства то вздыбливаются валами, то спадают. Старфайндера едва не отрывает от стойки. Затем «шторм» стихает так же неожиданно, как начался, и символ, уведомляющий о присутствии угря, снова отображается в его сознании:

Кит потерпел поражение.

Старфайндер обдумывает проблему. В таком положении нырять киту опасно — он просто утащит звездного угря с собой в прошлое. А когда тот выкачает из кита последние остатки энергии 2-омикрон-vіі, кит будет извергнут назад, в настоящее и звездный угорь вместе с ним.

Никакой возможности сбросить этого паразита, захватившего его врасплох, у кита просто нет. Если только Старфайндер не найдет выход из положения, кит обречен.

К сожалению, он не знает, есть у звездного угря ганглий. Но даже если и есть, то Старфайндеру никак до него не добраться. Ему не прожечь прочную внутреннюю ткань угря «Вейканцером» .39, ведь это оружие делают в расчете на человеческие ткани. Не поможет и штурмовая винтовка класса 4-Н-20. Если взяться за такую работу с гиперацетиленовой горелкой, на это уйдет большая часть дня, и к тому времени кит просто погибнет. Вероятно, именно хвост угря — его самая уязвимая часть. Но если даже Старфайндеру удастся отделить его — возможно, тараня «Ста-рейнджером», то все равно вероятность, что «ослепленный» угорь отпустит свою добычу, очень мала. Никакого четкого, определенного пути, которому он мог бы следовать, нет. Решения придется принимать по ходу дела.

Он спускается по носовому трапу на вторую палубу и сворачивает в боковой проход, ведущий мимо кают первого и второго помощников капитана к причальному отсеку. Там он надевает скафандр, потом сбрасывает давление, забирается в «Старейнджер», приводит в действие замок шлюза и выплывает в Океан

Справа от него пылает, словно яркий белый костер, Мааркен-Стар-3; «над» ней на гигантском расстоянии тускло пульсирует «остров»-галактика Мета-3. Он включает тормозные двигатели прежде, чем «Старейнджер» освобождается от гравитационного притяжения корабля-кита, осторожно включает реактивный двигатель на правом борту и разворачивает свой мини-корабль. Перед ним — массивный силуэт, на фоне широчайшего поля рассыпанных дальних звезд, корабль-кит и оседлавший его паразит.

Телескопы, протянувшиеся вдоль полированного бока кита, сияют, как перламутровые глаза.

Над ними вдоль бока угря сверкают подобные же ряды глаз.

Старфайндер пристально вглядывается в них.

Объединенная масса двух огромных тел тянет «Старейнджер» внутрь. Он использует ровно столько реактивной тяги, сколько нужно, чтобы вывести «Старейнджер» в одну плоскость с угрем. Пока он смотрит, эти «глаза» превращаются в бортовые телескопы, как у кита. И видит, что и его поверхность, как и поверхность кита, соскоблена машинным способом до металлоорганической внутренней ткани и эта ткань отполирована так, что самая дальняя звезда может увидеть в ней отражение своего «лица».

На все это есть лишь один возможный ответ: угорь — звездолет, как и кит.

Но как это. Ведь он до сих пор живой?

Конечно, кит живой, и он корабль. Но ведь другого такого корабля-кита нет. Все его сородичи-корабли мертвы, как был бы мертв он, если бы Старфайндер не вернул его к жизни.

На носу «Старейнджера» установлен мощный поисковый луч. Старфайндер включает его и направляет ослепительный свет вдоль «борта» звездного угря. И в считанные секунды он обнаруживает красноречивый шов — контур шлюза причального отсека.

Сразу за ним расположен смотровой телескоп. За его линзами он видит лицо. Лицо испуганной девушки.

— Я по-прежнему думаю, что не следовало впускать вас. Если бы я знала, что вы просто прикидываетесь умирающим, я бы ни за что не впустила вас.

Причальный отсек звездного угря гораздо меньше, чем у кита. Он может похвастать еще двумя причальными местами помимо того, куда принял «Старейнджера». Одно из этих мест занято спасательной шлюпкой, выполненной в форме миниатюрного угря.

Девушка в укороченном платье из ткани защитного цвета и в парусиновых сандалиях на толстой подошве. Каштановые волосы коротко подстрижены, на лоб падает челка. У нее худое, почти изнуренное лицо. Глаза девушки напоминают ему синие полевые цветы, что растут на пасторальных холмах к югу от Сверца. Единственное, что обрисовывает ее платье, — едва наметившаяся грудь.

Ясно, что на корабле она одна. Иначе к этому времени уже появился бы кто-нибудь более ответственный.

— Я так понимаю, ты и капитан, и экипаж.

Она коротко, нервно кивает.

— И единственная пассажирка.

— Тогда ты — как я. Сколько тебе лет?

— Тринадцать. Ну, не полных тринадцать, но совсем скоро исполнится, так что... Я думала, что существо, которое оседлал Паша, — обычный космический кит. Он напал на него так быстро, что я и глазом не успела моргнуть. Я никак не могла подумать, что это тоже корабль.

— А если бы ты знала, что это изменило бы?

— Вы хотите знать, удержала бы я Пашу от нападения? Нет. Я разрешила ему в таких делах самому принимать решения.

— Паша — звездный угорь?

— Мой звездный угорь. Его сделали рабом, а я его освободила.

— Я думал, звездных угрей убивают, прежде чем переделывать в корабли. Так же, как и китов.

— Да. Но Паша был исключением. Реконструкторы объявили его «благородным экспериментом». Однако не думаю, что сделать из кого-то раба — благородно, как вы думаете?

— Освободив его, ты отправилась вместе с ним — почему?

— Я тоже хотела быть свободной.

Уставившись в ее искренне серьезные глаза, он ищет там тень лицемерия. Поиск оказывается бесплодным и просто служит лишним напоминанием о синих полевых цветах Фарстар****.

— Ты тоже была в рабстве? — наконец спрашивает он.

Она кивает.

— Мой отец — реконструктор на Орбитальных корабельных верфях на планете Мааркен-Стар-6. Это Ренессанс, если вы не знаете. Его профсоюз до того богат и силен, что практически контролирует всю планету. Члены профсоюза называют себя «пролетариями» и ходят повсюду, выпячивая грудь и рассказывая, как они гордятся тем, что простой рабочий люд. А в глубине души они считают себя лучше всех прочих, и чураются всего, что заставляет их казаться другими. Я называю их haute bourgeoisie[7]

— Снобы из среднего класса в спецовках, — говорит Старфайндер. — Их можно найти где угодно.

— Может быть, полно других, но готова поспорить, что никто из них не идет ни в какое сравнение с нашими с Ренессанса. У наших — одна извилина, и жестяные барабанные перепонки. Но именно они решают, чему следует учить в школах и чему не следует. Какие книги читать, а какие нет. Какую музыку играть, а какую нет. Не будь на Ренессансе подпольных библиотек, все дети там росли бы точными копиями своих родителей. Подпольными библиотеками занимаются учителя, которых уволили эти самые haute bourgeoisie — за то, что те не придерживались их правил. Они ведут тайные классы для детей вроде меня и еще дают им читать запрещенные книги. Главным образом, они помогают изучать литературу, ведь ее больше всего ненавидят haute bourgeoisie. Прежде чем выкрасть Пашу, я изучала поэтов викторианской эпохи. Это мои любимые поэты, особенно, Роберт Браунинг и Элизабет Баррет Браунинг. Но там не так уж много детей, похожих на меня. Большинству нравится быть точными копиями родителей. Настоящие рабы. До похищения Паши я тоже была рабом, хотя родительской копией не была. Но я не собиралась вырасти и превратиться во что-то такое, чье представление о культуре ограничивается ящиком пива, программой голографического телевидения и газетой, издаваемой «Содружеством орбитальных реконструкторов». Поэтому я выкрала Пашу, и освободила нас обоих.

Старфайндер вздыхает. На первый взгляд девушка или, скорее, девочка, казалась такой хрупкой, словно первый же порыв ветра унесет ее прочь. Теперь он считает, что даже циклон вряд ли может сдвинуть ее с места.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сьель Блё[8] Сили. Я знаю, почему вы решили высадиться ко мне на борт. Вы хотите, чтобы я убрала отсюда Пашу. Ну, так я не уберу!

Именно этого он и боялся. Что за невезение! Парки действительно расстарались для него сегодня. Ему, похмельному, вполне хватило бы и одного звездного угря, без упрямой двенадцатилетней девчонки в нагрузку!

«Тише едешь, дальше будешь», — предупреждает он себя. А вслух говорит:

— Я утром не позавтракал. Как тебе кажется, ты можешь выделить своему собрату, космическому путешественнику, чашечку кофе?

— По моим часам уже день. Но одну чашечку я могу выделить. Как вас зовут?

— Старфайндер, — говорит он.

Камбуз на борту звездного угря небольшой и компактный. Две двери с магнитными замками ведут одна — в полную продуктов кладовую, другая — в большой обеденный зал. Корабль, сделанный из звездного угря, предназначался для перевозки пассажиров, возможно, целую тысячу. Сейчас их ровно два.

Сидя напротив Сили за маленьким кухонным столом, на котором перед ним стоит кофе в пластмассовой чашке, Старфайндер замечает:

— Паша очень много значит для тебя, верно?

Она серьезно отвечает:

— Паша — моя жизнь.

— А кит — моя.

— Вы не дали ему имени?

— Нет.

— Вам следовало подумать об этом.

— Зачем, если ему суждено погибнуть?

Молчание. Потом:

— Я... Я забыла.

Старфайндер отпивает глоток кофе. Он черный и горький, но, возможно, смягчит похмелье.

— Что тогда станет со мной, Сили?

— Не беспокойтесь. Мы с Пашой доставим вас на ближайшую обитаемую планету... Зачем вы так вырядились, Старфайндер?

Она имеет в виду его белую капитанскую форму. Она почти не сводит с нее глаз с той самой минуты, как он снял скафандр.

— Стараюсь подавать хороший пример самому себе.

— Почему у вас так дрожат руки?

— А у вас не дрожали бы руки, если бы смертельная опасность грозила Паше?

— Да, думаю, дрожали бы... Что это за шрам у вас на щеке?

— Нечто вроде сувенира. След от ожога от 2-омикрон-vіі.

Несмотря на различие двух ситуаций, он невольно вспоминает о Наиси Но-Ку и о словах, сорвавшихся с его губ, когда она глазела на его шрам. Им вновь овладевает тот же порыв. И, словно Старый Мореход, он ощущает потребность время от времени излагать кому-то свой «назидательный рассказ».

— Его оставил еще не полностью умерший кит, когда я впервые отправился в космос. Излучение 2-омикрон-vіі еще и ослепило меня. Я был абсолютно слеп целых два года. Затем я услышал, что на Ренове-1 есть хирург-офтальмолог, тот, умеющий подсаживать искусственную сетчатку. И я отправился к нему. Восстановив зрение, я стал Ионой.

— Чтобы расквитаться.

— Да. Я разрушил ганглии тридцати двух китов. Вышиб им мозги. Сквитался.

— Если вы так сильно их ненавидите, почему же вас так заботит участь этого кита?

— Теперь я больше не испытываю к ним ненависти. Разглядывая тридцать второго, я увидел на нем лицо — знаешь, как иногда люди с Земли видят лицо на Луне. Лицо, увиденное мною на этой «луне», было моим собственным.

— И вы прекратили убивать их.

Старфайндер кивает.

— Я устроился реконструктором на Орбитальные верфи Фар-стар-Четыре. Я работал внутри этого кита, только что преобразованного в корабль и, как естественно полагали все работавшие там, мертвого, когда он установил со мной контакт. Оказалось, что у него два ганглия, а обработавшие его Ионы знали только об одном из них. Не уверен, но я подумал, что он вот-вот должен был начать деление, когда его загарпунили, и что разрушение первого ганглия прервало процесс репродукции. То есть он как бы стал собственным потомством. Я никогда не спрашивал его об этом и никогда не спрошу, потому что он осведомлен о моих мыслях не хуже, чем я сам, и сам добровольно просветил бы меня, если бы считал, что я вправе это узнать. В любом случае, вернемся к тому, как я впервые сделал это открытие. Я тогда сказал киту, что готов восстановить его второй ганглий, поврежденный при уничтожении первого, если он заключит со мной договор о праве пожизненного его удержания. Он согласился. У него не было особого выбора.

— Чистый эгоизм, — замечает Сили. — Неслыханный эгоизм.

— Но я не принуждал его связывать себя договором.

— Подумаешь. Вам следовало предложить ему партнерство, а не превращать его в своего раба. А затем вы вдвоем должны были начать защиту всех прочих китов от интриг и козней человечества. То, что мы с Пашой собираемся сделать для звездных угрей.

— Именно так поступают все герои и героини романтической литературы, несомненно, — говорит Старфайндер. — Но в реальной жизни это не работает. Борьба за недостижимые цели — пустое занятие. Кит знает это не хуже меня.

— Вы циник, — говорит Сили. — Почему?

— Болезнь возраста.

— Но вы еще не такой старый. Да вам наверняка еще нет пятидесяти!

— Мне всего лишь тридцать три!

Сили хихикает.

— Купились.

Старфайндер улыбнулся.

— Туше! — И продолжает: — Когда я работал на верфях Фарстар-Четыре, я был, в общем, таким же рабом, как и ты. Но когда кит предложил мне заключить договор, я увидел в этом нечто большее, чем просто шанс получить свободу. Кит — нечто большее, чем просто космический корабль, он еще и машина времени. Отзови Пашу, и мы поднимемся на борт кита и нанесем визит ко двору короля Артура. Заглянем к Чарлзу Доджсону, пишущему «Алису в Зазеркалье». Будем наблюдать, как Армстронг делает свой первый шажок по Луне.

Сили печально трясет головой.

— Я знаю, киты замечательные создания, Старфайндер. Я читала о них. Но я не могу отозвать Пашу, нет. Впервые с тех пор, как я освободила его, он пополняет свой запас энергии. Ведь могут пройти столетия, прежде чем отыщет своих обычных «хозяев», а ему надо дожить до этого.

Не теряя присутствия духа, Старфайндер производит перегруппировку сил и перемещается в точку напротив левого фланга противника.

— Я могу понять, почему ты так к нему привязана, — лукаво замечает он. — Это удивительнейший корабль. Чего я никак не пойму, так это каким образом удалось его перестроить, не уничтожая его ганглий.

— Ха! — восклицает Сили. — Вижу, вы ничегошеньки не знаете о звездных угрях. Как можно уничтожить ганглий, если у них нет ганглиев? Обычно ловцы угрей сначала морят их голодом, а затем переправляют на верфи. С Пашой все было иначе. Реконструкторы заказали живого угря, с тем чтобы провести свой «благородный эксперимент», и ловцы угрей поймали его с помощью кошек и крюков. После того как его доставили на верфи, реконструкторы «прожгли» себе путь внутри его, добрались до психомоторного ядра, которое соответствует ганглию кита, но вовсе не является его точной копией, и подсоединили «экстензоры» к главным моторным центрам. Затем эти экстензоры были выведены на установленную тем временем панель управления и подсоединены к целому ряду переключателей. После этого любой за управляющей консолью получил возможность простым нажатием на определенные кнопки заставлять Пашу выполнять все его прихоти. Когда я похитила Пашу, мы быстро стали друзьями и я отсоединила все экстензоры от переключателей. Я просто не могла оставить его рабом. Сейчас он выполняет все, что я велю.

— Но не сводится ли это к тому же, что было прежде?

— Разумеется, нет! Ведь теперь, если он не захочет подчиниться, он может это себе позволить. А прежде не мог. И я не связывала его никаким соглашением вроде того, что вы заключили с вашим китом!

Вдруг в сознании Старфайндера возникло страдальческое изображение:

Отклонение фигуры от горизонтали, если толковать его буквально, должно было бы указывать на то, что кит ныряет в прошлое и уносит угря с собой. Но Старфайндер знает, что отклонение в данном случае указывает на то, что кит быстро слабеет.

Но он не чувствует тревогу. Теперь он знает, как прогнать звездного угря и спасти жизнь киту. И, разумеется, Девушке со звезд. Потому что в глубине души он считал, что Девушка со звезд не умерла, а лишь заснула... в ожидании поцелуя, который вернет ее к жизни. И если передний край его сознания не обманешь, то он все равно знает, что до тех пор, пока он держит ее рядом с собой, всегда есть шанс, пусть призрачный, однажды каким-то образом воскресить ее на Фарстар****.

И уничтожить сознание вины, терзающее его день и ночь, и изгнать из чрева кита Джона Ячменное Зерно.

По изумленному лицу Сили он принимает, что кит спроецировал символ

и в ее сознание, не только в его. Ради блага обоих, и Сили, и левиафана, Старфайндер говорит:

— Отключи все вспомогательные системы, кит. Сбрось среднюю температуру внутренних помещений до двадцати пяти градусов по Фаренгейту. — Затем, чтобы киту не показалось, что он намерен бросить его, продолжает: — Поддерживай внутри стандартную гравитацию и нормальное атмосферное давление. И еще, — быстро добавляет он, — поддерживай существующую температуру в рефрижераторе носового трюма.

Но изумление еще не исчезло с лица Сили.

— Так он разговаривает с вами, Старфайндер? С помощью картинок?

— Да. А как с тобой разговаривает Паша?

— Он не разговаривает. Просто делает все, что бы я ему ни велела.

— Тогда вели ему освободить кита.

— Нет.

— Тогда мне придется принудить его к этому.

— Не получится. Он не подчинится никому, кроме меня.

Старфайндер поднимается из-за стола.

— Нет, получится, Сили. Теперь я знаю, как это сделать.

Голубые глаза округляются — она осознает смысл этого «теперь». Затем быстро зажимает рот рукой, как будто хочет остановить слова, уже сорвавшиеся с языка. Он уже убедился, что дверь кладовой ведет в тупик. Он живо подходит к двери, ведущей в столовую, заходит внутрь, закрывает и запирает ее за собой. Прощальный взгляд, который он бросает на Сили, подтверждает, что она по-прежнему сидит за столом, прикрыв рот рукой. Он находит странным такую замедленную реакцию. Она не кажется ему тупой или недалекой. Напротив, его поразила ее сообразительность.

Во времена Старфайндера, а именно в дни погони за прибылью, мужчины и женщины, работавшие на строительстве космических кораблей или занятые очисткой и реконструкцией космических китов и звездных угрей, славились вовсе не широтой творческих способностей. По-видимому, в глубине сознания каждого из них существовал некий универсальный чертеж, точно отображающий, как именно следует спроектировать корабль. Поэтому отыскать кабину управления угрем Старфайндеру было лишь чуть сложнее, чем откатить бревно.

Панель управления производит сильное впечатление — многочисленные ряды кнопок, круговых шкал, измерительных приборов и многоцветных сигнальных ламп тянутся от палубы до потолка. Более того, она столь изобретательно встроена в передний шпангоут, что кажется неотделимой от него. Но Старфайндера не озадачивает ни кажущаяся сложность панели, ни кажущаяся недоступность ее тыльной стороны. По всей вероятности, к экстензорам подключено всего несколько приборов, и ни одну панель управления еще не лишали возможности доступа к ней ремонтников с тыла.

Вскоре его опытный глаз вычленяет ту секцию панели управления, где у измерительных приборов пустые шкалы, а циферблаты похожи на фальшивые заглушки. Ее основание вплотную прилегает к палубе, а в ее верхнем правом углу есть красноречивая царапина. Ему требуется лишь несколько секунд, чтобы найти замаскированную защелку, а еще через минуту он вытаскивает эту секцию и ставит ее сбоку от панели. Затем он заползает внутрь через квадратное отверстие и встает на ноги. Он в небольшой кабине, вырезанной во внутренней волокнистой ткани угря и освещаемой лишь его же внутренней фосфоресценцией.

Эта фосфоресценция значительно бледнее той, какую излучает внутренняя ткань кита, но достаточно яркая, чтобы при ней видеть. Он сразу обнаруживает экстензоры. Их пять; они выходят из отверстия в основании шпангоута и, волнообразно извиваясь, тянутся по палубе. Насколько он понимает, это вполне обычные импульсные кабели с расщепленным концом. Один синий, один желтый, один зеленый, один красный и один черный. Корпуса выключателей, от которых Сили их отсоединила, — соответствующих цветов.

Теперь оторвать Пашу от «насиженного места» — раз плюнуть.

Импульсные кабели используют принцип Атчисона-Рея, и маловероятно, что именно эти под напряжением. Но такая возможность существует. Придется рискнуть. Подавшись вперед, он касается красного кабеля. Ни малейшего пощипывания. Он берет кабель в руки. Тот около дюйма в диаметре и удивительно гибкий, удивительно мягкий, удивительно гладкий. Такой гладкий, что фактически выскальзывает из рук и падает на палубу.

Он снова поднимает его. Кажется, что кабель извивается в его руке. Старфайндер уже готов бросить его на пол, на этот раз по собственному желанию, когда кабель вдруг обвивается вокруг его правого запястья.

Он на опыте узнает, какая невыполнимая задача — пытаться вытащить «Вейканцер» .39 одной левой рукой. Он не успевает даже прикоснуться к кобуре, а второй экстензор, зеленый, уже всползает по его левой ноге и обхватывает левое запястье.

Синий кабель тем временем стягивает его правую лодыжку.

Желтый выбирает левую.

Теперь ему понятно, почему Сили зажала рот рукой. Не для того, чтобы удержать слова. Для того чтобы сдержать смех.

После того как она отсоединила экстензоры, угорь, желая точно знать, что больше никогда не станет рабом, превратил их в протезные щупальца, с помощью которых теперь защищался. До Старфайндера дошло. Ему следовало догадаться об этом раньше.

Что же касается Сили, она все знала с самого начала. Возможно, она обнаружила это случайно — или отследила. В любом случае, она знала и, зная, позволила Старфайндеру отправиться в Самарру, ни словом не предупредив его.

Без сомнения, она также знала — знает, — сколько есть путей, чтобы выбраться с камбуза, не пользуясь дверью столовой. Возможно, Паша даже способен открыть для нее эту дверь. Возможно, он уже так делал.

Может быть, она даже известила его о намерениях Старфайндера. «Взять его! — вероятнее всего, сказала она. — Он типичный никчемушный представитель haute bourgeoisie!».

Никогда не следует недооценивать детскую сообразительность или способность детей быть жестокими.

Черный кабель, извиваясь, поднимается, по правой ноге Старфайндера, обвивает живот, грудь и наконец шею.

В свои предыдущие посещения Самарры он умудрялся в последнюю минуту избегать Смерти, ныряя в темный переулок или скрывшись в толпе на базарной площади. Но на сей раз подходящего переулка нет, а базарная площадь абсолютно пуста.

Черное кольцо на его шее стягивается туже. У краев поля его зрения начинает сгущаться краснота, она продвигается внутрь, словно кто-то закрывает занавес после спектакля. Пьеса называется «Старфайндер и звездный угорь»; рев в его ушах — овации. Вот и огни в зрительном зале гаснут один за другим. Публика расходится, и наконец остается лишь одна театралка, девочка с коротко подстриженными волосами и глазами синими, как полевые цветы, что растут на пасторальных холмах к югу от Сверца. Она сидит в первом ряду с побелевшим лицом, сразу за меркнущими огнями рампы.

— Отпусти его, Паша. Отпусти!

Щупальца ослабляют хватку, отпадают. Старфайндер оседает на колени. Он чувствует, как мягкие пальцы массируют ему горло и... непонятную мягкость у своей щеки. Что-то теплое, мокрое мелкими каплями падает ему на лоб. Он слышит далекий голос:

— Старфайндер, Старфайндер, я вовсе не хотела, чтобы он причинил тебе вред. Ох, Старфайндер, я так рада, что с тобой все в порядке!

Они сидят, привалившись спинами к шпангоуту с вырезанной в нем нишей.

— Могла бы предупредить, — шепчет Старфайндер. — Успела бы до того, как я закрыл дверь.

— Мне показалось, забавно, что ты думаешь, будто можешь опять подключить Пашу. И еще, пожалуй, мне хотелось преподать тебе урок. Я-то знала, что могу легко выйти из камбуза — Паша может открыть любую дверь на корабле. Я... я даже и подумать не могла, что ты сумеешь так быстро найти отсек управления.

В сознании каждого из них вновь появляется все тот же мучительный ребус, на этот раз — под более острым углом:

Да, кит, я знаю.

Удивление вернулось на лицо Сили.

— Что это за звездочка, Старфайндер?

— Она обозначает его ганглий.

— Ага.

Молчание. Потом:

— Он говорит тебе, что умирает, да?

— Да.

Опять тишина. И:

— Он очень сообразительный, Старфайндер?

— Он не просто сообразительный. Он почти как человек. Трудно поверить, что у кита могут быть человеческие качества, но у него они есть.

— Хотя... хотя я только мельком видела его, прежде чем Паша напал, он показался мне по-своему красивый.

— Он на самом деле красивый.

— ...И внутри тоже?

— Да. Хочешь рассмотреть?

— ...Разумеется.

В чреве кита холодно. Так холодно, что они видят свое дыхание. Фосфоресцирующее свечение, излучаемое стенами и потолком, совсем потускнело.

Скрывая нетерпение, Старфайндер устраивает своей гостье грандиозную экскурсию. На это требуется время, но это единственный известный ему способ спасти кита. Он показывает ей изысканную столовую, безукоризненный камбуз и сияющие чистотой отдельные каюты. Он сопровождает ее на прогулке по гидропонному саду. Они осматривают движущую ткань кита. Он показывает ей место, где расположен его напоминающий открытую топку желудок, чьи толстые стенки спасли кита от горелки реконструктора. Она спрашивает, где же у кита пасть, и он объясняет, что у него нет пасти, и что он заглатывает свою «пищу» посредством процесса, сходного с осмосом или односторонней диффузией. Они ненадолго задерживаются в кают-компании, Сили пьет шипучий вишневый напиток, украдкой поглядывая на экран времени. Они заходят в гравитационный отсек, на станцию рециркуляции и в отсек контроля атмосферы. Он позволяет ей заглянуть в каждый из трюмов, кроме одного. Наконец по носовому трапу они поднимаются на мостик, где в центре экрана все еще маячит Мета-3.

— Поистине прекрасный корабль, — говорит Сили Блё.

— Кит.

— Да. Кит. Знаешь, — замечает она, — иногда я делаю такую же ошибку по отношению к Паше. Думаю о нем как о корабле. И мне всегда становится стыдно, ведь он такое же живое существо, как я.

— Иногда я точно так же думаю и про кита, — сказал Старфайндер.

— И тебе тоже стыдно?

— Да.

— Удивительно, что представитель haute bourgeoisie столь благородно сентиментален.

— Я не их представитель. Никогда им не был.

— Это все объясняет. — Она вдруг смотрит ему в глаза. — Если я отзову Пашу, ты можешь гарантировать, что кит не причинит ему вреда?

— Уверен, нет, Сили. Особенно, если я велю ему не делать этого.

Она поворачивается к обзорному экрану и впивается взглядом сквозь бесконечность в бледное пятно Мета-3. Она кажется очень маленькой, на этом мостике, очень тонкой, очень хрупкой. И страшно одинокой. Она шепотом отдает команду, которую мысленно передает в психомоторное ядро угря, и эти едва слышные слова растворяют тишину, словно саваном окутавшую мостик:

— Освободи его, Паша. Отпусти его.

Тишина снова сгущается. Она напоминает черную тишину, которая словно саваном окутывает кита и оседлавшего его «всадника». Девочка и мужчина неподвижны. Обзорный экран — как черный холст, на котором космический художник изобразил остров-вселенную.

Вскоре кита сотрясает дрожь, похожая на ту, что вырвала Старфайндера из сна, но не такая сильная. После того как она утихает, на экране возникает огромный темный силуэт, заслоняя собой пятно Мета-3. Паша отделился от своей жертвы и устремился вперед, дожидаться хозяйки.

Теперь чрево кита заполняет стрекочущий рев. Это рев энергии 2-омикрон-vіі, хлынувшей в движущую ткань левиафана с удвоенной скоростью поглощения — своего рода прелюдия к гигантскому скачку скорости.

Намерение кита более чем очевидно.

— Нет, кит! — орет Старфайндер. — Нет!

Но кит уже не слышит. Первобытная ярость бурлит в его ганглии, течет сквозь шпангоуты и палубы. Это уже не корабль-кит; это реинкарнация его далеких предков, космический зверь, пылающий древней яростью: квинтэссенция мести. Превратив остатки своей энергии в один последний, свирепый удар, он бросается на врага.

Угорь разворачивается бортом к киту. Он отчаянно пытается уйти с пути безжалостной, неумолимой силы, которую осмелился сделать своей добычей. Движущая сила кита за несколько секунд утроилась. На экране обзора неясно вырисовывается ближний «борт» Паши; он по-прежнему, увеличивается. Внезапно слышен пронзительный скрежет раздираемой металлосодержащей ткани. Он сопровождается сильнейшей головокружительной дрожью. Старфайндер обхватывает одной рукой вертикальную стойку, другой рукой удерживая Сили: у них на глазах Паша разлетается на части. В пространство вырывается энергия 2-омикрон-vіі, на миг окрашивая экран в голубой, затем вспыхивает слепящий белый свет. Сили пронзительно кричит. Бортовые телескопы мостика отражают вспышку белого света — это разъединяющиеся половинки Паши проносятся мимо. Кормовые телескопы тут же отображают пылающую массу.

Кит замечает далекий рой метеоритов. Он нацеливается на него и приступает к кормлению.

* * *

Сили не может оторвать взгляд от экрана. Теперь он пестреет дальними звездами... Брызгами, оставленными кистью космического художника.

— Паша, — шепчет она. И снова шепчет: — Паша...

Наконец она отворачивается от экрана. Высвобождается из кольца руки Старфайндера и заглядывает ему в глаза.

— Ты сказал...

— Я никогда и помыслить не мог, что он поведет себя подобным образом, Сили. Он уже давно кажется мне почти человеком. Но, может быть, это и есть ответ. Он не только кажется человеком, он и есть человек. И, чисто по-человечески не справился с атавистическим порывом.

Она начинает плакать. Плечи не дрожат; она не содрогается всем телом. Это самое ужасное в ее плаче. Она стоит неподвижно, эти страшные слезы текут без конца, словно ее печаль — неиссякающий ключ.

— Паша был для меня всем.

Один из этапов ее жизни внезапно завершен. Она не может перейти на следующий, не пострадав, если не будет взята верная психологическая нота. Старфайндер прекрасно знает это, но он глух ко всяким нотам, и не может взять нужную.

— Всем, что у меня есть.

Старфайндер по-прежнему не говорит ни слова. Он словно манекен в магазине одежды. Как деревянный индеец, стоящий перед табачной лавкой.

Кит завершил питание. Он отменяет ограничения расхода энергии, наложенные человеком. На мостик постепенно вползает тепло. Слышен отдаленный грохот — снова ожила система рециркуляции.

Затем устанавливается тишина. Долгая. Наконец и в сознании Старфайндера, и в сознании Сили возникает ребус:

Кит очевидно раскаивается. Пытается подмазаться к человеку. Старфайндер трясет головой. Не выйдет, кит.

Обретает форму очередной ребус:

Сили во все глаза смотрит на Старфайндера. Слезы чудесным образом иссякли.

— Что он имеет в виду, Старфайндер?

— Он имеет в виду, что ты его «друг». Он пытается извиниться за то, что сделал.

Появляется и третий ребус:

Старфайндер снова переводит:

— Теперь он говорит, что мы оба его «друзья». Что он, ты и я — три товарища.

На лице Сили снова появляется удивленное выражение. Оно не затмевает печаль, поселившуюся в ее голубых глазах-цветах, но начало — положено. В один прекрасный день ее придется возвратить, на Мааркен-Стар******, к ее haute bourgeoisie, к ее родителям. Но не сейчас. Нескоро. Ей требуется лечение, которое может обеспечить только кит...

И понимание, на которое способен лишь уравновешенный и здравомыслящий компаньон.

Кит, который, похоже, знает все на свете, несомненно, понимает и это.

«говорит» он им, и три товарища пускаются в плавание по Океану

и

Одновременно где-то хлопает дверь. Нет, не дверь... шлюз причального отсека. Звук, сопровождающий отбытие Джона Ячменное Зерно из чрева кита.

— Не слишком-то вежливо, Чарлз, — замечает Сили. «Чарлз» — имя, которое Сили дала киту. — В конце концов, именно доктор Джонсон составил первый английский словарь, а этот сноб, лорд Честерфильд, палец о палец не ударил. Доктор Джонсон заслужил право ненадолго отклониться от своей общественной деятельности. Вот мое мнение!

— Как бы там ни было, домой он добрался, — сообщает Старфайндер, после того как дверь дома номер 1 по Иннер-Темпл-лейн затворяется за объектом их наблюдения. — Еще несколько минут, и наш доктор спокойно ляжет в постель. Кстати о постели...

Печаль омрачает тонкие черты Сили, туманит ее васильковые глаза.

— Нельзя ли настроиться еще на одну временную координату, Старфайндер? Ты же знаешь, сегодня моя последняя ночь на борту космического кита.

— Ты обещала, что Иннер-Темпл-лейн будет последним просмотром.

— Я знаю. Но люди на грани отчаяния склонны обещать что угодно. Тем более что совершенно не важно, во сколько я встану завтра утром. Ты сам говорил, что собираешься попросить Чарлза выйти в пространство в районе Ренессанса ровно через три недели после того, как я украла... через три недели после моего исчезновения. Так что неважно, сколько он будет оставаться в прошлом, в будущем пройдет столько же времени чуть-чуть на нырок.

— Может, и так, но чем дольше ты остаешься на борту кита, тем сложнее тебе будет вернуться. Кроме того, твои родители наверняка места себе не находят.

— Но сколько бы я ни оставалась в прошлом, сильнее это их уже не обеспокоит. Конечно, если они вообще беспокоятся.

Старфайндер вздыхает. Он знает, когда проиграл.

— Хорошо, но только одна картинка. Что ты хочешь посмотреть?

— Не что. Кого. Я хочу увидеть Элизабет Баррет в ту пору, когда она еще жила в доме номер 50 по Уимпол-стрит. До того, как она вышла замуж за Роберта. Когда она сочиняла свои «Сонеты».

— И в каком же это было году?

— В 1845 от Рождества Христова, — ответила Сили. — Весной, кажется.

Старфайндер снова вздыхает.

— Трудновато будет настроиться, но я попробую. — Он обращается к киту: «Тот же город, весна 1845 года новой эры, кит.»

Сили Блё подается вперед к экрану — там обретает резкость более недавний Лондон. На экране по-прежнему Иннер-Темпл-лейн. Еще более мрачная, чем 82 годами раньше. Задача в том, чтобы добраться отсюда до Уимпол-стрит — задача, решать которую предстоит Старфайндеру лично: сложность новой панели управления такова, что работать с ней может только он.

Старфайндер опускается на колени перед экраном и принимается за работу. Он понятия не имеет, где эта Уимпол-стрит. Иннер-Темпл-лейн переходит в Уайтчепел — будущие охотничьи угодья Джека-Потрошителя. Старфайндер терпеливо продолжает настройку. Бэкингем-плейс, Бейкер-стрит (Бейкер-стрит?), Бан-хилл-роу... Только по чистой случайности он наконец натыкается на нужную улицу, после чего ему уже не составляет труда настроиться на дом номер 50.

Сили в своем кресле подается еще ближе к экрану. День близится к вечеру — а может быть, это раннее утро — скорее, первое, поскольку по улице то и дело проезжают кэбы и кареты. Старфайндер продолжает вращать ручку точной настройки. Постепенно в поле зрения появляется кухня (обычные стены, разумеется, не препятствие для ВАК кита). В кухне дородная кухарка стоит у нелепой чугунной плиты, где в большом чугунном горшке кипит, булькая, какое-то кушанье (обонятельный спектр кита ограничен, что в данный момент, вероятно, хорошо). Старфайндер настраивает экран на хозяйский кабинет. За письменным столом — суровый, аскетичный пожилой мужчина разбирает пачку бумаг. Потом на экране появляется гостиная, где развалясь сидят двое молодых людей. Потом на экране внезапно появляется жилая комната, где в кресле устроилась красивая женщина лет тридцати, ее ноги укрыты пледом.

— Это она, Старфайндер! — восклицает Сили. — Это Ба! Ты нашел ее, Старфайндер. Нашел!

Старфайндер возвращается к своему креслу и усаживается перед обзорным экраном. Сили еще подается вперед.

— Но она ничего не пишет, Старфайндер, — замечает Сили, — просто сидит в кресле и ничего не делает. Почему она не сочиняет свои «Португальские сонеты»?

Старфайндера подмывает ответить, что если бы им довелось увидеть любую другую женщину среднего или даже более чем среднего достатка и любой эпохи, они, вероятно, обнаружили бы,

что она сидит и ничего не делает, но прикусывает язык. Во первых, Элизабет Баррет калека; во-вторых, бессмысленно пор тить ясноглазого ребенка своим цинизмом, — никакой практичс ской пользы от этого не будет.

Вскоре они обнаруживают, что глаза у Элизабет Баррет за крыты. Более того, ее грудь опускается и поднимается с красно речивой размеренностью. В пятне полуденного солнца у ее ног лежит обложкой вверх раскрытая книга, явно выскользнувшая у Элизабет из рук.

— Знаешь что? — говорит Старфайндер. — Мне кажется, она спит.

— Да нет же! Как ты мог подумать такое! Разве может Элизабет заснуть над книгой стихов Роберта?

— Почему ты решила, что это книга стихов именно Роберта?

— А чьи еще стихи она может читать? Ведь через год она выйдет за него замуж!

Кит того же мнения, что и Старфайндер. Он замечает:

— Эх вы! — восклицает Сили.

— Ладно, не важно, спит Элизабет или нет, — подытоживает Старфайндер, — я отлично знаю кое-кого еще, кому пора спать.

Сили медленно встает из кресла. Неодобрительно поглядев на него, она демонстративно поворачивается к нему спиной и уходит с мостика. Потом, внезапно обернувшись, стрелой подлетает к нему, чмокает в щеку и, шепнув на ухо: «Спокойной ночи», — убегает в свою каюту. Эта каюта находится прямо напротив каюты Старфайндера — реконструкторы предназначали ее для первого помощника — Сили с некоторых пор называет ее «моя комната».

После ухода Сили Старфайндер еще довольно долго ощущает на щеке ее поцелуй, но совершенно к этому безразличен. Он не может себе позволить расчувствоваться из-за влажных поцелуев невинных юных дев, переполняемых любовью и преданностью — ведь стоящая перед ним задача требует холодной объективности, которой не достичь, если он будет позволять себе отвлекаться на глупые сантименты.

Проблема, если выразиться просто, такова: как отмазать Сили от похищения корабля-угря стоимостью около десяти миллионов долларов и неумышленного его уничтожения.

И неважно, что виновник фактического его уничтожения кит. Ни один законный суд и не подумает привлечь к ответственности кита, да и в любом случае Старфайндер не позволит этому конкретному киту пойти под суд.

Как бы то ни было, Сили, совершившая кражу, виновна с точки зрения закона Ренессанса (который, если только не отличается коренным образом от закона, что преобладающего на всех прочих заселенных землянами планетах, берет начало в древнем Риме) в том, что произошло после. Независимо от того, есть смягчающие обстоятельства или нет.

Действительная работа правосудия на Ренессансе — загадка для Старфайндера, но он не думает, что девочку накажут за эту грандиозную кражу. Ведь, в конце концов, ей всего лишь двенадцать.

Тем не менее кто-то должен возместить убытки Компании по реконструкции угрей (КРУ).

Старфайндер беден как церковная мышь. Даже собственный кит-корабль — не его.

Несомненно, родители Сили — люди довольно обеспеченные, и у них есть необходимая сумму на счету в городском банке Кирта — Нью-Бедфорда в области создания звездных угрей и штаб-квартиры Орбитальных доков. Но откуда им взять 10 миллиардов долларов? Как, если уж на то пошло, если Сили все-таки пойдет под суд, они смогут найти астрономическую сумму, необходимую, чтобы нанять адвоката, достаточно ловкого и опытного, чтобы он дал Сили хотя бы призрак надежды избавления от угрозы тюрьмы?

Проблема? Никакой проблемы. Это глухая кирпичная стена. Четырехмерная кирпичная стена, которая прихлопнет тебя, стоит только попытаться перелезть через нее, обойти ее или устроить под нее подкоп. Даже в том случае, если ты попробуешь протаранить ее насквозь.

Но в распоряжении Старфайндера есть необходимая четырехмерная кувалда под названием «космический кит».

Он выключает обзорный экран, возвращается в свою каюту и заказывает «гардеробу» костюм, который бы не привлекал особого внимания в тех «где» и «когда», в которые он собирался отправиться. Из потайного ящичка своего письменного стола ом достает пару телекинетических костей — одну потерял кто-то из реконструкторов, а другую он нашел в углу кают-компании. Из того же ящика он достает платиновый браслет, который купил, чтобы подарить Глории Уиш после их «бракосочетания». Убрав и кости, и браслет в карманы, он пересекает коридор и заглядывает в каюту к Сили. Та крепко спит. Кит притушил фосфоресценцию стен в «ее комнате», как делал каждую ночь, с тем чтобы девочка не просыпалась раньше времени. Кит присматривает за ней денно и нощно, словно любящая нянька. Он способен переполошиться, если она, не дай бог, ударится обо что-то носком ноги, а однажды, когда ей приснился плохой сон, даже разбудил крепко спавшего Старфайндера и приказал ему — приказал ему — пойти и посидеть около койки Сили, чтобы девочка успокоилась.

Он осторожно затворяет за собой дверь, проходит к носовому трапу и поднимается на мостик. Поскольку успех его плана зависит и от точного хронометража, он решает воспользоваться компьютером. Тот не более эффективен, чем кит, но кит способен подпадать под влияние эмоций и по этой причине в конечном счете менее надежен. Прежде чем приступить к делу, он вкратце излагает свой план киту. Затем, получив от него в знак одобрения такой вот символ:

— передает ему через компьютер указание нырнуть и выйти на поверхность в пяти сотнях миль от побережья Кирта (достаточно далеко от обращающихся вокруг планеты мертвых звездных угрей, конверсионных доков и орбитальных станций Корпорации) в момент времени, когда Кирт был маленьким городком, а конверсия звездных угрей еще только зарождалась. Затем он составляет программу, которая задает для нырка момент, когда он отбывает в «Старейнджере», а для всплытия на поверхность — ту же точку пространства и момент времени на месяц Ренессанса позднее.

Теперь он готов к отправлению. Но почему тогда, спускаясь по носовому трапу, он спускается до конца, до самой нижней палубы? Почему сейчас медлит у наружной двери носового трюма?

Он держал эту дверь на замке с тех самых пор, как на борту появилась Сили. Это кодовый замок. Старфайндер набирает нужное сочетание цифр, толкает дверь от себя и входит... Букет синих цветов, лежащий у ее ног, завял. Звездчатые лепестки этих «печальниц» осыпались на палубу. Он подбирает букет, выносит из трюма и бросает в трубу для удаления отходов. Потом идет к корме и в гидропонном саду срезает новый букет. Вернувшись в трюм, он кладет букет к ее ногам. Затем смотрит ей в лицо, долго глядит на замерзшие слезы на ее щеках. Возможно, Джон Ячменное Зерно и покинул борт кита и никогда не вернется, но чувство вины, которое он якобы смягчил, никуда не девается — вина, и любовь, идущая с ней об руку. Почему ты плачешь, любимая? Почему ты плачешь, дорогая?..

Это никуда не годится. Человек, похитивший кита, берет себя в руки. Он покидает трюм, закрывает и запирает за собой дверь. Он следует прямиком в причальный отсек и забирается на борт «Старейнджера». Впереди хлопотная ночь.

— Старфайндер, ты какой-то усталый, — говорит Сили, усаживаясь за стол, чтобы позавтракать тарелкой кукурузных хлопьев. — Ты что, плохо спал?

Подкрепившись второй чашкой кофе, Старфайндер заказывает себе тост и омлет из синтетических яиц. На обзорном экране висит Мааркен, напоминая блестящее рождественское украшение на черных ветвях космической ели. Внизу под ними незаметно вращается вокруг своей оси Ренессанс, его дневная сторона залита зеленовато-золотистым светом с искрами синевы. Орбитальные доки поблизости от ночной стороны напоминают полукруг мерцающих брелоков.

— Откуда эти «гусиные лапки» в уголках твоих глаз? — спрашивает Сили после того, как Старфайндер ничего ей не отвечает. — Вчера вечером их не было.

— Не знал, что у меня возле глаз морщинки.

— Тем не менее они есть.

Старфайндер энергично воздает должное своим тосту и омлету из синтетических яиц. На нем новая с иголочки капитанская форма. На левой стороне груди его куртки имелось семь рядов разноцветных ленточек, к каждой ленточке была прикреплена ничего не значащая, но весьма эффектно выглядящая медаль. Эполеты вполне соответствовали остальной позолоте и стилю как

в блеске, так и во всем прочем. Довершением всему была бело снежная фуражка. «Омлет» на околыше фуражки, лежащей на столе у его локтя, очень напоминает омлет из синтетических яиц, который поглощает Старфайндер.

Доев, он заказывает третью чашку кофе. Сили таращится и обзорный экран. На ней все то же платье цвета хаки, в котором она явилась на борт, — «гардеробы» китов нельзя запрограмми ровать на производство детской одежды. Платье линялое от мно гочисленных стирок и тесное, но не оттого, что село, а оттого, что Сили набрала вес.

— Ты будешь навещать меня, когда меня посадят в тюрьму, Старфайндер?

— Никто никуда тебя не посадит, Сили. Все уже улажено.

Она словно не слышала.

— По крайней мере мне сохранят жизнь. То-то мать с отцом позлорадствуют. «Значит, стащила 10 миллиардов? — скаже і отец. — Так тебе и надо!»

— Сили, никто не посадит тебя в тюрьму!

— Haute bourgeoisie — они такие, понимаешь? Им наплевать на своих детей. Они способны думать только о полутора ставках за сверхурочную в субботу и о двойной оплате в воскресенье.

— Сили, послушай...

— Отец такой алчный, что выходит на работу в каждые субботу и воскресенье, когда только возможно. И так угождает начальству... На каждое Рождество отвозит начальнику смены ящик виски.

— Сили, у меня нет выбора. Я должен доставить тебя домой.

— Я знаю. Я должна выплатить свой долг обществу.

— Твой долг перед обществом тут ни при чем. Тем более что ни о каком долге речи больше нет. Но я все равно обязан доставить тебя домой. Ты должна жить с родителями, общаться с детьми своего возраста. Ты не можешь расти и взрослеть на космическом ките, где некому составить тебе компанию, кроме космического бродяги и раздолбая вроде меня.

Сили плачет. Ее ложка одиноко торчит из миски с хлопьями. Ее стакан молока стоит нетронутый возле сахарницы с искусственным сахаром.

Старфайндер славится умением успокаивать расстроенных детей. Он сидит за столом в своей ослепительно белой капитанской форме, словно увешанный медалями чурбан.

Положение спасает кит. Со своей обычной прямотой и откровенностью он делает вот что:

— Я знаю, Чарлз, — шепчет Сили. — Я знаю, что мы всегда останемся друзьями, как бы далеко в пространстве и времени не разбросала нас судьба. — Она утирает глаза платком и встает из-за стола. — Я готова, Старфайндер. Я люблю тебя, Чарлз, — добавляет она. — До свидания.

Их шлюпка садится на просторном заднем дворе загородного дома рядом с открытым бассейном. Утро еще не наступило, в воздухе отчетливо пахнет скошенной травой.

— Где мы, Старфайндер? Чей это дом?

— Мой, — отвечает Старфайндер.

Сили выпучивает глаза. Дом трехэтажный, под куполом, с множеством окон. За домом гараж на две машины. Вокруг дома — подъездная дорожка, устремляющаяся вниз по травянистому склону к недалекой роще, где вливается в главное шоссе. На несколько миль вокруг нет никаких других зданий — только поля и деревья. В отдалении видны огни города Кирта.

Старфайндер открывает створки ворот гаража и вталкивает шлюпку внутрь, устраивая ее рядом с большим черным лимузином. Сили помогает.

— Полагаю, сейчас ты скажешь, что эта машина тоже твоя?

— Одна из них. Другую я одолжил своему адвокату.

— Ты меня морочишь, Старфайндер. Откуда у тебя есть собственный загородный дом и два лимузина в придачу, если ты только что впервые ступил на землю Ренессанса?

— А с чего ты взяла, что впервые?

Сили охает.

— Ты сюда впрошлился!

Старфайндер кивает.

«Впрошлился» — слово, которое они выдумали, чтобы обозначить физическое посещение минувших времен в отличие от наблюдения за ними на экране.

— И не раз. Я хотел рассказать тебе за завтраком, но ты не желала слушать. Пошли в дом.

Как только они подходят ближе к дому, внизу автоматически зажигается подсветка ступеней. Высокий худощавый мужчина к пижаме, халате и шлепанцах встречает их у черного хода, череч который они входят в просторную, отлично освещенную кухню.

— Это Артур, мой управляющий, — представляет мужчину Старфайндер. — Артур, это моя племянница Сили Блё.

Артур кивает. Зевает.

— Я услышал, как кто-то открывает дверь гаража, и решил, что это, наверное, вы. — Он снова зевает. — Пойду досыпать.

— С каких это пор я стала твоей племянницей? — шипит Сили, после того как Артур выходит из кухни.

— Две недели назад, когда я породнился с твоей семьей.

Она смотрит на него в упор. Трясет головой.

— Старфайндер, ты супер! Возьми с полки пирожок.

— Кстати о пирогах. Я просил Артура купить нам к завтраку пирог.

Он смотрит на цифровые кухонные часы. 4:57.

— Господи, еще только пять утра. Я забыл, что время кита и время Ренессанса не вполне совпадают и что мы прибудем до завтрака.

— А причем тут пирог?

— Ну, обычно пирог до завтрака не едят, и...

— Но я уже позавтракала.

Старфайндер вздыхает. Ему нет никакого смысла подчеркивать, что хотя, с одной стороны, она завтракала, но все равно сейчас слишком рано для пирога, и он молчит. Он находит пирог в одном из кухонных шкафов и ставит на середину стола. Из холодильника он достает пакет молока и водружает на кухонный стол вместе с тарелкой, стаканом, вилкой и ножом. Они с Сили садятся за стол друг против друга. Пирог шоколадный с сахарной глазурью. Сили отрезает огромный кусок и перекладывает его на свою тарелку.

— А ты, Старфайндер? Не будешь?

— Нет.

Старфайндер задумчиво смотрит в большое панорамное окно, возле которого стоит стол. На востоке горизонт уже нежно розовеет — светает. Город Кирт вырисовывается зубчатым силуэтом на розовом. Некоторое время Старфайндер смотрит на город, потом переводит взгляд на Сили. Та, покончив с пирогом, теперь с вниманием и восторгом смотрит на него во все глаза, навострив уши.

— Прежде всего, Сили, с этой минуты ты можешь называть меня «дядя Джон». Как ты, наверное, знаешь, на Ренессансе человек с достаточными средствами и без семьи может породниться с другой семьей, если та не возражает, и получить статус «дядюшки». Две недели назад через моего адвоката я породнился с твоей семьей. Затем мой адвокат известил твоих мать и отца, что я владелец угря, похищенного тобой, и что, преследуя тебя на другом своем корабле, космическом ките, я случайно врезался в угря и уничтожил его, подвергнув твою жизнь опасности. Мне якобы удалось тебя спасти. Финал пришлось выдумать, поскольку благодаря ему то, что я породнился с твоей семьей, выглядит как возмещение непредумышленного морального ущерба — вполне достоверно. Равным образом становится понятно, почему я отказался выдвинуть против тебя обвинение в воровстве, хотя при данных обстоятельствах Орбитальные доки наверняка откажутся выплатить мне страховку.

Мой адвокат сообщил твоим родителям, что сейчас ты в полном здравии и очень скоро я доставлю тебя домой. Формально все я провернул еще из космоса, перемещаясь в пространстве со скоростью меньше скорости света; на самом деле я, разумеется, обстряпал все это, когда впрошлился.

Сили смотрит на Старфайндера во все глаза.

— Значит, Паша был твоим угрем?

Старфайндер кивает.

— Да, но только со вчерашнего вечера. До тех пор я об этом понятия не имел.

— Но каким образом тебе удалось приобрести звездного угря стоимостью десять миллиардов долларов?

— Я начал с того, что бросил пару телекинетических костей, сначала продав браслет, чтобы было, что поставить. Свой выигрыш я вложил в «Космопром» — так тогда назывались Орбитальные доки — и устроил все таким образом, чтобы дивиденды выплачивались специальному трастовому фонду для моего «сына». Все это мне удалось устроить, поскольку в Кирте нет закона против наследования текущей доли в компании. После этого через двадцать лет я появился снова, уже в качестве собственного «сына», инвестировал дивиденды в еще большее количество акций «Космопрома» и основал второй трастовый фонд для следующего своего «сына», ну и так далее, пока «Космопром» не превратился в Орбитальные доки, а я не разбогател. Конечно, все это подло и низко, но в некоторых случаях цель оправдывает средства. В самый первый раз, чтобы объяснить современникам свое исчезновение, я выдал себя за космического моряка. Потом я сыграл роль капитана космического кита. В настоящее время меня зовут не просто Джон Старфайндер, а Джон Старфайндер IV. Этот дом принадлежит «семье Старфайндеров» уже нескольких поколений. Артур — последний в долгой череде смотрителем; должность также передавалась из поколения в поколение. Я нанял Артура тогда же, когда нанял Ральфа.

— Ральфа?

— Моего шофера. Ты не находишь, что было бы странно, имея пару лимузинов, не иметь при этом шофера?

— Да, наверное. — Сили глубоко вздыхает. — Послушан, Старфайндер...

— Дядя Джон, — поправляет он.

— Дядя Джон, ты проделал все это, пошел на совершенно фантастические вещи только ради того, чтобы избавить меня от тюрьмы?

— Не думаю, что тебе пришлось бы сесть в тюрьму, Сили.

— Все равно. Ты все это сделал потому, что не исключал этого?

— Надо было еще, чтобы твои родители ничего не узнали.

— Но если тебе удалось все это проделать, Старфайндер...

— Дядя Джон.

— Но, если тебе удалось все это проделать, дядя Джон, почему ты просто не сделал так, чтобы я вообще не крала Пашу? Чтобы он по-прежнему был жив?

Старфайндер долго молчит, не находя ответа. Он снова в чреве кита, стоит перед гробницей Девушки со звезд, не сводя взгляда со слез, которые она пролила так давно. Его собственные слезы невидимы. Если бы я только мог решить ее судьбу. Если бы я только мог устроить так, чтобы она была жива, а не безвозвратно мертва...

— Время — жалкий скупец, Сили... Скупец, ворующий пенни прошлого. Можно добавить несколько пенни в его кубышку, но нельзя украсть ни одного. А если ты попытаешься, то сразу обожжешь пальцы. Я сделал лучшее, что мог, — получил контроль над Орбитальными доками, приобрел права на Пашу и породнился с твоей семьей.

Он смотрит в окно на нарождающийся день. Розовый свет, заливающий восточную часть горизонта, побледнел и высоко заливает небо. Прямо под ним появилась шафраново-желтая полоса. Зазубренный силуэт Кирта стал более четким и одновременно приобрел зловещий вид.

Старфайндер связывается с китом, облетающим планету по стационарной орбите. «Как дела, кит, все в порядке?»

Ответ немедленно материализуется в сознании и его, и Сили:

Да, все в порядке.

— Пойдем, Сили, я покажу тебе дом. Потом, как только твой завтрак получит шанс перевариться, мы сможем искупаться в бассейне. По утрам это очень приятно. Я купил тебе сногсшибательный купальник. Искупаешься, наденешь что-нибудь из обновок, а остальное упакуешь в чемодан. Когда явится Ральф, я попрошу его подогнать машину к парадному входу и мы выедем пораньше.

Разрезая носом пригородный поток машин, большой черный лимузин сворачивает направо, потом налево. Потом опять направо. Общество Ренессанса в большой степени атавизм — возврат к Северной Америке середины двадцатого века. Подобные атавизмы часто встречаются на колонизированных землянами планетах, и чаще всего представляют собой следствие схожести возраста и ощущения начала большого пути. Ни для кого не секрет, что на Ренессансе не было индейцев, чтобы с ними бороться, однако были растения схожей природы, которые требовалось укротить — и которые, разумеется, укротили.

Ральф снова поворачивает направо.

— Ты уверена, что дала Ральфу правильный адрес, Сили? — спрашивает девочку Старфайндер. — Кажется, мы ездим кругами.

Сили в лазурном платье, голубом беретике с белым помпоном и сандалиях на платформе держит на коленях маленькую белую сумочку.

— Мы едем правильно, дядя Джон. Разве я могла бы за три с хвостиком недели забыть, где живу, даже если мне этого очень хотелось бы? — Заглянув через плечо Ральфа, она добавляет. — Вон мой дом, дядя Джон. Прямо впереди. Такой прямоугольный.

Это определение ничем не помогает — все дома на улице «такие прямоугольные». Но Ральф без труда выбирает подъездную дорогу, заезжает на нее и паркуется перед небольшим домом красно-коричневого цвета под красной крышей. Если у Старфайндера и есть сомнения по поводу того, верную или нет они выбрали подъездную дорожку, то литая алюминиевая таблички, помещенная на видном месте — на лужайке неподалеку от подъездной дорожки, устраняет их:

«СЕМЬЯ БЛЁ».

Узкая бетонная дорожка ведет от подъездной дороги мимо большой клумбы к переднему крыльцу. На крыльце стоят только что вышедшие из дома мужчина и женщина. Оба примерно ровесники Старфайндера. Мужчина коренаст, широкоплеч, с небольшой бородкой. Он в рабочей одежде. Женщина стройна, и ил первый взгляд ее глаза как две капли воды похожи на глаза Сили. Женщина в укороченном домашнем платье из материи с рисунком — горшочки, чередующиеся со сковородами.

Сили, которая с тех самых пор, как они отъехали от загородного дома Старфайндера, впервые открыла рот всего несколько минут назад, коротко охает, выскакивает из машины и бежит через лужайку. Мужчина и женщина бросаются ей навстречу, и еще через мгновение они все втроем обнимаются.

Старфайндер ощущает слабый укол зависти, но очень слабый. Выдержав вежливую паузу, он выбирается из лимузина, достает чемодан Сили и с чемоданом в руках, обогнув клумбу, огороженную низкой сетчатой изгородью, идет туда, где стоит троица, и представляется. Его первое впечатление от мистера и миссис Блё таково: оба пучеглазые. Только потом он вспоминает, что на нем попрежнему капитанская форма, а эти люди наверняка никогда не видели столь ослепительного одеяния.

По всей улице на порогах своих домов стоят люди и глазеют на них. В одном или двух дворах на лужайках играют малыши; старшие дети, по-видимому, в школе.

Миссис Блё целует Старфайндера в щеку. Мистер Блё пожимает ему руку.

— Мы очень благодарны вам за то, что вы решили породниться с нами и доставили нашу дочурку обратно в целости и сохранности, — серьезно говорит мистер Блё.

— Благодарю от всего сердца, — добавляет миссис Блё.

— Я только что с работы, — объявляет мистер Блё. — На этой неделе я в ночную. После смены я обычно выпиваю пару пива. Вчера этот кретин Скичи Кроуэл настучал на меня, мол, я слишком много работаю сверхурочно, и начальник смены велел мне взять выходной, так что сегодня я парой не ограничусь. Не составите мне компанию, дядя Джон?

— Конечно, я выпью с вами пива, — отвечает Старфайндер.

— Милдред, открой-ка нам пару больших пузырей, да похолоднее.

— Я сделаю кое-что получше, — хихикает миссис Блё, удаляясь в сторону дома. — Я открою три бутылки.

Мистер Блё и Старфайндер отправляются следом. Сили, оставшись на лужайке одна, спешит за ними. Старфайндер уже собирается подняться на крыльцо, когда кто-то сзади трогает его за плечо. Обернувшись, он видит, что это Ральф, шофер.

— Да, Ральф?

— Вы забыли пригласить меня, сэр.

— Пригласить тебя! Пригласить тебя куда?

— С вами.

— Он имеет в виду, — поясняет мистер Блё, — что согласно правилам и постановлениям профсоюза личных шоферов, в случае, если шоферу предстоит ждать дольше пяти минут, с ним автоматически должны обращаться так же, как с его нанимателем.

— Но я не могу пригласить его в ваш дом, — возражает Старфайндер.

— Что значит не можете? Он член профсоюза, не так ли? Вы можете приглашать его куда угодно. Да где вы жили все эти годы, дядя Джон?

Старфайндер понял, что попал впросак. Появление рабочего человека на мировой арене Ренессанса — относительно недавнее достижение, а он не смог потратить достаточно времени в настоящем, чтобы полностью ознакомиться со всеми его результатами. Наглость Артура раз или два приводили его в замешательство, но всякий раз он списывал это за счет вспыльчивости вызванной, возможно, начинающимся циррозом или больным зубом.

Сили спешит прийти ему на помощь.

— Стар... дядя Джон очень много времени проводит в космосе. Вы же знаете, он капитан космического кита. Едва ли можно ожидать, что он будет следить за всеми новшествами в привилегиях наемного персонала, особенно если учесть, что в космосе они неприменимы.

— Полагаю, нет, — задумчиво отвечает мистер Блё.

— Ральф, не хотите выпить с нами пива? — спросил Старфайндер.

— Ничего не имею против.

— Милдред! — орет с крыльца мистер Блё, — открывай еще пузырь, большой, да похолоднее — для нашего друга Ральфа!

Трое мужчин усаживаются в гостиной Блё: мистер Блё — в удобное кресло, Старфайндер — на диван, Ральф — на десятифутовую софу. Комната славная, на окнах кружевные занавески, в глубине помещения — лестница. Сверх уже упомянутых предметов обстановки в комнате есть длинный низкий кофейный столик, два журнальных столика, горка с безделушками, два торшера, две настольные лампы и пуфик. Почти всю стену занимает огромный голографический экран. Над полкой электрокамина висит картина в романтическом духе — Армстронг делает свой первый шажок по поверхности Луны. По непонятной для него самого причине, Старфайндеру это почему-то напоминает о старинной картине, которую он когда-то видел, под названием «Вашингтон переходит реку Делавер».

Из правой кулисы появляется миссис Блё с четырьмя пластиковыми бутылками пива в руках. Она передает одну бутылку Ральфу, другую — Старфайндеру и третью — мужу; потом, чего, оставив четвертую бутылку себе, присаживается на софу рядом с Ральфом. Все это время в уголке гостиной стоит Сили. Она смотрит сначала на отца, потом на мать, потом опять на отца, потом снова на мать, но никто из них как будто бы не сознает ее присутствия, словно забыли. Наконец она берет свой чемодан, который Старфайндер поставил у дивана рядом со своей капитанской фуражкой, и скрывается наверху.

Старфайндер хочет попросить у миссис Блё стакан, но видит, что и чета Блё, и Ральф пьют прямо из бутылок. Вспомнив свой недавний промах, он торопливо отпивает глоток из горлышка своей бутылки. С тех самых пор, как он устроился в гостиной, Старфайндер ждет, когда кто-нибудь спросит про шрам от 2-омикрон-уИ на его щеке. Наконец шрам замечает мистер Блё.

МИСТЕР БЛЁ. Жуткий шрам у вас на щеке, дядя Джон. Ножевая рана?

СТАРФАЙНДЕР. Ожог от 2-омикрон-vіі. Заработал на ките, который оказался недобитым.

МИСТЕР БЛЁ. Нельзя доверять этим чертовым китам, я всегда говорю.

РАЛЬФ. А почему вы капитан на ките, а не на угре?

СТАРФАЙНДЕР: Я родом с Фарстар-Четыре, там занимаются реконструкцией космических китов.

Ральф уже успел залпом осушить бутылку. Теперь он легонько постукивает пустой тарой по кофейному столику. Миссис Блё вскакивает, стремительно бросается на кухню и возвращается с четырьмя полными бутылками. Тем временем вниз спустилась Сили.

МИСТЕР БЛЁ. Я знаю, что это, вероятно, не мое дело, дядя Джон, но этот угнанный моей легкомысленной дочерью угорь, который случайно столкнулся с вашим китом, должно быть, обошелся вам в кругленькую сумму. А вот в какую именно, осмелюсь я спросить?

СТАРФАЙНДЕР. Около десяти миллионов.

МИССИС БЛЁ (подаваясь вперед). И вам заплатят страховку?

СТАРФАЙНДЕР. Сомневаюсь. Обычно выплаты по происшествиям вне Тысячемильной зоны ограничиваются ущербом, причиненном метеоритами. Да ну и хрен с ним.

РАЛЬФ. Грязная капиталистическая свинья! (Обращается к миссис Блё.) Принеси-ка еще пивка, Милдред! (Миссис Блё отправляется на кухню.)

СТАРФАЙНДЕР (кричит в спину миссис Блё). Мне не надо, мэм, у меня еще две полные бутылки.

РАЛЬФ. Что, дядя Джон, зазорно пить с простыми трудягами?

СИЛИ (собирает пустые бутылки). Пить с такими придурковатыми халявщиками, как ты, ему уж точно зазорно. Ты и ботинки ему чистить не сгодишься.

МИСТЕР БЛЁ. Сили!

МИССИС БЛЁ (возвращается с кухни с тремя бутылками пива). Сию же минуту извинись перед нашим гостем, засранка!

СИЛИ. Он ваш гость, не мой. (Выбегает на улицу).

МИССИС БЛЁ (распределяя бутылки): Это все те ужасные книги, которые она читает. Они делают ее такой.

СТАРФАЙНДЕР. Книги?

МИСТЕР БЛЁ: Те, что запретило Содружество. Она берет их в подпольной библиотеке и читает тайком.

МИССИС БЛЁ: Вот поймаю ее за чтением одной из них, она у меня раз навсегда отучится читать!

РАЛЬФ: Покажите мне ребенка, который читает книги, и я докажу вам, что это плохой ребенок. На раз!

СТАРФАЙНДЕР. Пойду-ка подышу воздухом.

На улице на ярком утреннем солнце он вытирает лоб форменным носовым платком, который положен к форме, и надевает капитанскую фуражку. Он глубоко вздыхает... Еще минута, и он бы...

Лучше не думать об этом.

Старфайндер оглядывается по сторонам. Сили нигде не видно.

В некотором отдалении на улицу вторгается зелень — вероятно, парк. Скорее всего, Сили там.

Он находит Сили на зеленой скамейке, кольцом опоясывающей высокое раскидистое, тенистое дерево. В руках Сили вертит маленькую веточку, которой чертит на траве исчезающие узоры. В своем лазурном платье она похожа на кусочек неба, отломившийся и спланировавший на землю.

С хрустом ступая по гравию, он подходит к скамейке и садится рядом с Сили. Некоторое время он сидит и молчит, не зная, что сказать. Сили тоже довольно долго молчит. Потом, не глядя на Старфайндера, говорит:

— Что ты думаешь о моих любящих родителях, Старфайндер?

— Цинизм тебя не красит, Сили.

— Я знаю. Но мне больше нечего надеть.

Он пробует научный подход.

— Главная составляющая любой культуры — тенденция большинства ее представителей мыслить единообразно и единообразно вести себя, подчеркнуто превознося собственное невежество. Такие люди тем не менее образуют основу любого стабильного общества. Без них цивилизация немыслима.

— Кому нужна такая цивилизация?

— Возможно, это не утопия, но и не антиутопия. Ты несправедлива.

— Ты не понимаешь, Старфайндер. Ты разбогател, когда почти всем приходилось упорно протаптывать дорогу к экономическому процветанию и безопасности, и все равно ты ничего не понимаешь.

Сили теперь смотрит на него. Серьезно.

— Если бы haute bourgeoisie просто были фундаментом, волноваться было бы не о чем. Но они — это и стены, и потолок, и крыша. Их профсоюзы до того сильны, что как они скажут, так и будет. Как если бы рабы свергли феодальное право, но при этом остались рабами, как если бы батраки прогнали землевладельца, но все равно остались батраками; как если бы матросы завладели кораблем, но все равно остались бы на нем обычными матросами.

— Без матросов корабль утонет.

— Пусть уж лучше утонет.

Старфайндер вздыхает.

— Не уверен, что этот разговор нас куда-нибудь приведет, Сили.

— Я знаю. Мы говорим о помидорах, а разговор на самом деле про картошку.

— Я официально передал свой загородный дом твоим родителям с условием, что они завещают его тебе. Кроме того, я учредил для тебя трастовый фонд без каких-либо ограничений или условий, так что когда ты подрастешь, то сможешь стать кем захочешь, haute bourgeoisie или нет, неважно. Можешь даже писать стихи, если почувствуешь к этому склонность. Я дал распоряжение моему адвокату продать оба лимузина и положить все деньги, за вычетом его комиссионных, на счет на твое имя.

Сили снова принимается чертить на траве. Старфайндер ждет, не скажет ли она что-нибудь еще, но Сили молчит, тишину в парке нарушает только пронзительный голос матери на соседней скамейке, отчитывающий одного из своих отпрысков.

Внизу за грудиной возникает ноющая боль, по всем признакам напоминающая язву двенадцатиперстной кишки, но не имеющая к ней никакого отношения. И снова он прибегает к ученому тону:

— В любом демократическом обществе, Сили, рано или поздно образуется правящая верхушка, истеблишмент, и ценности этого истеблишмента неизбежно создают особую приправу к социальному супу. Истеблишмент Ренессанса — это рабочий класс; но поверь, если бы истеблишмент состоял из буржуазии, ситуация была бы немногим лучше, а то и хуже.

Его слова кажутся пустыми даже ему самому.

— Ты все еще говоришь о помидорах, дядя Джон.

Сили отбрасывает в сторону веточку и встает со скамейки.

— Думаю, нам лучше вернуться. Родители, наверное, уже волнуются, куда это я подевалась. Ты, наверное, успел заметить, я их зеница ока.

Они покидают парк и идут по улице прямоугольных домов — бок о бок, но между ними парсеки. У дорожки, ведущей к крыльцу Блё, они останавливаются. Утренний свет Мааркен-Стар превращает клумбу перед домом в многоцветную усладу взора. Точно такая же — у соседнего дома. Точно такая же — в каждом дворе на этой улице.

— Зайдешь, дядя Джон?

Старфайндер качает головой.

— Передай родителям мое «до свидания» и скажи Ральфу, что я готов ехать.

— Хорошо.

Она решительно встает перед ним и наконец смотрит ему в глаза. Несмотря на вес, который она набрала в чреве кита, в ней есть некая хрупкость. Кажется, будто она слабо покачивается на утреннем ветерке.

— До свидания, дядя Джон. Передай Чарлзу, что я попрощаюсь с ним попозже.

— Хорошо.

В следующий миг она рыдает в его объятиях.

— Ох, Старфайндер, я была такой вредной, а я ведь не хотела быть такой! Я знаю, что ты не мог не привезти меня домой, я знаю, что ты не можешь посадить себе на шею двенадцатилетнюю нескладуху, и ни в чем тебя не виню. Я знаю, сколько ты сделал для меня, и знаю, что мне никогда, даже за тысячу лет, не вернуть тебе этот долг. Я знаю, знаю, знаю, Старфайндер, и я люблю и тебя, и Чарлза, и, пожалуйста, когда я вырасту, пожалуйста, прилетайте за мной!

Она поворачивается, взбегает по ступенькам крыльца и скрывается в доме. «Язва» Старфайндера обостряется. Он сгибается чуть не вдвое. Краем глаза он видит поля, небольшие холмы и деревья, все зеленое и сочное — и все это вдруг медленно плывет прочь, растворяется, блекнет и постепенно исчезает, оставив после себя только голую безжизненную землю.

Из дома появляется Ральф, спускается с крыльца, чуть пошатываясь пересекает лужайку и осторожно начинает забираться в лимузин. Старфайндер подходит и хлопает Ральфа по плечу:

— Вы слишком пьяны, чтобы вести машину, Ральф, — говорит он.

Ральф оборачивается и смотрит мутным взглядом.

— От пива невозможно опьянеть. В пиве градусов считай нет. Жажду ут’ляет и все.

— Не люблю пьяных, — говорит Старфайндер. — Я сам ко-гда-то пил, поэтому они мне тем более неприятны. И в особенности мне не нравится, когда напиваются пивом. Эти люди — лицемеры, неряхи и болтуны.

— Грязная капиталистическая свинья! — выкрикивает Ральф и, размахнувшись, бьет куда-то в сторону Старфайндера.

Старфайндер разворачивает его, толкает на лужайку, пинает башмаком в зад, и Ральф, растопырив руки, летит ничком в цветы на клумбе семейства Блё. Старфайндер возвращается к лимузину, садится за руль, задним ходом выкатывается с подъездной дорожки и едет в сторону своего загородного дома, где ему еще предстоит завершить свои дела.

На душе у него чуть легче, но не слишком.

«Уходим с орбиты, кит, — командует Старфайндер. — Ныряем в прошлое».

Кит не отзывается.

Старфайндер — он стоит на мостике, готовый к отлету, — повторяет телепатическую команду: «Ныряем в прошлое!»

Кит не реагирует.

Старфайндер готов повторить приказ в третий раз, и тут в его сознании возникает картинка:

«Кит, ты прекрасно знаешь, где она. Она остается на Ренессансе. А теперь хватит упрямиться, уйди с орбиты!»

«Что сделано, то сделано, кит. Теперь мы остались вдвоем. Два товарища вместо трех. Уходим с орбиты!»

Старфайндер ошеломлен. «Ты не можешь подразумевать это, кит. Мы друзья, не забыл? А кроме того, мы заключили договор!»

«Черт подери, кит! Ты что же, хочешь, чтобы я похитил ее?»

Молчание.

«Даже если бы я решился на это, ей нужен не только отец. Ей нужна и мать».

Старфайндер швыряет капитанскую фуражку на палубу. Теперь он не просто в ярости — «язва двенадцатиперстной кишки» совсем его доконала! «Ну ладно, кит, Хватит! Раз уж так вышло, что я богат как Рокфеллер и у меня есть там, внизу, загородный дом и половина акций компаний Ренессанса...» Потом он вспоминает, что официально передал загородный дом семейству Блё, что большую часть его богатств потребовала покупка звездного угря и что на оставшееся он основал трастовый фонд для Сили и теперь снова беден — беден как церковная мышь.

Более того, без помощи кита ему не сколотить новое состояние.

А станет он это делать, даже если у него будет такая возможность?

Купит он, если представится такая возможность, новый загородный дом, чтобы обосноваться в нем и всю жизнь прожить среди haute bourgeoisie?

Скорее уж он согласится обосноваться среди Человекообразных Обезьян Колосса**********.

У Сили выбора нет. По крайней мере, пока она несовершеннолетняя.

К тому времени, возможно, будет уже поздно. К тому времени она сама может стать Человекообразной Обезьяной.

Ее родители, конечно, не Человекообразные Обезьяны, но тревожно близки к ним.

Почему он отказывается смотреть в глаза жесткой правде? Почему не хочет признать тот факт, что им не нее наплевать, всегда было наплевать и всегда будет?

Потому ли, что выход один — похитить ее?

Вряд ли. Это похищение равняется спасению.

Потому ли, что жизнь внутри кита, в Океане Пространства-Времени, лишит Сили возможности получить нормальное образование?

Вряд ли. Рядом со всеми богатствами прошлого, с его музыкой, живописью, литературой, драмой, философией, науками, со всем этим, брошенным к ее ногам, — нет. Она сможет выбирать между китом и буквально любыми образовательными возможностями.

Он мог бы даже водворить на борт целую женскую школу, если это потребуется для ее нормального воспитания. Для этого понадобятся только деньги, но с помощью кита он способен сколотить в любой момент сколь угодно большое состояние.

Панорама того, что они с китом могут сделать для нее, развертываясь перед ним, ослепляет. Она с самого начала была здесь, просто он упорно отказывался видеть ее.

Почему?

Почему он притворялся, будто ее нет? Будто, высаживая Сили на уединенном острове обширного архипелага пространства-времени, он действует в ее интересах?

Почему?

Почему он избавился от единственного в его жалкой жизни существа, которое действительно его любило?

Потому что боялся причинить ей вред?

Нет. Если допустить такую возможность, Девушка со звезд помешала бы ему сделать это. Она его защитница и защитница Сили.

Тем не менее, она — истинная причина того, что он избавился от Сили, разве нет?

Наконец он смотрит правде в глаза: он избавился от живой девушки, чтобы остаться наедине с мертвой.

Его чувство к мертвой девушке не имеет ничего общего с некрофилией. Правда, что глядя на нее, он видит мертвую женщину. Но он любит не ее мертвое тело, а то полное жизни существо, которым она, должно быть, была до того, как он явился и убил ее.

В любом случае она мертва, и он ставит ее интересы выше интересов Сили, что не только нелепость, но и безумие.

Он вздыхает. Полагаю, кит, что мне пора перейти свой Рубикон. Пересечь свой Геллеспонт, свои Альпы, свое Красное море.

Он сажает «Старейнджер» во дворе Блё, сшибив на землю претенциозную алюминиевую табличку и уничтожив остатки клумбы. Потом колотит во входную дверь и, когда полусонная миссис Блё наконец отворяет, врывается в гостиную и мчится по лестнице на второй этаж. Он без труда находит комнату Сили. Она спит на своей узкой кровати. Подушка мокра от слез. Старфайндер подхватывает ее на руки, хватает ее неразобранный чемодан и уносит ее прямо в пижаме вниз по лестнице через гостиную на крыльцо и через разоренную клумбу — к «Старейнджеру». За его спиной только что проснувшийся мистер Блё орет:

— Эй, космический бродяга, верни дочуру!

— Украл ребенка! — взвизгивает миссис Блё.

— Не искушайте судьбу, — кричит в ответ Старфайндер. — Теперь у вас есть загородный дом и еще трастовый фонд, который тоже перейдет к вам, не говоря уж о солидном сберегательном счете, который я открыл на имя вашей дочери!

Оба молчат.

Старфайндер поднимает «Старейнджер» в космос. Поразительно, но его «язву» как рукой сняло. Сили окончательно просыпается только, когда они уже на полпути к небесам.

— Старфайндер, ты вернулся!

Вскоре над ними появляется кит, огромный силуэт на фоне звезд. Старфайндер заводит шлюпку в док, и они идут на мостик.

«Ну что, кит, теперь мы можем уйти с орбиты? Теперь ты нырнешь?»

Внизу слышны знакомые потрескивания: это в движущую ткань поступает энергия 2-омикрон-vii. Скрипят шпангоуты — кит готовится к рывку с орбиты. В сознании обоих путешественников снова возникает знакомый символ:

Кит вырывается на свободу. А через мгновение ныряет.

— Мне кажется, — говорит Старфайндер, рёге et mere[9] возглавляя шествие в кают-компанию, — что мы могли бы выпить по стаканчику апельсиновой шипучки, а уж потом идти на боковую. И, пожалуй, посмотреть, как там обстоят дела у старушки Ба с ее «Сонетами».

«замечает» кит.

— Ах ты, — говорит Сили Блё.

Он явно еще не полностью восстановил свои способности, иначе он сам бы провел обновление данных, используя разум человека. Старфайндер сообщает киту обо всем, что произошло с тех пор, как тот потерял «сознание». Они сошлись на том, что должно пройти еще два часа, прежде чем Старфайндер возвратится за Сили. Тот факт, что на обратном пути к киту он не «совпал» с самим собой и не заметил никаких признаков своего присутствия, означал только одно: их решение выполнимо — или будет выполнимо. Они пришли к согласию и по поводу того, что кит должен подняться на поверхность значительно дальше своего исходного положения, хотя и это решение тоже чисто теоретическое.

Боковой дрейф «снес» кита на значительное расстояние в глубину пространства. При этом Соль и в самом деле сжалось до звезды второй величины. Старфайндер помещает его изображение в центр экрана и теперь наблюдает за его ростом, пока кит, быстро восстанавливая силы, быстро двигается от периферии к центру, подпитываясь по пути, словно прямоточный двигатель; наблюдает, пока Соль не становится таким большим и ярким, что искусственная сетчатка его глаз бунтует, и тогда он заменяет огненную поверхность Солнца туманной поверхностью Земли. Тем временем ВАК кита вводит в компьютер данные по Солнцу, и когда их обратное путешествие завершено и кит останавливается достаточно далеко от голубых берегов, чтобы предотвратить возможное совпадение с самим собой, в нижней части обзорного экрана должным образом отображается день, зарождающийся над западным полушарием:

14 ноября 1996 года новой эры.

Дата на экране показывает, что с тех пор, как кит сорвался в Бездну, прошло три месяца и четыре дня.

Поначалу Старфайндер озадачен. В его представлении вход в Бездну зависел от степени темпоральной регрессии объекта или тела. Конечно, когда кит вошел в Бездну в первый раз, он двигался назад. Но в данный момент вход в Бездну явно был следствием поступательного движения вперед.

Ключ, который открывает черный ход Ада, определенно никак не связан с темпоральным направлением и зависит только от темпоральной инерции объекта или тела.

Но почему же потеря китом темпоральной стабильности заставила его «скользнуть» во времени вперед, а не назад?

Ответ: ничего подобного. Это «скольжение» вообще никак с ней не связано. Кита, скорее мертвого, чем живого, утянуло вперед во времени нетерпение космоса, предвкушавшего миг, когда кит будет извергнут на поверхность. Степень его момента импульса совпала с темпом, необходимым для поворота ключа. И вуаля — Бездна!

Внизу, полоса рассвета миновала западное побережье Соединенных Штатов. Ее положение указывает, что сверх трех месяцев и четырех дней, прошедших с тех пор, как он оставил Сили, прошло еще три часа. Он уже готов скомандовать киту нырнуть обратно во времени точно на три месяца и четыре дня и отступить на соответствующее расстояние по орбите, но тут Земля на долю секунды исчезает с экрана и появляется снова вместе с новой датой:

10 августа 1996 года новой эры.

Кит был на шаг впереди него. Однако он недооценил свой нырок. Полоса рассвета теперь заметно переместилась к морю, и с тех пор, как он покинул Сили, прошло почти четыре часа, а не три.

Неважно. Кит, нырни еще на час.

Полоса рассвета сокращается до точки далеко внутри береговой линии.

Еще на час, кит.

Полоса рассвета отступает в район Скалистых гор.

Видишь хоть какие-то признаки своего присутствия, кит?

Ответ отрицательный:

Земля, Луна, пространство и звезды.

Кит Номер Один соскользнул в Бездну, а вместе с ним и Старфайндер Номер Один.

А теперь, кит, я спущусь вниз. Жди здесь.

Поначалу, не обнаружив никаких признаков Сили, он думает, что приземлился не на той поляне. Но взгляд на систему навигации «Старейнджера» говорит ему — нет.

Он и так уже нервничает из-за того, что едва не столкнулся с каким-то куском космического мусора, пока проходил через Пояс Искусственных Спутников. Шансы на такое столкновение по расчетам системы ганглий-компьютер составляют примерно один на миллион.

Он открывает люк и сходит на землю. Он помнит эту поляну как неглубокий, безмолвный колодец, заполненный темнотой. Сейчас темнота скрылась, и стены колодца превратились в американский орех, дубы и клены. Ускользнуло и безмолвие, повсюду слышны щебет и пение птиц. На земле и у подножия деревьев как будто бы пестреют цветы самых разных оттенков, расплескивая краски по всей поляне. Но потом он видит, что «цветы» — это всего лишь пустые банки из-под пива.

— Сили, — осторожно зовет он. — Где ты?

И не получает ответа.

Он не решается звать ее слишком громко, ведь соседние дома гораздо ближе к лесу, чем по его первоначальной оценке, и их значительно больше, чем он думал. К тому же, проходя на анти-фотонном поле над самыми макушками деревьев, он мельком заметил уже работающее на полях местное население и множество машин на шоссе. Его дальние предки действительно не дикари в том смысле, в каком ими были бы охотники за головами или каннибалы, ведь эти его предки никогда не снимали скальпов и не варили своих врагов в железных котлах. Это изощренные, искушенные дикари, что делает их крайне опасными. Более того, они лицемерные дикари и потому еще более опасны.

— Сили, — снова завет он ее, — я вернулся за тобой.

Птичьи трели. И «взз-м-м, взз-м-м» на шоссе.

Она не могла уйти слишком далеко — этого он не боится. Его беспокоит другое: почему она ушла. Почему сорвалась с места в одиночку, босая, вместо того чтобы ждать его.

Взяла ли она с собой одеяло?

Должно быть, взяла: его нигде не видно.

Но пусть даже она не могла уйти далеко, у него нет ни малейшего представления, в какую сторону она направилась; на ее поиски уйдет не один час. Разве что он отправится на ее поиски в «Старейнд-жере» — в лучшем случае не рекомендуемый вариант. Ночью мощность антифотонного поля корабля составляет девяносто процентов и лишь пятьдесят процентов днем. Рано или поздно его кто-нибудь заметит, потом еще кто-нибудь и поиски Сили очень усложнятся.

К счастью, ему не обязательно использовать «Старейнджер» — ему даже не нужно покидать поляну. Он связывается с китом. Нет также и необходимости говорить ему, что Сили пропала: он уже и так знает. «Отыщи ее местоположение, кит. И сразу, как найдешь ее, дай знать, где она». Вероятно, говорить это киту тоже не было необходимости. Вероятно, он разыскивал ее с тех самых пор, как Старфайндер обнаружил, что ее нет на поляне. А может быть, даже раньше.

Она могла появиться в зоне действия его ВАК в любой момент.

Оставалось только ждать.

Поэтому он прислоняется спиной к «Старейнджеру», скрещивает руки на груди и готовится ждать.

До сих пор его еще не одолевали никакие сомнения, кроме одного, касающегося причины ее исчезновения. Но пока он стоит на этой поляне, прислонившись к «Старейнджеру» и не получая от кита никаких «иероглифических» сообщений, сомнения собираются в стаю над его головой, как серые стервятники, и опускаются ему на плечи.

Паника, до сих пор таившаяся где-то, точно Пан в лесу, выглядывает из-за старого дубового пня и плотоядно смотрит на него.

Ради бога! Где она, кит? Ты должен был бы обнаружить ее!

Ответ кита пугает его:

Кроме него и туземцев, в округе никого нет!

Тогда ищи ее вдали от этого места, кит! Если необходимо, обыщи всю чертову планету. Найди ее!

Эта задача не так трудна, как кажется. ВАК кита способен «накрыть» планету одновременно в сотнях мест, и в настоящий момент кит задействует еще один, работающий в тех же целях фактор: свой контакт с объектом поиска. Миллиарды сознаний на Земле слагают неизведанную территорию и поэтому непроницаемы. Только сознание Сили, единственное среди них, хорошо ему знакомо, и ее паттерн мышления будет сиять подобно маяку.

Так или иначе, она, вероятно, не могла убрести больше чем на тридцать-сорок миль, да и не могла зайти так далеко, если не получила возможность немедленно, как только покинула поляну, воспользоваться каким-то транспортом.

И если этот транспорт не оказался воздушным.

Такая возможность столь ничтожна, что ее не стоит брать в расчет.

Но она могла воспользоваться наземным транспортом. Соседнее шоссе явно не главное, но ведь там движение оживленное, а она могла без труда добраться до него и уехать.

Но почему? И главное, почему ей вдруг захотелось покинуть эту поляну?

Не стоит ломать голову над тем, почему она ушла, уговаривает себя Старфайндер. Теперь самое важное — выяснить, куда она отправилась.

Медленно тянется утро. Солнце карабкается к зениту. Задолго до того, как оно добирается туда, Старфайндер переходит в прохладную кабину «Старейнджера» и выводит изображение поляны на экран перископа. Перископ выполняет полный оборот каждые тридцать секунд, поэтому почти невозможно, чтобы кто-то вошел на поляну незамеченным.

Бледный гранат солнца в тонированном пространстве потолочного обзорного устройства начинает вторую половину своего дневного путешествия. От кита по-прежнему нет вестей.

Старфайндер вне себя. Даже при самых благоприятных обстоятельствах далеко ли может уйти маленькая босая девочка за такое короткое время? Кит давным-давно должен был бы найти ее!

Ну же, кит, давай! Пока какой-нибудь психопат не добрался до нее. Если уже не добрался!

Проползают еще три часа. Они кажутся тридцатью. Наконец в его сознании появляется новый символ:

Экстраполированный городской горизонт.

Что это за город, кит?

Сначала он думает, что схематическая фигурка представляет лошадь. Затем, припомнив, в какой именно части света находится, и перепроверив свои скудные познания в области древней географии Земли, понимает, что «лошадь» на самом деле буйвол.

Заглянув в компьютер «Старейнджера», он выясняет, что в сорока одной миле на северо-восток от поляны по прямой лежит город Буффало.

Вскоре после того, как он оставил ее, Сили вышла из леса и, как только добралась хоть и до второстепенного, но все-таки шоссе, сумела сесть на какой-то транспорт.

Он снова отодвигает «почему» в сторону. Ты установил с ней контакт, кит?

Ответ утвердительный.

С ней все в порядке?

Пятьдесят с лишним лет, навалившиеся на плечи Старфайндера за последние семь часов, сваливаются на землю. Но почему она не стала ждать на поляне?

Ответа нет. Кит то ли не знал, то ли не говорит.

Ладно, кит, сам скоро выясню.

Но не сразу. Пытаться взять ее на борт средь бела дня невозможно. Следует дождаться темноты, когда «Старейнджер» станет практически невидимым. Разумеется, он может вернуться к киту и заставить его нырнуть на нужное «расстояние» вперед; но перемещения туда-сюда займут почти столько же времени, сколько и ожидание. Поэтому он решается оставаться на месте.

Урчание в желудке напоминает ему, что он не ел уже... уже... Он даже не может вспомнить, как долго. На «Старейнджере» есть аварийный паек; Старфайндер открывает контейнер с белковой пастой, вскрывает вакуумную упаковку с хлебом и делает малопривлекательный сэндвич. Откусив раза три, он вспоминает, что не оставил Сили никакой еды, и тут же теряет жалкие остатки аппетита, а затем выбрасывает в десинтезатор и остатки сэндвича.

Наконец вялое августовское солнце опускается за верхушки деревьев, окутав поляну преждевременными сумерками. Вскоре после этого аудиодетектор «Старейнджера» передает треск ломающихся сучьев и шум листвы, и одновременно от кита поступает символ, извещающий о приближении гостей:

В следующий миг на экране перископа появляются шестеро подростков, три девушки и трое парней. Один парень несет картонную коробку, а каждая из девушек — по одеялу. Все, и девушки, и парни, одинаково одеты в заплатанные синие халаты, рваные синие рубашки и красные косынки. Вид «Старейнджера» заставляет их в испуге остановиться.

Старфайндер фиксирует перископ неподвижно и изучает их растерянность. Они видят перед собой не столько летательный аппарат, сколько его призрак, и оттого, вероятно, им еще страшнее. Парень, несущий картонную коробку, роняет ее. Содержимое коробки можно легко угадать по пустым банкам из-под пива, которыми уже замусорена поляна, а минимального напряжения ума вполне достаточно, чтобы безошибочно истолковать назначение одеял. В своей мрачной темнице, в прерывистом сне ворочается безумный Монах, но не просыпается. Если бы он проснулся, ничего хорошего это ему бы не принесло: опускная дверь его тюрьмы снабжена новым, более прочным замком.

Все шестеро о чем-то быстро переговариваются, перебивая друг друга и время от времени тыча пальцем в сторону предмета их разговора; затем, спрятав коробку и одеяла в ближайших зарослях, они возвращаются в лес и, ломая кусты, удаляются тем же путем, которым пришли.

Но непоправимое произошло. Они не станут держать в секрете свое сенсационное открытие, не станут — даже ценой раскрытия их тайного дионисийского убежища. Учинят расследование, и вскоре сюда через лес притопают взрослые. Однако едва ли они будут представлять серьезную угрозу. Старфайндер, согласный на что угодно, лишь бы не вызывать новых волнений, подняв «Старейнджер» средь бела дня, решает подождать и посмотреть.

Ошметки дня еще не исчезли с поляны, когда из леса снова доносится треск сучьев и шелест листвы. И тотчас в сознании Старфайндера обретает форму новый символ:

В следующую минуту из леса один за другим появляются восьмеро мужчин. Один из них — тот парень, что в прошлый раз нес картонную коробку. Он взволнованно указывает на «Старейнджер», который, в затухающем свете кажется еще менее реальным, чем чуть раньше.

Реальный или нет, но он по-прежнему отчетливо различим, судя по реакции этого... этого... вооруженного отряда? Все они вооружены, и теперь шестеро поднимают к плечу свое оружие — длинноствольные примитивные винтовки. Их предводитель вытаскивает из висящей на боку кобуры пистолет и делает шаг вперед, отодвинув мальчишку за себя. Он останавливается прямо перед «Старейнджером», рука с пистолетом висит вдоль тела. Человек в рыжевато-коричневом сомбреро, такого же цвета рубашке и крагах и до блеска начищенных черных башмаках. Наряд в целом чем-то напоминает Старфайндеру его собственную капитанскую форму. По его оценке, предводителю около сорока лет. Сейчас он что-то кричит. Что-то вроде: «Ладно, маленькие зеленые твари, вылезайте, или мы разнесем вдребезги и вас, и вашу тарелку!» Но Старфайндер уверен, что не разобрал слова, ведь ни одно из них не несет никакого смысла. В этот поворотный момент его слуха достигает ужасающий рокот, передаваемый аудиодетектором; он сопровождается сильной вибрацией, которая сотрясает не только его самого, но, кажется, и всю Землю. Взглянув вверх через потолочное обзорное устройство, он видит громадную металлическую машину с гигантскими жужжащими винтами и с двумя туземцами в прозрачном раздутом «животе». Он опознает ее по старым фотографиям как «геликоптер», или «вертолет». Поистине, все силы «туземцев» в сборе, и ему пора отступить, день сейчас или нет.

На самом деле дневной свет почти померк. Он отмечает это, когда поднимается с поляны. Солнце уже заметно спустилось за горизонт, и небо на западе — этюд в розовых, бледно-лиловых и нежно-зеленых тонах. Вне всяких сомнений, закат чрезвычайно красив, но у него нет времени восхищаться им, стоило ему подняться в воздух, как вертолет сел ему на хвост. Он усмехается, включает полное вертикальное ускорение, и лес внизу сжимается в зеленую веснушку, а вертолет превращается в крошечного сбитого с толку ястреба, продолжающего свой путь в поисках того воробья, в которого мгновение назад уже готовился вонзить когти.

Старфайндер не мстителен. Но, если уж на то пошло, он был занят своим делом, когда шестеро подростков заявились на поляну, и все еще он был занят им, когда туда нагрянул вооруженный отряд с вертолетом, явно чтобы выкурить его из «Старейнджера» и (1) взять его в плен или (2) уничтожить. Он снова усмехается, устремляется вниз, прямо на жестяного ястреба, слегка задевает его и опять взмывает к небесам. Ястреба мотает в воздухе, он рыскает, отклоняясь от курса, потом косо уходит к земле, падает на соседнее поле и переворачивается. Довольный Старфайндер набирает достаточную высоту, чтобы «Старейнджер» исчез из виду, и связывается с китом. «Уже достаточно темно, кит. Пора забрать ее. Ты знаешь, где она?»

В ответ он получает следующий символ:

...который мало чем может помочь, но хотя бы уведомляет, что она ждет его. И поскольку кит знает, где она ждет, ничего иного не требуется.

Хорошо, кит, давай.

И тотчас телекинетические импульсы начинают брать аккорды на панели управления. Старфайндер откидывается на спинку кресла, чтобы насладиться полетом.

Полет оказывается недолгим. Кит удерживает «Старейнджер» на той же высоте и молчит, молчит — не считая двух случаев, когда он предупредил его о приближении гостей — с тех самых пор как уведомил его о том, что отыскал Сили. И Старфайндеру хотелось бы знать, не утаивает ли кит от него что-то.

К тому же кажется, что кит пребывает в унынии. Связь между ними так сильна, что Старфайндер чувствует это уныние. Чувствует, но не понимает. Логический ответ состоял в том, что это отложенная реакция на его временное пребывание в Самарре; но логические ответы не всегда удовлетворительны, и Старфайндера такой ответ категорически не удовлетворяет.

Наступление ночи — совершившийся факт, когда на напольном экране появляется Буффало. Старфайндер с недоверием вглядывается вниз. Город, выражаясь и фигурально, и буквально, залит огнем. На западе его главные артерии сходятся, образуя настоящий пожар ярких огней. Разбросанные на севере, юге и востоке, видны другие похожие очаги возгорания, чуть меньше, но такие же реальные.

Город похож на преуспевающего бизнесмена, чьи одежды пылают. Но никто этого не знает или не способен уяснить скрытый смысл этого.

Что же Буффало типичен для своего времени? Этого Старфайндер не знает. Он знает только, что чем скорее отыщет здесь Сили, тем лучше.

Отвечая на телекинетические импульсы кита, «Старейнджер» начинает снижаться. Зарево ярких огней заполняет весь напольный экран. Старфайндер встревожен. Неужели кит намерен посадить летательный аппарат прямо посреди оживленной улицы? Мощность антифотонного поля сейчас — девяносто процентов, но их явно недостаточно, чтобы Старфайндера не обнаружили в людном месте. Более того, существует движение транспорта, с которым тоже следует считаться.

Он высказывает эти соображения киту. Символ, полученный им в ответ, предельно ясен:

А почему она не может встретить меня прямо на крыше, кит? Так мы сэкономили бы время.

Кит не отвечает. Старфайндер собирается повторить вопрос, но вновь ощущает подавленность кита. Только на этот раз он правильно определяет ее истинную суть: это печаль.

Он озадачен. Ведь кит должен радоваться, а не печалиться. Ведь он наконец отыскал Сили, разве не так?

Он откладывает эту загадку до лучших времен. Он вернется к ней, позже. Или, возможно, она разрешится сама. «Хорошо, кит, будем работать по усложненному варианту».

Здание стоит не внутри главной «зоны горения», а на ее окраине. Оно стоит бок о бок и фасад к фасаду с более высокими, протянувшимися вдоль оживленной улицы. Эти высокие дома, кажется, офисные здания. Почти все окна в них темные.

Когда «Старейнджер» наконец садится, Старфайндер выходит на крышу. И тотчас его окружают многочисленные запахи и звуки большого города. Протухшие отбросы, выхлопные газы, древесный дым. Визг покрышек, вибрирующий гул двигателей, вой сирен.

Ну, по крайней мере здесь борются с пожарами.

Один такой пожар — всего в нескольких кварталах от него. Его свет пляшет по крыше. Другого света почти нет, но и этого вполне достаточно. Старфайндер добирается до двери на крышу, обнаруживает, что она незаперта, открывает и оказывается на освещенной лестнице. Он начинает спускаться по ступеням. Дверь, ведущая на следующий этаж, заперта. Как и дверь на первой площадке. Когда он уже на полпути к первому этажу, в его сознании появляется непрошенный символ:

Он останавливается. Что пытается сказать ему кит? Что здесь целых три Сили?

И снова он чувствует охватившую кита печаль. Что может быть не так? Решив, что расспросы ни к чему хорошему не приведут, он идет дальше вниз по ступеням. Они заканчиваются в небольшом холле, освещенном люминесцентными лампами, вмонтированными в подвесной потолок. Слева от него двустворчатая стеклянная дверь ведет на улицу. Справа стоит небольшой стол, за ним — пустующий стул. Прямо напротив — еще одна дверь. Она открыта, а сразу справа от нее — большое написанное на картоне и помещенное в деревянную раму объявление. Он не может прочитать его с того места, где стоит, и пересекает помещение, чтобы взглянуть на него поближе.

«Дом безмятежности» с гордостью представляет вам самые образцы из работ госпожи Мишель Д’Этуалъ, одного из наиболее многообещающих молодых художников Буффало. Ее впечатляющие богатейшей образностью и глубоко волнующие картины можно увидеть в нашем знаменитом Круглом зале в течение всего августа. С 12:00 до 17:00 с понедельника по субботу и по воскресеньям с 13:00 до 18:00.

Старфайндер переводит свой пристальный взгляд на открытую дверь. Если предполагать, что Сили находится в этом здании и ждет его — а ничто не дает поводов предполагать иное — ждет его как раз в этом Круглом зале.

Почему бы, скажите на милость, ей ждать его именно там? Почему вместо этого она не ждет его, например, в вестибюле? И почему, если уж на то пошло, в таком случае, она не поднялась по лестнице ему навстречу?

И что она вообще делает в этом здании?

Раздосадованный и досадуя все сильнее из-за второго предположения, он шагает в открытую дверь.

Круглый зал действительно такой. Круглый.

За каждой второй секцией подвесного потолка спрятана пара люминесцентных светильников. Все они включены, но прозрачность секций такова, что падающий на пол и заливающий круглую стену свет скорее мягко флюоресцирует, нежели режет глаза.

Стена увешана картинами, большими, маленькими, квадратными и прямоугольными. Они окольцовывают пространство зала сплошной полосой всего с одним разрывом. Этот разрыв — дверь напротив той, в которую он вошел. Вероятно, она ведет в расположенный там офис или, возможно, комнату отдыха. Куда бы она ни вела, она закрыта.

Кроме Старфайндера, в зале никого нет.

Хорошо, кит, давай прекратим игру в прятки. Где она?

Кит не отвечает.

В этом нет необходимости. Есть только одно место, где она может быть. Если только его не обманули и она вообще в этом здании. В комнате за закрытой дверью.

Он направляется к двери, затем останавливается, когда одна из картин слева неожиданно привлекает его внимание. Она слишком далеко, чтобы рассмотреть ее в деталях; тем не менее на одно головокружительное мгновение он испытывает дежавю.

Он медленно идет к ней, наблюдая за ее превращением в далекий силуэт города на фоне розового и темно-оранжевого восхода. Город и восход обрамляет большое окно.

Он останавливается, стоит, пристально вглядывается в зубчатый силуэт города, в нежные оттенки неба. Очень нескоро его пристальный взгляд падает на название картины:

«Восход, увиденный из одного загородного дома».

Потрясенный, он двигается по часовой стрелке вдоль ряда картин, останавливаясь перед каждой. На первой — темнота и звезды. Только это. Но темнота предполагает невообразимую глубину, а звезды такие живые и яркие, что кажется — протяни руку и коснешься одной из них, ее холодный пронизывающий свет проникнет в твои гены.

Он уже видел и такую тьму, и такие звезды. На обзорном экране, на мостике корабля-кита. На миг картина и экран сливаются для него в одно.

Две следующие картины слабее. Это портреты — ростовые — двух молодых людей. Оба, начиная от шеи, облачены в скафандры, каждый держит в согнутой руке шлем. У одного каштановые волосы гладкими волнами спадают на плечи; у другого волосы светлые и пострижены так, чтобы вместе с его бородой образовывать обрамляющее его лицо кольцо из кудрей. Обе картины называются одинаково: «Звездный мальчик». Но на первой картине после названия в скобках стоит имя «Тед», а на второй — «Тод».

Старфайндер идет дальше.

При виде следующей картины у него подкашиваются ноги.

Она написана на большом холсте — на самом большом в этом зале. На ней изображено нечто, в первый момент показавшееся ему удлиненным астероидом. Но этого не может быть — по всей его длине тянутся ряды смотровых телескопов, а за ними можно различить фосфоресцирующий свет. Более того, его поверхность не грубая и изрытая ямами и воронками, как у обычного астероида. Она отполирована.

На заднем фоне видны звезды. Часть их образует большое созвездие — созвездие, не похожее ни на одно, видное с Земли или с других планет:

Название: «Космический кит, Пространство-Время».

Старфайндер чувствует, что проваливается в небытие. В отчаянии он вытягивает руки, отыскивая опору, чтобы остановить это падение. Наконец он находит одну, затем другую, затем еще дюжину. Все это мысли и соображения, отчасти его собственные, а в основном переданные китом. Он не может сказать, где чьи, но это не нужно. Они объединяются в собственной гармонии и неотвратимо ведут к неизбежному заключению.

Они начинаются и заканчиваются хронографом — хронографом, который изобрел он сам. Той самой электромагнитной связью, которую он установил между компьютером и ганглием кита — и как продолжение, между компьютером и ВАК кита. Едва он ввел в компьютер тогдашнюю дату, тому, чтобы получать соответствующие текущие даты, оставалось просто оценивать солнечные данные, поступавшие к нему от ВАК кита.

Но когда ганглий кита перестал функционировать, когда кит скользнул в Бездну, поток солнечных данных иссяк. Когда кит вновь пришел в сознание, вырвался из Бездны и поток данных возобновился, компьютер, не информированный о действительной задержке во времени, использовал в качестве основы для очередного расчета времени последние введенные до падения в Бездну данные. А поскольку он был запрограммирован «думать» в масштабе земных лет, то очевидная задержка во времени составила три месяца и четыре дня.

Кит же поднялся на поверхность на значительно большем удалении от солнца, чем гарантировала вычисленная компьютером короткая задержка, то есть его снесло во времени гораздо дальше, чем должно было снести, но ни он, ни Старфайндер этого не заметили.

Сколько же времени прошло на самом деле?

Очередная мысль бесспорно принадлежала киту: восемь лет, три месяца и четыре дня.

Восемь лет...

Старфайндер, сам того не сознавая, переходит к следующей картине. Это тоже портрет. Портрет мужчины тридцати с лишним лет. С суровым и тем не менее странно мягким лицом. С глазами, как голубой лед, которые, казалось, готовы растаять. Со шрамом в форме звезды, уродующим правую щеку. Подпись под картиной: «Ze Trouveur d’Etoiles[17].

Он слышит за собой легкие осторожные шаги, и сначала боится повернуться. Какой она окажется, эта Сили Блё двадцати одного года, прежняя маленькая девочка, чье восьмилетнее отсутствие вызвало у кита невероятную грусть, та некогда босоногая девочка, что как будто бы покинутая теми двумя живыми существами во всем космосе, которые и единственно и любили ее, каким-то образом умудрилась выжить среди дикарей, подняться над мерзостью разлагающегося мира, найдя средства выразить красоту и любовь, которые когда-то познала? Эта стойкая сторонница всего, что повсюду так ненавистно haute bourgeoisie, отказавшаяся от своего небесно-голубого имени ради другого, которое, возможно, считала более подходящим для ее призвания?.. На кого она будет похожа эта новая Сили Блё?

Новый шаг, мягкий, почти как падение листа с дерева. Тогда он оборачивается и прежде всего замечает слезы в голубых глазах-цветах — слезы радости от встречи, а затем и знакомое овальное лицо сердечком — лицо мертвой девушки, которую он нашел плывущей в космосе и бережно хранил в носовом трюме в чреве кита. Он вбирает глазами всю яркую, полную жизненного очарования прелесть Девушки со звезд, такой, какой она была перед смертью. Девушки со звезд, переполняемой любовью... к нему.

Если не считать отсутствия на крыше охранницы и присутствия в приемном отсеке Старфайндера, поперечный разрез здания в целом тот же самый, какой транслировал ему кит во время спуска. Старфайндера. С тех пор как он последний раз заглядывал в здание с помощью ВАК кита, обстановка не изменилась. При менее напряженных обстоятельствах его бы позабавили схематические человечки, нарисованные китом. Оружие в руках схематической женщины у дверей на улицу, присутствовало, видимо, должно подчеркнуть ее функции охранницы, а метлы в руках символических мужчин на первом, третьем и пятом и шестом этажах определяют их как уборщиков. Из этого можно сделать вывод: метла в руках схематической женщины внутри самого склепа должна означать, что ее тоже следует рассматривать как уборщицу. Но, разумеется, он прекрасно знает, что это техник по криогенной аппаратуре. Мужчины с Гола называют специалистов по криогенной технике «ведьмами»; кит наверняка отыскал этот «эпитет» в голове Старфайндера и обнаружил, что Старфайндер ассоциирует метлы и с ведьмами, не только с уборщиками. Таким образом, хотя уборщики пользуются вместо метел сложным оборудованием, а у женщины-техника руки вообще свободны — или были свободны, когда Старфайндер в последний раз видел ее на экране реального времени, — но в итоге все пять человечков получили в руки метлы.

Хотя он никогда раньше не бывал в приемном отсеке, ему знакомы там каждый угол и каждая щель. Отсек используют также в качестве экспедиторской, и, по-видимому, его единственное назначение — сортировка поступающих и отгружаемых медикаментов, для которых это здание служит оптовой базой. Для сортировки «срочных доставок», проходивших через его двери и тамбур, не требуется никакого специального оборудования, и нет ничего, что выдавало бы его скрытые функции. Само здание являет миру вполне благостный облик, и его внешнему виду невозможно предположить, что именно под этим зданием находится лаборатория декриогенизации, или склеп. Если даже в городе Ллуриде есть, что весьма вероятно, дюжина таких склепов, все они так ловко замаскированы, что Старфайндеру пришлось «обыскать» тысячу зданий, чтобы найти то, которое он нашел.

Не то чтобы существование подобных склепов были намерены держать в секрете. Дело попросту в том, что те, кто имеет право пользоваться ими... то есть голианские женщины, не считают разумным обращать на них внимание тех, кто такой возможности не имеет... то есть голианских или вообще любых других мужчин. Зачем махать красной тряпкой перед глазами мирно пасущегося быка? Бык, скорее всего, все равно не нападет, но для чего без нужды напоминать ему о его смертности?

По той же причине здесь применяются лишь самые обычные меры безопасности: один охранник на крыше, один на улице.

В приемном помещении — несколько самодвижущихся и целый ряд двухколесных, ручных тележек. Старфайндер опускает свою ношу на одну из последних и катит ее в конец помещения, к лифту. Табло над дверью лифта указывает, что лифт находится на четвертом этаже — факт, уже отображенный китом в его последнем послании. Он произносит в пусковой микрофон слово «крыша» и готовится ждать. Лифт реагирует не сразу. Вероятно, он нуждается в профилактике. В некоторых случаях, голианское оборудование проявляет сходство с голианскими женщинами. Внешне оно радует глаз, внутри же старо и безобразно. По большей части из-за того, что основная масса техники и технологий поглощается индустрией реконструкции космических китов. Где деньги, там и технические новшества.

Когда дверь открывается, Старфайндер завозит свой груз в кабину и произносит слово «первый» в ответ на вопрос металлического голоса «требуемый этаж». «Склеп» или «лаборатория декриогенизации» могли бы вызвать срабатывание бесшумной, тревожной сигнализации. Он не знает, так это или нет. Поэтому отправится на первый этаж и начнет оттуда.

Двери лифта закрываются, и начинается спуск. По просьбе Старфайндера кит снабдил его очередной схемой здания в разрезе:

В сущности, все остается без изменений.

Он обнаруживает, что ему трудно поверить, будто он опять на Фарстар****. Возможно оттого, что течение жизни на Голе так отличается от той жизни, какую он вел раньше. Или, возможно, оттого, что его собственные страдания изменили его взгляд на вещи.

Еще он обнаруживает, как трудно поверить, что прошло меньше недели с тех пор, как он задушил Глорию Уиш и похитил кита. Но так и есть. Время, потраченное им в прошлом, в счет не идет. В его космический гроссбух внесены только часы, потраченные на нырки, плюс день, проведенный на современном Ренессансе.

Его взгляд останавливается на тележке, которую он прислонил к задней стенке лифта. На лежащей там ноше.

Его ноше.

Его взгляд проникает сквозь герметичную крышку гроба и останавливается на причине его возвращения. На замороженном теле Мишель Д’Этуаль, урожденной Сили Блё. На Девушке со звезд.

Он выкрал кита, желая получить доступ к сундуку с сокровищами — к прошлому, а обнаружил, что этот сундук сделан из желтой меди, и что дублоны, лежащие в нем, не имеют никакой ценности. Закованные в броню карфагенские слоны, въезжающий на холм Аттила, Ксенофонт, выводящий свои Десять Тысяч из-под носа Тиссаферна, Линкольн, произносящий Геттисбергскую речь, — все были отлиты из того же сплава, что и сундук. А дном сундука служила крышка. Лишь одна монета имела хоть какую-то ценность, но условия, определяющие возможность потратить ее, делали ее столь же бесполезной, сколь и остальные. Знать заранее, что завтра произойдет нечто, чего вы совсем не хотите, — это благословение, но только в том случае, если вы в силах предотвратить это событие. Если же вы неспособны сделать это, если любые ваши усилия обречены на то, чтобы стать причиной этого события, тогда ваше предвидение — это проклятие.

Проклятие столь же ужасное, сколь ужасно безумие, от которого ваши усилия невольно освободили вас.

Он опять слышит падающий лист — ее шаг. Опять отворачивается от портрета на стене Круглого зала. От портрета с надписью: «Ze Trouveur d’Etoiles».

Она в белой блузке с гофрированными на три четверти длины рукавами. Плиссированная голубая юбка. Белые туфли-лодочки делают ее почти одного роста с ним.

Волосы у нее темно-каштановые, почти черные. Брови напоминают крылья черных дроздов. Черных дроздов, улетающих прочь...

Цветочно-синие глаза.

Да, это лицо Девушки со звезд. Но в его глубине скрыто лицо Сили Блё.

Она стоит перед ним, обреченная на смерть, синие глаза-цветы поблескивают от утренней росы.

— Чарлз сказал мне, что ты здесь.

Он не может произнести ни звука.

— Я боялась. Я ждала тебя у двери. Я хотела, чтобы ты увидел мои картины. А в последнюю минуту убежала в комнату отдыха и спряталась там.

Наконец ему удается разомкнуть губы.

— Боялась?

— Боялась прошедших лет. Темной пропасти лет, которая пролегла между нами.

— Сили...

Она в его объятиях, всхлипывает.

— Я оставляла на поляне записки. Месяц за месяцем. Но ветер уносил их.

— Сколько же ты там ждала?

— Неделю.

Неделю. Неделю без еды. Босая. Одна. Всеми покинутая...

Она отстраняется и смотрит ему в глаза.

— Старфайндер?

— Да?

— Я ужасно по тебе скучала. Скучала ежемесячно. По тебе и Чарлзу. Все эти годы.

Его охватывает волнение. Да, в его объятиях действительно Сили, но она же и Девушка со звезд. Мишель Д’Этуаль. Мертвая девушка, которую он идеализировал, в которую влюбился. Мертвая девушка, которая больше не мертва, но которая, как ни парадоксально, скоро должна умереть. От его собственной руки.

Проклятие все еще лежит на нем.

— Сначала я подумала, что вы бросили меня. Вы с Чарлзом. Но я знала, сердцем чувствовала, что нет. Тогда я начала думать, что вы оба, и ты, и он, погибли. Но никак не могла поверить в это. Отказывалась верить... И когда сегодня под вечер со мной связался Чарлз, я не выдержала. Я прогнала всех. Людей, смотревших мои картины. Друзей. Всех. Я могла думать только о тебе.

Скоро она погибнет...

Он грозит Времени воображаемым кулаком. «Нет, Время, я как-нибудь да справлюсь с тобой! Ты слишком далеко зашло!»

Его взгляд касается тончайших шрамов у нее на висках, на щеках. Она чувствует его взгляд.

— Пластическая хирургия, — объясняет она. — После того как я ушла с поляны, я бродила весь день и ночью незаметно проскользнула в амбар поспать. Амбар загорелся.

Он в ужасе.

— Ты сильно обгорела?

— Не очень сильно, но прилично. К счастью, среди этих так называемых дикарей есть хорошие пластические хирурги.

— Так называемых?

— Они не так плохи, когда узнаешь их поближе. В конце концов, это наши предки!

— Да, наверное.

Он смотрит на нее. Теперь он опять видит перед собой Сили. Он мог бы увидеть ее давным-давно, увидеть в голубых глазах-цветах, но глаза Девушки со звезд были закрыты.

— Старфайндер?

— Да?

— Тебе не кажется, что пора поцеловать меня?

Она отступила назад и теперь стоит перед ним, пристально и серьезно глядя ему в глаза. Как будто не сознает, что она уже не тринадцатилетняя девочка, что прошло восемь лет с тех пор, как он в последний раз целовал ее, и что худое детское тельце теперь превратилось в сад, для которого даже Соломон не смог бы отыскать подходящих метафор. Как объяснить ей, что теперь он не может целовать ее так, как целовал прежде, и что простую привязанность заменил сложный набор чувств? Потом он обнаруживает, что нет необходимости что-то объяснять, потому что губы, наконец-то встретившиеся с его губами, — теплые и умудренные, а тело, прижавшееся к нему, не хуже сознаёт, что оно больше не тело тринадцатилетней девочки. И, как будто это не достаточное откровение, она говорит, после того как они разомкнули объятия:

— Я знаю, что ты чувствуешь, Старфайндер. Я чувствую то же самое. Я хочу, чтобы между нами было так. Моя любовь к тебе повзрослела.

Ее искренность и откровенность приводят его в замешательство, смущают. Сили никогда не сказала бы так. И Девушка со звезд тоже. Вдруг ему становится очень трудно определить, что же все-таки за женщина стоит перед ним. Это совсем другая личность. Незнакомка.

— А разве ты этого не хочешь, Старфайндер? — спрашивает она.

— Хочу, — говорит он, ведь нельзя отрицать — он хочет обладать ею. Но ведь он убил ее. Чтобы скрыть смущение, вызванное бурей самых разных эмоций, он спрашивает: — Почему ты сменила имя?

— Хотела имя, похожее на твое. И сменила его, когда изучала в Париже живопись.

— Но почему «Мишель»?

— Я подумала, что Мишель звучит более по-земному. Взрослее, чем «Сили».

Он молчит. Он спустился на Землю, чтобы спасти маленькую девочку и забрать ее с собой внутрь кита. Но та маленькая девочка исчезла навсегда, а у занявшей ее место женщины, должно быть, есть собственная жизнь с приложением неизбежных многочисленных связей. Так ли ей обязательно нужно обменять эту жизнь на жизнь в чреве космического кита? Оборвать все связи? Сбежать с человеком, который никогда не мог сколько-нибудь удовлетворительно наладить собственную жизнь или хотя бы разобраться в ней, с человеком, который вырос на Дёрте, с человеком, однажды сошедшим с ума и вовсе не уверенным, что он уже не безумен?

Разумеется, он может хотя бы предупредить ее.

— Сили... Мишель... прежде чем ты решишь, что именно делать, тебе нужно кое-что узнать обо мне. Первую часть своей жизни я провел на планете под названием Дёрт. Возможно, ты слышала о ней, но ты не могла слышать о том, что на самом деле представляет собой эта планета. Люди, живущие там, исповедуют искаженное ессеями христианство; любовь между мужчиной и женщиной там по сути запретна, счастье считается грехом. Я покинул Дёрт, когда мне было семнадцать, но он оставил на мне свою отметину. Это не могло помочь, но помогло. Так что видишь — я не совсем такой, каким могу казаться.

— Ты хочешь сказать, что у тебя трудности с сексом? — спрашивает Сили\Мишель. — Ха! Не верю! Кроме того, я уже решила, что мне делать. Где «Старейнджер»? Я хочу взять с собой несколько своих картин.

Он вздыхает.

— На крыше.

— Однако сначала я хочу забрать кое-какие вещи из своей квартиры и попрощаться кое с кем из друзей. Поедем на моей машине, а Чарлз может подогнать туда «Старейнджер», забрать нас оттуда, а потом назад. — Она делает паузу, запоздалая мысль туманит ее синие глаза-цветы: — Может быть, я слишком многое принимаю как само собой разумеющееся. Может быть, ты больше не хочешь видеть меня на борту кита?

— А зачем мне иначе быть здесь?

— Но ты ожидал встретить маленькую девочку.

С притворной веселостью, которой вовсе не чувствует, он говорит:

— Меня устроит и большая.

Насмешливая гримаска, которую вызывает это его замечание, это Сили, и только она.

— Ну ты и скажешь! — замечает она — так, как всегда. Почти.

Когда они выходят из здания и забираются в ее автомобиль, его одолевают новые сомнения. Не пустить ли все на самотек? Не передал ли он бразды правления Времени, оказывая столь слабое сопротивление?

Но что такое этот самотек, естественный ход событий? Если бы он просто ушел и оставил ее, не было бы это частью их естественного течения? И не будет ли его частью любое его действие или бездействие? Разве движущийся палец уже не оставил надпись. Разве уже не предначертано все то, что он делает или не делает? Не будет ли любое принятое им решение тем, какое требует от него Время?

Разве сами его мысли не суть часть или части той роли, для которой он был избран?

Возможно. Но у него есть туз в рукаве. В обычных драмах ни один из участников не знает заранее, что должно случиться. А в этой драме один из них знает это наверняка. Он сам. Да, он не знает деталей сюжета. Но знает, что если дать ему развиваться точно как написано, то Мишель Д’Этуаль, урожденная Сили Блё, отправится в космический рейс, из которого уже не вернется.

Несомненно, если один из персонажей пьесы знает, чем она должна кончиться, он обязан найти в себе силы выйти из своей роли достаточно надолго, чтобы обеспечить совсем иную развязку.

Но, возможно, он — не один из персонажей. Или в лучшем случае он, возможно, играет одну из второстепенных ролей. Бессловесного оруженосца. Он может только ждать и смотреть.

Автомобиль у Сили\Мишель электрический. Она едет, опустив стекло, ночной ветер играет ее волосами. Ему неловко сидеть рядом с ней. В последний раз он сидел рядом с ней, когда она была в детской ночной рубашке — и очень тринадцатилетней.

Она говорит:

— Когда меня выпустили из больницы, меня забрала социальная служба. С самыми благими намерениями они передали меня приемным родителям, которым хватало ума пропивать большую часть денег, которые выделяли на мое содержание, ни разу не выдать своего пристрастия к алкоголю сотруднику соц-службы, который периодически приходил к ним с проверкой. В школе я уже знала большую часть того, чему меня собирались учить, и еще много другого. Это не значит, что я многому выучилась в школе на Ренессансе — нет. Школы на Ренессансе очень напоминают школы на Земле: большая коробка — спортзал, коробки поменьше — классы. Haute bourgeoisie обожают легкую атлетику, почти так же, как земляне. Я должна бы сказать «будут обожать» и «когда-то земляне», правда, ведь Ренессанс — это будущее Земли, а Земля — прошлое Ренессанса. Но, если прыгать во времени то назад, то вперед, как делали мы, начинаешь путаться, а цивилизация, в которой я частично росла, во многих отношениях напоминает ту цивилизацию, частью которой я стала.

В любом случае, в школе на Ренессансе я выучилась не многому, и не будь там подпольных библиотек, на Земле мне пришлось бы корпеть над уроками столько же, сколько другим детям. Но в подпольных библиотеках было то, что «отверженные» учителя называли «обучающими машинами»: такая машина всего за час могла научить тебя гораздо большему, чем учитель на Ренессансе или на Земле — за неделю. Поэтому для меня учиться на Земле было как бревно катить с горки. Я мигом разделалась с образованием, выиграла стипендию и окончила школу в шестнадцать лет. Другая стипендия позволила мне уехать в Париж. Когда я вернулась и мои картины начали продаваться, я осела здесь, в Буффало. Мое лицо пострадало от огня не все, но оно не помогало мне на приемах и фуршетах, и в прошлом году я сделала пластическую операцию. Ведь мой талант совсем не велик. То, что я из другого мира, из другого времени, дает мне уникальный взгляд на вещи. Вот что помогает мне продавать картины. Большую часть своих работ я рисую по памяти, и, возможно, по этой причине критики называют мои полотна высокохудожественными и «несущими в себе глубокую мысль». Хотя в них нет ни того, ни другого. Я всего лишь выражаю так ностальгию... Ну вот, я столько наговорила тебе, Старфайндер... Теперь твоя очередь рассказывать.

Он рассказывает ей про Бездну. Про сбой в поступлении солнечной информации, из-за которого компьютер пропустил восемь лет. Про то, как кит едва не погиб. Но опускает часть, касающуюся Девушки со звезд, позволяя ей предположить, что кит ка-ким-то образом излечился сам. Для него по-прежнему невозможно рассказать ей про Девушку со звезд. Никогда.

Сам того не желая, он мысленно снова воспроизводит этот момент. Снова наблюдает, как она материализуется из синевы и приближается к розе. Снова смотрит, как она кладет руку на стебель, как поворачивается, уходит в глубокую синеву и исчезает... И, когда она исчезает, он чувствует всю важность этой минуты и понимает, что само его присутствие рядом с живой девушкой неопровержимое доказательство того, что ей предназначено умереть, погибнуть в космосе, в маленьком корабле, что именно ему предначертано забрать ее тело на борт кита, где, когда время придет, оно пробудится от сна, и вылечит розу, и сделает возможным его присутствие рядом с живой девушкой. Что независимо от того, что он делает или не делает сейчас, ее смерть — будущий совершившийся факт.

Несомненно, киту известно об этом с тех самых пор, как он выяснил, кем стала Сили. И, несомненно, он не мог заставить себя выдать этот секрет Старфайндеру. Так же, как не мог заставить себя до последней минуты не просто намекнуть, а внятно объяснить, что вместо месяцев прошли годы, и что маленькая девочка, которую они оставили на поляне, выросла.

Но, конечно же, рассуждает Старфайндер, конечно же, Вселенная без начала и без конца должна быть безгранично большой. И, будучи безграничной, она должна быть безграничной в безграничном множестве аспектов. Не может быть единственным результатом для любого данного хода событий. Должны быть отражены все возможные результаты, даже если это означало бы создание всех возможных вселенных. Так что если ему удастся прервать роковой космический полет и тем самым предотвратить смерть Мишель\Сили, никакой парадокс не возникнет. Просто родится альтернативная вселенная — такая, в которой нет никакой Девушки со звезд, такая, в которой кит излечился совсем другими средствами, такая, которая во всех прочих отношениях будет полностью идентична этой.

Мишель свернула на улицу, застроенную по обеим сторонам высокими многоквартирными домами с множеством балконов. На первый взгляд они кажутся точными копиями друг друга, но более близкое их изучение выявляет отличия в конструкции и отделке. Она останавливается перед одним из них и глушит мотор.

— Тебе надо зайти и познакомиться с Тодом и Тедом.

Тод и Тед... По спине Старфайндера пробегает предупреждающий холодок.

— Кто они?

— Звездные мальчики. Ты наверняка видел их портреты на моей выставке... Они ужасно огорчатся, когда узнают, что я не смогу отправиться с ними. Что уезжаю. Но тут ничего не поделаешь.

С ними...

— Куда с ними?

— На космический пикник. Сейчас это очень популярное развлечение. Наш был назначен на завтра. Мы планировали его несколько недель. И должны были лететь сегодня вечером. Звездные мальчики богаты, как Мидас — вернее, богаты их родители, — и у них есть собственный маленький космический корабль. «Звездный ястреб». Они уже дважды облетели вокруг Луны.

Ночь, такая теплая всего минуту назад, становится холодной. Время наконец раскрыло карты, сюжет обретает форму. Старфайндер должен каким-то образом изменить ее, пока она еще податлива. Он должен перехитрить Время. Время, эту сокрушительную силу, сметающую все на своем пути, неумолимо катящую вперед. Но сначала он должен определить точное направление сюжетной линии.

— Ты не зайдешь?

Мишель вышла из электроавтомобиля и подошла к тротуару. Она стоит там и ждет; ветер по-прежнему перебирает ее волосы. Старфайндер присоединяется к ней, и они идут по бетонной дорожке к входу. Привратник в униформе приветливо кивает Мишель, бросает косой взгляд на Старфайндера и распахивает двустворчатую стеклянную дверь. Старфайндер, внезапно осознав всю странность своего наряда (голубая куртка, широкие брюки, широкий красный кушак и черные «луноходы»), следует за Мишель через небольшой, приятно обставленный холл к лифту. Лифт поднимает их на девятый, самый верхний этаж, и они выходят в устланный ковром коридор. Коридор пуст; толстый ковер поглощает звуки шагов, пока Мишель ведет его мимо широко распахнутых дверей к двери с номером 909. Дверь приоткрыта, но войти они не успевают — в коридор выскакивают двое молодых людей. Их яркая безвкусная одежда делает наряд Старфайндера заурядным.

— Майк, мы готовы отчалить, — говорит один из них. — Опаздываешь. — Второй оценивающе взглянул на Старфайндера. — Это из-за него ты выпроводила нас домой, Майк?

— Это Тод; это Тед. Это Старфайндер.

Старфайндеру сердечно жмут руку, и он понимает: то, что он принял в поведении Тода за враждебность, — всего лишь любопытство. Тод — который с бородой; Тед — с длинными каштановыми волосами. Они уводят Старфайндера в комнату, Мишель идет за ними. Комната представляет собой гибрид студии и жилой зоны. Арка обеспечивает доступ в небольшую кухню, где у маленького стола выстроились три стула. Помимо двери, через которую они вошли, из комнаты-студии выходят еще две двери, одна справа, другая слева от него. Та, что справа, приоткрыта, за ней виднеется изножье большой кровати. Та, что слева, закрыта.

Вскоре он обнаруживает, что сидит на упругой тахте, и совершенно не представляет, как там оказался. На кофейном столике перед ним появляется выпивка. Он делает большой глоток, не чувствуя вкуса, и ставит стакан на место. Его взгляд возвращается к закрытой двери, которая теперь прямо напротив него. Ведет ли она, как ее копия, в спальню?

В спальню Мишель?

Тод и Тед стоят посреди комнаты, каждый со стаканом в руке. Мишель стоит перед ними. Разговор в самом разгаре.

— Но ты не можешь вот так вот просто свалить, Майк! — (Это Тед). — Мы слишком долго были вместе.

— По крайней мере слетай с нами на пикник, а потом решай. — (Тод).

— И оставь Старфайндера здесь, да!

— Возьми его с собой. — (Тед). — Места хватит. Я не возражаю против компании из четырех человек. А ты, Тод?

— Нет, если это сохранит семью.

Старфайндер чувствует за спиной Время, эту разрушительную колесницу. Он поднимается со своего места.

— Полагаю, — говорит он, обращаясь к Мишель, — нам лучше сейчас же уехать.

— Я соберу вещи.

— Эй! — говорит Тод.

— Эй! — эхом вторит Тед.

Она подходит к закрытой двери и открывает ее. Эта дверь ведет явно не в спальню целомудренной молодой девицы, ведущей платоническое существование с двумя молодыми людьми. Эта дверь ведет в стенной шкаф.

В глубине сознания Старфайндера, шевельнулся во сне безумный Монах.

Колесница-разрушитель сдвигается вперед на неумолимый дюйм.

Мишель снимает с верхней полки чемодан, ставит его на соседний стул и открывает. Она начинает укладывать в него платья и юбки, соседствующие в шкафу с блейзерами и кричаще-яркими широкими брюками. Тод и Тед присоединяются к ней. Они начинают уговаривать ее, вполголоса, но у Старфайндера тонкий слух.

— Майк, ты спятила. Погоди хоть несколько дней. — (Тед).

— Ты сошла с ума, Майк? — (Тод). — Этот шут, с которым ты собралась бежать, тебе в отцы годится!

— Нет! И я не сбегаю, а просто ухожу. Возвращаюсь туда, где мое место.

— Где же это? — (Тод).

— Не имеет значения. Вы двое можете забрать мою машину. Можете продать ее, если хотите. Я подпишу право собственности перед уходом.

Тод хватает ее за плечи и целует.

— Ты не можешь вот так уйти, Майк! Такие тройки, как наша, складываются не каждый день!

Мишель высвобождается из его рук. Она складывает зеленое платье, убирает в чемодан к остальным. Ее движения и экономны и неторопливы. Она, кажется, ничуть не огорчена. Старфайндер пристально вглядывается в нее. На Дёрте ей давно обрили бы голову, а ее саму поставили бы к позорному столбу на площади. Даже на Голе ее образ жизни вызвал бы неодобрение. И тем не менее она стоит тут, словно святая, излучая невинность.

Безумный Монах, окончательно проснувшись, начинает колотить в дверь своей темницы.

— Тебе слишком нравится наша жизнь, Майк, — говорит Тед. — Ты не сможешь обойтись без нас.

— Может быть, и нет. Но я попробую.

Замок щелкает, как ломающийся прутик, и Монах вырывается из своей темницы, тесня тюремщика. В сознании Старфайндера внезапно взрываются безобразные грубые слова, обретают форму непристойные картины. Он обнаруживает, что широкими шагами пересекает комнату. Увидев его лицо, Тед и Тод пятятся. Мишель в упор смотрит на него, но не отшатывается.

Голос его звучит хрипло.

— Это и есть твоя семья?

— Иногда мы называем такие треугольники семьями, Старфайндер. Может быть, мне следовало объяснить это прежде, чем я привела тебя сюда. Такие вещи — дело обычное; я сочла само собой разумеющимся, что ты все знаешь об этом. Я... наверное, я просто забыла, что ты с Гола.

— Не с Гола. С Дёрта!

Тогда она отшатывается, но не из-за самих слов, а из-за бешеной страстности, с какой он их произносит.

— Не кричи на меня, Старфайндер.

— Ты не та девочка, за которой я прилетел на Землю. Ты незнакомка! Скандально живущая с двумя мужчинами! Без стыда!

— Почему я должна стыдиться? Сейчас Век сексуального просвещения. Средневековье Секса давно позади.

— Просвещение! Просвещение — совокупляться с грязной кучей тел?

— Пожалуйста, не говори так, Старфайндер.

Его хриплый голос безжалостно продолжает разгон:

— Ты и твоя проклятая Ба! Как же они любят тебя, твои любезные Тед и Тод? Сколькими извращенными способами? И как ты любишь их?

Лицо у нее белое, как меловые скалы Донуорлда, но она сохраняет самообладание.

— Здесь, на Земле, у нас полная сексуальная свобода. Совсем не так, как на Ренессансе. И совсем не так, как на... на... — В ее глазах вдруг появляется осознание. — На Дёрте. Ты болен, Старфайндер. Теперь я понимаю, на что ты намекал. У тебя действительно есть предубеждение против секса. Позволь, я помогу тебе. Я полечу с тобой, и...

— Нет! — Безумный Монах рассвирепел. — Я не хочу, чтобы ты была рядом со мной, потаскушка! Проститутка! — Его рука поднимается, словно бы самопроизвольно, и бьет ее по щеке.

Откачнувшись, она едва не падает. Но не сводит глаз с его лица. Они широко открыты, в их глубине — темная синева потрясения и печали. Пока он стоит, глядя в них, их туманят слезы.

Тод делает шаг вперед и хватает его за запястье. Старфайндер вырывается и наносит звездному мальчику удар в горло тыльной стороной кисти. Тод спотыкается о стул, на котором стоит чемодан и стул опрокидывается, разбрасывая по полу разноцветные платья, юбки и блузки.

— Ты одержимый, Старфайндер, — шепчет Мишель. — Одержимый! Как это, должно быть, ужасно!

Слуха Старфайндера достигают далекие крики. Это повторяющиеся отголоски хриплого голоса... голоса безумца. Он опознает в нем свой голос.

Мишель, и Тод, и Тед направляются к двери.

— Подождите, — хрипло говорит кто-то. И снова Старфайндер узнает свой голос. Ему кажется, что его не слышат, и он спрашивает: — Куда вы?

Мишель оборачивается и смотрит в его сторону. Слезы, блестевшие в ее глазах, теперь умножились и зигзагом текут по щекам.

— На пикник, — говорит она. — Я... я не думаю, что тебе стоит присоединяться.

— Подожди, — снова говорит Старфайндер, но она выбегает из комнаты. Звездные мальчики — за ней, пересмеиваясь. Оставшись один, Старфайндер слышит другой смех. Издевательский. Это торжествует Время, празднуя победу.

Он одиноко стоит среди разбросанной пестрой одежды, которую она никогда уже не наденет. Итак, Время, в конце концов ты победило.

Но он знает, что не Время победило его. А он сам.

Он с трудом подходит к двери и выходит в коридор. Идет по коридору к балкону в дальнем его конце. И появляется там как раз вовремя, чтобы увидеть, как далеко внизу Мишель и два мальчика, выходят из подъезда и садятся в ее электромобиль. Старфайндер наблюдает, как он отъезжает от тротуара и едет по улице; Мишель за рулем. Он смотрит, пока деревья не скрывают машину из вида.

Возможно, еще не все потеряно. Возможно. Он все еще может выйти из роли Палача.

Но кит не согласен с этим, что поясняет символ, только что переданный им:

Он хочет, чтобы Старфайндер снова присоединился к нему в космосе, потому что кит знает — как знает в глубине души он сам, — что все дальнейшие его попытки предотвратить предстоящий космический полет, послужат лишь к скорейшему его осуществлению.

Нет никаких сомнений, что с тех самых пор, как кит обнаружил Сили и опознал в ней мертвую девушку, находящуюся в его трюме, он знал, что она обречена. Он позволил Старфайндеру предпринять шаги к ее спасению, потому что знал — он не сможет его остановить, но объявил: все.

«Так тому и быть, кит. Пришли за мной «Старейнджер». Я сяду в него прямо здесь».

Улица внизу пустынна, лишь изредка по ней проносится машина. Он стоит на балконе в ожидании «Старейнджера», и ему вдруг кажется, что он на улице и смотрит вверх на самого себя. Единственный свет, достигающий балкона, — свет, падающий сзади, из коридора, и тусклый свет уличного фонаря в квартале от него, и тем не менее он может видеть себя снизу с опустошающей отчетливостью. Он видит, кто он такой.

— Полюбуйтесь, — говорит он, глядя на себя. — Только полюбуйтесь на этого человека с Дёрта. Полюбуйтесь — вот тот самый человек, который забрался по лестнице к звездам, не отряхнув с подметок прах родной планеты. Тот, кто нашел в космосе мертвую девушку и поклонялся ей, принося каждый день синий букет. Тот, кто приписал ей качества, ожидать которых от нее, был не вправе. Тот, кто, когда она вновь вернулась к жизни, вдрызг раскритиковал ее за то, что она не намного лучше простых смертных, среди которых он бросил ее. Любуйтесь!

Старфайндер на балконе вздрагивает. Безумный Монах в его сознании дико озирается по сторонам, пытаясь обрести поддержку. Никого и ничего, не обнаружив, он спускается в свою темницу.

Старфайндер на улице не знает пощады.

— Тот, кто обманом заставил себя поверить, что ему нужно победить Время, тогда как победить требовалось его самого. Тот, кто до сих пор не может оторвать ноги от Дёрта. Взгляните на этого несчастного Гамлета, чье море несчастий есть не что иное, как Океан Пространства-Времени. Взгляните!

Старфайндер на балконе не может взглянуть себе в глаза. Он обращает взгляд к опустошенному небу, где заревом ада отражается страшный пожар, бушующий в городе. Похожий пожар бушует в его душе.

В темнице его сознания безумный Монах ложится и снова погружается в сон, но это сон, от которого он рано или поздно пробудится. Есть только один способ успокоить его навсегда. Старфайндер на балконе знает это очень давно, но до сих пор не решался взглянуть правде в глаза.

— Да, — говорит Старфайндер на улице. — Чтобы уничтожить Монаха, ты должен уничтожить себя. Но не сейчас.

Нет, не сейчас. Сначала надо сделать еще кое-что.

Появление «Старейнджера» кладет конец этому раздвоению личности. Старфайндер поднимается на борт почти невидимого корабля. Он не сообщает киту, куда хочет отправиться. В этом нет нужды, ведь кит и так все знает. Возвращение Старфайндера на Фарстар**** подразумевалось еще при его побеге.

Лифт, этот пережиток старины, дергается, останавливается на первом этаже и открывает дверь в просторный холл. На дальней его стороне в мягком кресле сидит уборщик и наблюдает за автополотером. В сторону лифта он не смотрит. Сквозь глассито-вые двери холла видна охранница у главного входа. Она тоже смотрит в противоположную сторону.

Завывания автополотера заглушают звук открывающейся двери, и уборщик не подозревает, что лифт приехал. Как и охранница у главного входа. Старфайндер торопливо закрывает дверь лифта вручную. Теперь придется рискнуть тем, что сработает сигнализация — у него нет иного выбора. Но он почти у места своего назначения и, даже если сигнализация сработает,

все равно сумеет выполнить свою задачу. Ждет его успех или нет, маловероятно, что ему удастся покинуть Фарстар**** живым, но собственное будущее его не волнует. Его заботит лишь «воскрешение» девушки, которую он гневно осудил и подтолкнул к смерти.

Он произнес в небольшой микрофон, установленный возле двери:

— Лаборатория декриогенизации.

Лифт и не думает ехать. Вместо этого он сообщает:

— Неуполномоченным лицам вход ниже первого этажа воспрещен. Вы лицо неуполномоченное. Следовательно вам запрещено опускаться ниже первого этажа.

Проклятье! Надо было догадаться. Вопрос теперь в том, попало ли уже его изображение в центральный компьютер, прозвучал ли сигнал тревоги. Но на самом деле это не имеет значения. Он намерен продолжать начатое, невзирая ни на немедленные, ни на отсроченные последствия.

Он срезает тонким лучом своего «Вейканцера» коробку управления, находит контакт переключателя и замыкает его вручную. И тотчас эта большая комната продолжает свое путешествие вниз. Он уже готов запросить очередную схему разреза здания, когда кит, опередив его, транслирует:

Он хмурится. Женщина-техник прошла через лабораторию-склеп и сейчас находится неподалеку от шахты лифта. Считать ли ее перемещение следствием настороженности, или оно вызвано ее служебными обязанностями?

Он адресует этот вопрос киту.

???

Кит не знает.

«Проникни в ее мозги, кит. Выясни».

Пауза. Лифт продолжает очень медленно ползти вниз. Затем появляется символ:

???

Старфайндер не удивлен. Кит может читать его мысли благодаря определенной гармонии их отношений. Естественно, подобных отношений между ним и техником нет.

Возможно, она перешла на новое место из любопытства, желая узнать, что это за ранний посетитель. Она наверняка услышала, как спускается лифта. Она не вооружена и не представляет никакой серьезной угрозы. Но было бы лучше, если бы удалось застигнуть ее врасплох. Он не может рисковать тем, что причинит ей вред — ее мастерство и квалификация жизненно необходимы для успеха его предприятия.

До сих пор он не задумывался о том, что будет делать после того, как Сили\Мишель подвергнется декриогенизации. Дальше этого его воображение не шло. Если ему удастся снова забрать ее на борт кита — чудесно. Если нет и его схватят... ну что ж, и это будет неплохо. Он все равно преуспеет в том, что собирается сделать — успеет вернуть Сили\Мишель те годы, которые Время с его помощью похитило у нее. Ведь стоит только возвратиться к жизни, и все ее проблемы исчезнут. На ней не будет вины ни за какие преступления, и тем самым властям Гола, которые не остановились бы ни перед чем, лишь бы воспрепятствовать ей вернуться к жизни, не останется ничего иного, кроме как позволить ей жить и покинуть Гол когда вздумается.

Самого Старфайндера, если его задержат, будут судить за убийство Глории Уиш (и «ангел» выступит главным свидетелем) и приговорят к смерти через сброс «за борт».

Казалось бы, ему лучше бы сбежать до преступления. Конечно, было бы совсем не трудно «угнать» кита с Гола раньше, чем он похитил его. Но такое рассуждение предполагает в нем волю к жизни, а ее больше нет. Старфайндер хочет умереть.

Лифт содрогается и останавливается вровень с полом склепа. На этот раз Старфайндер удерживает дверь, не давая ей открыться. Стоит ли женщина-техник прямо перед ним, лихорадочно думал он, а если нет, то где — справа или слева? Он спрашивает у кита: «Где она, кит?»

Справа.

Он отпускает дверь и выходит в склеп.

Название «склеп», пусть поэтичное, в действительности неверно. Подземное помещение — это ультрасовременная лаборатория, несмотря на то, что декриогенизационные контейнеры, выстроившиеся вдоль стен, странно похожи на женскую грудь.

Он уже провел рекогносцировку с помощью ВАК кита. Тем не менее помещение приводит его в замешательство. Он не ожидал, что там так холодно. Он не предвидел, что из-за вмонтированных в потолок ярчайших голубых светильников, у стоящего под ними человека возникнет ощущение наготы. И явно не сумел предугадать отвращение, которое вызовут контейнеры, напоминающие женские груди.

Но его реакция на это помещение длится от силы долю секунды. Ведьма стоит именно там, где кит изобразил ее. Старфайндер с удивлением видит, у нее в руках метлу. Нет, не метлу — длинный блестящий стержень со множеством тонких трубочек на одном конце, напоминающих пучок серебристых соломинок. Декриогенизационный щуп. Он уже видел его и ему подобные во время рекогносцировки, но они не вызывали у него ассоциаций с метлами. Кит тоже. Но, когда Старфайндер мысленно увидел эту штуку в сочетании с метафорическими метлами, которыми кит снабдил схематических человечков, чтобы обозначить их род занятий, он затруднился провести различие. Он неправильно считал символ, а кит не заметил, что он неверно истолковал его послание.

И вот, кит, сделавший из неудачной попытки Старфайндера еще в лифте вытащить свой «Вейканцер» вывод: что-то неладно, передает ему в качестве предупреждения очередной символ:

...но то, что должно произойти согласно этому рисунку, уже происходит, декриогенизационные частицы из поднятой ведьмой «метлы» уже проникают в мозг Старфайндера. Этот инструмент сконструирован для лечения замороженных тканей; он не может не причинить вреда нормальным тканям. На сетчатке Старфайндера взрываются микроскопические сверхновые, но, когда он валится на пол, яркий блеск уступает место темноте. Его последняя безнадежная мысль — о лежащем в гробу-рефри-жераторе теле Девушки со звезд, остающемся на милость чудовищ, которые ненавидят юность, потому что свою оставили очень далеко.

Осужденного убийцу, ожидающего исполнения приговора (если против него на Ренессансе и возбуждено дело о похищении, это известие еще не достигло Гола), его в его квартирке держат взаперти. Теперь вот уже десять дней он видит одни и те же стены, один и тот же потолок, одну и ту же мебель, одни и те же программы на большом голографическом экране-кубе. Да — и, разумеется, одну и ту же картину. Она висит на стене над диваном и изображает свадьбу на Голе. Скучающая жрица «окольцовывает» шею невесты «пятым ребром» жениха, на это глазеют три подружки невесты. Всякий раз, как Старфайндеру попадается на глаза эта картина, он содрогается.

Ему не придется слишком часто поглядывать на нее или долго чахнуть в своем Шильоне — его казнь уже назначена. На завтрашнее утро.

Он встретит смерть с распростертыми объятьями.

Не то, чтобы он считал себя виновным в преступлении, за которое его приговорили. В убийстве Глории Уиш. Глория Уиш жива-живехонька. Нет, он не считает себя виновным в этом преступлении. Его не признал виновным в этом преступлении даже Ареопаг, заседавший на мостике корабля-кита.

Но он считает себя виновным в другом преступлении. В убийстве Мишель Д’Этуаль.

Он не может убедить себя, что ее смерть была свершившимся фактом еще до того, как его злые слова отправили ее в тот роковой космический полет, в котором она решила было не принимать участия. Он не может убедить себя, что сказал то, что сказал, поскольку им это в определенном смысле уже было сказано им; что причина должна предшествовать следствию независимо от того, где имеет место это следствие — в чьем-то прошлом или в чьем-то будущем. И даже если бы ему удалось убедить себя в этом, он никогда бы не простил себе те слова. Не Время вложило эти злобные слова в его уста. Это сделал безумный Монах. А безумный Монах — это он сам.

Во время судебного разбирательства по делу об убийстве Глории Уиш он не произнес ни единого слова в свою защиту, ведь в том зале суда, что был в глубине его души, его судили

как убийцу Мишель Д’Этуаль. И когда его признали виновным в одном преступлении, он с радостью признал себя виновным в другом.

Можно поспорить вот о чем: если он считает себя ответственным за смерть Мишель Д’Этуаль, то он в ответе и за смерть звездных мальчиков. Возможно, да — но их смерть ничего не значит для него, и было бы лицемерием с его стороны утверждать обратное. Нет, он убил только Мишель Д’Этуаль, и только обвинение в ее смерти он готов с радостью принять.

Но у его победы есть изъян. Он убил Мишель Д’Этуаль дважды, а умереть может только один раз.

Но в одном отношении — в отношении безумца в его голове — одного раза вполне достаточно.

Кит, который все эти недели, если не учитывать короткие путешествия в глубины космоса за «едой», преданно оставался «при нем», сообщил, что к Старфайндеру собираются гости:

Один из них, по-видимому, великан. Второй посетитель — женщина.

Великан на поверку оказывается киборгом. Женщина оказывается Глорией Уиш.

Старфайндер ошеломлен. Он не одну неделю ждал, что она свяжется с ним по поводу кита, но полагал, что контакт будет осуществлен через третьих лиц. Ему и не снилось, что она снизойдет до того, чтобы явиться к нему собственной персоной.

Прошло много времени с тех пор, как он впервые увидел ее после своего возвращения. В ходе судебного процесса он видел ее каждый день. И, пока она занимала место свидетеля, давая показания по поводу собственного убийства, она ни разу не отвела глаз от его лица, а после он постоянно чувствовал ее ледяной взгляд на своей шее.

Сейчас ее взгляд застыл на его лице. Несмотря на его знакомство с процессом декриогенизации, он по-прежнему чувствует замешательство в присутствии женщины, которую лишь немногим больше месяца тому назад убил собственными руками.

— Пожалуйста, садись, — говорит он.

Она качает головой. Высокая, холодно-красивая, на сей раз она в зеленых тонах. Зеленый лиф, сквозь который торчат соски. Зеленая полупрозрачная облегающая юбка, которая липнет к ее гибким ногам словно зеленая кожа. Зеленые туфли с чуть загнутыми носами. На голове зеленая лента со сверкающим изумрудом в центре. Волосы, только что уложенные немыслимой волокнистой копной, напоминают настоящий, желтый сноп пшеницы, доставленный с полей Юга.

Глаза ее холодны, как озера Фригидии. Взгляд остается прикованным к его лицу. Рядом возвышается вошедший вместе с ней киборг. Списанный боевой киборг, превращенный в телохранителя. Его зубы из высокоуглеродистой стали могут прокусить насквозь обычные металлы. Глаза киборга — линзы, рассчитанные на восприятие микро- и макромира и записывающие все, что он видит. Вместо рук у него покрытые искусственной плотью шарнирно-сочлененные стальные профили, способные сносить дома. Пальцы левой руки — втяжные обоюдоострые ножи. Правая рука — самозарядный «Вейканцер» .50. Покрытые искусственной плотью шарнирно-сочлененные стальные ноги приводятся в движение встроенными энергетическими установками, позволяющими ему развивать скорость до 60 миль в час. В мозгу — миниатюрный приемник, настроенный на отпечаток голоса его клиента.

— Пожалуй, возможность оказаться лицом к лицу с собственным убийцей, — вскоре говорит Глория Уиш, — стоит такого неудобства, как смерть.

— Ты сама — свой убийца.

— Я? А я-то думала, это ты совершил этот подвиг, хотя так и не смогла уяснить, почему. Как и то, зачем ты похитил космического кита.

— Я убил тебя, потому что ты убивала меня.

— Правда? Но я делала это таким приятным способом... Однако зачем ты угнал космического кита? Если бы ты попросил, я дала бы тебе одного из них. И почему ты угнал именно этого? Почему именно того, которого полностью реконструировали?

Старфайндер молчит. Она не знала тогда, и она не знает и сейчас, что похищенный им кит был живым и даже сейчас остается живым. Она-то отдала бы ему мертвого кита, наверняка. Но не того, который все еще жив. Она сначала убила бы его, а потом отдала бы. С ее точки зрения, как и для всех жителей Гола, лучшие киты — это мертвые киты. Мертвых можно превратить в корабли, которые, в свою очередь, можно превратить в деньги. Таким образом, сознайся он, что выкрал именно этого кита потому, что тот все еще был жив, она не увидела бы никакого смысла в такой краже. А если бы он добавил, что выкрал кита, поскольку тот заключил с ним договор, Глория лишь посмеялась бы над ним. Общение между человеческим существом и космическим китом дело не просто неслыханное — немыслимое.

— Я не возбуждала дела против тебя. Даже в отсутствии одной из сторон. И было бы тщетно возбуждать его сейчас. Но я хочу, чтобы ты вернул мне кита.

— Полагаю, хочешь. — Он полушутливо добавляет: — В обмен на мою жизнь?

— Нет. В обмен на жизнь той девушки, которую ты пытался декриогенизировать. Той самой, чью жизнь ты просил «возвратить», обращаясь к тюремной администрации, когда тебя впервые доставили сюда.

Он ошеломлен.

— Но ведь уже поздно. К этому времени вы наверняка выбросили ее тело «за борт»?

— Нет. Я устроила так, что оно хранится в одном из криогенных шкафов.

— Почему?

— Потому что мне нужна основа для сделки.

— Но ты могла бы просто конфисковать кита.

— Могла бы... если бы знала, где он.

Он снова умолкает. Она действительно не имеет представления о том, где кит. И даже будь он мертв, как она полагает, на его поиски ушли бы недели, а то и месяцы, и это обошлось бы в целое состояние.

Тем не менее ее предложение по-прежнему не имеет смысла.

Ведь верно?

Он рассматривает его с другой стороны — с ее. Она хочет его смерти, но, что не менее важно, она хочет видеть его смерть. Она хочет видеть, как он отшатнется, насколько позволят его цепи, от смертоносной ампулы в руке палача. Хочет видеть страх смерти в его глазах...

Внезапно ему все становится ясно. Она использует кита как приманку — как приманку, чтобы отвлечь его внимание от своих истинных мотивов. Она хочет вернуть себе кита, да. Он стоит определенных денег, а на Голе Деньги восседают рядом с Афродитой в Зале Богов. Но в их случае это побочное соображение. Чего действительно хочет Глория Уиш, так это преподнести Старфайндеру повод захотеть жить. Ей известно, что он рисковал жизнью в безуспешной попытке «воскресить» мертвую девушку, которую она впоследствии поместила в один из криогенных шкафов в склепе. Она знает и то, что он просил официальные власти о декриогенизации этой девушки, ничего не прося для себя. Следовательно, он должен любить эту девушку так сильно, что, пока она мертва, у него нет желания жить. И Глория Уиш хочет, чтобы он хотел жить. Иначе, когда палач приблизится к нему, в его глазах будет лишь облегчение, а не страх, благодарность, а не сожаление, когда игла возится в его руку.

Но, сама того не желая, эта нимфоманка-олигарх, этот ангел в глазах болванов, расписывающихся в платежной ведомости Верфей, эта размалеванная омолодившаяся ведьма назвала устрашающую цену за декриогенизацию Мишель Д’Этуаль. Ведь, когда Старфайндер откроет местонахождение кита — а он должен это сделать, — и выяснится, что кит все еще жив, его ганглий спешно разрушат.

Но согласится ли кит пожертвовать собой? Его не держат никакие силовые поля — и не смогут удержать. Он может скрыться при первом же предупреждении. Возможно, он уже сделал это. Возможно...

Нет, он не скрылся и не хочет этого. Символ изображает Си-ли\Мишель, сияющую новой жизнью, и утверждает, ясно как божий день, что именно этого хочет кит.

«Почему?» — гадает Старфайндер. Обращение к антропоморфизму не даст удовлетворительного ответа. Человеку свойственен эгоизм, а кит явно лишен подобной черты. Несомненно, его отношение к девушке представляет своего рода любовь, но это не та любовь, какую испытывают люди, и факторы, работающие в этом случае, — это инопланетные факторы, которые человеческий разум ввиду своей природы неспособен постичь.

«Притворись мертвым, кит, когда они придут за тобой, — «шепчет» Старфайндер. — Им ни за что не понять разницы». Вслух он говорит:

— Прежде, чем я заговорю, тебе придется доказать, что ты действительно вернешь ее к жизни.

— Завтра утром, перед тем как тебя заберут в Театр, Клайк, — Глория Уиш кивком головы указыает на киборга, — доставит тебе голозапись. Когда ты воспроизведешь ее на экране, то увидишь и услышишь, что девушка ходит и разговаривает. Она сообщит тебе, что ее воскресили. После этого ты сообщишь Клайку, где кит.

— Предположим, я откажусь. Раз она декриогенизирована, даже тебе не удастся обратить вспять этот процесс. Тебе не удастся снова сделать ее мертвой.

— Нет, но я могу заставить ее жалеть, что она жива. Однако если ты будешь сотрудничать, ей будет предоставлен выбор: стать натурализованной гражданкой Гола или эмигрировать на любую из обжитых землянами планет. В последнем случае ей оплатят проезд. Когда Клайк принесет тебе эту запись, он захватит с собой и фотостатическую копию соответствующего заявления, признанного и подписанного Семью Сестрами. Две другие копии будут переданы в Бюро натурализации и эмиграционную службу на случай отзыва. Ты достаточно знаком с законами Гола, чтобы знать, что документ такого рода невозможно признать недействительным .

Она говорит правду. Закон на Голе гибкий, но до определенных пределов. Более того, Глория Уиш не меньше его хочет обеспечить будущее Мишель. С ее точки зрения, от этого смерть будет для него еще невыносимее.

Что ж, ее ждет разочарование. В его глазах не будет никакого страха, когда приблизится палач, не будет сожалений, когда смертоносная игла войдет в его локтевую вену. Его нравственный грех не смыть воскрешением женщины, которую он любил, — не больше, чем его вину перед законом смыло воскрешение женщины, которую он ненавидел. Он по-прежнему хочет умереть.

— Мне понадобится ее имя для заполнения документов, — мурлычет Глория Уиш, уверенная, что победила. — И место рождения.

— Мишель Д’Этуаль, — бормочет он. И добавляет: — Нет, ее настоящее имя Сили Блё.

Дуга бровей поднимается.

— Два имени? Хорошо, воспользуемся последним. Ее место рождения?

— Ренессанс.

— Тоже сойдет. — Глория Уиш делает две записи на небольшом планшете на запястье. Ее глаза снова находят Старфайндера. — Клайк принесет копию на рассвете. Разумеется, я исхожу из предположения, что ты будешь готов назвать нам координаты кита.

Он кивает.

— Если девушка жива и документ в полном порядке.

— Хорошо. На случай, если ты вдруг откажешься сотрудничать, у Клайка есть инструкция вырезать тебе глаза и язык.

— Мертвецу не нужны ни зрение, ни речь.

— В свое время ты с удивлением поймешь, как высоко ценишь и то, и другое.

— Все учтено, все обговорено, — говорит Старфайндер, когда она стучит по наружной двери, вызывая коридорную охрану. — Я рад, что убил тебя, когда представился случай.

Холодные глаза мечут голубые стрелы льда, которые отпечатываются в его мозгу.

— Я тоже рада, — бросает она через плечо, поворачиваясь, чтобы уйти. — Иначе мне никогда бы не пришлось увидеть твою смерть... Я, вероятно, испытаю оргазм, когда капсулу с тобой выбросят в космос. — Дверь отворяется; Глория посылает ему воздушный поцелуй и выходит сквозь отключенное силовое поле в коридор. Поцелуй, словно льдинка, опускается на его губы, поцелуй смерти.

Девушка в голографическом кубе прохаживается туда-сюда на подкашивающихся ногах. Не красавица, но в ней есть некая печальная прелесть. На ней широкая белая туника, повторяющая каждое ее движение. Глаза синие как цветы; темно-каштановые волосы плавно скользят по ее лицу всякий раз, как она поворачивает. Румянец, некогда цветший на ее щеках, еще не вернулся, но она жива, жива, жива.

Выйди в сад поскорее, Мод! Уже ночь — как летучая мышь — Улетела в свой черный грот[18]..

В конце концов оцепенение покидает ее члены, и она останавливается и смотрит прямо на него сквозь невидимые стенки куба; уменьшенная по сравнению с живой, изящная Девушка-кукла. Он всматривается в ее глаза, стараясь отыскать прощение, которого не заслуживает; но их глубина тускла из-за ее долгого сна, и он ничего не видит.

Поздно спать; Неужели ты спишь?

Она заговорила:

— Как видишь, Старфайндер, я жива. Меня вернули из мертвых. Вот что мне велели сказать, и это правда. А вот что я хочу добавить: я...

Она исчезла, серый сумрак заполняет куб. Киборг извлекает запись из голографической консоли, зачехленные ножи на его левой руке сейчас действуют как пальцы. Он забирает и документ, гарантирующий Мишель Д’Этуаль «жизненное пространство», то, какое есть.

— Кит на геостационарной орбите за Верфями, прямо над городом Сверц. «Вот, — добавляет про себя Старфайндер, — я уже наполовину мертв».

Клайк вызывает охрану и удаляется.

Оставшись один, Старфайндер «говорит»: «Они идут за тобой, кит».

Ответа нет.

«Кит?»

И снова ответа нет. В комнате, достаточно теплой всего минуту назад, стало холодно. Что же, кит в конце концов скрылся?

Он делает очередную попытку. «Кит!»

На этот раз в его сознании возникает символ:

Кит не скрылся. Он ждет.

«За тобой идут, кит. Притворись мертвым».

В коридоре звучат шаги. Слышен звон цепей.

Идут за ним.

* * *

Театр Обреченных совсем не так велик, как намекает название. Он не слишком отличается от таких театров, приданных Предсбросовым секторам других Исправительных комплексов, какие можно отыскать на материке. Его цель, так же как и у прочих, — быстро и успешно даровать смерть и обеспечить достаточное пространство обзора для тех членов голианского общества, которые стоят на социальной лестнице достаточно высоко, чтобы оценить подобное приглашение. Ряды сидений — каждый ряд на ступеньку выше предыдущего — вызывает в памяти древнегреческий амфитеатр, и можно зайти совсем далеко и назвать возвышение, на котором, собственно, и разворачивается действие, сценой. Реквизит спартанский. Разумеется, капсула, внутри которой по прибытии цепями приковывали осужденного. С виду капсула напоминает вертикально поставленный гроб с откинутой крышкой. Слева от капсулы на переднем плане расположен металлический столик. Он служит вместилищем всего лишь двух предметов: ампулы, содержащей смертельную сыворотку, к которой нет противоядия, и резинового шланга — затянутый на правом бицепсе заключенного, он заставляет взбухать локтевую вену, делая невозможным для палача (обычно лица без медицинского образования) промахнуться, вонзая иглу.

Здесь три дверных проема: главный вход, расположенный центру за седьмым, самым высоким рядом сидений, боковой вход слева от сцены и задняя дверь сразу позади капсулы. Последняя из упомянутых ведет в грузовой отсек. После казни два техника Комплекса перевезут капсулу с запечатанным в ней телом Старфайндера в грузовой отсек, погрузят в ожидающий самолет, тот быстро доставит ее в космопорт Сверца, где к тому времени уже соберется огромная толпа, чтобы наблюдать за стартом. Там капсулу прикрепят к ракетному ускорителю, уже установленному на пусковой установке. Можно было бы подумать, что собравшиеся в театре пропустят главную часть представления, так сказать, его финальную сцену. Это не так. Над сценой в стену театра встроен голографический обзорный куб с десятифутовым ребром — и он уже демонстрирует изображение и пусковой установки, и ракетного ускорителя. Таким образом, даже не покидая своих мест, собравшаяся в театре публика может наблюдать самый настоящий сброс за борт: медленный, а затем быстрый подъем капсулы в небеса. Голографическая камера в порту транслирует ее старт,

отделение ускорителя и постепенное исчезновение из вида маленького солнечного корабля, который безошибочно следует курсом к пылающей Фарстар.

Одно время приговоренных узников выбрасывали за борт живыми, но столь жестокая практика уже давно прекращена. Большинство обозревателей галактической жизни сходятся на том, что отменили ее по единственной причине: гуманность, свойственная женщинам независимо от их общественного положения, наконец одержала победу. Но неизбежно находятся циники — можно даже назвать их женоненавистниками, — которые с ликованием указывают на тот факт, что с этой практикой было покончено лишь тогда, когда одной из выброшенных за борт жертв удалось сбежать.

Как бы там ни было, Старфайндер появляется из правой кулисы, как положено, в цепях и в сопровождении двух вооруженных охранников. Его подводят к капсуле и бесцеремонно заталкивают в нее и закрепляют там таким образом, что его правая рука повернута ладонью вперед. После этого стражи удаляются. Уходят.

Многолюдная толпа уже в сборе — аншлаг. Все присутствующие — женщины, не потому, что мужчинам запрещено появляться на подобных сборищах, а потому что общественное устройство Гола не позволяет им перешагнуть через первую ступень иерархической лестницы и, следовательно, не позволяет получать приглашения на казни. Часть собравшейся здесь публики — это администрация Исправительного Комплекса и представители средств массовой информации. Остальные — бизнесе-леди или чиновники высокого ранга. Все без исключения красивы. И молоды — по крайней мере с виду. Поистине, можно уподобить это сборище саду роз — семи цветникам, расположенным амфитеатром.

Даже в окружении роз роза Глория Уиш выгодно выделяется на общем фоне. Возможно, из-за розового цвета облегающего халата. Возможно, оттого что крошечные бриллианты в ее прическе напоминают капли росы. Возможно, оттого что блаженное выражение ее лица наводит на мысль о дыхании весны. Какова бы ни была причина, Глория в этот день — королева роз в розовом цветнике престарелых девиц.

Женщина-палач уже на сцене, неподвижно стоит возле небольшого столика, на котором разложены ее инструменты. Ее черный капюшон, черная мантия и черная маска, закрывающая нижнюю часть лица, резко контрастируют с яркими, нарядными кринолинами зрительниц. Как будто Смерть вошла в сад — в каком-то смысле так и есть. Но ее присутствие не заставило розы поблекнуть; если уж на то пошло, они стали только ярче.

Она не тратит время попусту. Едва охрана удалилась, она берет резиновый шланг и направляется прямо к капсуле. Она надевает петлю шланга на бицепс правой руки Старфайндера и туго завязывает. При этом она смотрит ему в глаза. Он в ответ смотрит в ее глаза. Они как синие цветы. Вдоль ее висков идут тончайшие шрамы. Прядь темно-каштановых волос, выбившихся из-под капюшона, образует тонкий завиток у нее на лбу. Старфайндер ошеломлен.

Она молчит. Попробуй она вымолвить хоть слово, в Театре с его акустикой оно донеслось бы до самого дальнего угла. Вместо слов она говорит глазами. Но не поддающаяся анализу завеса заволакивает их, и он не может разобрать, что они говорят.

Кит, обнаружив информационный разрыв, заполняет его значком:

Мишель Д’Этуаль, она же Сили Блё, отправилась в прошлое.

Ей не пришлось бы нырять туда слишком глубоко. Возможно, не глубже дня вынесения ему приговора.

Вдруг он вспоминает о разрыве во времени, который возник, когда он связывался с китом всего несколько минут назад, когда за ним явился конвой. Разрыв равнялся времени «нырка» кита — времени, затраченному китом, когда тот возвращал ее туда, «куда бы/когда бы» она ни собиралась.

Вероятно, кит связался с ней и сообщил последние новости сразу после того, как была произведена голографическая запись нескольких последовательных эпизодов, и обеспечил ей доступ к «Старейнджеру». Скорее всего, ее охраняли не слишком строго... возможно, не охраняли вообще. Как бы то ни было, ночью кит помог ей сбежать, и она, получив доступ к «Старейнджеру», присоединилась к киту в космосе.

По-видимому, ее отсутствия так и не заметили. Или, возможно, заметили, но оставили без внимания. Вероятно, все, что требовалось Глории Уиш, — это доказательство декриоге-низации.

Женщины Гола обожают смотреть казни, — об этом свидетельствует толпа, собравшаяся сейчас. Но, за очень редкими исключениями, их не прельщает роль палача. В результате палачей выбирают из очень тонкой прослойки добровольцев, а чаще всего выбирать просто не из кого и палача назначают. Вероятно, все, что потребовалось от Мишель, чтобы стать палачом Старфайндера, — это выдать себя за гражданку Гола и добровольно взяться за эту работу.

«Но почему, кит? — спрашивает Старфайндер. — Она так ненавидит меня, что готова убить собственными руками?»

Кит оставляет его вопрос без ответа.

«И почему ты, кит, до сих пор скрывал от меня все это?»

Молчание.

Его до костей пробирает холод.

Кит тоже хочет его смерти.

А почему бы и нет? Если он умрет, кит получит свободу.

В конце концов любые дружеские узы рвутся.

И Мишель. Почему бы ей не желать ему смерти? После того как он высадил ее на необитаемом острове и проклял за то, что она стала островитянкой? После того как он втоптал в грязь ее любовь к нему?

Почему бы ей и в самом деле не желать ему смерти?

Но желание убить его своими руками...

Она тем временем вернулась к металлическому столику за ампулой и теперь, разломив колбу, скрывавшую смертоносную иглу, вновь приближается к капсуле. Она снова говорит с ним глазами, но снова непонятная завеса скрывает все то, что она пытается сообщить ему.

Второй символ, переданный китом, рассеивает оставшиеся у него сомнения:

Да, все кончено. Он — мусор, выброшенный за борт.

Но это лишь справедливо. Справедливо, что девушка, отвергнутая им, отвергнет его. Что рука той, кого он убил, станет рукой, которая убьет его. В конце концов не никакой разницы, чья именно рука принесет ему смерть. Он достигнет своей цели с помощью Девушки со звезд так же успешно, как с помощью ко-го-либо другого.

Она втыкает иглу в его взбухшую вену, и сразу начинает сгущаться тьма. Как только она заполняет подземную темницу, безумный Монах начинает вопить.

«Умри, проклятый! Умри!» — шепчет Старфайндер... и неожиданно стены темницы рушатся и хоронят Монаха под грудой пыли и щебня, и его вопли обрываются, и одновременно страшное бремя спадает с плеч Старфайндера и впервые в жизни он чувствует себя свободным. Он ликует — он свободен, а казалось бы невозможное воскрешение Девушки со звезд удалось, — но его радость омрачена горькими сожалениями. Он свободен — да, но он не может жить, потому что прикован к Смерти.

Он беспомощно вливается в черный фон, на котором разыгрываются все драмы действительности. Очень скоро наступит полное бесчувствие... и окончательный переход от света к полной тьме проходит незаметно.

Ночью ей снилось дерево. Снилось таким, каким бывало зимой, — темное и одинокое, а его ветки казались нарисованными углем на мрачных металлических небесах. Оно снилось ей таким, каким бывало весной, когда новые почки окутывали его ветви бледно-зеленой дымкой. Но больше всего оно ей снилось таким, каким становилось летом — зеленое облако над головой, когда она сидела на качелях, прекрасное облако, в котором вздыхал ветер, а вокруг — небо, голубое, как яйцо малиновки.

Маленькая девочка и облако кроны вольно плыли над вершиной холма.

На следующий день вернулись люди, изменяющие местность. Джулию разбудило пыхтение гигантского подъемного крана. Выглянув в окно, она увидела, как огромная когтистая лапа крана вцепилась в оставшийся от дерева пень и стальные тросы натянулись. Пень с треском вырвался из почвы, все вокруг осыпало землей. Он выскочил из земли, как гнилой зуб, отчаянно размахивая корнями. Кран резко развернулся и сбросил его в поджидающий мусоровоз, и мусоровоз с ревом покатил с холма в долину. Другой грузовик задним ходом подъехал к зияющей на месте пня темной глубокой ране и вывалил туда красноватую почву Висге; затем запыхтел бульдозер, ярд за ярдом выравнивая землю, подобно механическому динозавру.

Джулия медленно одевалась. Мама была на кухне, сидела за белым столиком, глядя себе на руки. Когда Джулия вошла, мама подняла глаза.

— Доброе утро, милая, — сказала она. — Ты хорошо спала?

— А они посадят новое дерево? — спросила Джулия.

— Нет, Джулия. Они посадят траву. Такую траву, какая растет на Висге.

— Но почему, мамочка?

Мама снова посмотрела себе на руки.

— Потому что они должны, дорогая. Потому что они такие... Хочешь болтунью?

— Я не голодна, — ответила Джулия.

Бульдозер работал все утро. К полудню земля, где некогда росло дерево, стала ровной, а после перерыва на обед люди, занимающиеся местностью, достали из грузовика-пикапа длинные грабли и стали разравнивать ими почву Висге. (Почву Висге насыпали только на вершинах холмов, где опасность эрозии была максимально высокой.) Они разравнивали граблями почву до тех пор, пока в ней не осталось комочков, а потом посадили траву с Висге. Они сажали ее так, как велели висги: таким толстым слоем, чтобы длинные корни образовали густые сплетения и защитили почву от воздействия дождя и ветра. Они закончили работать уже под вечер, влезли в грузовик и поехали с холма в деревню.

Вечером Джулия сидела на ступеньках крыльца, уставясь на голый дворик. Она сосредоточилась на том месте, где росло ее дерево, мысленно вспоминая его и рисуя взглядом. Она сидела там очень долго после заката, наблюдая, как тени крадутся вверх по холму. Рядом с ней в кресле-качалке сидела мама. Вокруг в сгущающейся темноте запели сверчки, а с болот на краю долины донесся нестройный хор лягушек. В темных пятнах кустов на границах заднего дворика замерцали светлячки. Наконец мама произнесла:

— Пора в кроватку, Джулия.

— Хорошо, мама.

— Не хочешь выпить стакан молока?

— Нет, мама.

— Ты, должно быть, очень голодна. Ты едва притронулась к ужину.

— Нет, мама, я вовсе не голодная...

В доме царили тишь и ночная сырость. Джулия очень тихо лежала в постели, притворяясь, что спит. Она лежала так долго, пока мама не задышала ровно и глубоко, а тогда встала и на цыпочках спустилась по лестнице. Осторожно открыла дверь, медленно вышла на крыльцо и спустилась с него. В небе стояла полная луна, и теперь голый дворик казался серебряным.

Джулия не думала, что они заметили маленькое деревце. Она не сомневалась, что она — единственный человек в мире, кто знает о нем. Она достала из своего ведерка для песка крошечную детскую лопатку и зашла за стену дома. Деревце никуда не де-лось. Оно росло совсем рядом с фундаментом, прижимаясь к бетону, будто чего-то боялось. Оно было толщиной с мизинец Джулии, фут в высоту и с один листочком.

Джулия бережно выкопала его и отнесла за дом, к тому месту, где прежде росло большое дерево. Она старательно посадила его и ладошкой охлопала почву вокруг его тонюсенького ствола, чтобы саженец встал прямо в лунном свете.

— Ну вот, — промолвила девочка, закончив, — теперь дворик выглядит намного лучше.

И на цыпочках вернулась в постель.

На другой день рано утром местный наместник, пыхтя и отдуваясь, поднялся на холм. Джулия уже была на ногах и поливала новое деревце из любимой красной лейки. Мама еще спала.

Висги не доверяли землянам. Они не доверяли никому. В обязанность каждому наместнику вменялось следить, чтобы жители вверенной ему зоны жили согласно букве эдикта висги, а эти зоны были достаточно небольшими, чтобы каждый наместник мог лично проверять работу землян своей бригады ландшафтников.

Наместник был типичным представителем своей расы и ментально, и физически. Плоское лицо с плоскими серыми глазами, плоские уши, почти вплотную прижатые к вискам. На голове — кепи с плоским верхом. Увидев деревце, он остановился, как вкопанный, словно его плоские ступни приросли к месту.

Он ненавидел деревья. Он ненавидел все растения, не произраставшие на Висге. Таков такой у него выработался религиозный условный рефлекс. В начале Первоуправитель создал Висге; потом Он создал остальной космос. Он намеревался все планеты сделать как Висге, однако в бурные дни Творения безалаберно творил их как придется по старым образцам. Поэтому, как только создание космоса завершилось, Он сотворил висги и дал им Слово, дабы они понесли его на кораблях дальше и наставили на путь истинный прочие планеты.

Разумеется, если бы Ему было угодно, чтобы на планетах росли деревья, Он посадил бы некоторое их количество и на Висге.

Наместник возмущенно прошагал по вновь засеянной почве и зловеще навис над крошечным деревцем. Потянулся к нему большой рукой. Кончики его пальцев почти коснулись тоненького ствола, и тут его внезапно поразила — как это впоследствии было отражено в священной книге висги — Мысль. Затем его поразило еще кое-что. Лейка Джулии отлетела от его плеча и окатила его водой.

— А ну оставьте в покое мое дерево! — крикнула девочка.

Наместник едва ли заметил и лейку, и воду. Он встал на карачки, приблизил лицо к земле и стал пристально изучать почву. Но его глаза лишь подтвердили то, о чем он уже и так знал: когда на вершинах холмов выкорчевывали крупные деревья, сверху всегда насыпали почву Висге.

Он медленно поднялся. Его плоские серые глаза обрели третье измерение.

— Ты посадила? — спросил он, показывая на деревце.

— Да, — ответила Джулия, — и не смейте его ломать!

Наместник уставился на нее. Мысль запускала свои щупальца

все глубже в его мозг висги. Он вдруг развернулся и побежал с холма в деревню. Джулия еще ни разу не видела, чтобы висги бегали, и

с нескрываемым интересом наблюдала за ним. Она все еще смотрела, когда мама окликнула ее из окна наверху и поинтересовалась, в чем дело. К этому времени наместник достиг подножия холма и теперь спешил по деревенской улице к своей штаб-квартире.

Вопрос выходил за пределы компетенции простого наместник, поэтому, добравшись до штаба, он первым делом связался с губернатором-висги и объяснил тому характер своего озарения. Сначала мрачное и грозное лицо губернатора, напоминавшее глыбу осадочной породы, отразило скепсис, но в конце концов губернатор согласился немедленно рассмотреть этот вопрос и велел наместнику подготовиться к его официальному визиту.

Наместник безотлагательно известил обо всем начальника охраны, а тот в свою очередь собрал церемонный отряд в алых мундирах. Незадолго до полудня отряд с наместником во главе воинственно промаршировал на холм. К этому времени наместника начинали обуревать сомнения, а перед глазами стояло внушающее ужас лицо губернатора. Возможно, он действовал чересчур поспешно. Вероятно, ему почудился религиозный мотив там, где ничего такого не было. Вне всякого сомнения, пути Первоуправителя сложны, однако разве их сложность не делала их тем более трудными для толкования? И вообще, разве наместнику истолковывать их?

К вершине холма наместник добрался весь потный, но не из-за трудного подъема. Однако он изучил картину внешне спокойно, а тем временем начальник охраны выстраивал отряд в две параллельные алые шеренги вдоль края засыпанной почвой зоны.

Джулия с матерью стояли на ступеньках крыльца. Крошечное деревце в полном одиночестве торчало посреди дворика, его единственный листок отважно трепетал на летнем ветерке. Внезапно над холмом проплыла тень, и наместник поднял глаза. В голубом небе показался корабль губернатора в форме ласточки и начал снижаться.

— Живее! — заорал он начальнику охраны. — Схватить земную девчонку и поставить ее рядом с деревом, чтобы губернатор смог увидеть их вместе!

Сперва Джулия испугалась, и, похоже, мама — тоже. Но когда начальник охраны объяснил, в чем дело, мама сказала Джулии, что та может пойти с ним. Как ярко блестят мамины глаза, подумала Джулия, они так не блестели с тех пор, как папа улетел на серебристом корабле, да так и не вернулся. Джулии нравилось видеть мамины глаза такими, и она радостно, вприпрыжку пошла рядом со здоровенным начальником охраны.

Пока огромный, похожий на ласточку корабль опускался, она стояла возле деревца и наблюдала, как висги с лицом, точно высеченным из скалы и внушающим благоговейный трепет, спускается по изогнутому спиралью пандусу. За ним следовала свита. Их было столько, что Джулии подумалось: они никогда не перестанут выходить из корабля, но в конце концов вереница людей закончилась. Они образовали группу за спиной губернатора, переговариваясь и размахивая руками. Казалось, они ужасно взволнованы чем-то.

Губернатор какое-то время разговаривал с наместником. Затем нагнулся, зачерпнул пригоршню красноватой почвы и внимательно ее рассмотрел. После этого он посмотрел на Джулию и дерево; его лицо по-прежнему напоминало скалу, но скалу, которую только что осветили первые лучи солнца. Затем двинулся к дереву. Наместник шел рядом, а за ними — свита губернатора.

— Посмотрите, какое крепенькое, — произнес наместник. — Какая зеленая у него листва.

— Зеленая, как холмы Висге, — заметил губернатор.

— Только на почве Висге могло вырасти такое дерево.

— Воистину, неисповедимы пути Первоуправителя!

Ибо почва Висге была почвой Висге, неважно, куда ее занесло, и, что бы ни выросло на почве Висге, оно автоматически становилось рожденным Висге. Пути Первоуправителя, пусть окольные, лежали, однако, за пределами разумения простых смертных, даже простых смертных висги. Если Он избрал такой косвенный метод добавления деревьев в Модель, значит, несомненно, за его логикой стояла веская мотивация. Отныне на Висге будут высаживаться деревья, и их будет разрешено выращивать по всему остальному космосу.

Губернаторская свита не могла больше сдерживаться. Все старались приблизиться к губернатору и наместнику, отпихивая друг друга в страстном желании увидеть первый висгеанский клен. Но губернатор не отчитал их за это. Он пристально смотрел на Джулию. Его лицо больше не внушало трепет — напротив, оно было исполнено благоговения. Ибо его внезапно осенило, что он стоит лицом к лицу с первой святой висги.

Вечером в зале профсоюза Организатор сообщил нам, что есть договоренность о новой встрече между Компанией и профсоюзом и что эта встреча назначена на послезавтра. На сей раз на ней будет присутствовать Посредник — которого назначил сам Царь. Может быть, на этот раз мы куда-то продвинемся. Надеюсь. Мы бастуем всего неделю, а кажется, что в два раза дольше, ведь делать-то нечего, только шататься по дому да слушать, как Дебби громко вопрошает, что мы будем делать, когда наши сбережения закончатся. Сказать по правде, я и сам начинаю тревожиться. Наш профсоюз новый, и у нас нет забастовочного фонда, а нам предстоит продержаться еще шесть недель, прежде чем мы официально сможем получить пособие по безработице. Счета тем временем продолжают приходить.

Второе собрание назначено на сегодня, после обеда. Все наши зажимают кулаки.

С утра я опять дежурил в пикете. Айк дежурил вместе со мной, он договорился с Организатором, что поменяется с Беном. Со старым приятелем дежурить было веселее, и время пролетело быстро.

Ближе к полудню снова заявился давешний богатый купец. Выбравшись из паланкина, он, как и в первый раз, принялся расхаживать вперед-назад, только теперь, вместо того чтобы посматривать на седьмой недостроенный уровень, он поглядывал на нас — на Айка, Эли, Зика и меня. В конце концов он выбрал меня и подошел туда, где я болтал с Айком. У купца были розовые щеки, рыжеватая бородка и большой нос картошкой. Стоило разок взглянуть на его руки, и вы понимали, что он в жизни палец о палец не ударил.

— Вы кажетесь мне смышленым молодым человеком, — сказал купец. — Как вас зовут?

— Джейк, — ответил я.

— Джейк. Что же, Джейк, я, видите ли, состоятельный купец, торгую ладаном и миррой. Но здесь я лишь как обычный гражданин — как гражданин, который пытается понять, почему отдельные другие граждане пытаются ставить свои личные интересы выше общественных и бросают общественный проект.

— Я полагал, это проект Компании, — ответил Айк, ввязываясь в разговор.

— Но Компанию нанял Царь, а Царь — официальное лицо общества. Таким образом, Компания, выполняя желания Царя, представляет и Царя, и общество в целом и неотделима от общества.

— Я так не считаю, — отозвался я. — Но понимаю, почему вы такого мнения. После того как Царь выпустит свою стрелу, такие как вы со всем своим баблом первые подниметесь по лестнице.

Богатый купец замер.

— Вы намекаете, что мое беспокойство по поводу Проекта рождено моим желанием оказаться среди первых, кто пройдет через Врата?

— Он не намекает, он прямо говорит, — сказал Айк. — Вы, ребята, ждете не дождетесь, чтобы подмазать старика Яхве. Ждете не дождетесь, чтобы рассказать ему, какой болван наш Царь.

Розовые щеки богатого купца налились таким румянцем, что стали краснее его бороды. На лбу у него начало сгущаться лиловое облако.

— Молодой человек, — сказал он, — вы определенно говорите как язычник. Разве вы не хотите попасть на Небеса?

— Нет, если жирные коты вроде вас пролезут туда первыми, — ответил Айк.

Лиловое облако прорвалось.

— Что ж, можете успокоиться — вы туда не попадете! — заорал богатый купец. — Не вижу для вас никакой возможности.

Он по очереди указывал на меня, на Эли и на Зика.

— И вам, и вам, и вам Небес не видать!

Он протопал к своему паланкину, забрался в него и с треском задернул занавеску. Носильщики утащили его прочь. Мы стояли и смеялись.

Вечером на собрании Организатор посоветовал нам затянуть пояса, потому что днем на переговорах Компания наотрез отказалась идти на уступки и отступиться от своего первоначального предложения поднять жалованье на пять процентов, а он ответил, пусть подотрутся этим, в результате чего, несмотря на убедительные просьбы Посредника, стороны разошлись.

После собрания мы с Айком зашли в «Фиговый лист» на пару пива. Айк казался обеспокоенным.

— Как считаешь, Джейк, этот парень правда отстаивает наши интересы? — спросил он.

— Конечно!

— Надеюсь, ты прав. Но иногда мне вдруг начинает казаться, что он использует нас в каких-то своих целях.

— В каких целях?

— Не знаю. Просто чувство такое, и все.

Остановку в «Фиговом листе» сделало много других членов нашего профсоюза, и народу было полно. Некоторые парни уже брали выпивку в кредит, и лица у всех были мрачные. Я почти не удивился, когда между каменщиком и месильщиком снова начался спор — с того, на чем прервался в прошлый раз. На этот раз никто не бросился их разнимать.

Домой я пришел поздно. Весь вечер я ужасался при мысли о том, как предстану перед Дебби с плохими новостями. Но, когда я заглянул в спальню, она крепко спала.

Прошло довольно много времени, прежде чем Посреднику наконец удалось уговорить обе стороны согласиться на новую встречу. Встреча намечена на завтрашнее утро. Думаю, Организатору надо бы слегка осадить назад — скажем, попросить надбавку в десять процентов и забыть о дополнительных льготах. Да, конечно работу мы прекратили всего две недели назад, но после того как мы с Дебби оплатили приличный счет из продуктовой лавчонки «У мамы и папы» на углу, сбережений у нас осталось ровно столько, чтоб оплатить квартиру, и я уже курю «Баглер» вместо «Винстона». А со дня на день, то и дело напоминает мне Дебби, у нас в семье прибавится новый рот. Но кормежка волновала меня меньше счета за больницу и врача.

* * *

Беда с воспоминаниями в том, что как только одно из них прокрадется в голову, за ним у дверей выстраивается очередь. Другая беда в том, что плохие воспоминания порой отпихивают локтями хорошие. «Ладно, — говорит Джефф матери, — схожу-ка я в Дом». А мать отвечает: «Только недолго, я хочу, чтобы ты вернулся к ужину», и он берет в сарае удочки, и выходит в летний денек, и шагает по улице Вязов к Главной улице, и переходит Главную к Дому. Он идет по тропинке между кустов сирени и коврами колокольчиков, поднимается на крыльцо, где сидит да качается в качалке дядя Джордж, и здоровается: «Привет, дядя Джордж», а дядя Джордж отвечает: «Привет, Джефф. На рыбалку собрался, ага?», а Джефф заходит в Дом и здоровается с дедушкой, который сидит у печки (он сидит там и зимой и летом), и дедушка отвечает ему теплой улыбкой, которую бережет для своего единственного внука, и тоже здоровается с Джеффом, и Джефф радостно проходит через Дом, спускается по ступенькам заднего крыльца и топает по тропинке мимо амбара и покосившихся сараев, через дамбу, и дальше через яблоневый сад к берегу, а там через платаново-ивово-тополиную чащу — к ручью.

Летом ручей мелеет и почти везде становится по щиколотку глубиной. Джефф снимает ботинки и гольфы и закатывает штаны сильно выше колен и бредет по воде. Начинает он с того, что пытается удить пескарей при помощи загнутой булавки, которая заменяет ему крючок, но потом бросает это неблагодарное занятие и принимается выискивать раков, которым так здорово отрывать клешни. Он пугается, когда что-то длинное, похожее на веревку, внезапно змеясь проскальзывает мимо его ног. Но затем его охватывает невероятное волнение — водяная змея! Он идет за змеей вниз по течению, но та исчезает раньше, чем он успевает сделать хотя бы дюжину шагов. Раздосадованный, он выбирается на берег. Там он решает оставить раков в покое и пойти на разведку в лес. Он будет Даниелом Буном; удочка станет его ружьем. Он снова надевает гольфы и башмаки и углубляется в чащу. Крадется от дерева к дереву, остерегаясь медведей, волков и рысей. Через некоторое время он выходит на берег старого ручья. В этом месте берег крутой, однако неподалеку свалка старых консервных банок и пустых бутылок заменяет довольно пологий подъем к самой вершине. Джефф осторожно начинает карабкаться по нему, избегая острых рваных краев жестянок и бутылочных осколков. У самой вершины он вдруг поскальзывается и падает, но быстро выпрямляется — и через секунду спасен. Но он чувствует странное покалывание в правом колене. Посмотрев вниз, он обнаруживает, что на колене его гольф разорван наискось, словно разрезан острыми как бритва ножницами. Он раздвигает ткань и содрогается при виде розовых половинок мяса и виднеющейся между ними серой кости...

— Дядя Джордж!

Он ковыляет через сад, подволакивая правую ногу и стараясь как можно меньше наступать на нее.

— Дядя Джордж! — Теперь он орет, а по щекам текут слезы ужаса.

— ДЯДЯ ДЖОРДЖ! — кричит он снова, хотя знает, что дядя Джордж, который далеко и, скорее всего, качается в качалке на крыльце, не может его услышать.

Смеркается. Какая нелепость! Да, уже клонится к вечеру — но до ночи все еще очень далеко. Вместе с сумерками появляется туман, выползает из-за кривых деревьев. Он больше не смотрит на свое колено. Духу не хватает. Он знает, что колено вовсю кро-вит, что, наверное, из рассеченных вен и артерий выплескиваются целые ведра крови.

Тьма сгущается, туман тоже. Внезапно его охватывает слабость, он, всхлипывая, опускается на землю. Вокруг в траве он слышит таинственное шуршание; тонкие, писклявые голоса. Он знает, что они не могут быть настоящими, что они ему чудятся. Постепенно голоса исчезают. Тьма мстительно надвигается. Когда снова наступает день, его куда-то несут. Вверх по склону на дамбу, через дамбу по лужайке. Мимо амбара, через Дом и дальше, по Главной улице к дому врача. Несет его дядя Джордж. Который не мог услышать его криков, но, видимо, все-таки услышал.

— Дядя Джордж!

— Джефф, господи, а ты стал тяжеленький. Быстро растешь, верно?

— Дядя Джордж, я...

— Я думал, ты удишь рыбу. Где твоя удочка?

— Я... я, наверно, уронил ее, дядя Джордж. Дядя Джордж, я не умру?

— Конечно, не умрешь. Док наложит пару швов на колено, и будешь как новенький.

— Я люблю тебя, дядя Джордж.

— Вот еще...

В заднюю дверь снова стучат. Разъяренный Джефф поднимается, идет в кухню, рывком распахивает внутреннюю дверь и кричит:

— Не знаю, кто вы или кем себя мните, но лучше проваливайте отсюда, да побыстрее, а то нафарширую вам задницы дробью! — Он захлопывает дверь с такой силой, что кухонная утварь из нержавейки над плитой качается и звенит на своих хромированных крюках. Раз уж он на кухне, он берет из холодильника новую бутылку пива, и по пути к дивану откручивает крышку.

«Ангелы Чарли» закончились, продолжение обещано на другой день, начались новости. Джефф наполовину смотрит, наполовину слушает, потягивая пиво. Ему бы пить скотч, а не пиво. Только работяги пьют пиво! Но он ведь «просто Джефф» и должен был им оставаться. К тому же если пить скотч, можно спиться. Пиво — напиток умеренности. Верно? Верно!

«Да в чем дело, в конце-то концов? Я должен пить скотч, потому что живу в Кейп-Коде, а не в щитовой халупе, и вожу кадиллак, а не битый «Бискейн»?» К тому же ему наверняка посоветуют подписаться на «Уолл-стрит джорнал» и прекратить читать «Нэшнл инквайрер», «Нэшнл экзаминер» и «Полночь».

Я вернула газетную вырезку посетителю. Перед тем как бросить эту вырезку на мой прозрачный письменный стол, посетитель сообщил мне: у него есть веские причины подозревать, что Амос Курилман, вместе с женой руководящий агентством, на самом деле сутенер.

— Полагаете, это прикрытие для девушек по вызову?

Сеспол кивнул головой в парике, не сводя взгляда с того места, на котором тот остановился, когда он уселся передо мной, — с моих ног.

— Вопиющее прикрытие, мисс Райнхарт. Девицам даже хватает наглости проживать в самом здании. И их сотни! В вестибюле установлена электронная система наблюдения, которая включается сразу как стемнеет, и в записях ни одно лицо не попадается более двух раз. «Сеспол скай-райз» — респектабельное офисное здание, предназначенное исключительно для респектабельного бизнеса. В течение дня девушки поднимаются в офис 1400, где предположительно проходят собеседование; после этого девушки спускаются вниз и отбывают. Целые-невредимые. Но если мои другие арендаторы когда-нибудь хоть мельком увидят других девушек, которые уходят и приходят в эту контору, эти арендаторы не просто не станут продлевать новый договор аренды, они потребуют аннулировать существующий!

— И вам нужны доказательства того, чем эти другие девушки занимаются, чтобы лишить Курилмана лицензии.

— Доказательства уровня «пойман с поличным». Нечто осязаемое, что я смогу предъявить ему и что заставит его позорно бежать в ночь, поджав, так сказать, хвост (ха-ха!), но так, чтобы об этом ни в коем случае не пронюхала пресса. Иными словами, порно-фото, хардкор.

— Я беру 300 долларов в день плюс расходы, — сказала я с бесцеремонностью Филлипа Марлоу, которую приберегаю для подобных случаев. — Семьсот баксов аванс.

— Многовато за то, чтобы нащелкать грязных картинок.

— Все не так просто. Прежде чем сделать снимок, мне придется разведать обстановку, а это означает работу ногами. Кстати, треугольный рубец на колене, которое вас так пленило, остался мне на память об одном полуночном происшествии, когда я была совсем мелкой и упала на пивную банку.

Он поднял на меня бледно-голубые глаза и взглянул в лицо. Хихикнул. Затем, внезапно перейдя к делу, поднялся, достал из висевшей через плечо сумки и отсчитал четырнадцать пятидесяток и выложил их на мой стол.

— Надеюсь, вы оправдаете свою репутацию.

— С лихвой.

«Д. Д. Райнхарт. Частный сыск, — значилось на двери моего офиса. — Если я не сумею выяснить то, что вы хотите знать, не сумеет никто».

— Если он позволил тебе сбежать, то, наверное, теперь тебя ищет.

— Да. Сейчас наверное ищет.

— Он обижал тебя?

— Нет.

— Есть хочешь?

— Нет. Я хорошо поела. Я ем не то, что ест он, — быстро добавила она. — Он охотится на небольших зверьков, и я их готовлю.

— Подождем его.

— Зачем ты — убивать чудовищ, которых создают люди вроде аккирцев.

— Мы не создавали Папсукила. Однажды он въехал в нашу деревню и забрал двоих детей. Наши воины выследили его до замка и попытались убить из луков, когда он вышел из ворот, но стрелы отскакивали от его железного одеяния, а он только смеялся. Он снова и снова приезжал в деревню и забирал детей, а потом стал ездить и в другие деревни. Но наши воины так и не могли с ним справиться. Однажды он приехал в деревню, увидел меня и забрал. Видите, это не мы создали его.

— Но когда он появился в первый раз, все уже знали, кто он такой.

— Конечно. Родители рассказывали нам о нем, а им рассказывали их родители. Мы знали, что когда-нибудь он появится.

Вествуд рассмеялся.

— Вот потому он и появился.

— Потому что мы знали?

— Потому что вы его создали.

Он увидел, что она все еще не понимает. Он и не ожидал, что поймет. Примитивные люди были не способны уразуметь, что если достаточное их число достаточно долго будет верить во что-то, то оно станет правдой и их невежество — секрет «успеха».

Над холмами раскатился гром. Звук нарастал, и Вествуд понял, что это стук копыт Папсукилова скакуна.

— Он ищет меня, — сказала Хайсидра. — Мне пора.

— Нет, — сказал Вествуд. — Оставайся у костра, где он сможет заметить тебя. Я спрячусь за деревьями, и, когда он появится, убью его и его скакуна.

— Нет! Это он убьет вас!

Девушка развернулась и убежала во тьму.

Вествуд со всех ног бросился за ней, но увидел только, как она исчезает в роще у подножия ближайшего холма. Он понял, что ему не поймать ее, и вернулся к костру. Грохот копыт стих, и, взглянув на холмы, он увидел на фоне ночного неба силуэт всадника. Он вскинул ружье к плечу, но не успел прицелиться — всадник исчез. Он задумался, заметил ли его Папсукил. Опять послышался стук копыт, теперь более медленный, и Вествуд понял, что огр спускается с холма. Внезапно донесся слабый крик, а через мгновение Папсукил на скакуне появился на другом холме. Вествуд увидел, что девушка уже у него.

Силуэт исчез. Гром загремел снова, на этот раз затихая, и окончательно затих вдали. Вествуд выругался. Если бы Хайсидра не запаниковала, он бы уже свалил и Папсукила, и его скакуна.

«Видел ли меня людоед?» — подумал Вествуд. Вряд ли. Но огр мог заметить костер.

«Достану его завтра, — сказал себе Вествуд. — Повешу его скальп в своей берлоге. Рядом со скальпами Тиска, Удона, Матери Маграб, Читцена, Мимба, Дижлеи и Дива».

Он допил остывший кофе. Вспомнил Хайсидру. По правде сказать, он не переставал думать о ней. Такая девушка озаряла его поход светом романтики. Он представлял себя старинным рыцарем, прямо со страниц Мэлори.

Погасив «костер», он включил и расширил защитное поле палатки, закрыв им и «костер»; потом забрался с ружьем в палатку и застегнул клапан. Внутри он включил обогреватель, скинул сапоги и растянулся на надувном полу. Чтобы отвлечься от Хайсидры, он принялся думать о богах, ограх-людоедах и драконах, и о великанах, которых человек создавал в прошлом. О пантеоне, водворенном греками на гору Олимп. О Гренделе и о матери Гренделя, которых таны создали за хмельным медом в чертоге Хротгара. О каннибале Вендиго. Драконе Фафнире. Отвратительном Снежном Человеке и о Бигфуте. О Поле Баньяне. Хотя на самом деле Пол Баньян не входил в этот список, потому что так и не материализовался. Люди, которые выдумали Пола, были полуцивилизованными и никогда не считали Пола Баньяна реальным. Земля давно освободилась от богов и драконов, людоедов, и великанов. Но межзвездные перелеты вновь вывели их на первый план, и, прежде чем ступить на поверхность новой планеты, требовалось очищать ее от чудовищ, подсознательно вызванных к жизни ее аборигенами-мазохистами. Нельзя было допустить, чтобы Читцен или Мать Маграб требовали жертвоприношений или охотились на колонистов. Нельзя было допустить, чтобы Папсукил продолжал похищать у колонистов детей.

Вествуд повернулся на бок и ощупал правую руку, проверя, на месте ли та. Этот ритуал он повторял всякий раз перед сном. Рука была полнофункциональным протезом со всеми качествами оригинала. Настоящую руку ему откусила Дижлея-людоедка. Уже много лет ему снились об этом кошмары. Во сне он снова и снова видел, как жуткие ярусы подобных скалам зубов Дижлеи смыкаются на его правом запястье. Ему пришлось пожертвовать рукой, чтобы загнать пневмокартридж Дижлее в глотку. Да, его часто мучили кошмары. Но сегодня ночью кошмаров не было. Он спокойно проспал до утра.

Наутро, выйдя из палатки, он понял, почему Команда подготовки планеты назвала эти холмы Алыми — лучи восходящего солнца окрасили вершины холмов кровавым багрянцем. Словно бы Папсукил всю ночь носился по холмам и поверг там тысячи недругов. Но это окрашивание долго не продержалось, и к тому времени, как он допил утренний кофе, холмы уже снова были зелеными.

Он свернул лагерь — выключил защитное поле, выпустил воздух из палатки и скатал ее, превратив в небольшой цилиндрический сверток, который легко поместился в рюкзак. Потом он упаковал переносной очаг. Он не торопился. По природе он был человек спокойный, хладнокровный.

Перед тем как застегнуть рюкзак, он достал две термоупаковки с пайком и сунул в карманы штанов. Потом спрятал рюкзак в ближайшей роще. Наполнил флягу из ручья и бросил в воду очищающую таблетку. Потом удостоверился, что на ремне закреплены запасные заряды для его «Фольц-Хедира», вскинул ружье на плечо и неспешно отправился в путь. Он был высоким и худощавым. Многочисленные солнца до срока выдубили его узкое лицо, на щеках виднелась сетка лопнувших мелких сосудов. Он поднялся по склону того холма, где впервые встретил Папсу-кила. Там он отыскал следы его скакуна. Следы были глубже, чем Вествуд ожидал, но он не удивился. Папсукил не был великаном, хотя аккирцы придали ему более крупные, чем у обычных людей, пропорции, значит, и Морга был крупнее лошадей.

Он больше не стал взбираться на холмы, а пошел между ними. От деревни к холмам он шел целый день. Большую часть Аккира покрывали леса, что исключало использование наземного транспорта, а на форпосте Галактического управления, куда его доставил портовый флаер, не было ни одного собственного летательного аппарата. В любом случае он не стал бы охотиться на Папсукила с воздуха, поскольку из собственного опыта знал, что настоящий Беовульф охотится на земле.

Выйдя из ложбины между холмами, он увидел замок. Он высился примерно в миле от него посреди травянистого плато, протянувшегося до самого подножия. Давным-давно замок принадлежал прототипу и тезке Папсукила, феодалу, который правил большей частью Аккира. Не в силах выносить жестокость своего господина, крепостные восстали и после кровавой схватки на плато убили и первого Папсукила, и остальных обитателей замка. После чего бежали в лес. Первый Папсукил наверняка был жесток, но вряд ли он был людоедом. Но страшные сказки, которые поколения крепостных рассказывали своим детям, а те — своим, описывали его именно так и со временем скорее приукрасили, чем умерили его предполагаемый каннибализм. Как всегда в таких случаях, массовая вера в конце концов извратила реальность, и вот теперь замок, простоявший пустым десятки лет, уже не пустовал, а мир и свобода крепостных, за которые те сражались и которые обрели, были втоптаны в грязь копытами могучего скакуна нового Папсукила.

Вествуд — страх ему внушали только соплеменники на безопасной Земле — решительно вышел на равнину и направил свои стопы к замку. Время от времени он проходил мимо обвалившихся стен хижин, в которых когда-то обитали крепостные. Там, где те когда-то сеяли и жали, теперь росла только трава. Изредка по дороге ему попадались скелеты. Некоторые принадлежали крепостным, некоторые — рыцарям. В последнем случае кости частично скрывали ржавые доспехи.

Замок смотрел на холмы. Это была квадратная, незамысловатая, скучная постройка с четырьмя башнями. Башни слагали четыре угла замка, но были ненамного выше самого строения. Часть крыши провалилась. Подойдя ближе, он разглядел, что ворота закрыты. Солнце стояло уже довольно высоко, и тень замка наискось протянулась по равнине. Теперь он явственно видел фасад. На нижнем этаже окон не было, а в двух передних башнях всего по одному окошку почти под самыми остроконечными крышами. Но, возможно, были другие окна, которых он просто не видел из своего нынешнего положения.

В окошке башни справа от себя он разглядел крохотную фи-гурку. Хайсидра. Смотрит, как он идет к замку по равнине. Он понадеялся, что Папсукил тоже. Ему хотелось, чтобы огр вышел из замка, вскочил на своего скакуна и помчался к Вествуду через равнину, потом он подумал: «А где же Морга? Где Морга?» Морге полагалось ждать на привязи перед замком, у ворот. Но скакуна нигде не было видно. Тут он услышал грохот копыт и, оглянувшись, увидел, что Морга несется к нему во весь опор и огр на нем.

Вне всяких сомнений, вчера вечером Папсукил заметил его, и либо догадался о причине его появления, либо выведал у Хай-сидры. Людоед прятался в холмах, выжидая, и как только Вествуд вышел на равнину, решил застать его врасплох. Вествуд улыбнулся. Он уже поднял ружье к плечу. Предохранителя у ружья не было, он велел его убрать. Одного заряда хватит. Вторым он прикончит Моргу. Морга, аккирский конь неопределенного пола, был уродлив по земным понятиям, что лишь усугубляла его огромность. Всадник приблизился, и Вествуд с удивлением обнаружил, что глаза у лошади нежно-карие. Папсукил скакал без узды и седла.

Папсукил был в доспехах от шеи до пят и в латных рукавицах. На шлеме развевался алый султан. Поднятое забрало шлема не скрывало его лица. Это было красивое лицо, хотя нос несколько длинноват, а глаза красные, как у крокодила. Они неотрывно следили за Вествудом и были полны презрения. Вествуд ожидал, что всадник выхватит меч, но ничего подобного тот не сделал. Вместо этого, когда Вествуд готов был нажать на курок, людоед резко развернул скакуна и взмахом длинного бича выбил ружье из рук Вествуда. Оно куда-то улетело, кувыркаясь в воздухе.

Вествуд нырнул в развалины ближайшей хижины. Копыта Морги пронеслись в нескольких дюймах от его ног. Останки стен нигде не поднимались больше чем на два фута, но он нашел проем между наружной и внутренней стеной, присел и вжался в него. Стук копыт замер. Он осторожно приподнялся над внешней стеной и увидел, что Папсукил поворачивает скакуна. Оглянувшись на замок, Вествуд заметил, что Хайсидра не ушла от окна.

Папсукил начал носится в развалинах, щелкая бичом. Кончик бича чуть не задел спину Вествуда. Он пригнулся еще ниже в свою расселину. Он слышал, как скрипят латы Папсукила. Бич снова свистнул, щелкнув прямо у него над головой. Он услышал смех людоеда. С таким звуком камни катятся по склону холма.

У Вествуда было другое оружие, древний револьвер 22 калибра, который он носил с собой на счастье. Заряженный, но запасных патронов к нему не было. Вествуд знал, что этим пулям не пробить латы людоеда, но, возможно, ему удалось бы попасть огру в лицо.

Он снова выглянул — и едва не лишился глаза. Использовал свою фуражку как приманку, и когда бич разрубил ее надвое, быстро выстрелил из револьвера. Пуля прошла мимо.

Вествуд снова скорчился в своем убежище. Краем глаза он заметил змею. Команда подготовки планеты предупредила его, что почти все змеи на Аккире ядовиты. Он схватил змею возле головы протезной рукой. Из крохотного рта выскочил красный зуб и глубоко впился в искусственную плоть. Вествуд рассмеялся, потом живо поднялся и швырнул змею в сторону приближающегося всадника. Змея упала прямо под копыта скакуна, и Морга резко свернула, чуть не сбросив Папсукила. Не сгибаясь, Вествуд расстрелял патроны, целясь в лицо людоеда, но Морга без конца вставал на дыбы, не давая возможность прицелиться. Но несколько пуль угодили в латы чудовища, и Вествуд услышал рикошет.

Он снова присел, скрывшись из виду. Людоед справился со своим скакуном и вновь защелкал бичом. Вествуд заметил, что Папсукил пытается бить с вывертом так, чтобы кончик рассек ему голову или спину, но людоед ни разу не преуспел. Игра продолжалась все утро. Солнце восходило в зенит, и по спине Вествуда потек пот.

Хили обрадовался новой работе. Своим делом он не занимался со времен очистки от штрейкбрехеров сборочного производства «Интернешнл моторе» на Аль дебаране-9. В последнее время он начал поколачивать жену и детей — верный признак того, что он застоялся. Ригель-2 казался симпатичной планетой с белыми полюсами и трехцветным лесным поясом на экваторах. Заранее запрограммированный автопилот посадил небольшой космический корабль прямо посреди космопорта Руны — вернее, посреди пятачка, выжженного выхлопами частных грузовиков, зафрахтованных новой промышленностью Руналенда.

Если рассуждать логически, рунянская фабрика батареек не могла быть где-то далеко. Сунув в карман мини-маузер (обитатели Руны считались людьми миролюбивыми, но как знать), Хили включил корабельный маяк и вместе с двумя помощниками отправился пешком по лесной дороге, глубокие колеи свидетельствовали о ее первостепенном значении. Денек стоял отличный, полуденный воздух был чист и свеж, сквозь красную, белую и зеленую листву виднелся причудливый лимонно-желтый узор — небо. Между изящными ветвями порхали голубые волнистые попугайчики. Вскоре они пришли к деревне, где обнаружилось, что их уже ждут. Встречающую сторону представляли пять старцев в набедренных повязках из листьев вроде банановых. Прочие деревенские в подобной же одежде выстроились по сторонам улицы. Хили уже видел фотографии рунян, но фото не передавали выдающегося уродства этих людей. Они были небольшие и горбатенькие, с лиловатой пигментацией, с лемурными глазами и зубами, как у кроликов. У женщин были груди, но размером с грушу и такой же формы.

От группы встречающих выделился оратор. Он вышел вперед и сказал:

— Мы давно ждали вас, о Благородные Земляне! Добро пожаловать в наше новое промышленное государство.

Ни то, что старик отлично владел английским, ни то, что на Руне ждали гостей с Земли, не удивило Хили. Сегодня можно было отправиться куда угодно и наткнуться там на типа, который разговаривал на твоем родном языке лучше тебя; что касается долгожданных гостей с Земли, нужно было быть идиотами, чтобы их не ждать, особенно ввиду того, что здешняя экономика кастрировала земную.

Хили уже бегло оглядел деревню; теперь он присмотрелся к ней внимательнее. Хижины из бамбукоподобного дерева, проконопаченные сухой травой; узкие улочки и тесные переулки; нигде никаких примет энергии, даже такой примитивной, как электричество... Как, черт возьми, соотнести сложный, высокотехнологичный аккумулятор, лежащий в его кармане, с такой примитивной, технологически отсталой дырой?

Хили достал аккумулятор и показал его группе встречающих. Длина аккумулятора составляла два с половиной дюйма, ширина два дюйма и толщина дюйм, у него был корпус, перфорированный с обеих сторон, и такие крохотные разъемы, что их едва можно было разглядеть.

— Я ищу, где делают эти маленькие черные коробочки, — сказал он.

— На Земле! — с искренним удивлением отозвался оратор.

— На Земле!

— Да, мы покупаем их у фирмы под названием «ДжобШопКо».

Хили осенило, что речь идет о корпусах аккумуляторов, а не об их начинке. Ему давно следовало это понять. От производства пластмассы нынешнюю Руну отделяло лет пятьсот, но здесь, по-видимому, случайно наткнулись на способ волшебной зарядки аккумуляторной начинки, с виду обычной глины.

Хили постучал ногтем по крышке аккумулятора.

— Ладно, корпуса вы привозите с Земли, но энергией их накачиваете здесь — верно? Где?

— Наше стремительно развивающееся юное производство находится дальше в лесу, — гордо ответил оратор. — Я пошлю с вами проводника, и вы сможете пройти короткой дорогой и сэкономить довольно времени, чтобы увидеть ночную смену за работой.

Ближе к ночи проводник вывел троих сотрудников Объединенного союза на большую поляну. В центре поляны стояло длинное приземистое здание из бамбукоподобного дерева, проконопаченного сухой травой. Вокруг здания на расстоянии, равном в среднем пятидесяти ярдам, стояли хижины, как две капли воды похожие на те, что они видели в деревне. На пороге каждой хижины сидела на корточках старуха и курила трубку с длинными чубуком.

Рабочие трущобы?

Хили внимательнее присмотрелся к длинному приземистому зданию. В здании не было окон, но в ближнем торце имелась дверь. На другой стороне здания поднимался примитивный дымоход из голубой глины.

Чжиюмэй рассмеялся. Смех шел из его живота, от мышц шитахара.

— В Японии в таких сараях гадят.

Проводник вошел в строение. Вскоре он вышел, в сопровождении рунянина средних лет и среднего роста, с нарисованными вокруг глаз белыми кругами и в халате из «банановых» листьев.

— Добро пожаловать в «РунКо», — заговорил он тонким певучим голосом. — Меня зовут Кренч, я директор первой очереди того, что когда-нибудь превратится в настоящий комплекс фабрик, которые опояшут нашу планету.

Наружу вышел другой рунянин, одетый точно так же.

— Это Пи, начальник производства. Именно ему во время обучения в ремесленном училище на Земле пришла в голову эта блестящая идея. Он же придумал и способ реализации этой идеи, благодаря чему мы сумели вывести нашу бедную страну на путь к техническому процветанию. Я наблюдал за посадкой вашего корабля и очень рад и горд, что земные ученые пожаловали к нам для осмотра нашей скромной фабрики.

«Если этот болван хочет считать нас учеными, пусть», — подумал Хили. Вслух он сказал следующее:

— Меня зовут Хили, а это Чжиюмэй и О’Пызикевич. Скоро ли заработает фабрика?

— Скоро, доктор Хили. Ввиду особенностей нашего производства фабрика работает только в ночное время; тем не менее у нас две ночные смены, и первая приступит к работе совсем скоро. Через несколько минут работа закипит. А пока прошу пройти в мой офис. Чувствуйте себя как дома.

Офис занимал крохотную выгородку сразу за порогом. От фабрики его отделяла хлипкая стенка из прибитых горизонтально бамбучин и дверью из того же материала. Освещали офис три толстые свечи, горящие в трех стеклянных шарах, подвешенных к потолку, — наверное, привезенные, с Земли. В офисе было четыре стула (один стоял перед столом), все из «бамбукового» дерева. Письменный стол, без сомнения, привезли с Земли, хотя зачем и кому вздумалось везти сюда такой стол, Хили не мог понять. Стол был родом из 1950-х, сварен из листовой стали и пестрел дырами с ржавыми краями. На гнилом линолеуме столешницы были расставлены разнообразные предметы, одни земного происхождения, другие местные: флакон зеленых чернил, птичье перо для письма, блокнот для заметок, сделанный из якобы пергаментных листов, пластиковый лоток полный обычных кнопок разного размера, карандаш с надписью «ДжобШопКо», плексигласовый стакан, наполненный синей глиной, сплетенные из узких полосок «бамбукового» дерева корзинки для входящей и исходящей корреспонденции и обычная земная мисочка со скрепками. Полом служила настоящая земля Ригеля-2.

На внешней стене у двери между парой ящичков (один был полон пергаментных карточек, другой пуст), висели часы.

— Как вы живете без компьютера? — саркастически спросил О’Пызикевич, располагаясь на втором по удобству стульев.

На самом удобном стуле уже сидел Хили. Чжиюмэй разместился на третьем удобном стуле, а Кренч удалился за письменный стол. Проводник остался на улице.

Хили взглянул на стенные часы. Механизм часов был отрегулирован так, чтобы компенсировать несколько более быстрое вращение Ригеля-2, а на оригинальный циферблат наклеили пергаментный с рунскими цифрами. Минутная стрелка указывала на (, а часовая на )-(.

— Пора заводу загудеть, — сказал Пи и, открыв дверь, свистнул в свисток похожий на ивовый прутик, отчего из зарослей взмыли и заорали попугаи на милю вокруг. Он закрыл дверь, пересек офис и вошел через внутреннюю дверь на фабрику.

Через несколько минут наружная дверь открылась, и в нее шаркая вошла пожилая женщина, вытащила из левого ящичка карточку, пробила и засунула в правый ящичек, прошаркала через офис и вошла в помещение фабрики.

Вслед за первой появилась вторая старушка, пробила карточку и ушла на фабрику. Потом третья. Четвертая. У всех были длинные носы и кривые зубы.

— Кренч, а почему вы не нанимаете молодых девушек? — резко спросил Чжиюмэй.

— Им недостает определенного... э... определенной квалификации. Мужчины тоже редко обладают нужным навыком, вне зависимости от возраста. Пи и я — исключение.

Через офис друг за дружкой прошествовали тринадцать старух, отметили карточки под часами и удалились на фабрику. Внезапно изнутри фабрики, из-за отделяющей офис от фабрики «бамбуковой» перегородки, донесся второй пронзительный свисток Пи.

— Производство вот-вот начнется, — объявил директор «РунКо» и привел в действие невидимый механизм под своим столом, отчего перегородка, дверь и все прочее поднялись к потолку.

Теперь стала хорошо видна собственно фабрика. В держателях на стенах пылали факелы, и по длинному узкому помещению плясали тени. Посреди помещения стоял длинный стол с рядом табуреток по сторонам; у дальнего конца стола пылал огромный очаг, а над ним на треножнике висел большой бронзовый котел. Вдоль правой стены были составлены друг на друга картонки с напечатанной на них надписью «ДжобШопКо». Вдоль левой стены высились очень похожие коробки с напечатанной надписью «РунКо». Пол был земляной, беспримесная почва Ригеля-2.

Пи стоял на коленях перед котлом, раздувая примитивные меха. Около дюжины старух сидели за столом, по шесть с каждой стороны. Тринадцатая старуха стояла у котла, мешая его содержимое большой деревянной поварешкой. Вскоре Пи оставил меха в покое, поднялся, прошел к правой стене и взял одну из картонок «ДжобШопКо». Потом отнес картонку в офис, открыл, и принялся вытаскивать из картонки корпуса аккумуляторов. Корпуса он складывал у конца стола. Опустошив картонку, он отставил ее, достал деревянную рукоять, вставил в отверстие под столом и начал проворачивать. Заскрипели деревянные шестерни; стол задрожал. Внутренняя часть столешницы задвигалась.

— Вот бы эту технику увидел Генри Форд VIII, — подал голос О’Пызикевич.

— Не говори, — отозвался Чжиюмэй.

Кренч нахмурился.

— Я полагал, это произведет на вас впечатление. Конечно, этот конвейер — лишь маленький шаг вперед, но это шаг в нужном направлении, и этот шаг есть демонстрация того, что «Рун-Ко» уверенно идет к модернизации.

Хили молча взглянул на Кранча.

Вращая рукоять одной рукой, другой рукой Пи установил два аккумуляторных корпуса на конвейерную ленту. Одновременно старухи загудели. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. Более странного звука Хили в жизни не слышал. Гудение напоминало монотонную молитву без слов. Пи поставил на ленту еще два аккумуляторных корпуса. Два первых корпуса доползли до первых двух старух. Старухи аккуратно разделили половинки корпусов и так же аккуратно положили рядышком. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. У следующей пары старух под рукой стояли глиняные горшки с синей глиной. Старухи зачерпнули понемногу глины и заполнили ею нижние половины корпусов. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. У следующей пары стояли под рукой глиняные горшки с коричневым порошком. Они взяли из горшков по щепотке порошка и посыпали на глину. Гу-гу-гууу-гу. Гу-гуууу-гу-гу-гу. Тем временем Пи продолжал доставать из картонной коробки и выкладывать на ленту новые корпуса, одновременно вращая рукоять.

Хили следил за происходящим, но не принимал ничего за чистую монету. У Руны было достаточно времени, чтобы подготовиться к приему любых гостей, и тут явно не ударили в грязь лицом. То, что ему демонстрировали, было затейливым представлением с целью обесценить настоящее содержимое котла. Он ни минуты не сомневался, что это содержимое и есть искомый Икс-фактор.

— Эй, Кренч, — подал голос Чжиюмэй. — Одна из твоих работниц спит на рабочем месте. Вон та старушенция в конце стола.

— Отлично, — отозвался Кренч, — я надеялся, что мне представится возможность продемонстрировать, как мы тут в «РунКо» взбадриваем своих работников, или, как вы выражаетесь на Земле, держим их «в тонусе»...

Запустив руку в пластиковую чашку, Кренч выудил оттуда кусок синей глины размером с кулак и с удивительной быстротой вылепил фигурку рунянской женщины.

— Надо понимать, что особое сходство не требуется, — объяснял он, — и что материал только служит проводником. Определяющий фактор — интенсивность проецируемого недоброжелательства.

Кренч поставил глиняную статуэтку на стол и на подносе сбоку от себя выбрал маленькую булавку. Потом мгновение посидел без движения, и нарисованные вокруг его лемурьих глаз круги посинели. Потом он ловко воткнул булавку в ягодицу глиняной фигурки.

Из глубины комнаты донесся пронзительный крик, задремавшая старушка вскочила с табурета и начала отчаянно ощупывать правую ягодицу. Мгновением позже она выудила булавку по меньшей мере в два дюйма длиной. Отбросив булавку, она попробовала сесть, потом передумала и осталась стоять.

Кренч небрежно скатал фигурку в комок и бросил глину обратно в пластиковую чашку.

— Если б я не знал, в чем фокус, — сказал Хили, — я бы решил, что вы колдун.

— А я и есть колдун, — ответил Кренч. — Как и работницы моей производственной линии. Как и Пи. Я думал, на этот раз вы все поняли, доктор Хили.

— Так ты хотел, чтобы я все понял, а? Чтобы я поверил в это твое представление с булавкой? Чтобы мы решили, будто какой-то рунянский барабашка заряжает эти аккумуляторы?

— Можете думать как вам угодно, доктор Хили. Я и сам до конца не понимаю, кто или что заряжает аккумуляторы. Я недолго жил на Земле, и мне не так уж много удалось там узнать. Однако Пи пробыл на Земле дольше и смог многое узнать, особенно о науке. Среди наших людей колдовство не практиковалось дав-ным-давно, однако у многих из нас — в особенности у женщин постарше — присутствует некая затаенная сила, и именно Пи подал идею применить эту силу в научных целях. По его теории микрокосм и макрокосм пересекаются где-то в четвертом измерении; и потому, когда я, колдун, втыкаю булавку в фигурку, то же намерение и моя злоба работает как мостик между реальностями и такие систематизированные ритуалы, как тот, который вы наблюдаете сейчас, открывают обмен макро-микро- и микромакроэнергии. По словам Пи, планета и камешек с точки зрения микромакрокома — одно и то же.

— А как же, — отозвался Хили. — А завтра будет славный денек, если не пойдет дождь.

Стены моей тюремной камеры — ткань времени. Дверь — шахматная доска из ночей и дней. Напротив двери небольшое оконце выходит в Завтра, но оно чересчур высоко, чтобы я мог смотреть в него. Всей мебели — единственный стул и небольшой столик. На столе — стопка бумаги, рядом из давно засохшей чернильницы торчит перо...

— Ах, так вы мистер Ларкин! Тот самый мистер Ларкин! Извините, не узнал, сэр. Проходите.

— Спасибо, — ответил Ларкин, застегивая молнию на нейлоновой куртке, под которой к карману рубашки была пришпилена карточка, удостоверяющая личность.

— Понятно, отчего вы в последнюю минуту надумали провести инспекцию, — продолжил охранник у ворот, ведущих к стартовой платформе. — Будь это мой корабль... если б я его построил, ну вот как вы... я б захотел удостовериться, что все путем. Сэр... у вас, случайно, нет соображений, чего они ждут? Почему прервали обратный отсчет и всех отправили по домам?..

— Никаких, — соврал Ларкин.

Известный американский прозаик, писатель-фантаст Роберт Янг (полное имя — Роберт Фрэнклин Янг / Robert Franklin Young) родился 8 июня 1915 года в небольшом городке Сильвер-Крик, штат Нью-Йорк. Здесь, в собственном доме на берегу озера Эри, и прошла почти вся его жизнь. В годы Второй мировой войны Р.Янг служил три с половиной года на Тихоокеанском флоте. Судьба бросала его на Соломоновы острова, Филиппины и даже в Японию, но от участия в боевых действиях уберегла.

Космический кит / Spacewhale