Сорок Сорок унесли меня ночью вместе с пазиком, который водил мой отец. Он бросил машину на просёлке в полях, он был штатным водилой «Приневской фермы»; почему отец взял в ту поездку меня — неизвестно, куда он делся — тоже.

Сорок Сорок не умели строить жилища.

Не жили подолгу на одном месте.

О них знал лишь тот, кого Сорок Сорок украли.

Они предпочитали воровать. Они только и делали, что воровали, могли утащить что угодно. Несущих сил хватало даже на то, чтобы летать по ночам с заброшенным бараком в лапах. Смутно помню, как меня несло в автобусе: то захватывало дух, то клонило в сон. Наверно, Сорок Сорок чудом меня не заметили, когда шарили чёрным глазом по окнам, вот и взяли, так-то они людьми не интересовались.

В том пазике я поселился вместе с младшими, я спал на сиденьях в третьем ряду слева, а топили мы его, подкидывая валежник в буржуйку, что пробила трубой кузов на месте водителя. Со мной вышло удобно: комбинезон пришёлся от сироты, который не выжил прошлой зимой, а обувь мне смастерил старый Ёся из солдатских ремней. Я сдружился с тремя ровесниками. Они были слишком малы, чтобы попасть в Сорок Сорок, они говорили: надо ждать, пока трое старших окочурятся, тогда появятся свободные места. А мне вообще путь внутрь заказан — я чужих кровей.

Все трое умничали, но так и не смогли мне объяснить, откуда пришли.

Когда мне стукнет семь, приёмная тётка скажет, что это меня похитили цыгане. Варвара махом раскроет дурацкую книгу — сразу на нужной иллюстрации, но я не узнаю в Сорок Сорок ни чёрных кудрей, ни куриц под мышкой, ни гитар, ни золотых серёг.

Мои похитители куда древнее цыган.

До пяти лет я слонялся по нашему биваку, разбитому на прогалине в сосновом бору; ходил себе между краденых изб, краденых фургонов, краденых палаток, от загона с крадеными гусями и курами до тарахтящих бензиновых генераторов, от краденой цистерны с бензином до краденой бытовки, где Сорок Сорок наедались грибами и любили друг друга; по лесу и до озера; однажды стянул у рыбака ведро пескарей; видел, прячась за берёзой, вертолёты; видел пожар, который упёрся в ров, умело вырытый лапищами Сорок Сорок; видел лося, рога которого были как сосновые корни; видел падение звёзд (кайфово, но слишком быстро); видел клеща размером с пятак; я постоянно просился внутрь Сорок Сорок — и обижался, когда меня не брали.

Их действительно было сорок, по-человечески сорок.

Тонкокостные, черноглазые, у них бездонные животы. Они прекращали есть, только когда в гнезде не оставалось еды, и эту особенность я у них перенял, ел как не в себя и не толстел. Они долго-предолго странствовали по земле. Оборванцы, кто в медицинских халатах, кто в тулупе, в женском пальто, распахнутом на всю волосатую грудь, им было без разницы в чём ходить. Я ещё не сразу понял, что пестрота вещей вокруг меня — она не потому, что воруют всё подряд, а она как раз оттого, что воруют в одном экземпляре. Никогда Сорок Сорок не подбирали подобное дважды.

Я кричал: возьмите меня с собой! — когда поздним вечером эти сорок странников собирались у костра, брались за руки, обнимались, чуть пританцовывая, лепились в дрожащую кучу тел, ртами издавали чарк! чарк! чарк! А потом — щелчок! — и вот они уже коллективный оборотень.

Огромная до усрачки сорока.

Их семья так выживала.

Нужно очень долго жить вместе, нужно быть очень родными, чтобы так делать. Я разглядывал Иришку, Янку, Агнессу: они ли птичьи лапы с когтями, как грабли? Они ли — немигающие глаза, как две кастрюльки, они ли птичий клюв, в который упихалась бы моторная лодка? А костистый Ёся с хромыми старикашками образуют птичий хребет? Морщинистая старуха, что заставляет меня таскать мусор за всех и тщательно закапывать, — она своей висящей кожицей обтягивает всю семью? А толстые неулыбчивые мужики из сарая, которые только и делают, что лежат на соломе и дуют воду из бадьи, которую я им таскаю, — они в Сорок Сорок играют роль птичьих потрохов?..

Наверно, гадать бессмысленно, никто из них — не часть. Они все сразу — единое целое новое качество.

Умная книжная мысль, я её тоже у кого-то украл.

Мне пришло извещение: посылка готова к выдаче.

— Так-с… По базе нету.

— Проверьте, посылка покинула сортировочный центр двенадцатого числа (я слежу по трек-коду), а в ваше отделение доставлена вчера.

— По базе нету.

— Проверьте, пожалуйста.

— Молодой человек, не задерживайте очередь, по базе нету.

Леди ин рэд из дэнсин вив ми, — поёт Слава во сне, поёт, просыпаясь, — чик ту чик, ноубади хир, джаст ю энд ми.

Слава трёт глаза, опускает на пол тяжёлые ступни с набрякшими венами, с хрустом встаёт, принюхивается. На кухне тесто жалуется. У Славы это и не слух, и не обоняние — чутьё такое. Он оборачивается к пустой стене: семейное фото снял, шуруп вынул, дырка осталась, он в эту дырку, пробудившись, каждый раз втыкается взглядом. Луна шпарит в окно, и тень мужчины накрывает вторую половину кровати — пустую. Её любимая песня про леди в красном, с пошлым вкрадчивым перебором, такая сучья-текучая, не выходит из головы. Это хуже, конечно, чем просыпаться от своего смеха, но куда лучше, чем синячить в отруб и чтоб без снов.

Слава идёт к холодильнику, волоча ноги. Внутри зреет, пенится свежая закваска. Отчётливее доносится, как шепчутся дрожжи, бродя и поднимая тело будущего хлеба. Пузырьки углекислого такие: врум-врум, ну-ка, тесто, вставай! А клейковина такая: хрен-хрен, ну-ка, тесто, держись! Силы распирают, но силы и сдерживают, гармония, какая умная природа. Слава гладит холодильник, смотрит на млечную опару на старом расстоечном шкафу: чего вы тут жалуетесь?..

Хочет булку спечь для тёщи. Порадовать, как раньше.

Слава трёт глаза, а перед ними всё равно — эта леди в красном. В сетчатку впилась. У жены тоже была такая особенность, не укроешься дома, красное платье — тоже было.

Слава выглядывает в окно, одно посреди ночи горит маяком. Он обитает в монолитной многоэтажке на юго-востоке питерской географии. Метнёшь пузырь в стену на девятом этаже, а грохотнёт на пятом в соседнем подъезде. Бутылку-то слышно, а горе не звенит. Берёт с подоконника коробок спичек и сигарету. Курит.

Жена хотела видовую квартиру на Неву. Шутила: если взять спиннинг для дальнего заброса, да раскрыть окошко, да размахнуться, как колуном, то можно прям с девятого этажа в воду попасть, хэй-хо! Слава хотел видовую квартиру на поля. Шутил: если взять пращу да поместить в ложе льняной мешок ростков, легонько ему горловину перетянуть, раскрутить пращу и пульнуть, то ростки прям в те поля полетят и в тракторную борозду упадут.

Так что будем: ловить или сеять?

И они сыграли на цу-е-фа. Самые важные вопросы в семье решались на цу-е-фа. Ну и пожалуйста: квартира повернулась к полям. Там корнеплоды выращивают. Там, сильно дальше, где зарево в небе от огней теплиц: это «Выборгский агрохолдинг» выпукивает пластиковые огурцы и пластиковые помидоры; а вот ещё ближе — неровное неухоженное ничейное поле ржи.

Вид на поля есть. Играть в цу-е-фа не с кем.

Слава трёт глаза так, что уже больно, левый глаз трёт торцом ладони, правый — фильтром сиги, и тогда жена в красном платье отклеивается от сетчатки и выходит за стеклопакет; взгляд его опускается ниже, ниже, ну и она, соответственно, смещается по воздуху ниже, ниже, идёт по тому полю. Открыточное золотистое поле бывает только на фотообоях и в фильме «Гладиатор», где мужик, умирая, ратной ручищей ведёт по колоскам эдак многозначительно… На ниве ветерок, свет журчит, музыка в душу, в раю своя ждёт с дитём, да ещё гривастая такая, злачная… мужик-то заслужил. А в Ленобласти ночное поле — просто мгла. И шепчет. Камерой не снимешь.

Слава трясёт головой.

Мила, уйди, уйди-и-и-уи, — мычит сквозь зубы на заевший мотив, — жди меня наверху, джаст ю энд ми.

Зубная эмаль крошится, впивается в язык. Жена машет снаружи, вроде бы так далеко и темно, а поди ж ты, кровиночка, как на ладони, и красное на ней горит. Жена говорит: не-а, спускайся, Славян, не уйду, надо поработать.

Слава кивает, докуривает, надевает ветровку на рубашку, в которой спит и не спит, натягивает брюки-карго, которые жена подарила на днюху, а он жаловался, что жопа в них ещё толще, а она ластилась: зато ты в них, как в галифе, мой казак, высеки меня своей нагайкой, и подавала самшитовый прут из вазы, перегибаясь через его колено, а он такой: ох, блядь, ну ты даёшь, Мила; а она юбку по ягодицам вверх и такая: я серьёзно, без насечек взорвусь, как та опара, намять так намял меня, а теперь секи; а он опять, но уже в кайф: ох, блядь.

Молодая русская семья. Чего только не вытворяли. Шутки из раздела «ты — моя булочка, я — твой пекарь» ещё в кулинарке исчерпали. А нынче все шутки закончились.

Слава входит в лифт, как в пустой холодильник.

Слава спускается.

Я разглядывал трафаретные граффити на дороге.

Двери вестибюля «Маяковской» распахнулись. Душный воздух метро оттолкнул запахи шоколада и кофе из ближней лавки. Женщина в жёлтой кожаной куртке разгадывала кроссворд. Мгновенно вписывала буквы в квадраты, страница за страницей, как будто не читая вопросов. Неподалёку топтался студент с громкоговорителем, раздавал листовки в галерею. Он говорил «арт-пространство», но мне нравится «галерея». Каждому прохожему он дарил не одну, а целую пачку. Листовки были яркие и тоненькие. Мне досталась дюжина.

Потом наружу вышла она и сказала:

— Привет! А ты неплохо выглядишь!.. Давай только пойдём не по Невскому?

Я согласился.

— Это черта всех петербуржцев, — продолжила она увлечённо, — мы не любим прогуливаться по главной парадной улице. Невский в такое время забит людьми, и очень шумно. Пойдём по Стремянному… Ты, кстати, заметил: я говорю «петербуржцы». Меня ещё учительница истории в школе учила, что «Питер» был частью лексикона неграмотных рабочих; они якобы просто не могли выговорить «Петербург». А потом меня же обвиняют в снобизме… — она хрустально рассмеялась. — Вообще, если говорить о чертах петербуржцев, то, как ты уже понял, есть устоявшийся комплект. Бледная кожа от недостатка витамина D; сложное выражение лица; вазомоторный ринит; общая взвинченность организма или, наоборот, вялость; и конечно, я всегда употребляю «парадную», каким бы убогим ни был дом. Разговаривать длиннотами — тоже наше. Ну, можешь назвать это всё каталогом клише… А что не клише?.. Сюда. У меня офис на Невском, недалеко от кинотеатра, так что в окна кабинета несёт попкорном, и приходится парковаться здесь. По Стремянному, по Поварскому, по Колокольной наяриваю круги, если до половины восьмого не успела приехать… Вот, кстати, Эльфийский садик… Нет, Толкина не читала… Ничего особенного? Ну, я бы не сказала. Тут что-то есть. Нет, ха-ха, не только табличка и жёлтая стена. Здесь тусовались сайгоновцы, неподалёку было кафе «Сайгон». Цой, Гребенщиков, Довлатов — значимое место. Про него Веллер писал! Потом «Сайгон» переносили, и сейчас если увидишь — это уже не то место… Свернём здесь.

Мы свернули.

— Поварской не люблю. У этой арки мне на капот строители уронили мешок битого кирпича. Я такой скандал закатила… Вот! Опять! Ты в порядке? Он разворачивается и по сторонам не смотрит! Вот скажи: зачем в центре ездить на таком сарае?! Ладно, мы с тобой шустрые, успели отпрыгнуть. А если бы шёл старичок?! Это ещё у Пелевина было сатирическое высказывание про банкира. Он перемещался в «гелендвагене» с дома на работу и обратно… Рано или поздно здесь, как в Европе, ужесточат въезд в центр. То есть сделают платным.

— Тебе нравится эта церковь? — спросил я.

Я давно не разговаривал, охрип. Пришлось повторить:

— Тебе нравится эта церковь?

— Не знаешь, как называется? Это просто, я научу. В Петербурге топонимика работает так. Надо отталкиваться от торговых центров. Это — «Владимирский пассаж», а значит, это Владимирский собор. Ну, или собор Владимирской иконы Божией Матери, но так слишком долго. Увидел «Андреевское подворье»? (Там, кстати, отличные блины в одной кафешке пекут…) Пожалуйста, там Андреевская церковь. «Троицкий рынок» — Троицкий собор. Меня так друг учил ориентироваться, когда я была маленькая. А ты тоже плохо ориентируешься в пространстве? Топографический кретинизм, ха-ха. Согласна, звучит ужасно избито, но ведь что банально, то вечно. У меня так папа говорит… Давай перейдём? Обратил внимание: здесь трудно разглядеть вход в метро? Вестибюль встроен в дом, а тот запросто сливается с другими домами. Тут только по потоку людей понятно, что все идут к подземке. Я считаю, это большое петербургское упущение — и вместе с тем специфическая черта. Синяя буква «М» — так себе ориентир, тусклый знак. Особенно на сером фоне, в плохую погоду. У москвичей буква «М» — броская, красная, это отличный ориентир. У них вообще абсолютно другая культура в плане подземки. Вот ты договорился со мной встретиться наверху, и я со своими так же делаю. «Буду в центре платформы, у инфостойки» — так могут сказать и увидеться в Москве, но не здесь. Тут метро лишь бы пережить, потолкаться, скорее выйти. Это пространство неудобного, вынужденного публичного бытия… что-то вроде лимба, быть может…

Я заметил, что это интересно сказано.

— Да, так говорил мой друг. Он насквозь столичный сноб и мой город не любит. Конечно, ему есть чем щегольнуть! У них метро не такое глубокое (у нас же грунтовые воды, неудобные почвы, что-то в таком формате, да?), по десять станций в год строят, новые вагоны, вайфай ловит… Но я считаю, что в этом пункте, как и во многих других, здорово, что мы разные. Пусть Москва широка и раздольна, а мы хмуры, надменны и неудобны. Мы дополняем друг друга. Там — исконная Русь, тут — уже Европа… Всё, Остапа несёт, ха-ха! Свернём здесь.

Мы свернули.

— Ты же недавно у нас? Не допекло ещё это трафаретное остроумие грифельных досок? У каждой кофейни! «Береги воду — пей кофе». «Только у нас: кофе, пончики, олень». «Чертовски вкусный кофе. А главное — горячий!..» Тебе не кажется, что кофе ещё больше раздражает угнетённые нервишки петербуржца? Если я пью больше трёх чашек, то накатывает тревога. Конечно, что-то в этом есть, какой-то инь-ян. Сонный и хмурый северный город, в котором в тысячах точек варится бодрящий южный напиток… Но культура кофе прививается странным путём. Вот в Италии — классика. Откроешь меню, там под caffe уже подразумевается эспрессо. Его подадут когда угодно. А если капучино попросишь после одиннадцати, на тебя посмотрят как на идиота. Это молочная штука, она только для утра. Американо для них так вообще «грязная вода». Это очень чёткие границы, я бы устроила их и здесь вместо пёстрого разнообразия… Как думаешь?

Может, и так, подумал я.

Я люблю дома молоть зёрна и варить кофе.

— Здесь удобно выйти на Рубинштейна… Скромный переулок, скромный бюст Мицкевича. У меня первое образование — Литинститут, и знал бы ты, какие баталии разгорались, когда сравнивали гениев Мицкевича и Пушкина!.. Ты не читал Мицкевича? Великий поляк. Из того времени только Гоголя любишь… Ну, это был переломный момент: русская литература разделилась надвое. Традиция Пушкина и традиция Гоголя… Я могу много про это рассказать, я училась на критическом.

— Расскажи что-нибудь своё, — попросил я.

— Ну, на главной барной улице ты уже был. Мы с друзьями зависали на Рубинштейна подолгу; и сейчас, как видишь, набегает, а к десяти будет не протолкнуться. Честно говоря, когда тебя узнаёт бармен, это уже не круто… Мне всегда не хватало осознанности. А надо сверяться с собой: что я делаю сейчас? зачем я здесь сейчас? Потому что в этой суете легко раствориться. Хотя мы веселились… Я серьёзно стала практиковать осознанность по методике одного эксперта; кину тебе ссылку в инстаграм. Отталкиваться от р-реального интереса, понимать р-реальные потребности. Я так скорректировала жизнь, что теперь мои сутки более продуктивны. Есть фаза рутины, рабочая, когда мы реализуем рекламные проекты. Я, вообще-то, менеджер проектов. Как по Марксу: «сфера необходимого» в идеале должна отнимать у индивида пять часов. Индивид отдал дань обществу, производству и далее свободен для творческого досуга. Саморазвития. У меня пока шесть часов, но это абсолютно осознанные шесть часов. Инста-блог по осознанности подтолкнул меня и к более глубокому пониманию себя. А здесь лучшая еврейская шварма в городе…

Мы свернули.

— Я поняла, что по многим направлениям не удовлетворена. Появился запрос. Записалась к психоаналитику. У нас был успешный курс терапии: занятие в неделю в центре психологической помощи на Мойке. Мы с Антоном выяснили, что моя шизоидность, то есть глубокая погружённость в себя и порой невозможность проявить чувства, эмпатию, не даёт мне реализоваться. Я с трудом перехожу от одного состояния к другому. Как перебираться из вагона в вагон, если боишься качки и грохота… Но после терапии я легче переключаюсь, чередую рабочее состояние и, например, когда с подругами надо устроить девичник, и когда следует быть внимательной к близким. Всё становится гармоничнее! Я уже не «справляюсь» с повседневностью, а получаю радость от любого жизненного этапа. Личное развитие опять — уроборосом — вернуло радость и к работе. Не понял?.. Уроборос — это вселенский змей, репрезентация цикличности… Коллеги заметили: я стала уравновешенной, и с задачами справляюсь лучше многих. В будущем, уверена, поднимусь до ведущего менеджера по проектам… Да, — хохотнула она, — я тоже терпеть не могу эти англицизмы, но у нас всё на них построено. Дизайнеры, копирайтеры, ивент-менеджеры, а есть ещё евангелисты бренда…

Я сказал, что меня это тоже раздражает.

Против заимствований никуда не денешься. Но всё-таки своей знакомой — менеджеру по продажам — я советую представляться купчихой. Чтобы совсем не окартониться.

— …так началось совершенствование личной сферы. Я осознала, что раньше втягивала себя в деструктивные отношения. Повторяла паттерн вслед за матерью. Впитала с детства, а паттерн следовало преодолеть. После терапии распахнулись глаза!.. Я подбирала партнёров как под копирку! Всегда травмированные, глубоко неудовлетворённые мужчины, которые «поедали» и себя, и меня и на меня проецировали комплексы. Они «вытягивали купон»; у них была выученная беспомощность; там бездна искажений, всё надо исправлять. А я жалела! Я-то думала, что подтолкну, перевоспитаю, что из него вырастет роза… И ты понимаешь в итоге, что если ты несчастлив и не работаешь над собой, то будешь таким же и в отношениях. Полтора года я выравнивала себя. Я даже подумала завести частную практику. Уверена, могу помочь людям, я весьма аналитична… Как только раскрылась гармония изнутри, я взялась и за тело… Видишь: йога-центр. Это мой первый опыт йоги. (Если решишься — а я советую, туда мужчины тоже ходят — там есть акция «приведи друга», скажи им, что от меня, назови меня…) Никогда не забуду то чувство общности. Когда кучка девчонок принимает одну и ту же позу. Новички, все неуверенные, но идут к одной цели… В Индии я была на випассане. Иногда мы с инструктором посещаем буддийский монастырь на Старой Деревне, это часть медитационной практики… А ты занимался чем-нибудь?

Я сказал, что ходил на борьбу и карате, но меня выгнали из-за драки.

— Многие в свободное время развивают себя так. В Петербурге огромное количество кружков. Ты можешь бесконечно шлифовать грани себя…

Здесь я решился на речь.

Я сказал, что, возможно, сейчас проще, чем когда-либо, научиться петь, танцевать, садиться на шпагат или мастерить китайские фонарики. Что вокруг полно желающих тебя учить. Но по-настоящему что-то создать может только тот, кто горит. Понимаешь? Сделать новое, сделать своё. Остальные просто играют в караоке. Люди повторяются, но это, конечно, свойство природы.

Я сказал ей: здорово, когда у тебя есть что-нибудь своё.

— А в какой кружок ты бы пошёл? Ха, я уже выдала тебе направления и на йогу, и на медитацию… — Она сделала глубокий вдох, губы трубочкой, выдохнула, и меня объял «арбузный тайфун» жевательной резинки. — По субботам ещё мы с Алёной ходим на открытый курс сомелье в клуб на Кавалергардской. Это бесконечно развивает вкус и открывает перед тобой вселенную вин…

Я сказал, что пошёл бы в кружок, где делятся свежестью.

— А у тебя было такое?.. — она пощёлкала пальцами. — Ты случайно не проникся образом Печорина, когда проходил Лермонтова в школе? Ты укладываешься в этот типаж мужчин. Многие надевают эту маску, и она прирастает. Герой романтичный, мятежный, сложный. Всё ещё усугубляется, когда учительницы от него тащатся и прививают школьникам. Безусловный драйвер нонконформизма для впечатлительных — это Лермонтов в школе. Дуэли, вспышки, хладнокровие, печать рока, бла-бла… Впоследствии такие люди становятся одиночками, если не живут предназначенной им жизнью. Давай сюда.

Мы пошли вдоль балюстрады.

Осенняя лодка катила по Грибоедова. Экскурсовод рассказывал о мостах и зданиях редкой кучке людей, обёрнутых в пледы. Они подплыли ближе. Это была группа детей, и один мальчишка там вопил чайкой, а другой пригнулся, будто Конюшенный мост мог его задеть.

Я помахал им.

— Это проблема одиночества человека в большом городе, конечно. Ты готов познавать новое, у тебя есть досуг, ты же человек двадцать первого века! Но при этом ты порой лишён традиционных социальных связей. Ну, ты понимаешь, о чём я! Когда все одной деревней шли к соседу, у которого есть видак, и это сближало… В Петербурге разреженный социум. Ты легко можешь войти в сообщество. И легко жить практически без связей… Это может быть травматический опыт одиночества, иногда полезный для творческих личностей. А может быть нормальное уединение… Ты же смотрел фильм «Марсианин»? Да, он по книге снят. Понравилось? Я сразу пошла на премьеру, Долин так хвалил… Там ведь герой остался один на Марсе. Выживал год или больше! Он проявил характер, мозг, мускулы — пока всё человечество, сосредоточенное в программе спасения и космическом корабле, пыталось его вытащить. Готовность пожертвовать многими ради одного. В любых обстоятельствах оставаться самим собой. Я писала рецензию, даже в финал одного конкурса вошла… Что?

Я попытался объяснить неочевидное.

Попытки «марсианина» выжить — это трогательно и остроумно. Как будто основной сюжет. Картошка в красном грунте… Но мало кто видит, что он выжил один на Марсе ещё и благодаря тому, что жил один на Земле. Все участники спасательной экспедиции связываются с домом, чтобы почувствовать близость — жены, родителей, детей… А у него — никого. Последние сцены фильма: «марсианин» читает лекцию, один за кафедрой, а слушатели — на дистанции, это камера подчёркивает. Он на скамейке со стаканчиком кофе — а молодняк стаей пробегает мимо, в стороне. Он — космический одиночка и до своего приключения, и после.

Неожиданно для себя я выдал страстный пассаж.

Она нетерпеливо кивала.

Мы свернули.

— Он похож на одиночку, говоришь… А на кого похожа я? — вдруг спросила она.

Я подумал. Я привлёк память.

Она заскучала.

Я сказал, что она похожа на гречанку. На тех рыжих бешеных гречанок, которых я знал в Салониках. Сполохи охры в чернявой толпе. Неотразимые холеричные дамы, кто в топике с блёстками, кто в лазоревом платье. Туман на заливе Термаикос тщетно пытался скрыть косматые солнца. Улыбка — их пропуск повсюду, их зонт, сабля и обещание. Помню, они отбрасывали туфли, как скорлупу, и крепкими ногтями шкрябали свои пятки, и зычно хохотали, и зевали, когда хотелось…

Я хотел (про себя), чтобы она обнаружила больше сходства. Ещё не было поздно.

Но всё-таки она была собой.

Она улыбнулась будто издалека и сказала:

— А я со школы думала, что похожа на Клэр Форлани. Особенно линией скул, глянь. Но у неё очень свой, конечно, миндалевидный разрез глаз. Не знаешь? Интересная актриса, снималась, кстати, с Брэдом Питтом…

Позади нас распахивал крылья колоннады Казанский собор. Отступил в сторону сумрачный памятник Гоголю. Слева от меня был дом номер пять. Это здание бывшего Главного немецкого училища Святого Петра. Здесь жил Гребенщиков. Справа от меня — здания бывшего Конюшенного ведомства Императорского двора. Здесь жили Зощенко и Шварц. Всё было бывшее, бывшее.

Откуда пришло это знание?..

Она что-то сказала, но я остановился.

Она уходила дальше и дальше. Она оказалась блондинкой. В кашемировом пальто от «Роберто Ковали», кожаных брюках, ботинках с цепями на высокой подошве — в стиле глэм-рок. Но теперь она почему-то походила на бодрую музейную старушку. Стряхивала пыль с города и не то поддакивала, не то предостерегала посетителей. Она продолжала говорить. Наверно, у неё была гарнитура в ухе.

На мостовой, где каждый камень брусчатки неповторим, были трафаретные граффити. Женское имя, номер телефона. Подростки в спортивной одежде, танцуя брейк-данс, собрали толпу зевак. Мужчина с измождённым лицом приглашал по акции в кафе.

…Она дошла до конца улицы, свернула в Шведский переулок, исчезла.

Схлынула пелена пасмурного утра, и вдруг разлился прозрачный день. Я набрал побольше воздуха в лёгкие — и выдохнул, запрокинув голову. Я снова посмотрел на дом номер пять. Я ничего не помнил.

Воздух был остёр как меч.

Небо ярче кошачьего глаза.

Для этой службы он подходил идеально.

Чинуша-экстрасенс. Только он не чертовщину видел, а главную меточку на самом гражданине. Уродился же такой! Законы этой меточки он будто с молоком матери впитал.

Например: в отличие от знаков рынка, орёл гербовой всегда торчит знаменем над гражданином (читай, носителем) либо за головой его — иконографическим ореолом. Если у орла грудь кровоточит, марая всадника, то носитель виновен в убийстве. Если исказились атрибуты власти в когтистых лапах — носитель подрывал устои власти. Золотая фигура птицы коростой покрылась? Чересчур слепит гербовное сияние, смазана окантовка перьев, выцвела синева плаща Победоносца? А может, небрежно воспроизведён профиль поверженной драконьей пасти? Любая погрешность изображения была индикатором для знаковидца госконтроля.

Он знал, как трактовать то или иное отклонение от истины. Каждый гражданин эту меточку носит, а он, знаковидец, её как наяву видит. Это как таможня, только никто документы в окошко не суёт.

Есть внутренние помехи, создаваемые самим носителем: нарушил закон — твой знак нам просигналил.

Есть внешние вмешательства — когда агенты иных аппаратов пытались подделать истину. Выдать себя за нашего. Перекрасить нашего за своего.

Тут ведь в чём суть?

Законотворец — легален; он творит закон; закон — это знаки на бумаге, работающие в силу договора; знаки — легальны.

А знакотворец — он делает липу.

Вот если знак — он же герб — над гражданином масштабировался, то это грубейшая подделка и даже неуважение от злоумышленников. Та ещё умора, случается с азиатами. Последний раз он это засёк на экономическом форуме, рассмотрев гражданина, завербованного агентами корейской разведки. Поддельный герб разросся там орлищем над цыплятками. Аппарат разобрался. У знаковидцев вообще не принято говорить «государство», они говорят — «аппарат».

Он находил штатовскую разведку: там орёл распахивал крылья над носителем не в царственном ореоле, а в мёртвом взмахе чучела. Аппарат разбирался.

Криво висел червонный щит на орловой груди — так это гражданин сливал информацию с режимного объекта: влево щит скошен — умышленный слив, а вправо — по халатности. Бывали трудности… коррупция, например. Косила орлов, как ветрянка — малюток, глаз уже намозолил. Тогда составлял протоколы, которые неизменно возвращали с пометкой: запомнить, наблюдать, но до запроса не сигналить. Он пожимал плечами. То же повторялось со злоупотреблениями полномочиями. Он сравнивал факт с номиналом. Аппарат разбирался.

После реформирования отдела ему выделили нишу: следить за иностранными агентами и около.

Когда выслуга зачлась и план был выполнен, его повысили. Но он остался недоволен, потому что в новой должности просто видеть стало недостаточно. Появилось новое требование: думать.

До того служба была простая, хоть и рутинная.

Он любил службу.

Линду я никогда не любил, ну нет во мне родственных чувств. Я человек холодный.

Но за Линдой я всегда убирал.

Это как бы возмещение. Обычно бывает так, брат в семье — свинюга. Он ведь мужик. А женский пол за ним стирает, ему штопает, для него готовит. Но в нашей семье повелось иначе. И это не потому, что я, например, аккуратнее или интеллигентнее Линды. Нет, она вообще-то на культуролога учится. А я слесарь-ремонтник третьего разряда. У меня роба должна пахнуть, как если бы в ней десятого сварщика хоронили. Тем не менее! Инструментарий обезжирен, рабочее место по уставу; мой уголок даже тэбэшники фоткали как эталон для стенгазеты. Дома я тоже чистюля.

У Линды с порядком отношения не сложились. Ни в одежде, ни в поведении, и судя по всему — и в мыслях. Впрочем, ей можно. Родаки мне внушили — можно.

Хотя в субботу, за день до их переезда с города на дачу, могла бы изменить традиции. Об этом я вслух напомнил, только Линде по барабану. Улеглась с хахалем на диване в гостиной. Вперились в стену, а на стене какой-то трэш. Пацан мне её не нравился. Странная порода: мне уже за тридцатку, но он выглядит старше, хотя ещё студент. Жилетка на голое тело, татухи от пупка до бороды. И накачанный.

«Он останется?» — поднимаю брови.

«Уйдёт до полуночи», — закатывает глаза.

— А что это за чушь по телику?..

— Ну камон, это не чушь. Вы там, пролетарии, вообще сериалы смотрите?

— Я смотрел весь «Стар трек». Больше мне не интересно.

— А на компе играл во что-то? — подключается бойфренд. — В ГТА играл?

— Я играю только в изометрическое старьё, до две тыщи пятого, остальное от лукавого.

Компьютерные игры и алкоголь — в этом я дока. Тут я их всё-таки могу проучить.

Парень издаёт какой-то звук, словно мысленно плюёт на пол. Который я полирую. На первом этаже я обычно начинаю с кухни. Кафельный фартук надо обезжирить. Мать выбрала неудачный плинтус между фартуком и столешницей, там щель, которую и силиконом не залить, а грязь в неё лезет. Туда даже шпатель не идёт, надо с иголкой. Терпеть не могу такие щели.

Холодильник на разморозке. Духовку я ещё до их приезда выдраил изнутри. Еды у нас минимум, пачка молока, доширак и какой-то сухой корм на завтрак: даже ребёнка не накормишь.

— Здесь тоже будешь драить? Давай позже, до конца сезона ещё три серии.

— Прервётесь, не беда.

— Ну Диман…

За «Димана» я бы ему яйца оторвал. Линда угрозу чует. Вижу, что слегка толкает его, чтоб он не мнил себя хозяином. На барной стойке, отделяющей кухню от гостиной, стоит бутылка клюквенной настойки. Моя. Линда меня сейчас как бы через эту бутылку увидела, поняла, что если я выпью и немного покраснею, то за неуважение буду усиливать конфликт.

А тут, извините, баш на баш. Кто с железом полжизни возится, а кто за железо в беспалых перчатках берётся, на становую или присед, — и любуется на себя в зеркало.

Кстати, насчёт становой, — я уже дошёл до дивана.

Раз не хотят вставать — поднял его за боковину и оттащил от стены. «Эй!» — «Линда, зырь свою чушь и молчи». Пошёл менять воду в ведре. Когда прохожу мимо, парочка цокает, это я им тень на стену навожу. Проектор же. И ещё им мешаю — не даю полной темноты. Из-за света от вытяжки изображение блекнет.

— Ты серьёзно не видел «Вандербоя»? — удивляется она. — Я же показывала тебе, в том месяце? И ссылку кинула.

— У меня по ссылке не открылось.

— Господи, а VPN на что?!

— Мм?

— Короче, — смирилась сестра. — В этой серии Вандербой находит Пустыню Крови. Он танцует с джиннами, доит ящерицу, попутно выносит америкосов, которые тут окопались с разработкой нефти, а затем натыкается на волшебный кизил. Сечёшь?

— Так-так, — я прошу их поднять ноги, чтобы пройтись тряпкой вдоль дивана.

Вот здесь ламинат слегка вздулся. Это батя сэкономил — раз, мог бы брать такой, которому вода побоку, и сестра тогда на своей «крэйзи пати» разлила воды — два. Так и не призналась: то ли стиралка потекла, то ли вылили таз выпивки и бесились в луже.

— И с волшебным кизилом Вандербой возвращается в Москву. Он кизил раздаёт таджикам…

— Зачем?.. Да подними ты ноги.

— Ну, он любит прикалываться и ломать систему. Это трикстерство.

— Угум.

— И у всех выходцев из Средней Азии — ну вот, смотри! ржака ведь! — от кизила горячится кровь. Типа суперспособность, из крови вытащить далёкое прошлое. Образ не забитых и бедных таджиков, а могучих завоевателей степей.

Расписала-то как, умница, оборачиваюсь к стене.

Криво обрисованные смуглянки отбрасывают веники на улицах, переворачивают погрузчики в гипермаркетах, бьют витрины шаурмяшных. Огромная толпа мигрантов превращается в воинство Чингисхана. Появляются луки, стрелы, копья. Орда, во главе её — сам Вандербой. Ничего особенного, парниша лет двадцати пяти, на какого-то актёра похож, ходит в шотландском килте и белом халате на голое тело. Голос как у видеоблогера, столичный акцент, терпеть не могу. Ну, и маньячная улыбка на пол-лица.

Хрен знает какие сейчас герои. Я тащился по голливудской гвардии: Уиллис, Гибсон, Кейдж на худой случай. Из мультяшек самыми крутыми были черепашки-ниндзя. Сплинтер у них — вроде и крыса, но человек. Сами они — как люди, просто мутанты. А вместе — огонь.

Тут же не мультик, а безобразие.

— Ты видал?! — Линда в искреннем восторге.

— Потя гений, — кивнул её утырок. — Я с ним селфи сделал тогда в клубешнике.

— Странная рисовка, примитивная… — я прошёлся по полкам с декоративными тарелками: родаки тащили эту чушь из любой поездки.

— Так это Comic Sans, тупейший шрифт. На моей могиле будет эпитафия этим шрифтом. Умерла бездетной, безмужней, от поп-культурного передоза… Потя, он же режиссёр, продюсер, художник, всё сразу, как бы «комиком», жирным и неповоротливым, будто маркером рисует. И урезанная кричащая палитра. Только два-дэ.

Выглядело, конечно, это безумно и вдохновенно. Столица изошла кровью. Гений абсурда Вандербой вроде как дал отыграться таджикам за социальное неравенство.

— Так а в чём смысл? Перерезали кучу народа, а дальше как жить?

— Это же сатира! И это поджопник системе! Представь, как это дойдёт в нарезке или в мемах до офисных крыс! До тупых хомодозяек! Периодически надо у людей почву из-под ног выбивать. Они тем больнее падают, чем больше у них душа жиром заплыла. И это ещё напоминание самим приезжим, какие они были, какие были их предки, о том, что есть в крови. И кровь требует. Кровь рвёт любую несправедливость.

— Но ведь ничем хорошим это не за… — но меня перебивают.

Люди всё-таки должны договариваться, а не резать друг друга, как раньше, я считаю.

— Короче, Потя делал адаптацию для Штатов. Сериал зашёл даже там, — Линда увлеклась. — Он таджиков перерисовал в мексикосов и индейцев. Они в макдачных, в маркетах снимают свои бошки, чтобы надеть головы леопардов. Сбрось синий воротничок, фартук, пластиковую улыбку — надень безумие древности! Обсидиановый нож вместо кассы!

— И?..

— Что «и»? — не понял её паренёк.

— Ну круто же! — разозлилась на меня Линда. — Это оппозиция. Потя рисовал революционный сериал. Жёсткий, выстёбывающий всё, сатира бьёт во все стороны, даже в него самого. Поэтому «Вандербоя» запретили на территории РФ. Экстремизм, оскорбление чувств, бла-бла, примите иск. А между тем он собрал все негосударственные награды, какие есть. Его отметили все известные леваки…

— Это как «Южный парк», но гораздо философичнее и на русской почве.

— Это гораздо круче, чем «Южный парк», потому что сам Потя плевал на правила телевидения — раз и не разбогател — два, — Линда даже встрепенулась.

Понял, на кого она сейчас похожа! На Матильду, которая Леону представления разыгрывала, а тот не вдуплял.

Парень запереживал, что она ему сегодня не даст. Чувак, болтать надо осторожно.

Потом я пропустил список регалий и внушительную дозу восторга, потому что принялся за окно в гостиной. Стеклопакеты за полгода запылились. При этом очиститель надо бы сберечь на зеркала и кафель в ванной. Почему они затарили так мало средств? Как с понтами примчать в коттеджный посёлок — так запросто. Двое юнцов (Линда ещё и с красными волосами) в чёрной коже, на спортивной «ямахе», с хозяйственными сумками за спиной. Правда, мой список покупок урезали наполовину. Будет сама перед родаками оправдываться, если мне не хватит на второй этаж…

Я успел расправиться с окном и почти всё уловить из следующей двадцатиминутной серии.

К галиматье сюжета и трэшевой рисовке я уже привык.

На День Воздушно-десантных войск Вандербой подмешал в водку вещество, превратившее десантников в русалок. Или тритонов? Чтобы спасти, эмчээсники их экстренно транспортировали до Балтики и Чёрного моря. Десант вроде обжился, выслал фотки подводного царства, но держать себя в руках не мог. Начал трахать рыб. Пострадала рыболовная отрасль — раз, появились скверные плоды мезальянса — два. Я не досмотрел, потому что придверный коврик пришлось пылесосить, а потом и драить щёткой. Я и на террасе постелил такой, из кокосового волокна, и на пороге, и даже в ванной. Самые выносливые коврики. Только Линда, когда устраивала «крэйзи флэт», умудрялась перепачкать их дерьмом.

Вообще это я отчасти виноват сейчас, что она смотрит дикую чушь.

Я же днём мастера вызвал.

Тот тянул патч-корд, пробурил две стены, чтобы дотащить провод до видеоблока домофона и здесь же воткнуть роутер. Мать хотела, чтоб вся такая электроника была собрана в одном месте. А то, что в прихожей трещина пошла по стене от бурения, так это ж мне шпаклевать. Почему не заложили кабели ещё на стадии стройки?!

Короче, появился интернет — Линда сразу уселась за сериал. В глубинке планшет не ловит.

И не будет ловить, обнадёжил настройщик, сотовые антенны далековато. У него тут бабка живёт, садоводство приличное, земля дешёвая, поэтому сейчас раскупается на ура, вон какие домины — это всё старики, которым в городе не хочется жить. Только тут с магазами напряг — раз, а ещё скорая едет чуть ли не час — два. Бабка вон даже в скорую и не звонит, а ему звонит, так он выезжает за ней, грузит её и везёт в больницу, и это даже быстрее получается, чем если на бригаду рассчитывать…

Мастер попался из болтливых.

Грохот сотряс дом — это Вандербой запускал ракетоноситель с какой-то пенсионеркой в созвездие Андромеды. К алюминиевой обшивке были прибиты трамвайная подножка и поручень, чтоб бабка могла держаться. Клубы дыма валили на землю, ярились сопла, пламя жгло нестерпимо белым, а бабка поправляла косынку. Поясок её халата трепетал кончиками: бай-бай! Билетики не нужны, тут льготы. Фишка в том (Линда объяснила), что её пенсия мало чем отличалась от пустоты, и раз она могла жить с этой пустотой, ей ничего не стоит выжить в космосе, это раз. Оттуда начали прилетать космические тела, которые грозили Земле, и бабка могла бы их перехватывать. Ей дали на то космическую швабру, это два.

— Лучше б ты полюбила Кирка, а не Вандербоя, — сказал я. — Ты была бы Кирком, я — Капитаном Пекаром, и вместе мы бы на корабле «Звёздный путь» спасли галактику.

— Нах… её спасать? Её надо п… — сказала Линда.

— Опять Линьцзи, — скривился её дружок.

— Не ругайтесь… — я порвал резиновую перчатку и ушёл менять пару.

— …Линьцзи наставлял: бейте всё, что встретите на пути, и Будду, и Мару. Только такое постижение реальности ведёт к просветлению. Нет ни добра, ни зла, есть только то, что следует ударить палкой. Потя, может, поэтому ходил бритый с чётками?

Да уж.

Не знаю, как насчёт палки, но после такой молодёжи что добро, что зло — всё в мусорку.

Ну, я уже объяснил — сестра у меня того. Нормальная девчонка не будет носить футболку с принтом Если ты — Деррида, я скажу тебе «да». Но это был скорее манифест, потому что по факту — её утырок ничем на убелённого сединами философа не походил.

— Кто такой Потя?

— О, ты ещё не понял? — ошалела Линда. — Шоумейкер. Он «Вандербоя» в одиночку рисовал весь первый сезон. Второй и третий — уже появилась студия. Ты вообще новости видел? Я же тебе весь фид загадила…

— Давно не был в интернете.

— Боже, я уже перепостила сто раз. Потя умер.

— И сериал закрывается? Мультиков не будет?.. — с облегчением вздохнул я.

— Там неопределённость. Говорят, дело тёмное. То ли с ним разобрались оскорблённые селебрити, то ли православные придурки, то ли он сам себя почикал… Пока не обнародуют заключение, мистика будет плодиться. Ну, мог кто угодно, потому что он наехал на кого угодно…

— «Кто угодно» меня устраивает.

— …но он успел добить последнюю серию. На прошлой неделе. Пойми, у Поти вся жизнь была в этом сериале. Он воплотил всю свою ненависть к системе, власти, рынку. Сегодня в полночь серия пойдёт по зеркалам, мы ждём трансляции.

— Мне придётся ехать, — махнул мне утырок. — Родителей надо встречать на вокзале.

В душе я запел.

— И теперь вы пересматриваете?

— Да, надо как-то закруглить эту красоту. Вообще я уже пятый раз циклю. Обожаю. Сегодня в одиночку буду, ты же пойдёшь дрыхнуть?..

Я поменял подсветку во встроенном шкафу в прихожей. Люблю икеевские диоды, три года служили, и, если бы сестра не укокошила две лампы вешалкой, ещё бы на три хватило. Честно говоря, я уже умотался и больше всего хотел расслабиться так же, как ребята.

Выпил немного настойки. Двадцать крепости не сильно бьёт, со льдом вообще как лимонад, а если перед этим хлорочки надышаться — ух!.. Линда отвлеклась на титрах и целовалась с ухажёром. Терпеть этого не могу. Я отставил бутылку, потому что вспомнил, как мне родаки наказывали.

Её нельзя ругать. Какой там! — лучше даже замечания не отпускать. Если что не нравится — через маму.

Где-то три года назад — или двадцать пять парней назад — она была на первом курсе, а я был совсем дурак. Застал её здесь с каким-то очкаром в балахоне «Гражданской обороны». Очкар был в стельку и втирал мне, что истинные анархисты не переводят часы на летнее время. У них вообще часов нет. А я был тоже пьян и ляпнул, чтоб сестра предохранялась, потому что племяшей-дебилов мне не надо.

Линда со мной полгода не разговаривала. Не утрирую.

Причина в том, что когда ей было семнадцать, она маялась болью в животе, и очень нескоро наши неспешные предки догадались сводить её к врачу. У сестры нашли кисту, тяжёлый случай. Удалили ей яичники. Линда лежала осень в городе. Осталась на второй год в одиннадцатом классе. Вот примерно тогда у неё забрало и упало. Конечно, она эту штуку со своим телом не заслужила. Нас природа просто так может ударить. Покруче Линьцзи. И что теперь? Надо работать с тем, что сохранилось.

Вот мозги у неё есть, но пока ничего путного не творит.

В ту самую беспросветную осень Линда была сама не своя. Мать уволилась, чтоб ухаживать. Я за три месяца пару раз побывал в детской Линды: когда надо было что-то тяжёлое принести или починить. Единственное время в жизни сестры, когда была чистота. Или пустота? Она выбросила свои детские игрушки. Среди них был шикарный советский набор, который переходил в семье от поколения к поколению: целлулоидные дочки-матери с пугающими пупсами, которые аж лоснились. Миниатюрные домики, коляски, погремушки. Линда маленькой им меняла одёжку, пыталась что-то кроить.

Выкинула к чёрту. Чистые полки.

Пока болела — полки обросли книгами. Дополнительный стеллаж собирал я, потому что читала она очень много.

Сначала была подростковая муйня вроде Паланика и два метра оранжевых книг «альтернативы», а потом: Сартр, Бодрийяр, Лакан, Бурдьё, Фуко — звучит, словно то не люди, а десерты высокой кухни. Потом выкинула их и влипла в Камиллу Палью. В этот период Линда объявила себя феминисткой, только особенной, воспевающей не феминизм жертвы, а феминизм удовольствия, «феминизм за, а не против».

Это всё, что я помню, потому что она чересчур умничала.

Книги она заказывала в Сети. Мне в её приобретениях больше нравился картон, в котором книги привозили. Кстати, о картоне: на лоджии скопилась упаковка, которую надо перебрать и выбросить, это раз, лоджию тоже вымыть, там искусственная трава на полу, её пылесос не берёт, это два. Я сходил за ведром, люблю металл, он чист, легко оттирается от грязи. Меня чаще всего металл и окружает, это у Линды всё — книжки, кожаные шмотки и вещицы, пластиковые гаджеты…

Как там в поговорке? Где хрупко — там и пачкается.

Я прошёл через гостиную и увидел на стене, как Вандербой препарирует бритоголового нацика в гараже.

— Ты глянь, глянь, — улыбаясь, сказала Линда.

Только радости в её оскале не бывало.

Трикстер пересаживал сибирскому нацисту сердце негра. Пациент не мог похвастаться координацией — раз, а также мечтал бить слэм-данк на баскетбольной площадке — два. Так вот, увы, мечты исполняются, только теперь парень заодно полюбил мешковатую одежду и хип-хоп.

— Это ох… — сказала Линда, — я люблю его.

— А меня? — приторно улыбнулся утырок, и хоть она положила руку ему на грудь, взгляд её так и прилип к стене.

Выключить бы…

Мне не нравилось, что провода пришлось пустить по потолку из-за проектора. Мало того, что торчало питание, так ещё и ветвились кабели на акустику. И это полбеды, ведь приходилось занавешивать днём окна. Часто менять ему лампы, ведь Линда постоянно что-то смотрит. Лучше уж телик; для проектора надо быть конченым киноманом.

В начале третьего сезона Вандербой вывел вирус, убивающий нечистых на руку чиновников. Тяжесть болезни зависела от суммы взятки. Потом он распиливал звёзд шоу-бизнеса, а на самом деле пилил вкусы толпы, и по отдельности эта дрянь была отвратительна, а в комплексе она становилась респектабельным и пошлым мероприятием вроде «Голубого огонька».

Вандербой был киллером, который давил тачкой своих жертв, потому что за наезд в суде дают куда меньший срок, чем за огнестрел. Вандербой запретил домогателям, оснащённым властью, иметь отношения с женщинами на стороне, и те хитрецы принимали образ быков, козлов или демонов, чтобы получить допуск к женскому ложу. (Линда заметила, что их решения «весьма древнеэллинские».) Чего только не сделаешь на измене!

Я опрокинул ещё по две. Ребристые стопки приятно холодили пальцы.

Затем принялся за ступени лестницы, ведущей на второй этаж.

Здесь был керамогранит. Штука основательная, мало вытереть тряпкой. Когда Линда тащила еду в спальню наверх, то всегда роняла бутеры с кремом или сёмгой, лила газировку, вообще она частенько липла к полу, хотя в том заключалась особенность её ног. Уняв уже своё чистоплюйство (я умаялся), запустил «ай-робота». Пусть второй этаж останется за машиной. Чёрт с ней, с влажной уборкой…

— …поиметь систему, — донеслось с дивана. — Именно такая фантазия даёт тебе возможность поиметь систему. Через грязь освободиться от оков…

— А смысл? — откликнулся я, возвращаясь в гостиную. — Поиметь — это злодейство. От злодейства не бывает проку.

Чуть было не продолжил: «От „поиметь“ не рождаются дети, а если и рождаются…» — но вовремя остановился: опасная зона.

— Это дело изгоев, — возразила Линда, — и я чувствую себя изгоем. От меня нет толку природе. Я не распространяю «эгоистичные гены». От меня не будет толку и рынку, потому что я не потребитель. В любой системе я буду выходить из строя, пусть даже для этого мне придётся разбивать и создавать свой образ заново.

— Сильно! — скривился парень. — Хочу залезть к тебе в голову, Лин. Сколько там интересного…

— Теперь я понял, почему ты отпускаешь всякие хулиганские выходки в магазинах, — прозрел я. — Хамишь людям и вообще ведёшь себя… асоциально, — вот, вспомнил слово. — Ты это сняла с экрана. Главное, ты же сама по себе не злая, Линда. В тебе злость пробуждает этот мультик. А точнее — в тебе пробуждает это информация. Отсеки поток, не подпитывайся, и ты же будешь сама собой.

Эк меня потянуло. Но я же прав?

Парень наморщил лоб, сестра фыркнула.

Я сполоснул рюмку после настойки, взялся за ром. Хотел добить остатки к приезду родителей. С утра воскресенья у них новая жизнь. Сколько сил было вложено в этот дом, и наконец-то долгожданный выход на пенсию у матери и ещё пара лет работы у отца. Ну, вздрогнули.

…А Линда говорила, что старпёрам тяжко взбираться на второй этаж, надо было дом меньше делать. Тут я с ней не согласен: большой дом — задел на будущее семьи, на вырост, солидная штука переходит по наследству, ремонтируется, достраивается и так далее, это раз, а намекать, что родакам трудно ходить, — это хамство, два.

Я закинул вещи в быструю стирку. Провёл пальцем по нержавейке смесителя и акриловой ванной. Ни пылинки. В армии ко мне по части порядка было не придраться.

Вот Линду надо бы в армию. Правильно у израильтян заведено: у баб есть строевая подготовка, годами спят с оружием под подушкой, охраняют склады боеприпасов по ночам. Всякая дурь из башки выходит. Настаёт реальное понимание, кто ты и где живёшь. Потому они и процветают. От любой беды уберегутся. Хотя — стоп — они же там и воюют постоянно?.. Тем не менее ручной труд и мозги приводит в порядок.

Чтобы умные вещи придумать, надо как следует попотеть телом.

Я о том попытался Линде сказать, но она шикнула.

Тюрьма его не исправила.

За шесть лет он лишь дважды нарушил порядок (курил в неположенном месте), но принципиально не подавал на условно-досрочное. Дома никто не ждал, а просить не любил. Не умел. Вот и просидел от звонка до звонка простым мужиком.

Во время сидки Шамиль сварганил, наверное, тысячу полицейских шапок и сколько-то парадных кителей. Руководство МВД заключило с дружественной ФСИН контракт, и теперь заключённые заботились о внешнем виде следователей и оперативников.

— Они нас садют, мы их надеваем, — возмущался то один, то другой.

— «Садют», «надеваем», — бурчал Швей. Он много читал и со временем стал замечать безграмотность заключённых. Было дело, поправил одного блатного, но получил под дых. Хорошо, не в почки.

— Ты не воруй — садить не будут.

— А я, может, не ворую. Беру и забираю.

Голосовой шторм сбивал к вечеру с ног. А утром всё повторялось: цоканье игл, вибрация механизмов. Каждый раз, когда Швей придавал шапке форму, то представлял голову своего следака. Голова без тела — брошенная, как мяч, на пустом футбольном поле. Швей старательно затягивал швы.

Каждый месяц на специальный счёт ему сыпалась копеечная зарплата. И вот сейчас он выходил на свободу с достойной суммой, которую мирный житель получил бы за две рабочих недели.

Вернулся в однушку. Получил у соседки ключи — та ни слова не сказала, молча протянула связку. У них прежде имелась договорённость: следить за порядком — ну, чтобы труба не потекла, проводку не замкнуло. Соседка достойно выполнила задачу, поскольку знала Шамиля с малых лет, и родителей его знала, пока те были живы. Сейчас же свято надеялась, что бывший зэк не станет тревожить её скромное пенсионерское существование.

— Надолго ли вернулся? — спросила всё-таки.

— Нет, — старался никогда не обманывать, — скоро опять заеду.

Соседка махнула и закрыла дверь.

Швей пил разливное пиво, ел ржаной хлеб и пельмени с майонезом. В мирской сытой жизни он хуже соображал.

Утром наведался на автомойку, где брали ранее судимых. Сейчас там трубил Трактор, а прежде Жук и Глазик. Все они мотали срок в родной ИК-5 и знали, что такое строгий режим. Трактор сказал, вакансий нет.

— У нас кум новый, — обозначил тот, — принципиальный. Штрафует ни за что.

— Я нормально буду, — зачем-то объяснялся Швей, хотя понятно было, Трактор ничего не решает.

— Впрягусь, попробую. Нужны будут шишки — обращайся.

На зоне Швей вроде бы завязал с наркотой. Но Трактор соблазнительно рассказывал о качестве товара и достойной цене. Прикинул, сколько осталось денег. На пару коробков. Кивнул. Надо чем-то разбавлять свободу.

Гашик крутанул его против земной оси. Пыхнул жар, насытился цветом вечер, дождь пролился радугой. Швей бесцельно мотался по району. Ни одной знакомой рожи: одни вымерли, других посадили. Теперь бывший босяк стал никем — никто его не узнавал.

У «Красного-Белого» встретил шайку молодой гопоты. Хотел стрельнуть сигаретку, но один из них опередил и сам предъявил за свободу передвижения.

— Ты кто по жизни? — спросил плечистый, высоченный.

Швей улыбнулся.

— Я, — сказал, — с той станции, куда ты, пацан, не доедешь.

Первый удар не почувствовал. Пролетел меж глаз тяжёлый скалистый кулак. От второго пошатнулся, но тоже ни боли, ни сожаления. Били в бочину и живот. Обкуренный Швей ухохатывался.

— Какой-то непробиваемый.

Он лежал возле остановки в осенней луже. Вечер пытался его спрятать, но выдавали проклятые фонари. Приход отступил, трезвость принесла ощущение. Тело ныло и сверлило. Вот она, жизнь. Живой и настоящий.

Обнаружил пред собой знакомые берцы — соседний цех батрачил на поставку ведомственной обуви.

— Пацаны, — засмеялся Швей, — родные мои! Здарова!

— Здравия желаю, — произнесли пэпээсники.

Никогда раньше он так не радовался мусорам.

— Колян, ты слышал, да? Швей на свободе.

Степнов сразу не сообразил, о ком речь. Потом вспомнил одно из первых дел. Ну да, был такой Шамиль Варгаев. «Ш.В.», отсюда и прозвище. Разбой с применением оружия. Тогда пришлось не спать почти трое суток. Все эти неотложные следственные действия, задержания, ходатайства в суд.

— Рад за него, — пробурчал Степнов, не понимая, чем так впечатлён Жарков — оперативник из УгРо.

— Я тебе говорю — Швей откинулся. А это что значит?

— Что значит? — монотонно повторил Степнов. У него горел срок, и утром дело по очередной краже следовало передать в прокуратуру.

— Да ты чего, ты заработался, что ли? — суетился Гоша. Он приблизился к столу следака и захлопнул ноутбук.

— Нормально? Я только… И не кури в кабинете. У меня тут цветы, и вообще…

Но Жарков не обращал внимания на его недовольство и восторженно кружил по кабинету, будто получил незаслуженную премию или добился права на встречу с новенькой из канцелярии.

— Вчера заявили грабёж.

— Я в курсе, — перебил Степнов, — вместе выезжали.

— Да, — согласился Гоша, — вместе. Я потому к тебе и пришёл. Ты понимаешь?

— Слушай, мне вечером Калечу докладывать по делу. Либо говори, либо иди работай. И ещё, что там по моему поручению? Ты отработал гаражный массив?

Опер менял точки дислокации и повторял: «ага-ага». От стены с доской, где Степнов рисовал обычно следственные схемы, к другой стене, у которой почти в офицерский ряд стройно были расставлены горшки с фикусами и какими-то ещё комнатными растениями.

— Это Швей! Сто пудов, — обозначил Гоша.

— С чего ты взял? Мало ли утырков на районе.

— Так шьёт только наш портной, — хохотнул оперативник, — почерк, Коля, не подделаешь. Дерзко, прямо у магазина. И Швей только освободился.

Ударил кулаком в стену, осыпался кусок древней штукатурки.

Старое здание на улице Белинского доживало свой профессиональный срок. Раньше здесь собирались декабристы, потом, до прихода советской власти, жил священник, а теперь обитал полицейский отдел. Личный состав ждал переезда в соседнюю постройку с тремя этажами и потихоньку уже собирал вещи в надежде, что в новом месте начнётся новая жизнь с высокой раскрываемостью и достойной оценкой служебной деятельности.

Степнов убедился, что трещина сохранила прежние размеры, и кивнул оперу на веник.

— Да ладно, — махнул Жарков, — я преступление раскрыл, а ты… Спорим на штукарь, он явку напишет? Через час принесу! Спорим, а?

— Ты ещё пятихатку торчишь, не забывай.

— Да помню я, помню, — забормотал оперативник и спешно покинул кабинет, растворившись в коридорной пыли.

Степнов разбудил компьютер и вернулся к работе. Если никто не станет отвлекать, через пару часов закончит. Хотел на ключ закрыться, но с приходом Калеча — нового начследствия, прибывшего из забытого северного города, — возбранялось любое проявление инициативы. Утренняя планёрка теперь начиналась не в восемь, а в семь тридцать пять, к шести вечера — письменный отчёт о проделанной работе, а ещё дресс-код. Калеч распорядился, чтобы каждый следователь носил тёмные брюки и белую рубашку с галстуком, а единственную девушку обязал перейти с джинсов на юбку ниже колен. Поощрялось ношение формы, но форму никто не любил: размер зачастую не соответствовал, материал моментально изнашивался — мешковатые куртки, тесные штаны. Казалось, шили форму целенаправленно плохо, с презрением и оправданной ненавистью.

— Вы, — говорил Калеч, — лицо нашей службы. Белая кость, голубая кровь.

Почти российский триколор, не иначе, — следаки особо не радовались. Но с подводной лодки никуда не денешься: ипотека сама себя не погасит, семья не прокормится. Нужно терпеть.

Капитан Степнов не был женат, потому особо не переживал по факту возможного лишения ежемесячной надбавки за сложность и напряжённость. Жить на ментовскую зарплату он в принципе научился: продукты строго по списку, два раза в месяц можно зависнуть в баре, и даже останется на обязательные брюки со стрелками. Работу свою любил, старался преуспеть и всякий раз по-настоящему расстраивался, когда получал взыскания.

Он спешно бил по клавишам — итоговый процессуальный документ подлежал утверждению для последующего предъявления в суд.

Калеч обозначил:

— Успеешь — получишь выходной. Нет — извини.

Возможный выходной Степнов планировал провести с отцом. Каждый вечер мчал в больницу, говорил что-то необязательное и бестолковое, как обычно бывает, вроде «держись и выздоравливай, всё нормально будет», потом напряжённо молчал, и часы приёма — уже не часы, а минуты — несправедливо истекали.

Отец с благодарностью кивал. После перенесённого инсульта разговаривал максимально плохо, и Степнов при каждой его попытке выдавить хоть слово испуганно приставлял к губам указательный палец. Не надо, береги силы, столько ещё впереди.

К шести успел. Старенький лазерный «самсунг» жевал бумагу, истерично трещал, но всё-таки выдавил через не хочу девяносто обвинительных листов и потому заслужил прощение. Сшил в пять дырок белыми нитками, залетел к начальнику. Разрешите — получите — задачу выполнил.

Калеч сказал, что занят, но к утру ознакомится. И не приведи бог, там что-нибудь неправильно.

«Всё чётко, товарищ подполковник».

Степнов опаздывал в больницу. Стучал массивным каблуком уставных ботинок.

— Пол пробьёшь, — сказал Калеч и разрешил идти.

На самом выходе из отдела возле неприступной дежурной части его остановил Гоша и потребовал деньги.

— А я что говорил? Что я говорил? Ты посмотри, посмотри!

Оперативник вертел листом бумаги с рукописным текстом. Степнов разглядел знакомую формулировку: «добровольно хочу признаться…».

— Ну, что теперь скажешь?

— Слушай, давай завтра.

— Ага, — возмутился оперативник, — завтра.

Степнов понимал, что «завтра» признание может обесцениться, жулик откажется от своих слов. Надо работать, пока горячо. Крепить доказуху, возбуждать дело. Он мог по-братски рассказать про отца, и, скорее всего, Гоша согласился бы перенести запланированные мероприятия. Но у каждого сотрудника имелись личные проблемы, которые никак не сочетались с характером службы.

Ладно, хрен с тобой.

Швей головы не поднял, когда проревела тяжёлая металлическая дверь. Казалось, в холоде допросной ему было максимально комфортно. Осталось только широко расставить ноги и сложить руки у груди — делайте что хотите, мне по барабану.

— Ну, здорово, Шамиль, — сказал Степнов и кивнул оперативнику. «Всё нормально, можешь идти, дальше я сам разберусь». Гоша хотел насладиться добытым признанием, но решил, что покурить на милу душу или заглянуть на чаёк в канцелярию куда приятнее.

Швей молчал очень естественно и аккуратно: слово — серебро, молчание — золото, а сам без гроша за душой. Когда он всё-таки разглядел лицо следователя, когда понял, что перед ним тот самый Степнов, то дёрнулся, кулаки сжал.

— Тише-тише, — спокойно произнёс Коля.

Он вспомнил прошлый допрос Варгаева. Тогда Степнов только-только получил лейтенантские погоны и каждое следственное действие проводил с особой церемониальной важностью. Разъяснял права и обязанности, пытался найти возможные противоречия, предъявить доказательства и всё такое. Сейчас же целый капитан, уставший и возмужавший, предпочитал не говорить, а слушать.

— Давай, мусорок, работай, — прохрипел Швей. — Давно хотел с тобой перетереть.

Степнов не реагировал. Посматривал на часы. Скоро окончится приём посетителей.

— Ты же палку на мне сделал, помнишь?

Степнов не помнил. Каждый день одно и то же. Никто не виноват. В тюрьмах сидят святые люди, которые любят матерей и свою страну. Один только он — следователь райотдела — главный злодей в их непростой воровской жизни.

— Если б ты, старшой, тогда разобрался нормально. Включил бы голову.

Надо заехать в магазин: купить фруктов и, наверное, чего-нибудь сладкого. Отец наверняка хотел курить, но сигареты не разрешали. Может, коньяк разрешат. Нет, в самом деле, какой коньяк после инсульта.

— Ты зелёный был. Хрен ли тебе предъявлять. Начальник сказал — шавка сделал. Это сейчас тут сидишь. Пузо отрастил, нога на ногу. Весь такой типа деловой. А я могу сказать — невиновен. Тогда был невиновен и сейчас — тоже.

В принципе, продолжал Коля, говорят, алкоголь в умеренных количествах полезен, расширяет сосуды. Надо спросить врачей.

— Так, ты признаёшь вину или нет? — вернулся к жизни Степнов.

— Нет, — вскочил Швей, — нет и ещё раз нет! Я ни за что просидел шесть лет. Я на тебя, мусорок, пахал просто так. И сейчас должен?

— Явку зачем писал?

— Да засунь эту явку, — рассмеялся Варгаев, — тебя хотел увидеть, в глаза твои мразотные посмотреть. А! Аа-ааа! Убивают! — закричал Швей.

Степнов наблюдал, как нелепо беснуется задержанный. Показания не дал — харкнул на протокол, растёр пальцем — вот и вся подпись.

В допросную летел Гоша. Рубашка расправлена, пуговицы расстёгнуты. Не лучшее время выбрал Швей для показательных выступлений.

— Чего тут? Как?

— Тыщу гони, — усмехнулся Степнов и наконец ушёл.

На Кирова попал в вечернюю пробку, хотел проехать через «Катюшу», но там вроде ремонтировали мост, и пришлось ждать, пока рассосётся движение. Он бы мог оставить в потоке машину, метнуться в магазин и так далее, но нет. Терпеливо наблюдал, как фыркают полудохлые машины и не происходит ничего.

В приёмное отделение пустили, но сказали, что теперь только завтра. У пациентов — режим, сон по графику — лучшее лекарство. Степнов знал — отец не спит. Дома-то шатался до полуночи, а на чужой больничной территории подавно не мог заснуть. Пробовал договориться, показал удостоверение. Неприступные медсёстры как заворожённые повторяли «приходите завтра», «с шести до восьми», «не положено». Двести раз по кругу.

Домой вернулся уже в ночи, решил не ужинать. Сполоснулся быстренько, опрокинул стопочку для крепкого отдыха. По-дурацки стоял перед зеркалом и втягивал живот.

Проснулся, когда и намёка не было на рассвет. Взял телефон: три ночи. Налил воды из крана, проглотил за раз-два, уставился в окно. Дождь тарабанил ночную песню, бульк-бульк. Район дремал. В отражении тишины услышал голос капель. «Невиновен, невиновен», — клацали они.

Покурил в форточку, постоял на холодной плитке и снова прыгнул в кровать. Одеяло разлилось по телу, и думать стало необязательно.

Вместе с будильником обнаружил два пропущенных от Жаркова. Собирался перезвонить, но утренний подъём — пока спичка горит — в общем, забылся-закружился, опомнился, когда зашёл в отдел.

Он проходил мимо КАЗа — камеры административно задержанных — и не сразу разглядел Швея, то есть помнил, само собой, что Варгаев торчит в отделе, но преждевременная планёрка убедила проскочить мимо. Только потом, когда Калеч отчитывал следаков за неважные показатели, Степнов воспроизвёл картинку. Быть такого не может. Помятый Швей с разбитым лицом, опухший глаз, губы — вишнёвые, чёрные.

— Степнов, ты с нами? Алё, гараж!

Расслышал, поднялся. Так точно.

— Разрешите, я отойду. Мне надо…

— Разрешите, отойду, — возмутился начальник, — ты трезвый? Ты мне что-то не нравишься. Дело твоё проверил. Вот объясни, — хотел загрузить по полной, но Степнов достал из кармана телефон, изобразив, что у него срочный звонок, и покинул кабинет.

— Степнов, ты ваще? — услышал вдогонку, но не остановился. Пролетел на первый этаж, дёрнул в коридор.

Жарков не пускал. «Подожди, я нормально объясню. Такое дело, понимаешь. А как иначе? Мы тут не затем, чтобы вести приятные разговоры».

— Ты не понимаешь. Ты где работаешь? У нас что, жульё во всём признаётся, что ли? Ты фильмов насмотрелся?

— Да при чём тут… Это Швей! Фраерок уличный, ему цена — две копейки. Я бы понял там… Отойди!

Степнов зашёл в камеру. Швей кивнул первым и вытянул руки — веди на допрос. Синий, лиловый. Глаз заплыл, шея в клетку из царапин.

— Кто?

— Никто. Сам, — ответил Швей.

— Сам?

— Да. Упал. Взял и упал. Допрашивать будешь? Неси, я подпишу. Только не закрывай, а? По-братски. Дай подписку. Дашь?

Будто заведённый, просил и просил, не видя пред собой ничего, кроме пола и потолка. Туда-сюда. Голова как маятник. Уйди Степнов — не заметил бы, продолжил молить: не надо в СИЗО, пусти домой, я всё расскажу.

Принёс воды, заставил пить и умыться. Швей недоверчиво хлебнул из горлышка, ещё раз, вылил остатки на бритую голову. Ручейки стекали по лбу.

Степнов предъявил за обнаруженный при личном досмотре коробок. Швей не стал отрицать, что опять торчит и чувствует себя превосходно.

— Это ещё плюс три как минимум. Незаконное хранение.

— А мне без разницы. Я же ничего не отрицаю. Ты меня, главное, пусти домой, старшой. Два месяца на воле, пока ты делюгу шьёшь. А так я подпишу, давай свои протоколы.

Отдел привычно жил. Толпились обиженные граждане у дежурной части, свистели участковые, галдели опера. Сержантик из роты рассказывал на всю курилку, что ночь провёл со старушкой из сорок пятого дома. Одинокая пенсионерка вошла в тот возраст, когда мир перестал подчиняться любым законам. Почудился неизвестный у порога, после прихода которого из дома исчезли… наволочки и простынь, а ещё… что-то было ещё, но сержантик не мог вспомнить.

— Ночь с бабулей, — смеялись ребята, — долгая бессонная ночь.

Степнов получил в магазине видео и остановил круглосуточную запись в районе десяти вечера. Время совершения преступления, вот он — высокий и худой, точно не местный. Кто угодно, только не Швей. Потом попросил экспертов ускориться с заключением дактилоскопии. Совпадений по базам не обнаружил, а уж пальцы Варгаева точно забиты в систему.

Решил, пока не истекло время задержания, отвлечься на другие дела. Достал одно — тяжкие телесные, второе — телефонное мошенничество, третье или пятое — присвоение и растрата. Полистал, выписал, заложил. Остывший чай с обидой посматривал из чашки.

Постучались как положено. Промолчал как полагается. Дверь открылась — свои. Жарков провёл в кабинет двух человек.

— Вот, принимай, — сказал оперативник, устремив взгляд на горшки с цветами, — они всё подтвердят.

Женщина с широкими бёдрами и бледным лицом сказала, что работает в швейном ателье и видела, как вчера вечером из «Красного-Белого» выбежал мужчина.

— Как бы вам сказать. Очень странно, когда из магазина именно выбегают. Обычно же выходят, я думаю. Да, правильно? — она пыталась найти поддержку своим размытым убеждениям, но Степнов не реагировал. Почему-то именно сейчас думал, что делать с холодным чаем. Раньше выливал в цветы, но сотрудница из криминалистического отдела, заметив однажды, строго-настрого запретила, обозначив коротко и ясно — завянут.

— Вы разглядели этого мужчину?

— Ну… да, то есть… я как бы могу, наверное, опознать. Мы будем проводить опознание?

Степнов достал из ящика три фотографии, на одной из которых был отпечатан Варгаев. Гоша хотел возмутиться, что стоит привести живого Швея, но промолчал.

— Узнаёте кого-нибудь?

— Ну, вот этот, — показала на первую фотографию, — похож. Да, и ещё на третьей, мне кажется, я видела. Может, не вчера, а когда-то раньше, но, скорее всего, вчера тоже.

— То есть выбегали двое мужчин?

— Нет, выбегал один. Я просто не уверена, что…

— А тут? — показал на второе изображение.

— Ой, не знаю, — женщина упёрлась в ладонь, выпятив локоть, — а есть другие фотографии? Или другого качества?

Наблюдавший за процессом мужик внутренне решил отказаться от статуса свидетеля и на вопрос, имеет ли какие-нибудь дополнения, помотал головой. Гоша встал рядом и устремил на него свой холодный взгляд.

— Разве что, — опомнился мужчина, — я видел в магазине человека с татуировкой. Черепушка и змея, прямо на запястье, и какие-то слова. Я особо не рассматривал, извините.

— Этого достаточно, — улыбнулся Гоша.

— В самом деле, — подтвердил Степнов и разрешил свидетелям идти.

— То есть тебе мало?

— Внутреннее убеждение.

— Да катись оно, — бросил Жарков.

Холодный чай оказался даже приятным. Пахло замороженной клюквой, сахар оседал на языке.

— Татуировка ничего не значит. Ну был Швей в магазине, а дальше?

По четвергам они собирались в «Бир-хоме» и как бы отдыхали от работы. На деле же только и говорили о нераскрытых преступлениях и прочей служебной суете. Орала музыка — за соседним столом отмечали. Гоша пытался докричаться до официанта, объяснить, что водку можно сразу, а пиво потом, не наоборот.

— Он же даёт расклад. Свидетели какие-никакие. Ещё подтянем, закрепимся.

— Подтянем. Закрепимся, — кивал Степнов, наполняя рюмки.

Выпили. Не закусили. Нарезку долго несли, и Гоша хотел возмутиться.

— Ты в последнее время на суете.

— Да не, — отмахнулся опер, — в порядке. Дома просто какой-то крутец. Жена пилит.

Селёдка пришлась по вкусу, разбавила горечь, соблазнила на следующий подход.

Степнов опять не успел заехать в больницу, но Калеч дал выходной, и завтра обязательно, прямо кровь из носа. Если ничего не случится: не дёрнут, не позвонят, не, не, не.

— Нет, зря ты его отпустил, — задал опять Жарков.

— Не зря, — уверенно ответил Степнов.

Оперативник не слышал, да и ладно.

Швей сидел на кортах у подъезда и наблюдал, как нежится молодая парочка. Слившись в одно, вечность бы, наверное, не отпускали друг друга. Варгаев громко прокашлял и щёлкнул сигаретой — окурок высоко поднялся, рухнул где-то у ног влюблённых. Полез за пачкой, нащупал в кармане подписку о невыезде. Ехать-то всё равно некуда. Пламя зажигалки красиво съедало печатный лист. Всё горит и сгорает, остаётся ничего.

Ничего ему больше не хотелось — сгоревшая свободная жизнь.

В тот же вечер зашёл в ближайший продуктовый. Спокойно, как порядочный семьянин или достойный представитель общества, набрал в корзину всё что нужно и не очень: майонез, петрушку, замороженную кефаль. На выходе остановился возле алкоголя, добавил дорогого коньячку, а на кассе достал нож и потребовал деньги.

Даже не рыпнулся никуда.

Впереди ждал дом, полицейские шапки, строгий родной режим.

Оперативник Жарков всегда торопился, но дежурный сказал, что труп без криминала — можно собираться потихоньку. Время полтретьего ночи. Ни туда ни сюда. В кабинете холодно, батареи в спячке. Покурил в форточку, распечатал протоколы, проверил кобуру. Служебный ПМ глубоко дремал. Тихо, мирно, спокойно. В последнее время оружие применяли только на учебных стрельбах.

«У меня выезд, — написал в WhatsApp, — люблю целую». Без запятой.

Тыкнул на стрелку, сообщение улетело. Стрельнуло, будто нажал на спусковой крючок без реальной угрозы. «Ептв…» — зарядил Гоша. Он перепутал чаты и, должно быть, разбудил жену. А нежность была адресована вечно неспящей Аллочке — неродной, но любимой женщине.

— Ну всё, теперь точно кранты, — сказал вслух, и дежурный ответил:

— Не каркай. Всё под контролем. До утра продержимся, а там новая смена заступит.

Пиликнул телефон.

— Вот, Ч.Т.Д., что и требовалось доказать, — вскипел уставший майор, — вызов прилетел.

Замямлил приветственной речью, открыл журнал учёта. Гоша вслушался. Ничего серьёзного, какая-то бдительная гражданка сообщила о подозрительных лицах на лестничной площадке. Решили отправить наряд ППС. Разберутся.

— А мне что? — спросил Гоша, не сводя глаз с яркого экрана смартфона.

— Карета подана. Езжайте, я пока тут…

Прыгнул в «газель» и зарядил коронное «трогай». Ехали на Батайскую. Известная окраина, раздолье беспредела. Водила рассказывал, что в соседний отдел пронесли взрывчатку, а «нарядный» сержантик просмотрел. Якобы учебные мероприятия, но всё равно теперь накажут. Ещё говорил, что скоро сдавать нормативы по физкультуре и огневой подготовке, — никто не справится, и всех лишат ежемесячной надбавки за напряжённость.

— Как обычно, — поддакивал Гоша и не расставался с телефоном. Жена молчала: либо спала, либо строила цепочку размышлений. Он сам переживал. Никогда ведь не отчитывался, куда поехал и поехал ли. А здесь и «люблю», и «целую», ну разве мог такое сказать жене.

— Кулак, ты женатый? — спросил водителя.

— А то ж, — усмехнулся Кулаков, — уж второй раз, детей три штуки.

— Вот и мне, по ходу, придётся… — не договорил оперативник.

— Детей-то? Дети — хорошо, нормально, — сказал тот и плавно отошёл от темы разговора навстречу очередным служебным проблемам.

Гоша кивнул, хотя говорил не про детей, а про второй раз. Наступит утро, вернётся домой, и, конечно, супруга скажет — развод, не обсуждается. Жить в одиночку не сможет, пробовал — не получилось. Придётся Аллочке делать предложение. Аллочка, может, и красивая, и вся такая невозможная, но жениться… это значит видеться каждый день, объясняться, чувствовать, терпеть.

Он понял, что несправедливо попал в известную западню. Рано или поздно любая ложь становится самой обычной правдой, синонимом жизни.

— Какой номер? — спросил водитель, двигаясь по ошибочным указателям навигатора.

Нашли. Самый невзрачный одноэтажный шведский домик. Их уже встречала маленькая женщина в большом шалевом платке. Она приветственно махала рукой и будто бы специально горбилась, прикладывая к пояснице старую морщинистую ладонь. Легче передвигаться. Гоша тоже, спрыгнув, схватился за спину. Так ныла в последнее время поясница, хоть вешайся. В ведомственной поликлинике сказали, можно взять больничный, со спиной лучше не шутить, но Гоша постоянно временил, завтра-послезавтра, на следующей неделе, после Нового года… теперь вот, наверное, самое время, потому что жена обязательно выгонит. К Аллочке нельзя — она с подругой снимает комнату, и вообще…

— Проходите-проходите, — лепетала женщина. — Там он, в комнате. Я как вернулась с рынка, так и осталась. Умер мой Ванечка, столько лет мы с ним… я сразу вам позвонила. А скорая приедет? Хотя зачем теперь скорая, куда его сейчас, дальше-то что?

Гоша вспомнил эту семью: старый алкаш одно время дебоширил на всю улицу, бил жену, гнобил соседей. Потом вроде успокоился — заболел.

Прошёл в спальню, задел ткань паутины. Пахло сырой кислятиной, горькой старостью. Ветер купался в пустоте. Голый пол, на стене календарь, дрожащая стрелка часов, уверенное безвременье.

Мужик лежал отвернувшись, и темнота скрывала его острый нос и подбородок, впалые глаза, ещё наполненные прежним. Гоша попросил хозяйку покинуть комнату, потому как проводится следственное действие и всё такое. Женщина виновато подняла руки — сдаюсь, дорогой мой, — и убежала в кухню. Хотела вскипятить чайник, но поняла, что сейчас не время для гостеприимства, лучше действительно поскорбеть, сделать вид хотя бы. Она мужа любила только первые два года после свадьбы, потом привыкала к нелюбви, притворялась, что любит, дальше просила уйти, а потом смирилась и просто жила, будто нет ни его, ни её и ничего вообще не существует.

— Вот так, — сказал Гоша, — живёшь себе, живёшь, а потом — бац, и всё.

Он описывал в протоколе комнату, расположение предметов, указывал, что на теле умершего отсутствуют какие-либо следы насильственного воздействия. Так-то можно пригласить судебного эксперта, но ведь ничего серьёзного. Обычная смерть, все там будем.

На всякий случай тронул тело — холодная каменевшая глина, огромный бесформенный кусок.

Гоша сделал несколько фотографий, общий вид и кое-какие детали: наклон головы, направление рук и ног. Камера смартфона неохотно искала фокус, слабый свет заставил включить вспышку. Ослепило, щёлкнуло, застыла ретушь картинки.

— Сойдёт, — сказал оперативник.

Труп согласился, промолчав.

Прохрустело в люстре, вздохнула напоследок лампочка, и стало совсем темно. Гоша, в принципе, закончил, тронул дверь, толкнул, навалился, но выйти из комнаты не получилось. Он задёргал ручкой — хоть бы хны, постучал, пнул ногой.

— Эй, женщина. Я тут… дверь закрылась. Алё!

Простоял без движения минуту или две, прежде чем хозяйка отозвалась.

— А, да? Что-что? — проскрипела противно и высоко.

— Я говорю, дверь. Кажется, замок пошёл. Вы посмотрите там, попробуйте.

— Да, сыночек, сейчас, подожди.

Посмотрел в телефон: связь отрубило, дышала одна палочка, интернет показывал букву «Е».

«Епрст», не иначе.

Он сел на край дивана, подложив рабочую папку, и зачем-то поправил одеяло, укрыв голые ступни умершего мужика.

— Такие дела, — произнёс вслух Гоша. Крикнул, долго ли, что там и как движется, и женщина повторила вновь:

— Обожди, сыночек.

Кажется, стояла она прямо за дверью и не собиралась ничего делать, искать ключ или какую-нибудь проволоку — что угодно, просунь в щель, а дальше-то сам. В какой-то момент расслышал — дышит, стоит и ждёт чего-то. Приблизился, дыхание застыло.

— Гражданочка, вы долго тут будете?

Стоило отойти, и вновь живой скрежет, ощущение присутствия. Чего там делает. Ждёт, ждёт, не дождётся.

Всё-таки зацепил колышки связи и набрал водителю:

— Дребедень какая-то. Зайди-ка, меня, кажись, замуровали.

Кулаков неразборчиво прохрипел сквозь слабый сигнал. Вот уже постучался, громыхнул металл забора. Не захочешь — услышишь.

Гоша оценил прочность двери. Дощатая ставенка на двух петлях. Была не была. Разбежался, насколько позволяло пространство, выставил плечо, направил ногу, ударил, и прямо в коридор.

— Ах, дорогой мой, милый, — залепетала старуха, — да ты зачем? Да я же сейчас.

Она вдруг завыла и застонала. Гоша поднялся, весь в пылевой стружке, с уверенной дыркой на рукаве бушлата. Хозяйка отошла, измерила безопасную дистанцию.

— Я вас прошу, товарищ полицейский, не наказывайте. Я не смогу молчать, тяжко. Он сам виноват. Житья с ним никакого. Вот что теперь делать, — махнула и разрыдалась. На этот раз плакала глухо, старчески тяжело. — Ненавижу, — булькнула сопливо и слезливо.

Нет сомнений. Гоша спросил, каким именно образом.

— Таблетки размешала и водкой разбавила. А ему нельзя вообще. Вот и улетел. Да и пусть летит. Что мне теперь будет? — спросила.

Оперативник замолчал и отвернулся. Он слышал, как настойчиво стучит в дверь водитель.

— Мы ведь раньше хорошо жили… тогда ещё, давно. Я не помню когда. И дети у нас, и внуки. Ой, божечки. А дети узнают? Вы им расскажете? Меня же посадят, да? Узнают, конечно. Позор-то какой, господи прости. Да зачем я — ну нашло. Я же не хотела, да ладно… хотела, конечно. А уж он, как выпил, я поняла — зря. И так бы скоро умер — больной же, осталось-то два понедельника. А мне что, ну не могу, не могла больше. Ну честное слово.

Гоша неуверенно держал меж пальцев шариковую ручку. Он сходил за папкой в комнату, где лежал несвоевременно ушедший, достал бланки и вроде бы принялся что-то протоколировать — то, после чего обязательно необходимо указать «с моих слов записано верно и мною прочитано», но так настойчиво бился в дом Кулак, что хозяйка не выдержала и открыла.

— Поехали давай, — раскричался водитель, — у нас там бытовуха, тяжкие телесные. Дежурка до тебя дозвониться не может. По громкой передали, опоздаем — нам хана, в любом случае хана. Поехали, поехали.

Сказал, что вернётся позже, а пока… сидите и ничего не трогайте. Женщина кивнула и вновь укуталась в свою тяжёлую кольчужную шаль.

Гоша почти не слушал напарника и только следил, как убегает из-под колёс «газели» худая осенняя дорога. Кидалась щебёнка, ветки старых деревьев царапали по крыше, и так же скрипело где-то внутри, под форменной курткой и свитером с вышитым двуглавым орлом.

Пролистал список пропущенных: «дежурка», «дежурка-2», «дежурная часть», «работа». Жена молчала. Гоша не любил молчание. Он был готов слушать крик и ругань, череду претензий и, может быть, не очень обидных оскорблений. Если же молчит, значит, всё по-настоящему плохо. Нет никаких причин выяснять отношения, всё умерло, родилась невозможно долгая, издевательская тишина.

— Ну и что? Вон дом, иди. Мне машину покидать нельзя, я уже нарушил инструкцию.

Оперативник вздохнул и направился на очередное место происшествия.

Во дворе толпились постовые сержанты. Гоша терпеливо поздоровался, протянув каждому руку. Прежде чем узнал детали произошедшего, разглядел у порога нож, мирно лежащий в свежей лужице красно-бурого цвета, и многозначительно произнёс: «Дела, дела…»

Дверь была открыта, первый этаж сегодня не спал.

— А мы завтра пойдём в школу? — спросил мальчик, когда Гоша прошёл в квартиру.

Молодая совсем девушка ответила, что уроки никто не отменял, и едва кивнула — так она обозначила приветствие. Видимо, столько сотрудников приходило за последний час, что он — руководитель оперативной группы — не вызвал никакого особенного интереса. Только мальчик восторженно пристроился рядом и поинтересовался, настоящий ли пистолет.

— Мама-мама, у дяди пистолет.

— Хорошо, — согласилась девушка, — не мешай. Иди умывайся, спать пора.

Мальчик протянул «ну-у-у». Гоша, в принципе, не возражал против присутствия ребёнка, разве что стоило оградить его от участия в следственных действиях.

— Вы только мамку не забирайте, — попросил мальчик и, взяв зубную щётку, выбежал в пространство коридорного холода.

— Люда, — представилась девушка.

Жарков не представился.

Вся общага шепталась. Пока оперативник осматривал кухню и санузел в поисках возможных предметов, которые имели бы процессуальное значение, то получил целый перечень версий: от покушения на убийство до причинения телесных повреждений по неосторожности.

— Это пусть следователь разбирается, — улыбнулся Гоша.

— Она сама его, сама. Та ещё девчуля, — шептала толстая неприятная женщина с явными признаками стойкого перегара.

— Не парься, командир, — твёрдо настаивал пьянющий сосед, — баба хорошая, так уж получилось.

Каждый хотел что-то сказать, намекнуть, добавить. Выходили из комнат, шли прямиком и докладывали. Гоша внимательно слушал. По крайней мере, делал вид. Повторял за собеседником, издавал невнятные восклицания вроде «да ладно», «не может быть» и «как же так». Тощие перекрытия, прогнивший пол — сколько раз за годы службы он видел подобные коммуналки, сколько здесь крови разливалось.

— Начальник, — раскинул руки известный бедолага по кличке Жук, — здаров, ты как вообще? Ты к Людке, что ли? А-а-а… — понимающе кивнул тот, — ну, занимайся, я тут ни при чём.

Людка слышала каждую реплику. Комнаты располагались так тесно, что захочешь поймать тишину — не получится. Он вернулся на протокольный разговор, отказавшись от чая и кофе.

— Брезгуете, наверное, — догадалась Люда.

— Да… — растерялся оперативник, — нет, конечно, о чём вы говорите.

— Ладно уж, я понимаю.

Люда и впрямь понимала чуть больше, чем требовалось. Не стоило объяснять, что придётся нести ответственность, преступление — тяжкое, не выкрутишься. Она только сказала:

— Довёл, понимаете. Не могу больше. Ребёнка жалко, а его — нет.

— Ребёнок — смягчающее обстоятельство, — произнёс Гоша.

Мальчик прервал разговор. Вбежал, радостный, в комнату, прыгнул в кровать и укрылся одеялом.

— Спать так спать, — пропищал, — спокойной ночи.

Люда выключила свет, они переместились в кухню, где ещё доживали прежний день соседи — курили, пили, говорили о чём-то безусловно важном.

— Освободите, — строго сказал Гоша, и мужики без разговоров покинули помещение.

Говорила без оправданий. Руки распускал, пил, сыном не занимался. Сегодня вернулся готовый, назвал как-то. Надо было терпеть, столько лет терпела. Психанула, нож взяла, и всё тут.

— Есть у вас сигарета? — спросила Люда, и Жарков незамедлительно достал пачку. Замолчали. Оперативник заметил, что иногда тишина вполне уместна. Выкурил две, прежде чем достал бумагу и попросил изложить обстоятельства произошедшего. Девушка аккуратно исписала целый лист. По совету полицейского добавила, что признаётся «чистосердечно, в целях оказания содействия следствию».

— Понимаете, — оправдывался зачем-то Гоша, — дело всё равно возбудят. Закон такой.

— Я понимаю, понимаю. Много дадут?

— Главное, чтобы выжил.

— Он-то? Выживет. Такие не дохнут, — сказала Люда и вновь посмотрела на пачку. Гоша кивнул, подышал недолго табачным дымом и попрощался.

По дороге в больницу даже не заглянул в телефон, даже не включил экран, даже не подумал ни о чём личном.

Жизнь действительно любила потерпевшего. Врачи сказали на своём волшебном языке: «Пневмоторакс, гематомы».

— Ага, — согласился Гоша, — тяжкий вред.

Пустили на десять минут под единственным предлогом, что расследование требует незамедлительных мероприятий. Медсестра не понимала, о чём таком важном говорит оперативник. Просто он вызывал интерес у женщин любого возраста и мог, наверное, вообще ничего не объяснять.

Долго всматривался в лицо пострадавшего. Обычный пьющий мужик, работяга с босяцкой щетиной. Спросил, как случилось. Подтвердил показания супруги. Говорил с трудом, каждое слово тяжело пронзало грудь.

— Может, сам напоролся на остриё? Случайно. Бывает же всякое.

— Случайно? Сам? — мужчина попытался выдать смешок и хватился за бок.

— Да, — повторил оперативник, — не заметил и наткнулся.

— Ты что тут гонишь?

Гоша нагнулся, чтобы терпила расслышал и запомнил наверняка.

— Бухать заканчивай, вот что. Налакаешься, потом виноватых ищешь.

— Я понял, — прохрипел мужик, — она и тебя охмурила. Шлюха! Много взяла? Или ментам бесплатно?

Ничего живого не осталось в живом теле. Затянется порез, только и всего.

— Я эту мразь, шалаву эту, засажу. И тебе хана, мусор. Напишу куда надо. У меня знакомые везде! — кричал на всю палату. Духота разливалась бездушием.

— А ребёнок? — спросил Гоша, но мужик не ответил. Может, и не спросил на самом деле: ответа испугался.

Дежурная «газель» медленно плыла по пустым дорогам. Ночь сдавалась, утро не хотело просыпаться. Горело небо бессмертным солнцем, сквозь тяжёлую смоляную гуашь проступало красным и золотым.

— Теперь куда? Всё? На базу?

Проезжали по Батайской, мимо дома с ночным трупом. Волнительно горел свет сразу во всех окнах. Гоша думал остановиться, зайти и доработать материал, доложить, по крайней мере, в управление о совершённом убийстве. Так ведь это называется? Убийство же? Или что?

Водитель без подозрений свернул, умчал по прямой.

— Вон там, в посадках, останови, — попросил оперативник.

— Невтерпёж? В отделе, может, сходишь? — предложил Кулаков.

— Останови.

Машина заняла обочину, заморгала нервно аварийка.

«Приспичило ему», — недовольно подумал Кулаков.

Степнов ходил в церковь, ставил свечку, просил. Наверное, стоило как-то иначе просить. Он особо не разбирался.

— Всему научишь, обо всём расскажешь, — приказал Калеч и, как всегда, слинял, не оставив права на ответную реплику.

В кабинет вошёл молодой совсем парнишка с выбритым кантиком. Подтянут как струна, в руках кожаная папка, ботинки начищены, галстук.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — на одном дыхании произнёс, — это… меня к вам прикрепили. Сказали слушаться, вникать потихоньку. Я после академии. Вот.

— М-да, — протянул Степнов, — нормальный такой понедельник. Ну, садись. Чай-то хоть принёс?

— Принёс, — обрадовался стажёр и достал две коробки. — С лимоном пойдёт? В пакетиках.

— Пойдёт, — одобрил Степнов.

Стажёра предупредили былые выпускники, что к следакам не ходят с пустыми руками. Крепкий чай — залог успешной работы.

Заварили. Стажёр аккуратно подносил ко рту чашку, лишь бы не нарушить уставную тишину. Степнов изучал новый материал, дав понять, что на разговоры не настроен, да и вообще не особо рад появлению молодого.

— Николай Саныч, — попытался тот наладить контакт, — разрешите…

Степнов поднял указательный палец — молчи и не мешай.

По факту никакого материала не было. Новоиспечённый наставник усердно рассматривал страницы личного дела вчерашнего курсанта.

— Значит, каэмэсник. Значит, бегаешь хорошо, — проговаривал Степнов, — ещё и отличник, награждён памятным знаком…

— Так точно, — подтверждал стажёр.

— Зря ты, Лёша, сюда пришёл.

— Никак нет, — возразил было, но Степнов недовольно посмотрел: не перебивай, сиди и слушай.

— С твоими характеристиками не в ментовку надо. Шёл бы вон к прокурорским или в госбезопасность. У нас тут люди простые, самые обычные. А ты, посмотри-ка, участник международной конференции по праву, лауреат всероссийского конкурса… да ну на фиг.

Степнов посмотрел на молодого с известным сочувствием.

— Ничего тут хорошего нет, Лёха. Иди, пока не поздно.

Стажёр никуда идти не собирался и, набравшись смелости, предложил помощь. Может, допросить кого-то или что-нибудь там.

— Допросить, ага.

Следователь бросил массивный том уголовного дела. Нужно составить опись.

Шёл невнятный рабочий день. Стажёр уверенно колотил по клавиатуре. Степнов не мог сосредоточиться.

— Куришь?

— Нет.

— Ну понятно, кто бы сомневался.

— Надо — закурю, — ответил стажёр.

Как всегда, без стука в кабинет нырнул оперативник Жарков.

— Здаров, — сказал с порога и тут же без объяснений вышел. Постучался, подождал, снова зашёл.

— Здравствуйте, — произнёс максимально серьёзно, обратившись к неизвестному, даже не к молодому человеку — больше к его костюму и галстуку. — Проверка, да? Проверка? — шёпотом спросил Степнова, будто проверка бы не расслышала.

— Садись, Гоша, не паникуй. Знакомься с пополнением.

— Алексей. Здравия желаю, — поднялся стажёр и протянул руку.

— А, ну это хорошо. Думал, управа опять приехала. Такой ты, конечно, в пиджаке, все дела, — объяснился Гоша, — очканул немного.

Принялись обсуждать наверняка важную тему. Стажёр не очень понимал, о чём говорят его старшие товарищи.

«Граммеры сдали магазин. Скоростухи больше, чем на Гидре. Там — всё: шихи, клады, таблы, диски с фактурой, камень зачётный. Короче, стаффа на пятую часть».

К такой лексике полицейская академия не готовила. Лёха растерянно забродил по страницам Уголовного кодекса, хотя знал, наверное, каждую статью и каждый подпункт.

— Информацию надо проверить, — объяснил оперативник, — человек нужен.

Не сговариваясь, посмотрели на стажёра, но Степнов возразил:

— Нет, не думай даже. Я против.

— Да ладно! Самый вариант. Барыги нас каждого знают. Кто ты, где ты, на какой машине, где ночуешь, где водку пьёшь. А это — свежачок! Лёха! Ты готов?

— Готов, — ответил стажёр, — а что надо?

— В первую очередь надо переодеться. Свитер у тебя есть?

Нужный свитер Лёха не нашёл. Выбирали между кардиганом на трёх пуговицах и шерстяным пуловером с дугообразным воротником.

— В таком на работу не ходи, — усмехнулся опер, — гардероб, конечно, так себе, не очень ментовской.

Стажёр растерянно пожался, предложил на выбор несколько рубашек, но Гоша обозначил ещё раз: только свитер.

Нашли дома у Степнова. Старый, вытянутый, с затяжками, на груди — прописная буква «Д».

— Динамо! Не запалится?

— За кого болеешь, Лёха?

— За Краснодар, — гордо произнёс тот.

Пришёлся по размеру. Стажёр намекнул, что свитер неплохо бы простирнуть. Степнов напомнил, что впереди не званый ужин, а полевой выход.

— Причёска ещё. Выбритый весь. А ботинки-то… снимай!

Нашли старые «адидасы», в которых следак иногда ходил на футбол. Протёртый нос, худая подошва.

— Так, значит. Ещё раз. Ты — кто?

— Я Лёха Старый. Пришёл от Дохлого.

— Что нужно?

— Камень нужен. Камень — это гашиш.

— Пояснять не надо. Узнаешь, что ещё там. Должен быть мефедрон и химия. Особо не нагнетай. Плавно работай, естественно. Понимаешь? Оперативная работа — это искусство, это театр. А ты — актёр, вот и действуй.

— Я так-то на следователя учился, — заметил Лёха.

Не стали выяснять. Дело за малым. Всего-то нужно зайти, передать меченую купюру и получить товар. Проверочная закупка, а дальше видно будет.

Пока ехали на точку предполагаемой наркозаставы, Степнов раза три повторил, что будет рядом, припаркуется у соседнего дома. Бояться не надо, но бдительность не терять, никакого героизма. Получится — хорошо, нет — ушёл спокойно, и ладно.

— Я за тебя отвечаю, если что. С меня Калеч спросит.

— Да забей ты, Коля, — трещал оперативник, — такого пацана вырастим, в розыск его заберу.

— Заберёшь, размечтался.

Стажёр не выдал радости, что всё-таки понравился наставнику. Главное — результат. Потом будет легче. Он, скорее всего, особо не переживал. В академии рассказывали что-то похожее, про такие вот операции, и вроде бы каждый через это проходил. Обычная служебная обязанность.

Гоша сопроводил до места и скрылся. В отделе его ждал агент с какой-то важной информацией.

— Ну, сами понимаете, — оправдался и пообещал, что вечером обязательно проставится за услугу.

Степнов ещё раз провёл инструктаж. Прикинул, стоит ли, нет… но уже приехали, уже обговорили, и ладно. Махнул рукой и на выдохе бросил: «С богом!»

Минут через двадцать позвонили с городского. Степнов высокомерно обронил: «Слушаю» — и тут же потянулся к замку зажигания.

— Состояние ухудшилось, ухудшается. Приезжайте, если можете.

Он ответил — конечно, может, какой разговор. Уже надавил на педаль сцепления. Сейчас, сейчас. До десяти буквально досчитаю. После считал до пятнадцати, ещё минуту, две, три… Подъезд сыто молчал, проглотив стажёра.

«Туда и обратно, — вслух произнёс, — ничего уж, наверное, не случится». Рванул по внутреннему двору, минуя предупреждающие знаки дорожного движения, судьбы, предчувствия.

Отец, сколько помнил Степнов, всегда готовился к смерти. Умру молодым, не доживу до сорока. Когда отметил пятьдесят, решил, что будет жить вечно, раз такое дело. В принципе, любил жить, но не видел особой причины. Да, был сын, который вроде всегда крутился на расстоянии вытянутой руки и чуть что, приезжал, разговаривал, помогал. А так — ничего особенного: с первой женой развёлся, вторая ушла первой, с третьей в брак не вступил, но виделся иногда, очень редко. Потом пустота, пенсия, сбежавшие годы, отсутствие внуков, новые болячки и вот, пожалуйста, товарищ инсульт.

Степнов, пока ехал, представлял, как закрутятся ближайшие три дня, если всё-таки произойдёт сегодня. Уже обдумывал, есть ли знакомые ритуальщики и всё такое. А поминки… надо же организовать.

Он сначала не пропустил пешехода, потом тронулся на уверенный красный. Сигналили. Тяжёлые морды кричали что-то максимально откровенное.

«Мог бы подождать, — думал, — приспичило именно сейчас».

Мысли эти Степнову не нравились. Стало обидно за отца, себя и стажёра. Крикнул по слогам «су-ка», но вселенная не услышала и потому, наверное, не обиделась.

Отца срочно перевели в реанимацию, и Степнов опять не успел хоть краем глаза, хоть минуту, хоть сколько-нибудь там. Зачем тогда звонили. Наверное, так положено. Может быть, о случившейся смерти легче говорить в лицо, чем по телефону.

Пытался остановить медсестру, но медсестра не остановилась. Упорхнула, приподняв руки. Улыбнулась как могла, и всё тут. Пробовал заглянуть в палату — дверь закрыли изнутри. Хотел подняться к главврачу, передумал. Постоял, опустился на кушетку, ещё постоял. На первом этаже нашёл автомат с кофе. Выпил, захотел курить.

О чём он думал, зачем вспоминал. Когда Степнов только начинал работать, его забросили на неделю в пригородное село, где всегда было и тихо, и мирно, а потом случился масштабный ужас. Порезали две семьи, зацепок — никаких. Молодого следователя закрепили на точку в местной церквушке, потому как имелось наивное предположение, что убийство произошло почти случайно, а виновник обязательно придёт на исповедь. И вот днями и ночами Степнов крутился внутри, рассматривал иконы, роспись потолка и стен и надеялся, что убийца мудрее великозвёздных руководителей и не будет искать прощения.

— Я боюсь, — признался Степнов, а священник ответил: — Все боятся.

Наверное, стоило сказать, что страх — это грех и бояться ни в коем случае не нужно, лучше довериться Богу. Но священник предпочитал говорить правду.

Что-то ещё происходило в этой церкви, но Степнов не помнил. Точнее, помнил, но не хотел задумываться: отголоски чуда, присутствие того или этого, необъяснимое и ладное. Убийца не появился. Его нашли потом мёртвым, собрали наверняка важные доказательства. Степнов не вникал и забыл почти о той первой неделе и не думал, что придётся вспоминать.

Но вот сейчас пришлось. Совершенно к месту дрогнули колокола, и Степнов тоже дрогнул. Понёсся теплый пряный ветер, распуская аромат ванили, какой встречается в уютных домах только, может, в пасхальную неделю, но почему-то и сегодня случился, проступил, и стало хорошо, хотя ничего хорошего быть не могло, не должно, по крайней мере.

Телефон вибрировал в кармане. Степнов стоял у больничного цоколя, ни о чём не думая. Потом всё-таки осознал, что отключился, пришёл в себя и ответил на звонок.

— Коля, ты охренел? — разрывался оперативник. — Ты хоть понимаешь, что теперь будет?

— Да, да? Что?

— Стажёра нашего, короче, всё, мля… Ты где вообще, мать твою, находишься?

Колокола перестали, и всё опять пошло своим чередом.

На вечерней планёрке начальник спросил, почему не пришёл стажёр.

— Он, это… — замялся Степнов, — поехал разносить повестки. Я поручил там…

— Завтра пусть зайдёт, — потребовал Калеч.

— Зачем?

— Затем! Я докладывать должен? Тебе?

Вопрос не требовал ответа. Всё равно Степнову нечего было сказать. Он кое-как досидел, дослушал оправдания коллег по поводу нарушенных сроков расследования и отсутствия нужных показателей. Потом первым вылетел в коридор и поднялся к Жаркову.

Гоша работал с информатором — местным алкоголиком с тяжёлой седой бородой. Степнов открыл форточку, но ветер не справился со стойким запахом конченой жизни. Мужик неприятно икал и просил сто рублей.

— На фанфурик.

— Дай уже! — психанул Степнов, и Гоша достал деньги.

— Завтра придёшь — расскажешь. И смотри у меня, — оперативник проводил бродягу.

Не говорили, только спустились в дежурную часть и получили оружие.

— На задержание, что ли? — поинтересовался помощник дежурного и, не дождавшись ни полуслова, махнул рукой — все какие важные стали, послать некого.

Ехали тоже в тишине. Степнов не выдержал и разорался.

— А думать надо! Нашёл кого отправлять! Ты видел? Пацан ещё!

Право на разговор теперь стало официально разрешённым, хотя Жарков еле подбирал слова, всё больше вздыхал. Степнов тоже заткнулся и защёлкал пальцами. Громко, до дрожи и раздражения.

Помялись на лестничной площадке. Закрытая дверь пыталась их сбить с толку. Степнов предложил ломать. Жарков сказал, что бесполезно — в квартире никого.

— Пальнулся пацан, — мычал. — Ну хочешь — сломаем.

— Хочешь — сломаем, хочешь — сломаем, — нервничал следак.

В машине дремал холод и ничего конкретного не происходило. Только убегало время. Куда оно, чёрт возьми, убегало, почему вообще вздумало бежать. Кто ему дал право, этому времени, так стремительно нестись в ничто и ни за что. Схватить бы, сжать в кулак и держать, пока не сдастся, пока не прекратит, не остановится. Да только в одной руке — отец, в другой — стажёр несчастный. Руки заняты, голова кругом.

Он рассказал про отца, оправдался типа. Гоша предложил отвезти в больницу. Всё равно хрен знает, что делать, но Степнов отказался.

— До утра, скорее всего, не проживёт.

— Да ну, — оперативник вцепился в руль.

— Делать что будем? Что-то же надо делать, — взывал следователь, — ну нельзя на месте сидеть.

— Надо шерстить район, — только и мог предложить Жарков, — поехали потрясём контингент. Должен кто-то знать.

Они сначала наведались в панельную пятиэтажку, где в одной из квартир недавно возрос очередной притон. Там их встретил худющий старик. Жарков к нему обратился по имени, потребовал информацию, но старик, который вовсе не был стариком, а просто преждевременно кончился благодаря «фену» и дезоморфину, ничего не сказал, и Гоша пнул его сильно — тот грохнулся и застонал «ай, ай».

После работали в ночлежке на окраине. Там за полсотни рублей коротали ноябрьские ночи уличные колдыри, любители чего угодно: краски, лака, строительного клея, но, хоть ужрись, отвечали «не знаю», даже так — «не наю, не наю», и хотелось каждому разбить жалкое пропитое лицо.

Осень предательски темнела и пускала ночь, как старую подругу. До утра не справятся, значит, всё окончательно пропадёт. Степнов звонил, уже не различая, правильно ли поступает. Телефон отказался давать показания без единого намёка, что потом всё обязательно получится. Всё получится. Обязательно получится. Но только почему-то потом.

Голова его тяжело клонилась. Малиновое, фиолетовое, чёрное — всеми цветами переливалось лицо, кровоподтёки сияли под глазами, с обидой таращился в сторону сломанный нос. Хорошо, дышал, несмотря на пробитый грудак, и не понимал: ну разве так можно — оставаться живым, когда тебя убивают. Сидел в какой-то другой уже квартире. Дёрнулся. И дёрнуться не получилось. Руки сжимал металлический трос, пришпоренный узлом к батарее.

Лёха «агакнул» или «окнул». В общем, издал вполне себе громкий звук, особенно сносный в его мучительном состоянии.

Никого и ничего. Никто, кроме Лёхи, не ответил ему самому. На этот раз выпустил «ах» и зашевелился как мог. Ватное отёкшее тело. Зашумел, заколотил подошвами «адидасов», одной, второй. Понеслась кровь, закололо тут и там, везде. Кое-как потянулся. Уже темно, уже, наверное, самая настоящая ночь, а сколько времени прошло, да кто же знает.

Он помнил примерно всё. По крайней мере, так ему казалось. Как прошёл в квартиру, точнее, его завели, взяв за руки. Как представился. И вроде бы первые сколько-то минут достойно развивал сценарий, а потом внезапный сюжетный ход, вопросы, которых не было в списке. Так и пришлось молотить что вздумается, а после — терпеть сколько можется.

Где же прокололся, в какой момент ушёл в отказ. То ли слово какое-то вставил неуместное или слишком правильное, то ли перепутал гашиш с канабинолом, и разлилось молочко конопли, и поскользнулся на ровном месте. А может, Лёху Старого никто не знал, или откинулся тот, или сидел где-нибудь на «семёрке», и не мог стажёр-отличник справиться с задачей повышенной сложности, где звёздочка над цифрой уже не просто символ, а живая офицерская звезда.

— Ты — мент, — вспомнил Лёха, — кранты тебе.

И он бы мог, конечно, оправдаться, поскольку до настоящего мента ему как минимум ещё предстояло пройти стажировку. Как максимум — выжить. Скорее всего, он пытался возразить или, по крайней мере, хоть как-то убедить, что не имеет отношения к этим «мусорам», а всего-навсего хочет взять «вес», и вот, пожалуйста, деньги, пятитысячная купюра, от которой не осталось ничего в какие-то считаные секунды. Разорвали на кусочки.

Ему сейчас было везде одинаково больно, абсолютно весь он представлял цельную боль и потому не мог ни соображать, ни пытаться подумать, как выбраться отсюда, ведь как-то можно, в конце концов.

Заговорил дверной замок. Раз и два, а потом ещё один — верхний: раз и два и три. И, не разуваясь, кто-то зашёл и дальше двинулся.

Раз-два, раз-два. Почти армейской поступью таранил пол тяжёлый шаг. Лёха увидел и вспомнил опять — да, тот самый, кто бил больше остальных. Вот он, совсем рядом, так близко, что ближе не может, не должно быть.

И возразить не смог, и хотя бы корпусом повести, да что угодно — лишь бы этот не позволил, не смог, перестал, оставил, отпустил. Опять ударил — да так сильно. А казалось, сильнее быть не может, а вышло, что предела нет. Лёха снова потерялся и только почувствовал на запястье влагу, а чуть выше — тонкий, писклявый, острый холодок. Злодей нежно давил на шприц, и никто не мог ничего поделать.

Он себя видел на огромном чистом плацу. Трубил самый настоящий и самый живой оркестр: бородатый трубач и добрый барабанщик, а за ними возвышался главный корпус его родной полицейской академии. Там из окон за Лёхой наблюдал всякий и каждый, курсанты и офицеры, сержанты и генералы, и кричали — иди, иди, иди. Он скомандовал сам себе: «Прямо́!», наклонив корпус, зашагал строевым, разбивая асфальт в горячее крошево. На центровой разметке, когда торжественный марш прекратился и вдруг заиграл российский гимн, Лёха поднял ногу, занёс вторую, и не стало асфальта, и растворился плац. Он понял, что летит, и воздух стал единственной опорой. Так ему было замечательно и свободно, и единственное, о чём думал, — не вылететь бы за пределы колючей проволоки, ограждающей ведомственное учебное заведение от мирной гражданской жизни.

А потом разлилась темнота, и Лёха упал и лежал до самого утра. Только одни колокола вторили — живой, живой, поднимайся.

Не стоило заходить в церковь пьяным. Они напились. Залили неудачу в надежде, что, может, легче станет. Долго не давало по шарам, потом ударило всё-таки, и понеслось.

— Да всё будет хорошо. Найдём. И отец поправится.

Степнов так налакался, что отвечал размыто и пространно, трезвый бы не понял, а Жарков разобрал.

— Конечно, — отвечал, — какие вопросы. Ты мне брат или кто?

— Рад, — соглашался, не расслышав.

— И я рад! — восклицал оперативник.

Администратор попросила расходиться, потому что время работы истекло. Гоша пытался договориться, но Степнов сказал, что действительно хватит. До утра совсем ничего, и надо было кровь из носа трезветь.

Они шли в обнимку по улице. Приветливо хлюпали лужи. Дождь моросил, смывал усталость, и пахло нежной землёй, пропитанной влагой.

— А свитер-то, — проронил Степнов, — свитер динамовский, это моего отца свитер. А теперь мне какая разница. Никакой.

Они шатались по району. Попрощались, разошлись.

Степнов стоял у самого входа и не знал, можно ли пройти внутрь. А кто бы ему запретил. Кто сейчас мог возразить. Он шагнул и опять остановился. Свечи мирно стояли, как солдатики в сомкнутом строю, и огонь ласкал их одинаковые головы.

С кем он говорил сейчас, пьяный-пьяный Степнов. Может, с тем пацаном, который не смог найти себя в гражданской жизни. Или с тем принципиальным лейтенантом, который верил когда-то в справедливость. Или с собой — настоящим, с кем говорить не имело смысла, потому как ни одно слово не может ничего в принципе.

— Господи, господи, господи, — сказал.

Он стоял перед какой-то наверняка чудотворной иконой, с которой строго смотрел наверняка всемогущий и всезнающий, всеобъемлющий и какой-нибудь ещё, но Степнов не знал ровным счётом ни одной молитвы и потому сказал как умел, как его никто никогда не учил, но как разговаривал каждый день, в таком вот невозмутимом и многозначном тоне.

— Да сделай что-нибудь, хоть что!

Разлетелось «что» на микро «о», загудел шум, и всё равно никто его не остановил. Он вдруг подошёл к свечкам и, набрав воздуха, дунул сильно-сильно, как пытаются затушить свечи на праздничном торте в надежде, что желание исполнится.

Потом плакал вроде бы и до утра сидел в рабочем кабинете. Никто не отвлекал. Только утром Калеч собрал планёрку и пришлось опять изображать, что всё в порядке.

Начальник особо не трогал и даже похвалил личный состав за хорошую работу в ноябре. На самом деле никаких особых достижений следователи не имели, разве что направили в суд запланированное количество дел и вроде как заслуживали хоть сиюминутных добрых, ну, или нейтральных слов.

«Молодцы, так держать. Закроем год, в следующем станет лучше».

И каждый поверил в своё собственное лучшее, о котором лучше не думать, чтобы не спугнуть, не сглазить, не заговорить. То ли мимоходом, то ли невзначай, между слов и как бы второпях, Калеч обмолвился, что в январе планируется командировка на Северный Кавказ. Неприятно зазвучала смущённая вынужденная тишина.

— Степнов, — вспомнил начальник, — а где твой стажёр? Пусть зайдёт после планёрки.

Кивнул, принял — зайдёт обязательно.

Он вернулся в кабинет и слов подобрать не смог. Никто бы не смог.

Стажёр не поднял головы, не поздоровался, не подорвался, не подскочил. Не спеша листал дело и что-то выписывал осторожно и внимательно в свой толстый новенький блокнот.

Степнов сел напротив, достал две чашки и заварил чай. Монотонно оседал сахар, тянулся ко дну.

— Тебя Калеч вызывает, — сказал Степнов и разглядел наконец его синее, с проблесками жёлтого лицо. — Не ходи, я придумаю.

Они молчали пока что, но знали, сейчас обязательно зайдёт в кабинет оперативник Жарков и, скорее всего, разговор завяжется, разовьётся и станет полегче. А сейчас — ничего. Тихо, тихо, тихо.

Степнов теперь ждал, когда ему позвонят из больницы и скажут: «Николай Александрович? Плохие новости. Ваш отец…» Он не стал вспоминать и тем более рассказывать — себе даже, что там, в церкви, когда задувал совсем не праздничные свечи, то между отцом и стажёром выбрал несчастного Лёху, которому не пойми за что пришлось… а что пришлось, да хрен знает, честное слово, думал — какая уже разница. И зачем выбирал, словно кто-то предоставил необходимость выбора, словно обязательно было нужно выбирать, а не просить сразу за двоих.

Не вспоминал, не думал, не говорил.

Стажёр тоже не распинался. Рукава его свежей рубашки скрывали синяки и крохотный неприметный островок укола.

— Лёх, — позвал его Степнов, — будешь курить?

Долго дышали в окно. И надышаться не могли.

Он протрезвел, как только случился удар. Машину крутануло влево, потом вправо. Мелькнула разделительная полоса. Пешеходный переход застыл в его больших добрых глазах. Грохнул тяжёлый звук, и тело мальчика бросило к тротуару. Отпустил педаль. Тут же газанул. Жизнь вместе с ним убегала сквозь боковое зеркало. Скрылся за двумя поворотами, проехал несколько метров, встал у подъезда и заплакал. Лобовое стекло, полное дождевых капель, переливалось кровью. Издыхающий дворник отчаянно пытался стереть остатки смерти.

Жена уехала на выходные к подруге. Он вбежал в пустую квартиру и закрылся на ключ. Включил свет, щёлкнул обратно. Разулся, разделся, бросился на диван, накрылся подушкой. Пролежал сколько-то, открыл глаза. Может, ничего не случилось. Причудилось по пьяни. Глянул в окно. Старый «ниссан» покорно стоял у дерева с разбитой мордой.

Всё-таки был удар, и ребёнок был. Точнее, не было ребёнка. Теперь, наверное, не было. Не стало. Решил перегнать машину в гараж, но остановился на пороге. Меньше паники, больше действий. Позвонить кому нужно. Были же знакомые и там, и здесь.

Он пролистывал список контактов. Этому или тому: этот не поможет, а тот наверняка. Попросит много. Ничего, есть вещи поважнее денег. Перебил входящий звонок с надписью «Любимая» на экране.

— Да… да, — ответил растерянно, — привет, как ты?

— Привет-привет, — залепетала жена, — я добралась, хорошо всё. А ты как? Ты где?

— Я… я дома, я пораньше сегодня.

— Ты какой-то не такой, — определила «любимая», — ничего не случилось?

— Нет-нет, ничего, — собрался и соврал, — какие новости?

— Новости просто огонь, — не терпела жена, — я всё-таки ходила на УЗИ. Девочка! Слышишь? У нас будет девочка! Как и хотели. Алё-алё?! Ты здесь? Ты слышишь?

Он, конечно, слышал и сказал, что теперь не уснёт, будет выбирать имя.

— Подожди ещё, — строго указала, — давай не будем торопиться. Столько впереди анализов, ты бы знал. Как только, так сразу, ага?

Попрощалась. Утром, сказала, позвонит. В холодильнике — щи и картошка с голубцами. Поешь обязательно.

Кусок ему в горло не лез. Ждали две «Балтики» по ноль пять. Пшикнул клеммой, выпил и всё-таки набрал сообщение.

«Мне нужна помощь. Я сбил человека».

«Ребёнка».

«Я уехал, что делать — хз».

Потом удалил текст. Сам себя закапывает. Никто не должен знать. Камер там вроде нет, были встречные машины и, может, ещё пешеходы. Ну, и что дальше.

Вода ласкала его тело. Распаренный, вылез он из душа, разложил диван и взбил подушку, чтобы скорее проститься с этим неприятным вечером. Но куда там. Стоило лечь и притвориться, что вот-вот уснёт и всё обязательно кончится, как всплывал пред глазами мальчик. Маленький совсем, с рюкзаком, должно быть, первоклассник.

Он поднялся и опять было заплакал. Не вышло, слёз на всё не хватит. Живи теперь и думай как. Прямо на домашнюю тельняшку, в которой спал, накинул куртку. Без носков в ботинки прыгнул. «Ниссан» виновато стоял под деревом и тоже не мог уснуть.

Не стал тревожить без того убитую (горем ли, жизнью) машину, потопал уверенно к перекрёстку, где случилось, и, когда дошёл, встал на тротуаре как случайный прохожий, стараясь не выделяться особо. Ну, оцепили участок проезжей части. Ну, приехали сотрудники. Вон, проводят осмотр. Подумаешь.

— А что тут? — спросил.

— Ребёнка сбили.

— Насмерть?

Женщина курила и не торопилась отвечать. Спросил ещё раз.

— Живой? Ребёнок-то?

— Да я откуда знаю! Говорят, так нёсся быстро. Не остановился даже. А мальчишка-то чего, крохотный. Не знаю, — махнула женщина, — живой не живой.

Тогда он ближе к дороге подошёл, будто могло это что-то значить. Мальчика давно увезла скорая, и теперь только следственная группа работала на месте ДТП, фиксируя возможные детали и обстоятельства. Он услышал, как высокий худой мужчина в синей форме докладывал по телефону, что видеозапись изъята и вот-вот будет изучена.

— Товарищ полковник, так точно! Известен, известен! Госномер, повторяю, известен. Так точно. Дали! Ориентировку дали.

Он кивал, будто сотрудник с ним разговаривал, а потом приблизился максимально и спросил:

— А мальчик что? Живой?

— Ды!.. — махнул рукой следователь (не мешайте, гражданин). — Покиньте территорию. Видите, мы тут!

— Вы скажите только. Живой мальчик?

Не ответили.

Он прошёлся вдоль дороги. Им известен номер. Сейчас загрузят базу, и всё, будет известно имя. А потом придут и заберут.

Но никто не приходил. Никто его не забирал. Всю ночь он слонялся по квартире, из комнаты в кухню, из прихожей в зал. Стоял на лестничной площадке, смотрел сквозь пролёт. Ни шага, ни звука, ни-ко-го.

Думал, справится ли жена. Нервничать нельзя, а тут — такое.

Бегал по новостной ленте. Только две заметки про ДТП. Подробности выясняются. В комментариях нашёл несколько оскорбительных выражений в адрес виновника, то есть — себя. Хотел возразить, что не виноват. Точнее, виноват, но разве специально, скажите, умышленно, что ли. Не заметил просто, выпил лишнего, выехал, проехал… а тут мальчик.

Он пролистал, поднялся вверх, задержался, перечитал… пере…

«Мальчик навряд ли выживет, — писали в комментариях, — тяжёлое состояние».

Выпил вторую банку «Балтики». Проглотил. Стояла крепкая ночь, и ничего не осталось в ней, что могло бы спасти или подсказать — не делай этого. Напротив, так тихо было, невозможно просто, и мысль безголосая звучала громче любых слов.

Ему нравилось имя Лера или Вика. Не мог определиться, надеть брюки или остаться в спортивных штанах. Примеривал отчество и фамилию, проговаривал уменьшительно и ласкательно: Лерочка, Викуся. Между синими слим-фит и чёрными классическими выбрал вторые, а после долго примеривал рубашки: розовую, мятную, ещё какую-то, жена говорила, это цвет марсала. Бордово-красный оттенок ему напомнил кровь, в сочетании с коричневым — кровь на теле. Жене нравилось. Ей сложно будет, а потом нормально, потом встретит кого-нибудь, к тому же у него банковские счета, работать не придётся.

Он видел в зеркале по-прежнему молодого, но какого-то другого себя. Стоящего даже не перед выбором, а на пороге выбора, за его пределами, уже там, куда никогда раньше и откуда никогда потом. Ещё молодой, но вот пожалуйста — седые виски, лёгкая залысина. Пожил достаточно. Столько натворил.

Пока чистил ботинки (вспомнилась армейская ветошь и вонючий гуталин), думал — как? Видел в кино, где всё просто, где будто бы всегда под рукой находилась верёвка, пришпоренная к потолку. И табуретка по высоте и габаритам. У него же — ничего такого, только ремень кожаный с металлической бляхой.

Он приложил к шее, по размеру затянул. Как будто садомазо. Не хватает женщины с плёткой. Рассмеялся. Вспомнил, что в баре давно томится нетронутый коньяк. Выпил, занюхал рукавом, упрятал нос в складочках манжета. Заиграло живое тепло в его живом теле, и мысль — тоже живая — опять прояснилась и снова уверила — пора.

Затянул сильнее. Так, что горло стало под натиском. Почти заметно, едва ощутимо, но — да, вполне себе естественно.

Он думал. Вот ведь как бывает. Ещё вчера так радовался отъезду жены. Представлял, как проведёт свободный вечер, планировал позвонить и тому, и другому, сходить в бильярд, расслабиться. А сколько планов на потом: ремонт в новой квартире, Таиланд или Куба, собственная база отдыха на загородном пруду.

Мальчику, наверное, лет шесть было, семь. В шапчонке с капюшоном, шарфик на ветру. Про шарф, наверное, придумал — как бы рассмотрел на такой скорости. Сообразить не успел, а шарф, конечно, запомнил. Ну да, ну да.

Ремень сдавливал шею. Словно змея, восставшая из недр смерти, напала с расплатой за мирские грехи.

Там переход вполне себе заметный. Налево посмотрел, направо. Правильно, как в школе учили. Вот и светофор загорелся с зелёным человечком. Шаг, второй, третий. Довольный такой, домой бежит с пятёрками. Да хоть с двойками. Какая вообще разница, если тут откуда ни возьмись — он — пьяный — на газу — бах, и нет ничего, и не было будто.

Одного только не хотел — чтобы нашли его таким вот невзрачным. Глаза, налитые кровью, выпятятся. Распухнет шея, раздавит её глубокая борозда. Покроет кожу жёлтый налёт. Серый, чёрный — будет лежать на полу в красивой своей рубашке, начищенных до блеска лакированных ботинках.

Может, тюрьма и лучше. Не сомневался. И знал, ничего там страшного нет. Друзья сидели, и нормально, вышли, справились. Другое дело — сидеть за мошенничество какое-нибудь или незаконное предпринимательство. А тут за смерть ребёнка придётся отвечать. Никакой срок не спасёт. Жить-то как.

Он давил и сдавливал. Больно и страшно. Сейчас, сейчас пройдёт. Придёт и пройдёт. Минуту выдержать, даже меньше, и улетит. Легко и понятно, будто сто раз прежде уходил из жизни таким вот способом, словно вообще когда-то умирал. Сиреневой стала комната, зелёным — потолок. Сердце билось до последнего. Он жил ещё и понимал.

В дверь позвонили. Уже чувствовал рвотный приход. Позвонили снова — расслабил кисть, руку опустил. Ремень сполз. Еле устоял, попятился, схватив рукой опору воздуха. Застучали, зазвонили, открывай-открывай.

Открыл.

Жарков представился и показал удостоверение.

— Надо проехать. По какому поводу — сами знаете.

— А с ребёнком что? Что с ребёнком, а? — надеялся до последнего.

— Пошли давай, — сказал оперативник.

Просыпалось утро. Не кончалась жизнь.

Жена сказала: «Напьёшься ещё раз — можешь не возвращаться». Пить он никогда не умел, но старательно учился. Ежедневные тренировки особого результата не приносили, зато уверенно вели к разводу.

Стоял на лестничной площадке. Синий от алкоголя, красный от спелых ударов. Весь помятый и кривой, с порванным воротником, ободранным подбородком. Кажется, в драке вытащили кошелёк и… ключи.

Приблизился к двери. Прислушался. Тишина убедила подождать.

С верхнего этажа, словно с небес на грешную землю, спустился сосед, вытащил из кармана фанфурик.

— Бушь?

Кивнул и выпил. Быстро и горячо. Зачем-то смял стаканчик, на что сосед выдал невнятное возмущение. Виновато дунул, вернув пластику форму, и не заметил, как опрокинул ещё, а потом ещё и ещё, много раз по пятьдесят.

— Не очкуй. Меня сто раз выгоняли. Скажи, что любишь. Жить не можешь. Хочешь, вместе зайдём?

Отказался, и сосед разочарованно ответил:

— Как хошь.

Наступил второй приход. Пить пьяным — всё равно что изображать любовь, когда разлюбил. Зачем вообще женился. Кутил бы, как раньше, и не думал, что дома — ждут. Умерла единственная лампочка в подъезде. Пошатнулся, нашёл стенку. Всё нормально — живой.

Он беспричинно пил всё лето. Начальник, смирившийся с его ежедневным похмельем, как-то понимающе объяснил, что причина есть всегда.

— Работа, жена, квартира. Чего тебе не хватает? Молодой, вся жизнь впереди.

Пообещал, что обязательно завяжет.

Жена уже не верила обещаниям. Сначала обещал, что сделает её самой счастливой, потом говорил, что всё наладится, теперь — что выберутся, выберется, уберётся.

Поднёс кулак и вроде бы решил постучаться. Раз-два-три. Поймёт? Не поймёт! Не победить, не оправдаться.

Обидно заныла рука, в затылке сжалось. Всё прошло и наступило снова. Круговорот дерьма в природе.

Нырнул в карман, обнаружил немного денег: хватило бы на цветы или конфеты. Но прощение не купишь, и он тихонечко постучался.

Щёлкнул замок. Понял, что можно зайти. Ни крика, ни сцен.

В кухне гудел холодильник, звенела вода. Жена мыла посуду, ссутулившись и согнувшись.

— Давай помогу?

Она выпрямилась, будто хотела сказать что-то, но ничего не сказала.

— Прости меня. Я смогу. Ты только верь, пожалуйста.

— Да ладно, — ответила, — привыкла. За столько-то лет.

Он был совсем рядом, когда повернулась. На чужом лице с рябой морщинистой кожей разглядел её вечную родинку. А глаза не узнал. Ни запаха, ни тела, ни себя рядом с ней. Совсем старая и совсем нелюбимая. Обняла его, даже не обняла, а только прикоснулась к плечу и холодно поцеловала в шею.

Хотелось выпить, вернуть молодость, а больше ничего не хотелось.

Пиво им не продали. Сказали, купить можно только утром. С девяти до десяти.

Жарков взял минералку, потому что в поезде — пили, и теперь похмелье, все дела. Степнов попросил «бомж-пакет» — лапшу быстрого приготовления.

Они выбрали скромную гостиницу между проспектами Путина и Кадырова. Молодой человек со жгучей плотной бородой не очень приветливо передал ключ.

— Номер на двоих?

— На двоих, — подтвердил Жарков.

Администратор многозначительно хмыкнул и попросил расписаться в бумагах: с порядком проживания и пользования общим имуществом ознакомлены.

— Курить можно? — спросил Степнов.

— Во дворе, — ответил чеченец, — здесь написано.

Скромная комнатка на втором этаже. Хорошо хоть кровать не общая. Им выдали по триста рублей на сутки — ешь не хочу — и две тысячи на проживание. Командировка. Крутись как хочешь.

— Всё равно бухать нельзя, — Степнов искал плюсы, — проживём.

— Предлагаю по-быстрому. Туда-сюда, и домой. Проедем, найдём. Здесь он, точно.

Грозный жил неспешной жизнью. Разве что шумели дороги. Резвые «тазы» гнали на красный, опережая чёрные «камрюхи» и белые «крузаки».

Они встали у «Сердца Чечни». Мечеть щедро заглатывала всех и каждого: правоверных и не очень, туристов и местных.

Не пошли. Топтались рядом. Не знали, куда и что.

— Салам алейкум, — сказал один. Потом повторил другой и третий.

— Малку сала, — неразборчиво ответил Жарков, словно мог, понимал, умел говорить на чужом и страшном языке.

В полдень имам благодарил Всевышнего Аллаха за мир, стабильность и благоденствие в Чечне.

«Бисмилляхи Рахмани Рахим», — слышалось отовсюду.

Выяснили, что нужно сесть на «сто первый», а там пешком. С площади Минутка уходили автобусы. Нашли свой, расплатились сразу. Жарков хотел занять свободное место, но Степнов шепнул: «Не надо» — и указал на женщин, вползающих внутрь.

Женщины шумели. Стали тише, когда заметили их — чужаков: светлых, выбритых, обычных. Степнов указал на сиденье возле окна, и одна, молодая, сразу села. Остальные, чуть старше, разбрелись поочерёдно. Потом зашли местные мужчины, и снова поднялся живой насыщенный разговор.

Молодая прятала взгляд. Тёмный платок покрывал голову и шею, а лицо светилось розовым. Жарков смотрел и смотрел, без стеснения. Степнов толкнул его, девушка заметила, и розовый стал красным.

Вышли на пятой где-то остановке. Спросили водителя, здесь или нет. Старый чеченец с седым щетинистым подбородком кивнул и произнёс на весь автобус: «Улица Даудова».

— Летом здесь, наверное, лучше.

Ветер раздувал свежую морось, серое небо готовилось к дождю, блестел чёрный январский асфальт.

Совсем другой Грозный — стоило покинуть центр. Советские пятиэтажки, тупиковые дворы, ларёчки с вывеской «Шаурма халяль». У дороги бегала ребятня. Мальчики с оружием: две дощечки, наскоро прибитые, вот и весь Калашников.

— Акрам! Умар! — кричал самый мелкий.

Жаркову послышалось «Аллаху Акбар», он обернулся.

Мальчонка расстрелял его криками «дыш, ты-би-дыщ». Подошёл Степнов, перекуривший по-быстрому за гаражным боксом. Выстрелы прекратились.

— Двадцать третий дом? — спросил Жарков.

— Угу, — ответил мальчик и убежал к своим.

Постояли в подъезде, прислушались. Первый этаж.

— Что думаешь?

Степнов постучался. Кажется, постучались в ответ. Протопали по кафельному полу.

— Здравствуйте, — произнёс Жарков, и девушка, не отпуская дверной ручки, кивнула тихонечко и осторожно.

Показали удостоверения. Спросили, дома ли Аслан.

— Аслан здесь не живёт, — уверенно сказала хозяйка.

Она стояла без платка перед чужими мужчинами и знала, что Аллах обязательно её накажет, но всё равно разрешила пройти.

— Я не знаю, — ответила на вопрос, где может находиться её муж, — хотите чаю?

Степнов отказался, а Жарков согласился.

— Хватит на всех. Пожалуйста, не стесняйтесь, — попросила и, отвернувшись, одним движением покрыла голову плотной лиловой тканью.

Приятно пахло. Заварка из сухофруктов и домашние рогалики с вареньем. Жарков расслабленно прижался к стене. Степнов на привычном взводе сидел на табуретке и прислушивался к любым сторонним шорохам.

— Вы одна? — спросил.

— Да, — улыбнулась, — мальчики на улице с самого утра.

Мальчики стреляли в них из игрушечных автоматов, но казалось, что прямо сейчас появится самый старший, уставит настоящий прицел и выстрелит.

— Извините, а где у вас?.. — недоговорил Степнов.

— Прямо по коридору, — поняла девушка.

Он неспешно мыл руки, потом выглянул в прихожую. Две комнаты, туда и сюда. Одна просматривалась, вторая — нет. Дёрнул — закрыта изнутри.

— Аслан, — прошептал, — мы тут, прекращай.

Не прекратилось, не началось. Гул разговора прилетал с кухни. Вернулся, но к чаю не притронулся.

Девушка рассказывала, что официального брака между ними нет. Сделали «никах» в мечети.

— Никак, — повторил коряво Жарков.

— Я же не знала, что получится именно так. Аслан — хороший парень и добрый муж, но бывает всякое, никто не застрахован.

Ни разу не посмотрела на ребят. Сторонилась, извивалась: то кипяток добавит, то заглянет в холодильник. Молодая и красивая, верная жена.

— А что он опять натворил? Я надеюсь, никого не…

— Нет, — опередил Жарков, — ничего серьёзного.

Переглянулись — лучше не рассказывать. Жарков кивнул — что там, чисто или нет? Степнов неуверенно пожал плечами.

— Значит, не видели уже месяц.

— А то больше. Два или три, — отвечала хозяйка и копошилась, копошилась. После зацепила через окно кусочек двора и закричала в форточку на чеченском. Детский писклявый голосок надрывно объяснялся.

— Извините, — сказала, — нужно кормить детей.

Поняли, что пора. Долго обувались, прежде чем Степнов спросил, что там, в той вон комнате.

— В той комнате? — переспросила, будто не расслышала. — А! — махнула. — Да там…

Она потянулась и вроде бы хотела открыть дверь, но вбежали в квартиру дети с дощечками в руках. Визгливо заполнили коридор. Один забыл снять кроссовки, и мать загремела на Умара или Акрама, не разберёшь.

Степнов сказал, что комнату придётся осмотреть.

— Хотите вы или нет.

— Да, конечно, — растерялась девушка и поправила платок.

Старший сын что-то проговорил, но мать отмахнулась.

— А где ваш папка?

Младший отвернулся. Второй смотрел уверенно, задрав подбородок и сжав кулаки.

Зазвенела ключом. Низко просвистел ветер. Ворвался удар сквозняка. Дети вбежали в комнату, следом залетел Жарков и проронил: «Ушёл!»

Степнов рванул из квартиры.

— Ушёл! — прокричал. — Ты хоть понимаешь? Ты понимаешь хоть?

Слов не подобрал, хотел выругаться, но дети… уже не дети — настоящие воины. Обступили мать оборонительным валом, горным хребтом. Она держалась нерушимо и плакала.

— Уходите, — просила, — я больше не могу.

— Твой муж, слышишь, — не мог успокоиться Жарков, — твой правоверный Аслан, твой настоящий мусульманин…

Ему бы прекратить и бежать вслед, но знал, что не догонят. Ушёл, упорхнул безвозвратно.

— Аллах тебя покарает, — выдал и сам не понял, откуда понабрался таких выражений.

Они шли и не знали, куда идут. Чистые тротуары вели к магазинчикам и сувенирным лавкам. Напротив приветливо играла народная музыка.

«Нохчи чьо», — прочитал Жарков название кафешки.

— Зайдём?

Они заняли свободный столик и заказали жижиг-галнаш, о котором ещё в родном отделе им рассказал начальник. Для чеченцев, говорил тот, ничего не бывает вкуснее.

«Чтобы есть жижиг-галнаш, нужно думать, как жижиг или галнаш, — смеялся полковник, — вы поймёте».

Они, кажется, поняли сразу. Принесли обычные галушки с мясом в трёх больших тарелках. Отваренное мясо, бульон и растёртый с солью чеснок. Степнов недовольно разжёвывал тягучую баранину.

— Вкусно? — хохотнул Жарков и отодвинул приборы, прежде проглотив пару галушек.

Вокруг стояли чечены. В очереди и рядом с ней, у входа и выхода. Каждый из них наблюдал, как двое русских обращаются с их священным галнашем. Встань из-за стола, оставь недоеденным — соверши преступление.

Попросили пакет и сложили внутрь содержимое всех трёх тарелок. Уходили, как предатели, и в спину им что-то шептали.

— Домой надо, — сказал Жарков, — хватит, нечего тут делать.

— Доложим как есть, — поддержал Степнов, — пусть другие разбираются. Мы — люди простые, нам кражи да грабежи раскрывать.

Они помолчали и согласились, что работать на чужой земле тяжело.

— Но мы почти смогли, — сказал Степнов.

Интернет ловил только в гостинице, возвращаться не хотели. Пешком добрались до центра, где к вечеру перекрыли движение и прежний проспект стал оживлённой пешеходной улицей.

В каждом встречном видели Аслана и могли бы, наверное, задержать любого, но повсюду ходил местный патруль: высокие, здоровенные чечены — гордость республики. Они шли степенно и гордо несли самих себя. Вроде посмотрите, какие мы, — настоящие служители закона. Их уважали, к ним подходили, благодарили и улыбались. Мирная жизнь в спокойном городе.

— Что за?.. — остановился Жарков.

Зашумели приёмники раций, фыркнули патрульные машины, засверкали маячки, и хлопок металла вновь раздался откуда-то издали.

— Вот тебе и!..

Они продолжили движение, но шли теперь быстрее и уже через минуту-вторую добрались до «Сердца Чечни».

Ботинки оставили на коврике перед входом. По образу и подобию. Поздоровались, точнее, ответили на дружественный «салам» скромным кивком. Пожались нелепо внутри, прошлись по мягким просторным коврам.

— Фотографировать можно? — спросил Жарков чеченца.

Тот зашевелил отчётливо губами — не мешай мне думать, то есть молиться.

Не мешай никому жить, Жарков, живи лучше сам.

Изливался широкой волной голос. Присели на корточки. Убедились, что можно, и опустились ниже.

Так устали, что Степнов почти заснул, блаженно прикрыл глаза. В этой полудрёме стало хорошо и понятно, единственная мысль обратилась в просьбу к кому-то тому, и он проговорил: «Пусть всё будет хорошо». Домой захотелось ещё сильнее.

Гоша ни с кем таким не говорил. Лишь пытался определить высоту уходящего купола. Рядом прошёл толстый хвостатый кот, и всё иное перестало волновать оперативника.

В гостиницу вернулись к ночи. Администратор насторожился, но ничего не сказал.

— Как думаешь, есть на свете Бог?

Степнов разбирал свою кровать, взбивал подушку, натягивал простынь.

— Не знаю, мне как-то.

— Я вот думаю, что есть, — признался и хотел перевести разговор, чтобы не выдать свои сокровенные убеждения, но Жарков всё равно не слушал. Он пытался ввести пароль от вай-фая, страницы не грузились. Тогда спустился на ресепшен, объяснил ситуацию, но чеченец развёл руками. Ничего не знаю, ничем помочь не могу.

Вернулся в номер.

— Его задержали, — сказал Степнов, — на Яндексе в топе.

Живее всех живых возродился вайфай, прилетела новость, и спать расхотелось.

«Аслан Загоев, находившийся в международном розыске, задержан сегодня в Грозном. Он обвиняется в организации незаконного вооружённого формирования».

Экраны смартфонов горели в темноте. Прозревал свет надежды, крепла невинная ночь. Жарков вдруг вспомнил о жене: своей, потом о жене Аслана, трёх мальчишках с дощечками-автоматами. Зря он так резко сказал. Откуда ему знать про гнев Аллаха.

— Я хочу перед ней извиниться, — сказал Жарков, — рано пока уезжать.

Степнов долго не отвечал, старался уснуть, а потом ответил:

— Хорошо, только надо завтра успеть за пивом.

Кольнуло в сердце, и так стало непонятно как, что хоть раскричись от боли.

— Я не мафия, — кричал Жарков. — Я не мафия!

Опять выпал снег, и ничего не предвещало.

Гоша скользил по утреннему гололёду. В банке ему одобрили кредит с минимальной процентной выплатой. Одно условие: погасить долг в течение месяца. На самом деле планировал рассчитаться уже завтра, потому как вечером вполне себе мог стать миллионером. Милиционером-то стал давно, а вот жить богато — никогда не жил.

Кто его только подсадил на эту игру. Вроде началось месяц или два назад, когда друзья жены рассказали: есть мафия, есть мирные жители, добро должно победить. Должно так должно. Угадывал, выявлял, просчитывал.

— Как ты это делаешь?

— Я же опер. Поработайте — поймёте.

Потом выбирал другую карту и сам принимал роль убийцы и при наступлении очередной ночи просыпался и указывал то на одного, то на другого. До самого последнего живого игрока. Никто не мог распознать в спокойном и рассудительном оперативнике вымышленного злодея.

Так и проводил выходные: беззаботно потягивал пивко, без напряга срывал маски. И всё бы ничего, но непонятно как — может, в интернете наткнулся или рассказал кто (он ничего не помнил после) — узнал про тайный мафиозный клуб, где играли на деньги, и — так было указано — играли по-настоящему.

Жарков позвонил и договорился на вечер воскресенья. Собирались только раз в сезон.

— Сами понимаете, — говорила по телефону, должно быть, милая девушка с высоким, слегка дрожащим голоском, — организация, процедуры, потом уборка, вся эта грязная работа.

Прислали сообщение с деталями и условиями: наличный взнос, полная конфиденциальность, никаких вопросов, личная ответственность, отсутствие дальнейших претензий и судебных споров. Гоша особо не вчитывался — какие могут быть споры. Он только сбросил свой адрес, и в пять вечера за ним приехали.

Двое мужчин в высоких драповых пальто — стоило выйти из подъезда — сопроводили в машину, мирно похрапывающую на тротуаре. Не рассмотрел ни лиц, ни марку автомобиля не запомнил, и даже сопротивления не оказал. Сел на заднее сиденье и молча наблюдал за улицей сквозь тонированное окно. Улица бежала, спасалась, и внешний шум шептал — и ты спасайся. Но Гоша ничего, конечно, не слышал.

Приехали относительно быстро. Его опять проводили — пришлось спуститься по цокольной лестнице в неприметный подвал жилой пятиэтажки. Тяжёлую металлическую дверь открыл почти киношный возрастной карлик в белом пиджаке. Карлик улыбался максимально красиво, но красиво улыбаться не получалось, и Гоша постарался улыбнуться в ответ, но тоже особо не вышло. Пахло душным, скорее всего, дорогим парфюмом, разливалась немая электронная музыка, и приглушённый свет, исходящий от зеркального потолка, разбивался о пол розовым и синим цветом. Он положил телефон в металлическую ёмкость и сказал: «Здравствуйте».

— Добро пожаловать, — ответила девушка, и Гоша сразу понял — это с ней разговаривал по телефону. Стояла она в длинном вечернем платье с разрезом, вся такая невозможная: длинные-длинные ноги, бесконечные просто, стройные каблуки, и сама — прямая, холмистая, неприступная. Он охотно передал толстый конверт с деньгами и умышленно коснулся её ладони. Играть почти передумал и поинтересовался, может, они попьют кофе или чего-нибудь там. Но девушка мелодично провела рукой, указывая на проход в зал.

Жарков занял кресло под номером восемь, растерянно кивнул всем и каждому. Мужчины в строгих пиджаках и галстуках, женщины — опять же в длиннющих платьях с блёстками и стразами, и он — простой оперативник в старом свитерке с высокой горловиной и ношенных второй год джинсах. Смиренно таращились в пол, как, бывало, таращился Гоша в приёмной у генерала, и тишина кромешная, жадная до мелочи, стояла и зрела.

Жарков почти бросил неуместную шутку, чтобы как-то хоть растревожить всеобщий нервяк, но свет опять заиграл, а потом стих, и стало неприятно темно, пока не смирился глаз с наступившей ночью.

Ровный, почти офицерский голос приветствовал участников и разъяснял правила игры. Ничего нового Гоша не услышал. Не слушал. Изучал игроков, пока те представлялись и рассказывали о себе.

Первый работал учителем физкультуры и занимался горными лыжами. Вторая или третья четырежды были замужем. Пятый и шестой учились на одном курсе физмата. Остальные призывали к разумной логике, потому как ставки слишком высоки, чтобы руководствоваться доброй волей или, хуже того, интуицией, которая, как правило, всегда обманывает. Гоша совсем немногословно сказал, что обязательно вернётся в следующий раз, если вдруг по каким-то причинам останется сегодня без главного приза. Участники засмеялись. Ведущий поблагодарил за чувство юмора, кто-то признался, что завидует такому оптимизму перед началом игры, а Жарков ничего больше не сказал.

— Уважаемые участники, — произнёс голос, — пришло время распределения ролей.

Гоша, посматривая, что делают остальные, последовал примеру, поднял подлокотник и достал карточку, где чёрным по белому с красным ободком значилась буква «М» — мафия. Так даже лучше. Он всегда чувствовал лёгкое наслаждение, определяя мимолётный ход игры и судьбу всего города.

Наступила ночь, комната совсем утонула в чёрном. Ведущий попросил надеть маски, будто можно было хоть что-то рассмотреть. Гоша послушно выполнил указания и сидел не двигаясь минуту или две, пока не прозвучало: «Мафия просыпается».

Почти не раздумывая, указал на физкультурника. Самый обычный мужик, ничего плохого не сделал. Просто Жарков не сдал последний зачёт по боевым приёмам и решил, ну, может быть, косвенно отомстить представителю спортивного братства.

Снова приставил к лицу маску. Пришло утро, и проступил толстый свет.

— Мафия сделала выбор, — произнёс ведущий традиционную фразу.

Жарков заметил, как вжались в кресла игроки. Физкультурник, словно чувствовал беду, так напрягся, что на лице его раздольно заиграл нервный тик.

Проревела дверь, и в зал прошёл карлик. Гоша сперва заметил, как волочатся по полу края длинных, сшитых не по размеру брюк, и только потом обнаружил в маленьких руках автомат Калашникова. Карлик встал по центру, чтобы каждый участник был на одинаковом от него расстоянии, передёрнул затвор, развернулся и, устремив прицел, произвёл три последовательных выстрела в учителя физкультуры. Шибанула кровь, пролился запах живого тела, зарыдала девушка в красном, и девушка в зелёном тоже захныкала, мужчины отвернулись, а Гоша просто охренел, хотел, наверное, закричать или броситься на карлика, но не бросился, конечно.

Двое мужчин в пальто положили физкультурника на носилки и унесли его за пределы игрового поля. Карлик посмотрел куда-то в потолок, где, скорее всего, прятался невидимый кто-то: ведущий или ведомый, улыбнулся громадными лошадиными зубами и, ковыляя и прихрамывая, протопал обратно и скрылся до следующего утра.

Может быть, не стоило просыпаться. Полежать ещё какое-то время с закрытыми глазами, остаться там — за пределами короткометражки, стоящей на повторе уже восемь лет, которые майор Жарков проживал с чувством долга и жаждой к переменам. Почему-то именно сегодня, в эту очередную зиму, этим февральским утром так легко продувал ветер в открытую форточку, так заигрывал с занавеской и пускал почти сказочный, лавандовый запах, что Гоша всё-таки сдался и решил встать немедленно.

Он сначала сидел неподвижно, смотрел какое-то время в пустоту. И только после церемониального отстранения себя от пространства и пространства от себя, в момент, когда бессмысленно было уже сидеть, словно кто-то мог заметить его, растерянного, с голой задницей на краю двуспальной кровати, нервно натянул трусы и вроде бы окончательно проснулся.

Надо было непременно куда-то бежать, куда-то двигаться. Но никуда Жарков не двинулся, а остался один в своей просторной по меркам полицейского квартире. Потолок смотрел на него и улыбался, то есть улыбался, конечно, сам Гоша, а не потолок, но если, предположим, потолок мог бы улыбаться, наверняка бы тот улыбнулся. Всякий раз по утрам приходила Жаркову какая-то навязчивая мысль, всегда безумная, и преследовала вплоть до первой чашки кофе.

Прежде чем отсидеться положенные пять или десять минут, Жарков как-то не очень приятно зевнул, набрав воздуха больше, чем ожидал, и, увидев то, что находилось перед ним, — и тут, и там, и над, и под, — так и остался сидеть, как говорится, с открытым ртом, не смея больше ни дышать, ни двигаться, ни думать.

Он сначала решил, что не проснулся до конца. Так бывает — даже если открыл глаза и вроде бы шагнул в несовершенство очередного утра, — что ещё витаешь в невесомых переулках, где всегда хорошо. А ведь сейчас так стало хорошо, так невозможно хорошо, так, в общем… он даже почувствовал неуместное возбуждение, мягкость в ногах и колики под сердцем (а ведь было, было сердце), глядя, как здоровая бесформенная глыба американских денег возвышается над ним, дотягиваясь до самого потолка.

Залез под одеяло, укрывшись им с головой, и боялся выглянуть даже, сам не понимая, чего боится: того, что деньги останутся или исчезнут так же внезапно и непонятно, как появились. Наконец, когда стало предельно жарко, он вытащил сперва нос, потом подбородок и всю голову, скинул одеяло и задышал часто-часто, как в моменты первой страсти в отношениях с новой женщиной. Но возникшее чувство, конечно, не могло сравниться ни с чувством влечения, ни с послевкусием любой вообще близости, ни даже с забытым состоянием кайфа после второй или третьей затяжки самокрутки, набитой сухой кубанской травой, которую в его родной станице по известным причинам называли «марахуей».

Он боялся приблизиться к деньгам. Их, казалось, стало ещё больше за то время, пока Жарков прятался в одеяльной тиши. Неуклюже валялись на полу, липли, как вялые мухи, к стенам, даже к нему самому — бедному прежде майору — прижимались. Легко, естественно, по-братски. Он вдруг понял, что всё пошло не так, что нарушена система, когда высокий лоб Бенджамина Франклина приятно погладил его где-то в области паха. Стодолларовая зелень могла стать ему одеждой, фиговый лист прикрыл бы его от стыда перед всем несовершенством мира.

Сколько было этих денег — проще определить, сколько не было. Казалось, заполонили всю спальню, и кружили-кружили от лёгкого ветерка, и пахли лавандовым полем, чисто и непорочно.

В стояке зашумела вода. Он включил кран, залез в ванную и стоял под душем, пока не догадался, что нужно сдвинуть переключатель. Не чувствовал, как холодные струи царапают тело, не корчился от прорвавшегося кипятка. Всё ему стало безразличным. Сам даже, казалось, не ощущал себя больше как отдельную единицу, как живого человека. Потом опять заглянул в спальню, не решаясь зайти полностью. Деньги жили своей собственной жизнью, о которой майор не мог знать, да и знать не хотел.

Стукнула оконная рама, будто воздушный кулак ударил по стеклу. Закашлял ветер, и вздыбилась опять старая занавеска. Жарков почувствовал свежесть, полную лавандового шума, будто ветер вовсе не ветром был, а кем-то непонятно кем, кто говорил с ним вот таким вот образом: через лёгкие постукивания о подоконник, шорох в полу, царапанье по шее. Ветер зашумел и замычал, а потом запел, и слушать его низкий голос стало невыносимо. Захлопнул раму и силой повернул старую ручку. В контрастной тишине вдруг окаменел. Руки его задрожали.

И тогда он вспомнил.

— Я не мафия, — повторил, — честное слово, не мафия.

В дверь стучали. Кажется, давно уже стучали. Кажется, настолько давно, что помедли ещё, и дверь сломают. Улыбался, улыбался. Не открою, говорил, не открою.

Его отпустило. Но не отпустили. Разорался, как потерпевший. Чуть не сказал, что мент. Хорошо, не признался. Точно бы стал следующим.

— Да вы чего, ребята, вы чего? — кричал громко, а получалось почему-то тихо, и ребята не откликались. Ни один. Только сидящий по правую сторону молодой относительно мужчина в жилетке с брошью повернулся и сказал чуть слышно, а получилось более чем ясно.

— Успокойся, братан. Самое страшное — впереди, береги силы.

Жарков послушно кивнул. Он бы сейчас на всё согласился, только прекратилась бы игра. Душно стало. Рукава засучил. Потный свитер излучал живой телесный запах. Живой.

— Совершенно верно, — опять заговорил ведущий, — участник номер шесть — единственный среди вас, кто играл прежде.

Шестому дали минуту, чтобы тот поделился хоть какими-то советами. Женщины скулили и просили прекратить. Не думали, что будет именно так. Надеялись на реалистический квест, а когда случился выстрел и кровь… пожалуйста, просили, мы больше не хотим. Шестой сказал, что мафия — одна, потому распознать её сложно. Опыт показывает: если первым убивают мужчину, значит, мафия, скорее всего, женщина. Скулить перестали.

— Нет, ни в коем случае, — зачастила девушка в зелёном, — я не виновата.

— Пожалуйста, — взмолилась в красном, — только не меня.

Гоша прикинул, что настоящая мафия, как правило, оправдывается первой. Посмотрел на бывалого шестого, тот спокойно пожал плечами — твоя правда.

— Либо всегда молчит, — добавил, уставившись на двух студентов с физмата.

— Я пытаюсь понять логику, — оправдался первый математик.

— Теория хаоса, — заметил второй, — гласит, что сложные системы зависимы от первоначальных условий, а незначительные изменения в окружающей среде могут привести к самым непредсказуемым последствиям.

— Ты имеешь в виду, что… — обратился первый.

— Именно, — подтвердил второй, и никто не понял, о чём говорят студенты.

Все смотрели на возрастную женщину с аккуратной причёской: виски выбриты, чёлка до самого носа. Женщина часто, по-собачьи дышала и, не выдержав больше, вдруг перестала и опустила голову к груди. Нос её в одно мгновение стал острым, а чёлка, показалось, седой.

— Вот именно, — подытожил один из математиков.

Снова появились мужчины в драповых пальто. Красивые и одинаковые, как два гестаповца, они стащили мёртвую на пол, взяли за руки (один за одну, второй за вторую) и вынесли туда, откуда пришли, откуда все пришли и куда не могли уйти сейчас. Когда открыли дверь, Жарков хотел броситься и спастись, но происходящее всё ещё казалось большой ошибкой, выдумкой, сном. И, как во сне, вырваться, ускориться, пошевелиться не получилось.

Тихо, тихо, тишина. Такой стала понятной, такой ощутимой, что можно было поднять руки (сдаюсь) и взять её, в кулаки сжать и не отпускать, как единственную надежду, пока не просочится, не выльется, не превратится в очередной убийственный звук.

— Надо вызвать полицию, — проронила девушка в зелёном, а девушка в красном шепнула: «Не помогут».

— Не помогут, — подтвердил ведущий, видящий и слышащий — всё. — Я должен вас огорчить, уважаемые игроки, — мафия до сих пор жива, а нас покинул ещё один мирный житель. Ах, да, — продолжил, — извините, — прокашлял (кажется, выпил воды, донеслось звучное чмоканье), — я не разъяснил право добровольного ухода, которым может воспользоваться мафия.

Жарков следил за всеми и каждым и видел не меньше, чем мог рассмотреть ведущий. Студенты не подавали признаков присутствия и монотонно смотрели в пол, будто там, на ровном плиточном покрытии, они обнаружили спасительную формулу и теперь могли решить это непростое уравнение с одним неизвестным и заявить уверенно, что мафия — он. Девушка в зелёном подняла руку, девушка в красном повторила, а шестой зашмыгал и достал носовой платок.

— Пожалуйста, — просила в зелёном, — а мирный житель может добровольно уйти?

— Да! Может? Мирный житель? — не сдавалась вторая.

— Увы, — отчеканил ведущий, — мафия имеет право вскрыться и тем самым спасти остальных. Но мафия должна понимать цену такого признания.

— В таком случае мафия тоже получит пулю, — объяснил шестой.

Затихли, поняли, что мафия навряд ли решится на такую добродетель. Жарков не решился.

— Примером динамического хаоса может служить любое общество, — ожил задумчивый математик, — например, наш вымышленный город.

— Не такой уж и вымышленный, — заметила красная.

— Для хаоса важна чувствительность, — отметил второй студент, — чувствительность к начальным условиям. Близкие между собой объекты в будущем имеют, как правило, значительно различающиеся траектории движения.

— По-моему, нас пытаются заговорить, — предположил шестой, и Жарков мысленно согласился. Он молчал и думал, что любое слово может быть использовано против него самого.

— Господа, — обратился ведущий, — время принимать решение. Пожалуйста, по порядку. Игрок номер один.

— Я думаю, это… это, я не знаю, я, честное слово, не знаю, — лопотала и, кажется, действительно не могла знать. Следующая поддержала прежнюю мысль и выбрала одного из студентов. Один математик указал на второго, второй — на первого, его поддержал шестой. Жарков молча кивнул на бывалого игрока, и тот, как обычно, равнодушно развёл ладонями.

— Будто бы крылья, — нашёл сравнение математик, — эффект бабочки, — сказал на прощание он.

Карлик выстрелил всего раз, и голова раскололась, как глиняный горшок с живой водой, красной от стыда. Гестаповцы долго копошились, прежде чем смогли собрать остатки, должно быть, гениального мозга. Поднялся запах, неприятный, но терпимый. Шестого спас забитый нос, а девушки почти не дышали.

Жарков притворно выдал «…ять» в ответ на заявление ведущего об очередном уходе мирного жителя.

— Вы снова ошиблись и убили не того.

— Так не должно быть, давайте прекратим, — по-настоящему плакали девушки.

Шестой смотрел в глаза Жаркову. Гоша считал взгляд, полный подозрения, и, решив обороняться наступлением, кинул дерзкое:

— Чего ты вылупился?

Единственный теперь математик ещё не мог смириться с уходом товарища. Он растерянно смотрел куда-то сквозь, пока по команде ведущего не наступила ночь, и пришлось опять изображать вынужденный сон в ожидании возможной смерти.

— Город засыпает. Просыпается мафия.

Жарков по правилам был должен указать номер игрока, загнув пальцы, но сейчас он спрятал руки в узких карманах. И только начал понимать, что за какой-то мимолётный час убил двоих, и даже больше. Может быть, не сам лично убил, но чем отличается заказчик преступления от исполнителя.

Вспомнил, как убивал прежде. Приходилось же убивать. Впервые при задержании, когда отстреливался и попал. Потом был Кавказ и выход, где закрывали «боевые». Тогда все стреляли и он стрелял. И, наверное, убивал, потому что все друг друга убивали. И просто смерть, очень близкую, видел: умирали на глазах потерпевшие от телесников, передозные наркоманы умирали, случайные (почти как сейчас) без вины, не к месту, кем-то определённые жители его не самого спокойного района.

А сейчас вот определял — он, будто наделил его кто-то особыми полномочиями. Словно стал тем, кто вправе решать, кому жить, кому не стоит, — хватит, пожил, дай теперь другим нажиться.

— Мафия должна сделать выбор, — требовал голос.

«Я не мафия», — хотел произнести Гоша, но тогда бы игра закончилась его моментальной смертью. А ему в принципе не только хотелось, но и нравилось жить. С женой окончательно помирился и, кажется, был готов к предстоящему отцовству. Работать любил, потому что труд, как известно, облагораживает. Он раньше людей защищал, а теперь убивал их и сам не понял, как так получилось. Не в боевых условиях, не на службе, а в мирное время, в дурацкой игре, в мразотном подвале. Он прямо вот-вот мог убить очередного, очередную, очередных.

Очередь требовала смерти. Выгодно убрать шестого, который начал догадываться, но убить его — значит подтвердить собственный статус для остальных. Порешить студента — нет: молодой совсем и умный, разве можно. А девушки, женщины — да зачем вообще пришли сюда, ненормальные.

— Необходимо помнить, — настаивал ведущий, — если мафия умышленно молчит, выбор всё равно состоится. В таком случае город ждёт двойное убийство.

— Да выбери ты уже кого-нибудь, — бросил сквозь сон шестой участник.

— Только не меня, умоляю, — шептала сама себе женщина в красном. Она поняла: проси не проси, а смерть всё равно придёт.

Жарков осторожно вытащил из кармана руку. Подумал, как вытаскивает руку и как это неправильно и страшно звучит. Решил, если выбирать, то всё-таки шестого. Приподнял локоть, выставил ладонь, но ведущий его опередил и обозначил:

— Мафия отказалась делать выбор. Наступает утро, и решение принимает голос.

Красивые гестаповцы и некрасивый карлик шли строевым шагом, едино ударяя подошвами и каблуками о прочный звучный пол. Они заняли центр, карлик нарушил ряд и сделал шаг вперёд. Жарков видел его красные бычьи глаза, белую сахарную кожу, толстые африканские губы. Карлик улыбался и, казалось, испытывал настоящее человеческое счастье, когда заряжал пистолет. Он занёс высоко руку, остановил движение и, прищурив левый глаз, устремил ПМ в Жаркова.

— Я не мафия, — сказал Гоша, но карлик всё равно выстрелил.

Жарков успел рассмотреть, как два гестаповца поочередно расстреляли женщину в красном и женщину в зелёном. Шестой бросился на карлика, но гестаповцы опередили, и того не стало. Математик даже не боролся — его убили последним. Завыл прочный шум. Ни крика, ни свиста, ничего не услышал. Упал и перестал.

Стучали в дверь. Тук-тук — билось сердце. Бац-бац — колотилось оно. Задёргали ручкой, ударили ногой.

На цыпочках подошёл к двери. Так, наверное, поступали жулики, когда он сам приходил на обыск или задержание, когда брал и забирал, и не разбирался, за что и почему. Неслышно, не дыша, одним глазком — в глазок рассмотрел. Они. Трое. Гестаповцы-красавцы с цветами и уродливый карлик с вечной улыбкой. Красные розы с длинными зелёными стеблями, по четыре у каждого, и ещё один плотный мясистый бутон, прицепленный к белому пиджачному лацкану.

— Я не мафия, — сказал Жарков и сам испугался. Неужели вслух сказал, неужели не шёпотом даже. Карлик опять потянулся к дверной ручке, а гестаповцы стояли не двигались, как две нерушимые колонны древнего храма истины.

Бам-бам-бам — стучал крохотный сильный кулак. Жарков вернулся в комнату и спрятался за стройной денежной горой.

Мирные жители его называли по-всякому. Родственники злодеев, которых он кольцевал, кричали (литературно): «Сука!» — и добавляли (жизненно): «Сдохни!» Обиженные заявители, кому Жарков по разным причинам не мог помочь, с удовольствием (словно другого не ожидали) говорили: «Оборотень!», зачем-то растягивая первую «о». Потерпевшие, которым помочь удалось, незаслуженно бросали: «Ещё бы не помог! Мы платим налоги», будто сам Жарков никаких налогов не платил. Случайные прохожие могли проронить сквозь зубы «Мусор!», сквозь дворы — убежать, сквозь время — вернуться в отдел и выдать: «Спасите!» Не выдать — потребовать, потому что избили, ограбили, обманули, развели, а полиция должна приходить на помощь — незамедлительно и каждому.

— Мы законы знаем! Мы жаловаться будем!

Без повода и с причиной, и так по кругу: что только не слышал про себя Жарков.

Может, одни только жулики называли его по имени-отчеству и не желали ничего такого. «Георгий Фёдорович! Начальник! Сукой буду — не вру!»

Иногда он думал, почему так. Будто действительно творит произвол или, как выразилась активная девушка из штаба оппозиционной верхушки, «взрывает Россию изнутри». Она тыкала в его доброе лицо камерой телефона, сторонники кружили рядом и тоже снимали, как обычный полицейский пытается успокоить нарушающих порядок граждан.

— Ватник! — кричали одни.

— Полицай! — орали вторые.

Третьи, четвёртые, пятые бросались чем попадётся: мусором в мусора.

— Ватная отрыжка! Мусорный бак!

А он и ватником-то не был, и на выборы не ходил, потому что всегда работал, и совсем, быть может, не поддерживал никакие правительственные интересы и только считал, что власть меняется, а полиция существует всегда.

Или, может, зря так загонялся. Может, действительно — форменный бандит, а не хранитель права и порядка. Ведь зачем-то допустил смерть одного и второго, а потом сразу двоих, и в себя тоже позволил выстрелить. Только вспомнил, как снова таранили дверь. Должно быть, гестаповцы взяли карлика под руки и монотонно колотили его большой и страшной головой о плотное металлическое покрытие.

Деньги сыпались с потолка, не выдерживая ни высоты, ни массы. Откуда-то с пола Жарков хватил сигаретную пачку и выскочил, раздетый, на лоджию. Закурил, вдохнул, пропустил первую тягу. Он высунул сигарету в окно, чтобы щелчком по фильтру стряхнуть пепел, но там, внизу, на голом асфальте обнаружил — их.

Мирные жители.

Они смотрели на него снизу вверх, а казалось, наоборот, свысока. Смотрели осуждающе, с ухмылкой, вроде «вот и попался, что теперь ты будешь делать». В толпе увидел женщину в красном и женщину в зелёном. Вертелись рядом друзья-математики: один рисовал на асфальте мелом цепочку цифр, второй топтался, проверял, высчитывал. Разминался физкультурник, молчал шестой — бывалый, и все молчали, а потом заговорили. Первый, третий, какой-то там…

— Я не мафия, — в который раз повторил Жарков, но его не слышали.

Мирные жители требовали расплаты.

— Иди сюда, если не трус! Разберёмся по-мужски!

— Испугался, испугался!

— Конец режиму!

Жарков докурил и пульнул сигарету. Она пролетела над вольной толпой и приземлилась у чьих-то ног. Крохотный горбатый старик поднял окурок и затянулся. Тогда мирные жители один за другим бросились на старика, сорвали дырявую ушанку, разбили тяжёлый морщинистый нос, оторвали пуговицы с куртки.

— Стойте! — заорал Жарков. — Отставить!

Он рванул в комнату, схватил пачку, стянул резинку.

— Отставить, — повторил и бросил в улицу деньги. Плотная пачка разлетелась по ветру. Закружились купюры, и глухая мелодия пролилась. Он схватил ещё одну, потом ещё и ещё. Только и успевал.

Так много было денег, что за какой-то час-получас весь двор покрылся ими, как снегом, а потом и город впустил настоящую зиму, и стало светло. И в дверь перестали стучать.

Ударило в груди, он очнулся. Ба-бах! Задышал жадно-жадно, пока хватило воздуха. Плотный седой дым стоял твёрдым полотном. Не лилась, а сыпалась кровь твёрдой крупой. Он полз по игровому залу мимо мёртвых женщин и мужчин. Они стеклянно смотрели и не смели ничего сказать.

— Я согласна выпить чаю, — испуганно обронила девушка с высоким тонким голоском, когда Жарков наконец выбрался.

Пропущенные звонки от начальника, дежурной части, ребят. Ему надо было работать. Он отказался.

Один из бывших подопечных прислал сообщение.

«С Новым годом. Тебе — удачи скорой, мне — фарту воровского».

Его сложно считать «подопечным». Я в сыновья гожусь ему. Он по тюрьмам полжизни (больше).

— Сукой буду, — говорил мне когда-то, — я столько всего видел, но ты, Серёга, единственный нормальный мент.

После праздников у него суд. При встрече сказал, это последний заплыв будет. Там и сдохнет.

Когда я только начинал, мне объяснили: главное, чтобы тебя потом уважали не только потерпевшие, но и обвиняемые.

Меня многие хотят убрать, а другие — не хотят. Я расследую дела, которые не имеют резонанса для всей России (и слава богу), но влияют на обстановку в городе и районе.

Не знаю, зачем опять говорю об этом. Хотел написать рассказ про «последний заплыв», но подожду пока. Может, выдержит и выйдет ещё, и поздравит меня с Новым 2026-м.

Если задуматься, сколько времени я провёл в СИЗО, получится вполне себе приличный срок. Как-то целых полгода я практически дневал и ночевал в колонии строгого режима. Сейчас бы прийти домой, лечь на диван и гуглить фото цветных носков, а я стою в районном суде и ходатайствую об очередном избрании меры пресечения в виде заключения под стражу.

Начальник раздаёт бумагу. Каждому по пачке.

— Товарищ подполковник… — хочу обратиться, не успеваю.

— Понял-понял, — говорит, — писателям по две.

Дают — бери. Не поспоришь.

Спросил у начальника, можно ли прийти на работу в цветных носках. Теперь дежурю в субботу. Нельзя, короче.

Телефон третий день требует провести «очистку мусора». Боюсь нажимать, мало ли что.

На прошлой неделе помог двум заявителям из Краснодара. Так холодно было, а они в лёгких куртках. Голодные. Весь день с ними промотался. Вечером посадил на поезд и сам захотел вернуться на Кубань, где учился защищать гостайну. Доехали, добрались. Пишут: «Будешь в наших краях — сообщи». Не буду, скорее всего, и не напишу. Но почему-то так хорошо мне, вы бы знали.

Иногда я захожу на «Хедхантер», смотрю вакансии и не представляю, где бы мог работать, кроме. Учился, до сих пор учусь, а ничего подходящего нет. Потом допиваю кофе, говорю: «Заходите, присаживайтесь» — и начинаю. Люди (десятки людей) говорят о своих бедах и жизнях. Жизнь продолжается. Ничего нельзя изменить.

Меня читают исключительно сотрудники полиции. Теперь они узнают в моих персонажах друг друга.

«Это про тебя, такой же ленивый».

«А про меня там есть?»

«Напиши нормально, чтобы всё чётко было».

Это очень весело.

Один признался. Говорит, прочитал три страницы и стал играть в телефон.

Так лучше.

Встретил в подъезде соседку.

— Здравствуйте, Серёжа, — говорит испуганно, — не знаете, кто пакет оставил?

Смотрю, у лестницы действительно лежит пакет. Ну пакет и пакет. Лежит и лежит.

— Не знаю, к сожалению.

— Но там же не тротил? Мы не взлетим тут?

Стою молчу. Потом копошусь в пакете.

— Не взлетим, — отвечаю, — обычный мусор.

— Мусор, — повторяет соседка.

Смотрю подозрительно. Звучит как оскорбление. Улыбаюсь, ухожу.

Сказал активной девушке, представителю доблестной оппозиции: «Вам нужно много учиться, раз вы решили заниматься таким непростым делом». Обиделась, оскорбилась. Десять человек снимали меня на видеокамеры своих крутых телефонов. Никогда раньше я не был так знаменит.

Раньше спрашивали, раскрыл ли я дело, теперь — написал ли новую книжку. Даже не знаю, на какой из вопросов легче ответить.

«Пятёрочка». Очередь на кассе. Пьяный бездельник беснуется. Доходит до меня.

— А это, наверное, офицер. Подтянут и выбрит.

Я устал и не могу ему кинуть ответочку. Только прошу у кассира «винстон» с кнопкой. Потом на улице меня догоняет этот знаток человеческих душ, просит сигарету. Мы курим, он рассказывает анекдот про двух проституток, которые стоят на минном поле у таблички с надписью «мин нет». Я устал и не смеюсь.

Напоследок спрашивает:

— Ну, я угадал? Офицер?

Думаю: я никогда не хотел быть офицером. Кем угодно, только не. А потом что-то случилось. И ты не знаешь, что и почему. Ухожу молча.

Мужик кричит вслед: «Угадал! Угадал!»

Одинокий бродяга спросил, не будет ли у меня мелочи. Я очень злой на самом деле и нервный человек. Ответил резко и однозначно: нет. Потом вернулся, отсыпал сколько-то в его маленькую грязную ладонь и подумал, что каждый просто обязан быть счастливым.

Ещё я всё-таки надеюсь откупиться от литературы. Избавиться от искушения. Мелкими шагами. Хотя бы таким вот образом.

К сожалению, я очень известный следователь. В какой бы городской отдел ни приехал, обо мне уже знают. Только услышат фамилию, и понеслось.

— Ты тот самый, кто стихи пишет?

— Да не стихи он пишет, а рассказы. Да, Серёга?

Я не знаю, что отвечать. Мне всегда неудобно от подобных вопросов. Говорю, что не понимаю, о чём идёт речь. Вы меня с кем-то путаете, ребята. Иду, короче, в отказ.

Женщина в «Пятёрочке» постоянно советует мне, что купить на вечер, напоминает про карту, где у меня, наверное, уже миллион баллов, и радуется, когда не беру пиво или сигареты. Если честно, я не очень люблю, когда у неё рабочая смена. Хотел сегодня хотя бы ноль пять выпить, а не взял, неудобно как-то.

Я говорю ему: наркотик — это враг, который умеет ждать. Очень терпеливый враг. Но человек сильнее любого наркотика.

Молодой совсем парнишка.

Я не знаю, зачем это говорю. Им всем. Я даже сам не особо верю в свои слова. Литература и жизнь.

«Вы так красиво идёте», — сказала мне сотрудница УФСИН и улыбнулась. Шёл я по узкому коридору следственного изолятора. Было мне почему-то очень плохо. Походка моя намекала, что не дойду до кабинета. Надо было вести допрос. Я сказал жулику: «Не труби мне мозг», — и тот во всём признался.

Потом шёл обратно. Видимо, уже не так красиво, потому что сотрудница никак не оценила мой ровный уверенный шаг. Было мне чуть лучше, чем утром. А когда вышел из следственного изолятора на свободную улицу, решил, что во всех этих закрытых пространствах, тюрьмах и СИЗО мне очень комфортно. Шёл я по дороге совсем некрасиво, стало мне безразлично и всё равно.

Потом возвращался домой. По дороге в аптеке купил согревающую мазь. Спина разнылась как девочка. Пил чай с вафельным тортом, смотрел кино. Дождик старался идти красиво и уверенно, а ему никто ничего не сказал.

Птенец не смог взлететь. Лежал, ослабленный, в траве. Я поместил его в свою изношенную полицейскую фуражку и принёс в кабинет. Напоил водой. Опустил на карниз. Не взлетает. Не летит.

Удивлялся равнодушию сотрудников, заходящих ко мне с какими-то второстепенными вопросами. На предложение скормить стрижа кошкам предложил выйти и заходить впредь только по стуку.

Опять уехал работать с «контингентом». На обратном пути позвонил в зоопарк. Сказали напоить водой и выпустить, подбросив вверх. Взлетит — хорошо, не взлетит — извините, естественный отбор.

Вернулся. Напоил. Отнёс в тенистую аллею. Долго решался, прежде чем подкинуть. Знал: если упадёт, значит всё. Решился. Подкинул. Не взлетел. Упал камнем. Даже крыльями не шевельнул. Ослаб совсем.

Отнёс к речке. У нас напротив отдела — река. Свежесть и чистота. Оставил на пригорке. Посмотрел и ушёл.

Я не верю в естественный отбор. Я привык, что слабый становится сильным, а сильный помогает слабому. Я этому в армии научился и других потом учил.

Я не знаю, во что верю. Я даже не знаю, зачем об этом думаю и зачем об этом пишу. «Человечество — прислуга для красоты». Не больше и не меньше.

Знаю лишь одно: где-то там, где нет никаких отборов, где нет ни слабых, ни сильных, ни хороших, ни плохих, он летит, летит, летит и понимает, понимает.

Командировка. Сижу в тамбовском кафе «Лес». Играет песня «Мент на меня газует». По кайфу, короче.

Проснулся от злого шума. Увидел, как мой напарник разрывает на части «Литературную газету». Хотел ему что-то сказать, но не смог. Только придумал сюжет для рассказа. С поставленной задачей справились. Спокойной ночи.

Вчера встретил бывшего «подопечного». Летом он сидел у меня на допросах. Тело его, руки и ноги разъедали язвы. Наркотики, 228, часть вторая. Дали условный срок, и слава богу. Сейчас — другой: свежий, опрятный. Устроился на работу. Говорит, пока держится, терпит, ничего не употребляет. В тюрьму нельзя, нужно ухаживать за больным дедушкой. Люблю такое: мне кажется, всё будет хорошо.

Утром дорогу перебежала чёрная кошка. Весь день выезжал на происшествия. Сейчас приехал к потерпевшим египтянам. На стене висит изображение чёрной кошки — священное животное. Круг замкнулся. Египтяне — единственные в нашей стране, кто уважает полицейских. Приятно общаться, когда есть доверие. Хочется помочь. Помогли. Потом говорили про этимологию слова «хабиби». Надеюсь, до утра никто не совершит никаких преступлений.

Кто-то настойчиво постучал в дверь и (возмутительно) дёрнул ручку. Пока надевал штаны, этот кто-то скрылся. Сижу готовлюсь к обороне. Я в кино про полицейских разные штуки видел.

Всю ночь выезжал на происшествия. Приехал к одной женщине, которая чуть не стала жертвой мошенников.

— Ой, спасибо вам, — говорит, — чай или кофе?

— Да нет, — отвечаю, а сам бы не отказался.

— Ну, тогда водки?

Молчу.

Потом пьянющий мужик пытался убедить меня в несовершенстве мира.

Молчал, держался.

В четыре утра захожу в квартиру к пенсионерке. Рано встают пенсионеры, ищут внимания.

— Ой, какой молоденький, — заявляет с порога и улыбается, улыбается.

В шесть утра выпил кофе. Понял, что мир всё-таки совершенен. Устал что-то.

Допрашивал свидетеля, молодую маму. Пришла с ребёнком (мы после вас на детский праздник, говорит). Мальчик Егорка. Год с небольшим. Когда настало время читать и подписывать протокол, девушка смело протянула мне Егорку. Я сперва растерялся, а потом с Егоркой мы гуляли по отделу. Показывал ему всякие интересности. Крохотный такой. Внимательно слушал мои истории про преступников и смеялся.

Увидел сейчас, как мужик шагнул из маршрутки, остановился и горько заплакал. Даже не заплакал. Я не знаю, зарычал, что ли, замычал тяжело и больно. Так плачут настоящие мужчины, мне кажется. Он стоял некоторое время, а потом сделал шаг, и голос его опять дрогнул. Я понял, у него болят ноги до такого вот ужаса. Но самое ужасное, что я к нему не подошёл и даже не попытался помочь. А давал присягу. Обычный мужик в старой заношенной куртке.

Узнал о действительном существовании фамилии Негодяев. Захотел такую же.

Здравствуйте, вас беспокоит следователь Негодяев.

Или так.

Негодяев написал новую повесть.

Про негодяев.

Когда я вышел из поезда, покурив натощак в Гудермесе, меня тут же подобрал таксист по имени Арсен. Потом он стал моим провожатым по всему Грозному и за его пределами. На вокзале заштормило. Я так устал от Карачаевска и Черкесска, в которых было и шумно, и пыльно, что мне в первую очередь хотелось отоспаться. Но что-то произошло. Я забыл пин-код, карта заблокировалась, наличных почти не осталось. В Грозном очень мало банкоматов и очень много полицейских. Арсен довёз меня до банка. В очереди я простоял почти час. Карта ожила. Вечером зашёл в магазин. Хотел сказать «салам алейкум», но выдал обычное «здравствуйте». Старенькая хозяйка в тяжёлом синем платке спросила, женат ли я. Потом сказала, что в Чечне сейчас хорошо, и только потом продала лимонад.

Хотел выпить пива, но, оказалось, его можно купить только утром, с девяти до десяти. Думал, что быстро отключусь. Ничего подобного. «Бисмилляхи Рахмани Рахим».

Перед входом в мечеть нужно разуваться. Я оставил кроссовки на специальном коврике, где хозяйские ноги ожидала ещё сотня пар обуви.

Надо сказать, пока я был внутри «Сердца Чечни», не мог сосредоточиться, чтобы оценить, как там всё сверкает и блестит. На тот момент я уже потерял документы и переживал, что сейчас кто-нибудь возьмёт (пусть даже по ошибке) мои новые кроссовки, и свой путь я продолжу в одних носках.

Ну только представьте: стоит непонятный крендель в самом центре Грозного. Без обуви, без документов, с почти умершей зарядкой.

К счастью, кроссовки мои никто не тронул. Я стоял возле дороги и думал, где тут можно курить. Курить хотелось до ужаса. Прошёл один и сказал мне: «Салам алейкум». Прошёл второй и тоже поздоровался. Я ещё не знал, что в Чечне принято здороваться с незнакомыми, поэтому на третий «салам» я ответил неразборчиво, тихо и максимально серьёзно что-то вроде «малку сала», чтобы мой русский акцент никто не заметил.

Арсен сказал, я похож на чеченца, и стал ругаться, что до сих пор не попробовал жижиг-галнаш.

Лучше бы не пробовал.

Я говорю что-то вроде: «Лёша, ты точно сядешь, куда ты опять попал?» А он — дай сигарету, у меня ничего нет.

Допрашивал цыганку. Узнал, что никаких гаданий не бывает. Мой мир никогда не станет прежним.

Время от времени ко мне заходит начальник и спрашивает, читал ли я «Мир как воля и представление» Шопенгауэра. Нет, говорю, не читал. У меня в производстве двадцать четыре уголовных дела. Какой ещё Шопенгауэр.

Он забывает и опять спрашивает, не читал? Не читал.

Прочитай обязательно.

Он очень любит немецкую философию.

Сегодня зашёл, осмотрелся, кивнул. Ну? Нет?

Нет.

Думаю, надо прочитать. Может быть, там секрет какой. Что он так переживает.

Нашёл в социальных сетях.

«Кубрина прочитаю, если отзывы слишком хорошие будут. У меня из-за общения в последние годы с нашим местным следователем возникла стойкая неприязнь к этой уважаемой и нужной профессии. Понятно, что проза Кубрина и сам Кубрин здесь ни при чём, но я пока повременю с чтением».

Дудь спрашивает Шило, есть ли полицейские, которые слушают «Кровосток»? Будто бы полицейские только и делают, что слушают гимн России и смотрят «Улицы разбитых фонарей».

Общаюсь с одним. Говорит:

— Я за неделю был на двух конференциях, сначала в Тель-Авиве, потом в Берлине… А ты что, как?

— Я?.. (Теряюсь.) Я за день побывал в двух притонах, сначала в алко, потом в нарко.

Ещё хотел куда-то, но забыл.

Допрашиваю женщину в качестве свидетеля. Спрашивает:

— А среди следователей есть писатели? Детективные истории, все дела.

— Есть, наверное, — отвечаю, — заняться им больше нечем, этим следователям.

Смеётся. Смеюсь.

Вчера какие-то великозвёздные сотрудники учили меня жизни, пытаясь объяснить, что нужно делать выбор: либо служба, либо литература.

Иногда меня учат жизни крутые писатели, требуют определиться, потому что литература не прощает, а служба не красит.

Было время, когда я слушал и этих полковников, и тех писателей. Я даже переживал когда-то. Теперь первым говорю, что мне безразлично их мнение (звёзды падают), а вторым улыбаюсь в ответ и молчу.

— Это кто? — спрашивает вчера один тип.

— Кубрин? Кубрин — это тот… (Думает. Подбирает. Снова думает.) Это тот, кому я готов втащить, но не могу. Потому что это Кубрин.

Позвонил один полковник из студии писателей МВД и сказал, что хочет опубликовать мой рассказ в журнале «Советская милиция», то есть «Полиция России». Такая вот литературная жизнь.

В 23:58 поступил вызов. Никогда ещё Новый год не был так близко. Сейчас я вернусь на базу и наконец выпью кофе.

Такая обычная жизнь. Как было написано. И всё в порядке. Мне говорил один бывалый: «Я расстраиваюсь только первые пять минут после приговора». Нам всё равно, что будет завтра. Завтра мы будем лучше.

Заходит один сотрудник.

— Серёга! Расскажи, что ты там написал? Весь интернет про тебя пишет.

— Ну… — отвечаю, — написал что-то, да…

— Вот, — говорит он другому, — а ты двадцать лет сидишь тут и ни хуя не написал.

— Ты, что ли, до хуя написал? — возмущённо кричит второй.

— Ну-ну! Помолчи! А Серёга вот у нас писатель! Его теперь слушай!

Звонит начальник.

— Я прочитал, ты Букеровскую премию получил.

Смеёмся.

— Дело когда закончишь?

Вообще, я не думала менять работу. Мне нравилось работать дома, вставать без пяти десять утра. Включать компьютер, причёсываться одной рукой, а другой застёгивать все пуговицы на белой рубашке и так садиться за стол: сверху — выглаженная рубашка, снизу — розовые пижамные шорты в белый горошек. Так я выходила в скайп на связь с директором и с серьёзным лицом обсуждала задачи на день. Мне нравилось оформлять по телефону сделки на двести тысяч, сидя на кухне в носках и трусах. И завтракать с одиннадцати до двенадцати мне тоже нравилось. И потягиваться полчаса. Красить глаза по часу каждый, а потом набрасывать одежду и бежать на склад. Направлять движением руки в зону отгрузки огромные фуры, набитые мебелью, и командовать грузчиками. Я считала на тот момент, что жизнь удалась. На работе меня любили, потому что я ни разу не назвала клиента лохом и не послала в пень. Учитывая уровень сервиса наших конкурентов — других интернет-магазинов, — этого было достаточно. И всё было хорошо. Но.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Соня.

Я не знала.

— Мне кажется, тебе могли бы платить больше. — И посмотрела на меня с прищуром. Да, это правда. Могли бы. Могли бы как миленькие. Я молодой, безотказный, дико талантливый специалист, которого ещё поискать. В конце концов, именно я подняла на ноги московский филиал питерской мебельной фирмы, и мой интернет-магазин сейчас в топ-пять по оборотам — ну разве не заслужила я аплодисментов или хотя бы удвоения оклада? Заслужила, но, кажется, моему любезному директору всё равно. Кажется, он ответит мне: «Шиш». Я ведь уже спрашивала пару раз. Ладно, семь.

— Пожалуй, ты права. Кину резюме на «Хедхантер», — ответила я, и это не реклама «Хедхантера», просто я так ответила.

Итак, я — величайший интернет-маркетолог нашей с вами современности — выхожу на тропу в поисках работы мечты.

— Круто! — сказала Соня и встала с дивана от радости. — Я напишу тебе резюме!

Соню недавно отчислили из Российской экономической школы, и она судорожно искала себе занятие. В тот день она ходила по комнате взад-вперёд, загибала пальцы и быстро говорила: «Так. Это круто. Теперь я могу заняться чем хочу. Могу прочитать Джойса в оригинале, могу ходить на семинары по Витгенштейну, так, могу записаться в тренажёрный зал, могу начать вести дневник каждый день… Боже мой! Я даже могу пить!» В итоге мы плотно занялись только последним. Ну и в зал она записалась. Это да.

— Желаемая зарплата, — читаю вслух, сидя над резюме. — Сколько?

Соня ответила: «Пиши сто писят миллионов. Мы же в Москве, е-е-е-хоу!» В тот вечер мы уже нормально накидались этим чёрно-белым ликером, который её брат привёз из Испании. Самого брата с нами не было, он вообще жил в Питере, а мы в Москве, е-е-е-хоу, как уже было замечено выше. И в квартире не было никого, кроме серого кота по имени Эрик, который драл наши обои, и мы его за это прозвали Педрилой. Но мы любя. Он нас тоже любил — это выражалось в том, что он никогда не гадил в комнате, а только строго в коридоре. Ну да ладно, кошачий туалет — это не тема данного сочинения.

— Бизнес при Церкви? — раздельно переспросила Соня.

— Да, — подтвердила я. — Странно, что они вообще затеяли какой-то бизнес, ведь у них уже был самый выгодный из возможных.

Соня подумала.

— Они и так гребут немерено.

— Знаю. Может, у них цель собрать алтарь из пачек денег, как в сериале «Во все тяжкие»?

Мы сделали ту теплоактивную маску для волос, которую Соня украла в салоне красоты за то, что её плохо постригли и обсчитали. Обмотали волосы пакетами и полотенцами и лежим головами к батарее.

— Короче, такой бизнес-план, — начала я. Такими словами мы частенько начинаем разговоры, с тех пор как обломались наши прошлые планы. — Под Пасху строим бюджетный храм из веток. Туда набивается народ. Нанимаем актёров на роль священника. Собираем с людей деньги: крестим, венчаем, отпускаем грехи — профит.

Соня кивает:

— На Пасху точно окупится.

— Нет, правда. Почему я не могу так сделать, а кто-то может?

Она пожала плечами — я поняла это по звуку шуршащего пакета.

— Поеду завтра на второе собеседование, — говорю. — А прикинь, меня возьмут? Буду продвигать в интернете эту контору. Покупать рекламу у всяких пабликов типа «Родина Царь Православие».

— Такие существуют? — удивилась Соня.

— Да, я уже видела несколько. И за рекламу они просят немало, как будто сам царь будет её выкладывать.

— А что, если… — потянула Соня, — нам сделать паблик? Заработаем денег.

— Про царя?

— Нет. Ты ведь будешь лазить в этой своей конторе, а она, между прочим, одна из самых крупных, я посмотрела. Наверняка там полно говна всплывёт. Интересный контент. Мы будем выгодно отличаться от других пабликов.

— То есть ты мне предлагаешь на работе продвигать бренд, а после работы его задвигать?

— Чёрный пиар — тоже пиар, — попыталась оправдаться Соня.

— Ладно, — говорю, — меня ещё никуда не взяли. Но мне больше нравится идея с храмом.

Первый день на работе потрачен. Я прошлась по сайту компании, написала три текста по 1000 знаков и поела постной еды. И потом меня ещё отпустили на час раньше, потому что стажировка. Я довольна. День был классный. Мне понравилось с самого начала. Утром я спросила Марию, во сколько приходить завтра. Она ответила: «А завтра приходить не надо. Завтра Сретение».

Ах да. Сретение. Не знаю, что это, но мне уже нравится. Оказалось, Сретение — это праздник. Организация настолько православная, что живёт по православному календарю, и каждый Великий праздник — выходной.

С детства я хорошо помню только один православный праздник — Сороки (с ударением на первую «о»). В этот день мама пекла булочки в виде птичек с глазами из изюма. Помню, я всегда первым делом отковыривала изюм. Ещё в моём детстве была Пасха, когда все приезжали на кладбище и напивались в дрова. Ну и Рождество, хотя это последнее, что приходит на ум. Больше я праздников не знаю.

И вот их, оказывается, целых двенадцать. Пасха и Сороки туда, кстати, не входят. Девять из них «непереходящие», три — с плавающей датой, но всё равно я буду отдыхать ещё дополнительно 12 дней в году. Это успех. Придётся запомнить разные Преображение, Успение. Чувствую себя гимназисткой в дореволюционной России.

Ещё прочитала море статей о житиях святых. Каждая вторая заканчивалась словами «все вокруг уверовали, происходили многие чудеса и четыре ближайшие деревни крестились».

Этим всем я занималась до обеда, пока не отведала постной еды.

Постная еда — отдельная тема, поэтому я напишу про неё отдельным абзацем. На первом этаже есть небольшая тёплая комнатка (к слову, в этой постройке напротив храма, где я работаю, все помещения небольшие и скромные). Узкая комната с длинным обеденным столом, в одном конце — «красный угол» с разными иконами, в другом — окошко, через которое две милые женщины подают еду. Там можно хорошо пообедать совершенно бесплатно, за 50 рублей. Теперь про саму еду. Представьте безвкусные варёные овощи в пресном бульоне без масла. Представили? Хорошо. Так вот, это совсем другое. Я не понимаю почему, но это очень вкусно. Хотя всего-то простая картошка с морковкой, каша и овощная нарезка. Для меня так и осталось загадкой почему.

В общем, в трапезной я впервые и прокололась. Дело было так.

Я вошла, пожелала всем приятного аппетита, взяла еду, приборы и села за стол. Пока всё нормально. За мной вошла женщина, перекрестилась, пошептала тихо и села есть. За ней — другая, тоже перекрестилась.

Когда зашёл четвёртый человек и перекрестился, я поняла, что у них тут такой порядок. В какой-то момент мне захотелось перекреститься, но сразу расхотелось. Это зеркальный нейрон работает, тут всё ясно. Я не понимаю, зачем они это делают, и если я вдруг начну креститься перед обедом, то буду чувствовать себя заводной обезьянкой. Это не нужно ни мне, ни кому-то ещё.

Я смотрела в свою тарелку, когда кто-то строго сказал мне:

— Так, девушка!

Ну вот, сейчас начнётся: поняли, что я не православная, будут коситься, претензии предъявлять. Да не умею я в православие! Ну давайте, кто первый?

Внутри готовлюсь к перепалке, поднимаю глаза, вижу недовольного седого мужчину, похожего на Санта-Клауса, который сердито спрашивает: «А почему вы наши ложки взяли?» Я говорю: «Позвольте?» — таким тоном, которого я от себя не ожидала, — максимально вежливым.

И через секунду я вижу, как он расплывается в улыбке, вижу добродушного дедушку, который сильно постарался, чтобы сыграть строгость.

— Да вот же! Здесь тоже стоит корзинка с ложками и вилками, а вы весь стол обошли.

Он начинает задорно смеяться. И он такой добрячок, что вся моя оборона рассыпается, как щит из подсохшего песка.

— Мне ваши ложки больше понравились, — улыбаюсь я. — На самом деле я просто не заметила.

— Вы первый раз здесь, да?

— Да, я пока на стажировке.

— На стажировке? Ну, Божией помощи вам.

Не знаю, что принято отвечать на такую фразу и что она вообще значит. Вряд ли он так пожелал мне смерти, поэтому я ответила «спасибо». Хотела добавить «и вам», но постеснялась. Я вообще частенько стесняюсь, когда трезвая.

Ем дальше и слушаю разговор Санта-Клауса и другого бородатого мужчины, похожего в своём шерстяном свитере на лесоруба. Они сидят прямо напротив, всё отлично слышно.

Санта-Клаус:

— Сколько у батюшки Сергия детей? Четыре?

Лесоруб:

— Теперь пять.

— Уже пять? Вот умница!

«Пять детей, ничего себе», — думаю я, смотрю на стол и понимаю, о чём они. В тарелках лежат зефир, курабье и прочие сладости, а рядом — «записочки»: «Во здравие Сергия, Маргариты и млад. Алексея». Это, видимо, угощение от Сергия и его супруги Маргариты в честь рождения у них младенца, которого назвали Алексеем. Элементарно.

Пока думаю, насколько я крутая, немного упускаю диалог и возвращаюсь, когда Лесоруб говорит:

— Это уже седьмая пара венчается. Всё после этого началось, после чаепитий с батюшкой.

Так, это я помню. «Приглашаем молодёжь на чаепитие с батюшкой» — надпись на доске возле храма.

— Их там человек восемьдесят всего. Седьмая свадьба за год. А сейчас февраль. Седьмое венчание!

— Так, может, ему медаль сообразить за заслуги?

— Да его вообще, это, качать надо! — говорит Санта и хохочет.

Теперь мне становится ясно: вот кто ходит пить чай с батюшкой — это клуб православных знакомств. Наверное, забавное зрелище.

В разговор вступает женщина справа от меня:

— Скажу своей старшенькой, может, тоже захочет сходить. Всё жду, жду, когда её выдам. Хорошая она, да только никто ей не нравится.

— Знаете, — говорит Лесоруб, — как старец Тихон сказал: «Ад полон гордых девственников». По всем правилам живут, всё соблюдают, но гордость их губит.

Ну и разговоры за бизнес-ланчем. Женщина справа придвигает ко мне большую миску:

— Девушка, попробуйте винегрет.

— Нет-нет, спасибо.

— Ну смотрите, я из дома взяла побольше, думала, поделюсь.

Что-то необычное есть в её интонации. Она говорит с теплотой, которую разве что от родной бабушки услышишь, и то когда у той хорошее настроение. Сложно отклонить такую атаку. Сижу, ем винегрет. Вкусно. Лесоруб наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Ангел за трапезой.

Я киваю ему, улыбаюсь, делаю вид, что жую винегрет и поэтому не могу ответить, а сама думаю: ″???″ А это что такое было? Таких комплиментов мне ещё не отвешивали. Да он просто пикап-мастер, старый негодник.

Тут заходит девушка, крестится и говорит всем машинально: «Ангела за трапезой». Ах вот оно что. Это значит «приятного аппетита» на их языке. Понятненько. Кто-то отвечает: «Невидимо предстоит». Вот это и скажу в следующий раз.

Свет в окнах не горит. Похоже, Сони нет дома. Недавно мы шли с ней вот здесь, у светофора, и она посмотрела наверх, как я сейчас, и в шутку начала рассуждать, как будто меня нет рядом: «Темно. Видимо, Наденька ещё не вернулась с работы». И было очень мило узнать, что она, довольно сдержанная в общении со мной, в мыслях называет меня «Наденькой». У меня чуть слёзы не навернулись.

Хитрый соседский кот. Валяется прямо у лифта кверху пузом — западня, холодный расчёт: думает, я увижу его и буду гладить. А я ведь буду.

Дома пусто. Звоню Соне. Она на Чистых прудах и просит меня посидеть с ней в «Кризисе жанра», это кафе-клуб. Хорошо, я еду на Чистые. Позже к нам присоединится Никита. Хорошо. Я еду. Что происходит? Помню, когда они только познакомились, она часами переписывалась с ним и хихикала. Но после их первой встречи Соня почему-то сразу решила подружить нас, привела его к нам в гости, из которых он теперь не вылезает. А зачем? Что она хочет этим сказать? Не знаю, какие планы у Сони на Никиту и почему мы так много времени проводим втроём. Всё идёт по какому-то странному сценарию к какому-то странному финалу. Не страшно, даже если вдруг начнётся противоестественный свистопляс. Это было бы весело, а всё, что не весело, мне неинтересно.

Сейчас мы с Соней в «Кризисе». Это кафе, где всегда темно, много деревянной мебели и играет инди-рок. По вечерам тут зажигают маленькие свечи на столах, становится громко и начинаются танцы. Ещё тут вкусно. Я заказала гамбургер с огромной котлетой, Соня — суп-пюре. Она бы тоже хотела гамбургер, но пару месяцев назад поставила себе брекеты на все зубы, а с ними особо не поешь. Так что она мешает суп ложкой и жалуется. Я молча нарезаю гамбургер на крохотные кусочки и кормлю её с вилки. Её это умиляет.

Пришёл Никита, болтаем и много смеёмся. Нам как-то по-особому классно вместе. Я не одна так чувствую, Соня и Никита тоже, мы это обсуждали. Не могу описать, как это. Могу сказать банальные слова «как будто знаем друг друга всю жизнь». И, пожалуй, я так и сделаю. Не собираюсь разгадывать эту магию, хочу только, чтобы она продолжалась.

Платим по счёту, гуляем по Чистым прудам. Едем на «Маяковскую», где нас ждёт друг Никиты, Толик. «Очень крутой парень, вы должны с ним познакомиться», — серьёзно говорит Никита. Окей.

Толик, студент Физико-технического, похож на тринадцатилетнюю девочку с каре и бородой. Невысокого роста, чёрная куртка на размер больше. Зрелище не очень. Мы называем свои имена и идём. Я только и думаю: «Бо-ро-да». Это даже не борода, а какие-то жидкие усяшки и тёмный пух на подбородке. Меня бесит и эта борода, и весь парень целиком.

Мы выходим из метро «Маяковская» и двигаемся к Патриаршим прудам, чтобы сделать запасной ключ от дома в мастерской «Минутка» и купить бумагу для табака. В итоге мы проходим пешком по морозу чёрт знает сколько и оказываемся в кафе «Маяк». Это такое место возле театра. За столиками полно немолодой творческой интеллигенции, а по стенкам стоят старые буфеты с белыми тарелками. Скучно, холодно. А больше всего меня вымораживает этот парень, Толик, который мне по плечо, его длинные волосы и глухой бас, как будто с помощью этого баса он старается казаться круче. И он постоянно пытается приблизиться ко мне. Задаёт какие-то общие вопросы, я отвечаю всякую загадочную ерунду, которая заставляет разговор дегенерировать. На моё счастье, он сливается искать банкомат (в кафе не принимают карты), и несколько десятков минут я провожу в спокойном состоянии души с Соней и Никитой. Хочу, чтобы этот четвёртый вернулся как можно позже. Лучше — никогда.

Втроём хорошо. Я смотрю меню и, когда Соня за чем-то уходит, немного болтаю с Никитой. Никита прелесть, а ещё он фавни — у меня своя система ранжирования парней, потом расскажу. Я ему что-то вру, он верит как маленький и удивляется, потом я признаюсь, что соврала, и он снова смешно удивляется. Мне нравится. Не могу до конца понять, в чём дело, но этот парень — очаровашка. К тому же внешне он похож на всех моих бывших, но Никита не такой раздолбай. И у него неплохое тело и вкус (за исключением разве что привычки пихать всё подряд в передние карманы джинсов). Зачем-то я долго смотрю на него. Слишком долго, пора завязывать. Он симпатичный. У нас похожие свитера: вязаные с такими, знаете, горизонтальными полосками — орнамент в скандинавском стиле. Я свой купила в H&M; интересно, где он — свой? Я бы поцеловала его прямо сейчас, пока никто не видит. Не знаю, умеет ли он хранить секреты.

Соня возвращается, за ней Толик. Я выбираю суп из грибов, и парни хором заказывают то же самое. Они берут пиво, так как до двадцати одного года здесь не наливают крепкий алкоголь, а этим ребятам по девятнадцать. Соня пошла по хардкору — взяла ром с колой. Я потягиваю мохито.

Много говорим про учёбу и то, кто как с кем познакомился. Я вкратце пересказываю, откуда узнала Соню. Что-то про наших общих друзей и то, как мы ходили в бассейн. Толик меня спрашивает, каково было первое впечатление. Я отвечаю, что оно было хорошим, но потом были моменты, когда мне хотелось убить её, а труп сбросить в сточную канаву и поджечь. Сразу добавляю, что это шутка. Хотя это правда. Я про такие моменты, когда она меня троллит, а Соня постоянно меня троллит. Помню как сейчас тот момент: солнечный день на Невском, когда она взяла мою руку в свою тёплую ладонь и предложила бросить парней и пойти гулять вместе. Как только я согласилась, она сразу сказала: «А я пошутила». Тогда я добавила, что тоже пошутила. Мы посмеялись. Странно, с тех пор прошло почти два года, и мы живём вместе, спим в одной кровати и у нас типа дружба, но она до сих пор позволяет себе такие двусмысленные шутки.

Помню, недавно я спросила её, удобно ли целоваться с брекетами. Соня ответила скромно: «Не знаю, я ещё не пробовала», — и застеснялась. Я тоже застеснялась. Мне хотелось предложить ей попробовать прямо сейчас. Мы сидели на кровати рядом. Если бы она согласилась, я бы ответила: «А Я ПОШУТИЛА», и это было бы Самое Крутое Отмщение в моей жизни. Но я сказала «давай загуглим», и мы загуглили. Оказалось, не очень влияют, если вам интересно. Моя симпатия к ней стала принимать новый облик: мне надоели взаимные насмешки, теперь мне нравится заботиться о ней, поддерживать. Ещё мне нравится её запах. Иногда, заглядывая в шкаф, я чувствую, как пахнут её футболки, и борюсь с желанием положить в них лицо. Но это никому знать не обязательно. И ты забудь.

Так что вернёмся за стол. Мы беседуем про кино и кинотеатры. Никита говорит, что любит во время фильма поворачивать голову и наблюдать реакцию того, с кем он пришёл, ему интересно попытаться чувствовать, как другой человек. Считаю, это хорошо. Почему-то представляю нас в кино вдвоём, как мы сидим рядом в своих похожих свитерах. И в зале больше никого.

Никита жалуется, что хочет текилы. Соня предлагает купить. Типа, ему же нет двадцати одного года, поэтому она закажет, а он выпьет незаметно от официанта. Но Никита не сразу понимает схему, думает, что это она ему предлагает самому себе заказать текилы, и серьезно говорит:

— Мне нельзя.

— Почему? — не понимает Соня.

— Потому что мне ещё нет двадцати одного.

Мы с Соней переглядываемся и начинаем смеяться в голос, а фраза «Мне нельзя!» становится мемом вечера.

Ребята выпивают по текиле, а потом ещё по одной. Я уже доцедила свой мохито. Толик предлагает зарубиться к нему в общагу Физтеха. Я не хочу, потому что мне не улыбается ехать на электричке в заМКАДье, чтобы сидеть с кислой миной и наблюдать с одной стороны щенячьи лица Никиты и Сони, форсирующих каждую шутку, а с другой стороны — статичное забрало этого Толика. Мне страшно смотреть на человека, у которого выражение лица не меняется. Я всегда думаю, что с таким вот лицом этот человек может делать всё что угодно — например закапывать мой труп. Даже не знаю. Никита обещает, что будет весело, он сыграет на гитаре. Это меня подкупает. К тому же завтра никуда не нужно, впереди у меня три выходных, так что — почему нет.

В холодной полупустой электричке мы пьём вино и веселимся, передаём бутылку по кругу. Никита хочет отобрать у меня вино, которое я ещё не глотнула, я говорю «Не-не-не, тебе нельзя!» — и качаю пальцем. Толик пародирует меня и потом улыбается. Это первая его эмоция за весь вечер. А значит, у него всё-таки есть мышцы на лице, ну надо же. Мне спокойнее.

На станции «ОченьдалекоотМосквы» темно и опасно, на первый взгляд. Мы идём мимо гопарей и общаг разного вида, Толик подбрасывает комментарии: «С этого здания постоянно падают», «А здесь живут бакалавры Факультета аэрофизики и космических исследований — ФАКИ. Мы называем их просто и изящно: „ФАКИ-мудаки“». В таком роде. Наверное, это смешно.

Толик отдаёт блок сигарет охраннику, и мы проходим без пропусков. В лифте он говорит: «Люблю коррупцию». Смеёмся. Мы пьяные и весёлые.

В комнате на последнем этаже с номером, кажется, 532 две двухэтажные кровати и три письменных стола. Галстуки на спинках стульев, флаконы с мужским парфюмом. Лёгкий бардак — обычная комната парней. Мы открываем вино и наполняем кружки, пьём и открываем.

Никита начинает играть на гитаре, и у него выходит очень даже неплохо. Он талантливый и симпатяжка. Толик подтягивает откуда-то электрогитару, настраивает её, начинает играть и петь, и за полминуты становится понятно, кто здесь царь. Он играет невероятно круто и поёт, как настоящий блюзмен со слухом и повадками профессионала. При этом он выглядит уверенно и красиво, впервые за все часы нашего знакомства он безоговорочно прекрасен. Итак, возьмём некрасивого человека и заставим его делать то, в чём он мастер, — поздравляю, вы синтезировали красивого человека. Толик пел все рок-хиты, ни секунды не лажая. Соня сказала: «Чувак, ты классно поёшь!» — и обняла его. Он ответил: «Спасибо. А обнимашки от Нади?» — и посмотрел на меня. Неплохая попытка, парень. Я похлопала его по плечу.

Мы спели много, очень много песен: «Knockin’ on Heaven’s Door», «Rape Me», «Help», «Californication», «Rock’n’Roll Queen»; ещё были «Стена» Pink Floyd и два вида Иисуса: чёрный и персональный. Я удивляюсь, глядя на Толика, как можно запомнить такое количество песен. Меня вообще восхищают люди, которые могут петь и играть на гитаре одновременно. Мне это не дано.

В перерывах между песнями мы спускаемся в курилку. Не сказать, что это прям курилка, просто лестничный пролёт. Но в общаге всё курилка — любое место, где стоит пепельница. Сейчас допсессия, здесь только самые весёлые студенты. Мы познакомились с парочкой таких. Они в заношенных спортивных шортах, полуспальных футболках вроде тех, что раздавали на благотворительном забеге РЭШ, с бардаком на голове — короче, выглядят по-домашнему. Все такие же красивые, как Толик. Один из них, толстенький, с высоким голосом, — вылитый чувак из комедии «Суперперцы». Я шепнула это на ухо Никите, он засмеялся и сказал: «Да-да-да». А потом улыбнулся мне так очаровательно, что я на минуту выпала из реальности и вернулась, только когда Соня сказала: «Пойдём».

Поднимаемся наверх. Парни учат меня вступлению из песни: 0–3–5–0–3–6–5–0–3–5–3–0. Это, кажется, Pink Floyd. Заходят два чела, которых мы встретили в курилке, и они (тут мы с Соней просто рухнули от смеха!) причесались и приоделись! Теперь на одном красная футболка с круглым гербом, на втором — свежий серый кардиган на пуговицах; да, видимо, девушки в этой общаге не частые гости. В комнату подтягивается народ, тащат выпивку, знакомимся, кто-то приносит ещё одну электрогитару, становится громче. В комнате полно людей. Я мучаю струны. Соня уже довольно пьяная, трогает и гладит мои волосы, говорит, что они классные. Я не хочу на этом концентрироваться, пытаюсь перевести внимание на гитару. Но чувствую её касания и, чтобы остановить это, встаю и наливаю ещё вина.

Дальше ночь пошла отрывками. Вот я и Соня идём по длинному коридору. Стены с толстым слоем зелёной краски, я на ходу барабаню пальцами. Соня смеётся, висит у меня на шее и говорит:

— Мы останемся с тобой вдвоём, нам никто не нужен. Давай будем только вдвоём. Будем вместе. Давай?

Она несерьёзно, но эти слова меня смущают. Я отшучиваюсь, говорю: «Мне нельзя». Соня уже совсем некондишн. Я поняла это ещё тогда, когда она в пустом женском туалете пела песню «Надюшка-Наденька, красивые глаза», и микрофоном ей служил вантуз.

Не знаю, стоит ли говорить ей, что мне нравится Никита. Я в дрова. Она тоже. Может быть, это не настоящая любовь? Любимые слова моего питерского друга-наркомана, его совет, который мне так и не пригодился: «Если решишь попробовать таблетки, будь осторожнее с экстази. Помни: это не настоящая любовь, утром она пройдёт».

Сейчас я пьяная в такие щепки, что только это и вертится в голове. Осторожнее с алкоголем. Это не настоящая любовь. Утром она пройдёт.

Позже, часам к трём ночи, Соня вдруг начала нервничать. Загоняется, пытается уехать и вызвать такси. Как будто кто-то переключил рычаг с «весёлой Сони» на «злую Соню». Ближе к утру они с Никитой куда-то подевались. Пытаюсь не думать об этом, стою в курилке. Рядом со мной парень в белой футболке, на ней рисованная обезьяна в цилиндре. Студенты говорят на свои темы, почти всегда одинаковые: кто из преподов нормальный, на какие пары можно не ходить, «а ты что не сдал?», «а кому сдавал?». Я спрашиваю у того парня в футболке: «Это у тебя обезьяна?» — «Да. Моя бабушка думает, что это бульдог». Мило. Парень симпатичный. Он поглядывает на меня. Познакомиться? Нет, слишком пьяная. Еле держу стакан. Кто-то наверху поёт грустную песню. Иду искать пустую комнату, чтобы лечь спать.

Лежу в кровати на верхнем ярусе и понимаю, что я здесь не одна, слышу, как они перешёптываются. Они сидят на одной кровати… фак… Никита и Соня… Соня и Никита. На соседней кровати. Пытаюсь подслушать, но ничего не получается, и это меня злит. Чувствую себя ужасно. Как будто в меня выстрелили из двустволки и я при этом осталась жива. Они через письменный стол от меня. Не понимаю, что происходит. И никогда не узнаю. Подождите. Почему меня это волнует? Поток мыслей резкий как рвота: она любит его, а он её? Нет. А мне-то что? Кого к кому я ревную?

Кажется, начинаю слышать… разобрала вопрос Сони: «И что ты думаешь делать?» А он, как назло, начинает говорить тихо-тихо, так что ну ничего не понятно. Я хочу свеситься через перила кровати и крикнуть на него: «ГОВОРИ ГРОМЧЕ!» Ненавижу это дерьмо. Ненавижу.

Сейчас они сидят в позе лотоса, и с ними лысый мужчина, похожий на Мистера Пропера. Ох нет, мне всё это снится. Сейчас вырвет от злости. Больше не могу. Полный треш, сердце сейчас разорвётся. Пить и курить одновременно? Знаю, практикую.

Чёрт побери, этот парень что, собрался с нами жить? Никита опять едет к нам. Сейчас десять вечера, а когда мы расстались, было два. Я не против.

Весь день я провела с Соней. Гуляли по Камергерскому, говорили о любви, пили кофе в «Старбаксе». Мне нравится с ней жить. Каждую секунду так комфортно, как с собой. Это судьба улыбается мне после долгих лет нервного проживания с родителями. Сейчас я чувствую себя в эмоциональном санатории. За долгое время Соня — первый человек, который меня не бесит. Скоро придёт второй человек, Никита.

— Как тебе Никита? — вдруг спрашивает Соня.

— Никита? Этот Никита? Который сейчас приедет?

(Ну а какой ещё? Ты вообще много Никит знаешь? Вряд ли Соня спрашивает про твоего крёстного или одногруппника, которых она никогда даже не видела.)

— Да, этот.

— Он хороший парень, — отвечаю быстро и серьёзно. Не спалилась. Перевожу взгляд на булочную. Мы идём по Второй Тверской-Ямской. А может, по Третьей. Не пойму.

— Знаешь, — говорит Соня, — он мне сначала очень нравился. Мы весь январь переписывались, это было так круто. Но когда мы встретились… я поняла, что это совсем не то. Он слишком похож на сама знаешь кого (на её бывшего), и это уже сама знаешь что… (не знаю, но догадываюсь).

Соне сейчас тяжело. На выходных она даже была у психоаналитика. Сказала мне по секрету. Видимо, я ей очень близка. Вряд ли скажет это кому-то ещё. Говорит, у неё проблемы: не может забыть прошлое и боится, не понимает чего. Мне кажется, ей просто нужен парень.

— Я знаю, — кивает Соня, — нужен. Но это так трудно — найти человека без пустых предрассудков. Как быть? Он (её бывший) был таким чувственным. Мы ругались, плакали, потом целовались, иногда просто набрасывались друг на друга. Это была настоящая страсть. Понимаешь?

Понимаю. Она продолжает:

— Мне нужен парень, который бы не пытался меня контролировать. И я не буду от него ничего требовать. Чтобы мы могли в любой момент уйти друг от друга. Я даже не стану спрашивать к кому. Я смогу, я знаю. Настоящая свобода, понимаешь? Я хочу быть свободной, максимально свободной… как… что называют символом свободы?

— Статую Свободы?

— Как птица, да. Я не хочу этого занудства, разговоров про ипотеку… Я хочу страсти, драйва. Чтобы можно было с ним отрываться в среду днём, а не в пятницу вечером, чтобы мы могли болтать и летом гулять всю ночь по набережной. Чтобы он мог накуриться и не жаловаться, что ему завтра рано вставать. Хочу такого парня, который сможет рисковать, делать необдуманные поступки… пить…

— Заложить квартиру, — подбрасываю я.

— Накурить детей…

— Продать детей.

— …Да, пропьёт детей и бросит меня одну. — Соня задумалась.

Проходим мимо парка, где валялись в снегу, — сейчас там полно людей.

— Но не могу я хотеть того, к чему меня не тянет. Это как есть шпинат, потому что это здорово. Кто станет есть шпинат по собственной воле?

— Тот, кто понимает, что болен, — отвечаю я.

На этих словах мы зашли домой. Сегодня я поняла три вещи. 1) Соня мне доверяет. 2) У Сони нет серьёзных планов на Никиту. 3) Я до сих пор не понимаю, к чему всё идёт у нас троих.

Почему Никита к нам зачастил? Может, он в меня влюбился? Довольно нескромно с моей стороны. Я никогда не считала, что в меня просто влюбиться, но Соня уверена, что я красивая. Мне бы её уверенность. У Сони есть качества, которые не помешали бы многим мужчинам: она смелая, решительная — настоящая ведущая сила. Когда на концерте мы пробираемся через толпу к сцене, Соня берёт меня за руку и идёт впереди. Так всегда: я, она и её рука, которая куда-то меня ведёт. И вот Соня убеждает меня, что я симпатяга. «Посмотри: куда бы мы ни заходили, все мужчины смотрят на тебя». Я замечала, но всегда думала: «Видимо, с причёской что-то не так». И медленно поправляла волосы, как в рекламе. Мужчины от этого смотрели дольше. Теперь я понимаю: может, и так. Может, я действительно ничего. Все мои прошлые парни говорили мне то же самое, но я им не верила. Ведь они любили меня; с чего вдруг человеку, который любит тебя, говорить тебе правду, так?

Может, и Никите понравилась моя внешность. Хорошо бы. А что, если не хорошо? А вдруг Никита такой, как Глеб? Глеб — это молодой учёный-политолог, лучший друг Сони. Сейчас будет немного пошловато, но мы же тут все взрослые люди, да? Когда я увидела Глеба в первый раз, мы мило побеседовали, он сказал мне, что я интересный человек с хорошим чувством юмора, а как только я отошла, спросил Соню: «Как ты думаешь, она согласится на секс втроём?» Это мне потом рассказала Соня, с таким вопросом-утверждением: «Ну ты же не согласилась бы?» Нет. Ты что. Глеб несимпатичный, и у него совсем нет вкуса в одежде. Помнишь ту его шапку, которая была настолько ужасной, что ты её спрятала, ахаха. Да и вообще, я… ты… мы… это… как-то странно… Нет, не согласилась бы. Ты ведь тоже отказалась? И тут Соня здорово замялась.

И вот теперь Никита появляется у нас каждый день. Не то чтобы я очень против, но мне нужна информация, чтобы быть готовой ко всему.

Нет. Нет. Ну нет же. Всё-таки Глеб — чёртова питерская богема. Никита не такой, он намного серьёзнее и… чище. Вот он сидит передо мной. Мы втроём на кухне, ужинаем. Никита ест, и у него всё остаётся на губах: кусочки петрушки, специи. Нет, этот парень не может замыслить что-то коварное. Я смеюсь над ним, показываю, где нужно вытереть, он вытирает, но всё не там. В итоге вытираю сама. На ужин вок-лапша с острой курицей, овощами и пряным соусом, который нужно добавлять отдельно. Но Соня не добавляет, жуёт всухомятку, хотя… Я говорю: «На, добавь соуса», — а она: «Нет». Не понимаю, почему она капризничает. Всё же было нормально. Соня напряжена.

Но нам хорошо втроём. Знаю, что уже десять раз об этом говорила. Это не потому, что я тупая (хотя от этого никуда не денешься); просто хотела сказать, что сегодня тоже. Если бы Вселенная состояла из нас троих, в ней была бы гармония. Кажется, я поняла, как можно это описать. Сейчас попробую. В детстве я посмотрела фильм про переселение душ и подумала: «Да как так?!» Население Земли постоянно растёт. За какой-то период, небольшой по вселенским меркам, численность людей выросла в три раза — что получается? Две трети рождается без души? Или, может, каждый рождается с одной третьей частью души. Душа распыляется по миру? И вот сейчас как будто бы одна такая душа, рождённая в трёх разных местах, скитаясь, собрала себя в одну точку, здесь в Москве. Это и есть мы.

И, хотя Соня сегодня ведёт себя с холодком, всё круто.

— А давайте поиграем в свободные ассоциации, — предлагает она. — Я буду говорить вам слова и записывать первое, что вы скажете. Отвечать нужно быстро, игра на время.

— Психоаналитик научил? — подшучивает Никита.

Я молча поворачиваюсь к нему и понимаю, что Никита, чёрт побери, тоже знает секрет про психоаналитика. И, видимо, узнал об этом раньше, чем я. И, видимо, Соня считает его более близким другом. Хотя они знакомы… месяц! А мы — два года. Ну здравствуйте. Успокойся, не подавай виду.

Ладно, играем. Соня настроена серьёзно. Включила секундомер, взяла лист бумаги и ручку. Она называет слова, рандомные и простые. Никита хорошо справился. А вот мои ассоциации ей не понравились.

— Ты портишь игру.

Что? Как? Нельзя же винить человека в ассоциациях — они же бессознательные!

— Это нечестно, — налегает Соня, — зачем ты отвечала в стихах?

— Но это первое, что приходило в голову! — оправдываюсь я и тихо добавляю: — Может быть, у меня стихотворный дар…

— Послушай, что ты ответила:

Мир — мечта.

Грех — бред.

Бог — пустота.

— Я всё объясню, — говорю, — смотри. Мир-мечта: это у меня с детства такая мечта — мир во всём мире. Дальше. Грех-бред, потому что грех — это бред, человек приходит в общество, а ему такие: «Слушай, мы тут придумали кое-какие правила, так вот по этим правилам ты — лох и всем должен».

— А почему Бог — пустота? — аккуратно спрашивает Никита, гораздо добродушнее, чем Соня. Они как злой и добрый полицейский на перекрёстном допросе.

— Не знаю. В детстве я ещё как-то представляла Бога, а сейчас у меня на этом месте пустота.

Никита вспоминает:

— Сартр писал: «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её…»

— Вкусняшками? — обрываю я.

— Да.

Мы с Никитой смеёмся.

— Короче! — прерывает Соня наш милый смех и перетягивает внимание на себя. — Мы решили сделать паблик.

Никита заинтересован.

— Будет называться «Русский православный цирк». И там будут шутки про фокусы с появлением автомобилей у священников.

— И исчезновением часов у патриарха, — подбрасываю я. — Ну и спёртые из других пабликов, как обычно.

— Круто! — говорит Никита. — Админы делают миллионы на пабликах. Тем более на таких горячих темах.

— На то и расчёт, — говорю я, — срубим денег.

— «Мир во всём мире», — передразнивает меня Соня.

— Заработаем, — серьёзно отвечаю я, — станем миллиардерами, купим все страны и объединим в одну!

Эти двое смеются. Никита снова переключается на меня.

— Ты до сих пор веришь в свои детские мечты?

— Да. А ты?

— В общем-то тоже да. Я мечтал найти ответы на вопросы. Я и сейчас мечтаю об этом, но вопросы уже другие.

— Понятное дело. Я вот честно верю, что мир во всём мире возможен.

Да. Я правда так думаю. Не надо надо мной смеяться. У вас самих-то есть мечты и цели? Какие они?

— И вообще я люблю людей, — продолжаю я. — Всех люблю. Я бы хотела посвятить жизнь человечеству.

— Лучше умри за наши грехи, — злобно смеётся Соня.

— Заколебёшься за ваши грехи умирать.

— А ты попробуй.

— Даже пробовать не буду.

Никита хохочет над нами, а потом вдруг предлагает:

— А давайте посмотрим «Криминальное чтиво».

И это символично. Никита прервал наш диалог, такой же пафосный и комичный, как все диалоги в «Криминальном чтиве». Наверное, это продолжение ассоциативного ряда Никиты. Прекрасного ассоциативного ряда, ведь у него такие хорошие ассоциации, не то что у некоторых, правда, Соня? Она не читает мои мысли.

Хорошо, загружаем «Чтиво». Когда в фильме стреляют с вытянутой руки, а потом разговаривают о Библии, это всегда хорошо. Но мы дошли только до середины фильма, хотя лично я внимательно смотрела первые десять минут, а остальное время думала, специально ли Никита коснулся моей руки. Его территориальная близость меня с ума сводит.

Дальше хуже. Ему стало жарко, он снял рубашку и остался в футболке. Сейчас, когда он вышел, Соня зачем-то поднимает рубашку с дивана. Зачем-то протягивает мне. Наверное, чтобы я повесила в шкаф. Я зачем-то беру из её рук и зачем-то нюхаю. Я вообще всё нюхаю, что мне дают. Даже в гостях, когда меня чем-то угощают, я сначала понюхаю, а потом поем. Хозяйки на это обычно обижаются, но речь не о них, а вот о чём — я подышала рубашкой. С этого и начинается вся история. История про девушку-оборотня. У меня проступают жилы, вырастают когти, округляется спина. Подшёрсток лезет. Я втянула запах с закрытыми глазами, а когда открыла их, зрачок стал узкий как у змеи.

В комнате Соня, и она смотрит на меня. Всё окей. Все предметы на месте, как раньше, и я — это я.

— Э-э… ну как? — спрашивает она.

В моей голове одна фраза из фильма: «Вставляет точь-в-точь как первоклассная дурь».

— Нормально, — говорю.

Ой, зря ты, Соня, дала мне рубашку. Зря. Как только мы с Никитой на секунду остаёмся одни, я экстренно выпрашиваю рубашку. Он отдаёт её взамен моего любимого свитера с оленями. Его рубашка пахнет… красотой. Если бы у древнегреческих скульптур был созвучный их идеальной красоте запах, это был бы именно такой запах. А я бы больше времени проводила в Пушкинском музее.

А теперь момент истины этого дня. Соня и Никита вышли покурить на лестницу, пока я умывалась, и долго не возвращаются. Ладно, посижу на кровати, в пустой комнате. Нет, выйду. Иду к двери на цыпочках, немного качаясь от стука сердца и страха; первыми словами, которые я услышала, были: «Ты можешь серьёзно мне ответить? Только на полном серьёзе». Это говорил Никита. Соня молчала. «Что, если я… с Надей?»

Я затаила дыхание. Ну почему я не услышала самое важное, блин, слово?! Что это было за слово? Уйду? Останусь? Пересплю? Станцую? Ладно, тише, что Соня ответит? «Ну сам-то ты как думаешь?» Молчание. «Конечно, мне будет неприятно как девушке…» Дальше я не стала слушать, потому что побоялась, да и Соня говорила слишком тихо.

Возвращаюсь в комнату, быстро сажусь за ноутбук, надеваю наушники, как будто так и было. Заходит Никита и тоже садится за ноутбук, только за свой.

— Вы бы потише говорили, — замечаю я.

— Да?

Молчим. Я снимаю наушники.

— А что ты слышала?

— Я? Я слушала песню, — прикидываюсь глухой.

— Нет. Что ты услышала?

— Ничего. Просто громко. На лестнице слышно. В ванной слышно.

Сидим дальше. Проходит минута. Я спрашиваю:

— А что Соня ответила?

— М-м?

Он молчит, я молчу, и мы ходим по тонкому, очень тонкому льду.

— Если ты хочешь узнать что-то конкретное, тебе нужно просто задать конкретный вопрос.

Эту самую фразу я сказала ему полчаса назад, когда он пытался окольными путями узнать у меня нечто сокровенное. Вот сучонок, меня — моим же оружием. Сладкий сучонок…

Соня заходит. Она переоделась, и мы ложимся спать. Разговариваем про компьютерную игру «Червячки», про базуку и Суперверёвку, которую почему-то называем «суперрезинкой», и хихикаем. Чёрт знает что, но забавно. Нужно как-нибудь сыграть в «Червячков». Тем более в эту игру можно играть не только вдвоём. Хочу уснуть, но сердце бьётся слишком быстро.

Признаться честно, на выходных я немного скучала по своей богадельне. Сегодня понедельник. Сижу в кабинете Марии, так как сама она заболела. Закинув ногу на ногу, читаю православные глянцевые журналы. Оказывается, такие бывают.

Сканирую те страницы, на которых упоминается наша компания, чтобы заполнить на сайте раздел «Пресса о нас». Их довольно много, этих журналов с названиями вроде «Фома», «Наследник». На обложках то и дело мелькают актёры и ведущие, а я думаю: «И этот православный? И эта? Том Хэнкс?» Отвлекаюсь на заголовки. Молитва в большом городе: как победить мегаполис? Христианство и магия несовместимы! О несчастных и счастливых — что обещают друг другу влюблённые? Особенно меня повеселила одна обложка — крупное фото ремня с металлической пряжкой и рядом надпись: «Тема номера: как любить детей?» Наверное, есть в этих журналах над чем потешиться. Почитаю на досуге.

Но не сейчас. Сейчас я буду рыться в кабинете Марии. Полки с книгами, начнём с вас. Так. Целая книга чёрно-белых фотографий монастырей. Тоска. Тлен. Безысходность. Дальше. «Псалтирь» (всегда читала это слово как «пластырь») — книжка без картинок, пропускаю. «Русская иконопись», с картинками, уже лучше. Открываю первую страницу — что-то про Смуту. Помню, в школе писала доклад на эту тему. Ну-ка: «Трёхдневный пост и усердная молитва перед Казанской иконой Божией Матери преклонили Господа на милость, и на следующий день ополчение выбило поляков из Китай-города, а через два дня был освобождён Кремль». Однако. В школе нас по-другому учили.

Так. Что тут ещё? Церковнославянский словарь? Скукотища. Так. А это что? Тонкая брошюрка времён перестройки «Как провести Рождество и Святки». Открываю первую страницу — оладьи капустные. Полистала ещё — вареники с картошкой. Ну всё. Это знак, пора обедать.

Выхожу из кабинета и встречаю очень любезного пожилого мужчину с седыми усами. Он похож на почтальона Печкина. На довольного жизнью почтальона Печкина. На Печкина, у которого уже появился велосипед и зверушка, которая ждёт его дома.

— Вы уходите? А я как раз к вам.

Он оказался инструктором по пожарной безопасности. Я сразу запомнила его имя, тут даже не пришлось сильно напрягаться потому, что зовут его Александр Сергеевич.

— Вы ведь Надежда? Наденька, тогда пойдёмте вместе отобедаем, а потом я вас займу буквально на полчасика.

Идём. Но сначала я заглядываю в уборную помыть руки. Приходится немного подождать: раковину чистит старушка. Ещё в прошлый раз я заметила, что здесь, на третьем этаже этого ветхого кирпичного здания у храма, живут люди. Наверное, она одна из них. Не знаю, кто они, но я точно видела двух девушек.

Старушка замечает меня и улыбается. Вытирает зеркало, вид у неё абсолютно счастливый. Я мою руки.

— Одна девочка повыше, а другая пониже, — смеётся старушка и показывает на следы зубной пасты вверху и внизу.

Я тоже улыбаюсь, хотя внутри у меня легкий диссонанс. Этим утром я радовалась, что Соня теперь встаёт позже меня и я могу спокойно чистить зубы, не вытирая за ней зеркало. Потому что она всегда пачкает зеркало. Всегда. Не понимаю, как так можно? Ну почему нельзя отодвинуться на полшага или чистить зубы над, чёрт побери, раковиной? Или хотя бы убрать после себя. После меня всегда чисто. И как вообще можно быть довольным жизнью, когда вытираешь за кем-то зубную пасту? Но сейчас передо мной эта счастливая старушка, и мне на секунду не верится, что мы с этой бабушкой — один биологический вид.

Ладно. Прихожу в трапезную, Александр Сергеевич уже обедает. Начинает меня расспрашивать.

— А вы работаете в интернет-магазине?

— Можно и так сказать. Вообще я занимаюсь продвижением, — вижу, он не знает такого слова, — я делаю так, чтобы больше нужных людей в интернете узнали о нас. Это часть маркетинга, я интернет-маркетолог.

Хотя на прошлой работе моя должность звучала как «менеджер по развитию». Проще говоря, делаешь всё, что только можешь. «Альфа и омега вашего интернет-магазина». Интересно, если бы я так и написала в резюме, меня позвали бы сюда на собеседование? Так или иначе, я уже здесь.

— О, это хорошо, это полезно. А я как-то давно подрабатывал в нашем интернет-магазине курьером. И, знаете, работа сложная, но есть в ней один очень приятный момент, когда вручаешь человеку изделие. — Он так и сказал «изделие», а не товар. — А он на него смотрит и радуется. А как они радуются! — Он расплылся в улыбке. — И самому светло на душе становится. Я много потом должностей сменил, но эту всегда с радостью вспоминаю.

— Вы с самого начала в компании?

— Да. Как и многие прихожане. Приход, да. Потом мастерская открылась, и я, знаете, то там помогу, то здесь.

— Значит, вы давно в церкви?

— В храм хожу? Получается, давно.

— И вам всё нравится?

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Он не понял, к чему я клоню.

— …Ну, там… что в церкви происходит…

Надеюсь, мне не придётся перечислять, а то до завтрашнего утра не управлюсь.

— Что вы, Надюшенька, — замахал он, — мне бы с самим собой разобраться. Как батюшка Серафим говорил? — Он улыбнулся, как будто вспомнил друга. — «Спаси себя, и хватит с тебя».

Ну да, я бы ещё спросила ту бабушку, которая мыла зеркало. Ладно.

В трапезную заходят несколько мужчин. Садятся обедать и что-то горячо обсуждают. Александр Сергеевич тоже подключается к их разговору. Я, само собой, слушаю. Они принесли свежие новости — о менеджере по имени Ксения.

Дело в том, что один человек, который закупал наши изделия у Ксении, скажем, по 2 рубля, продавал их на своем сайте, скажем, по 2,50. И всё бы хорошо, но на нашем сайте эти изделия стоят 5. А это уже непорядок. Генеральный директор, как полагается, расстроилась, да ещё и решила, что Ксения была в курсе и такие дела проворачивала с пользой для себя. То есть она им по 2 рубля, они продают по 2,50 и 10 копеек дают ей. Тоже обычная схема, но на самом деле такого не было. Ксения не знала, что те продают подешевле. Она услышала об этом только сегодня от генерального директора по телефону.

Вот такая история. Забавно, как взрослые бородатые дяди переживают за Ксению. Александр Сергеевич тоже проникся, охает. Хотя ему-то что? Не знаю, какое отношение эти мужчины имеют к ситуации, но инструктор по пожарной безопасности здесь точно не при делах.

Взволнованный получился обед, но он закончился.

Потом идём вдвоём, но не в кабинет Марии (тем более что там ничего интересного), а в большой кабинет, в котором я сидела в прошлый раз.

В коридоре прижимаемся к стенке, чтобы пропустить двух мужчин в серых рабочих куртках. Они заносят в кладовую высокий картонный стенд в виде цыплёнка с дыркой для лица. У таких стендов есть мудрёное название на «Т», и я, блин, обожаю эти штуки.

Борюсь с желанием пойти за мужчинами и попросить сфоткать меня в цыплёнке. Но нет. В кабинете слушаю инструктаж внимательно, потому что он со мной не просто вежлив, а ласков, как с внучкой. Стараюсь не отвлекаться, хотя меня то и дело смешит его язык: технические термины вперемешку с христианской речью.

— Милостью Божией, у нас тут все провода изолированы…

— …храни тебя Бог от прямого поражения электрическим током — страшная вещь…

— Не приведи Господь, случится пожар, поэтому везде, куда заходишь, подмечай пути эвакуации.

Теперь я знаю, кто автор того объявления на микроволновке: «Братья и сёстры, вынимайте вилку питающего электрошнура из розетки». Под конец своего монолога он сказал: «Храни тебя Бог, искренне надеюсь, что у тебя всё будет хорошо». Уютный человек. Чувствуется в его словах такая забота, какой я давно не видела, даже у людей, отвечающих за пожарную безопасность.

— А теперь, Ксения, я к вам, — с этими словами он оставляет меня и подходит к оптовому менеджеру, которая сидит неподалёку.

— Я ведь тысячу раз проходила инструктаж, — смеётся она.

— А я по другому поводу, — улыбается Александр Сергеевич.

И тут у меня в голове схлопнулось. Ксения из рассказа в трапезной и Ксюша, оптовый менеджер, которая в прошлый раз угостила меня коврижкой, — один человек. Она сидит слева от меня. Подслушиваю, о чём разговаривают.

— Я не понимаю, как так получилось. Я даже представить не могла. Этот человек был здесь, каждую неделю приходил и так бесстыдно мне в глаза смотрел.

А он её утешал и подбадривал. За несколько часов сменилось ещё человек семь, таких, кто приходил её выслушать и помочь. И все они, даже те, что со стороны выглядели сурово, в разговоре оказывались добряками. Меня, мягко говоря, удивило такое тёплое отношение между менеджерами в коллективе. А симпатичный Роман, с которым я тоже познакомилась в прошлый раз, вообще на полминуты её обнял.

А дальше совсем улёт. Представьте двух мужчин в офисе, которые целуются в щёку при встрече. Я вот смутилась. Но гугл мне помог. Наверное, я первый человек, который забил в строку поиска: «христиане целуются три раза мужчины что это». Троекратное христианское целование. Обычное приветствие в христианской общине.

Я и раньше половиной мозга понимала, что они православные христиане и у них тут вроде как община. Но именно сейчас я наконец спросила себя: «Что я тут делаю?» А главное — почему мне здесь нравится? Мне нужно контролировать всё вокруг, чтобы их доброта не засосала меня в мир, из которого я уже не смогу вернуться. Это страшно.

Но. С другой стороны, я здесь, я вижу этих людей, открываю нечто новое. Они по-особому спокойны, как будто нет ничего, что может сильно испортить им жизнь. Они радуются. Чему они радуются? Просто жизни? Своей однотонной жизни? Мне сложно это понять. Но в какую-то секунду я хочу бежать за ними, как Нильс за дикими гусями, и кричать: «Эй, христиане, возьмите меня с собой в радостную жизнь!»

Сеанс моих мыслей прерывает двухметровый батюшка, который заходит в кабинет. Нереально высокий, просто как Пётр Первый. Мы разболтались. Рассказал, как в начале работы мастерской налаживали поставки в регионы.

— Приезжаем, значит, и каждому менеджеру по закупкам — по «Хэд энд Шолдерсу». Шампунь такой. Что с ними творилось! «Это же тот самый „Хэд энд Шолдерс“! Машка, поди глянь, что нам московские подарили». Довольные, и все наши изделия сразу закупали. Они этот шампунь только по телевизору видели, а его уже месяц как у нас в Подмосковье разливали. Аха-ха! Да-а-а, сейчас такой номер, конечно, не пройдёт.

Его отвлекала Ксюша, которая до этого разговаривала по телефону.

— Отец Сергий, я прямо-таки о вас молила.

— Вот я и пришёл.

— Мне нужен ваш духовный совет.

И они отошли.

Не подумав, зашла в полупустой последний вагон, где ко мне подсел ублюдский дед и предложил пятьсот рублей за то, чтобы потрогать мою коленку. Сука. Ненавижу метро. И почему так мало?

Не терпелось прийти домой и рассказать эту историю Соне. Но она оказалась не дома, а в суши-баре «Япоша». И, когда я подъехала туда, там был уже и Никита, сидел напротив — я вижу их через витрину. А они меня — нет, что мне на руку, ведь так я могу легитимно курить и пялиться на Никиту, пока Соня ещё не отошла от отказа и у меня не появилось полного юридического права.

«Всё делается предметом купли-продажи… этой алхимии не могут противостоять даже мощи святых», — думаю я, проставляя скидки на изделия для рекламы. Я теперь частенько вспоминаю эти слова из «Капитала» Маркса. Этой алхимии когда-то не смог противостоять даже Христос. Маркса я слушала в аудиокниге, катаясь летом по Питеру на велосипеде, и той фразой начинался один отрывок. Почему-то он очень любил включаться в режиме перемешивания песен.

Порой мне непонятно: как можно было получить от патриарха благословение на торговлю? Мне просто кажется, что так не должно быть. Использовать веру, чтобы зарабатывать деньги и тешить гордыню. Разве так можно? Они читали вообще святое… подождите, как это пишется… Святое Евангелие?

— Всё равно, — настаивает Ксюша в споре с коллегой, — лучше жить с тем, кого любишь, а любить того, с кем живёшь. Ничего мудрее не придумаешь.

Сейчас я сижу в кабинете розничного отдела, набитого девушками. В этой большой квадратной комнате постоянно разговаривают. Если не говорят друг с другом или по телефону, то начинают говорить сами с собой. Иногда — все пять одновременно. Я пока сижу где попало, место для нового отдела — маркетинга — только готовят. Но здесь мне нравится. Если в других кабинетах я Надежда или Надя, то в этом — Надюша, Надюня, Надёночек и Надюшечка. Пять молодых женщин в одном месте — довольно большая порция нежности. Да ещё и Ксюша. Хотя она бывает в офисе нечасто: её повысили, и теперь она всё больше в разъездах по магазинам.

— А если поймёшь, что выбрала не того? — спрашивает Ксюшу одна.

Другая перебивает:

— Девочки, не знаете, Господь с апостолами уже пришли на склад?

Постоянно представляю себе такие фразы буквально.

— Пришли, — отвечает первая, — сходи посмотри. А бывает ведь, люди меняются, — допытывает она Ксюшу.

— Ой, девки, хорош споры разводить, — вступает прокуренным голосом Лора. — Вы гляньте, какая сейчас у людей любовь. «Балтика»-девятка и та крепче, чем их любовь.

Лора здесь работает недавно, пару месяцев. В церковь ходит столько же. У неё красивое чёрное каре и странные, как будто опухшие розовые ладони. Никогда таких не видела.

— Восемь! Восемь архангелов Михаилов! — негодует очередной кто-то. — Где ж я их столько найду?

Пока я разбираю, с большой ли буквы пишутся Крест и Богородица, они пользуются православным вокабуляром, как только пожелают:

— Помнишь, заказала тебе мученицу Ирину на прошлой неделе? Уже готово? Спасибо.

— Любить ещё надо уметь, — продолжает Лора. — А иначе это как дилетантский полёт на дельтаплане. Пятнадцать минут летишь, а потом ломаешь обе ноги.

Мы смеёмся.

— А ты почему молчишь? — спрашивает меня Ксюша.

— Не знаю… Я думаю, люди слишком разные, чтобы заставлять их всех жить по одной модели.

Не разделяю я этого увлечения темами счастья в браке и тем более не особо люблю слышать о семье (это ведь место, где выедают друг другу мозг, да?). Смысл со мной говорить о традиционном браке? Я настолько против любых традиций, что даже традиционное сливочное масло на полках магазинов обхожу стороной. И переворачиваю зубную пасту, если вижу на ней фото фейковой довольной семьи (разница между детьми и родителями там обычно не больше десяти лет).

— Но ты же можешь предположить, — говорит Ксюша, — что есть то, что объединяет всех людей. Иначе почему они люди?

— Предположить могу.

— Вот об этом и речь.

Я задумалась: а ведь на моей прошлой работе тоже был вечный спор о чём-то. Да, точно: безуглеводная диета.

— Божья Матерь с Младенцем из пробирки когда поступят?

Я прям вздрогнула:

— «Божья Матерь с Младенцем из пробирки»? Что, и такая икона есть?

Они переглядываются и смеются.

— Мы так называем пробирную палату, для краткости.

А жаль, наверняка бы была покровительницей искусственного оплодотворения.

— Ваш сленг меня с ума сведёт, — выдыхаю я.

— Виктор Викторович знает, что там с пробирной, — отвечает Ксюша.

Я слышала о нём совсем немного. Например, что недавно у него родился третий сын («Виктор Викторович Третий», — шутили на набережной). Ещё Ксюша рассказывала, что, когда все летели в командировку, она попала с ним в один самолёт и чувствовала себя абсолютно спокойно, «потому что он же святой человек».

— А кто это? — спрашиваю я.

На мне останавливаются все глаза в комнате. Секунд десять стоит тишина.

— Ты не знаешь Виктора Викторовича?

И началось: «Когда я первый раз увидела Виктора Викторовича…», «Да как можно не знать Виктора Викторовича…»

Я так поняла, что это местная достопримечательность.

— Сходи, — уговаривают меня хором.

— Заодно узнаешь, что там с пробирной, — добавляет Ксюша.

На выходе из метро «Белорусская», на своём любимом месте, сидит бомж с собакой. На площади мужчина опять играет на ситаре. Изо дня в день. Уже немного достал. Почему его не гонят? Он оплатил полицейским абонемент?

На светофоре, возле кофейни, стоит паренёк, на поводке у него белый шпиц в ботиночках. «Милашка», — подумала я про парня. Если есть нимфетки, то есть и фавнята. Но это другая возрастная категория, примерно 19–23, между фавном и фавнёнком. Фавни-бой. Это как зрелый плод, но который ещё не упал и не набил синяков. Это же идеально. Нагло-непосредственный взгляд. Смотрит большими от готовности влюбиться глазами. Взрослые люди не открывают глаза так широко. Хотя могут.

Обогнула метро, чтобы положить денег на телефон в магазинчике. А магазинчика нет. И здания этого нет. Одни руины. Москва.

Электричка ушла прямо перед носом. Всё, двери закрылись, она отъехала, фак. Ну, я пофакала ещё немного, иду к табло смотреть расписание. Но, только останавливаюсь, слышу мужской голос из-за плеча: «Ну что? На этот поезд ты не успела, теперь только в 9:36?»

Поворачиваюсь со взглядом злой собаки, а это, оказывается, наш Федя-маркетолог. Поднять глаза приходится выше — Федя-то огромный.

С Федей мы познакомились пару дней назад. Коммерческий директор позвал меня к себе в кабинет и представил: Фёдор. Высокий, крупный мужчина, лет тридцати на вид. Извилистая морщина посередине лба, похожая на знак подобия. Вот такая: ~. На Феде была голубая рубашка в тонкую белую полоску. Настолько офисная, что я на секунду заскучала по своей работе дома в пижаме.

— Нас ждёт много интересного, — с азартом говорил он. — Будем работать вместе. Я практически всё время здесь, кроме тех моментов, когда езжу по магазинам.

— Звучит так, как будто вы шопоголик.

Мы посмеялись.

— Люблю распродажи, — подбросил он.

Мы с Фёдором пока вдвоём в отделе маркетинга. Скоро наймут ещё менеджера по рекламе. Нам придётся всё делать с нуля самим. Меня это устраивает: на прошлой работе я занималась тем же, только денег особо не получала.

— Ну надо же! — удивляюсь я, стоя у табло.

Он спрашивает, что со мной. Да так, ничего, испугалась.

Теперь мы у табло. Смотрим на уходящие поезда и арки до конца платформы — это красиво. Он говорит: «Я должен срочно снять это на свой айфон» — и снимает.

Федя не без самоиронии, мне это нравится. Мы разговорились. Он рассказал забавную историю о том, как они с друзьями сплавлялись на байдарках. Я ничего не запомнила, но долго смеялась. Спросила, занимался ли он каким-нибудь спортом. Он ответил: «Раньше я качался, но потом понял, что быть жирным — моя судьба».

Федя и правда крепыш, широкий, богатырского вида паренёк, русый, голубоглазый, с румяным лицом и всеми признаками национальности РФ. Как говорит один мой друг (наполовину азербайджанец), «типичная русня».

Подали нашу электричку на 9:36. Помню, Никита отговаривал меня от работы в Мытищах, потому что сложно будет ездить на электричках. Ничего сложного, скажу я вам. Садишься и едешь. Чисто, тепло, лёгкий запах железной дороги. Общее впечатление может остаться хорошим. Главное — не смотреть на соседнюю платформу, куда прибыл поезд из области в Москву: в нём людей столько, что живые завидуют участи мёртвых. Они идут максимально плотным потоком, согнутые, с опущенными головами, как сгоревшие спички. Федя говорит: «Я назову это фото „Всё тлен“», — и фотографирует.

Поехали. За полчаса в дороге можно узнать о человеке всё. Кто такой этот Федя? Феде двадцать три, хотя я думала, тридцать пять. Но сейчас, когда мы сидим рядом и он отбросил серьёзность, я вижу его беззаботный взгляд и понимаю, что — двадцать три, никак не больше. Но есть у него во взгляде и такая прошаренность, по которой понимаешь, что человек знает обратную сторону Луны. Знакомый нехороший огонёк. Федя тоже слушает «Кровосток». Я это поняла, когда ответила фразой из песни, а он продолжил. Я сказала, что учусь в Литературном институте, — Федя признался, что раньше писал стихи. Довольно упоротые, как он выразился.

— Разные вещи творил.

— А потом? Покаялся? — смеюсь я.

Он вздыхает:

— Да уж, покаялся. Меня так выхлёстывало, что сложно было не покаяться.

Мне нравится слово «выхлёстывало», сохраню его себе на подкорку.

Я сразу поняла, что Федя — мой человек, когда мы проезжали мимо сооружения в виде огромного купола из светлой ткани (кажется, крытый теннисный корт). Он задумчиво сказал: «Интересно, что это?», я совершенно на автомате ответила: «Твоя мамка», а он крякнул: «Ха!»

Болтали про детство. Федя был маленьким мальчиком, он поднял с земли камень, а это оказался редкий минерал. Он удивился тогда, что сокровища могут лежать под ногами.

Добираемся до работы с небольшим опозданием. Садимся по местам в нашем новом кабинете — белой комнате с большим окном. Втыкаемся в компьютеры. Обычная рутина.

Пришёл Рома, похвастался новинками. На этот раз — большой мужской крест и маленькие образки.

— Солидный, — говорит Федя про крест. — Для солидных господ.

Мне больше нравится то, что поменьше.

— Прелесть, — говорю.

— «Прелесть» не наше слово, — поправляет Рома и убирает новинки от меня. — Могла бы и догадаться. Разве не слышала, что дьявол прельщает?

— Окей, — отвечаю я. — Пойду переделаю пятьдесят четыре объявления «Прелестные детские крестики из серебра».

Что за блин.

— Ладно, не расстраивайся, — говорит Рома, — я тебе и хорошую новость принёс.

И рассказал, что видел крестик нашей мастерской во вчерашней серии одного популярного сериала на ТВ. Хорошая идея для поста. Я нахожу серию, нахожу эпизод. Но герой фильма с нашим крестиком всю серию пьёт как чёрт, валяется на полу в клубе, рвёт на себе рубашку, хватает девушек за ноги. Ни одного нормального кадра! Что отсюда взять? Парень с нашим крестом, пьющий водку из горлышка, или парень, ползущий по клубу с нашим крестом?

— Ну ё-моё, — жалуюсь Феде. — Такой инфоповод пропал.

Ведь что ни говори, а такие штуки действуют на людей. И не забавы ради я смотрю пляжные фото Валерия Меладзе.

Приехала из Мытищ позже на полчаса — электрички какое-то время не ходили. Поезд сбил человека, который шёл в наушниках по путям.

Увидела Никиту через стекло очередной «Шоколадницы», он курил. Затянулся, прикрыл рукой свои большие губы молодого Пастернака. Ах.

Взрослое, недавно развитое тело, юношеские упругие губы, наивность в глазах (я отберу её у тебя). Лёгкие дефекты речи — то, что меня, как любую внучку алкоголика, сильно располагает: Никита говорит иногда слишком быстро, порой сложно понять.

Мы сидим в зале для самоубийц, беззаботно болтаем. Рассказываем друг другу бородатые анекдоты и смеёмся. Я учу его правильно питаться, чтобы хорошо выглядеть, а он смешно удивляется: «Да как это — не пить колу после еды? Но мне же хочется. Что это за обманка Господня? Почему я люблю то, что мне вредно?» Смеёмся. Потом он рассказывает, как пару месяцев назад обчитался Достоевского и античной философии.

— Я ощутил эту идею отказа от потребностей взамен на свободу. В сентябре я много думал об удовольствии и о никчёмности этого пути. Зачем гнаться за удовольствием? Например, курение, — он поднимает сигарету в руке, — это же настолько ненужная зависимость. И вот я два месяца не курил, — он затягивается, — ходил в зал…

До чего же он милый.

— Тебя что-то стукнуло?

— Ну да, я просто поверил в это. Потом у меня началась апатия очень быстро. Но я перебивал её тем, что всё понимаю.

— А потом?

— Потом меня девушка бросила.

Становится немного грустно. Чтобы поднять ему настроение, я рассказываю про свой личный дневник и показываю плеер. Он сразу же оживает и пытается выпросить его у меня.

— Нет, это слишком личный дневник. Я единственный человек, который его читал. Чтобы прочитать, тебе нужно сначала туда попасть.

Мы переглядываемся. А ведь он готов к этому. Сегодня Соня в Питере, и мы оба понимаем, что встретились не просто так. Этот парень, конечно, экстремал. Ему недавно изменила девушка, а теперь он влезает в непонятные отношения со мной. И сейчас мы курим на лестнице возле двери в квартиру.

Никита задумался.

— Ты думаешь, что будет потом? — спрашиваю я.

— Нет, не думаю… — Он улыбается. — Зачем усложнять, если можно быть чуточку счастливее?

Машиниста не судят за то, что он переехал человека, который решил самоубиться с помощью поезда. Машинист просто едет на большой скорости. И я не виновата, что какой-то трепетный юноша положил голову на рельсы. Это моя природа, моя роль в этом зоопарке под названием жизнь. Я просто делаю то, что делаю. Так сложилось. Так сложились мои нейронные связи. И вот мы уже у нас.

За окном темно, в комнате только свет от ноутбука.

— Хорошая музыка, — говорит Никита. — Откуда ты узнала про эту песню?

— Нашла в одном музыкальном паблике.

Паблик назывался «Я хорошо потрахался под этот альбом». Мне нравится головокружение, когда мы целуемся. Поэтому…

Федя говорит, что, когда я жила в Питере, меня окружали чувственные поэты, которые таскались за мной с придыханием: «Надя, Наденька, вы богиня, вы муза, Наденька!» Поэтому каждый раз, когда у меня что-то получается или мы опережаем конкурентов, Федя вздыхает: «Надя, Наденька, да вы богиня!» Но, когда я притормаживаю или в чём-то ошибаюсь, он с показным недовольством говорит: «Ох, Наденька, ну вы и дурынья», — слово это он выдумал сам.

Я же нарекла его именем Жирнозавр. И все тестовые заказы на сайте отныне подписываю так: Федька Жирный.

В кабинете нас теперь не двое, а четверо, и этот цирк есть кому оценить. К нам подсадили мою курящую Юлю из интернет-магазина. И прибавилась Сабина — постоянно загорелая девушка, которая занимается дизайном и POS-материалами.

Сеошнику в кабинете места не нашлось. Он сел в соседнем, оптовом.

Теперь наш кабинет отличается от всех, как класс коррекции в школе. Он единственный, где с утра до вечера играет музыка. Где периодически все набрасываются на одного сотрудника, начинают его щипать за жирок и щекотать. А он (Федя) кричит «ай, ой». В перерывах между этим мы работаем.

— Смотри, — подходит ко мне Сабина. Я заметила, что она всегда говорит немного «в нос».

Смотрю на симпатичный коллаж из иконы «Троица» Рублёва, трёх изделий с этим образом и берёзовых листьев (символ праздника). Честно отвечаю, что получилось здорово. Она сейчас занимается годовым проектом — листовки-флаеры для раздачи в торговых центрах на православные праздники — и очень старается.

Через десять минут Сабина возвращается после согласования с генеральным директором. От прекрасной листовки остались берёзовые листья и надпись «Поздравляем!».

— А с чем — видимо, придётся объяснять на словах, — недоумевает Саби. — Говорит: «Нельзя писать на флаерах ничего святого. Они же потом в мусоре будут валяться!»

— Добро пожаловать, — улыбаюсь я.

— Первое правило православного маркетолога, — серьёзно начинает Федя, — всегда помни 73-е правило Пято-шестого Вселенского собора.

Сначала мне показалось, что он берёт цифры из головы, но потом проверила — запомнил.

А недавно я вывела второе правило православного маркетолога. Как с сигаретами: некурящим не рекламируем. Реакция неверующих на нашу рекламу бывает жестокой. Некоторых просто в дрожь бросает при виде креста, они дико бесятся. Да, бесятся, подходящее слово. Сначала один парень написал в чат операторам интернет-магазина, что они оказывают услуги интимного характера. А потом и просто кто-то прислал: «Как же вы достали со своим православием». По этим звоночкам я поняла, что где-то неправильно прицелилась в аудиторию, стрельнула не по тем.

Проверила рекламу — действительно. Человек набирает «серебро Максим». Показывается наша реклама с образом Максима Грека из серебра. Вот только искал этот человек группу «Серебро» в журнале Maxim. Срочно добавила минус-слов. Ну ладно, не страшно, зато, может, кто покаялся.

— Что бы ещё брендировать? — размышляет вслух Федя.

— Служебные машины? — предлагаю я.

— За это уволили прошлого маркетолога.

— Разрисовал крестами кузова?

— И диски на колёсах.

Да, непростое дело православным маркетологом быть. Проблема ещё в том, что всё приходится делать самим. Даже фотографировать мы стали сами. После того неудачного раза с модным фотографом: он взял изделия и устроил свэг — по три серебряных браслета на каждой руке, молитвы везде вверх ногами, четыре креста на шее, образки в ряд, как ордена на грудь. Полный фэшн. Спасибо, обошлось без засасывания среднего пальца.

В остальном же мне здесь нравится. Сегодня день довольно приятный. Сижу, как обычно, читаю сайт патриархии, слушаю Salem.

Прихожу домой и вижу на столе Сонину книгу. Вспоминаю, где же я видела её раньше. Да, летом, мы были в Питере у неё дома и я читала корешки книг на полке. Фуко, Бодрийяр, Наоми Кляйн. Волшебное тесто. Пара книг Паскаля Брюкнера.

Среди них вот эта — Лакан с закладкой. Я спросила:

— Интересная?

— Ты знаешь, — ответила Соня, — очень. Я остановилась на том месте, где он пишет: если один человек подходит к тебе и говорит, что тебя любит, ты уже не можешь жить дальше как прежде. Мыслями ты возвращаешься к этому. Ты не способен об этом не думать.

Сама Соня притаилась на кухне и следит с ноутбука за тем, что снимает камера, потому что совсем скоро придёт Дионисий. Когда я сказала Соне про этого парня, она была в восторге, мягко говоря.

— Монах! Предположительно гей! Который сбежал из монастыря! О-о!

— Ну не монах технически, но — кого это волнует?

— Да какая разница, — отмахнулась Соня.

— Будешь записывать на видео?

— Нет, видео — это не то, мы соберём трансляцию! Порадуем свои… сколько там у нас сейчас… — она посмотрела в телефон, — пять тысяч человек.

Вопрос с анонимностью она решила так: посадим его к окну, против света, а камеру установим на шкаф, напротив. Лицо будет плохо видно, зато слышно хорошо. Так и сделали.

Смотрю, поезд в метро подъехал — думаю: «Не побегу». И действительно — уходит.

На платформе электричка моя урчит, готовится двери закрыть. Ох, давай без меня. В итоге пришла на работу позже на двадцать минут. Но это не страшно, потому что половины офиса вообще нет. Мы, русские люди, в праздники не умеем работать. Кто сидит в интернете, кто слоняется. Страна отдыхает, работать не с кем.

Через два часа заявился Федя. В голубых джинсах с замытым на колене пятном крови, в широкой белой рубашке (по его собственному признанию, одолжил у бабушки, к которой заехал по дороге принять душ).

— Федь, — говорю я, — ты где бегаешь? Тебя генеральный директор ждёт.

— Как ждёт? — Его голубые глаза вылезли, как у рыбины. — Она говорила, её не будет сегодня.

— Только что заходила.

— Ох, — Федя схватился за голову, — она опять меня будет ругать, что я со своими старыми друзьями встречался.

— А ты ей скажи, — советует Юля. — Христос пришёл не к праведным, а к грешным. Вот и я к своим друзьям пришёл.

— Кошмар, — сокрушается Федя и причёсывается рукой. — Ладно, иду. Как ты там говорила? «Христос пришёл не к праведным, а к грешным. Вот и я к вам пришёл»?

— Ага. Беги давай.

— Я что-то пропустила? — решила уточнить Сабина, когда он вышел. — Ведь в том крыле пока пусто.

— Да, пусто, — говорю я.

Вернувшийся Федя со мной долго не разговаривал. И разговорился, только когда Рома заглянул посидеть на чёрном икеевском диване, который вчера привезли в наш кабинет. Рома пытался отвлечь нас от имитации труда.

— Значит, решили поститься? Так держать.

— Да, — говорю, — у нас челлендж.

— Сорок восемь дней без животной пищи, — проснулся Федя.

— И как вам?

Я говорю:

— Да нормально. Мне ок. Я себя сильно не ограничиваю. Хочу халву ем, хочу — пряники. Если постные.

— А по ощущениям? Есть что-то новое?

— Фигня в голову лезет, — откликнулся Федя.

Я спрашиваю Рому:

— Ты с этим что делаешь? Когда в голове находишь всякие мысли.

— Ну, я отвечаю обычно: «Спасибо за предложение, мы вам перезвоним». Как Господь делал, всё ведь в Евангелии было, — Рома потянулся на диване и устроился поудобнее. — Мысли, они как ягоды в ведёрке. Положил — всё, твои…

— Не положил, — продолжаю я, — идёшь с пустой головой.

— Хотел я вам идею рассказать хорошую. А потом Надя пришла и всё испортила.

— Надя — это я, — замечаю гордо.

Потом исправляюсь:

— Ладно. А вот если ты говоришь: «Спасибо, не надо», — а тебе в ответ: «Как не надо? Раньше-то надо было. Ты же такой-сякой». И давай чихвостить.

— А ты отвечай, как старец Паисий учил: «Когда диавол говорит тебе: „Ты грешница“, отвечай ему: „Ну а тебе-то какое до этого дело?“»

Тут у меня звонит рабочий телефон. Коммерческий директор зовёт к себе в кабинет.

— А я знаю главную тайну компании, — говорю я Роме, выходя из кабинета. Он почему-то начинает хмуриться. Неужели так хотел рассказать её сам?

С такими мыслями я зашла в «Беверли Хиллз» на Чистых, где ждал Никита, и мы сразу надолго обнялись.

Первым делом я спросила, принёс ли он рубашку, запах которой составляет мою единственную радость, пока его рядом нет. Он принёс.

— Если бы ты не ответил мне взаимностью, мне пришлось бы их воровать.

— Если бы ты не ответила мне взаимностью… в моей жизни было бы гораздо меньше смысла.

Официант приносит два голубых молочных коктейля с искусственной вишенкой наверху. Вкус коктейля химический, но не оторваться.

— Кстати, это здорово, что тебе нравится мой запах, — говорит Никита, — я читал исследование: это значит, что генетически выше вероятность, что наши дети будут здоровы.

На фразе «наши дети» я усмехнулась скептически.

— Это хорошо, — говорю, — здоровье пригодится, потому что развод родителей его сильно подкосит. Когда мои разводились, я каждый месяц болела.

И чего он опять начинает? Прочные отношения — не моя суперспособность. Никита знал это из дневника, он знал это от Сони, которая, оказывается, доложила ему всё в ярких красках ещё до нашего с ним знакомства. (Как же, чёрт побери, мило с её стороны.) Приложила столько усердия, что Никита, который сначала и не был мной заинтересован, решил приглядеться. И пригляделся.

— Не бойся, — говорит Никита, — мы будем вместе и будем счастливы.

Пока я не уйду от него к другому. И мы оба это знаем.

— Я ушла от прошлого парня, — говорю прямо. — И от тебя, наверное, уйду.

— Ты говоришь как Колобок.

— А ты — как человек, который никогда ни с кем не расставался.

Он промолчал. Я подождала и поцеловала его.

— Я не могу тебе ничего обещать, — говорю я. — И ты — ты тоже мне ничего не обещай. Я хорошо себя знаю. Влюблённость проходит. Это история на пару месяцев, потом мы просто останемся в приятных воспоминаниях друг у друга.

— Но ты же встречалась с бывшим пять лет?

— Я смотрю, ты не особо догадливый. А говорят, в РЭШ учишься.

Никита сопротивляется:

— Ты не такая! Я вижу тебя не такой!

— Я не знаю, кого ты видишь во мне, но это точно не я.

— Это можешь быть ты в будущем.

— Я бы на это не надеялась, — отмахнулась я.

— Мне больше ничего не остаётся, — обречённо роняет он.

Какое-то время мы молча потягиваем коктейли.

— Послушай, — говорит Никита, — мы не расстанемся. Как только у нас будут появляться проблемы, мы сразу будем их решать.

Я смеюсь.

— Нет, лучше ты послушай. Все совершают одну и ту же ошибку: им просто кажется, что они могут быть рядом, что они решат все проблемы. А потом в какой-то момент топливо кончается и уже не хочется ничего решать. В первом классе меня как-то не забрали из кружка по рисованию в школе. Он заканчивался, когда было темно. Я простояла возле школы чёрт знает сколько, было дико страшно, но в итоге решила сама идти домой. Надеялась, что встречу родителей по дороге. Так я дошла до самого дома. И как только вошла, сразу поняла, что они поссорились. Мама на кухне, надувшись, что-то готовила, а папа со злым лицом в спальне двигал мебель. Они так дальше и торчали в разных углах, игнорировали друг друга. Да так в этом преуспели, что и детей у них как будто бы не было. Что в целом логично. Ведь если нет человека, то детей от него быть не может.

Я посмеялась, но Никите история смешной не показалась. Он загрузился.

— Хорошо, — наконец выдаёт он и быстро допивает свой коктейль. — Всё закончится, когда ты захочешь. — Он взял меня за руку. — Я просто люблю тебя. И это такое счастье, что я готов рисковать.

Мы долго целуемся. Потом я продолжаю:

— Надо быть чокнутым или православным, чтобы верить в вечность.

Мы помолчали.

— Я бы провёл с тобой пару вечностей, — говорит Никита и прижимает к себе.

— Я тоже.

Мы снова целуемся. Потом я предлагаю:

— Может, устроим сладкие две недели, где-нибудь в мае? Я скажу Соне, что уехала в Питер. Ты тоже что-нибудь придумаешь. А сами уедем куда-нибудь.

Мы целуемся дальше.

Если Бог — это любовь, то почему любить бывает так больно? Если мы созданы для любви, то почему от неё так много страданий?

— Дамы, а пойдёмте в кальянную? — предложил Федя вчера вечером. Юля и Сабина согласились.

Вообще, я пощусь. Мне нельзя кальян. А впрочем, мне и сигарет нельзя было, но я же выкуриваю в день полпачки. Так что давайте сюда кальян. И мы оказываемся в довольно неплохой полуподпольной мытищинской кальянной.

— А поехали ко мне, устроим глинтвейн-пати, — предлагает Сабина, когда от кальяна остаются угли.

Я отказываюсь и шантажирую Федю спором. И на девочек наезжаю, мол, развращают наши нравы.

— Разве ты не знаешь? — говорит Юля. — Чтобы болезнь прошла, она должна дойти до высшей точки. А грех — это болезнь.

— Это будет разврат во спасение, — подбрасывает аргумент Сабина и добавляет: — У меня есть караоке.

Я люблю разврат во спасение, поэтому мы едем. Как говорит один мой друг-диалектолог, «сгорел сарай — гори и хата».

И вот мы едем на автобусе куда-то очень далеко, в единственный дом на отшибе в лесу, возле санатория со знакомым названием «ИТАР-ТАСС». И я говорю:

— Вот есть люди, которые считают любовь самым важным в мире. Но почему же я сама и многие мои знакомые не видят в любви ничего хорошего? А видят в ней каторгу и предпочитают карусель флирта или вечную весну в одиночной камере?

— Не грузи, — отмахивается Юля.

Я думала об этом, когда мы орали песни и прыгали в потолок. Когда лежала под одеялом с Юлей и Саби и делала вид, что сплю, пока Федя разбирался с полицией, которую вызвали соседи. Когда перелезала через забор санатория «ИТАР-ТАСС». Когда удирала обратно от собак. Когда приехала домой, сходила в душ и, стараясь не разбудить Соню, переоделась в чистое и сразу ушла на работу.

Я думаю об этом сейчас, глядя, как дымок от сигареты шатается в тамбуре пустого вагона вместе со мной.

А что, если Бог и правда любовь? И это любовь в нас умерла. Поэтому нам кажется, что и Бог умер.

С новым Богом, Наденька Дурынья.

Весна. Железная дорога. Мытищи. Плюс десять.

Дым от сигареты рассеялся, как будто его никогда и не было.

Снова в голове как будто не мой, подкинутый, оказался образ. Вспомнился тот момент из детства, о котором я рассказывала Никите. Про то, как меня забыли родители. Жаль, что он не посмеялся. Воспоминание так-то довольно забавное.

И зачем оно ко мне пришло? Недели жалости к себе в «Макдоналдс»? Нет. Не с тем чувством. Всё-таки странно, что у того ребёнка (меня) когда-то был шанс вырасти не циничной, не отвергать в одну минуту многое… Я не чувствую злости на родителей за тот случай — столько времени прошло, даже я не умею обижаться пятнадцать лет. Просто… Получается… Скандал и злость бывают важнее человека. Там могла быть любовь, а было «нет». И посмотришь — да вроде нормальная жизнь, как у всех. А подумаешь — столько тепла и любви потеряно.

Электричка остановилась, я вышла на пустую платформу. Сейчас она выглядит как незнакомец — лес вокруг недавно начал зеленеть. Как будто видел раньше человека в куртке и шапке, а тут он ходит мимо в футболке, и ты его не узнаёшь.

Так не заметишь, и пост закончится. Поскорей бы. Надоело находить странности в своей голове. Вот почему таким ненужным казалось себе в чём-то отказать? Сразу такое налетает, что никакое заклинание «экспекто патронум» не поможет.

Зато сразу понятно, кто здесь власть. Меня удивило не то, что восемьдесят процентов времени я думаю о сексе, — к этому я была готова. Но оказывается, я постоянно хочу доказать себе, что я лучше других. Секс и превосходство над другими — если верить Полине, к концу поста я стану в этом профессионалом. Но что поделать, такой меня сделала жизнь. Хах. Мои отговорки напоминают что-то древнегреческое. Агава, почему ты напилась до белой горячки и оторвала человеку голову? Я не виновата, меня призвал бог Дионис. Он меня попутал. Не призвал бы — сидела б дома. Такое складывание ответственности с себя.

Когда я вошла в кабинет, внутри было больше людей, чем обычно. Федя читал вслух новую статью про настоятеля нашего храма. Все громко смеялись, громче всех — племянница настоятеля. Особенно их повеселила часть о том, как перекрывают набережную, когда он на своём чёрном бронированном «мерседесе» выезжает из храма. Я прислушиваюсь и думаю, стоит ли что-то взять из этой статьи.

Сажусь на своё место. Наступает прекрасный период для моей работы. Скоро Пасха — лучшее время для того, чтобы рекламироваться. Надо будет многое успеть, пока глазурь с куличей на губах не обсохла и все вдруг снова не стали атеистами.

Федя трезвонит над ухом:

— Надюха, где отчёт?

Федь, семь часов назад я видела, как ты прыгал в потолок и орал «ТОПОЛИНЫЙ ПУХ ЖАРА ИЮЛЬ» в пижамных штанах с мишками. Какой отчёт? Говори тише.

Нахожу отчёт, отправляю, немного работаю и иду в трапезную.

— Фавны? — переспрашивает Рома. — Это ты по адресу. Это блуд обычный.

Ох уж мне эти православные, на каждого найдут диагноз.

— Или, знаешь, когда кто-то говорит: «Эрос призвал меня», — продолжает он. — Супер. Хороший древний способ перекладывания ответственности.

— Это я уже успела понять. А почему люди так делают?

— Паралич воли. Надо же чем-то оправдаться.

— И что делают христиане?

— Пост и молитва.

Зачем пост, я знаю — свежие нейронные связи никогда не помешают. А вот зачем молитва? Упрямо повторять одни и те же слова?

— А как молиться, если никогда этого не делал?

— Как там Николай Сербский говорил, — он старается вспомнить, потом достаёт телефон и читает: — «Можешь помочь человеку — помоги, не можешь — помолись, не умеешь молиться — подумай о человеке хорошо! И это будет помощь, потому что светлые мысли — это тоже оружие».

Поразмыслив, Рома добавляет:

— А фавни, конечно, нет никаких. Есть болезнь воли.

Я говорю:

— У меня свободная воля: я выбираю, чтобы моя воля была больна.

Рома смеётся.

— Ты просто знаешь, где лежит большое удовольствие. Мозг будет к этому снова и снова возвращаться. А ты будешь каждый раз выбирать, нужно оно тебе или нет.

«Это как знать о сокровищнице, — думаю я, — но никогда не ходить туда и не давать жемчугам ласкать твои пальцы. Где сокровище ваше, там и сердце ваше. 15 репостов, 87 лайков».

Я смотрю на Рому. Он совсем не фавни, и за это ему большое спасибо.

— Всё-таки у вас очень прикольная квартирка, — говорит Никита в очередной наш вечер «на троих». Я, Соня и Никита — наши попытки вернуть всё как было выглядят со стороны довольно забавно. Но нам самим не весело. К тому же после недавней беспричинной пьяной истерики Сони мы решили ненадолго бросить пить.

Мы втроём сидим на кухне.

— Да, — говорю я. — Конечно, это не суперместо с ремонтом, это та ещё дыра. И человек, у которого мы её снимаем, купил её у свидетелей убийства журналистки Политковской. Поэтому перед каждым слушанием отсюда приходится съезжать на неделю, чтобы утром не проснуться с простреленной головой. Но это прикольное место. И стоит оно копейки. И находится в самом центре.

— Эта стена с паркетом, — трогает рукой Никита, — нигде такого не видел.

Соня вышла из залипания в ноутбук и окинула нас холодным взглядом. Мы оба поняли, о чём она: «Вы двое! Ведёте себя так, как будто решили съехаться! Вы что, спите втихаря?»

«Не надо, — передаю я взглядом Никите, — не бесим её».

— Ладно, — говорит Соня. — Мы сюда не стены обсуждать пришли. Продолжаем мемы отбирать. Как вам этот?

Она поворачивает к нам экран ноутбука. Картинки одна за другой: это Земля, вот Солнечная система, и так далее до самых далёких изученных звёзд. И над всем этим стоит Иисус (из протестантских брошюр) и говорит: «Не мастурбируй».

— Смешно, — говорит Никита.

— Действительно забавно, — добавляю я.

— И жизненно, — Соня разворачивает ноутбук обратно. — Эти веруны в трусы всем готовы залезть. Видно, сами удовольствие от жизни получать не умеют, вот и мешают другим.

— Так не, — встряла я и попробовала объяснить: — Удовольствие — это хорошо. Плохо, когда оно вызывает зависимость.

Соня тревожно посмотрела на меня. Я продолжала:

— Зависимость отбирает у человека свободную волю, а без свободной воли не работает любовь. Поэтому они и следят, чтобы их волю ничего не сковывало. Они не отказываются от удовольствия. Просто их главный смысл — любить.

Соня покосилась на меня с удивлением, но не могу сказать, что приятным. Никита смотрит влюблёнными глазами, как всегда, пока Соня не смотрит на него.

— Да и кто в трусы лезет? — продолжаю я, — Они просто хотят предупредить, что это мощный стимул. Представь, что каждый раз, как ты видишь… не знаю… квадрат, тебе дают миллион рублей. Да для тебя квадраты станут смыслом жизни. Ты эти квадраты будешь искать везде. Ради квадрата куда угодно сорвёшься и ночью поедешь… Друзей предашь… Вот что человек с самим собой делает, образно говоря. И это меняет жизнь очень незаметно. И бац, ты уже сам не свой. Ты что угодно готов бросить, чтобы квадраты продолжались и продолжались. Тебя хотят предупредить. Никому нафиг не нужно тебе в трусы залезать.

Зря я в этот момент перевела взгляд сначала на Никиту, а потом снова на Соню. У этого вдруг появилось значение, типа «и Никите в том числе». Я помотала головой.

— В общем, ты поняла.

— Хватит их защищать. Да если б им дали волю, ты бы жила в стране, где нельзя купить контрацептивы.

— Это неправда, церковь не против контрацепции.

— Это тебе на работе сказали?

— Нет, это я прочитала в докладе РПЦ.

— Вообще без разницы, — подытожила Соня и выложила мем.

— Дело в человеке, — начинает генеральный директор. Ещё раннее утро, мы сидим вдвоём в её кабинете. Она вызвала меня к себе, как только я пришла в офис. — Бывают хорошие люди нецерковные. На тебе вот нет креста, но я же к тебе не пристаю.

Я невольно бросила взгляд на своё декольте. Креста там нет, всё правильно. Я бы и дальше туда глядела. Меня напрягает смотреть ей в глаза — за ней окно, в окне солнце, светит ярко даже через прикрытые жалюзи. Щурюсь, как будто у меня есть какие-то подозрения, хотя их нет. Она продолжает:

— У каждого человека своё время, когда он приходит к Богу. Мой отец крестился в восемьдесят семь лет. Никто уже не ожидал, он сам от себя не ожидал. Но вот! Теперь исповедуется и причащается. В прошлом году, — припоминает она, — он крестился, сейчас ему восемьдесят восемь…

К чему она ведёт? Только что призналась, что давно не в восторге от Георгия и его православного маркетинга. Говорит, его надо увольнять, тут ничего лучше не придумаешь. «Но сама я этого сделать не могу. Я здесь не хозяйка, а наёмный работник. Владелец этого бизнеса — храм». Поэтому, чтобы уволить кого-то, нужно сначала посоветоваться с батюшкой. «Вот ведь, — думаю. — Наберут по объявлению, а батюшке потом разгребай».

Сегодня после работы я иду в храм. На то самое легендарное чаепитие для молодёжи. Его проводит не отец Сергий, над шутками которого я время от времени смеюсь, а отец Андрей — другой батюшка из нашего храма. Всего их там семь, я пока не всех выучила.

Идти неохота. Впрочем, и особых планов на вечер у меня не было. Разве только сходить с Никитой и Соней на концерт одной группы в парке Горького. Должна успеть. Но при мысли об увольнении Георгия мотивации прибавляется. Его уволят. И тогда-то я станцую. А вдруг я ошибаюсь? А вдруг это меня хотят уволить? За грехи? За выдуманные наркотики? Ладно, это мнительность, без паники.

Георгий, может, почувствовал что-то или узнал. Я была в опте, когда отец Сергий зашёл в кабинет и с привычным «Всем стоять, это окропление!» окропил кабинет святой водой. Георгий пошёл за ним дальше по кабинетам, лебезя что-то про необходимость поговорить. Может, мне и показалось, но когда он, уходя, посмотрел на меня, он прошевелил губами: «Тебе конец».

Я сижу в шкафу. На коленях у меня торт, который я полдня пекла. Слушаю, что Соня рассказывает обо мне Никите. Хотя план был совсем не такой.

Мы с Никитой договорились иначе: как только Соня уходит в спортзал, он приезжает, мы немного целуемся, я пеку торт и он уходит. Я ухожу за ним. Возвращается Соня. Дома никого нет, она удивляется, подозревает, что я с Никитой. Тут приходит Никита. Он говорит, что не знает, где я. Тут звонок в дверь, Соня смотрит в глазок, а там я с тортом и зажжёнными свечками. Почему-то такой план показался нам клёвым, хотя сейчас, в шкафу, я понимаю, что ничего особенного в нём нет.

Но, конечно, всё пошло не по плану. Мы слишком долго целовались, и Никита вышел, аккурат когда Соня подходила к дому. Она его не заметила села в лифт. А он побежал по лестнице и позвонил мне — сказал, чтобы я с тортом выходила. Но я не успела — услышала звук ключей в замке, взяла торт и села в шкаф.

Не знаю, зачем мы так заморачивались. Видимо, мандраж от нашей с ним тайны совсем сбил нас с толку. Но так я оказалась в шкафу. Главное — не спалиться с зажигалкой, когда буду зажигать свечи, и не спалить вещи на вешалках. Но это ещё полбеды. Соня, когда зашла, обнаружила на столе чашку чая. Отпила из неё и сразу поняла.

— Шесть ложек сахара? — кричит Соня. — Она не пьёт чай с шестью ложками сахара! Я знаю только одного человека, который пьёт такой чай, и это ты!

Никита, видно, растерялся и решил признаться:

— Да, спокойно. Я заходил, мы планировали… тебе сюрприз.

Но Соня, конечно, почувствовала враньё.

— Это так называется? Никит, ты мой друг! Я тебе сотый раз говорю: не связывайся с ней! Такие не меняются!

— Я тебе сотый раз повторяю: она не такая! Она добрая, она делает, что не хочет. Уже не она делает, да, есть привычки, есть проблемы. Но любовь меняет всё!

И это он обо мне? Господи, помоги мне, потому что меня ещё никто так не любил.

— Ты говоришь как невеста алкоголика! — кричит Соня. — «Он исправится, а то, что он мне руку отрубил, — так это он нечаянно».

— Знаешь что? Мы уже встречаемся, и у нас уже всё хорошо! Она добрая, честная, конечно, ей всё это не нравится!

— Да ладно! А кому это нравится? Мне?

Соня что-то бросила на пол.

— Ты её не знаешь, — говорит Никита.

— Это ты её не знаешь! Говоришь, она добрая? Она просто безвольная овца!

Тут уже я не выдержала и вышла из шкафа с тортом в руках.

— Знаешь что? Рано меня списывать! Когда человека кто-то любит, он может измениться. Измениться хотя бы от удивления. От того, что в нём видят лучшее. Может быть, такое даже, чего в нём нет. Это и есть любовь. И явно здесь есть только один человек, который меня такой видит.

Я сунула ей торт. Схватила за руку Никиту, и мы ушли.

— Помните, братья и сёстры, о правилах нахождения у открытого огня, — сказал инструктор по пожарной безопасности Александр Сергеевич. — Подождите, мои хорошие, принесу ёмкость воды для экстренного тушения.

Лето не слишком жаркое. Самый раз. Я вернулась с работы и, хоть была сильно уставшей, как только получила сообщение от Сони, сразу встала с кровати и начала действовать.

Сообщение было даже не совсем от неё. Там не было ни одного её слова. Это было пересылаемое сообщение — просьба одного нашего знакомого художника, Ильи. Он просил всех, у кого есть ненужные работающие осветительные приборы, привести их в парк для инсталляции. Парк «Красная Пресня». Время — сегодня вечером. От себя Соня ничего не добавила, но это было и не нужно. Я залезла на антресоли и достала ту восхитительную советскую футуристическую лампу, о которой Соня ничего не написала, но о которой и было это сообщение.

Расчехлила велосипед и спустила его на лифте. Парк рядом, можно доехать песни за три. Никите сказала догонять меня любым на его выбор способом — пешком или нет.

Я знала Илью давно. Когда мы познакомились несколько лет назад, он протянул мне банан. Что было странно, ведь мы стояли в продуктовом магазине и ещё не дошли до касс. У него была стрижка под горшок, а одет он был в нечто, что сшил сам. Назвать это было сложно, что-то вроде крестьянского футуризма: клетчатая хлопковая ткань с суперпродвинутым кроем. Однажды Илья сделал механического паука размером с кошку из старого зонта и кусочка зеркала. Прицепил его на решётку лифта. Когда подслеповатая Соня вышла из квартиры, она молча, как на обратной перемотке, тут же зашла обратно. Последнее, что я слышала об Илье: ночуя у кого-то из знакомых, он выгреб всё из ванной комнаты, вычистил её до белизны, сплёл себе гнездо из полотенец, лёг в него и уснул. Он определённо псих, этот Илья. Но с психами интересно.

— Чего только не бывает в этой жизни, — говорю я Соне, как только наши велосипеды поравнялись на дорожке в парке.

Она отозвалась:

— Ты бы видела глаза моего психоаналитика, когда я ему всё рассказывала.

Илья не сразу нас заметил, но сразу узнал. Слез с деревянной конструкции высотой примерно три метра, увешанной лампами разного вида. Взял нашу лампу, сказал спасибо и исчез обратно. Недалеко я заметила спящий генератор.

— И долго она будет здесь стоять? — спросила я в никуда.

— Всё лето, — отвечал оттуда Илья. — Я надеюсь, и зимой. Потому что зимой темно и у людей так мало света. И они становятся как будто сами тёмными внутри.

— Выставка — две недели, — прошептала Соня.

1988, г. Ленинград. Окончил факультет освоения подземного пространства Санкт-Петербургского горного университета. Работает в сфере высокоточных измерений в промышленности, ведущий инженер-геодезист. Печатался в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Полдень. XXI век», «Химия и жизнь». Живёт в Санкт-Петербурге.

1991, г. Кузнецк (Пензенская область). По образованию юрист. Работает следователем. Публикации в толстых литературных журналах («Юность», «Урал», «Октябрь», «Волга»). Живёт в Пензе.

1989, г. Москва. Окончила Высшие курсы Литературного института им. А. М. Горького. Выпускница магистратуры филологического факультета НИУ ВШЭ по программе «Литературное мастерство». Прозаик, сценарист, преподаватель. Финалист премии «Дебют». Живёт в Москве.

1990, г. Череповец. После окончания Литературного института им. А. М. Горького жила в Москве, работала учителем русского языка и литературы, получала второе высшее образование в Институте современного искусства (академический вокал). В 2019 году переехала в Самару. Печаталась в журналах «Сибирские огни», «Нижний Новгород», «Homo legens», «Пятью пять», «Кольцо „А“». Автор сборника стихотворений «Я достаю коньки». Солистка и автор текстов московской рок-группы «МореЖдёт».

1992, г. Караганда (Казахстан). Окончила факультет иностранных языков и регионоведения МГУ по специальности «Регионоведение Франции». Соредактор отдела поэзии журнала «Формаслов» и телеграм-канала «Метажурнал». Ведёт собственный телеграм-канал «Поэты первой необходимости». Стихи публиковались в журналах «Дружба народов», «Лиterraтура», «Кольцо „А“» и др. Автор книги стихов «Как живое» (2020). Живёт в Москве.

1988, г. Северск (Томская область). Окончил Юридический институт Томского государственного университета. Работает адвокатом. Стихи и проза публиковались в журналах «Октябрь», «Знамя», «Воздух», «Плавучий мост», «Кольцо „А“». Живёт в Томске.