На узкой двери, сколоченной из старых, изрядно поеденных древоточцем досок, зеленела металлическая пластина с кольцом на петле — и ручка, и молоточек одновременно. Судя по налету, покрывшему медь, кольцо не чистили самое меньшее пару лет, скорее всего дольше. Елена отступила на шаг и еще раз внимательно осмотрелась. Дом больше всего походил на старую, заброшенную крепость, точнее маленькую крепостицу. И меньше всего на школу преуспевающего фехтмейстера.

Женщина оглянулась в сторону Улицы Вольных Клинков, где уже зажигали веревочные и восковые факелы на фонарных столбах. А рано здесь включают ночное освещение! Елена вдохнула сырой запах близкой реки, амбре в причудливых пропорциях смешало богатейшие оттенки дохлятины и прочего мусора. Надо было решаться. Решаться категорически не хотелось. Теперь, в финале долгого и тяжелого пути Елену охватила робость, как перед экзаменом, к которому едва-едва готова. Ей овладело стойкое ощущение, что ничего хорошего за дверью не ждет. Прямо-таки совсем ничего.

Прикусив губу, женщина стукнула кольцом о пластину. Вышло слабо и жалко, отчасти из-за слабенького, нерешительного удара, отчасти потому, что кольцом долго не пользовались, оно буквально приклеилось к петле из-за уличной пыли, сцементированной сыростью. Прикусив еще сильнее, мало не до крови, Лена стукнула опять, изо всех сил. На этот раз вышло достаточно громко. И ничего не произошло.

За спиной раздался шорох, будто мышь в углу пробежала по сухим листьям. Лена обернулась, как раз настолько быстро, чтобы заметить, как несколько вихрастых маленьких голов убрались по укрытиям, втянулись, как улитки в раковины. Похоже какие-то дети, следившие за непрошеным гостем. Елена встала на пол-оборота к двери и припомнила, что детей здесь нет. Есть маленькие взрослые, которые должны как можно быстрее подрасти и тянуть рабочую лямку наравне с большими в каждодневной борьбе за существование. Кстати, эту же самую борьбу Елена теперь ведет сама, причем в полном одиночестве. Кинжал под рукавом на левом предплечье, казалось, нагрелся сам собой, но женщину морозило от нервного ожидания. Встречу с фехтмейстером она представляла в самых разных видах, но только не так.

Новый стук кольца. Зеленоватые хлопья попадали на выложенную плоскими камнями площадку, что заменяла дому крыльцо, так что на этот раз металл прозвучал вполне громко и отчетливо.

Стук, стук, стук.

И снова ничего не произошло. Елена терпеливо ждала. Солнце садилось, на улицу легли долгие мрачные тени, ощутимо повеяло холодным ветерком. Спиной, затылком, всей кожей женщина чувствовала скрытые взгляды из каждой щели, дырки от сучка. За ней наблюдали и весьма внимательно, поэтому Елена порадовалась, что кожаная сумочка-кошель надежно скрыта под плащом и не мозолит чужие глаза.

Наконец за дверью послышался какой-то шум, слабо идентифицируемый из-за толщины досок, но свидетельствующий о некой жизни по ту сторону. С громким стуком отворилось маленькое, забранное частой решеткой окошечко на уровне лениных ключиц. Окошко больше всего походило на бойницу, расстояние меж прутьев отлично подходило, чтобы пропустить изнутри арбалетную стрелу. Лена сглотнула, понимая, насколько она сейчас открыта и уязвима.

— Чего надо? — глухо спросили изнутри. Голос был какой-то невыразительный, как лист, что полежал на сырой земле и потерял все цвета, а равно и перепонки между жилками.

Елена склонилась ниже, так, чтобы ответ не ушел далее решетки.

— Я ищу господина Фигуэредо по прозвищу «Чертежник», — сказала она.

Пауза длилась с полминуты, может и дольше.

— А зачем? — недовольно и подозрительно вопросил бесцветный невидимка.

Елена задумалась, перебирая варианты ответа. Все ее фантазии об этом разговоре, так или иначе, крутились вокруг личной встречи с неведомым Чертежником. Беседа с пустотой, которая к тому же могла в любой момент закрыться на замок, не предусматривался, и женщина плохо себе представляла, что здесь нужно сказать.

— Меня послал Венсан Монгайяр, — она все же решилась взять быка за рога.

И снова пауза, но … теперь казалось, что по ту сторону оконца сгущается недовольное подозрение.

— Ничего про такого не знаю, — отрезал голос, и бойница с лязгом затворилась. Прогремел засов, и Лена осталась перед наглухо запертой дверью, как перед неприступным замком.

— Э-э-э … протянула она, не в силах поверить, что на этом все закончилось, и слушателей больше нет.

— Черт тебя дери! — сказала Елена затем, уже с куда больше выразительностью.

Вечер подкрадывался все быстрее и откровеннее. Фонарный свет уже решительно побеждал угасающее солнце, через несколько минут из-за высоких крыш появится и огромная бледная луна. Елена отчетливо поняла, что шансы провести первую ночь в Городе на улице совсем не иллюзорны, можно даже сказать, очень велики. И это было без преувеличения страшно, учитывая взгляды, которые ползали по телу, будто щупальца. Лена физически ощущала, как невидимые наблюдатели измеряют и взвешивают профит, который можно с нее получить.

И это, черт возьми, почти благополучный квартал, а что же творится в местных трущобах и гетто? И как она станет различать местные районы? Сейчас женщина понимала, что это было не слишком разумно — переться в Город на ночь глядя. Вначале следовало найти пристанище в пригороде, сделать несколько пробных вылазок в столицу, посмотреть, что и как здесь организовано.

Впрочем, теперь жалеть уже поздно. Елена скрипнула зубами и заколотила кольцом уже по-взрослому, изо всех сил. На этот раз заслонка отворилась куда быстрее. И, если можно так сказать, намного злобнее. Тирада изнутри соответствовала:

— Слышь, коза драная, вали отсюда, пока стрелу в брюхо не получила.

Вместо ответа Елена постучала о решетку кинжалом Шарлея, так, чтобы невидимый склочник увидел характерную рукоять без гарды и граненый клинок в полупрозрачных костяных ножнах. Изнутри послышался странный звук, а затем наступил очередной акт молчания, которое, похоже, стало нездоровой традиции в затянувшейся беседе. Когда Елена уже решила, что и это не сработало, загремел отпираемый замок. Двери отворилась едва-едва, не шире ладони, неожиданно тихо на хорошо смазанных петлях.

— Заходи, — буркнули из темноты.

Елена скинула понягу, перехватила удобнее торбу, что походила на длинную распоротую наволочку, и боком протиснулась в дверь, выдохнув, чтобы не застрять. Кинжал она сунула за пояс.

— Поклажу в угол. Иди за мной, — недовольно приказала темная фигура, тщательно заперев дверь. Прежде чем хлопнуло окошко, Елена вскользь увидела лицо хозяина «замка», точнее набор черт, плохо видных в тусклом свете. Сплошные углы и прямые линии, сложенные в нечто крайне брюзгливое, отмеченное непреходящей печатью злого недовольства.

Идти было непросто, двигаться пришлось фактически на ощупь. После короткого коридора, в котором пахло хорошо выдержанной плесенью, открылась комната неопределенного объема. Скорее даже зала, судя по эху шагов. Заскрипел механизм, будто пружинку заводили, во тьме загорелся синеватый огонек, который окреп и раскинул вокруг лучи хорошо знакомого синего оттенка. Лампа с кристаллом лунного света, предмет дорогой, но похоже, очень старый, на последнем издыхании. Надо полагать, остатки былой роскоши. Темный силуэт встал на цыпочки — хозяин дома оказался ростом на две ладони выше Елены, что по местным критериям делало его очень высоким — повесил светильник на цепочку. Женщина быстро огляделась.

Да, не комната, но зал, причем явно тренировочный … во всяком случае когда-то, достаточно давно. Большой, так что здесь могло бы заниматься, не мешая друг другу, две или даже три пары бойцов. Пол выложен каменной плиткой в виде белых квадратов с черными прожилками. Хотя нет, прожилки оказались чем-то похожим на … Елена не знала, как называется способ украшения, когда в процарапанные на броне желобки заколачивалась цветная проволока, медная, серебряная или даже золотая, так, чтобы получился яркий, контрастный узор или рисунок. Здесь желобки проскребли прямо в камне и заполнили какой-то черной массой. Время сильно затерло рисунки, однако они еще неплохо угадывались — несколько окружностей разного диаметра с линиями внутри, как на компасе.

Деревянные стены так же потемнели от времени до почти черного цвета, вдоль одной, что по правую руку, стояли козлы, хранившие скудный инвентарь — короткое копье с несоразмерно длинным наконечником в виде равнобедренного треугольника, несколько прямых одноручных мечей разной длины, тяжелый меч-палаш типа того, что носил Кай. Пара типично бретерских сабель, похожих на оружие Шарлея. Палки и шесты. Остальное, видимо, скрывалось в большом сундуке, который больше походил на гроб.

Противоположная — левая — стена удивительно напоминала тир, к ней были приколочены деревянные шиты в рост Елены с контурами человеческих фигур, выполненных красками разных цветов. Похоже, это была своего рода иконографика с начертанием уязвимых мест и вариантами атак разным оружием. Бить предлагалось просто человека, а также бойца в относительно легком доспехе и наконец, тяжелого латника. Самый большой прямоугольник был из полотна, на ткани светились тонкими красными линиями четыре длинных обоюдоострых стрелы, которые образовали восьмиугольную звезду. Еще две линии перечеркивали получившуюся фигуру горизонтально, выше и ниже серединной. Каждый луч был пронумерован и отмечен собственной литирой. В центре зала стоял, чуть накренившись, деревянный болван, растрескавшийся и основательно побитый. Когда-то манекен, очевидно, вращался на платформе в виде колеса, теперь механизм заклинило даже на несведущий взгляд Елены.

Третья стена, прямо напротив дверного проема, была в свое время одним большим окном, скорее даже выходом на террасу, теперь же ее закрывали большие ставни, покосившиеся и подпертые для верности шестами. Палки смахивали на тренировочный инвентарь, которому нашли более актуальное применение.

Зал носил явственный отпечаток заброшенности, на большей части снарядов покоился слой непотревоженной пыли, а краски скрывались под многослойной паутиной. Более-менее жилым выглядел лишь уголок рядом с сундуком, где стояла кровать-топчан. Рядом с кроватью вызывающе лежал опрокинутый на бок ночной горшок из красного терракота, на растрескавшемся дне подмигивал синей краской одинокий глаз.

— Назовись.

Теперь Елена смогла, наконец, более внимательно присмотреться к хозяину запущенного жилья. Он был, как упоминалось выше, высоким даже по меркам ее мира, а по местным, наверное, считался бы великаном, не будь он болезненно худым, на грани изможденности. Так, что одежда — траурно-черный и многократно штопаный камзол без рукавов поверх льняной рубахи — висела на обтянутых тощей плотью костях, словно тряпье на пугале. Лицо было бритым, а волосы отпущены до плеч и забраны в длинный хвост, перевязанный шнурком, так, чтобы концы лежали, чуть свешиваясь, на плечах. Шевелюра у хозяина отливала снежной белизной, непохоже на обычную седину, скорее то была какая-то специфическая форма альбинизма. Из-под кустистых бровей сверкали маленькие глазки, круглые, как у совы.

На мудрого наставника-фехтмейстера это пугало смахивало примерно так же, как сама девушка на рыцаря. Зато хорошо соответствовало описанию Шарлея — злобный человек, ненавидящий род людской и желающий, чтобы оный род был в курсе.

— Имя, — сердито повторил беловолосый.

— Хе… — женщина запнулась, вовремя припомнив, что называться именем из Пустошей сейчас категорически не с руки.

— Вэндера, — быстро сымпровизировала она.

— Странница? — хмыкнул Чертежник, обозревая незваную гостью с головы до ног и в обратном порядке. — Бродяга. Что ж, тебе подходит.

«Да на себя посмотри, чучело пыльное» — подумала Елена, однако промолчала.

— Дай, — Чертежник властно протянул руку. Женщина поколебалась пару мгновений, затем вложила кинжал в ладонь, неприятно похожую на лысого паука с длинными лапками.

— Да, знакомая вещица, на ее счету много жизней, Хотя под слабую руку Венсан предпочитал клевец, — Фигуэредо покрутил оружие, критически сощурившись. Искоса глянул на собеседницу. — Сняла с трупа?

— Это подарок, — сухо отрезала «Вэндера».

— Да неужто, — скептически хмыкнул Чертежник.

Снаружи зазвонили колокола, глухо и весьма далеко. Вечерняя молитва, пора отчитаться Пантократору в дневных свершениях и отойти ко сну.

— Ты была его подстилкой? — прямо рубанул Фигуэредо. — Обокрала?

Елене пришлось сделать очень серьезное усилие, чтобы не плюнуть в рожу больному уроду.

«Только он сможет превратить тебя в настоящего бойца»

— Нет.

— А по-моему ты его шлюха, — чучело откровенно веселилось, читая на лице молодой женщины ярость и гневное желание дать хаму по физиономии.

— Нет, мастер, — Елена склонила голову, душа естественные порывы.

Не время. И она знала, на что шла. Вежливость сам по себе была не в цене под солнцем и луной этого мира. А уважение к ученикам в цеховом обществе считалось извращением. Да и вряд ли получится дать мудаку пощечину. Фехтмейстер, чтоб его.

— Ма-а-астер… — растягивая гласные, вымолвил Чертежник. И резко спросил. — Ладно, говори, что нужно.

— Венсан Монгайяр передает привет и наилучшие пожелания, — заученно повторила Елена. — Он просил взять меня в ученицы и обучить науке… — она на мгновение запнулась, вспоминая правильные слова. — Науке о геометрии круга и восьмидесяти трех углах человеческого тела, а также шестнадцати простым и шестнадцати сложным приемам и уловкам.

Фигуэредо помолчал, перебирая кинжал в длинных пальцах, Затем сделал неожиданное движение вперед, с размаху ткнул Елену ножнами под дых. Все это произошло очень быстро и совершенно внезапно, без всякого перехода и знака. Вот она стояла, почтительно склонив голову под низко надвинутой шляпой-треуголкой. А вот уже лежит на каменном полу, по-рыбьи разевая рот, не в силах глотнуть воздух.

— Ни внимательности, ни быстроты…

Чертежник еще раз провернул кинжал меж пальцев, как барабанную палочку, обнажил узкий граненый клинок, больше похожий на толстое шило. Глянул сверху вниз с выражением бесконечного презрения на узком бледном лице.

— Но почему ты, жалкое отродье, шлюха и дочь шлюхи, тварь низшего порядка, втемяшила себе в голову мысль, что можешь стать моей ученицей?

Женщина таки сумела вдохнуть живительный воздух. Диафрагма болела так, словно удар был нанесен острием клинка, а не тупым концом полированной костяшки.

— Я был величайшим из великих, — пробормотал Чертежник, скорее самому себе, нежели поверженной Елене. — Я учил лучших из лучших… И что теперь? Лунный Жнец, должно быть, решил посмеяться надо мной.

Он снова глянул на «Вэндеру» и двинул челюстями так, словно один лишь ее вид вызывал непереносимую оскомину.

— Так почему же ты решила, что можешь осквернить своими отвратительными, бесполезными бабскими руками мое сокровенное знание? Мое Àrd-Ealain, Высокое Искусство Смерти, что я постигал без малого полвека?

Слезы наворачивались на глаза, душа пылала в огне злости, переходящей в ненависть. Горечь подступила к основанию языка. Но Елена снова опустила взгляд, скрипя зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся в мельчайшие осколки.

— Потому что я должна овладеть Àrd-Ealain, глухо выдавила она, стиснув кулаки, такие бесполезные перед фехтмейстером. — Потому что за мной идут враги, сильные и могущественные. Рано или поздно они меня настигнут. И Венсан сказал, что только вы можете сделать меня настоящим бойцом.

Фигуэредо помолчал, затем тяжело вздохнул.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— О, господи, — вздохнул Чертежник. Казалось, нельзя продемонстрировать больше презрения, чем он уже показал, но старому учителю это невообразимым образом удалось. В каждом скупом жесте, в каждой нотке голоса.

— У тебя есть хоть какой-нибудь опыт?

— Д-д … Нет, — женщина хотела сослаться на свой навык боя рапирой, но вспомнила с какой легкостью Фигуэредо послал ее в нокаут. А еще припомнила итог учебной схватки с Каем. Печально, однако, здесь, с настоящими клинками и настоящими ранами ее умения оказались бесполезны. Точнее она предполагала, что навыки работы с дистанцией дадут какой-то бонус, однако начинать все равно следовало с местной базы.

Колокола умолкли. Чертежник пожевал бесцветными губами. Женщина с трудом поднялась на ватных ногах.

— Ты понимаешь, что чересчур стара? — Фигуэредо снова измерил ее взглядом. — Длинные руки это хорошо, сильные ноги, да. — Но чтобы выучиться правильному бою, начинать следовало намного, намного раньше.

— Шар … Монгайяр говорил то же самое, лет на пять.

— Пять лет! — громко фыркнул Чертежник. — Жнец был к тебе слишком добр. Женщина существо изначально ущербное по природе своей. Ее кости тонки, мышцы слабы и телесную немощь можно уравновесить лишь изощренным мастерством. Поэтому, чтобы ступить хотя бы на одну ступеньку ниже обычного бойца, женщине требуется в два раза больше времени и усилий. Если враги столь опасны, ты должна была взять клинок в руки лишь на день позже своего первого шага! Но время это единственное, что нельзя вернуть. Теперь никто, даже сам Пантократор уже не сможет сделать из тебя хорошего бойца!

Фигуэредо отвернулся и скрестил руки на груди.

— Это невозможно, — коротко приговорил он. — Уходи.

Елена стояла, чуть покачиваясь, стараясь подавить приступ дурноты. Не в силах поверить, что все закончилось… вот так. Она как то по умолчанию предполагала, что рекомендация Шарлея станет входным билетом, а выяснилось, что Чертежник плевать хотел на все отзывы. А еще этот мудила не только мизантроп, но и отмороженный на всю башку женоненавистник.

Значит, все было зря?.. И теперь ее ждут мрачные улицы Города, враждебные к одинокой страннице почище северных Пустошей? Все напрасно?

Елена, наконец, почувствовала, что стоит более-менее прочно.

— Отдай кинжал, — сказала она, протягивая руку и надеясь, что это выглядит столь же требовательно, как немногим ранее в исполнении Чертежника.

— Что? — фехтмейстер воззрился на гостью с видом запредельного изумления.

— Отдай нож, — повторила женщина. — Его подарил мне Венсан Монгайяр после того как дал совет найти тебя. Венсан сказал, что лишь тебе по силам такое наставничество. Что ж, наверное, он ошибся. Отдай нож, я пойду искать другого мастера, который не боится трудных задач.

— Возьми, — Фигуэредо чуть вытянул руку, однако задержал ее так, что рукоять кинжала остановилась в пустоте, не доставая ладони до вытянутых пальцев Елены.

Женщина стиснула зубы, чувствуя себя полной дурой. Горячий монолог, который удалось выпалить на одном дыхании, почти не запнувшись, отнял последние капли сил. В первую очередь душевных. Очень хотелось сесть на холодный каменный пол и заплакать. Останавливало лишь понимание того, что Фигуэредо лишь порадуется ее слезам, а прочему миру вообще на нее плевать.

— Что ж, стержень в тебе какой-никакой есть, — отметил, наконец, Чертежник, по-прежнему не возвращая клинок. — Но слабый. А блефовать не умеешь. И, конечно же, никто другой тебя в ученицы не возьмет, безродную одиночку. Но если и возьмет, удачи в том для тебя не будет. Мейстеры высокого полета нынче берут в ученики лишь благородных. А у тех, что пониже, тебя сразу попробуют на умение и прочность другие ученики. Попортят и ножами… и не ножами. Потому что баба с клинком в руке — не баба, но человек с оружием, который взял его по своей воле и готов к последствиям.

Елене казалось, что сейчас у нее и зубы раскрошатся, и порвутся мышцы челюстей. Она пыталась держать уже не «покерфейс», а хотя бы его осколки. Ради остатков самоуважения.

Закончив необычно долгий спич, Фигуэредо в очередной раз смерил ее пронзительным взглядом. Только сейчас Елена заметила, что глаза Чертежника блестят неестественно ярко, и это вряд ли следствие наркотиков. А ведь, похоже, злобный хрен тяжело и хронически болен. Теперь Елена чувствовала только безмерную усталость. И желание закончить это бесполезное, очень грустное мероприятие.

— Отдай, — голос ее оказался тусклым, лишенным красок, но женщине было уже все равно. — Верни мне оружие, и я пойду. Будь, что будет.

Она помолчала несколько мгновений. И закончила, глядя прямо в глаза фехтмейстера:

— А ты останешься здесь.

И Елена могла бы поклясться. что Фигуэредо прочитал в ее глазах несказанное:

«Останешься и сдохнешь здесь, в пыльном зале, одинокий, никому не нужный. Забытый»

Фехтмейстер высоко подбросил и легко поймал кинжал. Чем бы ни хворал мерзкий склочник, на координации это не сказалось. Двигался мастер с легкостью учителя танцев.

— Что ж… — Чертежник улыбнулся, впервые за все время беседы, и Елена вздрогнула. В тенях магической лампы женщине показалось, что перед ней ухмыляется, скаля желтоватые зубы, старый череп. В старом фехтмейстере произошла некая перемена, совершенно непонятная и оттого настораживающая.

— Ты уверена? — спросил, как плюнул, Чертежник.

— Да, — ответила Елена, поймав бесшабашную волну в стиле «однова живем!». И еще мимолетно подумав, что Елена, Хель, Тейна, Вэндера… многовато имен для одного человека.

— Полные сил мужи, бывало, уходили из этого места в слезах, а ты им не чета.

Елена хотела, было, ответить «я постараюсь», но осеклась, поняв, что такой ответ здесь неприемлем. В этом зале не старались. Здесь делали. Или уходили в слезах.

— Да, — лаконично сказала она.

— Ты ведь знаешь, что по священным традициям цеховых судебников я могу забить ученика до смерти. И затем, чтобы избежать наказания, достаточно лишь поклясться, что это вышло случайно, против умысла.

— Да.

— Смелая. Или бесконечно глупая. Думаю, второе, — хмыкнул Чертежник. — И ты, надеюсь, не думаешь, что я стану учить тебя бесплатно? — прищурился мастер.

На самом деле женщина такую надежду лелеяла, но теперь с ней пришлось распрощаться. Как и с предполагаемым образом старого мудрого «гриззледа», преисполненного внешней сердитости, однако доброго в глубине сердца своего.

— Добл в месяц, — выставил ценник Фигуэредо, приняв молчание визави за согласие.

Елена засопела, окончательно выбитая из равновесия. Добл это островной аналог «хорошего» золотого мерка, который в свою очередь равноценен шестнадцати серебряным копам. Но добл ценится выше, потому что Остров чеканит хорошую монету, лучше основательно полегчавших континентальных монет. Это уже семнадцать-восемнадцать, а то и все двадцать коп. Месячная плата хорошего — не лучшего, но хорошего — пехотинца без стальной брони, но с оружием.

В кошеле на поясе у Елены звенело серебра — полукоп и умеренно «худых» королевских тынф — примерно на полтора мерка, остатки «выходного пособия», врученного Сантели. Городских цен женщина еще не знала, но уже явственно поняла, что финансовая пропасть внезапно разверзлась у самых подошв. А ботинки, к слову, протерлись уже до второго слоя козлиной кожи и настоятельно требовали починки.

— Добл в месяц, — кивнула она.

— Как пожелаешь, — еще шире оскалился фехтмейстер. Вернул кинжал хозяйке и неожиданно приказал совершенно иным тоном, с категоричной, непреклонной требовательностью. — На колени!

«Вот это повороты!»

Ноги у Елены-Вэндеры подломились будто сами собой, коленные чашечки больно стукнулись о каменный пол. Фигуэредо поднял руки вверх и вперед, накрывая женщину рваной тенью, как гигантская летучая мышь.

— Пантократор свидетель, пред образом Отца Мечей и Первого Учителя я беру тебя в ученицы. Пока сможешь платить за обучение, я открою тебе секреты клинка — длинного и короткого, изогнутого и прямого, а также поведаю о тайнах копья и властелина оружия — кинжала. Если мое знание окажется не подвластно твоему разуму и телу, я изгоню тебя. Если укрепишься в Искусстве, я назову тебя подмастерьем и позволю открыто назваться моей ученицей.

Фигуэредо помолчал и добавил уже совсем другим тоном, будто исполнил навязший в зубах ритуал и опять вернулся к себе прежнему:

— А мастером тебе все равно не стать никогда, так что и говорить об этом нет нужды. Но… — безобразная улыбка стала еще шире, превратившись в злой оскал. — Постижение Высокого Искусства трудно само по себе. Даже для того, кто родился бойцом. А для тебя оно станет наукой боли. Если ты готова, приходи завтра, после полуденного колокола. Кстати, не забудь первый добл, плату я беру вперед. А звать я тебя стану…

— Меня зовут… — хотела было напомнить Елена.

— Кому это нужно? — с великолепным безразличием отмахнулся Фигуэредо. — До той поры, когда я сам назову тебя подмастерьем, достойным настоящего клинка, ты ничто, ты хуже свиньи или овцы. Потому что свинья приносит пользу, ты же долгие месяцы будешь только отнимать мое время.

«И приносить тебе доблы, сушеный урод, на которые ты хоть пожрешь по-людски» — подумала Елена, однако оставила эту мысль при себе.

— Я буду звать тебя Бродяжкой, потому что большего ты недостойна. А теперь прочь с глаз моих и не вздумай осквернить это место своей беспомощностью до полуденного колокола. Прочь!

Считается, что на виселице умирают неприятно, зато быстро. Что ж, бывает и так, однако не всегда. Веревка, узел, телосложение, мастерство палача, наконец — все имеет значение.

Этот висельник задыхался долго, неистово колотя пятками по фигурной бронзовой решетке. Флесса смотрела мимо казнимого, на гавань Малэрсида. Ветер с востока подгонял торговые суда, глубоко осевшие под тяжестью грузов, помогал выйти в открытый океан. Осень… последние недели хорошего ветра и спокойных волн. Время спешить, закрывая годовую торговлю и подводя баланс. Кто слишком торопится и свернет операции раньше срока — потеряет прибыль. Кто задержится — рискует попасть в бури. Под яркими, но уже холодными лучами солнца синяя гладь Великой Гавани искрилась сапфировой пылью. А Привратный остров с блестящей иглой маяка смотрелся подобно изысканной солонке из золота.

Второй визитер, наоборот, с живым интересом созерцал агонию. Судя по выражению неприятной, почти квадратной физиономии, подобные зрелища были ему не впервой и вызывали только живой интерес знатока. Флесса, которая по приказу чтимого отца завязала с модой рутьеров, свысока глянула на одежду гостя, который был одет как раз по-военному. Стеганая куртка с чрезмерно расширенными плечами и множеством серебряных гвоздиков, имитирующих стальной подбой бригантины. Узкие обтягивающие чулки тонкого сукна. Жесткие сапоги с расширенными носами, похожими на весло. Наемник. Не рыцарь — тот надел бы остроносые туфли, имитирующие стальной ботинок для конного боя. Не вооружен, хотя пояс при нем и с характерной потертостью там, где постоянно подвешена перевязь. За правым плечом наемника молчаливой статуей высился гвардеец из личной охраны правителя Малэрсида.

Герцог думал, шевеля седыми бровями и поглаживая хрустальный флакончик, что висел у него на шее. Казалось, неритмичный стук голых пяток по решетке владетеля нисколько не отвлекал. Скорее всего, так и было. По легенде, тридцать с лишним лет назад Старик (который тогда еще не был старым,) приказал повесить на дворцовой стене старшего брата, знаменуя, таким образом, завершение внутрисемейной конкуренции за герцогский обруч-корону. В качестве перекладины ретивые слуги использовали старый флагшток, а единственный оставшийся в живых Вартенслебен пил вино, глядя на продолжительную, очень продолжительную агонию самого ненавистного из своих врагов.

Комнату, напротив которой оказался первый висельник, новый герцог указал превратить в свой рабочий кабинет, а флагшток укрепили железом и время от времени использовали по новому назначению. Для особенных случаев или по настроению хозяина.

Наемник оторвался от созерцания трупа и начал рассматривать герб Вартенслебенов, выложенный двуцветным травертином. Флесса молча страдала, удерживая на лице маску почтительного ожидания. Тяжелая папка оттягивала руку, а сапоги для верховой езды были не разношены должным образом и сильно жали. Винить, впрочем, приходилось только себя — придворный обувщик честно предупредил о том, что надо бы подержать сапожки на подогретых колодках еще хотя бы пару дней. Для придания дивной мягкости, которой, в числе прочего, славились изделия кожевенных мастеров славного Малэрсида. Женщина не привыкла испытывать хоть какие-то ограничения, и потому неудобство ощущалось с удвоенной силой. Очень хотелось кого-нибудь выпороть кнутом.

Солнце запустило цепкие лучи сквозь решетку. Флесса машинально сморщила прямой породистый нос — шаровары висельника из пестрой ткани с подшитыми лентами быстро намокали. Герцог взял флакон и откинул золотую крышку. По кабинету заструился неописуемый аромат тончайшего южного перца, иначе именуемого «фениксом пряностей». Самой дорогой специи в мире, которую отмеряли на вес драгоценными камнями и даже в пищу не подсыпали из-за цены. Старик поднес флакон к носу, затянулся, чуть прищурившись от удовольствия. Помимо чудесного запаха перец облегчал дыхание, прочищал легкие, осушал мокроту и в целом бодрил.

— Хорошо, — сказал, наконец, грозный старик. — Считайте, договорились.

— Мое почтение и благодарность, — наемник изобразил поклон, не слишком подобострастный, но в то же время достаточно учтивый.

— Мой казначей выдаст вам средства для найма… — герцог задумался. — Пятидесяти бойцов. Хороших пехотинцев. И десятка сержантов. Этого хватит.

— Позвольте…

— Не позволю, — отрезал владетель. — Вы забываете, что я тоже немало провел в седле, с копьем в руке. Вам нужно всего лишь привести к покорности зарвавшийся монастырь. Денег у святош нет, а стены обители не ремонтировали с самого Катаклизма. Полусотни хороших воинов достаточно с избытком, даже без кавалерии.

— Осмелюсь заметить, — не унимался изрядно разочарованный рутьер. — Камень стареет медленно, так что стены там все еще вполне достойные. А монахи уступать не собираются. И настоятель весьма популярен в народе. Как мне донесли, они объявили добровольный сбор пожертвований с окружающих земель и вполне могут набрать сумму достаточную, чтобы нанять собственный отряд для обороны. Их придется вести к повиновению достаточно… энергично.

— Да будут прокляты нерадивые слуги господни, — сердито вымолвил герцог. — Которые забыли, что богу богово, а на земле, слава Пантократору, держат руку мирские владыки. Так повелось после падения Старой Империи и так должно продолжаться впредь. Хорошо, семьдесят пехотинцев. И не более.

Наемник вновь поклонился, на лице его читалось отчетливое недовольство и несогласие, однако рутьер понимал, что большего он здесь не получит.

— И передайте этому… — герцог удержал на языке готовый сорваться эпитет. — Что теперь он мне обязан еще больше. Очень крепко обязан.

— Вы могли бы написать ему, — предложил рутьер. — Я готов стать гонцом.

— Мог бы. Однако не стану. Я доверяю вашему красноречию и верю, что… — герцог усмехнулся. — Вы сможете наиболее точно и выразительно донести до его сведения всю глубину моего неудовольствия. Если облеченный властью господин не в состоянии сам решить проблему строптивых попов, это плохо говорит о нем. И со временем я обязательно вернусь к этому вопросу.

— Кажется, мой наниматель сильно пожалеет о том, что обратился к вам за помощью, — осклабился рутьер.

Гвардеец поджал губы, поймал взгляд повелителя, готовый незамедлительно покарать зарвавшегося гостя. Но герцог сегодня пребывал в относительно добром расположении духа, так что пренебрег шуткой и ограничился философской сентенцией:

— Все на свете имеет последствия, дурные и хорошие. Одни приносят мне добрые вести и получают справедливое воздаяние. Другие наоборот, умножают заботы. Им тоже… воздается.

Рутьер, кажется, хотел спросить, не является ли покойник за решеткой представителем второй группы одаренных, но сдержался и лишь молча склонил голову в знак понимания и согласия. Владетель слабым движением ладони показал, что больше не задерживает ни визитера, ни охранника. Выждав, пока закроется тяжелая дверь, старик затянулся перцем еще раз и сосредоточил внимание на младшей дочери. Как обычно, той стало неуютно под пронизывающим взглядом. И как обычно же, она привычным усилием заглушила тревогу, в свою очередь посмотрела на успокоившегося висельника, чуть приподняв левую бровь.

— Темное, кислое масло, — кратко, исчерпывающе разъяснил герцог.

Флесса понимающе склонила голову. Она слышала о купце, который привез из южных городов большую партию растительного масла по очень выгодной цене. Надо полагать, негоция вышла ему боком.

— А у нас не будет проблем с гильдией? — осторожно полюбопытствовала молодая женщина.

— Конечно, будут, — брюзгливо сообщил старик и вновь потянулся за перцем. — Все как обычно. Лисьи дети никак не могут понять, что семью Вартенслебен обманывать нельзя.

— Такие… эксцессы портят торговую репутацию, — осмелилась вставить Флесса. — Продавцы хороших товаров задумываются, стоит ли им рисковать.

— Плевать на страхи торгашей, купцы должны страдать и знать свое место, — еще более сердито ответил герцог, с великолепным безразличием опуская тот факт, что сам был одним из крупнейших негоциантов запада, представителем всех торговых интересов Острова до самых Срединных гор.

— Воистину, несчастна земля Малэрсид, — загрустил старик. — Казалось бы, солнца в достатке, рядом теплый океан. Но земля соленая. Виноград и маслица не прививаются… А ведь когда-то местные вина поставлялись даже в столицу. Теперь вместо чистого прозрачного нектара мы заправляем кушанья какой-то смолой. И самое печальное — земля соленая, а годной к пропитанию соли мы тоже лишены. Должно быть, основатели семьи Вартенслебен сильно прогневили Пантократора, и мы платим за грехи отцов и матерей.

— Почву рекомендуют обессоливать люцерной, — осторожно вставила дочь. — Также хорошо действует гипс, он связывает вредоносные примеси в доброй земле.

— Девочка моя, — покровительственно, на грани оскорбления, вымолвил герцог. — Ты думаешь, я не обращался к лучшим аграриям Ойкумены?

— Простите, чтимый отец…

— Наберутся в университетах всякой зауми, — буркнул герцог. — Люцерна, гипс, падун-трава, все это, научно говоря, паллиативы, сиречь половинчатые решения. На самом деле очистить почвы от соли могут лишь дожди или обильный полив. И пока магия не вернется в прежнем изобилии, позволяя выжимать облака досуха, наши урожаи останутся нищенскими.

Флесса склонила голову, постаравшись принять как можно более покаянный вид. Она сделала большую промашку, показав ученость не к месту и не ко времени, да еще в свете презрения патриарха Вартенслебенов к классическому образованию. Но, кажется, обошлось.

— Ну да ладно, — старик дал понять, что время перейти от пустых слов к делам. — Итак?..

Флесса с готовностью шагнула к отцу, открывая папку новомодного стиля, что пришел из Города. Дощечки, столь тонкие, что сквозь них можно было различать свет и тьму, снаружи были обтянуты тисненой кожей, а внутри покрыты специальным составом, который не пачкал содержимое и одновременно позволял делать записи стилосом, как на обычной восковой цере.

— Излагай, — повелел герцог.

— Во исполнение вашей воли, чтимый отец, я проверила бухгалтерию купеческих сообществ за этот год. Кроме того я провела ревизию всех действующих фуэров и арветтов[3] подвластных земель. Вот их перечень.

На каменный пюпитр опустился большой, сложенный вдвое пергаментный лист, исписанный очень мелким почерком от края до края, почти без полей. Похоже, фуэров и арветтов оказалось немало.

— Надо сказать, дела наши весьма запутаны. Слишком много правил, которые вводились в разное время и бессистемно, по текущим надобностям. Поэтому… — Флесса набрала воздух, решаясь. — Я взяла на себя смелость предложить реорганизацию системы торговых пошлин…

Герцог приподнял седую бровь.

— … И решить вопрос постоянного обеспечения города провиантом. Перейти от побуждающих норм к запретительным и наказующим.

— Так… — протянул герцог, щелкнув ногтем по хрусталю перечницы. Благородный материал отозвался прозрачным, исчезающе-тонким звоном. — А вот этого я тебе не поручал.

— Таков мой долг, — Флесса скромно потупилась, изобразила неглубокий поклон. — Почтительный ребенок должен стремиться угождать родителям и находить себе занятие, избегая праздности, матери всех пороков.

— Красиво сказано, — кисло улыбнулся герцог и, после короткой паузы, смилостивился. — Что ж, давай посмотрим.

— Итак… — Флесса достала уже два пергаментных листа. — Я оценила все товары, которые проходят через нашу гавань… — она сбилась на едва заметную долю мгновения, поняв, что сказала глупость и это «нашу» может ей дорого обойтись. Но в любом случае исправлять было уже поздно.

— … а также рынки и ярмарки Малэрсида. Из них достойными упоминания следует считать сто пятьдесят девять. Все их я разделила на шесть частей. Первая — ремесленные товары готовые к употреблению. Вторая — сырье. Третья — положение между сырьем и готовым продуктом.

— Как это?

— Кожа, меха, ткани, пух. Все остальное, что уже подверглось обработке, но само по себе к использованию пока непригодно.

— Продолжай.

— Четвертый список — ремесленные товары, которые уже самоценны, но закупаются оптом для мануфактур. Обувные ремни, части упряжи и так далее. Пятое — орудия труда, точильные и гончарные круги, косы, мотыги, прочее. Шестое — продовольствие и скот. Соответственно вот мои предложения относительно пошлин.

— Так… — герцог взял тонкими сильными пальцами пергамент. — И в чем суть? — старик определенно заинтересовался.

— Действующий свод чрезмерно запутан, громоздок. Много старых привилегий, слишком много отдельных фуэров и соответственно разных толкований. Приведя все к простой и понятной системе мы, почти не меняя основных ставок, сделаем бухгалтерию проще и намного удобнее для проверки. Иными словами…

— Проще собирать, труднее красть, — сформулировал герцог.

— Да.

Флесса хотела добавить еще несколько фраз, но благоразумно решила, что сейчас это не слишком уместно.

Герцог вчитался, морщась, уже не столько от недовольства, сколько из внимания. Читал он долго, сначала охватив беглым взглядом весь подробный документ, а затем разбирая каждый отдельный пункт, построчно. Флесса терпеливо ждала.

— Купцы встанут на дыбы, — подытожил герцог, внезапно, без преамбул и переходов. — Сколько они будут теперь платить… не меньше чем на двенадцатую часть больше. Достаточно, чтобы снова начать подсылать ко мне убийц. Признайся, это и есть твоя цель?

Флесса вздрогнула, однако внешне сохранила полное спокойствие. Во всяком случае ей хотелось в это верить.

— Я бы сказала, не меньше десятой, — осторожно возразила женщина. — Но… — она протянула следующий документ. — Вот те доводы, которые должны проникнуть в уши и кошельки представителей торговых сообществ.

Этот пергамент герцог побежал глазами очень быстро.

— Нет, не сработает, — хмыкнул правитель.

— Они будут платить больше, существенно больше, зато оборот ускорится, станет меньше путаницы на складах. И в целом четкие, понятные правила оздоровят коммерцию.

— На самом деле, нет, — усмехнулся герцог, теперь уже почти добродушно, но только почти. — Чем яснее и проще правила, тем сложнее их обходить. А если нечего обходить, то за что же предлагать и брать взятки? Купец проклинает и ненавидит взяточников, но первый готов «подмазать» нужное решение или привилегию.

— Я подумала об этом. Но решила, что все равно работу следует сделать. А вы распорядитесь ее результатом наилучшим образом.

— Льстишь, — хмыкнул герцог. — Безбожно. Однако лесть такая приправа, которой трудно переперчить блюдо. Я еще раз перечитаю и обдумаю это. Вводить все это сразу… преждевременно. Но сама идея…

Старик скривил тонкие, бесцветные губы.

— Сама идея не безнадежна.

Флесса склонилась опять, пряча и так едва заметную улыбку триумфа.

— Твоя задумка? — неожиданно поинтересовался герцог.

— Да. Но я использовала труды Клекена Ровийского.

— Никогда о таком не слышал.

— Это монах-книгописец, по слухам из Демиургов. Он много странствовал и написал книгу в трех частях — «О сбережении благополучия», «О кропотливом умножении достояния», и «О причудливых путях денег, а равно о шести приемах сокрытия доходов и девяти способах разоблачения оного». Она очень популярна в Городе и университетах.

— Еще один святоша… — скривился герцог.

— Его мысли разумны, — позволила себе чуть-чуть вольности Флесса.

— О сбережении благополучия, — повторил герцог. — Закажи мне копию, я хочу прочитать эту книгу.

— Ее доставят немедленно. Я подумала, что вам это будет любопытно, и переписчики изготовили две копии[4].

— Теперь провиант, — отрывисто сменил тему герцог.

— Да… — Флесса обратилась к изрядно истончившейся стопке листов в папке.

— Старая проблема Малэрсида — нехватка провианта. Наше море очень скудно, земля родит плохо, а город растет и растет. Чем больше торговли и ремесла, тем меньше земледелия. Цены на продовольствие, соответственно, тоже поднимаются, а запасы малы. Эта неприятность разрешалась закупками хлеба и обратной рентой, когда ваш чтимый дед вернулся от денежных податей к продуктовому налогу. Но сейчас город слишком расширился, а крестьяне свободны, так просто их не натурализовать. Частичное решение — льготные пошлины…

Флесса сделала паузу, вспоминая, как она проговаривала это заранее, перед зеркалом. Момент был скользкий, поскольку сейчас речь шла о тарифной политике уже не деда, а отца нынешнего герцога. Которого почтительный сын по одной легенде отравил в ходе короткой, но беспредельно жестокой схватке за власть, которая, вспыхнув лишь раз, за три месяца сократила семейство Вартенслебен в несколько раз. А по другой, менее парадной, задушил собственноручно, воздав сторицей за годы унижений.

— Ныне пошлинами облагаются только морская рыба, мед, жидкое масло, сало, смалец, пряности, фрукты. То есть роскошь и деликатесы. Это толкало купцов к завозу провианта. Но его все равно недостаточно. Побуждающие меры больше не оправдываются.

— Запреты и штрафы?

— Да. Штрафы за вывоз продовольствия вне пределов Малэрсида, всего округа, не только города. Прежде это касалось лишь рыбы и дичи, но съедобная рыба в нашей воде и так не водится, а дичь осталась лишь в охотничьем лесу. Кроме того нужна максима цен. Запрет торговли по определенным дням. И…

— И?

— Монополия на соль, — выдохнула Флесса.

— Не налог, взимаемый арветтом, — уточнил герцог. — Именно монополия?

— Да. Нам нужно больше солонины, надо заполнить подвалы хотя бы на годовой запас. С привозной солью по ярмарочным ценам, даже самой дешевой, островной, это слишком дорого.

— Флесса, — старик измерил ее холодным взглядом. — Ты предлагаешь мне устроить небольшую войну? С таким подходом мне придется утроить число палачей, чтобы гвоздевать всех смутьянов.

— Множатся слухи, что в горах после летних дождей снова неурожай, посевы гниют на корню. В прошлом году на посеянную меру зерна собрали половину. В этом хорошо, если урожай составит хотя бы треть меры. Значит, по весне цены взлетят, возможно, кратно. Нам следует запастись провизией, а гвозди для казней дешевле золота. Если соберем провианта с избытком, продадим тем же горцам, вернем с лихвой.

Герцог снова задумался. Прошел к окну, будто не замечая висельника. Флесса едва заметно скривилась, пользуясь тем, что у старика глаз на затылке не имелось. Слишком уж вонял покойник. Герцог посмотрел на гавань, обежал долгим взглядом многоцветную чешую домов, спускающихся к набережным, большую и малую верфи, корабельный арсенал, строящийся по образцу Островного. Парусов добавилось — купцы спешили покинуть удобное пристанище, ловя попутный ветер. Входящих судов было кратно меньше, от силы пять или шесть.

Осень… жизнь замирает, войны заканчиваются, и торговля сворачивается, как улитка в раковине, до возвращения тепла. Осень и зима — время пожинать результат неустанных трудов и распоряжаться накопленным в изобильные сезоны. А еще — много напряженно думать, готовясь к очередному витку жизни. Так было изначально и так будет до конца времен, вечная спираль, что непрерывно движется, оставаясь на месте.

Старик прикинул, следует ли говорить почтительной дочери, что любезная Флесса сэкономила бы немало времени и сил, обратись она сразу с почтительным вопросом. Ведь тщательно проработанный план реформации пошлин и податей лежит в потайном ящике не первый год и, честно говоря, не первое десятилетие. Но, к сожалению, переворачивать сложившуюся постройку пока слишком рано… Герцог отлично понимал пределы своей власти и не искушал судьбу сверх необходимого. Вздернуть зарвавшегося купчишку — это нормально, и путь гильдии ворчат, но в душе все относятся к подобным эксцессам с пониманием. Иногда приходится даже проявлять избыточную жестокость там, где можно обойтись без нее. Просто, чтобы поддержать образ безжалостного деспота — это полезно для дела и власти. Люди смотрят на жестокого, но сдержанного бонома семьи Вартенслебен, и сравнивают с высокородными упырями из южных городов, где вполне могут вздернуть всех сокольников за болезнь любимой охотничьей птицы.

Но крушить строение, которое возводилось десятилетиями… Именно этим сейчас занимается юный император в Мильвессе, забыв, что его власть за стенами дворца весьма зыбка и заканчивается там, где начинаются интересы Двадцати Двух, Острова и купеческих гильдий.

Не время. К сожалению — еще не время. Нужно дождаться правильного момента, какого-то сокрушительного бедствия, чтобы ужас захлестнул все вокруг, и никто не обращал внимания на переписанные фуэры, отозванные привилегии, исчезновения вредоносных смутьянов. А потом все смирятся с новым порядком, потому что он станет привычным.

Наступит ли такое время при его жизни? Или то заботы следующих поколений? Но кто же тогда примет бремя? Флесса? Кай? Следует ли ободрить девчонку, подталкивая ее дальше? Или наоборот, осадить, чтобы она не думала раньше времени о том, сколь удобной может быть герцогская корона, и как невесомо удобен перстень с владетельной печатью. Впрочем, Флесса азартна и властолюбива, она безусловно думает об этом ежедневно. Требуется, чтобы мысли оставались лишь мыслями, причем отдаваясь нестерпимым ужасом.

Или все же…

Надо решаться. Притоптать чрезмерно выросший побег, пока тот не оплел ствол отцовского дерева, лишив солнца. Или наоборот, рискнуть, отпустив юное деревце в полный рост.

«Власть — как тончайший фарфор» — так говорил отец. — «Это хрупкая штука, и она не терпит посягательств»

— Неплохая работа, — сказал он, не оборачиваясь, цедя слоги, как будто отсыпая драгоценные камни, по одному, скупо. Вдохнул очередную понюшку, чувствуя, как драгоценная пыль бодрит, разгоняет кровь по жилам. Но лишь едва-едва, как единственный уголек в стынущей грелке.

«Но я не молодею… Кто продолжит мое дело? Четыре ребенка, и трое уже непригодны. Прекрасная и жадная мерзавка Клавель. Старшая затворница, предавшаяся Демиургам. Кай. Сколько надежд… И какое разочарование. Блестящий воин, который никогда не станет владетелем»

— Да, Неплохая. Но с тарифами придется подождать. Что же касается провианта и соли — да. Твое предложение своевременно.

Он повернулся к дочери, резко, так, что полы свободной мантии белого — чище свежевыпавшего снега — цвета взметнулись как накидка уличного плясуна. Флесса замерла, пытаясь истолковать непонятное выражение лица правителя. Он словно чего-то ждал, на что-то надеялся. Это было странно. И непривычно. Герцог всегда четко и ясно осознавал, чего хочет, его вопросы оказывались кратки, а ответы должны были возникать незамедлительно.

Господи, как жмут сапоги… и как глупо — благородная наследница почтенной семьи страдает, как обычная городская дура, что бездумно потратила мужнины деньги на скверную обновку.

— Я стараюсь обдумывать донесения шпионов, — Флесса понимала, что происходит нечто весьма и весьма необычное. И решила, что стоит рискнуть. — Новости… не слишком обнадеживают. Урожаи на южных землях составят едва ли сам-два. Травяная проказа губит маслицу. И Город кипит от новых веяний. Император уже не рискует, а просто чудит. Да еще Турнир Веры грядет, в следующем году Мильвесс соберет наилучших бретеров и рыцарей со всего мира. Я уверена…

Теперь она помолчала, подбирая самые точные слова. Герцог терпеливо ждал.

— Я уверена, этот год закончится плохо. А следующий будет тяжелым, очень тяжелым. Если у горцев действительно пропали посевы, то у них уже пять голодных лет подряд, впервые за два столетия. И весной кланам не хватит зерна по любым ценам. Плохо, когда самая свирепая пехота в мире оказывается голодной. Независимо от воли князей тухумы снова начнут грабеж, спускаясь на равнины.

— Горы далеко.

— А соседи всегда близко. И хорошие наемники станут дешевы.

Флесса умолкла, рассудив, что сказанного достаточно. Хотелось продолжать и продолжать, раскрывая мысли, планы как можно лучше, но женщина слишком хорошо знала отца. Он уже все понял. Вещать дальше — лишь умножать его недовольство.

— Предлагаешь готовиться к тяжелым временам?

— «Всегда покупай землю у реки, соль и долгий провиант, эти товары не падают в цене» — процитировала женщина.

— Тоже идеи демиурга?

— Да.

— Умный человек, — одобрил герцог. — Разумный совет. Одобряю. Что ж…

Он подошел к ней ближе, почти вплотную. Только сейчас Флесса обратила внимание, как изменился отец. Не постарел, скорее устал. Смертельно устал под непереносимой ношей. И снова женщина подумала, что старик знает больше, куда больше, чем она. О мире. О Малэрсиде. О грядущем. И знание это гнетет даже стального герцога.

— Подготовь план, — отрывисто приказал владетель. — Пошлины обождут, забудь о них, главное сейчас — провизия. Через два дня я отбываю на моем флагмане.

«Куда?» — едва было не сорвалось с языка Флессы, и та для верности прикусила ненадежный орган.

— Для всех я отправился на китовую охоту к северо-западу. В мое отсутствие ты будешь вести наши дела единолично. Когда вернусь… Мы обсудим некоторые вещи. Возможно.

Женщина возликовала, сохраняя на лице тщательно удерживаемую маску бесстрастной исполнительности.

— Да, что насчет той девушки? — неожиданно спросил герцог, когда казалось. что аудиенция закончилась.

Флесса надеялась, что этот вопрос не поднимется, но была к нему готова. Ответ последовал незамедлительно, быстрый, четкий, без попыток оправдаться или приукрасить.

— Шпионы проследили ее до Перекрестка всех дорог. Дальше следы потеряны, она передвигается умно, нигде не задерживается подолгу. Но ясно, что девица идет в Город. Видимо она считает, что там проще всего затеряться. Поиски продолжаются, Агентам в столице отправлены указания.

— А ты что думаешь?

— Это глупо. Опасность измеряется не количеством людей вокруг, а числом доносчиков на город и квартал. Девчонка ошиблась. Когда она придет в Город, мы рано или поздно узнаем об этом. Отец, я ее найду.

— Возможно… Возможно. Но здесь есть другая сторона заботы. Может статься, наши лазутчики понадобятся для других… дел.

«Другие заботы? Я чего-то не знаю. И этот внезапный отъезд. Нечто крайне важное прошло мимо меня»

— Я должна нанять больше шпионов? Усилить и ускорить поиски?

— Нет. Пусть все пока идет своим чередом. Если Пантократору будет угодно, она попадет в твои сети. Если нет … Я взвешу эту проблему и приму решение. После возвращения.

Герцог кивнул, точнее, опустил подбородок на ширину ногтя. Флесса совершенно верно поняла это как сигнал о завершении приема. Она отступила на три шага, оставаясь в полупоклоне, только затем выпрямилась и пошла к тяжелой двери, пользуясь привилегией члена семьи — поворачиваться к владетелю спиной. Когда женщина взялась за твердую холодную ручку в виде кабаньей головы, герцог негромко сказал:

— Приготовь платья.

Флесса остановилась и посмотрела на отца с молчаливым вопросом во взгляде.

— Закажи платья по островной моде, — мрачно повелел герцог. — На все случаи. И научись их носить надлежащим образом, чтобы казаться своей в кругу островитян. Разрешаю оплатить из казны все услуги портных. Ступай.

Рассвет заалел, возвестил о скором явлении розоватой полоской на краю горизонта. Испуганные тени сгустились, спеша напоследок испить ночной тьмы. Холодный ветер пронесся над городом, цепляя флюгеры, овевая шпили. Еще вовсю горели факелы — восковые и тряпичные — в уличных фонарях на перекрестках и главных дорогах, а Мильвесс — «город тысячи колодцев» — уже просыпался. Лентяй встает с первыми лучами солнца, а честный горожанин хотя бы за четверть малой стражи до рассвета.

Фонарщики гасили огни, будильники стучали в ставни и крутили трещотками. В церквях священники первой молитвой возносили хвалу Отцу Мироздания, который в неиссякаемой милости своей даровал миру и людям новый день. Демиурги обязательно прибавляли не каноничные слова благодарности за последние и величайшие творения Пантократора — человеческий разум и свободу выбора меж добром и злом. За то, что творец каждому позволяет определять свою жизнь, собственными поступками, бросая вызов проискам Нечистого и тем заслуживая посмертное блаженство. Верующие в Двух Творцов тоже молились, но куда более скрытно, потому что в столице снова начались погромы. Слабенькие, даже не погромы, а так, скорее некоторые волнения, даже без нормальных поджогов. И все равно искушать судьбу никто не стремился.

Тонкая алая полоса на границе меж небом и землей светлела, обретая живые краски, настолько яркие, насыщенные, что ни один живописец не смог бы передать их своей кистью. Луна, мерцая отраженным серебристым светом, степенно покидала небосвод, увлекая за собой воды пресноводного моря. Близился отлив, и на маяке прибрежного форта предупреждающе замигали красные огни. Пока вода еще была высока, корабли, рискнувшие ночным переходом, спешили поскореее войти в Каменную гавань, надежно прикрытую старой крепостной стеной в два человеческих роста толщиной.

Город просыпался… Лишь в каменных домах аристократии, надежно скрытых за высокими стенами, средь густых садов, царила тишина. Ибо негоже человеку благородного происхождения вставать засветло, от этого причиняется вред здоровью и портится кожа лица. Как солнце восходит на небесный купол лишь после рассвета, так и благородные господа не должны спешить. Ведь все блага Ойкумены и так принадлежат лучшим из людей.

Здесь, на острове поминовения, тоже царила тишина. Как на кладбище, коим, в определенной мере, остров и являлся. Кладбище старых мольб, отчаянных надежд, преданных забвению судеб. На острове не заводились разбойники, его избегали потусторонние создания, даже нечестивые колдуны, презревшие заветы Церкви, не проводили здесь свои ритуалы, ибо воздух острова был абсолютно лишен колдовской силы. Просто … этого места сторонились. Тысячи каменных статуй — от грубых истуканов, сложенных из валунов и скрепленных строительным раствором, до утонченных скульптурных групп — хранили в себе память о временах, что давно прошли, о людях, которых давно уж не было на свете. И от этого соседства становилось неуютно самому закоренелому грешнику. Кроме того, иногда здесь просто исчезали, как по волшебству. Был человек — и не стало его. Бесследно.

Да, здесь было очень тихо. И сумрачно. Рассветные лучи еще не скользнули поверх дворцовых крыш Мильвесса, и ночь цеплялась за власть из последних сил. Фигура в темном плаще с очень широким капюшоном была почти не видна средь каменных истуканов. Но тот, кто знал, где искать, нашел ее быстро.

Подкованные сапожки едва заметно цокали по каменным плитам. Тот, кто пришел на встречу, держал меч открыто, под мышкой, рукоятью вперед. Отменное оружие, сделанное в новомодном южном стиле, для схваток на городских улицах, что проходят быстро и ведутся только насмерть. Длинный легкий клинок, рукоять для одной руки и гарда из бронзового прута, идущего по спирали от большого пальца к мизинцу.

— Здравствуй, — с этими словами ждущий человек откинул капюшон. Только прочная сеточка не позволила рассыпаться волне длинных, тяжелых волос цвета самой темной ночи. Темные глаза сверкнули, отражая свет уходящей луны. В жесткой, потерявшей сочность осенней траве загорелись едва заметные язычки синего пламени. Колдовской огонь, текущий вдоль тщательно отмеренных и вычерченных кремневым ножом линий, хранил место встречи, закрывая от взгляда и слуха. Редкая, очень сложная магия, требующая много заемной силы, особенно здесь. Мало кто мог произвести такой ритуал. Темноволосая чародейка — могла, причем избегая расплаты, расходуя месяцы не своей, а чужих жизней.

— Здравствуй, — эхом отозвался гость, снимая кожаную треуголку. Шляпа без всякого почтения к мертвым повисла на вытянутой руке одной из статуй. Попутно гостья одним движением пальцев сняла маску иллюзии, в тени сверкнули завораживающе прекрасные и одновременно жуткие, совершенно нечеловеческие глаза. Темно-синие, почти фиолетовые белки переходили в радужку цвета темного рубина, без зрачков.

Несколько мгновений женщины стояли друг против друга, словно встретились после долгого отсутствия и пытались что-то вспомнить. Очень похожие, обе высокие, черноволосые, и одновременно различающиеся, как солнце и луна.

— Ты опаздываешь, — констатировала ждущая.

— Как только освободился мост, — кратко сказала гостья, в ее голосе зазвенела легчайшая нотка неуверенности. Так, словно разговор доставлял ей неудобство, обещал некие сложности. — Я не повелеваю отливами.

Ответ был справедливым, остров потому так и назывался, что с Мильвессом его соединяла только узкая отмель с выстроенным в незапамятные времена мостиком, который скрывался под приливами. И все же первая женщина не отказала себе в ядовитом уколе:

— А как же магический переход?

Гостья стиснула зубы, машинально сжала под мышкой клинок, чувствуя тонкую, твердую полосу металла, кованного лучшими южными оружейниками.

— Ты знаешь, я стараюсь не злоупотреблять переходами, — отозвалась она, пытаясь сохранять образ холодного спокойствия. Такого же, как ледяной холод клинка под мышкой, который никак не желал нагреваться от телесного тепла.

— Неужели? — саркастически осведомилась «хозяйка» встречи. — А мне казалось, ты открыто … пренебрегаешь расписанием, что я для тебя составила.

Вместо произнесенного «пренебрегаешь» отчетливо слышалось «плюешь». Вооруженная дама склонила голову, одновременно признавая некую вину и показывая, что не желает продолжать этот разговор.

— Ты же знаешь, переходы вредны, — безнадежно вздохнула безоружная магичка, она явно повторяла это не первый и скорее всего даже не десятый раз, голос был пропитан безнадежностью. — Если так будет продолжаться, я не смогу больше пересобирать твою душу, и безумие наконец поглотит разум.

— Я знаю, — с кажущимся равнодушием отозвалась красноглазая. — Но это риск, с которым приходится мириться.

Рубиновые глаза сверкнули, как огоньки потайного фонаря.

— Или ты хочешь отказаться от моих услуг?

— Нет. И меня очень интересует, чем ты можешь похвалиться, — женщина с волосами в сеточке закончила подготовительно-укоряющую часть беседы и перешла к делу. Она казалась отчетливо недовольной.

— Почти ничем, — честно ответила гостья. — Мы знаем, что Хель дошла до столицы. Скорее всего, она уже в городе… — ведьма посмотрела туда, где уже купался в розоватом свете окончательно проснувшийся Мильвесс, крупнейший город и сердце известного людям мира.

— И?.. — отрывисто и зло сказала, буквально каркнула собеседница.

— На этом все, — нехотя призналась ведьма. Ее обычно красивый, выразительный голос звучал тускло, как истертая ветошь. — Пока все.

— Это не слишком обнадеживает.

— Да. Но сети раскинуты широко. Она не знает город и не имеет полезных знакомств. Рано или поздно Хель зайдет в храм, или обратится к магам, или поселится в гостином дворе, или попадет в кутузку. Она достаточно приметна, мне донесут.

— Широко раскинутая сеть, это плохо, — отрезала колдунья. — Вызывает вопросы. Кроме того, у нас есть соперники.

— Кто? — быстро и резко спросила ведьма.

— Владетели Малэрсида точно. Возможно еще кто-то. Девку ищут, весьма настойчиво.

— Клавель Вартенслебен, — процедила ведьма, опять сверкнув дьявольскими радужками. — Не надо было с ней связываться. Жадная тварь все испортила.

— Напомню, что «жадная тварь» исполнила все, что было оговорено, — вымолвила колдунья. — Это ты не справилась.

— Да, я не справилась, — красноглазая неожиданно быстро, без противления согласилась с очевидным, не став напоминать об ужасающем эффекте некромантии, накрывшем Хель в шаге от смерти.

Колдунья помолчала, нервно сжав перчатки с такой силой, будто собиралась порвать тонкую, но удивительно прочную кожу. Кстати, с кожевенных мастерских семьи Вартенслебен. Помолчала несколько мгновений, восстанавливая душевное равновесие после вспышки гнева. Это было глупо и бессмысленно — злиться на провал верной исполнительницы, которая в точности исполнила все указания и не добилась успеха по вполне объективным причинам. Но все же …

«В шаге от успеха… Чтоб вас всех Эрдег забрал. Всего один удар мечом — и дело было бы сделано!»

Вдох. Выдох. Она чародейка. Она стоит выше толпы, выше бономов, даже выше приматоров Двадцати Двух — великих семей, единственной аристократии, пережившей Катаклизм. Гнев, страх, злость — это все для низших созданий. А ее удел и добродетель — чистый разум, который подобен воде их глубин великого океана. Вода не сомневается, не испытывает страх, не колеблется. Она просто сокрушает преграду неостановимым напором волн.

— Слишком много сторонних, — отрывисто сказала чародейка. — Хороший шпион всегда имеет хотя бы двух господ. По крайней мере, двух. И получив приказ от одного, бежит сообщать другому за вознаграждение. Так мы узнали, что Вартенслебены ищут Хель. Так что-нибудь еще узнает, что мы ищем ее, рано или поздно… если уже не узнал.

— Ее нельзя убить на расстоянии, — ведьма поймала на лету ход мыслей патронессы, тем более, что эту возможность они дотошно рассматривали.

— Можно.

Колдунья снова замолкла, хлестнув пару раз перчатками о рукав бархатной куртки.

— Можно, — повторила она. — Я отправила заказ на Пустоши. Мне нужна Пестрая Лента.

Ведьма сдержала чувства, благо в дьявольских глазах нельзя было ничего прочесть. Только с шумом втянула воздух.

— Их больше не осталось… — в ее словах прозвучал не столько утверждение, сколько вопрос. Сомнение. — Но даже если удастся отыскать такой … реликт, у него нет цены.

— Есть, — мрачно усмехнулась чародейка. — Только она измеряется в бочках фениксов.

— Я понимаю, — очень серьезно сказала ведьма. — Понимаю. Кто-то вернется в Королевства очень богатым человеком.

Теперь она выдержала в свою очередь паузу, обдумывая услышанное. Не было смысла перечислять опасность и сложность использования Ленты в городе с несколькими сотнями тысяч жителей, полном запахов, множества ручейков чужой жизни. Чародейка была готова на крайние меры, и это следовало просто принять.

Или …

— Я подготовлю все, что удалось собрать, — пообещала ведьма. — Все вещи, которые точно принадлежали Хель.

— Да. Я сообщу тебе, куда доставят Ленту. Построишь круг, расположишь символы, напитаешь силой литиры. Затем я проведу ритуал. После ты сделаешь остальное.

— Буду ждать указаний.

Красноглазая одним лишь взглядом спросила — закончена ли встреча? Получив бессловесный кивок, сняла шляпу с руки статуи, отступила на несколько шагов и рассеялась в тенях, исчезла среди камня. Колдунья еще раз хлестнула перчатками по руке, накинула капюшон. Бросила взгляд на ближайшую статую, что изображала женщину с вытянутой в немой просьбе руку. Время не пощадило жертвенную фигуру, воздвигнутую в подкрепление просьбы Отцу мироздания. Ветер и дожди погрызли мягкий камень, запятнали гладкую поверхность язвами и проплешинами, однако мастерство скульптора оказалось неподвластно столетиям. Образ давно умершей женщины сохранил предельное отчаяние, запредельную мольбу, обращенную к молчаливому небу. Как будто высшие силы отвечали яростному стремлению колдуньи, намекая на тщетность усилий.

Синие огоньки погасли. Чародейка, наконец, порвала перчатку, отшвырнула бесполезную вещь, затем вторую, оставшуюся без пары. Зашагала прочь, невидимая и неслышимая средь молчаливых памятников. Она думала о том, что Искра должна умереть, вернуться в Ад, откуда была вызвана. И о том, каких безумных трат потребует должным образом исполненная подготовка.

А о чем думала ведьма с рубиновыми глазами, было известно лишь ей. Но если бы колдунья могла прочесть те мысли, ей следовало крепко задуматься, в чью сторону нацелить ужасающую и смертельно опасную Ленту. Потому, что разум, искаженный, отравленный магическими переходами сквозь великие расстояния, могут посетить очень странные и причудливые думы…

«… твою мать…»

В ставню громко постучали. Противный, визгливый голос проныл как будто в самый мозг — «Утро, добрые горожане, рассвет близится!». Словно аккомпанируя голосу хозяйка загремела медной кастрюлей, разогревая для мужа вчерашнюю колбасу. Постоялицу ждали кружка подогретой воды для питья, миска с холодной водой для умывания, щепоть смолы и сажи от пережигания косточек маслицы — для чистки зубов и укрепления оных. Завтрак не полагался, поскольку уплочено было только за ночлег. Поспать чуть дольше тоже не имелось возможности — по умолчанию предполагалось, что очередной искатель городского счастья или спешит на работу, или находится в деятельном поиске. То есть лентяйски нежиться в хозяйской кровати не станет.

На заре нового радостного дня Елена вышла в Город, полная не то радужных надежд, не то мрачного пессимизма, она и сама не очень понимала собственное душевное состояние.

«… твою мать…»

Грустно, когда день (да что там день, пожалуй, неделя, а то и весь чертов месяц) начинаются с одной и той же мысли. И с ней продолжается. Елена устала от кочевой жизни. От постоялых дворов, провонявших мочой и закисшей похлебкой. От маленьких городков и сел глухой провинции, где пришельцев принимали как выходцев с того света, и каждый взгляд придирчиво мерил способность защитить себя. От бесконечных дорог, которые на ее родине сошли бы в лучшем случае за скотопрогоны, символически присыпанные гравием. Нет, хорошие тракты здесь тоже были, некоторые еще со времен Старой Империи, настоящие трансконтинентальные магистрали, организованные и мощеные не хуже римских. Но их Елена старалась избегать — слишком людно, слишком опасно.

Обычно женщина приставала к очередной группе паломников, идущих в некий «Радужный храм», это было относительно безопасно. Кроме того вызывало меньше вопросов относительно ее стриженых волос. И все равно, Елене стали привычны чувство сосущей пустоты под ложечкой — от регулярного недоедания, постоянное скольжение злых взглядов по спине и костяная рукоять подаренного кинжала под рукой. А также необходимость еженедельно подкрашивать волосы, причем незаметно. Да, теперь она путешествовала брюнеткой

Но в конце пути ждал приз — Мильвесс, столица бывшей Империи, а ныне конгломерата раздробленных полу-государств, выросших на ее месте. Удивительный город на огромном мысе, глубоко вдававшемся в пресноводное озеро, величиной с настоящее море. Почти как Константинополь.

Что ее ждет в «Городе тысячи колодцев» Елена в точности не знала, но по умолчанию предполагалось, что будет хорошо, уж точно лучше нынешнего. Там ждал фехтмейстер, да и вообще город — это прогресс, культура и хотя бы нормальные стационарные сортиры. Что немаловажно в мире где терракотовый ночной горшок — уже роскошь, предмет для гордости всего трактира, а обретение кружки горячей воды для разведения краски — небольшой квест, потому что ее надо кипятить на открытом огне.

Но все опять шло как-то не так… И, тем не менее, Елена пыталась верить в то, что ее дорожные мытарства наконец-то близятся к завершению, а впереди ждет хоть какая-то упорядоченность. И минимальные бытовые удобства. А пока она брела вдоль реки, мрачно размышляя про себя, что ранние подъемы — зло. Или, как говаривал Дед — «Бог создал сон и тишину, а черт — подъем и старшину».

При ближайшем рассмотрении Мильвесс не то, чтобы разочаровывал… хотя чего уж там, разочаровывал. От столицы мира Елена ожидала большего. Да, местный мегаполис был велик, этого не отнять, многократно больше всех городков и городищ, что ей прежде встречались на этом пути. И… все, собственно. Каркасные дома немного больше обычного и все на каменных фундаментах. Каменные здания, почти все явно старой постройки. Мощеные улицы, тоже древние на вид — камни основательно стерлись, выдавая столетия эксплуатации. Все это неуловимо напоминало старую Москву с ее хаотической планировкой.

Впрочем, Елена допускала, что видела пока лишь самую малую часть Города, и в столице наверняка есть куда более интересные места. Тем более, что она пока бродила по северной части Мильвесса, разделенного рекой пополам, на «Север», именуемый Gearr-Fearainn, и «Юг» под названием Babarren-Fearainn. Северная часть считалась более бедной, «мастеровой» и вообще новодельной. Здесь, в числе прочего, извивалась Улица Вольных Клинков, где собрались фехтовальные школы и резиденции крупнейших бретерских сообществ. А юг принадлежал купеческому сословию и был заметно богаче. Связано это было с рекой и мостами, но как именно — Елена пока не очень поняла.

С названиями вообще имелась путанница. Скажем, Мильвесс также именовался «Тайдиддо» — «Солнечный город». Но при этом точно также называлась и река, у которой в свою очередь был свой топоним, используемый, впрочем, редко и словно по необходимости.

Солнце, наконец, пробилось лучами к юго-западу. Там, за унылыми черепичными крышами, похожими на обрубленные по углам крышки сундуков, что-то сверкнуло, заиграло в небе, как паутина красок в тончайшем хрустале. Какое явление могло породить эту радугу, Елена не представляла, но сияние добавило немного оптимизма и жизнерадостности. Не все кругом было так уж беспросветно. Девушка даже начала тихо напевать себе поднос:

Они шагали локоть к локтю, зная, что лишь единство даст хоть кому-то возможность уйти с этого поля живым. Строй основательно перемешало серией атак тяжелой кавалерии, бойцы стояли в чужих рядах и шеренгах. Остатки полка утратили строгий порядок, но в жалкое стадо пехота не превратилось. Выучка и дисциплина, господа! Чтобы ее без остатка растерять, нужно немного больше, чем десяток наскоков трусливых всадников в жестяных доспехах. Еще один-два, может три… В задницу страх, ведь строй еще стоит!

Прямоугольник, ставший овалом неправильной формы, ощетинился во все стороны пиками, немалой частью обломанными. Барабанщики, уже без всякой команды — капельмейстер давно лег мертвее мертвого — долбили по натянутой коже тяжелыми молоточками, задавая ритм. Все флейтисты погибли при пятом, самом яростном натиске рыцарей — два десятка бронелобов пробили строй и дошли почти до самого знамени. Там их всех и положили, конечно. Кого пикой, кого кинжалом, а кого и голыми руками задавили. Нет, не за флейтистов мстили, просто так случилось! Так что флейты молчали, но барабаны звучали еще внушительнее, еще страшнее, чеканя смертоносный такт.

Левой! Левой! Левой!

— Sleagh air a ghualainn! — заорал полковник. — Tha a'cheum!

Командир сорвал глотку, многие часы управляя боем, и голос его звучал подобно всхрипам пилы, с натугой продирающейся сквозь волокна сырой сосновой колоды. Полковник рычал, мешая слова разных диалектов. И ему отвечал такой же рык измученных, поголовно раненых, вымотанных до предела бойцов.

Утром на поле вышла терция «Свинские собаки» числом без малого две тысячи солдат. К исходу дня на ногах осталось не более пяти сотен. Пятьсот воинов, самых стойких, готовых биться до последнего вздоха. Все остальные по большей части остались там, на лугу, где терция приняла первый бой, и на долгом пути отступления, когда баталия тяжело шагала к реке, огрызаясь из арбалетов, обращая в бегство малые отряды, принимая на алебарды и уцелевшие пики тяжелую кавалерию.

Да, этот день стал утехой для Пантократора в его ипостаси Отца Войны. А ночь сулила праздник волкам, трупоедам и мародерам. Полк, сбив очередной заслон, медленно шел к переправе. Пики на плечах колыхались над головами, сталкиваясь и гремя натруженной сталью, заглушая стоны раненых. Их несли на себе. Не всех. Тех, кто еще мог выжить.

Вражеский командир сменил коня в пятый раз — предыдущие стали поживой для воронов — и вновь собирал кавалеристов для атаки. Ударить, разбить, разнести в клочья, и гнать, добивая в беззащитные спины и затылки! Доспехи военачальника утром сияли полированной сталью и обильной позолотой. Сейчас пыль, грязь и кровь облепили металл как вязкая замазка. Свежие вмятины на броне складывались в причудливые пиктограммы, указывающие, сколько раз за минувшие часы смерть прошла стороной, лишь коснувшись саваном.

Всадники опять собирались под знамя «солдатского герцога»[5], штандарт с четырьмя пустыми полями на сером некрашеном полотне. Строились в подобия копий[6] — слабые, нестройные, и все же способные ударить. Устали все. И люди, и лошади, и само железо…

Полковник остановил самого дюжего бойца из охраны знамени, залез ему на плечи. Едва не упал от накатившей слабости, но все же удержался. Кто-то подставил пику. Офицер взялся за обломанное древко для пущей опоры, глянул в сторону собирающейся кавалерии. Да, сил у герцога хватит на еще одну атаку. Ровно одну, в которой силы и кони полностью закончатся, как пивной бочонок на столе пьяных солдат. Повторить не смогут, пусть хоть сам Господь сойдет с небес, размахивая огненным мечом и пуская громы из божественной задницы. Но этот последний натиск еще надо выдержать.

Полковник глянул в другую сторону, прикинул, может ли полк шагать быстрее, чтобы дойти до переправы раньше, чем рыцари ударят. По всему выходило, что шансы есть. Только для этого требовалось бросить тяжелораненых. Тогда, рванув налегке, можно было пройти к мосту, а это, считай, уже спасение.

Он тяжело спрыгнул, едва не подвернув ногу. Кираса и шлем гнули к земле, ломили кости. Командир позволил себе роскошь поразмыслить несколько мгновений…

— Полк, стой! — проорал полковник. Бойцов осталось так мало, что команду не пришлось повторять никому из лейтенантов. Да и осталось тех лейтенантов лишь трое. — Разворот! Стена пик!

Пехотинцы выполняли приказ тяжело, медленно, выходя из ритма барабанного шага. Готовясь к последней схватке в этот день и скорее всего в жизни. Готовясь пережить звездный час латной пехоты или навсегда лечь в истоптанную, окровавленную траву. Впрочем, многие могли совместить. При должном невезении, разумеется.

Всадники, наконец, сумели собраться в некое подобие строя. Никаких клиньев и прочих ударных формаций, обычный прямоугольник, столь же условный, как и квадрат пехоты перед ней. Лошади уже не ржали, а вымученно хрипели, роняя клочья пены с окровавленных губ. Герцог забрал у знаменосца штандарт и выехал перед своей малочисленной ордой. За конным строем виднелась неуверенно переглядывающаяся пехота, которая уже не годилась ни на что, кроме моральной поддержки и ободрения с пожеланием всяческих успехов. Терция, которая держала удар тяжелой кавалерии, обычных коллег по ремеслу затаптывала буквально мимоходом.

— Первая шеренга, на колено! — закричал полковник. — Арбалеты во вторую линию!

Стрелков осталось очень мало с обеих сторон, потери от оперенной смерти составляли, научно говоря, статистическую погрешность в общих потерях. Но тем, кто падал на горячую, перегретую солнцем землю или безвольно обвисал на высоком «таранном» седле» становилось не легче от того, что их убила голая статистика.

Всадники приближались мерным шагом, сберегая силы вымотанных до предела животных. И общая неуверенность разливалась в сером вечернем воздухе. Копыта все так же стучали по земле, чавкая, когда подкова ступала в лужу крови, но перестук становился все менее стройным. Полковник это понял, ощутил инстинктом прирожденного воина, солдата, дезертира и офицера. Надежда опалила душу, как ушат целебного, на травах настоянного кипятка в бане.

Еще поживем?..

— Арбалеты, назад! Строй сомкнуть!

Герцог тоже понял, что его финальная атака захлебывается, не начавшись. Полминуты, минута — и все, двинуть вперед кавалерийскую массу не сможет никакая сила в мире. Может и к лучшему… Командир уже потерял все, что ему причиталось за эту битву, теперь бой шел в чистый убыток. Четыре убитых коня — настоящие дестрие, не «экономические» курсеры — составляли годовой доход хорошего поместья со всеми арендными платежами и виноградником. Да и пятый, последний зверь войны тоже шатался от усталости и потери крови. А еще не меньше трети рыцарей лежали на мокрой красной траве или в лазарете. Это не считая сержантов, оруженосцев и прочей поддержки.

Треть! Немыслимые, невообразимые потери, достойные сокрушительных побоищ времен Старой Империи. Пришло время отступать. Считать потери, думать, как оправдаться перед владетельными семьями за массовый падеж высокородных родственников. Еще крепче думать, как вышло, что обычная континентальная пехота, наемный сброд, что ничтожнее самых презренных, дралась подобно лучшим пикинерам горских князей и тухумов. И что делать с ней в следующий раз.

Это было разумно, это было правильно. И герцог…

Полковник увидел, как всадник перекинул знаменосцу штандарт и пришпорил коня. Погнал вдоль кавалерийского строя, что-то крича. А затем развернул несчастное животное, изнемогавшее под доспешной тяжестью, и дал шпоры. Мгновение заминки, бесконечной, как все время мира — и вся конная орава двинулась за ним, шаг за шагом, с явной нерешительностью. Сейчас всадников толкало вперед лишь опасение каждого прослыть первым, кто бросил предводителя одного и покинул славное поле боя. Такую «славу» не отмыть и внукам.

— Пики наперевес! Стоять стеной! — пролаял полковник, сообразив, что «солдатский» пошел ва-банк, поставил на решающую атаку все, включая собственную жизнь.

Герцог, подгоняя угольно-черного жеребца, несся прямо на пикейного «ежа», разгоняясь как таранное бревно. Копье военачальник потерял или сломал, седельный меч остался в ножнах — всадник крепко уцепился за поводья, сосредоточившись на управлении дестрие. Рыцарь был готов пожертвовать конем и, с очень большой вероятностью, собственной жизнью, пробив пехотный строй инерцией мертвых тел, закованных в сталь. Видя эту безумную, самоубийственную храбрость, достойную настоящих баллад, малочисленное конное воинство устремилось за предводителем. Вперед, к славной победе или не менее славной смерти, о которой спустя века будут вспоминать потомки, отстаивая привилегии семей. Прямо на проклятое, ненавистное черно-белое знамя, что высилось над строем пикинеров.

— Стоять крепко! Знамя выше!

Полковник выхватил у кого-то алебарду и, расталкивая солдат, ввинтился в первый ряд, прямо к несущемуся на строй пехоты демону. Упер окованное железом древко в землю, прижал сапогом, взялся обеими руками, нацеливая стальное перо в лошадиную морду. Спереди всадник казался очень малой мишенью, к тому же прикрытой стальной броней коня. Арбалетные стрелы герцогу не вредили, слишком хороши оказались латы.

— Стоять до конца!

Ему ответил нестройный хор пехоты, который рос и креп по мере того как солдаты орали все громче, подбадривая себя:

— Стоять до конца!! Стоять насмерть!!!

— Власть Закона! — проревел полковник, и пехота ему ответила:

— Власть Закона! Сила Закона!! Сила Империи!!!

Совсем близко… Полковник видел, как летят хлопья пены сквозь прорезь лошадиной маски. Как темнеют прикрытые частой решеткой смотровые отверстия. Понимал, что даже если теперь всадник захочет остановить страшную зверюгу, он уже не сможет. Пальцы сомкнулись на древке алебарды, словно каменные. Офицер понял, что сейчас он, скорее всего, умрет. И рыцарь тоже. Вопрос лишь в том, остановится ли убитый всадник смерти на третьем-четвертом ряду, увязая в трупах, или прорвет строй до конца, открыв путь собратьям, что накатывали финальной приливной волной.

Очень хотелось закрыть глаза, чтобы не было так страшно.

Очень хотелось остаться в живых, чтобы когда-нибудь рассказать детям, как он, бывший крестьянин и нищая голытьба, стал полковником, взял под командование лучший на все четыре стороны света полк, накостылял тяжелым всадникам — королям поля боя — и собственноручно отправил в ад настоящего герцога. Детей у командира не было, по крайней мере, известных, но ведь могли появиться, со временем.

Хотелось…

С ужасающим лязгом рыцарь вломился в стальную щетину копий.

Елена была везде и во всем, видела все и была всем. Она стала травой под копытами коней и грязными сапогами пехоты. Жизнью тех, кто надеялся увидеть следующий рассвет, и смертью тех, кому не суждено встретить заход. Кровью под доспехами и болью в культях после ампутаций в походной лечебнице. И она точно знала — все происходящее еще не случилось, этому лишь суждено произойти. Или нет. Одна из вероятностей, результат длинной и невообразимо сложной цепи событий, которые зацепятся как рыболовные нити крючками, сплетут новое будущее и сделают вероятное — неизбежным, случившимся. Оно не станет «плохим» или «хорошим», оно просто — будет.

Но решается все здесь. Здесь и сейчас. А еще прозрение грядущего лжет — уж Елена то знала об этом лучше чем кто бы то ни было. Один раз предвидение уже обмануло ее, посулив жизнь самому близкому человеку.

«Судьба — не приговор»

Чьи это слова? Она не помнила. Ничего не помнила. Видение осыпалось, как расколотый хрустальный замок, проваливалось в самое себя сверкающей пылью, обращалось в ничто. В бездну, где осталась лишь нескончаемая боль. И столь же бесконечная обида.

Светлое пятно удалялось, а с ним таяли остатки надежды, ее уносили подошвы горцев, бодро топавших по своим горским делам. Елена стояла на коленях и смотрела то на смешной ножик у ног, то в спину уходящим солдатам. Свет умирал, тьма опять выползала из углов, сгущаясь чернильными тенями.

«Господи, мне конец?..»

Елена поняла, что уже привычно молит о помощи местного бога, Пантократора, единого и воплощенного в шестидесяти шести атрибутах. А еще вспомнила, что Пантократор хоть и зовется Утешителем, но суров и не помогает людям без особой нужды. Господь наделяет при рождении самыми ценными дарами — жизнью, а также свободой выбирать меж добром и злом. Все остальное — в руках человеческих.

Хотя сейчас — в одной руке, от второй толку нет. И уже не будет, судя по всему.

Девушка подобрала ножик. Зыбкие тени шуршали, выжидая когда горцы отойдут подальше. Улица обрела собственную жизнь, злобную и опасную, она, как единое существо, терпеливо ждала предопределенного финала. Бесшумно ступила на брусчатку скрывшаяся ранее фигура в татуировках. В ночной полутьме казалось невозможно разглядеть татуировку с жуками в ране, но Елена готова была поклясться, что может различить каждый усик, каждую колючую лапку. Отвратительнее всего было понимание того, что через считанные минуты она точно сможет разглядеть рисунок во всех подробностях с очень близкого расстояния. Почувствовать запах чужого пота и грязи. Пережить вещи, которых переживать не стоит. И это станет лишь началом.

Елена стиснула зубы и встала на одно колено, затем оторвала от камня и его. Ноги подгибались от слабости, но более-менее слушались. Она прижала к телу правую руку, чтобы хоть как-то зафиксировать ее в относительной неподвижности. Пальцы почти утратили чувствительность и ощущались распухшими, безразмерно надутыми, как перчатка на бутылке с домашним вином. Первый шаг дался тяжело, второй чуть легче, дальше пошло серединка на половинку. Девушка чувствовала себя кораблем, который идет по воле инерции, пытаясь корректировать движение слабенькими моторами.

Далеко уйти ей не дали. Правая нога дрогнула, начала тихонько подламываться, а татуированный как-то сразу оказался рядом. От него действительно смердело перепрелой кашей и кровью. А может быть у Елены уже начались одорологические галлюцинации… это на самом деле было уже неважно. Ее окружили как волки лося, вот уже и петля из лохматой растрепанной веревки зазмеилась, готовясь охватить шею. Опытные людоловы никуда не спешили и подошли к делу основательно, а девушка «плыла» в помраченном состоянии, когда мысли и намерения умирали, едва родившись.

Елена сжала в кулаке заточенную железку, почувствовала твердую рукоять, грубовато обтесанную. Подумала, что Шарлей в схватке за корабль сумел отхватить себе пораженную ядом руку, но бретер убивал много лет, действовал правой и был вооружен тяжелой саблей. А что есть у нее? Левой рукой и коротеньким клиночком даже горло себе как следует не перерезать.

Чьи-то пальцы уверенно — можно сказать по-хозяйски — легли ей на плечо. Правое. Очередной приступ боли окатил мозги, подействовав парадоксальным образом — как бодрящий ледяной душ. Елена осознала, что веревка уже накинута ей на шею и вот-вот затянется. Показалось, что в углу, под нависшим над улицей вторым этажом, стоят два бретера — Шарлей и Раньян. Молча стоят и смотрят глазами, в которых нет ни жалости, ни сострадания, ни даже самой жизни. Девушка моргнула, пытаясь отогнать наваждение, однако не получилось.

Скольких людей порешил каждый из них? Мрачный и жуткий Раньян, который никогда не улыбался и убивал девочек на дорогах Пустошей, отсекая головы. Жизнерадостный с виду Шарлей, ставший легендой отнюдь не в силу миролюбия и доброго нрава. Как бы поступил сейчас каждый из них? А что сделал бы Сантели, чье прошлое самым краешком увидела однажды бригадная лекарка? Тот самый бригадир, который в бою на корабле, потеряв оружие, загрыз противника. Матриса, добывшая себе жизнь и богатство на Пустошах, где никто и ничего не отдавал просто так. Кай, ушедший из герцогского дома в никуда, с одним лишь мечом.

И Шена… Милая Шена с прошлым, где не осталось ничего кроме боли, потерь и ужаса. Зеленоглазая валькирия, которую превратили в одинокую, озлобленную убийцу, но сломать не сумели.

Боль перегорела в ярость, очень быстро, как будто по одному движению поддувальной «гармошки», что гонит воздух в пылающий ад кузнечной печи. Сплавились воедино усталость, злоба, бесконечное разочарование, унижение от Чертежника. Ненависть к шакалам ночного Мильвесса и вообще всем ублюдкам, готовым причинить ей зло. И еще страх — удушающая паника от того, что Елена теряет драгоценные мгновения, которые обойдутся ей…

Чем именно обойдутся, она уже не особо конкретизировала, просто начав действовать.

Елена не умела бить ножом как следует, но когда противники стоят бок-о-бок, грамотная техника уже не столь важна. Удар получился не идеальным, но впечатляющим и неожиданным. Вот здесь маленький ножик сыграл в плюс — его просто не заметили в уличной полутьме. А может и заметили, однако не придали значение, поскольку самоуверенность — грех повсеместный, вне миров и времен.

Одно про горцев можно было сказать точно — клинки у них были хорошие, и заточены на совесть, не хирургический скальпель, но близко, весьма близко к тому. Ножик вошел в голое пузо сразу и по самую рукоять, мягко, очень легко, сделав татуированную рану чуть более приближенной к реализму. Елену передернуло от омерзения, когда пальцы скользнули по сальной немытой коже.

Раненый, похоже, не сразу понял суть происходящего и странно икнул, обдав Елену запахом лука в маринаде из перекисшего вина. А уж потом завопил, отшатнувшись. На драйве и адреналиновых углях девушка взмахнула наискось вверх, распоров харю второму козлу, что как раз пытался затянуть у нее на шее петлю. И снова получилось удивительно хорошо, как будто мироздание решило подкинуть малость удачи в компенсацию за неудачный день. Вот, что значит хороший опыт прикладной хирургии, рука не дрогнула, даже когда заточенная сталь развалила носовой хрящ. И старые уроки фехтования наконец-то пригодились хоть в малости.

Тени шарахнулись по сторонам, быстро и живо бормоча что-то на тарабарском языке, совсем как уэллсовские морлоки. В утробных голосах зазвучала дерганая нервозность — жертва вела себя неправильно. Загнанный, истекающий кровью олень внезапно поднял на рога преследователя. Однако Елена отчетливо понимала, что это лишь краткая передышка. Уйти ей все равно не дадут. Слишком много врагов, слишком жирный профит на кону, даже с учетом синяков и перелома. Люди сами стоят дорого, женщины — намного дороже.

Раненный людолов хрипел и выл. Елена огорченно решила, что падаль скорее всего выживет. Слишком толстая сальная подушка на брюхе, слишком короткий клинок. Хотя перитонит, случается, творит чудеса. Второй, тот, что пожлобился на хорошую веревку и не успел затянуть петлю, хлюпал раздвоенным носом, рыдал, то ли плевался кровью, то ли блевал вином. Во всяком случае воняло как из сортира, куда слили подонки, что даже на самый дешевый уксус уже не годились.

Девушка крепче прижала правую руку к торсу, левой торопливо содрала веревку с шеи, не выпуская нож. Красный туман опять сгущался перед глазами, превращая все кругом в мрачную фантасмагорию. Елена в ярости уколола себя в бедро, снова подстегивая измученное сознание новой болью. Помогло.

Привалилась боком к стене, сырой и могильно-холодной. Настолько холодной, что морозило даже сквозь плотный рукав рубахи, насквозь промокшей от пота. Словно заживо улеглась в осеннюю могилу. Решила идти вниз, к реке, так — слабенько под горку — было чуть легче. Шаг, другой. Сверкали в полутьме искры — шакалы не пользовались светильниками, а быстрое освещение для ориентации добывали шкрябая кремнями по камням и железкам. Елена безумно, на грани истерики хихикнула, машинально, не думая, лизнула капли крови с клинка, чтобы хоть на мгновение унять страшную жажду. Кажется, это подарило ей еще минуту спокойствия — со стороны такое упивание чужой кровью смотрелось жутковато и очень впечатлило. Кто-то принес «гнилушку» — лампу, которая набивалась фаршем из рыбы и светила за счет фосфоресцирования разлагающейся плоти.

Нет у нее ни палаша Кая, ни топорика Сантели, ни сабли Шарлея. И альшписа тоже нет. Но страшными бригадир, рыцарь и бретер стали не потому, что у них в руках оказались заточенные железки, а совсем по иной причине. И она тоже будет страшной. Уже стала, недаром целая улица сволочных тварей идет за ней, подвывая в алчном предвкушении добычи, но каждый ссытся подойти на расстояние вытянутой руки.

Елена точно знала, определила для себя как неоспоримый факт в настоящем и будущем, что второй раз петлю ей должны затянуть уже на шее трупа. И жить после такого определения стало просто и легко. Только сознание помутилось окончательно, девушка уже не понимала, где она идет — вроде бы по темной убогой улице, где нога попеременно то ступает на истертые веками камни, то хлюпает в зловонных лужах. И одновременно скрипело (предательски! но почему?..) под стоптанными ботинками дерево, как старая лестница старого дома. Пахло уже не грязью немытых тел и гнилым светильником, а воском, причем неплохого качества, без избытка жира. А еще железом и кровью. Одуряюще пахло, словно кровь разливали мисками, куда больше, чем могло натечь из жертв ее ударов — роскошных, неправдоподобно удачных и все-таки не фатальных.

Раздвоилось даже сознание. В одной части все силы уходили на то, чтобы удерживаться на ногах и не выронить слабое оружие. В другой фехтовальщицу сжигала бесконечная, всепоглощающая ненависть, причем сфокусированная отнюдь не на лиходеях из трущоб… Елена как будто смотрела на саму себя через стекло, обжигаясь отраженными волнами бешеной ярости. Девушка брела одновременно в двух мирах. Или в разных временах. А может и там, и там одновременно. Главным сейчас было сконцентрироваться на одной грани восприятия, просто идти вперед, сцепив зубы, превозмогая огонь в сломанной руке. Сжимая клинок в целой руке. Потому что каждый шаг…

Мозгу не хватало аппаратных возможностей, чтобы додумать — почему каждый шаг столь важен. Это было просто самоочевидно. Идти, пока остается хоть капля сил, переступая через боль и страх.

Рядом ударило, глухо и сильно, рассыпав колючие осколки. Снова, чуть ближе. Ее начали забрасывать комьями сухой земли. Не опасно, зато больно. Вот это уже был конец, под градом камней далеко не уйти. Недалеко — тоже. Елена остановилась, выдохнула и повернулась лицом к неизбежности. Левой рукой прикрыла глаза, сжав ножик покрепче. Тускло мерцала гнилостным светом рыбная лампа, тени впереди роились, как трупные мухи. Их было много, и все ждали в готовности разом кинуться на ослабевшую жертву. Теплые струйки змеились по лбу и лицу — пара камешков рассекли кожу на голове. Один глаз окончательно закрылся под подушкой гематомы, второй различал только свет и тьму.

Вот и все, пожалуй…

Елена прислонилась к холодной твердой стене, непривычно гладкой, с какими-то острыми буграми. Девушка оказалась в неглубокой арке, удачно прикрывающей с боков. Что ж, еще минуту-другую передышки это даст, а затем все. Она почувствовала себя в пещере, впечатление еще больше усиливалось из-за «гнилушки». Луна окончательно спряталась за тучами и крышами, уступив место мертвенно-зеленоватому свету.

Все. Конец.

Чтобы перехватить нож из обратного хвата в обычный понадобилось две попытки, и в процессе девушка чуть не выронила клинок. Но справилась. Встать прямо оказалось сложнее, гораздо сложнее, но и здесь Елена тоже сумела. Осталось приставить нож острием к солнечному сплетению, надавить и…

Что может быть проще, чем упасть вперед? Сила тяжести и собственный вес сделают остальное. Елена представила разочарование шакалов, которым сегодня обломятся и доход, и развлечение. Хотя они наверняка придумают, как воспользоваться с пользой ее телом, но трупу будет все равно. Она хрипло, страшно рассмеялась, роняя с разбитых, пересохших губ капли кровавой слюны. Сплюнула, пытаясь сорвать с языка отвратительный привкус чужого сала. Закрыла глаза и хотела напоследок представить Шену, какой запомнила в первую и последнюю ночь, у костра, перед отплытием на проклятом корабле в проклятый Малэрсид.

Не вышло. Слишком, слишком устала. Образ темноволосой подруги с хризолитовыми глазами ускользал сквозь сито неверной памяти. Таял в огне страшной ненависти, которую испытывала та, другая Елена. В ином времени, в неведомом месте.

«Ты была счастлива?»

«Нет…»

Что же, по крайней мере, она помнила голос. И голос подсказал, что время пришло.

По-прежнему не открывая глаз, Елена прошептала — на большее сил не хватило:

— Идите нахер, уроды. Сегодня будете драть не комиссарское тело, а мертвечину.

И сделала то, что следовало сделать.

Падение оказалось долгим, почти бесконечным. И восхитительным — ни усталости, ни боли. Просто чувство покоя, давно заслуженного отдыха, которое — самое замечательное! — все длилось и длилось.

Елена ждала укола под грудью, вспышку боли, когда острие пронзит скопление нервов. А затем — пустоту, из которой нет пути назад. Хотелось надеяться, что за гранью есть что-то кроме полного небытия. В краткое мгновение между закончившейся жизнью и еще не начавшейся смертью Елена подумала о всемогущем Пантократоре. И о чуде. О возможности увидеть двух людей, с которыми ей не довелось обрести счастье в этом мире. Или мирах, если быть точными. О желании еще хотя бы раз посмотреть на старого медика и молодую воительницу, которые никогда не встречались и не знали друг о друге, но были равно дороги Лене, Хель и Тейне, одной в трех лицах.

Хотя бы один взгляд, одно лишь слово…

Удар. Сокрушительный, тяжкий, выбивающий дух. Не укол. И не в солнечное сплетение, а по затылку, будто с размаху доской огрели. Прежде чем окончательно провалиться в глубокий обморок, Елена поняла, что упала не вперед, на нож, а назад, когда опора за спиной внезапно исчезла.

И наконец, пришла благословенная тьма.

Готического солдатика на коне выстругали из светлого, почти белого дерева, потемневшего от времени. Настолько, что выжженные узоры терялись на общем фоне. Игрушечный кавалерист выглядел бывало и, судя по убитому виду, служил многим поколениям детей. Копьецо давно сломалось, конь остался без хвоста и ушей, а щит, похоже, яростно скоблили ножом. Видимо, резчик сделал когда-то герб, но затем от рисунка на всякий случай избавились. Немудрено, учитывая трепетное отношение общества к любой геральдике. Лишний завиток или оттенок тинктуры могли стать причиной жестокого спора о привилегиях, а затем и поводом для вендетты или даже частной войны благородных семейств.

Деревянный солдатик стоял рядом со свечой. Елена смотрела на фигурку и думала о том, что она и сама теперь как сломанная игрушка. Вздохнула — вместо вздоха получился долгий неровный всхлип — и перестала думать о бессмысленной ерунде. Перевела взгляд с игрушки на тех, кто сидел напротив. Они молча ждали, когда незваная гостья чуть оклемается и придет в более общительный вид.

Елена смутно помнила, что было после падения. Одно можно сказать точно — ей повезло, продвигаясь под градом камней, девушка прислонилась к двери, что скрывалась в глубокой арке. В тот момент, когда искалеченная неудачница приступила к самоубийству, дверь открылась. Затем Елену куда-то тащили, но недолго, наверное, оказалась слишком тяжелой. Плеснули в лицо холодной водой, а дальше… дальше провал. Сейчас избитая жертва фехтмейстерства сидела в мрачной комнате, за узким столом с глиняным подсвечником. Напротив расположились две очень маленькие женщины… нет, не так. Девушка моргнула единственным глазом, сфокусировалась на карлице и девочке, которой Елена дала бы самое большее, лет шесть.

— Спасибо, — прошептала она разбитыми губами. Вышло шепеляво, но более-менее разборчиво.

Карлица кивнула. Было ей навскидку между двадцатью и тридцатью, то есть, по меркам Земли, смотрелась на сорок с лишним. Достаточно ухоженная, в накидке без рукавов поверх свободного платья. Длинные темные волосы уложены в простую, но аккуратную прическу, заколотую медными спицами. Женщина походила на мещанку, не слишком изнуренную тяжкой работой. Выражение лица ускользало от Елены в скачущих тенях, но взгляд не казался злым, скорее в глазах спасительницы читались интерес и жалость. Но скупо отмеренные, без экзальтации и готовности всплескивать руками. Что же касается девочки… Несмотря на единственную свечу, фамильное сходство матери с дочкой бросалось в глаза. Только лицо у карлицы было по-своему симпатичным, а у дочери наоборот — при нормальном сложении рожица казалась на удивительно некрасивой.

Елена вздохнула, проверяя, не слишком ли переломаны ребра. Похоже, трещины имели место, но в остальном обошлось.

— На меня… напали, — объяснила она.

— Да, я знаю. Слышала. Тебе повезло.

Карлица говорила очень спокойно, констатируя факты. Елена снова вздохнула.

— Нужны две дощечки, — попросила она. — Или палочки, размером… — девушка отметила на предплечье.

— Зачем?

— У меня сломана рука. Сделаю повязку.

— Из палочек?

— Да, — чтобы говорить членораздельно, приходилось стараться и четко артикулировать слова, от этого губы болели еще сильнее. — Она особая, лекарская.

Карлица подумала.

— Хорошо. Сейчас посмотрю.

Итогом коротких поисков стала дощечка, похожая на старую половицу, и палочка, которой, судя по запаху и налету, регулярно мешали брагу или кислое тесто. Елена стиснула зубы, чувствуя кислый, медно-уксусный привкус на языке. Мысленно прикинула, каких трав сейчас следовало бы намешать по заветам Аптеки для успокоения и облегчения мытарств. Содрогнулась от мысли, насколько сейчас станет больно.

Первым делом Елена разрезала рукав и несколькими движениями отхватила его чуть ниже плечевого сустава. Рубашку было жаль, но покалеченную руку требовалось хотя бы осмотреть. Боль снова запустила клыки в предплечье, отозвалась в плече и даже выше. Но терпимо, хотя и на самой грани. Медичка хмыкнула, подумав, что еще пару дней назад она кричала бы в голос, а сейчас… что ж, иногда люди стареют быстро, а она чувствовала себя очень, очень старым человеком. Старым и никчемным, как деревянный солдатик рядом со свечой

Предплечье отекло, кожа обрела синеватый цвет — значит, перелом, а не просто трещина или сильный ушиб, как надеялась пациентка. Но перелом закрытый и, кажется, довольно ровный. Вспомнилась строчка из дедовской книги — если угол смещения костей более пятнадцати градусов, нужна отдельная операция по выправлению. Ну, отдельная операция все равно не светит и остается надеяться, что градусы правильные. Елена пошевелила пальцами — двигаются, хотя и слабо.

— Мне понадобится помощь, — снова обратилась она к хозяйке дома.

Елена готова была пообещать денег, но карлица лишь с интересом кивнула и деловито спросила:

— Что нужно делать?

Пациентка и доктор в одном лице коротко объяснила, как смогла. Женщина качнула головой в знак согласия и понимания. Елена протянула ей горский нож. Отдавать клинок решительно не хотелось, учитывая, что ножик уже спас еленину жизнь. Но пришлось. Девушка горько усмехнулась, вспоминая свой первый медицинский опыт в этом мире. Воистину, жизнь идет по кругу.

Ну, поехали.

По ее указаниям карлица распорола отрезанный рукав на несколько полос. Елена, стиснув зубы, осторожно завела их под руку и начала формировать шину. Палка оказалась длиннее досочки, Лена пристроила ее к внешней стороне предплечья. Паркетина как раз подошла к стороне внутренней, чуть заходя на запястье. Хорошо, заодно и кисть можно зафиксировать. Через несколько минут зубовного скрежета, закушенных губ и красного тумана в глазу, получилась инсталляция «шина разобранная, полуфабрикатная». Елена перевела дух и начала собирать все воедино, стягивая завязками из рукава. Карлица и тут помогла, пальцы у нее оказались тонкими, но сильными. Причем руки не изношены женским трудом, кожа нормальная, не выцвела от бесчисленных стирок, ногти на месте. Интересно, чем занимается хозяйка и спасительница?

Работать при свече, да еще и одним глазом оказалось безумно тяжко. Два раза девушка почти теряла сознание, пришлось откидывать голову на жесткую деревянную спинку и переводить дух. Но пациентка выжидала, когда помрачение отступит и упорно продолжала. Челюстные мышцы болели от перенапряжения, тихий стон временами пробивался сквозь спазматически стиснутые челюсти. Но в итоге получилось. Скорее «так себе», чем «хорошо», но, здраво рассудив, Елена пришла к выводу, что в данных условиях работа приближается к образцовой. Шина выглядела, прямо скажем, уродски, но задачу выполняла.

Девочка не отрывала взгляд от операции, наблюдала с недетским интересом. Впрочем, это было естественно, телевизора то нет, любое необычное событие считается за развлечение. Да и обычного бытового хардкора в Ойкумене дети успевали насмотреться (и привыкнуть) с ранних лет.

Оставалось соорудить подвеску, и на нее пошел шейный платок. Слезы подступили внезапно и бурно — Елена вспомнила, что платок ей купила Шена. Простой кусок небеленого полотна еще хранил память рук темноволосой валькирии. А теперь… теперь… Елене за минувшие месяцы не раз приходилось гасить эмоции силой воли. С каждым разом получалось все легче. Вот и сейчас она задушила рыдания, словно крестьянин, сворачивающий голову курице. Для слез еще будет время.

Цепочка с двумя половинками одной монеты на груди показалась очень холодной, будто только сейчас из ледника.

Как правильно делать повязку Елена не знала, но решила, что расположение перпендикулярно корпусу будет самым правильным. Чтобы крепко завязать узлы, снова потребовалась помощь. Девушка сгорбилась над столом, пока хозяйка затягивала получившуюся косынку на шее сзади. Наконец Елена осторожно распрямилась, перенося вес руки на повязку.

Больно! Господи, как же все-таки больно… Наверняка она в чем-то ошиблась, что-то сделала неправильно, однако исправлять в любом случае поздно. Будем считать, что шина наложена как следует. А ведь надо было сначала обтереть предплечье мокрой тряпкой, с запозданием подумала Елена. Хотя и черт с ним! Если на коже и остался какой-нибудь столбняк, сейчас уже поздно.

— Ты лекарь?

Елена с большим трудом выбралась из очередного провала сознания, тупо глянула на карлицу, не в силах сфокусировать внимание и мысль.

— Ты лекарь? — повторила спасительница. Как-то странно, с живым и личным интересом. Хотя с другой стороны — чего уж странного, медицина всегда была дорога, даже плохонький медик в доме — уже хорошо. А гостья, как ни крути, теперь должна со всех сторон. Без карлицы ее труп сейчас… Живое, образное воображение Елены сразу подсказало, что сейчас происходило бы с ее самозаколотым телом. Учитывая, что тело досталось бы шакалам вполне целым, только синяки да разбитое лицо.

— Нет… грамоты у меня нет, — ответила девушка, стараясь как можно точнее подбирать слова. Не хватало еще попасть из огня работоргового криминала в полымя цеховых правил.

— Я…

Тут она сделала новую паузу, сообразив, что про Аптеку распространяться опять же стоит. Кто знает, открыт ли еще контракт на рыжую пришелицу из неведомых земель.

— Я знаю травы, умею делать мази, смешивать эликсиры и зашивать раны.

— А ожоги лечить можешь?

Странный вопрос. Елена в упор не видела на карлице и девчонке ни единого ожога, даже от уголька.

— Какие?

— Кипяток и раскаленное железо.

Добросовестно подумав, девушка решила, что лечить такое она сумеет. Хотя повреждения от едкой флоры пустошей и Злого Солнца больше походили на поражения кислотой, кожа есть кожа.

— Да.

— Вывихи вправляешь?

— Да.

Маленькая хозяйка наклонила голову с очень серьезным видом и даже будто с толикой радости. Девочка молча наблюдала, сохраняя выражение заинтересованной сосредоточенности на некрасивой мордашке.

— Отдыхай, — сказала, почти приказала карлица. — Завтра поговорим.

— Я заплачу, — Елена, несмотря на сонливость, все же постаралась устранить все возможные несообразности. — У меня есть немного серебра… — тут она поняла, что устала даже не сильно, а просто запредельно. Тело пережгло адреналин, исчерпало запас всех сил и проваливалось в неконтролируемое забытье.

— На поясе, снимите кошель сами.

— После, — твердо отозвалась хозяйка. — Завтра. Спи. Вон скамья, можно лечь.

— Мне воды… — запоздало выдавила Лена. Прежде лютая жажда шла фоном за болью, а сейчас остро напомнила о себе.

— Она принесет.

Кто такая «она» пришлось соображать долго, но, в конце концов, Елена справилась. Откинула голову на твердую спинку, со злой усмешкой вспомнила себя прежнюю, неспособную просто заснуть в гостях, без любимой пижамы и подушки с Мамору Чиба.

Как мало нужно человеку, чтобы вернуться в первобытное состояние машины выживания… Немного холода, чуть-чуть настоящего голода, припудрить старым добрым ультранасилием. И рафинированная горожанка в пятом поколении уже готова носить шерсть на голое тело, есть из вылизанных свиньями мисок, спать сидя на жестком дереве. И почитать за великое благо даже дырявую крышу над головой хотя бы на ночь. Потому что завтра не существует, а смерть, болезнь и побои готовы прийти в любой момент. И насчет любого момента ни разу не творческое преувеличение.

Наконец, сон — тяжкий, болезненный — принял ее в горячечные объятия. Елена заснула с ясной, четкой мыслью, которая повторялась вновь и вновь.

«Слишком много для меня одной… слишком много. Я так больше не могу»

Ветер переменился и дул с северо-запада, сдувая традиционную городскую вонь, принося с озера-моря едва уловимый запах чего-то хвойного. Кроме того, казалось, свежевыпавший снег обладает собственным запахом свежести, чистоты. Определенно, в утренние часы южная часть Мильвесса казалась вполне приличной и чистой. Совсем как город с открытки.

Снова пошел снег, но как-то лениво, словно через силу. В неподвижном воздухе снежинки опускались, крутясь как невесомые парашютики. От каменных фундаментов веяло хладом, словно от могильных плит, ранний зимний морозец пробирался через поношенную одежду Елены. Рука по-прежнему болела, но скорее дежурно, более-менее терпимо. За месяц перелом относительно зажил, достаточно, чтобы увечная могла обходиться без повязки. Однако, судя по всему, до конца жизни Елене светила участь левши. Подвижность и координация ведущей руки так и не восстановилась.

Пронзительный свист ударил по ушам, запищала сигнальная дудка, разгоняя прохожих, сообщая, что время посторониться, дабы не оказаться под копытами владетельных господ. Разодетый лакей-сигнальщик торопился верхом на жилистой лошадке вроде пони, смешно раздувая щеки. За ним, на куда более солидном коне, скакал уже настоящий сержант, весь в кольчуге и коже с заклепками. Он высоко поднимал штандарт, но герб Елене был незнаком, вроде бы свинья из которой росло дерево. Зловещая картинка, однако.

Еще дальше гарцевала кавалькада человек в десять — охрана, сверкающая полированной сталью напоказ. Судя по гербам — не наемники, а ловаги с запада, что-то среднее между рыцарем и военнообязанной шляхтой. Вассалы, служащие сеньору за земли, но чаще ради хлебного содержания, которое ловаг продавал уже по своему усмотрению. Все при мечах и кирасах, у каждого на левой руке стальная перчатка с отдельными чешуйчатыми пальцами вместо традиционной «варежки», а также с увеличенной крагой, на которую можно было принимать удары вместо щита. Это лучше коней и оружия выдавало состоятельных воинов при щедром господине — качественная защита кистей и рук стоила умопомрачительно дорого, поскольку такое совмещение прочности с подвижностью являлось ультра-хайтеком доспешного дела и металлургии континента. Шлемы с открытыми забралами были снабжены кольчужными бармицами, а поверх, в свою очередь, драпировались накидками из плотной ткани, расшитой гербовыми цветами. Из-за этого головы бойцов казались несоразмерно широкими, вровень с корпусом, а силуэт в целом обретал «медвежьи» пропорции. В Мильвессе обычно предпочитали таскать «голую башку», то есть шлемы без лишнего декора.

Елена спохватилась и шагнула в сторону, пропуская всадников, чтобы не быть сметенной и затоптанной. По уму, следовало загодя снять шляпу и обозначить поклон, так что девушка укорила себя за забывчивость. Этим чотким и дерзким парням, похоже, нет дела до прохожих, а кто-нибудь другой вполне мог бы остановиться и устроить демонстративное наказание беспочтительного быдла презренного сословия. Надо быть внимательнее.

Свита сопровождала одного единственного человека. Он казался очень маленьким на приземистом и мощном дестрие — Елена уже научилась с одного взгляда определять боевых коней. Всадник определенно кидал понты в стиле «а я могу себе позволить!». Дестрие при всей мощи были очень капризными, чувствительными в повседневном содержании. Скотина, полностью лишенная инстинкта самосохранения, способная часами нести бронированного всадника и собственные доспехи, могла охрометь, сбив копыто, или просто сдохнуть, простудившись от сквозняка. Так что использовать их как обычных ездовых животных было не принято, а если такое и случалось, то справедливо воспринималось как демонстративный манифест «дурного бабла-то навалом!».

Когда всадник поравнялся с путницей, их взгляды случайно встретились, и … нет, не всадник. Всадница, которая лишь казалась маленькой на могучем звере. Молодая женщина примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Тоже коротко стриженая брюнетка, притом угольно-черная, с хитрой заколкой в непокрытых волосах — для соблюдения приличий. Девушка одевалась по-мужски, как и сама Елена, только не в пример лучше и дороже. Носила узкие штаны и длинную стеганую куртку, накинутую как плащ поверх кафтанчика, все очень щегольское, с меховой оторочкой и серебряно-золотым шитьем. Золотая гербовая цепь висела напоказ, не свободно, а закрепленная по-рыцарски, то есть в специальных петельках на спине и груди. Левое плечо закрывал наплечник в виде миниатюрного щита из полированной до зеркального блеска стали с гравировкой.

Елена вздрогнула, ей на мгновение показалось, что с высокого седла, похожего на табуретку, смотрит Шена. Видение было острым, невероятно живым… и ошибочным. Нет. Все-таки показалось. Сыграла свою роль общая темноволосость и лихой вид боевитой всадницы. Молодая женщина была совсем не похожа на Шену, лицо ее отличалось мраморной бледностью урожденной аристократки, не знающей, что такое прямые лучи солнца. В каждом жесте, каждом взгляде отчетливо читалось превосходство, которому нельзя научиться, а можно лишь впитать годами жизни в ощущении своей исключительности.

Скользнув по Елене мимолетным, полным безразличия взглядом, аристократическая брюнетка поскакала дальше неспешной рысью. Прижавшиеся к стенам домов горожане оглядывались и продолжали путь, убедившись, что копыта больше не угрожают. Елена скрипнула зубами. Чувствовать себя рядовым мещанином было унизительно и грустно. Строго говоря, сейчас ее положение было даже хуже — одна, без семьи, цеха или хотя бы сообщества.

Но возможно что-то переменится… Сегодня, например. Девушка ускорила шаги, стараясь не отставать от карлицы. Та, несмотря на рост, перебирала ногами удивительно шустро, мягкие подошвы недешевых кожаных сапожек приминали свежевыпавший снег, чуть похрустывая.

Говаривали, что давным-давно жил некий боном из приматоров, то есть соль всех солей земли. Был он столь богат, что нельзя представить ничего на земле, под водой и в небесах, чего не смог бы купить этот лучший из людей. Был он столь знатен, что ни один летописец не брался перечислить за один прием всех предков обоих полов — иссякал самый крепкий голос. Был он столь могущественен, что прикажи солнцу не всходить, передав черед луне — и светила с готовностью исполнили бы указание.

Однако был на свете некто более могущественный — сам император. И вышло так, что повелитель всего мира от берега до берега, от вершин Серединных Гор до глубочайших подземелий — прогневался и решил наказать приматора. Аристократу предписали накинуть узду на высокомерную гордость, а в знак смирения уничтожить свой лучший дворец, жемчужину второго[7] по красоте города Ойкумены. Отказаться напрямую — значило бросить вызов повелителю пред всей Империей, а этого не мог себе позволить даже лучший из людей. И боном поступил хитрее, он воспользовался оговорками закона, которые, согласно овеянным столетиями канонам, дословно предписывали «поместить строение ниже уровня земли». И опустил, похоронив дворец под огромным холмом, что насыпали тысячи тысяч землекопов. Роскошный комплекс зданий превратился в не менее роскошную пещеру, где продолжилась прежняя жизнь, только теперь — без солнечного света, под ровным светом волшебных светильников.

Прошли века, семья бонома пресеклась. Дворец, ставший «ниже уровня земли», естественным образом погружался все глубже под собственным весом. Отдельные постройки приходили в упадок, гибли под обвалами, их снова откапывали, соединяли ходами. Чудо древней архитектуры пришло в упадок и превратилось в сложный подземный лабиринт. Наконец, незадолго до Катаклизма, его приспособили под тюрьму, из которой за все время существования не удалось сбежать никому, потому что не в людских силах проложить дорогу к свету через половину перестрела[8] каменистой земли. А когда отодвинулись в прошлое ужасы крушения старого мира, «дворец под холмом» снова начал использоваться по назначению.

Даже сейчас остатки былой роскоши приоткрывались внимательному глазу. Качество кладки, мраморные ступени, штукатурка, местами сопротивляющаяся даже вечной подземной сырости. Стаканы для факелов и крюки магических ламп были выполнены из темно-зеленого гранита с утонченной резьбой, которую не могли повторить современные инструменты из наитвердейшей стали. Кое-где полированный камень еще хранил следы изысканной росписи, из-под наслоений грязи как будто проступали тени минувшего, печально взирающие на потомков.

В другое время Елена, скорее всего, отметила бы, что живопись Старой Империи поднялась до уровня Земного Ренессанса (как минимум), но сейчас девушке было несколько не до того. Во-первых, у нее снова разболелся едва-едва сросшийся перелом. Болел тупо, надсадно, как заноза, что запустила иголки под кожей, в отростки нервов, вроде бы и не смертельно, а не забыть, не отвлечься. Во-вторых, она смотрела на распростертое под факелами худое тело и боролась с явственным чувством дежа-вю. Как будто Елена снова оказалась на складе Матрисы, где предстоит провести ампутацию больной стопы. Только вместо гангренозной язвы сейчас перед аптекарской ученицей оказался серьезный ожог. Пахло жареным мясом, немного тухлятиной и разогретым железом.

Арестант был в сознании, однако на болезненно исхудавшем лице жили только глаза — огромные, навыкате, переполненные застарелым ужасом, который сам по себе стал привычкой. Бедняга сжался, обхватив себя руками, которые больше походили на веточки с тонкими волоконцами истощенных мышц под кожей серо-землистого цвета. Тяжелые кандалы оставили на запястьях и щиколотках черные полосы мозолей и незаживающих язв, несмотря на тщательную обмотку тряпицами.

Елена тяжело вздохнула. Палач истолковал это по-своему и тоже вздохнул, а затем с легчайшей ноткой вины признал:

— Перестарался ученик. Молодой еще, научится.

Елена сглотнула подступивший к горлу комок горькой тошноты. Чтобы скрыть гримасу отвращения, склонилась ниже над широким ожогом, что шел по левому боку «пациента».

— За что ж вы его так? — задала вопрос Баала с той уверенностью, что сразу выдавала завсегдатая подземной тюрьмы, причем с правильной стороны решетки.

— Да заслужил уж, совершеннейший негодяй, «разводчик», — лениво процедил палач.

Выражения лица карлицы Елена не видела, но буквально почувствовала поток яростной злости, что хлынул от маленькой женщины. Кто такой «разводчик» Елена не представляла, но судя по всему, здесь это считалось чем-то поистине ужасным.

— Ну, что? — с тем же ленивым тоном и выражением вопросил палач, чье терпение, кажется, заканчивалось, как вино в тщательно выжимаемой губке.

Елена представляла себе заплечных дел мастера по образам из книг и фильмов, где их обычно описывали в качестве толстых дегенератов. Что ж, возможно так и было в жизни, однако палач и мастер пыток по имени Квокк выглядел, прямо скажем, не канонично. Он был в средних годах — прямо-таки мечта девиц, жаждущих мужа степенного, в житейских делах умудренного, однако сохранившего живость тела для зачатия, а также иных телесных надобностей. Худой, быстрый и точный в движениях, довольно-таки изящный. Длинные, аккуратно завитые волосы вполне подошли бы человеку благородного сословия, тонкая щеточка усов была аккуратно выстрижена, как по линейке. Одет щегольски, будто зажиточный мещанин, совершенно по ошибке забредший в пыточный каземат заместо доходного дома — в нечто похожее на комбинезон из узкой куртки с разрезанными по всей длине рукавами, а так же еще более узких штанов-чулок с пятиугольным гульфиком. И куртка, и чулки соединялись частой шнуровкой, согласно последней моде — без пуговиц, с крупными узелками вместо оных. Образ завершали туфли мягкой кожи, больше походившие на рабочие тапочки с медными пряжками. В общем, ежели снять заломленный набок берет и переодеть в обычную одежду, получился бы эффектный городской хипстер. Общее впечатление усугублялось кружкой «крафтового» пива с желчью теленка, которое палач с удовольствием прихлебывал, не забывая стереть пену с кончиков усов.

— Вина, — отрывисто попросила Елена, впрочем, вышло больше похоже на приказ. — «Мертвого».

— Девочка, у тебя губа не дура, — прищурился Квокк. — Только рановато начинаешь. Хотя конечно здесь, — он махнул кружкой, не расплескав ни капли, в сторону круглой синеватой лампы. — Все едино.

— Мне нужна капля, — через силу выговорила Елена, которую начало мутить. От слабого и в то же время непрекращающегося шума подземного муравейника, от криков, доносящихся сквозь толщу камня и земли, через старые двери в три пальца толщиной, потемневшие от сырости. Но главное — от запаха, не сказать, чтобы сильного, и в то же время пропитавшего каждый миллиметр в этом жутком месте. А еще от того, что ей пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить точный смысл слова «миллиметр». Первым, что приходило в голову, были всевозможные «волоса», «ногти», а также прочие меры длины Ойкумены.

— Хм… — палач скривился, но щелкнул пальцами, отдав кому-то распоряжение. — Тройной выгонки, чарку. Малую.

Баала молчала, взирая на Елену со ставшей уже привычной сосредоточенностью. Они со Квокком обменялись взглядами, которые Елена расшифровывать не захотела и не стала, будучи поглощенной изучением ожога. Он существенно отличался от обычных, что часто встречались на пустошах от местной флоры и Злого Солнца, но Елена рассудила, что кожа есть кожа, эпидермис плюс ростковый слой, так что имеет смысл попробовать испытанный арсенал.

— Запах, — негромко сказала она, подняв указательный палец.

— Что?

— Запах, — повторила девушка.

— Ну да, — скучающе согласился палач. — Гадят под себя, ничего не поделаешь. Сколько не мой, вонь ничем не изведешь, чего только ни пробовали, что уксус, что кислый сок, даже серой окуривали, сами чуть не перекинулись…

Кажется, он был в хорошем настроении и настроен поговорить. Елена не могла избавиться от ощущения, что пребывает в какой-то комедийной постановке, где все понарошку, не всерьез и вот-вот из-за реквизита выскочит режиссер с криком «снято!». Только вот запах и атмосфера тяжкого, концентрированного, словно подгнивший холодец, страдания удерживали, как якорь, в состоянии реального.

— Понос, — теперь Елена взглянула прямо в светлые глаза мастера пытки и казней. Зрачки у девушки казались неестественно расширенными и остановившимися, словно выколотые шилом точки. Взор лекарки был пустой, как у глотательницы дыма с большим опытом.

— Умирают часто?

— Бывает, — неопределенно заметил палач.

— Давайте им соленую воду. Так, чтобы соль чувствовалась, но можно было спокойно пить. Как суп.

— Чего? Это еще зачем?

— Соленую воду, — повторила Елена с равномерностью и без выражения, как магическая кукла-автоматон, внутри которой заключен голос живого человека. — Понос убивает жаждой. Вода не держится в теле, сколько ни выпей. А соль задерживает воду.

— Это лечение такое? — подобрался палач, даже забыв про пиво.

— Нет. Соленая вода не лечит. Но помогает удержать в теле воду, — все с той же размеренностью проговорила Елена. — Больным станет легче. Мертвецов будет меньше.

Пока Квокк осмысливал услышанное, поднесли оловянную чарку с «мертвой водой», то есть самогоном, полученным из вина после тройной перегонки. Елена мимоходом заметила, что помощник палача (который принес чарку) тоже не очень соответствует образу толстого садиста в кожаном фартуке. Нет, фартук при нем имелся, вполне каноничный, заскорузлый, весь в сомнительных пятнах, с черными точками от искр. Однако в кожаной сбруе обнаружился молодой человек не более двадцати лет с гладко зачесанными назад волосами, убранными в «конский хвост», и темными глазами. Губы у помощника мастера были припухшими, с такими ямочками в уголках, что больше подошли бы девице. Притом юноша отнюдь не выглядел женоподобно, а на лице у него вместо ожидаемой гримасы злодея имелась лишь печать добросовестной усталости. Чуть оттопыренные уши казались милыми, как у щенка или Чебурашки. В общем, по канонам аниме — «можно я заберу его домой!?». Все бы ничего, если бы не красный мазок на голом плече, чужая кровь смешалась с потом и размазалась на гладкой коже широкой полосой, как вязкий клей.

Елена механически кивнула в знак благодарности, отвернулась, не заметив заинтересованного взгляда молодого человека. Вздохнула и капнула с левой руки прямо на ожог. Мастер поморщился и чуть откинул голову, словно ему было в тягость наблюдать за людскими страданиями. Баала шевельнула тщательно выщипанными бровями. Что делал парень в фартуке, Елена не видела. Несчастный, что лежал на каменном столе, моргнул, скривился еще более страдальчески-жалобно … и промолчал. Елена подождала немного и повторила процедуру, на этот раз водки оказалось существенно больше. Результат тот же. Спиртовой запах выдержанной браги смешался с уже привычным зловонием каземата.

— Больно? — для пущей уверенности спросила лекарка.

Узник молчал, быстро переводя взгляд с мастера на девушку и обратно, словно пытаясь угадать верный ответ.

— Тебя дама вежливо спросила, — с ленцой подстегнул его палач, сделав тремя пальцами левой — свободной от кружки — руки замысловатый и крайне неприятный жест. Словно щелкнул невидимыми клещами.

Узник содрогнулся всем телом так, что казалось, все его кости застучали друг о друга в пляске смерти. Еще быстрее закрутил головой, теперь с видом явного отрицания. Глаза вытаращились сильнее, а выражение непреходящего ужаса усугубилось, хотя это и казалось невозможным. Елене стало жаль беднягу, который теперь смахивал скорее на гротескную куклу, нежели на живого человека. Что бы ни означало «разводчик», наказание было несоразмерно жестоким преступлению.

— Нет, — все также невыразительно сказала девушка, обращаясь к палачу.

— Э?.. — спросил тот, дав сигнал небрежным движением руки. Парень в фартуке подхватил бедолагу, как младенца, за плечи и под колени, с легкостью понес ко входу, скрытому под мощной аркой из темно-желтого камня. Кандалы звенели, узник тяжело, с присвистом дышал. Сквозь толщу стен опять донесся далекий жуткий вопль, скорее не боли, а какой-то запредельной, беспримесной в своей завершенности безнадеги. Словно кричал не человек, а стенающий призрак.

— Не выживет, — качнула головой Елена. Подумала, как объяснить, что если больной не реагирует на каплю спирта, значит, поврежден ростковый слой кожи, а это в свою очередь значит, что регенерация невозможна, и пациент умрет страшной, мучительной смертью. Нужные слова все никак не шли на ум, казалось, что мысли завязли в апатичном сиропе. Все в мире представлялось ненужным, лишенным смысла и цели. Здесь и сейчас Елене было все равно, что случится дальше. Хотелось только поскорее уйти отсюда, выйти наверх, туда, где боль страдающих людей не давит, высасывая из тела остатки сил.

— Он умрет, — сказала девушка и пояснила короткими, рублеными фразами, будто иссекала гангренозный участок. — Если не поможет маг. Рана загниет. Гниль отравит кровь. Затем откажут почки.

— Соображаешь, — протянул палач, теперь в его голосе, наконец, проявилось нечто похожее на уважение. Мастер допил из кружки, небрежно кинул ее в угол, на верстак очень столярного вида. Дерево стукнуло о дерево.

— Значит, соленой водой поить… — сказал Квокк, хмурясь в раздумьях. Пригладил усики легкими движениями пальцев, завел за ухо прилипший к щеке длинный локон. В каземате было жарко, не изнуряюще, но ощутимо.

— Оплата понедельная, четверть альбуса[9], итого альбус в месяц. Выдаем копами. Каждый убогий, которого надо приводить в разум после допроса — два гроша премии, — наконец приговорил палач. — Инструмент, вино, лекарства и прочая снасть — твои, можешь стирать перевязочное тряпье у наших прачек. Собирать деньги с родственников заключенных не возбраняется, но в меру и делиться надо, у нас тут правосудие, как-никак, а не купеческий дом. За каждого мертвеца вычитаем из жалования пять грошей, если помер от лечения. А если допросчики уработали, вот как сейчас, значит надо звать секретаря и писать кляузу, тогда вычитывать ничего не будут, потому что вина не твоя. Ну, почитаешь потом наши свитки[10], там все расписано. Приступать можно прямо завтра.

— Бога побойся, — решительно вступила в разговор Баала.

— Всегда боюсь, — мастер набожно вскинул указательный палец вверх и одновременно приложил к сердцу левую ладонь. — А больше альбуса не дам.

— Дашь, — уверенно, нисколько не стесняясь присутствия Елены, сообщила карлица. — Ей инструмент покупать, за жилье мне платить. — Маленькая женщина сделала отчетливое ударение на «мне».

— Да она же не цеховая! — возмутился палач, вроде даже и не наигранно. — За что ей цельных восемь коп?! Такие и за тынфы обрезанные в любую работу впрягаются! Вот ей-богу, Параклет свидетель, только из уважения к тебе!

Елена закрыла глаза, отрешившись от происходящего. Хотелось лечь на каменный стол и заснуть, наслаждаясь прохладой гладкого мрамора. Может холодок, наконец, уймет жар в сломанной руке.

— Так цеховые к тебе и не идут, — хмыкнула карлица. — И где ты хорошего лекаря без свитка с печатью и шнурком найдешь? А плохих уже гнать замучился, ведь так? А эта один взгляд кинет — и сразу истину видит.

Елена молчала, карлица наседала, мастер вяло отбивался, скорее для порядка, нежели по зову сердца. Было видно, что ему и в самом деле позарез нужен хороший лекарь. Или хоть какой-то, чтобы для начала не морил пациентов. Так, спустя четверть часа или около того, Елена была принята на испытательную неделю в качестве лекаря при палаче главной столичной тюрьмы. С жалованием в два альбуса с четвертью. Определенно, карлица хоть ростом не вышла, хватку имела не слабее боевого кабана.

— Эй. Звать то тебя как? — запоздало осведомился Квокк, у которого даже усы малость обвисли из-за яростного торга. — На кого пропускную бляху чеканить, чтобы под рекой стражи пускали?

— Люнна, — опередила карлица девушку. — Зови ее Люнна, из Южного Комакьявара.

— Люнна? «Милосердная»? Ну, сойдет, — качнул головой мастер. — И это … не тушуйся! А то, как рыба с ледника, даже глаза остыли. Пока господь терпит людей, будут на свете преступники, суды, тюрьмы и палачи. Так что не плошай — и будет у тебя лучшая в мире работа.

«Поганые вырожденцы»

Повелитель Малэрсида был зол и плохо себя чувствовал, с трудом оправляясь после от магического перехода. Возраст, чтоб его… Кроме того герцог терпеть не мог всяческое колдунство и резонно опасался волшебных путешествий, однако неотложная нужда требовала забыть о принципах. Как обычно после такого рода перемещений кружилась голова, донимало чувство какой-то несобранности, внутренней разлаженности. Словно части души оказались разобраны, а затем соединены тщательно, но с мельчайшими, невидимыми глазу ошибками, как при реставрации сложнейшей мозаики разных цветов.

Однако стократ неприятнее всяческих телесных недомоганий было унизительное ощущение зависимости, неизбежной подчиненности чужой воле. Патроны щелкнули пальцами, и владетельный герцог вынужден спешить на зов, даже не будучи осведомленным о предмете столь неотложной потребности. Никому и в голову не пришло, что у хозяина Малэрсида с его вторым по величине и значимости портом на континенте могут быть иные заботы. Но герцог Вартенслебен торопится, рискуя частью души в магическом переходе, иначе островные бономы окажутся недовольны…

«Поганые вырожденцы» — повторил про себя герцог, радуясь, что волшебство, позволяющее читать мысли, давно утеряно, еще за много веков до того как магия стала покидать этот мир.

Следует отметить, что в его энергичной и выразительной характеристике имелась немалая доля истины. До Катаклизма Остров Сальтолучард (точнее два острова, разделенных судоходным каналом) заслуженно считался наиболее нищим и бесполезным углом Ойкумены, где отродясь не было ничего полезного. Даже срединные горы континента казались богаче и солиднее, там, по крайней мере, росла трава, и паслись овцы. На Острове в каменных ваннах под горячим солнцем выпаривали морскую соль, однако та была самого низкого качества, рыба и солонина горчили, хранились недолго.

Поэтому на Острове правила только одна благородная семья — Алеинсэ[11] — да и та, по правде сказать, относилась к приматорам скорее номинально. Никто ее не уважал, родниться не спешил, и вообще держали на правах гостя под лестницей.

Все изменилось после того как рухнула Старая Империя. Бывшие властители мира за считанные месяцы превратились в стаю гиен, бьющихся насмерть за осколки прежнего мира. А Сальтолучард вдруг оказался самым безопасным клочком земли в пределах обитаемого мира, именно потому, что никто на него не претендовал. Кроме того, «Соленый Остров» сохранил большую часть своего флота в отличие от других прибрежных домов, которые растратили корабли в отчаянных морских сражениях, потеряли из-за разрушенных ремонтных верфей и ошибок немагической навигации. В условиях разрастающегося хаоса Остров стал тихой гаванью, способной защититься от любого врага. А затем, когда разоренный континент начал долгий путь к восстановлению, семья Алеинсэ захватила большую часть морской торговли, безжалостно выметая с карты любого, кто что-то имел против монополии. Пригодилась и соль, пусть скверная, но дешевая и единственно доступная. Она заложила основу богатства Алеинсэ, которое со временем превзошло состояние семьи Фийамон, издавна державшей банковское дело всего Востока и тоже устоявшей перед ветром перемен.

Владетели Острова сохранили много старых привычек и традиций, в том числе старую моду, а также склонность к близкородственным бракам. Поначалу из-за того, что никто не желал родниться с далекими нищебродами, отсылая в соленую пустыню перспективных дочерей. Затем — в годы хаоса и отчаянной войны всех против всех — чтобы не распылять власть и семейное достояние. Такой подход неизбежно отразился на физиономиях Алеинсэ, многократно спародированных в кукольных представлениях, памфлетах и гравюрах.

«Нет, ну отвратительные ведь рожи!» — снова подумал герцог Вартенслебен, отпив глоток вина.

Что же им понадобилось?..

Обед в честь дорого гостя выдался довольно скромным, следует даже сказать, минималистичным. Никаких тебе пиров, увеселительных поездок, акульей охоты и прочих развлечений. Зал без окон и с очень низким потолком, больше смахивающий на каземат (пусть и роскошно задрапированный), легкие закуски из садковой рыбы, немного привозного белого вина, скорее для порядка, нежели ради питья. И три хозяина, собравшиеся для встречи с герцогом. В иных обстоятельствах такой прием следовало счесть оскорбительным, но сейчас — дело иное. Небольшой квадратный столик был очень низким — едва ли выше колен сидевших людей, троих бономов и гостя с континента. По одному человеку на каждую грань темно-коричневого дерева, лакированного до состояния зеркала. Герцогу как почетному гостю досталась северная сторона, компанию составили три представителя семьи.

Юло, ответственная за оборот драгоценных металлов, отличалась высоким ростом, сложением богини, а также грандиозных масштабов париком. Копна мелко завитых волос поднималась на две ладони ввысь, спадая на плечи широкими волнами. Лоб хозяйки перехватывала желтая лента, завязанная щегольским узлом над ухом, а под лентой стекленели выпученные глаза, один из которых ощутимо косил.

Джиролама, представитель Торгового Совета, был не стар годами, но казался ветхим и, можно сказать, поношенным, как ботинок, начищенный первый раз после многомесячной носки. Узкий, как лезвие ножа, нос и обвисшие губы казались принадлежащими скорее кукле, нежели человеку.

И третий — Курцио, член Тайного Совета с широким кругом задач, которые можно было определить как «решение проблем своей семьи и причинение оных чужим». Из всей троицы он казался самым нормальным и носил континентальное платье. Лишь прическа по давней моде выдавала островитянина — голова выбрита спереди до макушки, пряди по бокам завиты твердыми валиками, оставшийся сзади пучок зачесан вверх и назад, чтобы создать впечатление вытянутого яйцевидного черепа.

Герцог отпил небольшой глоток, вдохнул полной грудью теплый воздух и ощутил укол острой зависти. Стены в каземате были двойные: камень, а поверх него бархат на изысканных рамах. Промежуток же заполнен перцем, который особым образом перемололи и высушили. Воздух, пребывая в постоянном соприкосновении с пряной субстанцией, обретал дивный аромат и целительные свойства. Каждый вдох успокаивал мятущуюся душу, обострял мысли, прочищал горло. Сам владетель Малэрсида, несмотря на все богатство, мог позволить себе наполнить подобным образом лишь несколько флаконов. Подобное состояние… нервировало.

— Мы рады, что вы сумели воспользоваться нашими советами, — вежливо порадовался Курцио и поставил бокал, дав понять, что пришло время для серьезного разговора.

— Какими именно? — столь же чинно вопросил старый владетель. — Вы дали немало ценных, в высшей степени мудрых советов, я нашел применение большей их части.

— Серебро, — лаконично проскрипела Юло — Пятьдесят «сухих» бочек[12], которые вы так удачно закупили малыми частями на востоке.

Герцог поставил бокал из чистейшего стекла без единого пузырька воздуха. На лице бонома не отразилось ни тени эмоций, а про себя аристократ подумал, что сколько ни изводи подслушников, всегда останутся еще. Не сказать, чтобы владетель намеревался оставить серебряную негоцию в тайне от «друзей», но было что-то унизительное в той легкости, с которой разоблачилась операция.

— Рудный, неочищенный металл, — сухо отозвался владетель. — После переработки чистый выход будет существенно меньше.

— И все равно это в высшей степени выгодно и мудро, запастись серебром впрок, — Курцио сгладил возникшее напряжение. — В ваших краях уже чувствуется нехватка денег?

— Да, — признал герцог. — Я отправил эмиссаров на все стороны света, которые втайне и тщательным образом собрали по нескольку монет всевозможного достоинства во всех больших городах, измерили и взвесили оные.

— Мы были правы? — снова рубанула сплеча Юло, подергивая свободно висящий конец узла своей желтой ленты.

Вопрос был явно риторическим, однако герцог счел правильным вежливо ответить, еще раз отдав должное прозорливости Монетного Совета.

— Определенно. Похоже, монетное дело везде приходит в упадок из-за недостатка металлов. Деньги изнашиваются естественным путем, а новые чеканятся редко и мало. Это… — герцог сделал краткую паузу. — Неприятно.

— Предупрежденный, считай наполовину вооруженный, — скупо улыбнулся Курцио. — Следует искать утешение в том, что пусть мы переживаем новое испытание, однако имеем возможность приготовиться к нему заранее.

— Не так давно я прочитал одну прелюбопытную книгу, — нейтрально сообщил герцог. — В ней имелась глава, где автор рассматривал отдельно пользу и вред чеканки монет медных и бронзовых. Думается, в этом обрести можно выход из затруднительного положения. Соединение в сплаве не столь дорогих по отдельности ингредиентов, кои в совокупности обретают совершенно иную стоимость.

— Возможно, — качнул головой доселе молчавший Джироламо. — Возможно. Однако эти заботы относятся ко дню послезавтрашнему. Сейчас же нас волнуют дела насущные.

— Итак? — герцог в душе скривился от невозможности опереться на спинку нормального стула. Пуфики и низкие банкетки Острова, обитые материей красных оттенков, демонстрировали роскошь, однако утомляли седалище и спину. Они вообще не предназначались для сидения, в островной традиции было возлежать за столом, подобно легендарным патрициям Старой Империи.

— Для начала мы рады, что теперь, в том числе и вашими стараниями, запас драгоценных металлов под нашей рукой умножился. Это пригодится в скором будущем. Вы ведь не собираетесь продавать серебро на императорский монетный двор?

— Нет, — герцог поджал тонкие губы, даже не пытаясь скрыть недовольство от столь явной претензии на его личный запас.

— Время начинать, — сказал Джироламо, просто и буднично.

— Что?.. — вырвалось у герцога.

— Время начинать, мой друг, — почти участливо повторил Курцио. — В Зале Намерений расчерчена новая таблица, и уже зачеркнута первая клетка. Поэтому вас попросили стать нашим гостем так неожиданно и… быстро. Отсчет идет, мы не могли тратить время на ваше морское путешествие. Следует обсудить шаги, что вам надлежит сделать по нашему прежнему уговору. Потому что теперь шагать придется… несколько быстрее. И, как вы уже поняли, мы будем вынуждены попросить о ссуде. Монетному Совету нужно больше серебра. В том числе и ваш запас.

— Еще больше? — отрывисто спросил герцог, повинуясь мгновенному порыву. — И сколько же вам нужно?

— Все, — без тени улыбки ответила Юло. Кажется, она так и не моргнула ни разу с начала беседы.

— Наш план требует больших расходов, — Курцио опять скруглил острые углы. — К сожалению, при таких ставках приходится бросать на доску все, что есть. Но будущий выигрыш того стоит.

Герцог склонил голову, надеясь, что тень скроет бурю чувств, отразившихся на бледном лице. Тонкий запах драгоценного перца неожиданно показался тленом хорошо выдержанного трупа.

— Почему такая спешка? — глухо вопросил герцог.

— На то были обстоятельства.

— Вы все-таки решили приурочить все к Турниру Веры, — аристократ не спрашивал, а констатировал.

Курцио промолчал.

Герцог поднял голову, чувствуя, что весь пошел красными пятнами от ярости, уже не пытаясь скрывать злость и разочарование.

— Мне казалось, что у нас имеет место… партнерство, — тихо проговорил он, и голос бонома звучал как змеиное шипение.

— Так и есть, — подтвердил Джироламо.

— Не похоже, — герцог склонился над столиком, как готовая к броску гадюка. — Партнерство само собой предполагает союз. Договор. Совместные планы.

Герцог перевел дух. Островные молча слушали, как зловещие куклы в театре злых легенд.

— Я должен был получить аудиенцию у Тайного Совета и дожа. Мы договаривались, что я выскажу им свои соображения и критику. И вы их учтете, потому что владение Вартенслебен — ваш сильный союзник на континенте. А теперь вы зовете меня как мальчика-служку и сообщаете, что все уже решено. Это не партнерство. И это не уважение.

Курцио помолчал, убеждаясь, что все сказано и теперь пришло время высказаться уже ему. В свою очередь наклонился вперед, подставил гладко выбритый лоб под яркий свет волшебной лампы.

— Нет, мой друг. Это именно уважение. Да, с вами не сочли нужным советоваться. На то были причины. Однако сейчас вы здесь, чтобы обсудить дальнейшие действия. Уверяю, мало кто удостоился такой чести. Большей части наших союзников отосланы эмиссары с предписаниями, что и в какой срок надлежит предпринять.

Герцог сидел, опустив руки, старательно расслабляя пальцы, чтобы не выдать чувств скрюченными кулаками. Ровно дышал, по правилу бретеров, представляя заснеженные вершины при вдохе и жаркие угли осины про выдохе, чтобы уменьшить давление скверных мыслей на сердце.

Итак, маски сброшены. Ему все-таки указали на место в Плане. И в будущем партнерстве с фамилией Алеинсэ. Привилегированноевторое место. Никакого равенства. Никакого предложения породниться настоящим образом, без скрещивания второ- и третьестепенных родственных линий, как с Клавель. И это несмотря на то, что сам владетель — вдовец, а его дочь вошла в идеальный возраст для брака и деторождения. Никакого выбора. Теперь только вперед, вместе с Островом, до победного конца удивительной, беспрецедентной аферы, для которой понадобилось все серебро и золото мира, чтобы в итоге заработать еще больше, многократно больше золота и серебра.

— Быть может, нам всем лучше взять небольшой перерыв? Передохнуть, отведать лучших блюд нашей изысканной кухни… К слову, Клавель жаждет встречи с любимым отцом. Она готова явиться, опережая ваше желание, как и подобает почтительному ребенку.

Вопрос прозвучал для порядка, без напора и соответствующей интонации. Спрашивающий знал ответ заранее, и герцог ожидаемо качнул головой:

— Нет. Клавель больше не принадлежит к семье Вартенслебен, — сказал герцог.

— Понимаю.

В словах Курцио прослеживалась тщательно отмеренная нотка участия. Создавалось впечатление, что ему все происходящее нравилось не более чем хозяину Малэрсида. Надо полагать, островной боном тоже считал, что спешить надо медленно, расчетливо. И тоже был принужден к действиям. С другой стороны каждый знает, что аристократы Сальтолучарда постигают коварное лицедейство еще в материнской утробе. Недаром еще во времена Старой Империи именно здесь было рождено и отточено до идеала искусство создания удивительных масок. Все участие собеседника вполне могло оказаться лишь сладкой облаткой на рвотной пилюле. Пусть на языке и будет сладость, но горечь неизбежно окажется в животе.

— Теперь обсудим детали, — Курцио с вежливой непреклонностью закончил предварительный ритуал, и герцог утвердился в мысли, что неподдельная скорбь — всего лишь намазанные медом пальцы, которыми пропихивают в глотку гуся размоченное молоком зерно для роста жирной печени. Хочешь, не хочешь, а глотать придется.

— Сейчас… — он поднял два пальца, словно ограждая себя на пару мгновений от напора чужой воли. Мимолетно усмехнулся, подумав, что жест вышел удивительно похожим на традиционный салют двоебожников. Иронично, если учесть, что верующие в Спасителя-и-Защитника издавна составляли большинство на Островах. В то время, как на континенте их ущемляли и принижали слуги Пантократора.

Герцог прикрыл тяжелые веки, опять вдохнул и выдохнул несколько раз, пока ноздри не защекотал вновь тончайший запах «феникса пряностей». Что ж, придется играть картами, которые он сам вытянул в погоне за властью. Посмотрим, что можно отыграть терпением и готовностью играть вторую скрипку.

А Флессе опять придется изменить планы. В настоящий момент младшая дочь пребывала в Мильвессе, решая там некоторые семейные дела и вопросы. Предполагалось, что далее она отправится в Сальтолучард, дабы представлять интересы Вартенслебенов и заодно крепить дружбу семей, в идеале вплоть до брака с каким-нибудь из первенцев Алеинсэ. Теперь же… Девочка любит развлечения и, похоже, Параклет благоволит ей, дав шанс надолго поселиться в столице. Заодно будет возможность проверить, способна ли третья дочь проводить границы меж обязанностями и праздностью. Прежде отцу не приходилось сомневаться в целеустремленности Флессы, однако разнообразные искусы Мильвесса ломали даже закаленных мужей.

— Северный ветер, — сказал герцог, открыв глаза и энергично хлопая себя по коленям.

— ?

— Северный ветер издавна считался приносящим удачу, не так ли? — герцог обнаружил знание островных традиций. — Ведь именно он наполняет паруса торговцев, что спешат вернуться домой с полными трюмами добрых товаров, полновесного злата и невесомого паучьего шелка?

— Да, — это так, склонил голову, соглашаясь, Курцио.

— Я ценю, что мое место за этим столом расположено на северной стороне. И надеюсь, что это не изменится в будущем, когда на столешнице окажется весь мир.

— Это вполне возможно, — предположил Курцио, прочие островитяне склонили головы в знак молчаливого согласия.

— Тогда начнем обсуждение, — решительно вымолвил герцог. Вид его излучал энергичную уверенность и готовность торговаться, пусть даже в жестко ограниченных условиях. Владетель мог лишь надеяться, что сумел надежно скрыть угнездившийся в глубине сердца страх. Страх и непонятную, ничем не обоснованную, но в то же время стойкую веру, что сегодня решается нечто куда большее, нежели великая Афера.

Надо сказать, вера его, происходящая от сугубо мистических, нематериальных веяний, была вполне обоснована, хотя старик об этом не подозревал. Не знал он и того, что сейчас в буквальном смысле решает судьбу мира или, как поэтически выражались в давние времена, «держит волю Господню на кончике пера». Хотя, если быть точным, в эти минуты историю Ойкумены на десятилетия вперед расписывали два человека. И пока один из них с чинным благолепием на лице и пожаром в сердце энергично торговался, второй намеревался повеситься.

Петля свилась буквально сама собой. Елена делала это в первый раз, однако дело спорилось так, словно девушка годами ходила в подмастерьях у палача. Она накручивала классические тринадцать завитков, давясь истерическим смешком и напевая про себя:

Петля была готова. Елена посмотрела в окно, забранное мутноватой пластиной слюды. Короткий зимний день близился к завершению, а вечер она уже не увидит. И слава богу. Девушка оглядела свою комнатку (хотя по меркам столичной скученности правильнее сказать «хоромы»), обставленную бедно и в то же время добротно. В жизни на третьем этаже, под самой крышей, были свои недостатки, главным образом холод. Однако имелись преимущества. В данный момент к таковым относился высокий потолок и темные от времени, просушенные до каменной твердости стропила, через которые удобно перекидывалась веревка. Елена устала и потому не стала играть в акробата или метателя лассо. Она подтащила табуретку, залезла на нее и соорудила нормальную виселицу. Для верности накрутила побольше узлов, чтобы с гарантией. Спрыгнула на деревянный пол и критически оценила дело рук своих. Выглядело все это по-дилетантски безобразно, но вполне функционально.

— Никогда не сдавайся, жизнь так удивительна! Не отпускай… Никогда не сдавайся, жизнь так удивительна! — вывела девушка, слегка пританцовывая, а затем ею овладел новый приступ смеха, переходящего в истерическое подвывание.

Елена опустилась на колени, чувствуя холодное дерево сквозь ветхие штаны. Спрятала лицо в ладонях и от души разрыдалась, дав, наконец, волю всему, что скопилось в душе подобно нечистотам в поганой яме. Вспомнилось, как она давила приступ истерики несколько месяцев назад, в комнатушке над аптекой Матрисы. В этот раз Елена даже не пыталась, отдавшись в полную власть тоскливой безысходной печали. Она раскачивалась из стороны в сторону, словно маятник, выла сквозь худые пальцы и повторяла, как заведенная:

— Лучшая в мире работа… лучшая в мире работа…

Говорят, после хороших слез на душе становится легче. Может быть… может быть. Но это был явно не тот случай, тяжкая плита бесконечной тоски лишь навалилась покрепче, задавила все кроме желания наконец закончить все это.

Елена встала, утерлась рукавом, всхлипнула напоследок.

— Жизнь так удивительна, — прошептала она напоследок, кривясь в диковатой ухмылке, которая уже не имела ничего общего с человеческой улыбкой.

Дверь осталась незапертой, да и черт с ней. Все равно шутовской карлицы по имени Баала не будет до самой темноты, а скорее всего и до утра. Конечно, свинский поступок по отношению к ней, Баала — экзотическая актриса, шут и куртизанка в одном лице — по-своему желала добра внезапной гостье и постоялице, даже устроила протекцию в меру сил. По меркам столицы роскошную протекцию, тем более для женщины, тем более для безродной одиночки. О такой работе можно было только мечтать. Ну, во всяком случае, о ней мечтал бы урожденный местный.

Одна закавыка, Елена хоть и пыталась аборигеном стать (причем одно время казалось, что успешно), но так и не смогла. И такая вот благодарность ждет хозяйку по возвращению — труп в петле. Нехорошо… Да и черт с ним. С ними. И со всей вселенной. Дверь она оставила открытой, не придется ломать. Оставшиеся монетки сложила на столе крошечной горкой. Мелочь, конечно, вряд ли окупит все неудобства, связанные с самоубийцей в доме, но тут уж, чем богаты.

Елена снова забралась на табуретку, поджала мерзнувшие в носках-тапочках пальцы. Зимы в Мильвессе обычно бывали очень мягкими, сказывалась близость гигантского пресноводного озера, фактически полноценного внутреннего моря с выходом в океан. Но в этом году хлад и снег пришли необычно рано, хотя календарно еще завершалась осень, лед на лужах держался до полудня, успешно противясь бледному солнцу. Горючий сланец оказался в дефиците, а дровами давно уже не топили в силу бешеной дороговизны дерева. Город мерз и чихал.

— Лучшая в мире работа, — повторила в очередной раз Елена.

Петля оказалась гладкой, чистой, никакого сравнения с колючей и засаленной дрянью, которую набрасывали людоловы той ночью. Елена постояла немного, закрыв глаза, раскачиваясь на месте. Хотела перекреститься напоследок, но передумала. Вместо этого девушка, не открывая глаз, с душой показала средний палец на все углы комнаты и отдельно в сторону окна, выражая тем самым все, что думает об Ойкумене в целом во всех ее проявлениях.

— Нахер вас, — сказала она и подняла ногу, готовясь шагнуть в пустоту.

В голове теснились невысказанные мысли наподобие «Шена, я иду за тобой» и прочее в том же духе, но все они казались пустыми, лишенными чувств и смысла.

«Пока кончать со всем этим»

Начавшееся, было, движение ноги застопорилось, словно увязло в чем-то. Елена дернулась раз, другой, прежде чем поняла — что-то и в самом деле ее держит. Открыла глаза, посмотрела вниз.

Черт ее знает, как Малышка ухитрилась пробраться в комнату столь тихо, но факт — пробралась. И теперь молча держала Елену за голень, крепко схватившись обеими руками. Большие темные глаза девочки сверкали в полутьме как полированный гематит. Хватка показалась совсем не детской. Малышка вообще была странным ребенком. Она умела говорить, но предпочитала молчать и, казалось, что в душе удивительно некрасивого ребенка заточена душа взрослого и несчастного человека.

— Отпусти, — попросила тихонько Елена.

Девочка помотала головой так энергично, что платок распустился и волосы рассыпались, закрыв лицо. Остался лишь один глаз, который уставился на Елену все так же, с немигающей и пронизывающей внимательностью.

— Пожалуйста. Я хочу уйти.

Снова то же движение, взлет темных — в цвет глаз — волос. Малышка схватилась еще крепче.

— Мне здесь плохо, — Елена и сама уже не понимала, зачем все это говорит. Слова потекли сами собой, как ручеек воды из уличного фонтана в сезон дождей.

— Я хочу уйти, — прошептала она то ли себе, то ли девчонке, то ли неким высшим силам. — Мне плохо. Мне больно. Враги остались. Любимая меня оставила. Учитель предал. Я никому не нужна.

Слезы покатились вновь, редкими капельками, на этот раз влага не жгла глаза едкой кислотой, как совсем недавно, а как будто промывала, заставляя посмотреть на жизнь в истинном свете.

— Я все так хорошо представляла, — всхлипнула девушка, обхватывая себя непослушными руками. Со стороны это выглядело одновременно и комично, жутко — висельница, плачущая в петле.

— Научусь драться. Найду врагов. Отомщу им всем. Буду жить как Цири. Или ведьмачка. И вот…

Петля соскользнула с шеи как намыленная. Елена мешком осела на табуретке, спустилась — точнее неловко повалилась — на пол. Правая рука онемела до почти полной потери чувствительности.

— И вот, — повторила Елена. — Вот… Что я могу? Что я могу им всем сделать? Легко сказать — «вот я завалю Чертежника», а как это сделать? Я не умею убивать… Никто не хочет меня учить. А работать я могу только…

Рыдание снова переросло в надрывный всхлип.

Малышка обняла старшую подругу, прижалась худеньким тельцем, которое не желало раскармливаться даже на обильной кормежке Баалы. Словно в сердце девочки горел огонек, сжигающий любую жиринку. Елена обняла Малышку в ответ и зарыдала по-настоящему.

— Ничего не осталось… ничего. И жить незачем.

— Это неправда. И жизнь не кончилась, — тихо сказала девочка, глядя снизу вверх.

Елена опешила так, что подавилась слезами, закашлялась, как чумная.

— Что?

— Я говорю, что жизнь не кончилась, — очень серьезно вымолвила некрасивая девочка, глядя на Елену с потешным выражением сосредоточенной обезьянки. Лишь глаза смотрели по-прежнему совсем не по-детски.

— Ты живая. У тебя есть дом. Есть нож, одежда. У тебя целые руки и ноги, оба глаза и даже все зубы, — все с той же ненормальной серьезностью перечисляла Малышка. — У тебя есть мы. Ты нравишься маме. Можешь заработать себе на жизнь. Найти другого учителя.

— Не могу. Я пробовала, — тоскливо сказала девушка.

— Каждый сам выбирает свое будущее, каждую минуту жизни. Боги лишь ставят точки, а слова собственной жизни пишут люди.

— Кто ты? — с неким суеверным ужасом вопросила Елена.

— Твой друг, — ответила Малышка, пряча лицо на груди у девушки.

— Кто сказал тебе это, про будущее?

— Отец, — глухо сказала девочка. — Он верил в Двоих, читал на улицах проповеди, говорил про Иштена и Эрдега. Демиурги его побили камнями. Он долго болел, а потом умер. Я была совсем маленькая. Но я помню. Отец знал много разного.

Елена даже не задумывалась, что карлица могла быть замужем и родить законного ребенка в браке. Как-то по умолчанию предполагалось, что Малышка — дочь одного из многочисленных и безымянных клиентов. Надо же, как странно и трагично петляет жизнь…

Они долго так просидели, на холодном полу, слушая, как гуляет сквозняк под высокой крышей. Они согревали друг друга в объятиях, и каждая думала о своем, а думы те навсегда остались загадкой. Тускнел свет уходящего дня за слюдяным окном. На улице было непривычно тихо, как будто ранний холод выстудил всю жизнь меж домов. Елена поднялась, отерла влагу с лица, чувствуя, как распух и покраснел нос. Правая рука по-прежнему болела, но терпимо, как и положено едва-едва сросшемуся перелому.

Снять петлю оказалось непросто, узлы она и в самом деле затянула на совесть, а резать дорогую снасть горским ножиком было жалко. Но терпение победило.

— Мне нужен молоток, — сказала Елена. Подумала немного и уточнила. — Или палка. Но молоток лучше. Есть в доме?

— На втором этаже. Надо поискать, он старый, ржавый был. Зачем тебе?

Елена улыбнулась. Увидев как передернуло Малышку, стерла с лица гримасу, чувствуя, как сводит мышцы злым нервическим оскалом. Попробовала еще раз, и еще. С третьего подхода вроде бы получилось.

— Пойду к вору-наставнику, — ответила она.

Против ожиданий Малышка не стала ни возражать, ни отговаривать. Она снова замкнулась в добровольной немоте и, сохраняя молчание, отправилась на поиски молотка. Елена опять закрыла глаза, помассировала шею, все еще чувствуя тень мягкого, скользкого прикосновения веревки.

— Время писать новую главу, — прошептала она в полутьму, сжимая кулаки.

Молоток долбил в старое дерево, методично, удар за ударом. С левой руки было неудобно, стучать приходилось реже, каждый раз прицеливаясь. Однако Елена отметила, что получается уже существенно лучше, все-таки практика — великая вещь. Перевела дух, вдохнула свежий воздух.

За ней наблюдали, однако, как и в самый первый, еще осенний визит, исподтишка, острыми крысиными взглядами из углов и подворотен. А прохожие в основном просто игнорировали высокую девушку с молотком, которая зачем-то крушит чужую дверь. Некоторые, впрочем, тормозились, однако ненадолго, словно некая сила влекла их подальше от старого дома, смахивающего более на маленькую крепость. Стражи не наблюдалось. Елена снова вдохнула поглубже, затянула старый шарф и размахнулась опять.

— Чертежник! — проорала она и ударила в поперечный брус. Затем по решетке, наслаждаясь глухим звоном. Звук от ударов по металлу разлетался дальше и звучал приятнее.

— Фигуэредо по прозвищу Чертежник! — крикнула девушка, замахиваясь опять. — Выходи, черт тебя дери!

Еще два удара, в том числе по кольцу. Медь, в отличие от бронзы, звучала совсем глухо.

— Выходи, клятвопреступник!

За дверью явственно обозначилась некая жизнь. Что-то шаркнуло, стукнуло. Послышался неразборчивый звук, словно кто-то ругнулся. Так бурчат старики, промахиваясь мимо тапок поутру. Наконец через окошечко на двери донесся стук шагов, как будто хозяин обулся в ботинки на деревянной подошве. Заскрежетал замок или засов, Елена не помнила, как именно запиралась дверь дома, но в любом случае — если верить ушам, то было нечто солидное, тяжелое. Злая девушка отступила на шаг, ловчее перехватила молоток.

Чертежник встал или, вернее сказать, возник на пороге, как призрак из склепа. Наставник не особо изменился со времен последней встречи, он был все также высок, худ и злобен. Разве что камзол стал еще более обтерханным, а рубаха нуждалась в многократной стирке. Волосы фехтмейстера словно присыпали грязной мукой и пылью, а глаза распухли, выкатываясь из ставших слишком маленькими глазниц. Фигуэредо и прежде не выглядел эталоном здоровья, теперь же казался просто страшным, во всех смыслах. От его мертвого взгляда Елену передернуло, девушка отступила еще на шаг и подняла молоток, направив оружие в сторону бывшего учителя.

— Ты жива, — констатировал мастер. — Не ожидал.

— Я жива, — хмыкнула неудачливая ученица. — Неожиданно?

— Да, — согласился Чертежник. — Весьма, — и невыразительно спросил. — Это что, вызов?

Голос его звучал тускло, глухо, полностью соответствуя образу пыльного чучела. Мастер как будто совершенно не удивился от нежданного возвращения «ученицы».

— Нет, — сказала Елена, поднимая молоток еще выше. Она прилагала все силы, чтобы не дрогнуть, не сбиться со слов. При виде Чертежника страх вернулся, затопил сознание приливной волной. Девушка вновь чувствовала — остро, ярко, словно это произошло не месяц с лишним назад, а только что — страх, чувство беспомощности и полной зависимости от чужой прихоти. Правая рука заныла плачущей болью. Елена выдохнула, оскалилась, отставила правую ногу назад, словно готовясь к выпаду с левой.

— Я пришла за тем, что принадлежит мне.

Казалось, тишина вокруг сгустилась невидимым киселем. Елена буквально чувствовала спиной десятки взглядов, а проходящие мимо все как-то разом ускорили шаги. Это было странно, как правило в Городе все привлекало внимание зевак, включая гадящих лисичек и драки меж супругами (не говоря о всех прочих драках). Но сейчас вокруг дома Чертежника будто вырос невидимый купол, настойчиво толкающий зевак прочь, как можно дальше от нехорошего места.

Он оперся плечом на косяк и сглотнул. Судя по гримасе, что скользнула по лицу мастера, как волна по морской глади, это было больно. Елена смотрела на фехтмейстера, и страх покидал ее, но и решимость утекала, как вода, уходящая через прохудившийся мех. Удивительное дело — лютая ненависть, что неделями кипела в душе, словно перегорела, оставив лишь едва теплые угли. Хватило лишь одного взгляда на Чертежника, который представлял собой не человека, а развалины, сущие останки человеческой природы.

Молоток опустился дергаными рывками. Фигуэредо молча смотрел на бывшую ученицу все тем же больным, лишенным выражения взглядом. Елена выдохнула, окончательно избавляясь от накаленных эмоций. С этим выдохом ее душу как будто покинуло все разом — ненависть, унижение, страдание. Ничего не осталось, все перегорело в яростной вспышке. Четверть часа назад Елена была готова умереть, вцепившись в горло Чертежнику. Сейчас ей хотелось только, чтобы все побыстрее закончилось.

Елена шагнула к мастеру и посмотрела на него, прямо, не отводя глаз. Удивительное дело, девушка по-прежнему не сомневалась, что Чертежник способен убить ее чем угодно и в любой момент. И в то же время совершенно этого не боялась, как будто высшая сила нашептала на ухо с абсолютной уверенностью, что фехтмейстер не устроит смертоубийство на пороге собственного дома.

— Ты дал слово, — негромко произнесла она.

Молоток показался невероятно тяжелым, он тянул руку вниз как полупудовая гиря. А шею саднило там, где кожи касалась жесткая петля. Солнце уже скрылось за высокими крышами, вечерний свет умирал на глазах. Скоро фонарщики снова пойдут, зажигая восковые факелы, а богатые дома засияют светом волшебных ламп…

— Ты поклялся, — еще тише напомнила девушка. — Пред образом Пантократора в атрибуте Отца Мечей. Ты взял у меня деньги, взял кинжал. И ничему не научил.

Фигуэредо шевельнул губой, приподнял ее в нервном тике, словно показывая желтый хищный клык. Казалось, он готов наброситься на обвинительницу и перегрызть ей горло, но что-то внутри не позволяет. Быть может, острая боль, что сковала нутро. Быть может, что-то иное …

— Ты не учитель, — сказала, как мечом рубанула Елена. — Ты вор и клятвопреступник.

Дернулся противоположный край губы, теперь Чертежник походил на гиену-хобиста, вставшую на задние лапы. Однако он по-прежнему хранил молчание.

— Ты забрал мой клинок. Его подарил мне Венсан Монгайяр, — совсем тихо вымолвила девушка, не отрывая взгляд от черных точек посередине воспаленных белков под бровями Чертежника. — Венсан говорил, что ты плохой человек, но хороший учитель, который чтит Àrd-Ealain. Он ошибся.

Лицо Фигуэредо закаменело, кровь отхлынула, придав коже восковой оттенок, глаза выкатились еще сильнее. Зрачки сократились до размеров булавочных острий. Казалось, что на Елену глядит мертвыми глазами настоящий труп.

— Ты предал Высокое Искусство, — на Елену обрушилось вдохновение, девушка резала словами, как ножом, проворачивая в ранах. — И когда сдохнешь, Первый Учитель спросит, каким ты был наставником? Ты солжешь Отцу Правды? Или ответишь честно? Да, ты наверняка скажешь, что ограбил своего последнего ученика. Забрал его деньги, его оружие, а затем выбросил за дверь на погибель.

Снег падал нечастыми ажурными парашютиками. Все кругом обрело серый цвет, зависло в недолгом промежутке времени, когда дневной свет ушел вслед за солнцем, но тени еще только подкрадываются, готовясь забрать свое. Наверняка уже выкатилась на небосвод луна, однако ее скрывали островерхние крыши и частокол труб от сланцевых печек.

— Но знаешь …

Елена хмыкнула и посмотрела на молоток, склонив голову, будто в первый раз увидела предмет, которым недавно готова была проломить голову «наставнику» или лечь самой трупом в свежий снег.

— Знаешь, — повторила девушка, криво улыбаясь. — И черт с тобой. Верни, что украл. Большего мне не нужно.

Фигуэредо продолжал стоять и смотреть, будто и не слышал сказанного. Затем неожиданно буркнул:

— Иди за мной.

И отступил во тьму дома, как злой дух, что скрывается в склепе.

Елена вздрогнула. Она была готова ко всему, но тут «все пошло не по плану».

«Да черт с ним!» — залихватски подумала она и шагнула через порог. В душе кипели, как ингредиенты в алхимическом эликсире, пофигизм пополам с болезненным интересом — что же будет дальше? Странно, однако, теперь девушка совершенно не боялась фехтмейстера, хотя, несмотря на явную болезнь, менее отвратным и опасным Фигуэредо не стал.

«Я видел сон…»

— Что, мой господин?

Герцог вскинул голову и понял, что последнюю фразу произнес вслух.

— Я видел сон, — повторил он с неожиданностью для себя. Повторил и замолк, глядя на травертиновый пол и рисунок родового герба, выложенный мелкими восьмиугольными плитками.

Управляющий замер, почтительно склонившись. Один из немногих, кому герцог доверял, настолько, что даже изредка делился сокровенными мыслями. Человек низкого сословия, возвышенный по воле господина настолько, что многие дворяне и мечтать не могли. Упитанный дядька в одежде неярких, сдержанных тонов (правитель не должен думать, что подданные роскошествуют сверх меры) терпеливо ждал, не соизволит ли патрон развить мысль. Но герцог молчал, замерев подобно статуе из фамильной галереи.

«Флесса, младшая дочь… Вот уж много месяцев как ты покинула родовой замок и живешь в столице, представляя нашу семью, ведя тайные дела»

Белая мантия тяжко свисала, давя на худые плечи с выступающими костями. Герцог знал, что со стороны это выглядит сурово и представительно, но тяжесть не давала вздохнуть, гнула к земле. Грузом прожитых лет, тяжелых решений, необходимых предательств, расчетливой жестокости. Старый владетель подумал, что уже три года не надевал доспехи, даже для конного выезда. И скорее всего, больше никогда не наденет, разве что новые, «смоляные», вполовину легче стальных. Говорили, что в Мильвессе это становится модным — броню, похожую на коричневое стекло с тканевой основой, покрывали тончайшей фольгой, чтобы казалась со стороны настоящей сталью. Добрые, прибыльные вести, потому что четверть смоляных доспехов всей Ойкумены уже делалась в мастерских Малэрсида из особой серы, что добывали на Пустошах.

«Флесса… жестокая, порывистая, властная, умная… настоящий отпрыск Вартенслебенов. Единственная, кто удержит мое наследие! Единственная ли?»

Единственная. Какое неприятное, категоричное слово. В нем горький привкус неизбежности, завершенности. Сколь грустно его произносить, даже думать. И все же… Есть ли выход?

Диабал — судебник и свод законов новой Империи — строго разграничивал вопросы наследования. Первый ребенок получает все недвижимое имущество за вычетом «женской доли». Второй обретает личное наследство матери, а также выплаты на содержание из семейной казны. Третий идет в духовное служение или — если Церковь не прельщает — может купить место в хорошем, почтенном цехе. Все остальные не получают ничего, кроме коня, оружия и титула. Поэтому, согласно новым судебникам, герцогство должна унаследовать старшая дочь.

Должна… Если бы у нее имелось желание править!

С другой стороны, если немного поколдовать с прочтением запутанных юридических формул, то можно попробовать сделать наследником Кая. Так поступали многие, апеллируя к тому, что «наследник» созвучно «первенцу», то есть речь идет не просто о первом ребенке, но о первом мальчике. Да, такое возможно.

Возможно… Если бы у Кая имелась хоть капля таланта владетеля!

Однако есть и третья сторона.

Герцогство Вартенслебен издавна жило сообразно Партидам, сводам законов Старой Империи. Ну, как бы сказать точнее… герцоги декларировали приверженность благородной старине в ущерб Диабалу. На самом деле, разумеется, как и положено хорошему правителю, Вартенслебены по необходимости совали нос в оба корыта, но сейчас репутация сторонников давних традиций может хорошо послужить. В Партидах сказано прямо, что владетельный господин, у которого за плечами не менее десяти поколений благородных предков со всеми подтверждениями знатности, может пользоваться некоторыми привилегиями сенатора. В том числе, женить и разводить детей, а также выбирать наследника личной волей, сообразно интересам фамилии. И даром, что сенат не собирался триста лет, если не больше. То, что начертано перьями законотворцев Старой Империи, крепче стали и ценнее золота.

Десять поколений у фамилии Вартенслебен имеются — слава Пантократору, который отмерял основателям рода короткие жизни. Но и здесь все непросто. Обосновать, тем более, защитить претензию будет нелегко, ведь традиционно подобной привилегией пользовались Приматоры, к коим дом Вартенслебенов пока не относился. Логично, как ни крути: старым домам — старые правила.

Да, будет непросто. Здесь окажется к месту помощь островитян, которые поддержат притязания герцога, укрепят их авторитетом настоящего старого дома и армией юристов. Но возможно. И пора бы уже начать что-то получать с негласного, тайного союза.

Или подождать?..

Флесса умна, в меру жестока, расчетлива. И уже давно играет в семейные забавы, тщательно выстраивая собственную сеть шпионов. Если начать действовать, девочка может возомнить о себе куда больше положенного. С другой стороны, дела законные творятся медленно, так что имеет смысл начать пораньше. Дабы в случае чего…

Пантократор свидетель, как все непросто!

Герцог отпил глоток вина из бокала, провел пальцем по гладкой поверхности. Авантюриновое стекло не имело ни единого изъяна. Совсем как артефакты из старых времен, когда магия правила миром. Старый владетель только сейчас обратил внимание, что управляющий стоит недвижимым истуканом и, кажется, боится даже вздохнуть. На это было приятно смотреть — вышколенные слуги, дисциплинированная челядь, управляемое владение. Все работает, как точный механизм, надежно и предсказуемо. Однако следующая мысль была куда менее приятной — а ведь отец думал так же. Герцог поморщился и толстяк в серо-коричневых одеждах, видя гримасу владетеля, склонился вперед, изображая наивозможнейшее почтение.

Идиоты, подумал герцог. Господи, какие идиоты… они ведь искренне думают, что ему есть хоть какое-то дело до тряпья. И что показная скромность как-то защитит от его гнева. Неважно, что жирдяй натянул простые чулки из шерсти с кожаной подошвой. Может хоть в паучий шелк разодеться, это неважно. Да и не по чину ему шелк все равно. А важно то, что грехи управляющего известны, сочтены и признаны несущественными.

Страсть к маленьким девочкам, что еще не вошли в детородный возраст — против законов божеских и людских, но кто совершенен? За этот грех управляющий ответит перед Пантократором. Любовь глотать жидкий дым, но контролируемая, не чаще раза в неделю. Пристрастие не хуже иных, если не перерастает в пагубную зависимость. Мздоимство… Это уже серьезнее, но герцог хорошо понимал, что там, где звенит живая монета, сколько-то серебра и золота неизбежно прилипнет к рукам. Главное, чтобы соблюдалась мера. И с этим все было в порядке.

Умеренность, исполнительность и четкое понимание пределов дозволенного — вот, что сохраняло привилегии герцогских слуг.

«Флесса, мне тебя не хватает!» — признался, наконец, самому себе старый аристократ.

«С тобой править дрессированным владением куда проще. Я старею, тело и разум изнашиваются. Ноша все тяжелее, и легче не станет. Мне придется разделить власть сейчас. Да, есть большая вероятность того, что почтительная дочь захочет сократить бремя мое раньше срока. Но если упустить момент, она сделает это гарантированно, а я к тому времени окажусь слишком слаб и старчески малоумен, чтобы противостоять ей. Как мой отец когда-то давным-давно»

— Ты знаешь, что в моем роду были маги? — неожиданно спросил герцог у толстого слуги. Тот замер с открытым ртом, растерянный и непонимающий — то ли владетель удостоил великой почести, то ли устраивает изощренную проверку.

— Нет, достопочтенный господин, — промямлил он, в конце концов. — Сие мне было неведомо.

— Но это так, — сумрачно поведал господин. — Говорят, капля магического дара все еще передается в нашей крови, так что изредка члены семьи Вартенслебен видят удивительные, вещие сны…

— Это прекрасно, достопочтенный господин, — склонился управляющий, проклиная тот момент, когда решился открыть рот. Герцог не был склонен к беспричинной растрате, однако сильные мира сего не любят, когда их потаенные мысли становятся достоянием чужих ушей. И кто знает, не пожалеет ли владетель следующим утром, что сказал чересчур много накануне.

— Я всегда считал, что это сказки, — сказал герцог. — Никогда не видел чего-либо, что можно было счесть «вещим». И моя родня тоже, иначе они не закончили бы…

«Так, как закончили» — довершил про себя оборванную фразу толстяк и на всякий случай поклонился еще ниже.

Старый правитель подошел к окну, провел пальцами по бронзовой решетке, начищенной до того особого, золотисто-медного отсвета, что дает лишь благородный беспримесный материал, отменное литье и тщательная полировка.

— Я видел сон. Малэрсид был окружен странными, удивительными фигурами, они словно росли из сердца земли. Океан бушевал, затем соленые волны раздались и воздвигся мост, который в то же время не был мостом, потому что не соединял, но преграждал. Город сгорал в призрачном пламени, огненная дорога пересекла Малэрсид из конца в конец. И две королевы сражались в том пожаре, Красная и Черная. То была схватка насмерть. Что может означать это сновидение?

— Сие неведомо вашему покорному слуге, — пролепетал управляющий. — Каждый человек должен исполнять работу, что удается ему лучше всего… я умею считать прибыли с убытками, но сновидчество… Достопочтенный, вам лучше обратиться к астрологу… или магу.

— Да, и в самом деле, — пробормотал себе под нос герцог. — Магу. Как же иначе.

Он развернулся к управляющему, и тот вздрогнул, правитель снова казался полным сил, источая непробиваемую уверенность. Герцог щелкнул пальцами со словами:

— Пусть заменят вино, это выдохлось. Что на сегодня?

— Подтверждение запретительных пошлин на следующий год, господин, — вот это уже был язык, понятный управляющему, тот деловито раскрыл папку. Моду на этот аксессуар тоже ввела Флесса, прежде документы носили в специальных мешках из кожи.

— Как вы и пожелали, городской совет воспрещает вывоз любого провианта из владений без особого на то дозволения. Также следует решить вопрос с отправкой серебра в Мильвесс для чеканки монеты. Состав эскадры, галеры охранения, разрешение покинуть порт, подтверждение в столице права первоочередной швартовки. Все требует вашей печати. И…

Толстяк замялся, потупив глаза, как будто ему неловко было напоминать.

— И? — поднял бровь герцог.

— Позволю себе напомнить, необходимо распространять новые слухи о том, что Император желает поощрить ремесленные советы и ограничить старинные привилегии цехов. Нужно платить глашатаям, переписчикам поддельных грамот, мастерам иных тайных дел. Госпожа прислала из столицы подробную смету.

Управляющий потянул за краешек отдельный лист пергамента в общей стопке.

— С этого и начнем, — резко повелел герцог. — Кто экономит на солдатах и шпионах, тот роет себе могилу.

— И…

— Что еще? — недовольно бросил правитель.

— Турнир Веры, до него меньше двух месяцев, а вы еще не решили, почтите ли сие знаменательное событие своим участием. Если соблаговолите избрать обычный путь, то самое время засылать курьеров, выкупать лучшие места в гостиницах, размещать тайную охрану. Если же изберете магический…

— Ни слова про магию! — рявкнул герцог, которого передернуло от воспоминания о магическом переходе в Сальтолучард, даром, что тот случился прошлой осенью, больше года назад.

— Да, господин! — определенно в позвоночнике у толстого слуги не было ни единой твердой части, хребет гнулся в любом направлении с дивной плавностью.

— Я решу это позже. Сейчас вернемся к смете.

«Флесса, у тебя чудесный дар делать все вовремя!»

— Пусть подготовят курьера на Остров, — герцог отдал приказ, повинуясь скорее порыву, нежели гласу рассудка. — Малый и самый быстроходный корабль. В строжайшей тайне.

«Черт с ним, рискну. Пусть у владения Вартенслебен будет признанная наследница. И пусть глоссаторы[15] Алеинсэ только попробуют не поддержать и не обосновать мой выбор!»

В двадцатый[16] день рождения Флесса аусф Вартенслебен решила одарить саму себя чем-нибудь оригинальным, необычным. Годовщина требовала отметить ее совершенно особым образом, так, чтобы воспоминания сохранились на всю жизнь. И Флесса выбрала смерть. Или, точнее — поединок насмерть.

Отец не одобрил бы, это столь же верно, как восход луны и закат солнца. Скорее всего неодобрение выразилось бы в очень практичной и неприятной форме. Но отец был далеко, на противоположном конце мира. А Флесса здесь, в красивейшем и богатейшем городе мира, где золото и происхождение открывали многие двери. А также давали многие возможности.

То, что в легендарной подземной тюрьме можно убить человека, Флесса знала, но это ее не прельщало. Взять на себя исполнение правосудия, кулуарно лишить жизни заморенного узника, какого-нибудь детоубийцу или простого вора — это не интересно. Ей хотелось иного. «Иное» стоило дорого, очень дорого, так, что дочь Вартенслебенов некоторое время раздумывала, не спрятать ли необходимые расходы в смете на организацию городских волнений. Потребовалась немалая воля, чтобы отвернуться от искушения, но вот уж чего у Флессы было в достатке, так это воли Вартенслебенов, повелителей морской торговли запада.

Да, вышло дорого.

Но это стоило каждой монеты, до последнего безанта[17]!

Когда-то здесь располагался бассейн, овальный и глубокий. На полу все еще сохранились контуры морских тварей, выложенных мозаикой всех оттенков синего и голубого цветов. Лазуритовая плитка покрывала вертикальные стены, а высоко над головами сияла магическая лампа очень редкого, «солнечного» вида. Грушевидный сосуд на серебряной подвеске давал свет, почти неотличимый от естественного, как в слегка пасмурный день. На краю бассейна замерли в неподвижности бок о бок местный тюремщик, а также начальник охраны юной наследницы. Оба, несмотря на суровое, не располагающее к сантиментам ремесло, имели вид бледный и весьма потерянный, горестно созерцая происходящее в бассейне.

Внизу, там, где искрилась под лампой старая мозаика, чей секрет изготовления был давно утерян, два человека дрались насмерть.

Они кружили, топча синие рисунки, терпеливо выложенные руками давно забытых мастеров. Били редко, в основном финтили, присматриваясь друг к другу, стараясь поймать на ложный выпад. Противник был хорош — бандит, давно продавший за звонкую монету и честь, и совесть, точнее их тени, поскольку вряд ли бывший наемник вообще знал, что такое совесть. Быстр и ловок — вино и наркотик не успели подточить здоровье. Тесаком владел неплохо, однако не более того, в этом Флесса имела преимущество. Зато проигрывала в росте и силе.

Флессе уже было жарко под облегающей стеганой курткой. Бандит вообще, словно из купальни вышел, пот промочил насквозь лохмотья, заменявшие арестанту одежду. Дрались на обычных тесаках длиной в четыре пятых руки, с обтянутыми кожей рукоятями. У бандита пехотный клинок, обычный и прямой, из тех, что идут в ход, когда строй разбился, древки переломаны и пошла безжалостная молотилка лицом к лицу. Размахивайся крепче, бей сильнее, а там Пантократор решит, кому выпало жить. У женщины в руках сияло отраженным светом куда более изящное оружие с плавным изгибом клинка и выбранными долами для облегчения веса. Флесса не захотела взять легкий длинный меч, чтобы шансы противников были хотя бы условно равными.

Она поиграла немного от кисти, петлями и переходами, стараясь запутать арестанта, тот не купился. В ответ начал более-менее грамотно загонять женщину в узкий конец арены, наступая шаг за шагом, провоцируя атаковать далеко выставленную вперед ногу. Худое лицо злодея блестело от влаги, глаза бегали, напряженно ловя отсверк вражеского клинка. Губы подергивались — хозяин то ли молился, то ли сквернословил. А может и то, и другое. Но руки у него оставались твердыми, а движения были уверены. Флессе на миг подумалось, что, быть может, идея с поединком не столь уж забавна и хороша.

Дуэлянтка наклонилась вперед, опустила тесак ниже, рассчитывая сыграть на разнице в росте и вспороть бандиту живот или пах. Уголовник положил клинок на плечо в притворной усталости, запрыгал на кончиках стоп, как танцор, быстро качая корпус из стороны в сторону. В очередном прыжке атаковал широким размашистым ударом, вынудил женщину отступить на шаг. Перевел удар в серию финтов, умело работая плечом, постоянно угрожая острием.

Перед боем Флесса ожидала встретить обычного рубаку с большой дороги, который сражается по старому принципу «прямой удар, прямой отвод, прочее для манерных пижонов и в бою неприменимо». Но этому негодяю кто-то поставил относительно неплохие навыки боя. Видимо не ленился брать уроки какого-нибудь бретера у костров на бесчисленных привалах военной жизни. Набор приемов был скудным, но отработан хорошо. Пожалуй, слишком хорошо. Знай Флесса раньше, что доведется столкнуться с таким врагом, она бы задумалась. Черт побери, а ведь случись что, охранник может и не успеть. Очаровательная игра со смертью быстро переставала быть и очаровательной, и игрой.

Он ударил высоко, целясь в голову, и сразу замолотил сверху вниз и обратно, пользуясь обоюдоострой заточкой клинка. Флесса в свою очередь попробовала зацепить арестанта изогнутым тесаком снизу вверх, словно крюком, а затем вытянулась вперед в глубоком выпаде, целясь по оружной руке. Почти дотянулась, почти — враг отскочил слишком быстро! Острая сталь распорола обрывок рукава некогда роскошной рубахи — как ее только слуги закона не прибрали? — и оставила неглубокую царапину. Первая кровь! Впрочем, неубедительная и неопасная, из тех ран, что скорее добавляют осторожности и решимости. Подобная делается опасной лишь в компании товарок, по капле выцеживающих силы.

Противники снова закружили в танце, пробуя друг друга на реакцию, ловя момент для атаки. Флесса почувствовала, что начинает задыхаться. Плотная одежда, на которую не пожалели ваты, действительно защищала от скользящих ударов, но и тепло удерживала как меховая шуба. Духота пополам с усталостью повисли на руках невидимыми гирями. Изящное порхание смертносной бабочки шаг за шагом превращалось в унылое заплеталово неловких ног.

Охранник и тюремщик с одинаковой злобой взирали на поединок. Оба хорошо понимали, что если все пойдет скверно, они могут и не успеть вмешаться. У обоих не имелось выбора — тюремщик был поставлен перед готовым решением, ему даже золота не перепало, лишь пригоршня серебра. Ловаг, хотя и шпионил для герцога, составляя ежедневные отчеты о деяниях подопечной, вынужден был подчиняться воле хозяйки и теперь страдал, разрываясь между исполнительностью и желанием спрыгнуть вниз, чтобы закончить все одним ударом. Не дай бог, арестант достанет девчонку хотя бы кончиком тесака… С другой стороны — ослушайся ее, и сумасбродная девка сотворит невесть что. Например, выгонит из свиты за ослушание. И вполне возможно, старый Вартенслебен ее решение не отменит. Тогда — прости-прощай привилегированное положение, гиене под хвост годы верной службы, поднявшие удачливого воина из бедности.

Флесса услышала скрип железа, ее охранник уже открыто вытащил меч из ножен, ловя момент, когда надо будет прыгать в бойцовскую яму. Она досадливо поморщилась и на этом потеряла мгновение. Бандит тоже имел хороший слух и сделал свои выводы из готовности ловага. Пощады убийце ждать не приходилось в любом случае, обещаниям наемник не верил ни на грош, но когда приговорен к гвоздеванию, быстрая и не очень мучительная смерть от клинка — уже благо само по себе. Теперь он хотел лишь одного — забрать напоследок еще одну жизнь. Хотя бы в малости отомстить проклятому миру. А затем — и в ад можно!

Эта решимость отчетливо горела в темных глазах арестанта, и Флесса поняла, что теперь настало время по-настоящему драться за жизнь. Бандит присел, упер левую руку в бок рядом с почкой, правую прижал к животу, как будто заслоняясь плечом. Быстрым шагом двинулся прямо на женщину, разгоняясь, как боевой конь перед атакой. Тюремщик, уже не стесняясь, выругался, понимая, на кого повесят смерть высокородной особы в подземельях «Дворца-под-Холмом». Ловаг скрипнул зубами и шагнул к самому краю бассейна, перехватил рукоять меча обеими руками.

Загнав противницу в тупик, заключенный рубанул со всех сил слева направо, горизонтально, от живота, добавив к замаху еще и энергию разворота корпуса. Он рассчитывал, что сметет любую защиту чистой силой и весом, а если и нет, все равно бойцы сблизятся настолько, что можно навалиться по-борцовски и опять же решить дело. Пехотный тесак ударил, как молот, так, что и в самом деле снес бы любую жесткую защиту. Поэтому Флесса блокировать не стала. Закинула левую руку назад, ловя рукоять маленького кинжала за поясом. Одновременно резко присела, наклоняясь, почувствовала, как сталь пригладила стеганую шапку на макушке. В следующее мгновение противники столкнулись подобно льдинам в реке, и бандит, готовый придавить верткую сволочь, проломить ей башку одним ударом рукояти меча, получил кинжалом в живот по самую рукоять.

Они расцепились, приговоренный отступил на шаг, зажимая рану, прикрылся мечом. Флесса обозначила несколько ударов, но скорее для порядка, чтобы вырваться из ловушки тупика. С полминуты или около того поединщики снова чертили сложные круги по дну арены. Оба устали, а заключенный еще и терял кровь, так что дуэлянтов хватало лишь на один-два удара, скорее в надежде, что противник утомился еще больше и все же пропустит атаку.

— Госпожа, — позвал сверху ловаг, дождавшись, когда расстояние между бойцами окажется достаточно велико, так, чтобы не отвлечь женщину в момент опасности. — Ваша победа неоспорима, кровь пущена. Дозвольте нам закончить!

Тюремщик поиграл кнутом, молясь, чтобы высокородная дура согласилась. То, что бабе сейчас расколют голову как старое корыто или вспорют брюхо — и хрен бы с ней, но ведь приличных людей за собой в могилу потащит, коза дурная!

Флесса не ответила, сберегая дыхание. А еще — не желая нарушить великолепие момента. Теперь она понимала, что влечет рыцарей в бой снова и снова, откуда это пристрастие к смертоубийству. Страх смешался с азартом, разлился по жилам, даря восхитительные переживания на грани жизни. Ее могли убить, ее почти убили, ее могут убить и сейчас. И все равно, Флесса аусф Вартенслебен превзойдет врага. Потому что быстрее, умнее и жестче! Потому что она лучше!

— Поганая… мразь… — выдохнул бандит, и это были первые слова, что он вымолвил с начала поединка. — Грязная шлюха с фруктовым ножиком.

Рана была не опасна, однако с каждым шагом поединщик терял кровь, а вместе с ней и силу. С хорошим лекарем, да еще бы отлежаться — шансы выжить неплохие. Но достаточно было одного взгляда в глаза гибкой сильной женщины с хищным взглядом гиены, чтобы не ждать ни лекаря, ни покоя.

Они встали друг против друга, жестко, оба смертельно уставшие, не в силах маневрировать. Рваные холщовые штаны на арестанте вымокли и покраснели как фартук мясника. Флесса хватала воздух раскрытым ртом, молясь, чтобы хватило дыхания. Дуэлянты обменялись еще несколькими ударами. Бандит перехватил рукоять двумя руками, попробовал прием с выносом клинка высоко вверх и в сторону, но в итоге просто рубанул широко и сильно. Флесса неосторожно парировала, и кисть онемела от жесткого сотрясения. Женщина не удержалась от гримасы, и ободренный злодей ударил снова. Не успевая отступить, не имея возможности «слить» вражеский меч, Флесса опять отбила прямо и безыскусно, на сей раз, подпирая обух тесака левым плечом. При этом она едва не насадилась на собственный кинжал, однако прием удался. Вражеский тесак хрупнул, глубокая трещина пробежала по стальной поверхности, как не переломился клинок, осталось загадкой безвестного кузнеца.

— З-заканчивай, тварь, — прохрипел уголовник, бессильно уронив руку с мечом. Левой он зажал рану, не в силах остановить струйки алой жидкости.

Это было прекрасно сыграно, Флесса почти поверила. Но бретер, который учил ее, честно отрабатывал золото Вартенслебенов. Помимо чистого фехтмейстерства он открыл ученице некоторые приемы уличной схватки, которым не обучают юных дев. А заодно поведал не столь уж давнюю — и семи лет не прошло — но уже ставшую легендой историю дуэли между пятым сыном Пиэвиелльэ, блестящим фехтовальщиком на саблях, и неким бретером по имени Раньян, которого, несмотря на молодость, в ту пору уже называли преемником Лунного Жнеца. Причем бретер рассказал обе версии легенды, и придуманную семьей покойного, и другую, настоящую, что передавали друг другу мастера меча.

Та история назидательно раскрывала, с какой легкостью победа оборачивается поражением, так что Флесса удвоила внимание. Крепче сжала рукоять, обтянутую жесткой кожей, почувствовала даже сквозь перчатку стежки крепкой нити. Сделала два шага назад и замерла в классической стойке, прижав локоть к боку, чтобы меньше нагружать уставшую руку. Поняв, что его последний ход разгадан и предупрежден, уголовник застонал, теперь уж непритворно. И ринулся в последнюю атаку. Тюремщик заорал, раскручивая кнут, ловаг тоже завопил, напрягая мышцы для прыжка в бассейн. Бандит плеснул в лицо женщине пригоршню крови, в то же время, занося меч. Перехватил рукоять над головой уже двумя руками и ударил, сверху вниз, выкладываясь без остатка.

Окажись здесь живописец или даже скульптор, он вдохновился бы зрелищем и возможно, после долгих трудов, создал шедевр, потому что в эти мгновения уголовник был по-своему прекрасен. Яркий свет волшебной лампы высветил каждую черточку напряженного тела, идеально обрисовал игрой тени мышцы, видимые сквозь рваную одежду. Превратил грязную физиономию бесчестного убийцы в маску человека, бросившего вызов судьбе. Бандит, чье имя давно забылось под грузом кличек, достиг совершенства в тот миг, когда все его упрямство, жажда жизни, ненависть, силы, бойцовские навыки — все полыхнуло огнем чистого, запредельного усилия.

Парирование Флессы вызвало бы одобрительный кивок у любого фехтмейстера. Оно вышло безукоризненно грамотным — классический «слив» вражеского клинка по своему, когда вместо жесткого блока сила вражеского удара направляется в сторону, подобно струе воды в отводном желобе. А затем — возврат в прежнюю позицию и быстрый шаг вперед с уколом в шею, под кадык. Флесса понимала, что даже убитый, в сущности, противник по-прежнему тяжелее и сильнее ее, так что не стала пытаться удержать его «на клинке». Почувствовав, поймав тот момент, когда тесак дрогнул в руке, разрезая плоть, женщина выпустила рукоять и плавно скользнула в сторону. Шаги ее были легкими, силы, казалось, вливались в утомленное тело, как вода из родника в пустой мех. Душа пела, наслаждаясь победой.

Два шага в сторону, кинжал уже наготове, полуповорот… Как раз, чтобы заметить, как длинный меч ловага разрубает голову павшего на четвереньки уголовника. Ну что ж, надо отметить, вмешательство получилось своевременным, ни раньше, ни позже чем следовало. Флесса закрыла глаза, постаралась успокоить дыхание, вспоминая непередаваемое ощущение, когда изогнутая сталь встретила сопротивление, упершись в шею мертвеца, как преодолела его, проникая в ямку чуть выше ключиц, туда, где скрыт пучок кровеносных жил и любая рана смертельна.

Тюремщик прыгал наверху, орал уже в голос, изрыгал богохульства, не смущаясь присутствия сразу двух особ «с родословными». Но его вопли не задевали, а только приятно контрастировали с уходящим жаром боя. Флесса, по-прежнему не открывая глаз, мотнула головой, думая, что двадцатилетие определенно удалось. Будет еще время пира с участием юных гостей из хороших фамилий. Чинный банкет непременно затянется и перейдет в веселое непотребство, что продлится до самого утра. И это славно!

Но здесь еще не все закончено.

— Мне нужна ванна, — приказала она, точно зная, что все приготовления уже выполнены.

Тюремщик шумно возился, спуская лестницу. Телохранитель галантно подал руку, помогая взойти на первую ступеньку.

— Ванна, одежда, — сказала Флесса, расстегивая на ходу воротник бойцовской куртки. — И особая услуга, как договаривались.

— Разумеется, все будет исполнено в лучшем виде, — отдувался тюремщик, готовый, если понадобится, лично исполнить все пожелания гостьи.

Утро выдалось … ну, так себе выдалось, честно говоря. Бывало и лучше, намного лучше, проще, спокойнее. С другой стороны приходилось и гораздо тяжелее. В самом начале нынешней «карьеры» Елена-Люнна попала на масштабное и скандальное дело «разводчиков», которое началось как раз с ее самого первого «пациента», того, что мучился от ожога. Женщине было до слез жалко беднягу, пока она не узнала, что значит «разводилово» на уголовном жаргоне. А за довольно безобидным словом с отчетливо животноводческим корнем скрывалось простое и незатейливое преступление. Поймать слабенькую ведьму (с настоящей магичкой связываться опасно, может прилететь от гильдии), увезти в глушь, посадить на цепь в подвале и заставить рожать без перерыва, надеясь на то, что в каком-нибудь младенце проявится некий дар. Иногда такое, в самом деле, случалось.

Время от времени Елена думала, насколько ей повезло с этим ожоговым. Понимание, что за личиной страдающего бедолаги скрывался негодяй запредельной отвратности, оказалось полезным, дало силы перетерпеть самые тяжелые дни вхождения в новую профессию. Разумеется, полюбить ремесло лекаря при тюрьме было невозможно, однако привыкнуть к нему — оказалось вполне посильным. Надо сказать, в целом работа не была такой уж изнурительной. Подземная тюрьма содержалась в неплохом порядке, а заключенных не морили голодом и прочими несанкционированными страданиями. В целом Елена не увидела ничего нового по сравнению с Аптекой на пустошах. Разве что больше специфических травм, связанных с переломами, вывихами и ожогами. Наука грамотного вправления суставов заставила попотеть, но женщина освоила и это.

Кстати, сегодня как раз было два «суставника», повыбивавших себе костяки пальцев. Дело житейское — подрались два сокамерника, гончар и кровельщик, продолжая некие свои межцеховые разборки. Убить человека голыми руками непросто, тюремными инструментами оппоненты по какой-то причине обзавестись не сумели, так что дело закончилось дракой, смешной и нелепой в исполнении узников, чьи силы не прибавились на скудном пайке из постной каши.

А вообще парадокс — чем искуснее был палач, тем меньше работы оказывалось для лекаря. Профессионал подвергал жертву изощренным страданиям и эффектно калечил, но при этом ни в коем случае не убивал и всегда оставлял возможность для того, что можно было бы назвать «реабилитационными процедурами». Мастер Квокк зачастую еще и сам перевязывал допрашиваемых, отпаивал настоями, делая по ходу отеческое внушение, это действовало как бы не эффективнее собственно пытки. Проблему с точки зрения прикладной медицины составляли подмастерья, коих насчитывалось девять, по числу судов, при которых ученикам предстояло в будущем отправлять правосудие. А вот и один из указанных отроков, легок на помине…

— Люнна?

— Динд? День добрый, — отозвалась Елена, стараясь быть как можно более отстраненной.

Подмастерье Динд хоть и стал взрослее на год, внешне слабо изменился. Так и застрял на границе между юношей и мужчиной, забрав лучшее с обеих сторон, по крайней мере, внешне. Шевелюра у него стала еще гуще и темнее, а глаза обрели красивый чернильный блеск. На девушек этот взгляд действовал неотразимо, да к тому же будущий палач — партия завидная. С одной стороны быть женой экзекутора — удовольствие то еще. С другой, кусок хлеба гарантирован до конца дней, как и приданое дочкам, а также сыновья доля. В нынешнее время, когда недород идет за недородом, и цены на хлеб растут чуть ли не каждый день, не до придирчивого перебора женихов.

В общем, юноша мог бы складывать девиц в свою кровать, как метельщик — прутья. Но почему-то не спешил и ходили слухи, что сердце парня уже отдано другой, а кому — неведомо. Елена имела сильные подозрения, что ей, поскольку при каждой встрече Динд превращался в косноязычного осла, который мучительно краснел и не мог связать внятно пару слов. А поскольку внутрикорпоративные половые разборки ей были совершенно не в кассу, Елена по мере сил держала перспективного жениха как можно дальше, но корректно. Вот и сейчас, вежливо поздоровавшись и обменявшись парой фраз, она зашагала дальше, не оглядываясь, чувствуя спиной грустный взгляд большого, симпатичного, доброго парня, который честно зарабатывал на хлеб, мучая и убивая людей.

Широкие коридоры пропахли восковыми факелами и дешевым маслом для ламп. Редкие стражники в лучшем случае провожали целительницу безразличными взглядами, как обыденный элемент тюремного пейзажа. Анатомическая зала располагалась в той части дворца, что располагалась ближе к поверхности, так что требовалось затратить немало сил, поднимаясь из подвала. По пути Елена встретила служанку с ведром и мастера Квокка, который как обычно спешил и досадливо мотнул головой в ответ на приветствие, дескать, не до тебя.

Нормальность, обыденность всего этого поначалу Елену безмерно удивляла и поражала. А теперь лишь отзывалась стойким чувством легкого недоумения — как это возможно? Как могут люди, выбравшие подобное ремесло, быть настолько … обычными? Однако ж — могли. И были.

Еще один пролет, вытертый ногами многих поколений… Факел здесь почти угас, не озаботились вовремя сменить, так что ступать приходилось осторожно. Да еще требовалось не уронить сумку с инструментами.

Если решительно отодвинуть в сторону моральный аспект работы, занятие тюремного лекаря оказалось достаточно прибыльным. Оно неплохо оплачивалось само по себе и давало возможность приработка — родственники заключенных приплачивали за лечение, а болели узники часто. Вот здесь Елене снова пришлось нелегко, потому что встала нехилая моральная дилемма. Лечить просто так? Накладно и даже разорительно, потому что согласно давним традициям все необходимые ингредиенты лекарь покупал за свой счет. Кстати, то же правило действовало во множестве иных профессий, например слуги в кабаках и прочих ресторациях тоже сперва оплачивали заказ, а затем вытрясали его стоимость из клиента[18]. Брать деньги? Но сколько, учитывая, что торговаться Елена не умела органически и не смогла выучиться по сей день.

В общем, как лаконично выразился один из персонажей братьев Коэн, «все непросто». А вот и нужный коридор. Ничего себе, охрана? Это для кого, интересно? С деловито-независимым видом Елена прошествовала мимо вооруженных людей, ловя уже привычные взгляды, в которых мешался интерес, удивление и быстрый подсчет шансов — а что, если без экивоков подкатить к самостоятельной и определенно безмужней женщине?

В зале уже все было готово, пациент на столе, вода запасена, тазы в наличии, надо лишь расставить. Пахло как обычно, то есть неприятно, но терпимо. Слабенький магический амулет исправно глушил стойкий запах мертвечины, уберегая платье зрителей. Хотя нет … что-то еще … ноздри Елены уловили слабый, но весьма изысканный аромат парфюма. Источник обнаружился тут же, на единственном стуле сидела — точнее восседала — молодая женщина, явно высокородная, примерно одних лет с Еленой или чуть старше. Стул, в свою очередь, покоился на каменной плите, так что даже сидя зритель мог смотреть на анатомический стол сверху вниз.

Девица была, прямо скажем, эффектная, во всех отношениях. Одета с иголочки, так, что Елена, обычно не комплексующая относительно собственного платья, скрипнула зубами. «Милосердная» зарабатывала достаточно, чтобы отдавать одежду прачкам, однако, с учетом трат на обучение у Фигуэредо, не настолько, чтобы избавиться от традиционной дилеммы «стирать или полоскать»[19].

И одежда была не из тех, что надевают дочери бономов. Черная, с красными вставками, куртка и черные же штаны-чулки обрисовывали спортивную фигуру, которой чуть-чуть не хватало для определения «атлетичная». На плечах небрежно висел короткий плащик кремового цвета длиной едва ли до локтей с широким воротником высотой в ладонь. Плащ застегивался на блестящий крючок, а поверх с той же великолепной небрежностью была накинута, как дешевые бусы, золотая цепь с двойными звеньями, похожими на восьмерки.

Примечательнее всего были сапоги, ничего подобного в Мильвессе не носили. С отворотами, в цвет плаща, без шпилек — до них здесь еще не додумались — зато с высоченными голенищами, которые в развернутом состоянии доходили, пожалуй, до середины бедер Голенища были разрезаны впереди на всю длину, до самой стопы, и затянуты посеребренной шнуровкой. Широкий пояс и сапоги соединялись поверх чулок идущими спиралью ремешками с декоративными заклепками. Овальная пряжка ремня сияла полировкой и выложенным золотой проволокой гербом, который Елена уже определенно где-то видела.

На голове у женщины не имелось ни шляпки, ни сеточки, ни даже заколки, лишь длинная блестящая шпилька крепила черную прядь за ухом — презрительная уступка правилам поведения, которые не одобряли простоволосие, оставляя его проституткам. Чудо, что аксессуар вообще держался, учитывая, что волосы у аристократки были подстрижены почти так же коротко, как у Елены, выше плеч.

Все это выглядело красиво, очень ярко, но в то же время нарочито скромно, учитывая, что в местном обществе человек определялся в первую очередь по виду, поэтому бал правили яркие, попугайские расцветки и самые невообразимые сочетания красок. На стуле не имелось спинки, поэтому зрительница изящно оперлась на высокий подлокотник, изогнутый в виде лиры, закинула ногу на ногу и подперла изящный, точеный подбородок левой рукой. Поверх глянцевой кожи сияли три кольца с разноцветными камнями, надетые прямо на перчатку. А вот на правой, что интересно, не имелось ни единого украшения. И подобное лекарка уже встречала не раз на улицах Города. Так поступали профессиональные бойцы, охранники, а также многие рыцари, из настоящих, боевых. И горцы, которые перстней не носили из принципа.

Интересно, готическая женщина косит под мечника или действительно умеет драться?

Разумеется, аристократка не сказала ни слова и вообще, ни единым жестом не показала, что обратила хоть каплю внимания на обслугу. Елена, в свою очередь, повела себя аналогично, действуя, словно находилась в анатомическом зале одна. В этом была солидная доля хулиганства — как представительница низкого сословия, да еще не член цеха, целительница должна была приветствовать вышестоящего, продемонстрировать надлежащее почтение, использовать соответствующее обращение. Но холодное высокомерие зрительницы неожиданно задело «Милосердную» за живое. Кроме того сильно болело плечо, ушибленное Чертежником накануне, и у Елены окончательно испортилось настроение.

Выкладывая инструментарий из рабочей сумки, женщина быстро оценила материал, с которым предстояло работать. Она не то, чтобы любила вскрытия, скорее то была наименее неприятная часть ее совокупной работы. Покойники не стонали, не обливались слезами, не мочились прямо по ходу лечебных процедур, от них не пахло ужасом живого тела, которое испытало немыслимую боль и готовится пережить ее вновь. Они не умоляли передать весточку за решетку и не пытались по-быстрому изнасиловать оказавшуюся в пределах досягаемости женщину.

Этот мертвец был довольно «чистым» — мужчина, относительно молодой, тело не истощено. Следы от кандалов слабые, носил недолго. Несколько характерных шрамов, которые Люнна уже хорошо выучила — следы от клинков. Солдат, возможно бандит или убийца. Как медик Елена отметила, что мужчина умер недавно, от силы пару часов назад, тело вообще не остыло. А как ученица фехтмейстера — оценила эффективность убийства, всего один удар точно в шею, острие дошло до позвоночника. Помимо этого череп мертвеца был разрублен тяжелым клинком, но судя по направлению удара, били сверху вниз, по затылку, то есть, скорее всего, уже добивая. Еще один бретер, ушедший по лунной дороге минувшей ночью? Жертва наемных убийц? Хотя с другой стороны, обычных мертвецов не везли в тюрьму. Да какая, собственно, разница? Труп есть труп.

Наконец инструменты были разложены в правильном порядке.

— Мастерица Люнна готова продемонстрировать вам свое искусство! — провозгласил тюремщик.

И тут Елена вспомнила сразу несколько вещей, а если быть точным, четыре.

Сначала, что напрочь забыла про Жирного Гу, хотя тот сопел и пыхтел за спиной аристократки, словно котелок под плотной крышкой на слабом огне. Затем, что так и не сняла кепку, обычную кожаную кепку, заказанную еще месяц назад. Несмотря на тщательно вычерченный образ и даже крошечную модель из глины, работа делалась медленно и трудно — издержки нестандартной работы в цеховом производстве. Зато кепка получилась на загляденье, почти как у ДиКаприо в «Бандах Нью-Йорка». И очень удобная. Мягкий кожаный блин лег на голову так удобно, что Елена про него забыла — а вот это уже серьезный промах. Можно было воздержаться от лишних слов в присутствии благородной особы, как будто не желая оскорблять ее бестактностью. Но вот остаться в головном уборе — за такое можно было и ответить.

Третьим воспоминанием стал герб, вызолоченный на поясе визитерши. Его Елена уже видела без малого год назад — когда встретила брюнетку с дестрие в сопровождении вооруженной свиты. Надо же, как опять сошлись! И наконец, в завершение лекарка, наконец, сообразила, из чего сделан чудесный плащик, чья материя походила на шелк, при том, что в Ойкумене тутового дерева и шелкопрядов не водилось.

Елена сохранила внешнее самообладание, во всяком случае, понадеялась, что сохранила. С должным почтением, однако, без суетливой спешки сняла кепку и обозначила полупоклон. Брюнетка воззрилась на женщину-лекаря с видом, который Дед обзывал «как баран на новые ворота», даже не пытаясь скрыть изумление. Елена почувствовала, как жар охватил торс, лицо будто окунули в горячую ванну. Беспомощная растерянность разливалась по жилам, превращая руки в неловкие придатки. Вот сейчас черная коза в людоедском плаще возжелает наказать низкородную девку и будет своем праве. Что делать?

Мгновение спустя Елена поняла, что визитершу просто удивила женщина за сугубо мужским занятием. А вслед за растерянностью пришла злость, больше на саму себя. Как, ну как можно было настолько забыться и потерять осторожность?!

— Госпожа желает пояснений по ходу вскрытия? — спросила Елена, проверяя, на месте ли кожаный валик под лопатками мертвеца, чтобы выгнуть торс и грудную клетку.

Голос чуть сорвался, однако едва-едва, так что можно было принять за естественную хрипотцу. Брюнетка помедлила, медленно шевеля пальцами правой — без колец — руки. Движения неприятно напоминали что-то из советской фантастической классики, то ли вкручивали, то ли сдирали невидимое. Елена тем временем сняла кафтан и жилет. Засучила рукава льняной рубашки по самые плечи, надела видавший виды фартук на веревочной петле. Взяла первый нож и замерла, полуобернувшись к заказчице в ожидании.

— Нет, — сказала та и, сделав еще одну паузу, неожиданно добавила. — Сегодня я в настроении побыть молчаливым наблюдателем.

Голос был негромкий и приятный, можно сказать — поставленный. Как у хорошего актера или дублера. Мягкий, будто заговорил вставший на задние лапы мяур. И в то же время низкий, вполне «взрослый» — ничего от юного девичества. Скорее всего, речь молодой аристократке ставили хорошие риторы. Еще бы понять, какого рожна эта коза снизошла до развернутого ответа какой-то лекарке, что потрошит жмуриков… Не к добру все это.

Лекарка молча кивнула, быстрыми движениями вскрывая еще теплую кожу на груди мужчины.

После плаща отношение Елены к заказчице мероприятия сменилось от заинтересованного (и немного завистливого) до прямой враждебности, которую приходилось скрывать, прикладывая недюжинное усилие. Замечательно крепкую, плотную и легкую ткань, что была лучше шелка, давало только одно создание в мире — Серая Тень, редкая разновидность гигантского паука-охотника с Пустошей. Елена видела такое чудо лишь один раз и то издалека, но слышала про них немало. Тварь была смертельно опасной, но разведение того стоило, окупаясь многократно. А скотство промысла заключалось в том, что лучшую паутину давало чудище, откармливаемое человечиной, в идеале живой. Разумеется, владельцы редких «ферм» с пауками божились, что потчуют жутких питомцев лишь свиньями, однако … Поэтому изящные, но в то же время широкие, сильные плечи девицы красиво облегал труп какого-то бедолаги, в самом прямом смысле. И хорошо если переработанный посмертно. Среди столичного криминала считалось хорошим тоном отдать особо провинившегося «на паутинку» заживо.

Заказчица молча наблюдала, все так же размеренно вращая пальцами левой руки. На бледном лице нельзя было прочитать ни единой мысли, его не искажала даже беглая тень эмоций. Отделяя кожу от ребер, Елена подумала — и как она могла принять эту женщину за Шену?.. Черты лица совершенно иные, более тонкие и выразительные, подобно мраморной маске. Красота скульптурного совершенства. Сходство с камнем усугублялось очень бледными губами, которые как будто покрыты жемчужной помадой. А Шена была живая, настоящая.

Была.

Елена стиснула зубы и продолжила работу, против обыкновения она занялась грудной клеткой вперед живота. Темные глаза аристократки холодно блестели отраженным светом лампы, и было непонятно, куда направлен взгляд. Тюремщик ощутимо и явственно мучился, переминаясь с ноги на ногу. Здесь, на отшибе тюрьмы было тихо, только едва заметно шелестел ветерок из воздуховода, да звенели инструменты. Чуть позже к звону прибавилось мягкое шлепанье, когда лекарка начала раскладывать по тазам части тела.

Как обычно, с грудной клеткой пришлось повозиться. Елена понимала, что тут надо придумать какой-то инструмент, и наверняка он существует, по крайней мере, в ее родной вселенной. Но фантазии не хватало, поэтому приходилось действовать грубо, взламывая грудину широким клинком, похожим на долото и гладиус одновременно.

Интересно, думала медичка. Вот органы в брюшине, причем названия некоторых можно соотнести с чем-то знакомым, а некоторых — нет. Печень, почки, здесь все ясно. А это что, похожее то ли на мешочек, то ли на соленый огурец? Местное название «bataraidh», но что это на самом деле? Селезенка? Желчный пузырь, поджелудочная железа, что-то еще?

Привычный ритм и отработанная последовательность движений успокаивали, Елена просто отключилась от окружающего мира. К счастью высокопрофессиональной работы от нее не требовалось, до научно обоснованной медицины хотя бы Возрождения Ойкумена еще не дошла (хотя по субъективным ощущениям приближалась). От анатома требовалось не делать совсем грубых ошибок и разнимать покойника на части более-менее оперативно.

Пятнадцатый. Это уже пятнадцатый труп, который она разделывает… «Девочка-Леночка», которая даже куриные грудки старалась не резать, потому что фу, липко и противно.

«Черт возьми, год жизни за простые резиновые перчатки!»

Вскрытие затянулось. Обычно зрители уставали раньше и, убедившись, что человек внутри мало чем отличается от свиньи, сворачивали представление. Брюнетка в плаще наблюдала до конца, молча, как живая статуя. Лишь один раз сменила позу, отзеркалив себя же — правая рука на подлокотнике, левая свободна. Ноги она перекрестила — ну прям как Шэрон Стоун, благо тонкие чулки с эффектными сапожками подчеркивали длину. Это было … красиво. Механически перекладывая кишки в таз, петлю за петлей, Елена попробовала бегло оценить, сколько стоит такой прикид и не смогла. Сравнивать оказалось не с чем, такое сукно и качество работы в доступных медичке лавках отсутствовало в принципе.

Ну и ладно. Каждому свое.

Словно почувствовав близящийся финал, вошел, скрипнув дверью, один из охранников, что ждали снаружи. Одет хорошо, вооружен еще лучше, лицо имел относительно приятное, а взгляд — наоборот. Есть люди, которые видом своим походят на властных хищников, а этот казался скорее всеядным грызуном. Елена сразу окрестила его про себя «землероем» и подумала, что вот уж с кем не хотелось бы оставаться наедине. Опытным взглядом она отметила свежие, плохо затертые багровые кляксы на сапогах грызуна.

— Госпожа, — Землерой поднес губы к уху под сверкающей заколкой. — Скоро стемнеет.

Он понизил голос, и склонившаяся над трупом Елена расслышала только что-то про второго гонца, счет поваров и пламенеющие чувства гастальда, жаждущего знакомства. Гастальдами на востоке именовали аристократию уровня граф-герцог, логично было предположить, что девица вращается не ниже. Значит, самое меньшее графиня. А форма звеньев цепи на шее плюс отсутствие подвесок означали, что молодая женщина еще и неофициальная наследница.

Елена вздохнула и подумала, что в очередной раз удачно разминулась с неприятностями. Знак свыше, не иначе, в другой раз надо быстрее крутить головой, смотреть, кого подсовывает судьбинушка и вовремя ломать шапку. Чисто технически девушка уже была горожанкой, поскольку жила, законно снимая жилье, девять месяцев и один день, платила налоги, а главное — принята на государственную службу в лице тюрьмы и получает жалование из казны (без этого время ожидания сразу возросло бы до трех лет). Поэтому обижать ее без веской причины нельзя. А на практике же Елена регулярно вправляла вывихнутые в специальном станке руки тех, за кем стояло чистое право, без поддержки хотя бы ремесленного совета.

— Готовь лошадей, Мурье, негоже обществу ждать. Поварской счет я проверю.

Ответив, брюнетка подарила Елене долгий немигающий взгляд, странно-завораживающий. Не как у рептилии, а скорее чисто кошачий, с характерным охотничьим прищуром. Затем в свою очередь понизила голос и тихо проговорила что-то на ухо грызуну по имени Мурье. Тот кивнул, бросил неприятный, колкий взгляд в сторону Елены и подал хозяйке руку, помогая сойти с каменного постамента.

Когда за гостьей хлопнула старая дверь из скрипучего дуба, ровесника Катаклизма, Елена вздохнула с облегчением, а Гу бросился отливать в один из тазиков с мертвой плотью. Похоже, бедняга сдерживался из последних сил, не решаясь ни покинуть представление, ни опорожниться при высокородной даме. Впрочем, даже с поправкой на жалость, выглядело ссанье в белесые кишки непристойно и гадко, так что Елена порадовалась — не ей это выносить, да и день закончился, наконец. Меж тем Грызун почему-то не спешил вслед за госпожой. Мурье сделал пару шагов к столу, и Елена поняла, наконец, кто перед ней.

Для высокородного господина отсчитывать сколь-нибудь серьезные деньги в уплату за что-либо считалось невместным, это роднило его с негоциантом или, боже упаси, лавочником. Нет, правильным было швырнуть сразу кошелек, демонстрируя широту души и презрение к «железу купцов». Многие так и делали, причем зачастую даже не зная, сколько монет внутри. Более практичные заранее отсчитывали нужные суммы, раскладывали по кошелькам, а кошельки зашивали или опечатывали. Именно такие «банковские упаковки» висели на поясе Грызуна, что выдавало в нем человека доверенного, а в сочетании с оружием — телохранителя или начальника охраны.

Как сказала бы Алиса, все страньше и страньше.

Мурье, явно думая о чем-то своем, аккуратно отвязал один из мешочков и брякнул его на край стола, чуть-чуть не попав в лоскут отвернутой с торса кожи. Елена приподняла бровь и уважительно качнула головой. Принимать денежки за представление было не впервой, однако впервые благодарность зрителя выразилась столь значимо. Пожалуй, это стоило сожженных нервов, а роскошная дама оказалась вполне симпатичной и душевной. Всегда бы так.

Даме? А может, и нет? Да ладно, подумала медичка, вот уж на кого темноволосая кошка точно не походила, так это на девственницу.

— К середине полуночной стражи придешь, — веско, очень убедительно сообщил Мурье. — Он скажет куда, — телохранитель кивнул в сторону Гу, который все еще журчал с блаженной улыбкой. Заметив жест телохранителя тюремщик улыбнулся еще счастливее и маслянее.

— Это… — на лице Грызуна отразилась мощная работа интеллекта, как у человека неглупого, но вынужденного быстро решать непривычную задачу. — Времени хватит, так что волосы вымой, в баню сходи и все такое, что у вас положено. Духов не надо, там набрызгают где следует.

Елена тяжело вздохнула. Стало грустно, тоскливо, мечты о новой куртке (или даже пальто) на зиму рассыпались, как черепки старой вазы.

— Любезный, — ответила она, стараясь говорить как можно вежливее и понятнее, выбрав намеренно нейтральное обращение. — Ты что-то напутал. Девицы для развлечений — это в другую сторону.

Хотя Елена уже научилась довольно неплохо браниться, слово «шлюхи» она вымолвить не смогла, было в нем что-то унизительное в первую очередь для говорившего.

Гу издал тонкий протяжный звук, словно пупс, которого сжали в кулаке, выдавливая через дырочку воздух. Журчание прекратилось, то ли жидкость закончилась, то ли спазм пережал. Судя по физиономии, скорее второе. Ну да, чтобы девка в годах, без мужа и жениха отказала пусть мелкородному, но дворянчику, да еще когда серебро вот, под рукой — дело не то, чтобы немыслимое, но прямо скажем, нерядовое.

— Дура, — беззлобно хмыкнул Мурье. — На кой ты мне сдалась, дылда мужиковатая, — он с критическим неодобрением глянул на мужскую стрижку Елены. — Госпожу развлечешь.

Мильвесс обладал идеальным положением, чтобы стать купеческой столицей всея Ойкумены — большая река, широкое устье, прямой выход к пресноводному морю. Обилие воды для сельского хозяйства, недаром «Мильвесс» в переводе со старого наречия означало «Тысяча источников» (которые затем превратились в тысячу колодцев). Поэтому когда в ходе войны с Императором-Некромантом прежняя столица обратилась в ядовитую пустыню, выбор нового места казался очевидным. Однако, после того как Мильвесс получил новый импульс в развитии, выяснилось, что не все гладко. Та же самая река, что дала жизнь Городу, стала большой проблемой, берега оказались топкими, мягкая земля поглощала фундаменты и сваи. Это серьезно ограничивало размеры пристаней, тоннаж судов и вообще товарооборот.

Но для Старой Империи не было нерешаемых задач и там, где оказались бессильны зодчие, в дело пошла могущественная магия. Говаривали даже, что основатели Города использовали запрещенное колдовство, договариваясь с миром потустороннего, принося человеческие жертвы. Южный берег просто заковали в гранит, а северный укрепили чистой силой волшебства. Двенадцать каменных мостов соединили обе части Мильвесса, в дополнение к ним под рекой шли тоннели, числом пять. А Мильвесс стали называть еще и Тайдиддо — «Солнечный Город», от блеска позолоченных крыш на домах и удивительных парусов, отражавших не только ветер, но даже солнечный свет.

А затем случился Катаклизм, и магия ушла из мира, оставив лишь жалкие крохи былой силы. Южный берег устоял, а вот северный быстро вернулся к прежнему состоянию, мосты за исключением двух обвалились, их основания разобрали на строительный камень. Единый город снова вернулся к состоянию «два-в-одном» с регулярным сообщением через паромы и уважаемый цех перевозчиков. По праздникам «север» и «юг» весело и кроваво бились на уцелевших мостах, а по выходным река превращалась в арены настоящих лодочных сражений.

Север считался более «простым», мещанским, здесь сосредотачивались основные производства и «грязные» мастерские наподобие кожевенных, а также штаб-квартиры непрестижных цехов. Сюда же давным-давно заставили перейти бретеров и фехтмейстеров, которые оскорбляли презренными увертками городских крыс благородное искусство настоящей войны — «Eeach sleagh», то есть на добром коне с копьем наперевес. Здесь же расположился насыпной мыс, где возвели крепость для защиты с моря и причалы для боевых галер.

Южную часть заняли негоцианты, привилегированные цеха, мастера роскошных товаров, резиденции бономов и тому подобные сливки общества. Здесь тянулись причалы для торговых кораблей со всего мира, «долгие склады», а также большая верфь — вторая в мире после знаменитого Арсенала Сальтолучарда.

Подземная тюрьма располагалась на юге, дом Елены — на севере, однако за провоз платить не было нужды — единственный сохранившийся тоннель как раз соединял «Дворец под холмом» и северное заречье. Когда-то им пользовались, чтобы доставлять в дом приматора всевозможный провиант и другие запасы. Теперь под рекой ходили городские служащие, прочих граждан не пускали. Было очевидно, что рано или поздно вода прорвется и сюда, но каждый надеялся, что этого не случится при его жизни или по крайней мере при его переходе.

Поговаривали, что есть еще один секретный ход, якобы созданный волшебным образом для неких тайных свиданий, на сей раз от дворца в старый город. Но Елена склонялась к мысли, что это типичная городская легенда, во всяком случае, свидетельств ближе чем «я знал человека, который рассказывал» женщина пока не встречала.

Тоннель производил впечатление одновременно и обжитого, и заброшенного. Здесь ходили много и часто, так что высокий потолок давно покрылся толстым слоем сажи, пропах смолой, жжеными тряпками и воском, на магические лампы здесь, понятное дело, не тратились. Кирпично-каменная труба изгибалась и смещалась вслед за движением почвы, поэтому на стенах часто встречались заплатки из много более поздней кладки, грубой и неровной. Пол щербился выкрошенными плитами, которые кое-где торчали под углом градусов тридцать, как неровные зубы пещерного чудища. Часть оригинальных колонн обвалилась, зато в беспорядке торчали новые, как правило, обычные подпорки из крепкого дерева, чтобы своды не рухнули. Сверху капало, в глубоких промоинах под ногами струились ручейки. Стены поросли белесым налетом и наплывами минеральных отложений, похожих на мыльные сталактиты. Если приложить ухо к холодному камню и вслушаться, можно было расслышать, как могучая река ведет тысячелетний бег на расстоянии не более десятка метров.

Елена шагала, привычно обходя места, где можно сломать ногу, механически приветствовала встречных, на глазок определяя кому кивнуть, кому при этом что-нибудь сказать, а перед кем и шапку надо бы снять. Повторять сегодняшнюю ошибку она не собиралась. Увесистый кошель оттягивал поясную сумку, тяжесть была неприятной и какой-то неровной, словно монеты перекатывались сами собой, нарушая баланс. Печать женщина не снимала, кошель не расшивала, положила, как был.

Вот и выход, сначала винтовая лестница, затем широкая калитка с ржавыми прутьями рядом с водостоком, уходящим в старую канализацию. Стражник снова отдыхал на посту, в этот раз оригинальным способом. Поставил широкую доску так, чтобы она встала диагонально прямо в калитке, улегся спиной на получившуюся опору и задремал. Идущие мимо не будили стража порядка и приседали, проходя в образовавшийся под доской треугольник. Елена последовала общему примеру, хмыкнув про себя — кого то сегодня крепко взгреет начальник смены. Теперь двенадцать ступенек по каменной лестнице, чтобы подняться из водосточного канала на собственно улицу … где Елену ждали. Похоже, долго ждали, судя по рожам конвоиров.

— Долго ждем. Че так долго? — буквально повторил ее мысли Косой. Он и в самом деле был слеп на один глаз, но при этом имел привычку поворачиваться к собеседнику незрячей стороной, так что казалось — бандит всматривается бельмом.

— Работа, — кратко ответила Елена, понимая, что как ни мечталось передохнуть, сегодня покоя не видать.

Безносый как обычно промолчал, уставившись на женщину ненавидящим взглядом. Новую кличку он получил именно ее стараниями. Хотя, надо заметить, технически нос у него остался, просто от удара ножом и отсутствия лечения хрящ словно расползся по сторонам, став плоским, как у гориллы.

— Работа-Гавота-Базота! — скороговоркой пробормотал Косой и громко цыкнул зубом, будто ставя точку. Бандит был выходцем с каких-то совсем дальних краев и любил щегольнуть присказками на своем диалекте, который Елена не понимала.

— И чего? — спросила она с тоскливой мыслью, что все, накрылся здоровый сон.

— Работа, — гыгыкнул Косой. — Только правильная. Как обычно.

Безносый не сводил с нее взгляд пустых глаз, в которых горела чистая, беспримесная ненависть.

— Пошли, — вздохнула Елена, поправляя ремень сумки на плече.

Елена молча готовилась к операции и напряженно думала.

Конспирация и спешка были, в общем, понятны, так же как готовность пахана обратиться не к цеховому лекарю, а к неизвестной девке без ученичества и грамоты. В мире «ночных людей» нравы царили внешне сдержанные, а фактически — людоедские. Власть «покровителей» держалась на личном авторитете, который требовалось поддерживать и укреплять. А поддерживать и укреплять нужно было постоянно, ибо каждый отдельно взятый пахан знал, что в спину ему глядят десятки глаз, только и ждущих промаха, любого доказательства слабости. В таких условиях «позорная болезнь» могла сыграть только в минус и даже породить шуточки насчет содомского порока. Поэтому, чем раньше и незаметнее от нее избавиться, тем лучше.

Но все это не облегчало лекарскую задачу ни на соломинку. Опыт вскрытия всевозможных фурункулов у Елены накопился богатейший, это была самая распространенная хворь в тюрьме — от скудного питания и антисанитарии. Однако не в таком виде. То есть что делать было ясно. А вот как все это выполнить технически… И что если, скажем, игла попадет в кровеносный сосуд, которых вокруг кишечника должно быть немерено? Не пережать и не прижечь ведь.

Отзвонила середина полуночной стражи, когда все было собрано и готово к операции. Вода парила, настой сухой ромашки приятно пах, иглу притащили знатную, казалось, можно уколоться от одного взгляда. Елена обозрела инвентарь, проиграла в уме еще раз последовательность действий и спросила:

— Готов?

— Работай, — прошипел сквозь зубы пахан.

Бадас, вспомнила Елена. Точно его зовут Бадас, где-то когда-то проскальзывало в разговоре с карлицей. Забавно, почти как Badass. Впору было ухмыльнуться, но женщина поняла, что ей ни капельки не смешно.

— Будет тяжело, мешать эликсир от боли времени уже нет. Главное — не дернуться в момент укола, а то пропорю, — предупредила Елена.

Пахан ответил непереводимой фонемой, которая строилась вокруг предельно грубой формы «сжать булки и терпеть» и означало что-то вроде «не ссы, прорвемся». Сам сказал, сам же громко заржал, оценив тонкую иронию. В смехе, однако, звучала явная истерическая нотка, верный признак того, что пациент уже на грани.

— Ну, поехали, — шепнула сама себе лекарка и начала калить иглу на огоньке свечи

— Бродяжка, ты удивительная, чудесная, сказочная, восхитительная…

Елена стиснула зубы и вернулась в стойку, которую Фигуэредо называл «положением».

— … невообразимая дура, — закончил наставник, отбивая каждое слово легким ударом палочки по ладони. Для разнообразия, собственной ладони, прямо как суровый учитель рядом с доской. Впечатление усиливалось тем, что мастер и в самом деле стоял рядом с большой доской, которую покрывали тонкие и тщательно пригнанные сланцевые плитки. Темная, глянцевая поверхность была расчерчена мелом — направление основных атак в соответствии с ростом Елены.

— Больше года ты берешь у меня уроки, — скучно огорчился Фигуэредо. — На те деньги можно было справить хорошее приданое и выйти замуж за приличного человека. А ты швыряешь их впустую, пересыпая мое время как песок на ветру.

Чертежник вздохнул и хлестнул ученицу по плечу с возгласом:

— Положение! Спину ровнее!

Елена вытянулась еще сильнее, позвоночник гудел, как натянутая струна или, если прибегать к уже привычной реальности, как тетива блочного арбалета. Дико болела поясница — ей досталось по ходу жопной операции у Бадаса позавчера и дальше пошло без перерыва. В тюрьме началось большое следствие с групповым допросом в несколько приемов и аналогом очной ставки, а подмастерья снова перестарались. И сейчас при каждом движении в крестец будто забивали медный гвоздь из арсенала корабельщиков. Под черепной крышкой упорно крутилось неприятное слово «радикулит», которым впечатляюще и многолетне страдал Дед.

— Еще раз, дура, — проскрипел, как злобный сверчок, Фигуэредо. — Первое.

На этот раз палочка, точнее длинный толстый прут, хлестнула по бедру, Елена закусила губу и не издала ни звука.

— Шагай не шагая. Нога выносится вперед, дальше ее притягивает и ставит сила падения. Я говорил это год назад, полгода назад, месяц назад, но ты меня не слушаешь. Позволь земле самой притягивать, двигать твои ноги, не вкладывай лишние силы, они еще пригодятся. Второе.

Новый удар обжег другую ногу, симметрично. Елена сдержалась и на этот раз. Фигуэредо зашел ей за спину, его ломкий голос звучал почти над самым ухом.

— Носки ты поднимаешь, хоть это я сумел вложить в твою пустую башку. Но еще раз повторяю.

Чертежник оказался немного сбоку и прищемил кончики пальцев левой ноги прутом.

— Стопа не перекатывается. Не! Перекатывается!

Елена ждала новый удар, и он воспоследовал, теперь по голени, очень больно, так что женщина не сдержала всхлип сквозь зубы.

Фигуэредо стал рядом, бок о бок, показывая, должно быть, в тысячный раз.

— Нога идет вперед, мускулы не напряжены, бедро качается, как маятник, без напряжения. Носок поднят, чтобы не споткнуться, если под ногу попадет камень, брошенный клинок, труп. А если это будет стопа врага, ты наступишь на нее и сможешь лишить равновесия уже его.

Чертежник несколько раз гулко хлопнул ногой в старом тапке из войлока о каменный пол.

— И никакого переката! Стопа опускается разом, как челюсть капкана. Земля притягивает ногу, а нога цепляется в землю всей подошвой, сверху вниз. Правильно шагая, ты сможешь драться даже на льду. Иным образом — обязательно поскользнешься. Особенно если у тебя в руке меч, который тянет за собой тело.

Чертежник снова тяжело вздохнул, покачал головой, хвост седых волос качнулся за спиной.

— Вэндера, ты сильна почти как обычный крестьянин. Но слабее любого настоящего бойца. Тебе труднее парировать, потому что хороший удар крепкой рукой сметет твою защиту. Тяжелее рубить и прорезать одежду, а уж тем более кольчугу или доспех. Уравняет шансы только безупречное мастерство и грамотное передвижение, а на шесть правильных шагов у тебя один ошибочный. Это сгодится для солдата. И для женщины тоже. Но в схватке с бретером или хорошим учеником фехтмейстера каждый седьмой-восьмой шаг ты открываешься для удара. Может я слишком рано начал учить тебя искусству меча?

Чертежник обошел ее по кругу и встал напротив, одна рука за спиной, как у Наполеона, в другой подрагивает палка, словно осиное жало. Фигуэредо нарочито замедленным жестом упер инструмент в лоб ученице и веско проговорил, словно заколачивая мудрость в голову Елены:

— Прямо сейчас в этом огромном мире кто-то неистово упражняется, чтобы убить тебя. Ты не знаешь этого человека, он не знает тебя. Но ваши судьбы связаны, они ведут к неизбежной встрече. Враг делает на твои десять повторений одиннадцать своих. Он учится правильно шагать, он исправляет ошибки кропотливым учением. И все это, чтобы тебя прикончить. Думай об этом ежечасно, ежеминутно.

«Я знаю, кто хочет убить меня» — подумала Елена и промолчала.

Новый вздох, полный глубинного разочарования.

— Заново. Все заново на месте.

Елена ступила в центр «круга смерти», крепче сжала рукоять учебного меча, тяжелой палки с крестовиной вместо гарды и свинцовым набалдашником на конце рукояти. Хотелось плакать, как в первые недели ученичества, глядя, сколь непринужденно и легко все получалось у наставника. Чертежник был серьезно болен, неумолимая хворь выгрызала старика изнутри день за днем. Фигуэредо не мог пройти и сотни шагов без передышки, не мог толком нагнуться, и вынужден был приседать, держа корпус вертикально. Елена была здоровее, моложе, сильнее, быстрее. И все равно, рядом с больным фехтмейстером она чувствовала себя коровой на льду, что пытается соревноваться с фигуристом. В каждом движении Чертежника чувствовалась безжалостная, радикальная отточенность, школа, где ошибки наказывал самый строгий экзаменатор по имени Смерть. Эта школа, точное знание, что и как нужно сделать в каждое мгновение, заменяла мастеру и здоровье, и молодость.

Ученица выполнила парад, замерла в ожидании команды.

— Маятник! — приказал Фигуэредо.

Елена вытянула вперед руку и начала осточертевшую за сотни, тысячи повторений комбинацию. «Острие» замерло, приклеенное к невидимой точке, оружная рука ходит вправо-влево, отрабатывая симметричные защиты от боковых ударов. Тридцать движений, затем смена руки. И снова, и снова, пока кисть не потеряет чувствительность, а сломанное год назад предплечье не покажется свинцовым. И затем продолжать.

— Подкова!

Теперь острие активно заработало, деревянный меч рисовал перевернутую подкову.

— Локоть неподвижен! — прикрикнул Чертежник. — Рука действует от плеча, торс доворачивается, усиливая противодействие! Иначе более тяжелый клинок собьет твой собственный.

Поясница заныла еще сильнее. Впрочем, душе приходилось куда тяжелее.

Год ученичества стал для Елены временем непреходящего унижения. Причем нельзя сказать, что фехтмейстер старался как-то особенно ее уязвить. После того как наставник и ученица заключили настоящий договор, Чертежника словно подменили. Мастер был строг, деловит и профессионален до зубовного скрежета. Он взялся учить, и он учил, каждую минуту их почти ежедневных занятий. Елена ждала неизбежного мытья тренировочной залы, выноса ночного горшка и прочей «неуставщины», которая, судя по масскульту, была неизбежна для подмастерья в додзе. Ничего этого Фигуэредо не требовал. Елена приходила, надевала тренировочные портки с рубахой, а дальше все общение было посвящено лишь Высокому Искусству.

— Высокая диагональ!

Меч рубил сверху вниз, наотмашь, в почти полностью вытянутой руке, заканчивая движение у стопы «задней ноги». И сразу же шел в обратном направлении, имитируя удар ложным лезвием снизу вверх.

Да, как наставник фехтмейстер был выше всяких похвал. Не считая того, что за редчайшими исключениями каждый урок оставлял Елене несколько новых синяков. Хуже было другое. Фигуэредо не верил в ученицу и не считал нужным это скрывать. Просто не верил. «Вэндера» могла стараться или не стараться, топтаться на месте в бессильных попытках или демонстрировать впечатляющие успехи, наставник все равно искренне презирал ее как человека не на своем месте, который стучится лбом в закрытые ворота вместо того, чтобы заниматься чем-то более достойным и полезным. И вот это спокойное, совершенно не демонстративное пренебрежение уязвляло сильнее, чем палка, уже третья за год ученичества. Ранило как настоящий клинок. Особенно в комплексе с крепнущим пониманием — да, Чертежник был прав, ей никогда не стать блестящим фехтовальщиком. Только лишь крепким середняком.

— Восьмерка с левой руки!

Месяц за месяцем Елена старалась изо всех сил, ей казалось, что рано или поздно фехтмейстер оценит хотя бы упорство. Тщетно. Понадобилось много недель, чтобы ученица, наконец, поняла — Фигуэредо никогда не признает ее бойцом. Это просто не предусмотрено в его картине вселенной. Теперь женщина держалась только на самолюбии. И памяти о красных глазах убийцы на корабле. В одном Чертежник ошибался — Елена хорошо знала, кто однажды придет за ней. А теперь, благодаря науке Искусства еще лучше понимала, сколь глубока пропасть между ними. Поэтому, несмотря на все разочарование, почти каждый день Елена стучала в ненавистную дверь ненавистного мастера. И она училась, понемногу, крошечными шажками, тяжело, с обидными провалами и откатами — но все же двигалась вперед.

— Рубка из-за головы, по пятьдесят ударов справа и слева.

Когда, несмотря на осенний холодок в нетопленном доме, рубаха ученицы промокла почти насквозь, Чертежник, наконец, соизволил вернуться к перемещениям. Елена шагала по осточертевшим лучам осточертевшей звезды, выполняя заученные и осточертевшие последовательности ударов Отрабатывала простейшие комбинации «парирование — контрудар», на которых строилось все фехтовальное искусство «городского боя». Воздух в зале словно сгустился, насквозь пропитался кислым запахом пота и растревоженной пыли. Фигуэредо выпучил и без того казавшиеся жабьми глаза, отбивая палкой ритм то по собственной ладони, то по рукам ученицы. Не настолько сильно, чтобы лишить подвижности, но достаточно, чтобы на уровне рефлексов запоминала прямую связь между ошибкой и болью.

— Достаточно, — смилостивился, наконец, Фигуэредо, и Елена замерла, опираясь на палку.

Как обычно, женщина потеряла счет времени — в зале не было ничего, что позволяло бы отмерять время, ни песочных часов, ни простенькой клепсидры. Даже звон городских колоколов увязал в толстых стенах дома. Продолжительность каждого урока Чертежник определял произвольно, руководствуясь собственными соображениями, определить срок Елена могла только по окончании, выйдя на улицу. Это могло быть и несколько минут (что, правда, случалось редко), и два-три часа, до самой полуночной стражи, так что возвращаться домой приходилось в самую темную и опасную пору суток.

— Защиты, — отрывисто приказал Чертежник, выбирая тренировочный меч для себя. — Как принимается удар лезвие в лезвие? — спросил он, взвешивая в руке такую же палку как у Елены, словно держал ее в первый раз.

— Под прямым углом, строго, не заваливая клинок, — буквально отлетело от зубов женщины, Елена без команды стала в положение защиты, заложив правую руку за спину. Чертежник с самого начала тренировал ее как обоеручного фехтовальщика, как для большего неудобства соперников, так и в компенсацию перелома, который немного сковал подвижность главной руки.

— Поясни.

— Лезвие одного клинка и линия, поперечно проходящая через лезвия другого, всегда образуют прямой угол.

— Почему? — Фигуэредо обозначил финт справа и, когда ученица развернула клинок вертикально, острием вниз, ударил по-настоящему, с другой стороны. Елена почувствовала, что катастрофически теряет дыхание, парировать и говорить одновременно казалось адски тяжело.

— Потому что… иначе защита… слабее…

— Именно. Как у тебя сейчас, — следующий удар Чертежника легко продавил защиту Елены, да так, что ученица получила в лоб концом собственного клинка. Не сильно, однако болезненно и весьма поучительно.

— Дальше! Быстрее! — прикрикнул Фигуэредо.

Механически отражая все ускоряющиеся атаки наставника, Елена вспомнила давний поединок с Каем, на три раунда, в первый день. Или второй? Временами все случившееся на далеком севере казалось нереальным, как сон или воспоминания глубокого старика о событиях юности.

Да, настоящий бой оказался далек от спортивного фехтования, начиная с веса оружия и заканчивая главной проблемой — неизбежностью ответного удара. Несколько месяцев Чертежник буквально выколачивал из ученицы рефлекс спортсмена — уколоть первым, не заботясь о защите. На дорожке это приносило очко, в жизни регулярно заканчивалось контратакой пусть даже раненого соперника[26].

— Посредственно, — заключил, наконец, Фигуэредо. Как обычно, без особых эмоций, констатируя очевидный для себя факт. — Все как я и говорил, от одного солдата ты теперь отобьешься. Но не более. Удара боишься, моргаешь. Плохо.

Выравнивая сбившееся дыхание, Елена подумала, было, возразить, однако сдержалась. Обширная практика указывала на бесполезность оправданий и возражений. Еще у нее начиналась головная боль и слегка подташнивало. Тренироваться в постоянном сумраке было тяжело и технически, и психологически. Но Чертежник был неумолим — боец редко выбирает место для схватки, он вынужден биться там, куда заводит судьба. Не готов к драке на темной улице без фонарей, считай, не готов ни к чему.

— Что ж, придется глядеть в воду, — загадочно пообещал Чертежник. — Положи меч. Время дышать.

Елена сунула в стойку деревянный инструмент и без команды опять стала в центр звезды. Пришло время того, что наставник именовал «чесать кожу костями». Вообще методология Чертежника оставляла немало вопросов. С одной стороны Елена понимала, что до методов рационального познания и научной организации учебного процесса здесь еще несколько веков. С другой… все равно было странно. Например, Шаги Чертежник начал показывать сразу, а вот правильное дыхание — спустя больше полугода. Тогда мастер кинул ей старую кольчугу (правильно ее надеть и зашнуровать оказалось тем еще квестом), немного погонял уже второй по счету палкой. И наглядно продемонстрировал, что в мало-мальски тяжелой броне, к тому же в рваном ритме боя, когда движения не совпадают с вдохом-выдохом, привычное дыхание грудью работает плохо, да и брюшное не намного лучше.

И фехтмейстер начал учить Елену иному способу, довольно странному, абсолютно противоестественному, но… в то же время рабочему и действенному. Словами это было трудноописуемо, такое можно было лишь показать. Суть методики заключалась в том, что лошадь запрягалась позади телеги, то есть не дыхание питало движения, а наоборот, каждое движение, в особенности плечевого пояса, действовало подобно насосу, оно массировало легкие, растягивало их как мехи для новой порции воздуха. Движения при этом действительно напоминали расчесывание костями изнутри. На следующей стадии к работе подключался и таз с бедрами, это уже называлось просто и грубо — «дыхание жопой»[27].

По личным ощущениям весь цикл дыхательных упражнений занимал минут пятнадцать, он начинался с «вихляний» на месте, а затем переходил в шаги по всей звезде. Со стороны это было похоже не то на пляску сумасшедшего брейк-дансера, не то на вычурную спортивную ходьбу. В целом помогало, однако Елене никак не удавалось достичь постоянства процесса, прочувствовать его и сделать неотъемлемым элементом любого поединка. Это злило и снова заставляло чувствовать ущербность.

— Все, закончили, подбери деревяшку, — для разнообразия Чертежник ударил палкой в пол, гулко и резко, так, что Елена вздрогнула.

— Ты по-прежнему боишься удара.

Елена смолчала, подумав, что вот уж чего не боится точно, так это ударов, благо стараниями Чертежника и его палки ученица их получила уже сотни.

— Когда в рожу летит клинок, ты моргаешь. Иногда чуть отворачиваешься, откидываешь голову. Это плохо. Но исправимо. Обычно надевают очки или маску из прутьев, чтобы кидать потом в лицо всякую гадость. Есть способ лучше.

Чертежник продемонстрировал монету, обычный грошик, отполированный до стирания чеканки. Маленький кружок светлого металла в длинных пальцах мастера.

— Смотри, запоминай, будешь делать сама.

Легким движением пальцев Чертежник отправил монетку Елене, та поймала столь же экономно и легко.

— Возьмешь ковш или ведро, — указал мастер. — Не важно, главное, чтобы голова пролезла. Нальешь воды. Теплой для начала. На дно бадейки кинешь деньгу.

Он сопровождал каждую фразу соответствующими жестами, словно не надеялся на разум ученицы. Елена сжимала в пальцах грошик и удивлялась, монета казалась прохладной, словно и не лежала в гульфике рядом с телом. Как будто у Чертежника вообще не было собственной температуры.

— Дальше следует наклониться и посмотреть на монету. Глаза расслабить, взгляд «широкий», как в бою. А затем резко суешь морду в ковш!

Фигуэредо звучно хлопнул в ладони, так, что Елена вздрогнула.

— Вот так моргать не надо, — длинный костлявый палец указал точно в правый зрачок ученицы, и женщина подавила инстинктивное желание шагнуть назад. На мгновение показалось, что старик хочет вытащить ей глаз.

— Фокус простой — не терять монетку из виду, ни на мгновение! Это для глаз не опасно, однако будет неприятно. В самый раз, чтобы учиться держать взгляд, несмотря ни на что. Когда сможешь повторять без всяких заминок, надо брать воду холоднее и холоднее. Великие мастера упражнялись с бочкой, где плавали ледышки, но для тебя это лишнее.

— Но… — осмелилась возразить Елена. — Я же так…

Снова мешал языковой и понятийный барьер, как быстро и доступно объяснить полусумасшедшему фехтмейстеру, что переламывать защитный инстинкт не к добру? И Такеши Китано так едва не ослеп на съемках «Затойчи», слишком войдя в роль слепца. А еще ученица почувствовала приступ ужаса, осознав, что осознает смысл, но забывает слова. «Инстинкт», «съемки» — она понимала, что это значит, но чтобы вспомнить родную речь, требовалось напрячь память. А японский актер вообще колыхался в памяти как фотография, полустертый образ.

— Но так и ослепнуть можно! — воскликнула она, наконец. Впрочем, наставник отлично понял.

— Нельзя обрести умение без жертв, — пожал плечами Фигуэредо. — Это старая мудрость, за любое знание ты платишь временем, деньгами, потом и кровью. Их нельзя перетасовать и заменить. Тебе нужно оружие и знание, за него придется отдать деньги. Любой навык становится родным только после тысяч повторений, и это время. Усталость будет грызть твои члены, превращать кости в воду, это пот. И наконец, ты никогда не станешь воином если не знаешь, как болят кровоподтеки после боя, когда уходит кураж. Если у тебя не трещали зубы под чужими кулаками и не вышибало дух из груди от удара о землю. Это кровь.

Фигуэредо прищурился, глянул на тусклую лампу так, словно она сияла подобно полуденному солнцу.

— А еще к мастерству всегда прилагается товар, который тебе не нужен, но брать его придется. Кровная месть за тех, кого ты убил, внимание сильных мира сего, которые хотят, чтобы ты испачкал руки вместо них. Зависть и злоба менее удачливых бойцов.

Чертежник резко вскинул руку так, что палка остановилась буквально в паре сантиметров от кончика носа Елены.

— Вот о чем я говорю, — негромко сказал фехтмейстер, когда ученица отшатнулась, на мгновение закрыв глаза. — Мне все равно, будешь ты смотреть на монету или нет. Ты хочешь стать воином, не я. Ты решила, что путь убийцы — твой путь. Только тебе решать, готова ли ты купить еще один полезный навык, что спасет однажды твою жизнь. И готова ли заплатить полную цену.

Чертежник опустил палку и отвернулся со словами:

— Урок закончен.

— А ты? — спросила женщина в спину наставника.

— Что? — недоуменно спросил Чертежник, вскинув голову, однако не оборачиваясь.

— А ты заплатил свою цену за ненужный товар? — вымолвила ученица, поражаясь собственной дерзости.

Чертежник помолчал, вращая в пальцах орудие наставничества, все это крайне зловеще напомнило Елене «науку боли», что преподал ей мастер. Женщина крепче взяла деревянный меч и машинально приняла нужное положение.

— Да, сполна, — неожиданно ответил фехтмейстер.

Фигуэредо прошел вдоль стены, взял тряпку и несколькими движениями стер меловой рисунок.

— У меня было много учеников, но среди них выделялся один. Редкостный случай, когда Пантократор одаряет дитя в равной мере силой, умом, гибкостью. И желанием учиться. Драгоценный камень, который нужно лишь огранить, чтобы он засверкал, как величайшее искушение Темного Ювелира.

Чертежник положил палку, растер основание кистей, будто хотел разогнать застывшую кровь по жилам.

— Он был прекрасным бойцом, и слава его затмевала лучших из лучших, даже Чуму и Жнеца, а они были величайшими бретерами, каждый в своем поколении. Благо в то время Венсан работал все реже и стал тяготиться убийствами. А Раньян вообще покинул Город.

Чертежник стоял вполоборота к Елене, и на лицо его падал желтый блик лампы. Впервые за много месяцев Фигуэредо показался… более человечным, наверное. Как будто давние воспоминания чуть всколыхнули мрачное человеконенавистничество, сковавшее душу старого мастера.

— Свет величия отражался и на меня, ведь я сделал его непобедимым. Рыцари, бретеры, убийцы, аристократы… они считали за честь платить мне золотом лишь за то, что великий Фигуэредо посмотрит на них и даст совет. А уж мое наставничество…

Чертежник с горечью усмехнулся.

— Я забыл, что значит «дорого», потому что кошельки сильных мира сего были бездонны, и даже приматоры считали за честь взять у меня пару уроков. И я не заметил, что мой лучший ученик отравлен завистью. Слава — это острый шпиль, на нем трудно уместиться нескольким. Для всех мой ученик был первым клинком Города, но также все знали, что я сделал его таковым. Наши имена стояли бок-о-бок, а он хотел быть первым. И единственным. Поэтому однажды он пришел ко мне с обнаженной саблей…

— А потом? — тихо спросила Елена.

— А потом не было ничего хорошего, — отрезал Чертежник, сразу замыкаясь в броне злобного недовольства. — Убирайся прочь, бестолковое и бесполезное создание. Хватит с тебя историй о великих людях. Не в коня корм.

Елена ушла, точнее ушаталась на прямых ногах в угол, где за ширмой из тростниковых листьев на узкой лавке были сложены ее вещи. Перелом, вроде бесповоротно и хорошо заживший, снова отдавался в связках тупой болью. Может потому она застряла в обучении, что учится работать двумя руками сразу? А может…

В голове было пусто и тупо, Елена махнула на догадки, просто молча переодевалась в сухое, прикидывая, успеет ли закинуть тренировочную «униформу» прачкам. Похоже, у Чертежника было напрочь отшиблено обоняние, но упражняться в просоленной, колом стоящей рубахе будет противно самой. Кое-где небеленое полотно чуть побурело, напоминая о том, что палка наставника оставляла не только синяки, но и вполне кровавые ссадины.

Фигуэредо закашлялся, неприятно, болезненно, мокро. Затем долго пытался отдышаться. Елена переоделась, натянула ботинки, в довершение «удачного» дня рассадив палец об один из деревянных гвоздиков в подошве.

— Перчатку возьми, — сказал он, когда Елена повесила на плечо сумку. — И меч.

— Что?

— Дура, возьми бойцовую перчатку, — зло повторил Чертежник. — И меч. Он в прихожей, у двери. Ошивался тут один дурак, тебе прямо в пару. Хотел на бой вызвать, дескать, баба с клинком это херня какая-то и поношение традиций. Завтра обещал вернуться.

Вот и пришел тот день. Елена знала, что когда-нибудь это должно случиться. Бретеры регулярно бились друг с другом не за деньги, а для славы и по принципу «если я десятый и победил первого, значит сильнее остальных восьми, и теперь все об этом узнают!». Обильно дрались и ученики, то сами за себя, из куража, то ради чести школы и наставника. Елену чаша сия обходила стороной долго, слишком долго. Отчасти потому, что женщину с оружием всерьез не воспринимали, полагая оскорбительным скрещивать с ней мечи. Отчасти из-за того, что Фигуэредо некогда был знаменит, но то время давно минуло, а для нынешних бретеров Чертежник был всего лишь выжившим из ума стариком, который чему-то там учил каланчу в мужских штанах за неимением нормальных учеников. Ее просто не замечали, не видя ни чести, ни развлечения в поединке. И вот, похоже, кто-то заметил. Наверняка молодой и наглый, кому и такая добыча сгодится.

Женщина постояла немного, чувствуя, как отчаяние поднимается в душе, словно дрянная накипь. Хотелось задать мастеру много вопросов, например, какого же черта он ее утомлял долгой тренировкой вместо того, чтобы дать передохнуть перед боем? Или…

Нет, все бесполезно. Это Чертежник. Как честно предупредил ее Шарлей-Монгайяр — скверный, неприятный человек, грубый и высокомерный. Он ненавидит людей и хочет, чтобы те знали об этом.

Что толку взывать к совести человека, который ее лишен? Чертежник есть Чертежник. И если он говорит, что кто-то может вызывать на бой, следовательно, так и будет. Причем, скорее всего наставник сам бойца и нанял или подговорил. Такое практиковалось фехтмейстерами, которые хотели проверить ученика или просто избавиться от него.

Не сказав больше ни слова, Елена достала из сундука со снаряжением две перчатки, похожие скорее на многослойные варежки с набивными валиками. Сунула их за пояс. Нашла в указанном месте меч в простых ножнах из дерева, обмотанных проклееным шнуром. Делать все при свете единственной свечи было неудобно.

— Чертежник, чтоб ты сдох, — прошептала Елена и, поправив на плече сумку, отодвинула скрежещущий засов.

Лентяй встает с первыми лучами солнца, а честный горожанин хотя бы за четверть малой стражи до рассвета. Елена как добропорядочная горожанка проснулась рано, еще до прохода фонарщиков и будильников с трещотками. Немного полежала под одеялом, наслаждаясь теплом. Деревянная кровать, представляющая собой длинный сундук в рост человека, стояла рядом с кирпичной трубой в стене. Накануне печь на первом этаже хорошо протопили, так что было тепло и уютно. Вставать не хотелось, однако долг звал. Женщина вздохнула и откинула тонкое одеяло.

В домах обычно ходили, не снимая уличную обувь или просто босиком, но Елена устроила в комнате привычные для себя порядки, поэтому пол всегда был чисто выметен, ботинки стояли в отдельном углу, а по дому женщина ходила в тапочках.

Утро выдалось солнечным, поэтому слюдяное окно пропускало достаточно света, зажигать огнивом специальную «ночную» свечку не понадобилось. Жаль, раму не открыть, уже не лето… Умывание и одевание много времени не заняли. Жуя смоляной комок для очистки зубов, Елена посмотрела на миску с водой, которая заодно выполняла функции зеркала. Решила, что тренировку взгляда отложит на потом, тем более, что вода холодная. Расчесалась деревянным гребнем, думая, что пора краситься заново, а заодно и стричься. Обрезать волосы можно было самой, ножницами Баалы, а можно и у цирюльника. Второе красивее, но за денежку.

Еще какое-то время заняла утренняя гимнастика, растяжка и обязательный самомассаж с обстукиванием тела специальными палочками, похожими на эстафетные. Общую программу Елена придумала сама, скомбинировав уроки Чертежника с личным опытом пилатеса. До понимания насущной необходимости физкультуры Ойкумена уже доросла, а Елену подстегивало еще и то, что прежний уровень медицины она, скорее всего, больше никогда не увидит. Поэтому тщательный уход за здоровьем — лучшее вложение в долгую жизнь.

Женщина натянула льняные портки, похожие на семейные трусы с веревочными завязками — еще один предмет одежды, который ей сделали «по индивидуальному заказу». Носить местное белье из куска ткани на манер японских набедренных повязок она так и не привыкла. Хотя примерно раз в месяц все же приходилось, сугубо вынужденно. Надевая штаны и рубашку, Елена наметанным взглядом оценивала, что нужно зашивать, а что подождет.

Теперь предстояло заняться тем, что по совести следовало сделать еще накануне — оценить меч.

Елена вытащила из ножен клинок. То, что Фигуэредо назвал «мечом» относилось скорее к военным ножам, «кригмессерам»[28]. Переходное звено между настоящими мечами и тесаками, оружие, больше смахивающее на нож-переросток. Вместо традиционного хвостовика здесь была цельная пластина, продолжение клинка с деревянными накладками на двух-трех заклепках. Несмотря на кажущуюся простоту и надежность такая конструкция считалась хуже обычной, а оружие, соответственно, стоило дешевле, Елена так и не поняла, отчего[29].

— Жадоба, — прошептала женщина. — Меч пожалел…

Впрочем, нож был действительно неплохой. Клинок с едва заметным изгибом, одинаково пригодный к уколам ы и рубке. Качество металла и ковка пристойные, хотя, разумеется, бесконечно далеко от стального проката родного мира. Рукоять под одну руку, но достаточно длинная, чтобы нашлось место и второй ладони, для усиления удара. Крестовая гарда и традиционный крюк справа для защиты внешней стороны ладони. Простая, утилитарная вещь, пригодная, тем не менее, к достаточно изощренному фехтованию. И что немаловажно, свободная от ограничений и запретов на оружие для простолюдинов.

Елена примерила большой нож к руке, сделала несколько пробных взмахов, которые сами собой перешли сначала в парад и учебную связку, а затем и в бой с тенью. Мессер был далек от пафосных клинков, которыми щеголяли наемные фехтовальщики, но с каждым взмахом оружие нравилось временной хозяйке все больше и больше. В середине очередной связки, обходя красивым пируэтом табуретку, женщина вспомнила, что вообще-то сегодня ее попробуют убить или, по меньшей мере, ранить. Отрезвляющая мысль сбила движение, Елена ударилась бедром о мебель, и весь запал растворился.

Тяжело вздохнув, она сунула мессер в ножны. Что ж, дуэль дуэлью, однако день только начался. Времени для завтрака уже не оставалось, но с вечера на столе ждала краюшка хлеба, завернутая в чистую тряпицу.

Собираясь, Елена сделала неприятное открытие — лямка медицинской сумы перетерлась. Старая рогожа свое отслужила и поползла такими лохмами, что сшивать бесполезно. За окном уже ходил от дома к дому трещеточник, возвещая, что уж середина рассветной стражи, кто на работу не успел, тот, считай, опоздал. Елена чертыхнулась, мешая два языка, и вытащила из-под стола «вьетнамский сундучок» с лямками. Она старалась не светить приметы старой жизни, но тут выбора не оставалось. Тащить под мышкой увесистый тючок со склянками не хотелось, мысли были заняты другими заботами. Она поколебалась: оставить меч на поясе, завернуть в тряпку или оставить дома до вечера? Решила — пусть висит. Когда-то пора начинать вести себя как фехтовальщик с каким-никаким, но все же опытом.

День выдался хорошим, не по-осеннему солнечным и теплым, почти как летом. Все это приятно контрастировало с прошлой осенью, которая наоборот, удивила даже бывалых горожан сыростью и промозглым холодом. Через тоннель под рекой Елена уже почти бежала. Часов как таковых здесь почти не было, в то же время определенный режим дня соблюдался строго, и боже упаси прийти на службу позже палачей.

На ее счастье сегодня работы почти не было, допросы перенесли на пару дней, чтобы провести какие-то следственные действия по вновь открывшимся на пытках обстоятельствам. Опоздания никто не заметил, специальных больных не оказалось. Прошел слух, что неведомо куда пропали двое тюремщиков с нижних уровней, не оставив ни единого следа, будто взяли да испарились. По тюрьме шныряли лазутчики из ночной стражи, еще какие-то личности с церами и даже стопками настоящего папируса, дороже него для письма был только пергамент, его специальным ассизом запретили для использования простолюдинами, включая купцов.

Динд все порывался что-то сказать, особенно когда заметил кригмессер на поясе у Люнны. Однако и его захватила общая круговерть, так что юноша, проходя по коридору в очередной раз, лишь бросал на молодую женщину страдальческие взгляды. Елена сегодня была не в настроении, поэтому жестоко отметила про себя, что парень смотрит как не доеная корова и вообще.

Даже обычно степенный и неторопливый монах Церкви Пантократора, что занимался духовным утешением преступных душ — имени служителя церкви Елена так и не сумела запомнить — метался как наскипидаренный. Монах и медичка особо не общались, хотя сталкивались часто, церковник входил в состав «комиссии», что констатировала смерть заключенного и отправляла тело на анатомический стол или сразу в могилу. Но в этот день бритый налысо толстяк снизошел до приветствия. Елена ответила, и ей не понравился внимательный взгляд, которым служитель мазнул по сундучку с лекарской снастью. Впрочем, это неприятное событие почти сразу забылось.

Так все и тянулось, в нервозном ожидании вечера и обещанного Чертежником поединка. Ближе к концу дневной стражи Елена поняла, что дальше терпеть этот бедлам она не в состоянии. И пошла искать мастера Квокка. Найдя же, прямо и без словесных обходов попросилась в отлучку.

— Чего? — лаконично спросил главпалач, сдвигая набок берет и косясь на меч у бедра лекарки.

— У меня бой сегодня. На мечах, — так же коротко отозвалась женщина. И тут же подумала, что на самом-то деле никто еще никого и никуда не вызвал. А может и не вызовет. Тогда получится неловко и даже проблемно. Впрочем, сказанного уже не воротишь, поэтому она приняла суровый и строгий вид бойца, который готов проститься с жизнью нынче же.

— А, — качнул головой палач с видом человека, который все сразу понял. — Давно пора.

— Э-э-э… — проговорила женщина, и на том ее красноречие закончилось.

— Если молодой, год прожил в городе и все еще никому не дал в морду, да сам не получил, значит рохля, тюфяк и недоразумение, — снисходительно разъяснил Квокк. — А ножичками помахать вообще годное мужское занятие.

Елена хотела было на автомате заметить, что она не мужчина и прикусила язык, вспомнив, что прямо сейчас на ней даже не чулки, которые женщины надевали нередко — взять например черную графиню — а штаны сугубо мужского кроя. И воспринимают ее именно как человека, что не просто одел вещь из мужского гардероба, но и добровольно избрал мужской образ жизни, с куда большей свободой, но и ответственностью.

— За что биться будешь? — полюбопытствовал палач. — За мужчину … или женщину? — он добродушно ухмыльнулся.

Елена замялась с ответом, к сожалению острый и скорый язык ее достоинством не являлся.

— Ладно, ступай, за этот день вычту из жалования, но если спросят, скажу, что сам тебя отослал с поручением, — позволил Квокк и добавил. — Динду ни слова. У него сегодня дыба еще, будет волноваться, покалечит убогого.

— Ага, — сказала Елена и поспешила уйти, пока мастер не передумал.

— Эй, там, — позвал в спину Квокк. — Завтра и послезавтра праздники, выходные, не забыла?

— Поминовение, да, — вспомнила женщина и благодарно кивнула. Если бы не палач, она и в самом деле запамятовала бы про «Ночь звезд на воде».

Уже поднимаясь по лестнице, она механически отметила, как просто, без всяких эмоций прозвучало и было воспринято «сегодня дыба». Профессиональная деформация, чтоб ее. Еще подумалось, что, похоже, симпатия подмастерья к лекарке, видимо, стала секретом Полишинеля, с этим придется что-то делать.

Но все потом. Потом.

Сейчас она хотела отнести домой заплечный сундучок и пройтись по улицам, успокаивая нервы.

Как она и ждала, перед домом Чертежника наблюдалось некоторое оживление. Женщина поправила меч, вытащила из-за пояса бойцовские варежки. Натянула ту, что была толще, на левую руку, заправила манжету под рукав, проверила, не сползает ли. С правой вышло быстрее и проще.

Елена зашагала вперед с деланной неторопливость, пытаясь унять сердцебиение. Было страшно и нервно. На ходу она проделала несколько мимических упражнений из прошлой жизни, корча рожи, складывая губы в трубочку, чтобы растянуть мышцы и улучшить дикцию. Не хватало еще проблеять что-то невнятное, отвечая на вызов. По пути она вспоминала диспозицию, прикидывая, где предстоит драться.

Собственно Улица Вольных Клинков заканчивалась двумя кварталами выше, а далее разделялась на три «рукава», что спускались к реке. Поэтому Елена в свое время потратила немало времени в поисках дома Чертежника. Формально три переулка еще относились к старшей «товарке», в том числе и административно, через ночную стражу и службу фонарщиков. Практически — жили собственной жизнью, и настоящих бретеров здесь не встречали неделями. Дом Фигуэредо стоял в общем ряду построек, что возводились некогда без единого плана и торчали вразнобой, как зубы в щербатой челюсти. Сама улица изгибалась коленцами, образуя небольшие площади, где располагались колодцы и небольшие рыночки на четыре-пять передвижных лавок. Днем хозяева выкатывали тележки с навесом и прилавком, вечером закатывали в амбары, а в теплое время и не закатывали, ночуя здесь же. Главное — повесить на видное место кусок правильно раскрашенной материи, чтобы все знали — криминальная подать внесена, грабить нельзя.

Один из таких криволинейных загибов очерчивался фундаментом выгоревшего дома с одной стороны, а с другой сараем, добротным, каркасной постройки. Здесь и наблюдалось оживление, а также мелькало нечто цветастое, яркое и нехарактерное для местных. Елена выпрямилась, напустила важный вид и шагнула вперед, придерживая меч предплечьем, чтобы не болтался у бедра. Шаг, еще шаг, пришлось заставить себя идти быстрее, а то ноги тормозились сами по себе.

Небольшая площадь захватила еще более старый фундамент, поэтому являлась двухуровневой. Здесь нашлось место каменной мостовой сразу трех видов, небольшому заборчику, поленнице и нескольким бочкам. Две передвижные лавки откатились под стены, расчищая пространство. Очевидно, хозяева действовали превентивно, уберегая имущество. Стражник в кожаном полупанцире скучал, опираясь на короткую алебарду и следя за наличием отсутствия беспорядков. И кираса, и алебарда знавали лучшие дни, доспех блестел от сальной смазки, будто кожу полоскали в чане с жиром. У старой тачки, которая была местной достопримечательностью, вросла в землю и прогнила настолько, что даже старьевщиков не интересовала, бродил поединщик.

Вот и мой первый настоящий бой, подумала Елена, еще чуть прибавляя шаг, чтобы не казалось, будто ей страшно.

Мужчина был достаточно молод и смотрелся лет на тридцать-сорок по меркам родного мира, то есть было ему около двадцати. На грудь бойцу просилась табличка «солдат», потому что настолько цветасто и бессистемно могли одеваться лишь наемники. Желтая рубаха, поверх нее черная куртка, точнее совокупность живописно сшитых лент и узорных лоскутов. Штаны с ярко-алым гульфиком, сшитые из полос красной, черной и желтой материи плюс голубые банты под коленями. Ботинки вот подкачали, выдавая человека нуждающегося. Бретеры так не одевались, да и оружие выдавало скорее солдата, чем фехтовальщика — прямой обоюдоострый меч с заточенным «под долото» острием и гардой, похожей на знак ноля, разделенный поперек небольшим перекрестием.

От сердца чуть отлегло, все-таки не профессиональный убийца, которого годами натаскивали на фехтовальную премудрость. Впрочем, отлегло самую малость. Елена испытывала нормальный и естественный страх человека, которого сейчас взаправду начнут убивать настоящим мечом.

Небольшая толпа расступилась, как по заказу, пропуская женщину. Ее в округе знали, горожане шепотом растолковывали случайным зевакам, что за каланча и отчего при железке. Фигуэредо не учил ее тонкостям корпоративного этикета, поэтому Елена ограничилась тем, что стала за пределами досягаемости вражеского клинка и молча выгнула бровь, положив руку на рукоять мессера. Дескать, у вас имеется ко мне некое дело?

— Слышь, — протянул наемник, не скрывая презрения, слова проталкивались сквозь зубы и падали на землю как опарыши с трупа. — Ты, что ли, та баба с мечом?

— Бабы в деревне, коров доят, — парировала Елена, очень кстати припомнив цитату Павла Бадырова из старого сериала[30].

Народ оценил, по жидкой толпе пробежали смешки. Солдат нахмурился. Вблизи он казался очень похожим на труп, который лекарка вскрывала последний раз. Такая же лобастая башка, стриженная под короткую щетинку, худое костистое лицо, лишенное, впрочем, следов хронического недоедания. И неприятный скользкий взгляд, который, словно щупальце, сам лезет в кошелек и вырез рубахи. Глаза мародера.

— Ну, так доставай, — отрывисто кинул поединщик. — Коли знаешь, за какую сторону браться.

— Как биться станем? — Елена не смогла выдержать ровный, деловитый голос, в конце фразы сорвалась на сипение, которое не осталось незамеченным. Смешки вокруг перешли в разочарованное перешептывание, а наемник довольно ухмыльнулся.

— А вот как на колени упадешь, так и прекратим, — все это сопровождалось характерным жестом, чтобы уж точно не осталось сомнений в смысле шутки. — Может, и доплачу еще.

Симпатии толпы явно качнулись на сторону веселого мужичка. Народ свистел и подбадривал, начались ставки на победу, чего при серьезных боях обычно не бывало — господь решает, чья возьмет, и пытаться заработать на его воле неразумно и глупо. Елена стиснула зубы и достала мессер из ножен, а уж после сообразила, что надо бы и ножны отцепить, будут мешать, болтаясь у ноги. Теперь уж поздно, выйдет неловко и все окончательно испортит. Дом Чертежника стоял как привидение, без единого признака жизни. Если наставник и следил за ходом поединка, делал он это втихую. Елене показалось, что средь зевак мелькнула незаметная серо-коричневая ряса, из тех, что носят бродячие монахи, но видать показалось.

Нож показался слишком тяжелым, неудобным, словно женщина первый раз взяла в руки оружие. Варежки повисли на руках будто неловко намотанные тряпки, мешая хвату. Ноги ступали как ходули, норовя зацепиться одна за другую. Видимо общая неуверенность отчетливо выразились на лице и в жестах, потому что солдат ухмыльнулся еще шире, а толпа заулюлюкала. Если здесь кто и сочувствовал ей, теперь таковых не осталось.

Наемник напал без предупреждения, как раз в тот момент, когда Елена снова задумалась, а не снять ли ножны, плевав на неловкость? Он сделал длинный выпад как заправский рапирист, и это едва не стоило ей жизни. Острие меча мелькнуло прямо перед глазами, сверкнув отраженным солнцем. Женщина механически сделала шаг назад, отбила в сторону меч и в свою очередь провела быструю контратаку, все на одном выдохе. Изогнутое лезвие мессера коснулось узорного рукава черной куртки, но даже разреза не оставило.

Солдат отшатнулся, разрывая дистанцию, сразу же качнулся вперед, замахиваясь наотмашь, вынося клинок далеко за левое ухо. Елена шагнула — четко, заученно, носок поднят, стопа опускается вертикально — прямо под замах, словно догоняя отходящий назад вражеский клинок. Выбросила вперед руку с мессером.

«Запомни, маятниковые движения быстрее, потому что не нужно тратить время на возвращение клинка в прежнее положение. Рубя налево и направо, зигзагом, ты нанесешь три удара против двух с одной стороны»

Уроки наставника вспомнились так ясно, будто Чертежник стоял прямо за спиной и шептал в ухо.

«Но если чрезмерно замахнуться на противоположную сторону, плечо и локоть откроются для контратаки. Это общая ошибка для всех солдат. Они привыкли к рукопашной без порядка и разбора, когда надо молотить изо всех сил, лишь бы попасть»

И опять почти получилось, увы, только «почти». Острие ножа кольнуло в плечо, боец снова отшатнулся, споткнувшись о приступок, начал падать. Ловко перевел падение в кувырок и вскочил на ноги, как «братуха-борцуха», прикрывшись древней тачкой. Яркое платье сразу потеряло лоск, запылилось. Но, что ценнее всего, погас огонек глумливого куража в глазах. Елена понимала, что использовала полностью бонус неожиданности, когда у нее был хороший шанс сыграть на мудацкой самоуверенности противника.

Она отступила ближе к стене, достаточно, чтобы оказаться в тени, не рискуя, что маневрирование развернет лицом к солнцу. Однако не настолько близко, чтобы сковать себя и позволить прижать к стене из глины и навоза, смешанных с соломой и прочей мусорной дрянью. Зрители охали, свистели, грызли орехи, средь горожан зашнырял мальчишка — продавец молодых побегов тростника, самой дешевой в городе сладости. Солдат махнул мечом, приглашая Елену спуститься к нему. Женщина показала противнику опущенный вниз большой палец, не надеясь, впрочем, что тот поймет. Хотя выглядело все равно оскорбительно. Враг ощерился и пошел в атаку, осторожную, расчетливую.

Взять друг друга нахрапом не вышло, и противники закружились в странной карусели, напоминающей танец под водой. Ничего похожего на кинематографическую рубку с лязгом клинков, зато много ложных выпадов и осторожных прощупываний. Елена уже поняла, что по мастерству безымянный солдат ей уступает и существенно, зато он куда более опытен и в целом сильнее. Значит, лишь вопрос времени, когда он попробует просто навалиться, как медведь, переведя дуэлирование в обычный мордобой. Елена сильно удивилась бы, узнай, что в какой-то мере повторяет схватку черной графини несколько дней назад и решает ту же головоломную задачу — чем компенсировать общее физическое превосходство оппонента.

«Уравняет шансы только безупречное мастерство и грамотное передвижение»

Они кружили друг против друга, ловя каждое движение противника, обмениваясь редкими ударами вполсилы. Елена старалась маневрировать экономно, держа науку Чертежника не в голове, а как говорили фехтмейстеры «в костях» (поскольку слово «рефлексы» здесь еще не придумали). Левую руку сжала в кулак и заложила за спину, ноги «под себя», чтобы не подсекло низким ударом.

А вот у солдата с культурой перемещений дела обстояли существенно хуже. Уверенности то хватало, да и меч порхал в сильной руке, как вещь, с которой хозяин сроднился за долгие годы. Но он все делал как будто с запасом, с избытком. Если удар по нижнему уровню, так почти что на корточках, да еще опираясь левой ладонью о землю. Если поверх, то едва ли раскручивая меч над головой. Уход от удара с резкими разворотами корпуса. Очевидно, так и выглядела «солдатская рубка», когда требовалось молотить со всей дури не особо качественным и довольно тупым[31] клинком по стеганке, коже и кольчуге, а возможно и в пластинчатый доспех.

Елена поймала «чувство жопы», как сказал бы Чертежник, то есть неритмичные перемещения с подключением к дыханию движений всего тела. Она чувствовала, что вполне может «перетанцевать» солдата, заставить его выдохнуться. Было весело, однако не хорошо и легко, а скорее нездорово и ненормально, как алкоголику от вида чарки крепкого вина. Вот я, девчонка, которой еще и двадцати нет, рублюсь с негодяем, чьи руки точно в крови по локоть, а может и выше. И он, заметьте, не лезет на рожон, потому что стремно и на кригмессер налететь как два пальца! Болезненный кураж пьянил и разгонял кровь.

Но при этом Елене было очень страшно. Как человеку, которого уже несколько раз пытались убить. Как медику, который зашил сотни ран и проводил на тот свет десятки мертвецов. Беззаботная девчонка Лена знала, что смерть это далеко и для кого-то другого. Но ее давно потеснили Хель и Люнна, а эти две личности хорошо понимали, что смерть сейчас топчется и сопит напротив, стараясь вытолкнуть противницу под солнце, ослепить и зарезать, как свинью, в крови и воплях ужасной боли.

Тварь поганая, когда же ты устанешь…

Словно отвечая ее мыслям, наемник присел на левую ногу, помогая всем корпусом отбить мессер. Из этого положения то ли шагнул, то ли напрыгнул вперед, атакуя странно, выставленным под углом в сорок пять градусов мечом — не укол и не удар, а толкающее движение вперед, закончившееся клевком. Мечи со скрежетом сошлись, описали хитрую фигуру, сцепившись, как примагниченные. Женщины в толпе дружно закричали. Солдат закончил прием, не добившись цели, и развернулся вокруг собственной оси, открыв спину. Здесь ему и пришел бы конец, не ударься Елена спиной обо что-то деревянное. Опорный столб! Ее таки приперли к стене.

Елена потеряла мгновение. Этого хватило, чтобы солдат с победным рыком и ликующим блеском в глазах напал вновь, собираясь пришпилить ее к серо-желтой стене. Все случилось очень быстро. Вот мелькнула рожа победителя с широко разинутым ртом, в котором не хватало пары зубов. А вот и меч, клинок со множеством черточек и точек, неизбежных при ручной ковке металла очень средненького качества. Острие как таковое отсутствует, клинок на конце заужен и обрезан под прямым углом, а получившийся огрызок заточен как грубое долото. Не сломается о кость или стальную пластину, а при сильном тычке, даже если не пробьет — мало не покажется.

Елена взмахнула левой рукой, перехватывая чужой меч ладонью в боевой варежке. Отвела в сторону, чувствуя, как пронзительный скрежет передается через пальцы, отдаваясь болезненным скрипом чуть ли в зубы. Солдат должен был напороться цветастым брюхом на ее клинок, но дуэлянтка слишком сильно вложилась в отвод меча. Встречный тычок мессером получился неточным, слабым и коротким, без правильного разворота корпусом, который должен был удлинить и усилить укол. Нож скользнул по боку противника, добавив очередной разрез к многочисленным дыркам.

Будь солдат чуть опытнее или сдержаннее, он мог бы перевести бой в клинч, где у Елены шансов почти не было, но внезапная контратака слишком сильно ударила по нервам, мужик шарахнулся назад и в сторону, дернув меч на себя двумя руками. Прямой клинок с пронзительным визгом освободился из захвата боевой перчатки, искры жахнули таким снопом, будто у женщины в руке была горящая шутиха.

Елена шагнула вдоль стены, тряхнув левой рукой. Несколько рассеченных колец упали в пыль, ладонь онемела. Стеганая варежка была обшита изнутри мелкой кольчугой, которую в свою очередь прикрывал лоскут материи. Бретера такой имитацией обмануть, скорее всего, не вышло бы, но с обычным убийцей — смотри-ка! — получилось. Фигуэредо снова был прав.

Впрочем, противник отделался легкой царапиной, а бой снова пришел к тому, с чего начался. И больше хитрых козырей у женщины не осталось.

Елена сменила стойку, то есть положение. Стала почти фронтально, уже не скрывая защищенную ладонь, чуть присела, позволив, как учил наставник, собственному весу «усадить» ноги. По всем канонам жанра сейчас должен последовать третий акт, после которого один из бойцов отправится в лечильню или на Северное кладбище, в общую могилу для безродных. Солдат подступал снова, на сей раз осторожно, приставным шагом, уже без раскачки и прочих телодвижений. Может, закатное солнце так шутило со светом, а может и в самом деле из бойцовского взгляда ушел весь кураж и превосходство. Елена подняла и опустила плечи, словно крыльями взмахнула, чтобы даже рукава не стесняли движения. Левая кисть остановилась у солнечного сплетения, ладонью наружу, будто хозяйка готовилась поймать бейсбольный мячик. Чтобы с равной быстротой парировать удар с любого направления.

Сейчас, сейчас…

— Да и черт с тобой! — заявил безымянный солдат, плюнул женщине под ноги, опустил меч. Отошел спиной назад шагов на пять, затем, по-прежнему, не сводя глаз с противницы, подобрал брошенные ножны. Елена молча наблюдала, как ее неудавшийся убийца прячет клинок, продолжая отступать. Солдат еще раз плюнул, гордо выпрямился, расправив плечи, а затем, наконец, повернулся и ушел в сторону реки. Его провожали свистом и даже разными обидными словами, но без особого энтузиазма. Все кровопролития ждали, а тут…

Только глядя в удаляющуюся спину, будто сотканную из желто-черных лоскутков, Елена поняла, что целиком ушла в «тоннельное восприятие», совершенно не фиксируя происходящее вокруг. А что если все это сплошная обманка и со спины уже крадутся подручные с сетями или кинжалами? Она заполошно дернулась, прыгнула к стене, вслепую махнув ножом. Народ шарахнулся в стороны и начал разбредаться быстрее. Пара совсем уж маргинальных личностей затеяла безыскусную драку, выясняя, кто теперь кому должен, если ставки сделаны, а победителя вроде и нет. Убедившись, что беспорядков не наблюдается, ушел стражник, положив алебарду на плечо, будто палку.

Елена прислонилась к шершавой стене, чувствуя, как начинают дрожать руки. От стены дома пахло сухой пылью и сеном. Пот лился градом, пропитывая недавно выстиранную рубашку. Кепка прилипла к влажным волосам. Хотелось закричать во весь голос и что-нибудь разбить, бегать кругами, в общем, дать выход чудовищному напряжению. Краски вечерней улицы показались очень резкими, телевизионно-яркими и контрастными, как в игре, даже глазам больно.

Медленно, с трудом шевеля пальцами, женщина сняла перчатки, сунула за пояс. С третьего раза попала клинком в устье ножен. Оглянулась на дом Чертежника с затаенной надеждой, что мастер на пороге, он все наверняка видел и одобряет успехи, а ошибки они вдвоем исправят после. Нет, темный дом стоял, как мрачный склеп, памятник давно ушедшей славе фехтмейстера Фигуэредо.

А все-таки не обманул, подумала фехтовальщица. Не обманул мастер. Обещал, что через год она сможет более-менее уверенно противостоять одному-двум солдатам. Так и вышло, с поправкой на глупые ошибки. А теперь домой, домой.

Домой…

Она пошла в сторону дома Баалы, стараясь дышать глубоко и ровно, вдыхая прохладное спокойствие, выдыхая страх и напряжение.

— Добавь, — потребовал наемник.

— Чего? — уставился на него Мурье. — Совсем звон монет разум застил?

— Добавь, — повторил, набычившись, боец.

Сам себя он гордо именовал бретером, однако Мурье отлично знал, что никакой тот не мастер клинка. Обычный наемный убийца, из тех, кого покупают сразу бандой из трех-пяти рож, чтобы привалить в темном углу любовника жены или купчишку невеликой руки. Но убийца хороший, не ленившийся помахать клинком перед тенью и тренировочным столбом.

— Мы так не договаривались, — Мурье был готов к тому, что сейчас наглую скотину придется убивать, но стало интересно, чем все закончится. Кроме того рядом находилась госпожа, поэтому кровопролитие было нежелательно.

— Точно, — согласился наемник и на удивление здраво разъяснил, что нанимали его для того, чтобы пугнуть мужиковатую девку и попортить ей шкуру интереса ради. А девка, как нашептали местные, оказалась ученицей фехтмейстера, причем того, что лет десять назад считался лучшим из лучших, пока не двинулся умом окончательно. И сама горазда мечом вертеть. Со стороны работодателя жилить такие подробности было аморально и безнравственно.

— Дважды, — наемник показал красную точку на плече, где кровь от укола просочилась сквозь рукав. — Эта … меня дважды достала! — теперь он сунул пальцы в разрез на боку. — Чудом не порешила. Другой риск, другая цена.

Звучало вполне здраво, Мурье и сам удивился, глядя, как ловко разделывальщица трупов машет клинком. Опыта ей не хватало, в бою допустила несколько серьезных промашек, но в целом… Его сомнения развеяла Флесса, закутанная в плащ от макушки до пят.

— Доплати, — коротко повелела она. Голос звучал тихо и бесполо из-за высокого воротника и шарфа, закрывающего нижнюю часть лица. Глаза и прическа скрывались под капюшоном.

Ловаг повиновался, не тратя времени на всякие «вы уверены» и прочий сотряс воздуха. Убийца получил куда меньше чем хотелось бы, но существенно больше того, что надеялся вытребовать и поспешил ретироваться.

— Домой, — сказала госпожа.

Мурье жестом дал знак нескольким бойцам, что заранее рассредоточились по темным углам. Однако, несмотря на собственное указание, Флесса еще немного задержалась. Вице-герцогиня сначала долго и задумчиво смотрела вдоль улицы, туда, где скрылась лекарка Люнна. А затем обратила взор на дом фехтмейстера. Хозяин, как по заказу, вышел на темную улицу, отворив прочную дверь. Глянул на пятачок, где шла схватка, будто мог в сумерках разглядеть цепочки следов и восстановить картину боя. Учитель фехтования пригладил длинные седые волосы, перевязал их заново в хвост драной лентой.

Неожиданно костистое, злое лицо фехтмейстера дернулось, странно поплыло, как будто спешило расколоться по невидимым швам. Ловаг сначала вздрогнул, а затем понял, что так выглядит попытка улыбнуться в исполнении человека, чья физиономия, должно быть, годами застыла в недовольной брюзгливости. Мастер клинка одобрительно кивнул, будто соглашаясь с кем-то, и скрылся в доме.

— Домой, — повторила Флесса, крепко и глубоко задумавшись.

Елена смотрела на воду, а отражение смотрело на Елену, мрачно и недовольно. Деревянная бадейка для умывания грела руки сквозь тонкие доски. Совать внутрь лицо не тянуло совершенно, глаза жмурились сами собой. Очень хотелось отложить занятие на потом. Лучше всего, на завтра. Или послезавтра. Начать новую жизнь с нового трудового дня. Или даже…

Женщина ругнулась, резко выдохнула и нырнула в теплую воду. С первого раза не получилось, веки опускались, как заслонки на автономном управлении, игнорируя приказы мозга. На третий раз Елена сбилась с дыхания, вдохнула воду и едва не опрокинула сосуд. Откашлявшись, отфыркавшись, повторила, наконец, с относительным успехом. Было, в общем, не больно, однако неприятно, все равно, что грызть зубочистку. Елена решила, что для первого раза достаточно, достигнув компромисса между осознанной необходимостью и чувством естественной лени. На сегодня хватит, а завтра надо сделать больше.

Хороший будет день. Определенно хороший.

Старики этой осенью много брюзжали, говорили, что все не к добру. Когда по календарю время заморозков, а по улице можно ходить без плаща, и «летняя» рыба все еще не покинула море, уйдя в глубину океана — дурное знамение. Впрочем, старики всегда брюзжат, а знаки судьбы можно искать во всем! Так что честные жители Города старались не думать о скверном и радоваться хорошему. Потому что кому знамение, а кому милость Пантократора. Если бы еще цены на хлеб опустились…

Елена прожила в Мильвессе уже год. Опытной, прошаренной горожанкой пока не стала, но чувствовать «нерв» столицы уже могла. И ей не нравилось безудержное веселье, что накрыло Мильвесс в приближении осеннего равноденствия. Карнавалы — цеховые и квартальные; театральные сценки; веселые драки улица на улицу, цех на цех, берег на берег; раздачи провианта от старейшин гильдий. Серии свадеб — самое время, когда сундуки полны и ясно, что до весны проживем. Иллюзионы магической гильдии, обычно незаметной и скупой на зрелища. Поминальные шествия с черепами благородных предков, больше похожие на африканские похороны. Все это крутилось водоворотом красок и веселья, расцвечивало Мильвесс огнями фейерверков и праздников.

И все же…

Что-то неправильное чувствовалось в карнавальном калейдоскопе. Что-то нездоровое, вымученное. Словно полмиллиона горожан в крупнейшем городе известного мира не столько радовались жизни, сколь пытались забыться в угаре «секса-драйва-рок-н-ролла». И Елена никак не могла понять, что ей так царапает душу.

Впрочем, это утро началось особенно хорошо, так что думать о плохом решительно не хотелось. Обычно Елена с Баалой пересекались нечасто, днем лекарка трудилась, а куртизанка-карлица отдыхала, и наоборот. Но близился День Поминовения, один из немногих праздников, когда почти вся работа в Городе не просто ограничивалась, но прямо воспрещалась. Разрешалась лишь торговля, и то не всякая. Например ювелиры могли продавать свои товары, а вот мастера обувных дел — уже нет, потому что освященные веками привилегии. Не ходили по улицам будильщики с трещотками, не отзывались мостовые стуком деревянных ботинок от шагов тысяч работников. Город замер в утренней дремоте, будто все время принадлежало ему целиком. Лишь совсем юные подмастерья на побегушках спешили разнести хлеб ночной выпечки и прочую снедь. Даже уличные торговцы не торопились доставать короба и выкатывать тележки, готовясь к вечерней страде, когда десятки тысяч горожан захотят набить желудки едой, а поясные сумки всякими безделушками.

И в кои-то веки все обитатели дома собрались вместе. На завтрак Баала приготовила суп из поздней зелени, которой уж месяц как полагалось исчезнуть с прилавков, но благодаря теплу городские огородики все еще давали съедобную флору, да и болотный тростник все не желал сохнуть. Для большей наваристости в похлебку отправились два яйца и солидный кусок свиной шкуры. Три женщины — старшая, средняя и младшая — передавали друг другу кружку со сметаной для похлебки, выполненную как обычный бочонок, только стянутый не обручами, а лозой маслицы, местной разновидности оливкового дерева.

В прежней жизни Елена терпеть не могла яйца, особенно вареные, ее воротило от одного лишь запаха. А уж свинячья кожа… Но сейчас женщина не только раздвинула горизонты пищевой лояльности, но и прониклась повсеместным на континенте культом жира, любого, от масла до сала и смальца. Сальная шкура, яйца, раньше все это было неприятной пищей, а теперь — энергия, драгоценные калории, которые обладали вкусом жизни. Так что деревянная ложка бодро черпала зеленую бурду, густо сдобренную хорошей сметаной.

Обгрызая кусок шкуры, Елена снова задумалась о том, что такое Ойкумена. Например — почему ее природа так несообразна человеческому сообществу. На континенте имелся стандартный «общеевропейский» набор одомашненных животных, за исключением собак и кошек, которые вымерли четыре столетия назад. Немного дикого зверья, которое сильно напоминало одичавшие и мутировавшие земные аналоги. Довольно богатый птичий мир, рыба, которая будто застряла на стадии панцирных. И… все, собственно. Как будто люди некогда пришли в юный мир, где жизнь недавно шагнула на сушу, и заселили его прихваченной с собой фауной, которая быстро адаптировалась к тепличным условиям. Но что это были за люди? И как давно случился переход, если он, в самом деле, имел место?

Загадка.

Во всяком случае, потомками землян аборигены точно не являлись — не сходилось по времени. Если верить Шарлею и обрывкам знаний, которые Лена собирала в дороге, Старая Империя существовала, по меньшей мере, тысячу лет со всеми атрибутами развитого феодально-магического государства. То есть, задолго до того как тот самый феодализм с рыцарями и прочей мишурой сформировался в родной вселенной. С другой стороны, если посмотреть на это с позиции марксиста, люди могли переселиться хоть в каменном веке, а феодализм изобрести самостоятельно, по законам объективного хода истории. Что же до скудости биомассы, она могла обеднеть по ходу эксплуатации, как, например, некогда обширные леса, которых в мире почти не осталось, отчего страдали корабелы и, в первую очередь, Остров с его огромным флотом.

Баала поставила на стол деревянную тарелку со свежим хлебом, Елена вдохнула одуряющий запах, и философические размышления выдуло из головы. Круглый каравай «серого» хлеба имел традиционную форму двух лепешек, положенных одна поверх другой с восемью глубокими радиальными вмятинами. Такой хлеб можно было без ножа ломать как вдоль, так и поперек. На одном из сегментов твердая корка хранила оттиск печати, гарантирующей качество пекарской работы.

Ложки быстрее заскребли по дну мисок, уничтожая остатки супа. Баала собственноручно отломила каждой сотрапезнице хлебный кусок, полила сметаной, присыпала смесью соли и сушеных трав вроде петрушки. Чего в Ойкумене почти не было (и от чего Елена страдала до сих пор) так это пряностей. Никакого шафрана и прочего муската. Был некий аналог перца, но стоил он таких безумных денег, что, похоже, в пищу вообще не употреблялся, служа растительным золотом. В какой-то мере это компенсировалось богатейшим набором трав, однако без перечницы Елена страдала до сих пор.

Завтракающие дружно вгрызлись в хлеб, который и сам по себе имел божественный вкус свежайшей выпечки, а с подсоленной сметаной обращался в пищу богов. После завтрака Баала убрала каравай до вечера, и старшие поговорили немного о жизни, с ленивой неторопливостью, как люди, которым, в общем-то некуда спешить. Баала поделилась свежими новостями, точнее сплетнями, циркулирующими средь купцов и прочего привилегированного люда. Ничего нового Елена не услышала, пожалуй, кроме опасений насчет денег. Дескать, монета все легчает. Далее слух раздваивался. Одна ветвь имела явный апокалиптический оттенок и приписывала юному императору намерение ввести в оборот медь с бронзой. Другая обещала скорый приход серебряного каравана из западных земель, так что металла хватит, останется лишь перечеканить его в звонкую монету.

В любом случае городская общественность явно и ощутимо нервничала. Вопрос «легких», то есть изношенных и обрезанных денег всегда стоял остро, а теперь оказался еще острее благодаря новому витку хлебных цен. Ни Елену, ни Баалу это пока не коснулось, тем не менее, общие проблемы всегда рано или поздно становятся частными.

После затянувшегося завтрака Елене больше всего хотелось уползти наверх и там подремать до полудня, а может и дольше. Благо, завтра тоже было свободно, единственный эпизод в году, когда два нерабочих дня шли подряд, как в нормальной пятидневке. Однако тут женщине подумалось, что с Чертежником особый режим не оговаривался, а значит, сегодня — обычный тренировочный день. Конечно, всегда можно сослаться на…

Под ребрами заныло, в точности там, куда целил вчерашний клинок солдата. Ощутимо кольнуло, словно высшие силы напомнили о счастливом расходе со смертью. Это неприятное чувство начисто выдуло из головы все желание подремать. Елена выпила кружку отвара, похожего на чайный сбор, немного поиграла с дочкой квартирной хозяйки, раскручивая деревянный волчок, сделанный в форме конической пирамиды с веревочкой. Затем женщина испытала приступ вдохновения и, взяв старый календарик сельских работ[32], сделала бумажный самолетик, кривой, косой, но летучий. Восторгу Малышки не было предела и стало ясно, что к вечеру новой игрушкой обзаведется каждый ребенок на улице, а через неделю — и в городе. Елена, улыбнувшись, пошла собираться.

Оценив богатство гардероба, вспомнила классическую цитату из «Тома Сойера» про «тот, другой костюм». Посчитала сбережения, обдумывая покупку новой обуви, зимней шляпы, теплого плаща и пары мелочей вроде носков и обмоток. Поколебалась, стоит ли вешать на пояс кригмессер. Залихватски решила, что, почему бы и нет, но затем глас разума подсказал, что все же рановато всем открыто демонстрировать готовность в любой момент подраться. Елена завернула клинок в чистую тряпицу, проверила обычный нож, с которым не расставалась.

Ну, вроде все…

Дом Баалы был трехэтажным, добротной постройки. Хороший кирпич, качественная черепица, не свинец, но в дождь не протекает. Деревянные лестницы и перекрытия, сколоченные еще до всеобщего дефицита пиломатериалов. Можно было хорошо зарабатывать, разбив комнаты на отдельные закутки и сдавая не меньше, чем десятку семей. Но по каким-то своим причинам Баала предпочитала жить одна, сделав исключение лишь для странной женщины, что появилась на пороге в осеннюю ночь год назад.

На первом этаже обитала собственно карлица с дочкой, на третьем Елена, а чердак и средний этаж были нежилыми, их заполняли пыль, паутина, беспорядочно раскиданные инструменты, а также мебель разной степени готовности, как в лавке столяра или сумасшедшего старьевщика. Мебель, кстати, была очень хорошая, надо полагать, покойный отец семейства работал краснодеревщиком. Елена подозревала, что карлица так и не оправилась душой после смерти мужа, постаралась не трогать осколки старой жизни, законсервировав ее, насколько получилось. Словно пыталась удержать дух покойного в пыльном лабиринте незаконченных шкафов и лакированных досок. Однако Баала никогда не упоминала о прошлой жизни, а Елена не спрашивала. Хозяйством занималась приходящая работница, молодая вдова с тремя детьми, чье имя лекарка никак не могла запомнить.

Еще при доме имелся черный ход, небольшой заброшенный садик, высокая стена и целых три входа — парадный (именно туда провалилась Елена в свое время), калитка на противоположной стороне, (никогда не открывалась, так что засов и петли приржавели намертво). И еще небольшой лаз, которым пользовалась только Малышка. Несколько кирпичей в основании стены были вынуты и заплетены лозой так, что, не зная о проходе найти его было невозможно. Девочка однажды показала тайный ход старшей подруге. Елена запомнила.

Она вышла на солнце, поправляя кепку. Тепло. Просто чудо как тепло и хорошо. Нырять после этого в мрачную нору фехтмейстера не хотелось. Однако придется.

Она шагнула ближе, и Елена почувствовала тонкий древесный аромат. Парфюм был изысканный, он ярче любой одежды подчеркивал богатство хозяйки. Длинный плащ окутывал спортивную фигуру аристократки, шапочка прикрывала голову, а лицо скрывалось за полумаской. Но голос выдавал «графиню». Бархатистый, отлично поставленный, доверительный и в то же время пропитанный высокомерием, как праздничная сдоба сладким вином.

— Но, к счастью, мне нравятся приключения, — сообщила незваная гостья. — Особенно необычные. Особенно интригующие.

Боевики, повинуясь легкому движению руки, отступили, развернулись, образуя кольцо, надежно прикрывшее двух женщин. Елена вздохнула и отлипла от стены, убрала руку с ножа. Кажется, убивать и похищать ее никто не собирался. Но… дальше то что? Лекарка понятия не имела, как следует общаться с высокородными особами. Настоящая аристократия обитала даже не в другом мире, а в иной вселенной, надежно отгороженной сталью охраны, высокими стенами, закрытыми носилками.

— Вчерашний бандит, — спросила Елена. — Твоя работа?

— «Госпожа», — строго приказал Мурье в пол-оборота, не переставая отслеживать прохожих. — Также к благородной особе следует обращаться на «вы», отдавая должное многообразию сущностей, что воплощены в ее персоне.

— Ваша работа… госпожа? — Елена не удержалась от иронии.

— Да, — без тени смущения ответила черная. То ли не поняла сарказм, то ли пренебрегла оным.

— Он мог меня убить, — заметила Елена и сама поморщилась, настолько слабо и беспомощно это прозвучало.

— Мог, — все так же спокойно согласилась графиня. Похоже, от нее не укрылось смущение лекарки, в глазах сверкнули огоньки высокомерного превосходства и, кажется, доли разочарования. Словно купленный за большие деньги охотничий сокол оказался вегетарианцем.

Елена стиснула кулаки и… нет, не выпалила, хотя искушение поддаться нахлынувшей злости было велико. Пригодилась наука Чертежника, фехтовальщица представила, что сердце — вместилище души, как всем известно — прикрыто щитом из чистейшего и несокрушимого льда. Он пропускает образы, позволяет увидеть все в истинном свете, очищает глаза и рассудок от страха и сомнений.

— Тогда, надо полагать, вы мне должны.

Вот это прозвучало хорошо, правильно. Без демонстративного вызова, с холодным спокойствием, будто слова шли от сердца, сквозь ту самую ледяную броню, охлаждаясь до абсолютного ноля. Слова бретера, который не обнажает клинок первым, однако всегда готов к убийству — без колебаний, без размышлений, без страха.

Тонкая и одновременно четкая, словно тушью выведенная бровь графини пошла вверх. Что ж, слова лекарки определенно достигли цели, пренебрежительный огонек в голубых глазах дрогнул, как свеча на ветру. Елена понимала, что уже не идет, а вприпрыжку скачет по очень тонкому льду или, если пользоваться сравнениями Ойкумены, дергает тагуара за усы. Ведь женщина перед ней олицетворяла Власть и Богатство мира. Заигрывать, демонстрировать то, что можно истолковать, как неуважение, было весьма опасно, с приставкой «смертельно». Мильвесс, конечно, не южные города с их беспределом местных князей-герцогов, где чуть ли не каждое село ходит под владетельным самодуром, что сам себе господин и судья. Но сословное общество всегда остается таковым. Разумнее было бы добросовестно отыграть недалекую и дубоватую дуру, лишив графиню повода интересоваться необычной лекаркой…

Однако Елену снова накрыл кураж, как давеча, во время поединка. Тело будто вибрировало от запала, энергии, а также странного чувства. Оно поднималось вдоль живота к солнечному сплетению, щекотало мышцы изнутри, чтобы далее разбежаться по нервам до самых кончиков пальцев. Лекарка, в свою очередь, подступила к графине, посмотрела в глаза. Периферийным зрением отметила, как беспокойно шевельнулся «грызун» по имени Мурье. Ловаг привычным жестом откинул плащ, высвобождая рукоять меча.

Синие глаза, не хризолитовые. Скорее даже голубые, очень яркого, насыщенного цвета, но в то же время прозрачные, будто вырезанные из сказочного топаза…

— Я не твое приключение, — четко и ясно произнесла Елена.

Теперь шажок сделала графиня. Две женщины стояли друг против друга, почти вплотную, грудь в грудь. На таком расстоянии парфюм аристократки кружил голову, щекотал ноздри как аромат хорошего (по-настоящему хорошего!) рома, от него начинало сильнее покалывать пальцы и хотелось закрыть глаза, чтобы… Елена упрямо качнула головой, вырываясь из секундного плена аромагии. Подумала, что вот от нее пахнет совсем не розами, а как от человека, который несколько часов прыгал по темному залу с тренировочными снарядами наперевес.

— Я позволяю обращаться ко мне на «ты» и опускать «госпожу», — так же спокойно, с кристальной ясностью вымолвила графиня. — Но тебе следует помнить, что это мое позволение.

Она явственно выделила «мое». Вот и гадай, то ли в словесном поединке счет один-один, то ли низкородную горожанку поставили на место.

— Чего ты хочешь? — спросила Елена.

Графиня вздохнула, чуть склонила голову на бок. В эти мгновения она походила не столько на кошку, сколь на экзотическую птицу. Высокая, стройная, полная хищной красоты молодости и силы. Крайне опасная.

— Пройдемся? — неожиданно предложила визитерша, немного повернувшись и одновременно делая жест рукой, словно и указывала, и открывала дорогу. — Мильвесс сегодня сказочно хорош, а самое интересное впереди. Я еще никогда не видела здесь Поминовение, а ты?

— Нет, — автоматически ответила Елена.

— Тогда нам будет интересно, — графиня легко и непринужденно перешла к «нам». Улыбка на ее бледных — словно в перламутровой помаде — губах казалась очень милой, почти дружеской.

На мгновение Лена почувствовала себя Полом (или Паулем?) Муад’Дибом в «Дюне». Точка в центре вселенной, от которой расходятся во все стороны бесчисленные мириады нитей и связей. Секунда абсолютного равновесия, когда ничего еще не решено, открыты все пути. Однако тронь одну, сделай выбор — и мир изменится, перечеркнув остальные вероятности, хотя бы для одного человека. А можно ничего не делать, потому что промедление — тоже выбор.

«А почему бы и нет, в конце концов?»

— Как мне к тебе обращаться?

— Флесса.

— Просто Флесса?

— Да.

— А они?.. — Елена качнула подбородком в сторону телохранителей.

— К ним обращаться не нужно, зачем? — Флесса даже удивилась.

— Они идут с нами?

— Разумеется, — Флесса удивилась еще больше. — Это моя свита.

Елена перевела дух. Все складывалось как-то… странно. Неправильно. Или наоборот, все шло, как и должно, только вот она сама чего-то не понимает. Не отпускало странное ощущение, что вот прямо сейчас был совершен по-настоящему судьбоносный выбор, и что-то стало предопределенным. А что-то наоборот, уже никогда не свершится. Как в тот час, когда она передумала и сняла петлю с шеи.

— Идем.

Шагать бок-о-бок с настоящей графиней было интересно и необычно. Высокая голубоглазая брюнетка ступала точно посередине улицы, ничуть не заботясь о том, кто или что идет впереди и позади. Пятерка телохранителей сдвинулась, образовав компактное построение в виде подковы, ловаг по имени Мурье шел впереди, растопырив локти, словно изображал ледокол или таран. Плащ он перевесил на левое плечо, пропустив двойной шнур под мышкой правой руки. Таким образом, меч оказался скрыт от сторонних глаз, а длинный кинжал, наоборот, на всеобщем обозрении. Встречные раздавались по сторонам, прижимаясь к стенам, также никто не спешил обогнать небольшую процессию.

— А я тебя помню, — и в самом деле неожиданновспомнила Елена. — Год назад ты проезжала здесь на боевом коне.

Флесса задумалась на пару мгновений и улыбнулась со словами:

— Да, в самом деле. Пантократор сводит людей причудливыми путями.

— Что тебе нужно? — повторила вопрос Елена.

— Ты, — бесхитростно ответила графиня.

— Я, — сказала лекарка, потому что… а что здесь еще можно было сказать?

— Видишь ли, — Флесса поправила черный плащ, который, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, был оторочен каким-то гладким глянцевым мехом. Сапожки мягко и легко ступали по камням. Елена чувствовала себя как человек, идущий рука об руку с инопланетянином. У них даже язык отличался, графиня выговаривала «с» с подчеркнутым шипением и регулярно опускала последние согласные. Нечто подобное Елена уже слышала урывками, когда тюрьму посещали бономы высокого полета. Судя по всему, это был не региональный акцент, а некая речевая традиция[34].

— Когда я хочу людей, я их покупаю, — сообщила Флесса с очаровательной и жутковатой непринужденностью. — Я захотела тебя, но ты не взяла деньги.

Тут уже Елена улыбнулась, скупо, одними краешками губ. Красивая была сцена с поклоном, можно было бы в кино вставить.

— Продаются все?

— Разумеется. Каждому человеку что-нибудь нужно. Каждый имеет желания, которые не может удовлетворить. Разные желания имеют разную цену. Деньги, знаки внимания, возможности.

Елена сочла за лучшее промолчать.

— Это было глупо, — продолжила рассказ графиня. — Но ты не казалась глупой. Это необычно. И это меня заинтересовало.

Они неспешно продвигались к реке. Мостовая ступала место более древней кладке, не каменной, но из дерева. Множество толстых спилов крепчайшего дерева уложили на песочно-гравийную подушку, отлакировали, залив промежутки смолой и получился настил, прочный и удобный. Память минувших веков, когда магия была таким же рабочим инструментом, как руки рабочих или чертежи архитекторов. А строительный лес еще не стал таким дефицитом.

Флесса повернула направо, в сторону одного из мостов. По пути встречалось все больше людей, народ покидал дома, чтобы принять участие в Поминовении. Елена примерно знала, как это будет, однако участвовала в подобном первый раз.

— И ты решила меня убить?

— Нет, конечно, — искренне удивилась Флесса. — Зачем? Я узнала, что ты берешь уроки фехтования.

Они ненадолго замолчали. Графиня распустила завязки плаща, скинула на руки одного из охранников, не предупредив и даже не взглянув на него. Тот принял одежду как само собой разумеющееся и в свою очередь передал какой-то личности, вынырнувшей из толпы. Под плащом обнаружилась серая куртка, широкий посеребренный пояс и уже знакомые темные чулки. Только золотой цепи на сей раз не было, и сапоги оказались менее понтовые, более утилитарные. На поясе Флессы висел широкий кинжал, оружие богато украшено — рукоять обвита золотой или позолоченной проволокой, притом кинжал не казался парадной декорацией. Красивая, но практичная вещь. Оценивая боковым зрением стиль спутницы Елена болезненно чувствовала поношенность своей одежды, стоптанность ботинок, кривоватую самодельную стрижку. Тот факт, что лекарка одевалась лучше и дороже доброй половины жителей Мильвесса, в данный момент не приносил утешения. Елена испытывала обыкновенную зависть и, в общем, не стыдилась того.

— И решила посмотреть, чего ты стоишь, — как ни в чем не бывало, продолжила Флесса.

— Зачем? Для развлечения?

— И это тоже. Однако не только.

Мост приближался, толпа была уже достаточно плотной. В отличие от обычного выходного дня, люди казались какими-то необычно тихими. Торжественными. Солнце окончательно скрылось за крышами, о нем напоминала лишь красная полоса вдоль невидимого за черепицей горизонта да еще многоцветное сияние купола Храма Шестидесяти Шести. Он был одним из самых высоких зданий в Городе и ловил призматическими куполами солнечный свет, когда на улицах средь домов уже царили сумерки.

Окна в домах светились огоньками, куда ярче обычного. По традиции в Ночь звезд на воде даже самые бедные зажигали хотя бы плохонькую свечку или несколько пропитанных жиром шнурков. А вообще согласно традициям полагалось освещать каждую комнату «длинной» свечой в виде спирали, которая разматывалась вручную по мере сгорания. Если огонек прогорит, не погаснув, от последнего и до первого луча солнца, это считалось добрым знаком. На заборах, столбах и прямо средь улиц чадили «огневые миски» — глиняные сосуды, в которые укладывались спиралью тряпки, затем все заливалось третьесортным воском и поджигалось. Выходила не столько лампа, сколько дымный костерок. Казалось, Мильвесс был поглощен тем, чтобы осветить себя как можно ярче.

— Я думала, что погляжу на все это с крыши дома. Или палубы, — вымолвила графиня. — Но из дома почти не видно реку, а мне говорили, что самое главное произойдет здесь. На мосту для нас уже приготовили место.

Среди горожан шныряли мальчишки — мелкие торговцы — зазывающие к прилавкам с дешевой снедью. Монахи вещали про богобоязненность, потрясая традиционными косичками-дредами или наоборот, светя лысинами. Музыканты играли, как в последний раз, причем, похоже, совершенно бесплатно. Преобладали дудки и самые простые гусли, также немало было «гудков», похожих на большие ложки с верхней декой из кожи. Играли на них сложно-хитрым образом, водя смычком по двум струнам и перебирая пальцами третью. Некоторые монахи пользовались колесными лирами, извлекая клавишами пронзительные ноты. Кажется, только божьи люди могли собирать пожертвования, остальные публичные развлечения шли бесплатно.

Флесса и Елена прошли мимо особо громкого и выразительного служителя культа. Высокий и тощий, очень смуглый, с густой копной темных косичек он отжигал с лирой как Джимми Хендрикс, выводя могучим гласом стихи покаянные, а также песнопения о расставании души с телом:

Однако полностью исчезли уличные актеры, акробаты, также не видно было и проституток с астрологами. Видимо развлечения в Поминовение строго ранжировались.

— Мы остановились на том, что ты решила развлечься, — напомнила Елена.

— Да нет же! — досадливо передернула плечами Флесса. — Не только. О, смотри!

Обычно луна выкатывалась на небо одновременно с заходом солнца, так что по утрам и вечерам землю освещали два светила одновременно, будто передавая друг другу эстафету. Но в этот вечер серебристый диск ощутимо запоздал, и только сейчас проявил себя, когда тьма уже опускалась на Город. Обычно луна казалась белой, с желтым или красноватым отливом, сейчас же громадный диск отливал мрачной, торжественной синевой. Как в ту ночь на Пустошах, когда бригада отправилась в свой последний поход.

Появление ночного светила вызвало приступ гула, будто волна ударила в несокрушимый утес и отозвалась нескончаемым эхом. Многотысячная толпа выдохнула как единый организм, мужчины поднимали на руки детей и женщин, поднимая их ближе к небу, словно желая пожертвовать луне. После секундного промедления музыканты ударили по струнам и завертели колеса с новыми силами.

— Я не хотела тебя убивать, — объяснила графиня. — Зачем? Ты можешь мне послужить иным способом.

— Я никому не служу!

— Правда? — скептически изогнула бровь Флесса. — Так это не тебя я видела с ножом в руке над трупом?

— Это другое, — буркнула лекарка. — Это работа.

— Ну, так поработай на меня.

Елена посмотрела на графиню в упор. Произнесенные слова тонули в шуме, который все нарастал. Девушке было… странно. Не хорошо и не плохо. Усталость после тренировки у Чертежника столкнулась с адреналиновым ударом и породила закрученную смесь чувств. Ожидание, опасение, готовность к словесному поединку, нервное возбуждение. Дыхание перехватывало, пальцы подрагивали как у ребенка, которому нельзя открыть подарок. Сознание будоражил тонкий запах графской парфюмерии. Толпа вокруг электризовала воздух ожиданием, и женщина чувствовала себя частью единого организма, доведенного до крайности предвкушением чего-то удивительного. От всего этого шла кругом голова, как после хорошего глотка вина.

И — боже мой! — до чего же Флесса была похожа на Шену. Да, совершенно другой тип лица, другой голос, даже рост, но все же… В изгибе бледных губ, в прищуре уголков глаз скрывался призрак былого. Тех коротких часов — единственных за два минувших года — когда Елена чувствовала себя абсолютно счастливой.

Флесса замолчала и как-то странно глядела на спутницу.

— Что? — довольно агрессивно спросила пришелица из другого мира.

— Ты, — тихо, почти неслышимо на фоне людского гула произнесла графиня, и Елене почудилась нотка неуверенности в ее голосе. — Ты странная. И почему-то кажется, что я тебя знаю. Словно мы когда-то встречались. Очень давно…

— Мы встречались, — Елене было трудно говорить, горло перехватывало жаркой петлей, гул крови в ушах оглушал. — Тогда. Ты была на коне. С охраной.

— Нет, — почти прошептала Флесса, склоняясь к Елене. — Нет. Гораздо раньше. И твой взгляд…

Мгновение спустя графиня резко выпрямилась, как солдат на плацу при виде генерала. На ее лице — словно броневая заслонка опустилась — застыло выражение отстраненного спокойствия. То, как владела собой молодая аристократка, насколько быстро и полно вернула утраченный на мгновение самоконтроль, поневоле внушало уважение.

— Кажется, сегодня ночь, когда все что-нибудь вспоминают, — Елена постаралась перевести разговор в нейтральное, ни к чему не обязывающее русло.

— Да, — лаконично согласилась графиня, но Елена отметила, что спутница чуть подрастеряла высокомерное превосходство.

Деревянная мостовая закончилась. Набережная близ моста была вымощена широкими плитами, образуя площадь. Сотни, тысячи ног стучали и шаркали по камню кожаными, деревянными подошвами, а то и босыми ногами. Обширный людской поток собирался из улиц, как притоки большой реки, чтобы выплеснуться на широкий мост. В отличие от Земли, здесь на мостах не строили дома, зато над опорами через равные промежутки выделялись полукруглые балконы с низкими оградами. В обычные дни их занимали торговцы, а в праздники «бронировали» аристократы или просто богачи.

Навстречу стали чаще попадаться бономы со свитой или просто купцы из гильдий, а также цеховые мастера. Некоторых Флесса приветствовала сама, но большинству отвечала лишь кивком или просто игнорировала, принимая как должное знаки внимания. Елена следовала примеру других сопровождающих, которые не вмешивались в краткие переговоры хозяев и вели себя так, будто их здесь и нет. Видимо так требовал этикет — не проявлять свое присутствие, не отвлекать господ на суетные мелочи.

— Скоро начнется, — отметила графиня, когда небольшая группа заняла «свой» балкон. Внизу струилась река, чьи воды отражали свет луны, как обсидиановое стекло. Елена вдохнула прохладный воздух, чувствуя поток прохладной свежести. Обычно река изрядно воняла отходами многотысячного мегаполиса, но в ту ночь казалось, что водная магистраль чудесным образом очистилась.

— Итак, о работе, — сказала Флесса, поправив короткие волосы, выбившиеся из-под шапочки. Шапка была забавная, с хипстерскими наушниками, ей не хватало кошачьих ушек. Под лунным светом искрилась вышивка серебряным бисером и крошечными зернами жемчуга.

— У меня есть работа, — сказала Елена. — Она мне нравится.

«И в гробу я ее видела на самом деле» — продолжила мысль уже про себя.

— А мне нужен болван, — сообщила Флесса.

Елена замерла в недоумении. Спустя мгновение, прокрутив в уме услышанное, сообразила, что из-за произношения Флессы неверно истолковала слово «болван». Графиня использовала специфическую отглагольную форму, которая означала также и «манекен для тренировок» или в более широком смысле — партнер для учебных схваток.

— Я не фехтмейстер.

— Знаю, — отмахнулась графиня. — Ты ученица мастера. А мне нужен противник, с которым я могла бы регулярно оттачивать навыки. Достаточно сильный, чтобы стать достойным соперником, однако не чрезмерно, для этого есть мастера. Ты вполне годишься.

Елена помолчала.

— Ты можешь купить хоть целый отряд, — наконец сказала она. — Зачем я?

— Во-первых, потому, что таково мое желание, — отчеканила Флесса. — Кроме того, это я тебя нашла.

Несмотря на явную оборванность логики, это «я нашла» прозвучало закончено и исчерпывающе. Словно для Флессы все было очевидно, не требуя дальнейшего развития. И Люнна с ходу поняла то, чего никак не соображала Елена.

— Меня тоже могут купить, — меланхолично заметила она.

— Это возможно, — Флесса осталась спокойной, как будто женщины обсуждали стоимость новых туфелек. — Но риск меньше. И, кроме того, купить тебя сложнее.

Она посмотрела на Елену и улыбнулась.

— В чем я уже убедилась.

Елена опустила глаза и стиснула каменные перила до боли в пальцах, и без того натруженных учебным клинком. Игра лунного света опять на мгновение превратила Флессу в двойника Шены. Свет многочисленных факелов играл в глазах брюнетки мистическими огоньками, казалось, что они все же зеленого цвета, как у гигантской кошки.

Елена медленно вдохнула и выдохнула, стараясь, чтобы это выглядело незаметно. Ее знобило, как от лихорадки. Уши горели. Хотелось пропустить сквозь пальцы короткие локоны Флессы, выбившиеся из-под шапки, ощутить их шелковистую мягкость. Обхватить точеное бледное лицо горячими ладонями, всмотреться в глаза, чтобы понять, какого же они все-таки цвета. И почему в одно мгновение зрачки горят фиолетово-синими огоньками, а в следующее уже кажутся чистейшими изумрудами.

— Чего ты хочешь?

Ушедшая в борьбу с собственными демонами Елена сначала не поняла, что графиня обращается к ней. А затем началось.

Тихо, почти незаметно на общем фоне ударили колокола на городских башнях, но их бронзовый перезвон все равно услышали. И, словно десятки тысяч людей лишь того и ждали, наступила тишина. Гул неспящего Мильвесса умирал, как живое существо, как оркестр, замолкаюший инструмент за инструментом, нота за нотой пока, наконец, дирижер не отложит палочку финальным жестом. Музыка оборвалась, голоса стихали, остановился перестук многочисленных подошв, будто все разом остановились, замерли неподвижно. Весь мост, площади по оба его конца, прилегающие улицы, весь Город затих в ожидании. Лишь звонили, не умолкая, колокола на всех городских звонарнях.

И тут Елена обратила внимание, что речные волны едва заметно светятся. Настолько слабо, что невнимательный взгляд, скорее всего, не заметил бы, но достаточно явственно, чтобы понять — это не отраженный свет луны. Кроме того, луна отливала синим цветом, а вода источала нежнейший оттенок молочно-белого. Елена никогда не видела тропический океан с планктоном, но подумала, что, наверное, это именно так и должно выглядеть. Только пресноводное море тропическим не было, и планктона у берегов Мильвесса не водилось, тем более в реке.

Волшебство? Или какие-нибудь водоросли, микроорганизмы?

А может просто обыкновенное чудо?..

Берега пылали стенами огня от факелов и ламп, словно здесь была не одна река, а три — черная, а также две пламенных. Множество плавсредств, от крошечных лодок до небольших галер с убранными мачтами — чтобы проходить под мостами — заполняли речную гладь. Стены домов, подсвеченные красным, как будто светились в огне призрачного пожара.

— Вот оно, — Флесса подняла руку, указывая вдаль. Там, намного выше по течению, засияла россыпь бледно-розовых точек.

Они приближались вместе с ходом речных волн. Сотни огоньков, похожих на плывущие свечи, нет, скорее лампадки, что-то вроде китайских фонариков, которые запускались выше по реке. Толпа выдохнула, и прозвучало это как порыв урагана. А затем тысячи людей в едином порыве разразились криками и молитвами. Шум, как волна, растекался дальше по улицам, будто цунами, по мере того как дом за домом, человек за человеком подхватывали радостный клич. И, перекрывая все, отчаянно звонили колокола, словно пришел судный день. Однако не полыхнул ни один магический фейерверк, в эту ночь колдовству не было места на улицах богобоязненного Мильвесса.

Наступил час Поминовения. Время, когда души мертвых покидают мир, чтобы отправиться к Пантократору, где все прижизненные деяния окажутся в точности измерены, а затем каждому определен будет свой удел. Раньше в эту ночь завершался год, затем календарь изменился, однако Поминовение осталось. Странный праздник, в котором скорбь и память об ушедших причудливым образом объединились с весельем и жаждой жизни.

Маленькие кораблики плыли вниз, неся лампадки, чтобы уйти в залив и там исчезнуть в морской пучине, напоминая мертвым, что их не забыли, а живым о бренности всего сущего. Флесса откинула голову, закрыв глаза, словно упивалась моментом. Охрана сомкнулась теснее, толпа неистовствовала, и буря коллективного взрыва вот-вот обещала взорваться буйным весельем. Нынче вся столица, весь обитаемый мир отметят второй день празднества, время безудержного праздника, момент, когда осень считается завершенной, и приходит зима.

Елена склонила голову и крепче взялась за холодные перила. Камень, источенный годами, казался ноздреватым, как пемза, слегка царапал пальцы и быстро нагревался от жара, снедавшего фехтовальщицу изнутри. Ни к селу, ни к городу женщина вспомнила, что так и не вернула Чертежнику боевые перчатки.

«Что же со мной творится?»

— Купи мне меч, — отрывисто сказала Елена.

Флесса глянула на нее. Отблески розовых фонариков играли в темных зрачках дьявольскими огоньками. Графине только рожек не хватало, чтобы сыграть обольстительного суккуба.

«Это все Поминовение. Ночь грусти, ночь смерти. Час, когда что-то умирает, и что-то приходит в мир»

— Купи мне хороший меч с клеймом. И я поработаю твоим… «болваном».

— Хорошо. Жду завтра, к началу вечерней стражи. Если будешь достойным противником, позволю выбрать оружие в моем арсенале, — графиня смерила лекарку взглядом. — Мы примерно одного сложения, то, что подходит мне, будет хорошо и для тебя.

Елена вдохнула и выдохнула по бретерскому навыку, однако не сработало. Казалось, вместо прохлады она вдыхала чистый огонь, а тепло собиралось у сердца в обжигающую искру, рассылая по нервам уколы острого, на грани боли, возбуждения. Флесса глядела на фехтовальщицу, недоуменно и недовольно скривив губы, ожидая почтительного ответа.

— Палуба, ты говорила про палубу, — вспомнила Елена. — У тебя есть лодка?

— Лодка? — графиня сморщила благородный нос с таким видом, словно Елена сказала непристойность. — У меня есть корабль.

— Покажешь? — спросила Елена, глядя глаза в глаза, не мигая, в точном соответствии с заповедями Чертежника. — Никогда не видела ночного моря. Всегда хотела нырнуть в лунную дорожку на волне.

Шея Флессы дернулась, выдав момент, когда непрошибаемая аристократка оказалась по-настоящему выбита из колеи. Впрочем, ответ прозвучал выдержанно и спокойно:

— Покажу.

— Я знаю, где твой дом. Приду завтра к началу вечерней стражи.

Мильвесс гулял. Широко, с душой, как могут оттягиваться напропалую несколько сотен тысяч людей, которые прожили еще один год, притом не худший, а если поразмыслить, то и вполне хороший.

Зимой хозяйственная жизнь, конечно, не остановится, но становится полусонной, замедляет обороты по мере наступления штормов. Господа сворачивают междоусобицы и начинают договариваться о выкупах, а также кого с кем породнить и во сколько это обойдется. Стряпчие с прокурорами радостно потирают запачканные чернилами пальцы в ожидании долгих раундов судебных баталий. Кстати, Елена тоже ввязалась в запутанную юриспруденцию столицы, чему давно была не рада. Впрочем, об этом — в свое время.

Процветание и оживленная торговля ждут разве что хозяев сланцевых залежей и торфяников. До самой весны Мильвесс, да собственно любой город, деревня, дом станут дымить горючими камнями, а также мхом, отгоняя стужу. Хотя, пожалуй, свечники тоже порадуются долгим ночам, но умеренно, все равно жизнь абсолютного большинства людей привязана к солнцу. Искусственный свет — вынужденная необходимость, а лампы и свечи — роскошь.

Разбойники переведутся, спрячутся по селам, хуторам и замкам, потому что злодействовать на дорогах по зимнему хладу невыгодно. Зато в городах преступная деятельность прибавит обороты, потому что тьма лучший друг лихого человека.

И конечно свадьбы. Летом юноши и девушки присматриваются друг к другу, прицениваются в сложном и запутанном торге, где принимаются во внимание десятки параметров, от престижа семьи до банальной возможности зачать дитя, будущего работника и кормильца. Первые взгляды сменяются робкими перемолвками, дальше шаг за шагом доходит до «гостевых ночей» с опасным лазанием через заборы на чердаки. А там уже и «пробные ночи», после которых влюбленные (или просто трезвомыслящие) молодые люди (а также их родители) соглашаются, что — да, пора. Недаром позднее лето и ранняя осень еще называются «детскими месяцами».

Все это будет. А сейчас — праздник, второй день Поминовения.

Елена пробиралась через людные улицы как челнок по бурной реке. Одна рука привычно касалась поясной сумки, другая под плащом, на рукояти ножа.

— Красавчик, не желаешь ли?.. — проститутка с черной лентой на символическом чепце показала медное кольцо во рту, поиграла языком в отверстии, обещая неземные наслаждения. Увяла, опустив глаза, когда разглядела лицо «красавчика» под козырьком. В следующее мгновение опять загорелась надеждой, что, быть может, девушка в мужской одежде и пристрастия имеет соответствующие. Елена прошла мимо, слегка улыбнувшись. Впрочем, девица не осталась без внимания, к ней с ходу подкатил лихой парень, по виду типичный забияка и полубандит со щегольским топориком за широким поясом.

Послеполуденное солнце грело щедро, даже с перебором. В плаще было жарковато, Елена слегка пожалела, что накинула теплую одежку. Она деловито шагала по каменной мостовой, отвергая все соблазны праздничного Мильвесса. Под сердцем снова разгорался огонек, электризуя нервные окончания. Женщину слегка потряхивало в ожидании странного.

Мимо прошагала очередная группа каменщиков под охраной горских наемников. Их поругивали, иногда бросались огрызками, но скорее для порядка, чем из настоящей злости. Длиннющую Башню видно было даже отсюда, через реку и кварталы южного берега. Возводили ее ударными темпами, прямо как социалистическую стройку, и в нарушение всех законов. Высоченные резиденции некогда были одним из главных элементов городского пейзажа, каждая сколько-нибудь приличная семья, гильдия и цех считали делом чести возвести этакий шпиль. Внутри скрывались хитрые механизмы и подъемники, а из подвалов разбегались скрытые тоннели. Постройка одновременно демонстрировала богатство и служила надежным убежищем при бунтах, войне цехов, а также прочих волнениях[36].

Давным-давно высота шпилей была ограничена под предлогом того, что негоже строить каменных монстров, кои высятся над Храмом Шестидесяти Шести. И небоскребы пришлось урезать до единого стандарта. Однако два года назад Остров (точнее правящая фамилия) добился разрешения возвести мега-башню как в старые времена. Постройка вознеслась к небу на восточной окраине города, завершая длинную улицу — аналог центрального проспекта, который тянулся через всю южную часть Мильвесса, упираясь в площадь перед императорским дворцом. Само тело башни уже было завершено, теперь бригады строителей заполняли щебнем промежутки меж двумя стенами — внутренней и внешней.

Елена быстрым шагом обогнала группу хорошо одетых горожан, солидно обсуждавших, во что им обойдется привилегия водяного колеса для мастерской. Разговор очень быстро перешел на тему новых поборов и сукновальных мельниц. Тут собеседники утратили всю респектабельность, и беседа мгновенно превратилась в скандал, привлекающий все новых и новых участников. Тема действительно была весьма болезненной — император в попытке заполнить пустую казну начал ограничивать аренду агрегатов с водяным приводом и закрывать руками своих эмиссаров уже имеющиеся. Так освященные годами традиции пользования превращались в дорогие привилегии для состоятельных цехов. Богатые «отбивали» расходы, продавая услуги далее вниз по пищевой цепи, все это подогревало и без того неспокойную столицу, как плотно закрытый котел.

— Долой винную монополию! — прокричал кто-то совсем рядом и, судя по стуку подошв, пустился наутек под шум начавшейся потасовки

Елена оставила за спиной драку, которая словно черная дыра притягивала к себе уже совершенно сторонние конфликты наподобие веры в Одного или Двух, затяжной междоусобицы сукновалов и сукноделов, внутрицеховые споры оловянщиков и медников, а также прочие вопросы, которые были тюремной лекарке глубоко фиолетовы.

Судя по крикам и свисткам, на место побоища уже вызвали квартальных стражников, так что вероятно на днях Елена будет лечить в тюрьме кого-нибудь из наиболее рьяных зачинщиков. Она шла мимо рядов «общепита», игнорируя здоровенных теток, восседавших на горшках с горячей едой. Резчики жареного мяса устраивали маленькие представления на прилавках, жонглируя товаром как японские повара, рассекая свинину едва ли не в воздухе. Как говаривали в Ойкумене «город ест свинью, деревня корову». Мясо было дороговато, так что куда большим спросом пользовались куриные и рыбные пироги, похожие на расстегаи с куском жирной печени на верхушке. Их полагалось резать таким образом, чтобы каждый треугольный ломоть венчался своей долей печенки. Особым деликатесом (и самым дорогим блюдом «уличной» кухни») являлась свинина, вываренная не менее одной стражи в четырех водах. От мяса оставалась главным образом соединительная ткань, вкусом напоминающая краба, и блюдо заказывали, в том числе, как лекарство для больных суставов.

Съесть что-нибудь казалось очень хорошей идеей, желудок настоятельно требовал пищи, однако Елена следовала золотому правилу Чертежника — если не знаешь в точности, что ждет тебя в будущем, лучше оставь живот пустым. Кроме того поедать что-либо на улице было не слишком разумно. Недаром самой распространенной болезнью в Мильвессе были диарея и прочие хвори желудочно-кишечного тракта.

Очень кстати на дороге попалась группа торговцев солеными гусями, есть что-либо сразу расхотелось. Соленая птица и рыба, похожая на бескостную хрящеватую сельдь, были наследием голодных веков с дефицитом соли. Еду не столько солили, сколько заквашивали «в собственном соку», зачастую даже без бочек, просто в земляных ямах, пересыпая минимумом самой дешевой соли Острова. С точки зрения Елены это нельзя было не то, что есть, но даже находиться рядом, особенно под ветром. Тем не менее, беднота Мильвесса и даже часть зажиточных горожан наворачивали омерзительную жратву с превеликим удовольствием, благо стоила она дешевле дешевого. Соленый гусь считался еще и полезным, соответствующую диету прописывали для восстановления после тяжких болезней живота.

Елена пропустила шествие рыбников, которые разбрасывали из корзин мелкую рыбешку на похлебку беднякам. Обогнула на всякий случай группу бандитского вида молодцев при кольчугах и щитах, некоторые даже в полноценных шлемах с забралами как у птиц, с выдающимися вперед «клювами». Поди, угадай, это чьи-то телохранители, или нанятые цехом «торпеды», или просто буяны, которые дальше к ночи организуют какой-нибудь погром. Близился Турнир Веры, так что и без того воинственный Мильвесс полнился вооруженным людом, окончательно превращаясь в своего рода военный лагерь.

Елена отметила, что на улицах появились бумажные самолетики. Похоже, сделанная мимоходом игрушка двинулась в народ, завоевывая детские сердца квартал за кварталом. Стало немного стыдно, потому что бумагу детишки для своих забав точно не покупали. А на прилавках уже продавали вольные версии с приклеенными головами драконов и прочей волшебной жути.

Проходя мимо дома какого-то цирюльника, Елена посмотрела на деревянную башку горгульи под крышей. На башке сидел упитанный мяур, довольно щурясь желтыми глазами. Здоровенные когти глубоко ушли в дерево, короткие уши вращались как локаторы, отслеживая тончайшие нотки уличного шума. Скорее всего, это — зверь, не горгулья — был квартальный талисман. Рептилоидных кошек в Мильвессе любили, как и почти во всей Ойкумене. Подкормить мистическое животное было за честь, а обидеть мяура считалось большим грехом.

Серый зверь посмотрел прямо на Елену, овальные зрачки расширились, будто узнавая. Животное молча проводило женщину немигающим взглядом. Бывшей аптекарше вспомнился Господин Кот с Пустошей. Стало немного грустно и захотелось узнать, как он там? Получает ли каждое утро достойную порцию свинины, как прежде? Сколь-нибудь достоверные новости с Пустошей до Мильвесса не доходили, только общие слухи, которые побуждали все больше городской бедноты сниматься с места и отправляться в далекое путешествие на север, где смерть шла под руку с человеком, зато имелась ничейная земля в достатке. Впрочем, немного зная Сантели, Елена не сомневалась, что в магических пустошах кипит жестокая междоусобица бригад. Если уже не отгорела, закончившись чьей-нибудь решительной победой. Было бы хорошо встретить живого Шарлея…

Дома Елену ждали Баала и письмо, выписанное каллиграфическим почерком на листе настоящего папируса. Курьер в цветной ливрее переминался с ноги на ногу, дожидаясь ответа, похоже, не первый час. Елена ожидала увидеть текст, соответствующий роскошному листу и печати зеленого сургуча, однако послание оказалось лаконично и, похоже, написано лично отправителем, без услуг секретаря. Флесса извещала «болвана» о том, что решила перенести спарринг на другой день и приглашает «мастерицу Люнну, горожанку и достойную особу» к середине вечерней стражи на причал. К обусловленному сроку прибудут носилки. Обратная доставка гарантируется по любому желаемому адресу.

— Круто зажигает графиня, — заметила Елена, переворачивая лист, чтобы убедиться в отсутствии приписок.

— Графиня? — скептически хмыкнула карлица, поправляя длиннющий зеленый шарфик, повязанный на манер тюрбана. — Сюда смотри, — она ткнула пальцем в небольшой значок на печати.

Елена добросовестно посмотрела на завиток, похожий на пятиугольный шатер с коническим навершием.

— Деревня, — вздохнула карлица. — Учить тебя еще и учить. Это «корона достоинства». Рисуется над гербовым щитом, чтобы сразу показать ранг обладателя. Твоя покровительница не графиня. Она герцогиня и «аусф».

Что такое аусф Елена знала, Эта приставка к фамилии означала, что владелец не только благороден, имея за плечами десять поколений аристократических предков, но и владеет землей с, по меньшей мере, одним городом, личным замком, лесом и портом. Толкование допускало очень широкие границы, например, за лес прокатывала большая роща, порт вполне мог оказаться речным, а то и просто большим мостками на озерце. Однако черная графиня точно не относилась к тем, кому приходилось шаманить с формулировками.

Хотя не графиня, да. Герцогиня, пусть и «вице».

«Карабкаюсь по социальной лестнице»

— Причем из довольно старого рода, поэтому корона простая, — продолжила геральдический ликбез карлица. — Такие рисовали после того как рухнула Старая Империя и выполнять сложные каллиграфические рисунки стало некому. Потом гербы опять усложнились. Так что этим… — она всмотрелась в письмо. — Вартенслебенам пара веков точно есть. Не приматоры, но очень и очень достойно.

Баала посмотрела на квартирантку и со всей искренностью дала совет:

— Лови момент.

— Что? — не поняла Елена.

— Лови шанс, — снова терпеливо посоветовала карлица. — Молодая наследница из хорошего рода, пусть даже с другого конца Ойкумены, это не свинья в корыто чихнула. Считай, Пантократор на тебя удачливым пальцем указал. Сначала в постель, потом, глядишь, в слуги. А после и лекарем семейным, отчего бы и нет?

Елена хотела сказать сразу много разных вещей, в первую очередь повторить уже сказанное Грызуну-Мурье относительно того, что проститутки — в противоположном направлении. Но передумала. Это Ойкумена, здесь так принято, здесь так живут. И, говоря по совести, если бы какая-нибудь наследница мегакорпорации обратила внимание на рядового горожанина, пригласив для начала в круиз на личном джете, сколько людей повторили бы рекомендацию Баалы, пусть и в другой форме?

Курьер переминался с ноги на ногу, наверное, все ждал ответ. Елена отослала его, передав, что спаслание приняла и будет ждать экипаж. Карлица одобрительно покивала, кликнула вдову, приказав греть воду для ванны, затем потащила квартирантку для примерки всевозможных аксессуаров. В конце концов, Елена категорически отвергла подвески, серьги и кольца. Отбилась от косметики, замешанной на сале, уксусе, саже, скипидаре и прочих сугубо натуральных ингредиентах. Однако согласилась на перчатки до локтей с тиснением, а также чокер из деревянных плашек с инкрустацией медной проволокой. И на розовую ленту, повязанную чуть ниже левого колена, так, чтобы концы свисали до щиколотки. Смесь бижутерии с мужским костюмом оказалась довольно интересной. Умеренно строго и в то же время необычно. Ах, какой роскошный косплей мог бы выйти… Или модель для игры.

В назначенный час небольшой эскорт уже стоял у дверей за каменной оградой. Четыре носильщика, трое вооруженных бойцов. Елене как раз хватило времени, чтобы принять ванну, переодеться в чистую смену и причесаться.

— В добрый путь, — одобрительно напутствовала Баала. Неожиданно поднялась на цыпочки, притянула Елену за шею и коснулась губами щеки постоялицы.

— Не робей.

— Не буду, — честно пообещала Елена, чувствуя как озноб возвращается, щекоча кончики пальцев. Не предвкушение, но скорее ожидание чего-то нового, странного, неведомого. Глас рассудка настойчиво требовал остановиться, все обдумать и взвесить. Не рисковать мутным приключением с аристократкой высокого полета. В конце концов, не палиться хрен пойми как, учитывая, что где-то по Ойкумене бродят красноглазое чудовище и Раньян, а за ними, в свою очередь, скрываются таинственные заказчики, желающие упокоить «Искру» навсегда.

Да, здравый смысл просил остановиться. Но Елена устала прятаться, устала… от всего устала. И потому собиралась отдаться жару под сердцем, испытать настоящее, будоражащее кровь Приключение, а там будь, что будет.

Будь, что будет.

«Хочу, наконец, нырнуть в море. Хочу проплыть по лунной дорожке»

«Я хочу!»

— До завтра, — сказала она карлице. — Вернусь после тюрьмы.

— Тюрьмы! — фыркнула карлица. — Завтра ты проснешься на атласе и позавтракаешь с золотой тарелки!

— Вернусь после работы, — повторила Елена. — Простыни преходящи, а тюрьма вечна, и серебро у нее надежное.

— И то верно, — очень серьезно согласилась Баала. И добавила, подумав пару мгновений с искренним уважением. — А вот ты умная.

— Светлый и Темный, Созидатель и Разрушитель, — прошептал Курцио, поднимая два пальца к низкому потолку. — Дайте мне сил, укрепите в намерении, закалите волю!

Свет заходящего светила, разбиваясь о решетку, падал на лицо островитянина серым прямоугольником. Пепельное солнце, серые стены, серый город, открывающийся за окном небольшой комнатки. В Ойкумене было много некрасивых городов, однако Сальтолучард заслуженно считался худшим из худших. Двойной остров почти не имел зелени, тем более, лесов, поэтому все постройки возводились из камня. Стены, глухие ворота и шпили высоченных башен, которые никто и не подумал укорачивать соответственно императорским указам — вот все, что открывалось взору странника. Недаром островитян часто именовали «каменными людьми». На песчанике жили, спали, даже столы в большинстве домов тоже высекались из камня. И если на континенте в порядке вещей было украшать даже самый убогий антураж хоть парой мазков краски, Соленый Остров гордо воротил нос от излишеств.

Островные жители полагали, что красота и роскошь должны быть скрыты от посторонних взглядов. Богатство — не повод для пустого хвастовства, а божий дар, созерцать который могут лишь избранные. Поэтому все необозримые сокровища Сальтолучарда были надежно укрыты за толстыми стенами и выставленным напоказ демонстративным убожеством. А то, что думают все остальные… Какое дело подлинным аристократам до представлений заморских дикарей?

Курцио возносил молитву создателям и хозяевам сущего. Надо сказать, редко случалось так, чтобы чаяния его звучали столь искренне, с такой надеждой как сегодня.

— Спаситель и Защитник, наделите их разумом! Отверзайте уши глухих, раскройте глаза слепцов! Дайте им услышать и понять мои слова, — закончил он, складывая ладони близ сердца.

Пора. Время для молитв истекло.

Он посмотрел в зеркало, настоящее, ростовое, из цельного стекла с ртутным амальгамированием, ценой как бы не больше хорошего дома в среднем городке. Зеркало было единственным предметом, что нарушал пустоту молитвенной комнаты. Курцио провел пальцами вдоль тщательно выбритой спереди головы, ото лба до темени. Потрогал завитые пряди над ушами, а также пучок на затылке, проверяя твердость лака. Ни единый волосок не должен был выбиться из общего строя, нарушив благородную прическу.

«Боги, помогите мне…»

Он повернулся у зеркала, обозревая себя со всех сторон, оценил, как лежит плащ старого устава. Широкая полоса ткани была разрезана от воротника на всю длину так, чтобы полы висели на плечах по бокам и сзади, открывая спину, подобно крыльям нетопыря. Да, пращуры следовали причудливым канонам… Итак, все бесскверно. Время начинать. Курцио подумал, не осенить ли еще раз себя знаком Двух, но решил, что это перебор. Боги всеведущи, так что нет смысла так навязчиво напоминать о себе. На все Их воля.

Он покинул молельную, где согласно давним обычаям собирались с мыслями, очищали скорбный сомнениями разум перед отчетом в Зале Намерений. Традиция не ограничивала срок пребывания наедине с богами, устав предписывал Совету ждать, запасаясь терпением. Ответственное дело не терпит суеты и спешки, ибо торопливость смущает разум и порождает ошибки, а ошибки ведут к поражениям. Поэтому Курцио никогда не пренебрегал возможностью помолиться, еще раз перебирая в уме аргументы и соображения, просеивая их через сито размышлений и критики. Однако и не задерживался сверх меры. Традиции хранят Остров, но заставлять Тайный Совет ждать дольше необходимого было бы неразумно.

Островитянин поднялся по небольшой винтовой лестнице. Глухонемой слуга предупредительно открыл дверь из простого дуба, так, что мастеру тайных дел не пришлось даже замедлить шаг. Дверь пропустила Курцио и беззвучно закрылась у него за спиной, оставив наедине с Советом.

Многие на континенте прятали секреты за прочными стенами, огораживались камнем и деревом, скрывались под землей, в глубоких подвалах. Однако мудрые пращуры Сальтолучарда, искушенные в поиске чужих тайн, знали, что стены не только защищают, но и затмевают взор. Всегда найдется лазутчик, что прокрадется во тьме, залезет на самую высокую стену, просверлит самый прочный камень, поймает неосторожные речи слуховой трубкой. Однако никому еще не удавалось подойти незамеченным в пустыне и подслушать ветер. Поэтому Зал Намерений не прятался за мощными крепостными стенами, а наоборот, открывался миру на вершине скромной башни.

Круглая зала, похожая на бойцовскую арену, была надежно прикрыта сетчатым куполом из железа и свинца, как в храме Шестидесяти Шести Атрибутов Церкви Пантократора. И даже стеклянные панели в рамах тоже были магическими, однако вместо чудесного многоцветия храма прозрачные листы Зала порождали серость, фильтруя солнце сумеречным ситом. Они скрывали происходящее внутри, одновременно раскрывая все снаружи. Никто не мог подкрасться, чтобы услышать и тем более увидеть то, чему не полагалось быть услышанным и увиденным.

Курцио вышел ближе к середине залы, прямо к макету столицы, выполненному с удивительной точностью, во всех подробностях и с дотошным соблюдением масштаба. Недаром островитяне считались лучшими в Ойкумене зодчими. Год понадобился лишь для того, чтобы провести тайные измерения и нанести их на карты. Еще год ушел на постройку макета, однако теперь весь Город в мельчайших деталях — до последней лачуги — расстилался у ног Тайного Совета. На крошечных домах высились флажки с условными обозначениями, по улицам были протянуты разноцветные шнурки. Раскрашенные деревянные фигурки обозначали посты стражи, гарнизоны, личную охрану бономов.

По левую руку от Курцио на каменном полу едва заметно светилась большая схема, что-то вроде календаря или таблицы на несколько сотен клеток со сложной росписью. Большая часть прямоугольников была зачеркнута, свободными оставались не более трех-четырех десятков. По правую руку поднималась доска для записей из цельной пластины гладкого сланца в большой — выше человеческого роста — деревянной раме.

Перед ответчиком — за макетом столицы — на табуретах из нелакированного дерева сидели полукругом двадцать три человека. Главы Советов, которые определяли жизнь и смерть каждого жителя Острова и очень многих людей за его пределами. Когда-то, на заре истории, их было всего трое. Затем число Советов умножалось сообразно росту могущества Сальтолучарда, однако всегда было нечетным. Только нечетным, чтобы голоса не могли разделиться поровну.

Курцио глянул на одинаковые фигуры в мантиях сине-малинового цвета. На одинаковые маски белого цвета с узкими прорезями для глаз. В Сальтолучарде было принято скрывать лица и маски носили все, даже мещане и беднота. Однако личины Совета делались без креплений, по образцу женских. Эти маски полагалось носить, сжимая в зубах специальные шпеньки напротив рта, чтобы каждый советник больше слушал и говорил, предварительно взвесив каждое слово.

Двадцать три фигуры, похожие на призраков из страшных сказаний. Одинаковые и жуткие в молчаливой неподвижности. Когда-нибудь и он займет место среди них.

Когда-нибудь…

Здесь не было привычных на континенте глашатаев, секретарей и писцов. Записи никогда не велись, никто не просил слова и тем более не устраивал эпатажных сцен, как в дворянских собраниях континента. Вожди семьи Алеинсэ были выше этого. Они собирались и принимали решение, и ничего более. Курцио еще раз вздохнул, подавил желание проверить, безупречны ли складки плаща и наоборот, достаточно ли гладко малиновая куртка обтягивает грудь. И начал.

Он говорил негромко и строго по делу. Стеклянный купол не выпускал наружу ни единого шороха, отражая звук обратно, так что можно было даже шептать — и быть услышанным. Курцио вооружился длинной указкой из китового ребра, указывая на городские дома, аккуратно передвигая фигурки. Когда пришло время отчитываться о расходах, человек перешел к доске, быстро расписывая основные траты. Написанные буквы и цифры лучше сказанных слов, они дольше держатся в уме. Тайный Совет молча слушал, как единое создание о двадцати трех головах.

Курцио закончил повесть о расходах на шпионаж и работу бригад переписчиков городских воззваний. Перешел к вопросу о противостоянии ремесленных советов и цехов. Здесь не было ничего нового, однако несколько слов сказать потребовалось, чтобы подчеркнуть расширение конфликта. Упомянул о том, что привилегированные цеха уже начали закупать дешевое оружие и формировать собственные дружины.

И наконец, он сообщил главное:

— Конвой с грузом серебра для императорского монетного двора вчера задержан в порту Тайдиддо, — Курцио намеренно использовал старое название Мильвесса. — Юдикат грузовых причалов запретил разгрузку и арестовал корабли, потому что количество бочек с металлом больше указанного в сопроводительной грамоте. Сообщение пришло магическим переходом, через курьера. Мы ждем подтверждения обычными способами, но сомнений уже нет. Все идет, как планировалось.

Быстрый взгляд на таблицу-календарь, скорее по привычке, нежели для уточнения и проверки.

— Вице-герцогиня Флесса Вартенслебен сообщила голубиной почтой о получении медных монет.

Курцио перевел дух. До сего момента его рассказ представлял собой череду успехов и констатацию того, что все идет сообразно плану. Однако теперь следовало поговорить о неприятном.

— Один из наших командиров проявил… — он подчеркнул «наших» демонстрируя, что командовал не наемник. — Пагубную инициативу, начав раньше условленного. Небольшой город на юге под названием Сивера захвачен и разорен атакой с моря. Полагаю, боном поклянется, что неправильно истолковал приказ. Этот вопрос я решил оставить на потом.

Одна из фигур подняла вверх ладонь с плотно сомкнутыми пальцами, чтобы не спародировать молитвенный жест двоеперстия. Второй рукой советник взял маску и отодвинул от лица ровно настолько, чтобы звук мог проникнуть в узкую щель меж подбородком и полированной костью из китового черепа.

— Почему?

Рука не опустилась, но маска вернулась на место. Курцио посмотрел на собрание, убеждаясь, что больше никто не хочет говорить.

— Сейчас это было бы неуместно, — объяснил финансист. — Что бы ни случилось в городке, этого уже не изменить. Инцидент не сможет помешать нашим планам. Пока новости дойдут до Мильвесса, пока там будет принято какое-то решение, все это займет недели. Кроме того, император нерешителен, он, скорее всего, затребует объяснений у нашего представителя в столице. Это опять же время. Лучше провести расследование после того как мы уладим проблему с императорским двором, без спешки и со всем тщанием.

После короткой паузы маска качнулась в знак согласия, рука опустилась, показывая, что хозяин удовлетворен объяснением. Однако поднялось сразу несколько иных. Курцио начал отвечать одному за другим, по ходу солнца, обстоятельно и со всем тщанием, стараясь не упустить ни малейшей детали. Его слова вполне удовлетворили Совет. Последняя маска задала неожиданный вопрос:

— Следует ли нам удовлетворить просьбу герцога Вартенслебена?

— Относительно прав младшей дочери на будущее главенство в семье? — уточнил Курцио. — Утверждение матриарха в обход первенства и старшинства?

— Да.

— Вряд ли я могу ответственно судить об этом, — ответчик обозначил тщательно просчитанный поклон. — Моя задача — Город и все связанное с ним. Я могу только вынести частное мнение.

— Сделайте это.

— Я не вижу тому препятствий. У нас мало подлинных друзей на «берегу», Вартенслебенов следует… поощрить. Флесса доказала, что умна и полезна. Полагаю, она достойно примет у отца руководство владением Малэрсид. Однако правоведам Совета Законов и Традиций нужно приготовить обоснование в такой форме, чтобы при необходимости его можно было, в свою очередь, оспорить.

Маска кивнула, опуская руку. На этом повестка была исчерпана.

— Однако я хотел бы сказать несколько слов… — Курцио сделал паузу, привлекая внимание. Совет молчал, давая понять, что не видит препятствий.

Все еще можно откатить назад, промолчать. Нет ничего зазорного в том, что кто-то решил оставить при себе невысказанное. Молчаливое действие лучше бесполезной беседы, на том стоит величие семьи Алеинсэ. А можно выполнить свой долг до конца, и это тоже путь настоящего бонома и приматора, пусть из далекой побочной ветви.

Да, с континентального берега все Алеинсэ кажутся на одно лицо, единая сила без брешей и слабостей. Только изнутри видно, как велика и многообразна Семья, сколько ветвей растет на общем древе. Одни могучи и сильны, другие слабы и чахнут без притока живительной крови. Если ты родился в тени, у самой земли, трудно занять место ближе к солнцу, прорастая вверх. Курцио получил дар жизни от родителей, что стояли в одном шаге от простолюдинов. Много лет и много сил понадобилось, чтобы надеть скроенный по старым традициям плащ, встать перед Тайным Советом, решать судьбы мира. И теперь снова надо выбирать.

Надо…

— Я хочу особо оговорить, что, на мой взгляд, мы совершаем две ошибки.

Вот и сделан выбор, больше не отступить, теперь придется говорить до конца.

— Первая. Я, как и прежде, считаю, что нам не следует решать финансовые разногласия с империей через такое давление. Двор должен Острову колоссальные суммы и не намерен исполнять свои обязательства. Это правда. Однако наш путь, завещанный основателями Семьи, это не путь открытой силы. «Соленая Земля» никогда не торопится и всегда получает свое. Мы все равно взыщем долг, не с этого императора, так со следующего.

Пауза. Тишина. Ни единая складка не шуршит, ни одна маска не шевельнулась. Все слушают его, измеряя и оценивая каждое слово.

— Вторая. Если все останется в силе, я считаю ошибкой сокращение сроков. Наши действия строго расписаны, — Курцио показал на календарь. — И спешка так же пагубна, как промедление. Пусть закончится Турнир, пусть участники покинут столицу. Нам нужно взыскать причитающееся Сальтолучарду, а не разжечь бои на улицах Тайдиддо. Если все произойдет раньше, тысячи вооруженных людей сцепятся в драках сами по себе, умножая хаос и насилие.

— Мы поняли тебя, — вымолвил тот, кто сидел в центре. Голос звучал глухо, и все же Курцио узнал его. Глава Военного Совета. — Твои соображения будут учтены.

— Не помешает ли внутреннее противление исполнению твоего долга? — а это спросил предводитель Монетного Совета.

— Нет, — Курцио ответил без колебаний, не размышляя ни секунды. — Записи прибылей и убытков сходятся независимо от настроения пера. Я высказал свое мнение, но моя верность Совету и Семье превыше всего.

Он почувствовал, что ответ пришелся властителям по нраву. Все верно, основатели завещали — цени слепую верность, но еще выше ставь мастерство, наделенное рассудком и свободой сомнения. Слепец может лишь идти вперед, не замечая препятствий, зрячее же орудие намного полезнее.

— Есть вещи, которые тебе неизвестны, — женский голос, значит либо Совет Золота и Серебра, то есть казначеи, либо Совет Архивных Записей. Скорее второе, потому что под личиной безобидных архивариусов скрывается разведка Острова. Те, кому положено узнавать неведомое.

— И это знание побуждает нас действовать быстрее. Мотивы не твоя забота. Прими к сведению наше пожелание, выполняй свой долг. Ступай. Тебе сообщат обо всем, что будет иметь значение.

Курцио склонил голову, отдавая уважение Совету. Повернулся не слишком быстро и не слишком медленно, чтобы плащ эффектно качнулся, играя складками как волнами на легком ветру. И ушел тем же путем, как вошел. Теперь оставалось лишь ждать.

Хотя нет, конечно, нет. Никто ведь не отменил прежних указаний. А это значит, что план должен идти своим чередом, шаг за шагом, одна решенная задача вслед предыдущей. Сейчас уже закат, солнце прокатилось от восточного берега Ойкумены к западу, похищая день, открывая дорогу ночи. А значит, впереди еще две встречи, с князем далеких гор и «солдатским герцогом». Теми, кто сыграет роль грубой силы, чтобы претензии Острова звучали более весомо. Каждому свой зал для приема, каждому свои почести, а затем указания, обернутые в мягкую парчу вежливости, однако строгие и твердые, как мечи.

«Боги, пусть они передумают!» — взмолился про себя островитянин, шагая по каменному полу в свете ламп, зажигаемых слугами. — «Создатель и Разрушитель, уберегите нас от поспешных действий!»

Три недели.

Еще три недели до начала Турнира, пока механизм, запущенный много месяцев назад, будет раскручиваться соответственно замыслу механиков. Это время когда его можно остановить, пусть и сломав часть зубцов, теряя людей и деньги. А затем будет поздно.

Курцио молился и знал, что при всем несогласии с планом, исполнит его самоотверженно, без промедлений, как если бы жизнь всех его будущих и пока не рожденных детей зависела от этого. Потому что на том зиждется могущество Острова. Каждый Алеинсэ, облеченный властью, имеет право голоса, каждый шаг подлежит обсуждению, все может быть подвергнуто сомнению. Но коли решение принято — Семья бьет как пальцы, сжатые в один кулак, без тени колебаний.

Император должен Острову. Император не хочет платить. Совет решит, каким образом взыскать долг. И каждая монета вернется в сундуки Совета Золота и Серебра, умножаясь процентами.

— Не нравится? — сумрачно вопросил мастер.

— Нет, — честно сказал бретер.

Выбор в мастерской был хорош, однако Раньян пока не встретил ничего, что могло бы заменить его испытанную, подогнанную по фигуре кирасу из вываренной в воске кожи. Кольчуги боец не любил, считая несоразмерно тяжелыми, а пластинчатый доспех надевал редко, чтобы не сковывать движения.

Раньян не планировал обзаводиться снаряжением, но если ты останавливаешься на ночь в городе, славном бронниками, грех не пройтись по лавкам и мастерским, может на что глаз и упадет. Как выяснилось, не упал.

— Товар хорош, — вежливо сказал он, еще раз пробежав глазами по доспехам на «болванах». Мастерская была не настолько богата, чтобы делать и продавать цельные гарнитуры, однако шлемы и панцири, а также парные наборы вроде перчаток действительно имели пристойное качество. — Но к сожалению…

Где-то и когда-то, будучи юнцом, Раньян услышал от кого-то, что вежливость стоит дешево, а продается дорого. Ему это понравилось, и с той поры боец всегда старался быть вежливым. Он решил не углубляться в речи, подвесив неопределенное «к сожалению» будто стертый годами знак на дорожном столбе.

— Ну… — вздохнул мастер. — Тогда извольте на это вот глянуть.

Он завозился в большом сундуке. Стучало как-то не металлически, Раньян поневоле заинтересовался. Мастер вытащил из сундука нечто, похожее на бочонок, завернутый в рогожу. Раньян сразу опознал кирасу без наплечников и заинтересовался еще больше — мастер держал предмет слишком легко для размеров «бочонка».

— Вот, — бронник положил вещь на верстак и развернул грубую ткань. — Тогда оцените.

Раньян оценил, и броню, и то, как мастер использовал «вы» будто говорил с дворянином. Смотрелась кираса, в самом деле, оригинально. По конструкции она соответствовала обычной защите корпуса из двух частей на ремнях и петлях, только скрытого ношения, без выдающегося вперед срединного ребра. Но вот материал… Казалось, что кто-то взял рубашку очень крупного плетения, почти как рыболовная сеть, а затем поливал ее то ли смолой, то ли жидким стеклом коричневого цвета. В итоге образовалась полупрозрачная броня на тканевой основе. Кираса отражала свет больших свечей как огромная бутылка. Раньян стукнул ногтем по гладкой поверхности. Звук вышел чистым, хотя и более глухим по сравнению со стеклом.

— Можете испытать, — мастер со сдержанной гордостью показал на царапины, выделявшиеся белыми черточками на коричневой поверхности. — Прочно!

— Смоляной доспех, — не столько спросил, сколько отметил вслух бретер.

— Он самый. Я научился делать.

— Смола южная, это понятно. А сера из Пустошей? — остро глянул на бронника воин.

— Нет, — опустил тот голову, понимая, что обманывать бессмысленно. — Слишком дорого, на нее монополия у маларсидских торгашей. Но я придумал, как обычную серу использовать и с чем ее мешать. Получается немного хуже и намного дешевле.

Раньян отметил упор на «немного» и «намного».

— Примерю, — сказал он. — Испытаю.

— Извольте, — сдержанно улыбнулся бронник. Похоже, мастер был уверен в качестве изделия. — Очень хороша для скрытного ношения. Удар держит хуже стали, но лучше кожи. И главное, легкая.

— А почему отбоя нет от покупателей? — спросил бретер, затягивая ремни. Кираса и в самом деле была удобна, прямо как по заказу. Можно поверх куртки надеть, можно скрыть под одеждой.

— Непривычно, — погрустнел бронник. — Всем сталь подавай, да чтоб клейма сталеварен поизвестнее. А это «стекляшкой» обзывают! Дескать для девчонок только годится.

Кажется, мастеру было искренне обидно за свою работу.

— Так что отдам недорого, только чтобы расходы покрыть. Свое доберу потом, когда распробуют да во вкус войдут. А вам в Мильвессе пригодится.

— Да? — неопределенно хмыкнул бретер, подпрыгивая и вращая руками, чтобы проверить свободу движений.

— А куда же еще? — бронник понял, что сболтнул лишнее и пытался сгладить, — Отсюда дорога одна, в столицу, да и Турнир на носу. Так что коли приехали с севера да при оружии, значит дорога только на юг, веру испытывать.

— Действительно… — так же неопределенно отозвался Раньян. — В чем еще подвох?

— Не чинится, — бронник уже понял, что для коммерции придется быть совсем честным. — Удары держит хорошо, чуть пружинит, но если уж пробита или трещинами пошла, то все. Разве что пластину стальную наклеить.

— Ясно.

Раньян снял кирасу, положил на верстак, вынул из ножен длинный кинжал с широким перекрестием.

— Придержи, испытаю.

— А пожалуйста, — теперь улыбка бронника сияла горделивой уверенностью. — Этим не пробить!

Став беднее на несколько золотых монет и богаче на один предмет брони, воин покинул мастерскую. Слуга и одновременно телохранитель ждал у ворот, молча, терпеливо, как привидение.

— Завтра с рассветом доставят покупку от него, — Раньян указал большим пальцем за спину, в сторону деревянной вывески с выжженным рисунком латной перчатки. — И сразу отправимся.

— До Города всего две недели пути, — отметил Грималь без всякого выражения. — Мы все-таки спешим?

— Да, — Раньян запахнул плащ, укрываясь от вечерней сырости. Зима хоть и припозднилась, после заката напоминала о скором визите. — Оружные люди всегда привлекают внимание.

— Турнир близко. Люди с оружием никого не удивят, — Грималь не спорил с хозяином, а скорее добросовестно перебирал возражения. — Но вот банда в спешке, это уже привлечет внимание.

— Она мне нужна без сторонних ушей и глаз. И как можно скорее. Слишком много времени уже потеряно. Я боюсь, что нас опередят.

Раньян помолчал, сжав рукоять кинжала.

— Много времени потеряно, — глухо повторил бретер.

Мурье сидел у борта, думая, как же ему хочется спать. И как хочется убить Люнну. Ловаг дурно переносил морские путешествия, его одновременно укачивало и усыпляло. Но долг вассала… кроме того, мелкий дворянин очень скромного происхождения имеет мало возможностей подняться. Мурье хорошо понимал, что беззаветная и верная служба дочери могущественного Вартенслебена — счастливый шанс, скорее всего первый и последний. Поэтому ловаг никогда не жаловался, всегда был начеку, стойко преодолевал трудности. И даже регулярные доносы старому герцогу составлял честно, однако с оглядкой — что чуть сгладить, а о чем следует умолчать.

Госпоже — очередная ночь развлечений. Верному слуге — бдение в страже. Таков естественный ход вещей, на который бесполезно роптать. Пантократор решил, кому в чьей семье суждено родиться, а Бога проклинать нет смысла. Остается лишь служить, день за днем, становиться незаменимым помощником, десницей высокородного повелителя… или повелительницы. Так, чтобы пришел день, когда сам возвысишься и сумеешь отведать все удовольствия, в которых было отказано прежде.

Мурье посмотрел на одежды, брошенные в беспорядке поверх досок палубы. На темное небо, которое не скоро окрасится цветами рассвета. Сегодня была особенная, редкая ночь, когда луна почти скрылась за пеленой туч, но звезды сияли необычно ярко. Астрологи изыскивали множество толкований такому феномену, но приземленный ловаг в них не верил ни на пол-ногтя.

Мурье вздохнул, сплюнул за борт, глянул в сторону каюты. Мокрые следы, идущие двойной цепочкой от носа к двери кормовой каюты на верхней палубе, все еще не высохли. Дисциплинированная команда сидела на нижней палубе, ожидая утра и сигнала к подъему.

Ловаг достал меч, выполнил несколько ударов, изобразил выпад в пустоту, представляя, что там находится голозадая лекарка. Телохранитель не мог выразить словами, но инстинктом чувствовал — от распутной лошади будут лишь неприятности. Больше всего на свете он сейчас хотел убить стерву. Ловаг постоял, чуть раскачиваясь на крепких ногах, меч подрагивал в его руках, как осиное жало.

Просто смахнуть голову с плеч и дело с концом. Тело в море, команда вышколена не замечать того, что видеть не нужно. А госпожа… ну да, прогневается, но все проходит, гнев бономов тоже. Глядишь и обойдется… Нет, нельзя. Нельзя. Может, обойдется, а может, и нет. Мурье не испытывал ни малейшего желания возвращаться к родовому «владению», то есть деревне о пяти избах.

Хорошо бы лошадь поскорее надоела госпоже. Или просто куда-нибудь подевалась, желательно тихо и не оставляя следов.

Хорошо бы…

Как полагалось нормальной дворянке, Флесса имела обширную свиту. Личные слуги, охранники драгоценностей и одежды, стражи ворот и стен, ключник, повара, гобеленщик, парикмахеры, конюхи и так далее, и так далее. А также около десятка оруженосцев старого герцога в качестве привилегированных «спутников». Спутники под руководством Мурье исполняли роль курьеров, телохранителей, спали у дверей личных покоев, пересказывали новости города и Двора, развлекали чтением вслух повестей о любви и подвигах. Таким образом, наследница практически всегда находилась в чьем-то обществе.

Однако царство помощников заканчивалось на третьем этаже особняка, у дверей в личные покои герцогини. Тренировки с «болваном» проходили один на один, и Елена подозревала, что это была отдельная причина для Флессы ценить фехтовальные занятия — так наследница могла обрести законное уединение. Спутники оказались до крайности недовольны появлением приходящей не пойми кого, выполняющей роль не пойми чего — и не боец, и не фехтмейстер. Тем более что каждый из родовитых мужчин сам по себе обладал всеми навыками классного бойца и с радостью сыграл бы роль спарринг-партнера. Но Флесса держала в ежовой рукавице Грызуна Мурье, а тот в свою очередь умел поддерживать необходимый уровень дисциплины среди личного состава. Так что неприятие тюремной приблуды пока исчерпывалось лишь злобными взглядами исподтишка. С другой стороны и Елена старалась не нарываться, вовремя снимая шапку, обозначая поклоны и вообще соблюдая ритуалы.

— Я ищу! — громко сообщила Малышка.

Елена затаила дыхание. Как обычно случается, когда играешь в прятки, укрытие вдруг показалось не таким уж и хорошим. Причем именно в то мгновение когда менять его уже поздно. Легкие ножки девчонки пробежались за стеной. Скрипели доски, а затем жалоба старой древесины вдруг оборвалась, словно Малышка взлетела, обратившись бесплотным духом. Злым призраком, возможно еще и людоедом — немедленно подсказало разыгравшееся воображение. Очень уже внезапно и зловеще наступила тишина.

За кирпичными стенами дома начинался очередной день, разгорался привычный городской шум, но здесь, на втором этаже, было тихо и пыльно. Хотелось чихнуть, зуд в носу потихоньку становился нестерпимым. Елена с силой прижала пальцем верхнюю губу под носом, гася чих. Помогло. Она притаилась за полуоткрытой дверцей незаконченного шкафа, чувствуя плечом холодок стены. Судя по тому, как менялась погода, сегодня последний день, когда дом останется не топленым. Уже завтра большая печь, похожая на яйцеобразный тандыр с дверцей и трубой, заполыхает огнем жаркого сланца, наполняя особнячок теплом и вездесущим запахом гари.

Скрип. Тихий-тихий, едва заметный и неопределимый. Настолько, что Елена сразу засомневалась, не чудится ли ей.

Вроде нет. Не почудилось. А может и наоборот. Уличный шум пробивался сквозь кирпичи, создавал назойливый фон, который мешал вслушиваться. Вроде и тишина, но в то же время…

Скрип.

Кажется, на сей раз поближе. Нет, точно ближе.

Играть с Малышкой в прятки было забавно и весело, однако весьма утомительно. Девчонка, похоже, обладала каким-то сверхъестественным чутьем и всегда находила взрослую соперницу. Однако кроха так искренне радовалась победам, что Елена опять и опять соглашалась повторить. Все-таки у Малышки в жизни было мало радостного. В Ойкумене дети взрослели рано.

Скрип.

Неправильный скрип.

Елена тихо положила руку на деревянную рукоять ножа. Ни с того, ни с сего припомнила, что Флесса так и не отдала меч из своего арсенала. Бесшумно подцепила средним и безымянным пальцами шнурок, в точности как показывал Чертежник, и подумала, что у нее вошло в привычку сначала хвататься за нож, а затем обдумывать ситуацию.

Скрип.

Что-то в нем было неестественное. Нечто такое от чего волоски по всему телу привстали, как наэлектризованные. Словно не легкие девичьи ножки ступали по деревянным половицам. А если вслушаться, то и вообще не ножки. Елена вытянула нож из кожаного чехла, плотнее обхватила рукоять. Сознание плыло, ежесекундно сбиваясь на смутные видения, образы. У женщины давно не случалось приступов с глюками, и сейчас это было бы крайне…

Шорох, словно провели щеткой с длинными жесткими волосками по шерсти. Звук шел низко, где-то на уровне колен или ниже.

… несвоевременно. Елена чувствовала себя как Фродо с надетым кольцом. Будто сверхъестественное восприятие уже нащупало контуры чего-то среди пыльной мебели, но сознание еще отказывалось это воспринимать. Нечто абсолютно не человеческое и даже не тварное. Некая сущность, что жила сразу в двух мирах, а может и сразу везде, а также нигде. Что-то…

Елена осознала, что пялится во тьму широко раскрытыми глазами. Что-то пребывало в безостановочном движении, искало. Не живое создание, которому свойственно отвлекаться, делать перерывы. А скорее подобие механизма, который, будучи заведенным, продолжает одно и то же действие, пока не кончится запас пружины. Елена чувствовала расфокусированное внимание чуждой сущности, которое жгло случайными касаниями, будто прикосновение льда к оголенным нервам. Внимание такое же искусственное, как луч радара, что бежит по кругу, лишенный собственной воли и мысли, реагируя на четко заданные условия.

Шорох снова повторился, уже совсем близко. Елена тихонько присела на корточки, занося руку с ножом еще выше, готовясь бить обратным хватом, со всей силы. Сразу же заболели натруженные после вчерашней тренировки голеностопы. Услужливое сознание подкинуло образ чего-то прочного, червеобразного, закрытого плоской броней, как…

Елена поплыла окончательно. Она будто глядела на себя со стороны, видела испуганного зверька, забившегося в угол между дверцей шкафа и стеной. С жалким клиночком в руке, который мог повредить Шороху не больше чем сердитый взгляд или бессильное проклятие. Ноги отказывали, она прислонилась к стене, опять же руководствуясь видением со стороны, не чувствуя ни твердость кладки, ни холодок, запасенный ноздреватыми кирпичами холодной ночью. Вообще ничего, кроме…

Концепция регулярных выходных в Ойкумене отсутствовала, однако праздников было немало, включая обязательное празднование шестидесяти шести Атрибутов Создателя, по одному на каждую неделю. Поэтому в пятидневке так или иначе оказывался нерабочий день[40]. Привыкнуть к такому распорядку было непросто, как и держать в уме «плавающие» выходные. Однако Елена справлялась. Итак, сегодня был нерабочий день, последний перед началом великого Турнира. Еще немного и лучшие бойцы мира начнут поединки на арене Ипподрома, выясняя, за кем все же правда и сила — за Единым или Двумя.

Надо сказать, обычный турнир мало чем отличался от земного — доспехи другие, люди другие, суть та же. Тренировка конно-копейного боя плюс развлечение для знати, как правило, групповое, партия на партию. Турнир Веры проводился по совершенно другим правилам. Воины могли быть кем угодно, происхождение и богатство не имели значения. Бойцы выходили один на один, только пешими, демонстрируя не стоимость коня и надежность брони против копья, а личное мастерство владения оружием. Убийство противника не рекомендовалось, но происходило регулярно. Кроме того, согласно давним обычаям, бои проводились вечером, после заката, при волшебном свете, обеспеченным всей магической гильдией. Так что Турнир (судя по рассказам) ближе всего соответствовал представлениям земной Елены о жестоком спорте.

Женщину грядущее мероприятие весьма интересовало, как возможность поглядеть на фехтовальное искусство лучших из лучших. Поэтому предложение Флессы оказалось весьма к месту. Но великий Турнир маячил где-то в будущем, пусть и не далеком, а тренировка у Чертежника шла здесь и сейчас. И это было очень больно.

— Раз-два-три! Раз-два-три! — обозначал такт и ритм фехтмейстер. — Ты видишь атаку, ты защищаешься, ты бьешь в ответ!

Чертежник знал много разных методик и с удовольствием их тасовал. Все были неприятны и болезненны, вбивая науку Высокого Искусства самым коротким и внятным образом — через больную задницу ученика. Елене доставалось и жесткой палкой, и гибкой палкой, и даже хлыстом. Но упражнения «с огоньком» были хуже всего, их она искренне, глубоко ненавидела.

— Раз — удар! И защита.

В руке Чертежника была зажата ароматическая лучина, похожая на эстафетную палочку. Кончик ее светился алым угольком, источая пряный дым. Обычно кедровые[41] лучины использовали для распространения приятного запаха на сон грядущий, чтобы отогнать дурные сновидения и подлечить органы дыхания. Но Чертежник использовал их другое свойство: долгое и устойчивое горение.

Елена заученным движением отвела выпад Чертежника. Голые предплечья уже болели и чесались от крошечных ожогов, похожих на сигаретные. Здоровью они не угрожали, но саднили больно, а еще оставляли шрамики, похожие на следы оспы. Хорошо, что в Ойкумене короткие рукава на людях носить было не принято.

— Три — контрприем!

Елена устала, движения замедлились, казались тягучими, будто в киселе. Чертежник парировал ее неловкий выпад, брезгливо поджав губы, и не преминул оставить новый след. Женщина зашипела, подавляя желание схватиться за новый ожог, прикрыть его. Елена уже была научена горьким опытом и отлично знала, что это станет хорошим поводом обжечь ей ладонь — чтобы не теряла концентрацию.

— Еще раз! — скомандовал Чертежник.

Елена стиснула зубы, учитель и ученица снова закружились внутри фигуры на каменном полу. Сжимая в левой руке деревянный кинжал, Елена механически переставляла ноги, «играла» на три такта, горько думая, что со временем ей понадобятся перчатки с длинными крагами. Еще год таких занятий, и руки будут изуродованы, как у оспенного больного.

— Раз! Два! Три!

Лучина ужалила в сустав, имитируя режущий удар по пальцам. Елена удержала клинок только благодаря петле. Инстинктивно, со злостью ответила уколом на всю длину руки — и, разумеется, была немедленно наказана. Чертежник даже не стал отшагивать, он пропустил кинжал мимо себя, развернувшись на месте, затем одновременно ударил ее по руке сверху вниз и подсек опорную ногу.

Ученица потеряла равновесие, но сразу превратила падение в управляемый кувырок. Перекатилась через плечо, поднялась, но Чертежник уже был рядом, занося руку. Палочку мастер перехватил за середину и готовился сымитировать «ломающий» удар сверху вниз обратным хватом. «Ломающий» — поскольку считался одним из самых сильных, пробивал любую одежду и даже кольчугу, а будучи нанесенным при помощи учебного клинка с легкостью переламывал ключицу.

На одних рефлексах Елена отвела и этот удар, атаковала в свою очередь, пытаясь на обратном движении «разрезать» снизу вверх наискось лицо Чертежника. Мастер отклонился назад, пропуская деревянный клинок мимо, одновременно выхватил свободной рукой настоящий кинжал из-за пояса сзади. Надо сказать, у Елены не возникло даже мысли «нечестно!», она продолжала действовать заученно, как автомат, строго запрограммированный на драку.

Ножевые схватки обычно шли на таких скоростях, что даже испугаться времени не было. После года ученичества Елена хорошо понимала, почему Фигуэредо считал квинтэссенцией мастерства именно бескомпромиссное пырялово кинжалом. Длинный клинок, будучи тяжелее, медленнее, обладая большим пространством маневра, мог простить ошибку. Кинжал — нет.

Противники замерли друг против друга в левосторонней стойке, чуть раскачиваясь на пружинистых ногах. Чертежник отвел в сторону «эстафетную палочку» таким жестом, словно готовился обнять ученицу правой рукой. Затем легко ударил своим клинком по деревянному кинжалу Елены, еще раз, будто предлагая оценить чистый звон качественной стали. На третий бросил ученице в лицо лучину, выполнил обводку ее оружия своим, сцепил клинки. Вывернул как рычагом тренировочный снаряд из ее руки, а после закончил связку тычком рукояти снизу вверх в подбородок.

Елена пошатнулась, отступила на шаг. Ожоги болели, кисть болела, челюсть болела, хотя и слабее прочего. Самолюбие тоже страдало.

— Посредственно, — сказал Чертежник. Это слово теперь звучало чаще всего при оценке бойцовских навыков Елены. Впрочем, уже прогресс, раньше он выражался куда энергичнее.

— Посредственно. И все же чуть лучше прежнего.

Елене показалось, что у нее проблемы со слухом.

— Что?

— Нашла с кем упражняться?

— Д-да.

— Это правильно. Сразу навыков прибавилось. Надо было раньше искать.

— Но…

Елена хотела бросить наставнику горькие обвинения и осеклась. Фигуэредо проницательно взглянул на нее и сказал:

— Тот, кто ждет смерть по-настоящему, задает себе лишь один вопрос — как лучше подготовиться к неминуемому? Он думает об этом каждый день, каждый час и минуту. А если нет, значит, боец еще не готов и подсказывать ему бесполезно.

Фехтмейстер кашлянул, растер грудь у солнечного сплетения, морщась.

— Схватки лишь с одним человеком закрепощают, ограничивают знание. Если ты не поднялась до понимания, что навык следует оттачивать с разными бойцами, всегда в поисках неожиданностей, значит еще не пришло время.

Он криво усмехнулся, глядя на мрачную физиономию ученицы.

— Я даю знание, ничего не утаивая. Но я не делаю из тебя воина, это уже твоя забота. Хотя… — Улыбка Чертежника стала еще шире и кривее. — На самом деле нет. Если бы я не дал тогда мессер и не предупредил о вызове, сейчас ты лежала бы в общей яме на северном кладбище. Так что я прямо-таки сказочно добр. Есть ли на свете другой столь же щедрый мастер? Не уверен.

Елена опустила голову. Крыть было нечем.

— Ты поможешь мне подобрать меч? — спросила она, не поднимая взгляд. — Или продать тот мессер. Он пришелся по руке.

— Нет, — равнодушно ответил Чертежник. — Это мои клинки. Учитель может одарить ученика оружием, но лишь в особенных обстоятельствах. Ты подобного дара недостойна. Пока, во всяком случае. Голодный не ждет, когда мироздание накормит его, он добывает пропитание. Больной варит себе отвары. Замерзающий собирает дрова и берет огниво. Если ты думаешь, что опасность близка, ищи оружие.

Елена скрипнула зубами… и расслабилась.

— Спасибо за науку, — кивнула она. — Я сделала много ошибок.

Женщина взглянула прямо в глаза наставника. Чертежник молча ждал, кажется, с неподдельным интересом.

— Я чувствую себя, словно жила во сне, не просыпаясь, — неожиданно вымолвила Елена. — Делала вещи, которые нужно было сделать, не задумываясь над их смыслом. Где-то когда увидела, что делать нужно именно так.

Зачем она это говорит?.. И кому она это говорит? Больному садисту, который сломал ей руку просто ради сиюминутного развлечения, который презирает ее как женщину и бесполезного ученика, что никогда не принесет славу наставнику? Елена смотрела в глаза старому фехтмейстеру и понимала, что именно Чертежнику она может сказать все, о чем сейчас думала. Больше никому. Одни не поймут, другие пренебрегут.

— Если ждешь смерти, надо искать учителя. Если будешь долго тренироваться, остальное приложится. Мастер, прежде чем дать знание, должен сказать что-нибудь значимое, серьезное, таков ритуал.

Она уже не столько говорила, сколько размышляла вслух, пытаясь разложить соображения по ящичкам осознания.

— Я не задумывалась, что такое на самом деле жизнь и смерть. Что такое Высокое Искусство. Думаю, только сейчас я начинаю что-то понимать.

Она помолчала.

— Спасибо, мастер.

Елена поклонилась, без подобострастия, но с уважением.

— Спасибо за науку.

Фигуэредо вздохнул, снова потер грудь рассеянным жестом, будто по привычке.

— Вэндера, — отозвался он с неожиданной печалью в голосе. — Все это слова. Только слова. Они красивы, значимы, однако не стоят ничего.

Он шевельнул пальцами, сложил губы дудочкой, будто сдувая невидимую пыльцу.

— Слова это пустой ветер. Только дела имеют значение, больше ничего. Кое-чему ты научилась за год. Могла бы научиться большему. Какие уроки ты извлекла, мы увидим в год следующий. Ступай. Думай. И запомни.

Он снова помолчал.

— Наставники редко делают подарки ученикам. Но тебя я одарил трижды. Меч, перчатки, знание о вызове. Никогда прежде я не был столь щедр. И не собираюсь впредь.

— Я поняла.

— Уходи. На сегодня мы закончили.

Уже на пороге женщина остановилась, обернулась.

— Мастер… Я могла бы сварить эликсиры. Я знаю, как облегчить боль в чреве и сердце.

— Вон отсюда, — сумрачно приказал Фигуэредо.

Елена вздохнула и прикрыла дверь. Чертежник есть Чертежник…

На исходе второго дня новой рабочей недели Елена решила, что пора бы сходить в церковь. Лучше всего в Храм, самый большой, самый красивый, самый-самый во всей Ойкумене. Потому что больше так нельзя, просто невозможно.

Разрыв с Флессой и ее слова ранили так, что казалось, лучше бы герцогиня ударила кинжалом. Динд страдал, пытаясь делать это скрытно, однако, в силу бесхитростности и молодости, его конспиративность превращалась в противоположность. Вся тюрьма уже перешептывалась, что, видать, некая девица таки разбила сердце юноше. Вроде пока еще никто не догадался, кем была та девица, но это лишь вопрос времени.

Пропал еще один тюремщик с нижних этажей, и Дворец-под-Холмом снова встал на уши. Кроме того личный состав и без того был перегружен, а теперь городская стража массово хватала бунтарей, причастных к «медным слухам», а также просто невезучих людей, которые оказались рядом с беспорядками. Процветало доносительство, допросчики трудились, не покладая рук и прочего инструментария, а разбираться с эксцессами их усердия приходилось Елене.

Несчастный Динд глядел и страдал, мастер Квокк бесился от нарушений распорядков и роста увечий, причиняемых вымотанными работниками, но Елена оказывалась глуха ко всему. Ее мысли занимал совсем другой вопрос. Лекарка ждала «обратки», скорой и безжалостной.

При всей романтичности так скоропостижно завершившихся отношений, женщина ни секунды не обольщалась относительно юной герцогини. Уже самого по себе разрыва не по ее воле было достаточно, чтобы глубоко уязвить и оскорбить аристократку. А уж пощечина не оставляла выбора и сомнений — Флесса будет мстить, с предельной жестокостью. И надо было что-то делать…

А что делать?..

Накладывая повязки, зашивая порезы, прикладывая компрессы к синякам, смазывая ожоги целебными мазями, Елена раз за разом приходила к одному и тому же выводу — надо бежать. В Мильвессе было не так уж плохо, в последние месяцы даже и хорошо, однако все подходит к завершению. Похоже, закончилась и ее жизнь в качестве горожанки, столичной лекарки.

А все только-только наладилось…

Хуже всего был червь сомнения, который грыз душу, подползая исподтишка, напоминая — а ведь все могло сложиться совсем иначе, куда счастливее и спокойнее. Чуть меньше самолюбивой гордости, чуть больше конформизма, чуткости к пожеланиям властной и могущественной любовницы… Воображение рисовало картины вероятного, однако, неслучившегося будущего. В нем Елена, как и предсказывала месяц назад квартирная хозяйка, просыпалась на простынях из атласа, завтракала с золотого блюда. Могла вообще не работать, могла заниматься не слишком обременительной практикой, которую обеспечивала грамота цеха. Могла все. Ну, или почти все. Во всяком случае, намного больше, чем сейчас, включая более продолжительные занятия у Чертежника, не урывками, по свободным вечерам.

Кажется, собирался снег, тучи едва ли не царапали высокие шпили башен. Будет первый снег в том году, слишком поздний для посевов, издевательский вестник грядущего недорода. Елена замерла на перекрестке, пережидая шествие церковников. Это было что-то вроде крестного хода с восславлением одного из Атрибутов. Монахи шли длинной колонной, по трое. Для земного человека выглядели служители культа очень забавно, словно их собрали из кусочков разных культур. Одеждой слуги Единого смахивали не то на степняков, не то на буддийских монахов.

Степняки — потому что вместо ряс носили особого покроя стеганые халаты с большим треугольным клапаном во всю грудь на одной деревянной пуговице. Халат подпоясывался широченным кушаком-сумой и годился практически для любой погоды, символизируя готовность переживать лишения и нести слово Божье, куда и когда угодно. Поверх надевалась цепь со знаком Пантократора, обычно разделенное горизонтальной перекладиной кольцо, символ того, что господь повелевает всем, что в небе и на земле.

Буддисты — потому что канон предписывал вместо шляпыносить широкую налобную повязку, где традиционными литирами вышивались символы прихода, а также что-нибудь религиозное. Волосы, как правило, отпускались ниже плеч и заплетались в мелкие косички, по числу заученных Атрибутов и священных текстов-комментариев к ним. Полный набор составлял ровно шестьдесят шесть кос, а когда брат начинал от старости лысеть, он брил голову, опять же как буддист, ибо негоже оскорблять канон видом жиденьких патл. Впрочем, некоторые культисты брились целенаправленно, несмотря на вполне пристойные шевелюры, а по слухам вообще избавлялись от волос на теле. Это было как-то связано с движением неких «Демиургов», которые были не то разновидностью официальной религии, не то сектой. Судя по слухам, агрессивной и жесткой. Во всяком случае когда речь заходила об очередном забрасывании камнями лавочек адептов Двух или особо яркой проповеди, рядом всегда упоминались Демиурги. У лысых в кольце на цепи была не перекладина, а восьмиконечная звезда, символизирующая уже мирское господство Пантократора на все стороны света.

Елена машинально коснулась пальцами груди, там, где под курткой висели на цепочке разрубленные монеты с Пустоши. Подумала, что надо бы купить себе пантократорское кольцо и надевать открыто, чтобы не выделяться среди горожан. Как правило жителям столицы было плевать на внешние атрибуты, если человек не носил открыто символику Двоих, по умолчанию подразумевалось, что он верит в Единого. Однако с учетом всеобщей нервозности следовало проявить больше предусмотрительной осторожности.

А еще Люнна подумала, что эти церковники довольно странные, непривычные. В большинстве своем они не носили косичек Джа, однако не сверкали зеркальными лысинами. Мрачные дядьки, шагающие в колонне, стриглись почти как солдаты, кто-то под «горшок», а кто-то и в «конскую гриву», которая закручивалась в амортизирующий подшлемный валик. Выглядело это не сказать, чтобы угрожающе… скорее непривычно и зловеще. Армейского вида колонна из безоружных служителей господа была одета в халаты одинакового темно-коричневого цвета, шла в полной тишине, без привычных песнопений, лишь выбивая четкий ритм деревянными подошвами. Время от времени строевые монахи останавливались и стучали левым кулаком в грудь, одновременно воздевая к небу большой палец правой, указывая, что господь един в их сердцах.

На картинке этот гибрид степи, буддизма и «афро» выглядел бы забавно. В реальности и движении — хотелось отойти подальше, избавляясь от чувства неправильности. От шествия веяло чисто армейской организованностью и порядком солдатского строя. Может какие-то заезжие культисты, паломничество?

Вид служителей культа отринул Елену от желания сходить в Храм. Она здраво рассудила, что монументальное здание оставалось на месте сотни лет и, наверное, простоит еще день-другой. А сейчас время заняться более насущными делами. Елена свернула в направлении ближайшей улицы оружейников, твердо рассчитывая купить оружие. Увы, на хороший меч денег не хватало — в ожидании обещанной награды от герцогини лекарка обновила, наконец, гардероб и прикупила полезных мелочей, в том числе экстрактов и трав осенней сушки для будущих лекарств. Но Елена рассудила, что лучше иметь что-то, чем обходиться ножиком в ожидании неминуемых приключений.

Город лихорадило, слухи мчались по домам и улицам как лесной пожар, обрастая невероятными деталями и ужасающими придумками. Все разговоры, так или иначе, крутились вокруг медных денег и серебряного каравана из Сальтолучарда. «Медь» и «серебро» — эти два слова возникали в любой беседе, перепрыгивали из окна в окно, неслись по кабакам и харчевням. Даже золотари и сборщики навоза готовы были рассуждать о чистоте металла южных рудников, а проститутки могли квалифицированно судить о сравнительной пагубности медных и бронзовых денег.

Елена снова чувствовала себя как-то наособицу от всего этого. Город жил, волновался, готовился к своим испытаниям и заботам, а лекарка двигалась в параллельном русле. И, бредя от лавки к лавке, Елена раз за разом возвращалась к одной и той же мысли, точнее двум соображениям, которые шли в плотной связке — неприятной, горькой, обидной, щедро сдобренной нотками безнадежности. И беспощадной в своей очевидности.

Да, Флесса будет мстить, хотя бы за оскорбление. И сто сорок шесть процентов — за пощечину.

Да, придется покинуть Город.

На этой улице почти не продавали мечи — слишком дорого, не по карману обычной публике. Зато можно было разжиться всевозможными тесаками и кинжалами, компактными арбалетами, баллестерами, дубинками, а также прочей снастью для вышибания здоровья и жизни. На прилавках, ящиках, тачках и руках сверкало, тускнело, брякало и звенело всевозможное оружие, вплоть до копьеметалок и дубинок из клыка диковинных зверей северного архипелага. Копьеметалку Елена чуть было не купила, больно уж красиво смотрелась полированная штука из кости бледно-пурпурного цвета. Можно швырять дротики, что, по слухам, даже с каменными наконечниками прошивают кожаную броню как ветошь, а можно и отоварить, как дубинкой.

Но Елена передумала, остановив выбор на абордажном топорике с крюком-клевцом. Обычное, без изысков, а также изъянов оружие для одной руки. Продавал его скучный и депрессивный островитянин, опухший и разноцветный как спрут. Клиенты обходили его стороной, а Елена сопоставила человеконенавистнический вид продавца, потертый вид оружия (бывалая вещь, хорошо отполированная тысячами касаний), а также одежду моряка — традиционная куртка с рыболовными крючками вместо пуговиц. Такие надевали по праздникам и ради особых мероприятий вроде полного перехода вокруг Ойкумены за один поход. Вывод напрашивался — бродяга пропился вчистую, пустив на деньги даже повседневное платье, а теперь вынуждено натянул праздничное и продавал оружие.

Цену моряк не заламывал и вообще, судя по всему, ему было стыдно расставаться со стальным «товарищем». Елена, в свою очередь, не торговалась особо, и стороны разошлись, совершив взаимовыгодную негоцию. Островитянин теперь мог либо погулять еще недельку, либо купить проезд в родные края без необходимости наниматься в матросы. А Елена чувствовала за поясом приятную, уверенную тяжесть годного инструмента.

Как там говорил Чертежник… «Бронированное — коли, беззащитное — руби», да. Теперь она чувствовала себя лучше, более защищенно, и удивлялась — а почему раньше так не сделала? Может потому, что довлела инерция мышления, дескать, топорик это несерьезно, вот когда придет время, можно сразу на меч или саблю замахнуться, а пока и кинжала хватит.

К сожалению, надолго вспышки энтузиазма не хватило. Иметь оружие это хорошо, и все же необходимость сваливать из Города встала во весь рост. Оставить привычную работу, покинуть дом, ставший почти родным. Расстаться с Баалой и Малышкой, которых Елена пока еще не воспринимала как членов семьи, но к тому все шло. Снова утомительные странствия, да еще в самое голодное и холодное время, когда все стоит в два-три раза дороже. Без особых сбережений, без цеховой грамоты…

Которую можно было и взять — снова шепнул червячок сомнений и упущенных возможностей.

Можно было и взять. А еще проглотить гордость, объясниться с Флессой, помня, что герцогиня не сволочь сама по себе (по крайней мере, не больше чем сословие в целом), просто не хрен было испытывать аристократическое высокомерие. И сейчас не было бы никаких проблем, а творилось сплошное благолепие с уверенностью в будущем. Все подати и взносы за семь лет, значит платить лишь городские налоги, пользуясь всеми правами цехового мастера. Это было сказочно, про такую щедрость слагали песни. И все перечеркнула одна пощечина. Так что никакого благолепия и убраться бы из города живой. Елена не питала иллюзий относительно того, что гордая дворянка в каком-то там поколении забудет как ей от души врезала по красивой и высокомерной физиономии ничтожная простолюдинка.

Снова в путь, опять странствовать…

А может еще и обойдется?

Чтобы вернуться к родному северному краю, нужно было пересечь мост, где снова назревала драка. Причем на сей раз конфликт обещал стать «праздничным» по масштабу, когда сходились даже не улица на улицу, а целые кварталы или цеха. И совсем не праздничным по настроению. Елена посмотрела на все это и решила, что лучше возьмет лодку.

Женщина была не единственным человеком, что проявил похвальную мудрость, так что на реке стало тесно от «водных такси». Кажется в эти дни любой, у кого была хоть створка от ворот, торопился спустить ее на воду и заработать на перевозках. Цены тоже взлетели, однако с каждой минутой Елена все меньше жалела о потраченной монетке. Пока лодочник греб, на противоположных концах моста собирались злобные и весьма организованные группки людей. Причем многие были при серьезном вооружении, включая кольчуги, железные шляпы, шлемы с бармицами, топоры на длинных рукоятях, а также корды. Городская стража, предчувствуя нехорошее, испарилась, будто ее никогда и не было.

— Кто с кем? — спросила Елена у лодочника, рассудив, что кому же еще знать, как не ему.

— По совокупности, — отозвался тот, демонстрируя ученость и философический склад характера. — За серебро.

— Опять? — вздохнула женщина.

— А то ж, — лодочник ухитрился совместить широкий гребок, маневр уклонения от неповоротливого конкурента и выразительное пожатие плечами. — Но после такого и подраться не грех!

— А что такого? — Елена подумала, что видимо снова что-то пропустила.

— Эхма!! — радостно возопил гребец, да так, что едва не выронил весло. В голосе полыхнул энтузиазм прирожденного рассказчика.

Слушая в пол-уха, следя за происходящим на мосту и привыкая к тяжести топора за поясом, Елена худо-бедно составила представление о том, что будоражило Мильвесс последние пару дней. Итак, в то время как Люнна упахивалась по работе и решала непростые вопросы личной жизни, столицу, как пожар на ветру, облетела сокрушительная новость: островной конвой с серебром задержан в порту по личному приказу Императора. Чеканка монет в обозримом будущем не состоится. Новой, ходовой монеты не будет. Никто ничего толком не знал, однако буквально у каждого горожанина нашелся знакомый, у которого был еще один знакомый, которому попробовали всучить то ли медные, то ли бронзовые деньги.

Похоже, Мильвесс все еще не полыхнул от края до края стихийным бунтом исключительно благодаря грядущему Турниру. Любая драка магнитом привлекала вооруженных людей, которые спешили прихватить свое, так что вместо возмущений супротив власти получалась обычная неуправляемая поножовщина. Кроме того, Император в очередной раз сломал о колено чужую гордость и спесь (а скорее просто засыпал их золотом), мобилизовав и поставив на охрану правопорядка лично ему обязанную служением тяжелую кавалерию.

Сторонние наблюдатели вроде того же лодочника зарабатывали на общем хаосе и делали ставки — сумеет ли правитель сдерживать Мильвесс в узде еще буквально два-три дня. Потом начинался Турнир, и всем было ясно, что буйство уличной толпы естественным образом перейдет на трибуны, перельется в погромы еретиков-двоебожцев и прочие кровавые, но безопасные для властей формы. А тем временем, господские дома превращались в крепости, наемники подорожали в два раза, и даже у плохонького бретера в кошеле пело настоящее золото.

Два дня, подумала и приободрилась Елена, два дня хаоса… Хорошее время, чтобы унести ноги. Воздух Мильвесса для нее теперь вредоносен, а Флесса, вероятнее всего, пока будет занята городскими конфликтами. Тем более, сопоставив мешочек с медью на столе герцогини с увиденным и услышанным лично, Елена укрепилась в предположении — своенравная дворянка завязана в мутных делах по самые непроколотые уши.

«Пантократор, ты играешь за меня? — молча спросила она у темнеющего неба, положив руку на сердце. Лодочник заметил жест и отреагировал сообразно, салютом весла и воплем:

— Нет бога кроме Единого! Долой проклятых двоебожников!

Вокруг подхватили крик, проклятия двоебожцам разносились далеко над водой, перекликаясь с воплями на мосту. Там уже дрались, всерьез, не до крови, а смертно. Елена поморщилась от криков боли, ей все это напомнило работу в тюрьме. Противники, тем временем, ожесточенно молотили друг друга, сойдясь толпа на толпу посередине широкого моста. То и дело кого-нибудь выбрасывали через низкий парапет, а некоторые прыгали сами, решив, что с них достаточно. Река закручивала буруны и воронки вокруг широких опор — «быков», раненый, попав туда, как правило, уже не выплывал, живым по крайней мере. Первые трупы уже качались на волнах, попадая под весла матерящихся перевозчиков.

Елене ни к селу, ни к городу вспомнилось услышанное некогда знание, что естественное стремление зодчих сделать опоры прочнее и толще как раз приводили к ускоренному износу быков под мостами. Толще колонна — сужается путь для воды, усиливается постоянное давление на преграду.

В криках на мосту больше не слышалось ничего человеческого, рев озверевшей толпы теперь смахивал на хор голодных гиен. Бой окончательно превратился в обоюдную резню.

— Ниже, — скомандовала Елена, решив, что лучше пройти еще пару улиц пешком, чем высаживаться рядом с настоящей зоной боевых действий. Лодочник кивнул с полным согласием. Похоже, умные мысли пришли во многие головы одновременно, потому что плавсредства, как по команде начали «разбегаться» менять маршрут, избегая площадей у концов моста. Зато к быкам и ниже по течению устремились совсем убогие лодчонки, а то и вкривь, вкось сбитые плотики. Их владельцы не нашли рисковых клиентов, так что теперь спешили на помощь утопающим, рассчитывая на вознаграждение.

Как вовремя она озаботилась топориком… Чертежник не учил Елену особым приемам боя с топором-клевцом, но показал, как принимать и отводить им удары длинномером, «открывая» противника для контратаки или удара вторым оружием. Редкая техника, которой виртуозно владел, по легендам, знаменитый Венсан Монгайяр. Нож есть, абордажный «товарищ» есть, можно справиться даже с не очень крепко бронированным противником. Крюк прошьет и кожу, и кольчугу, а бригандины и, тем более, пластинчатый доспех цеховые с бандитами не носят — глупо и дорого.

Над рекой воняло тиной и отбросами, на мосту орали и гремели оружием. Весла молотили по волнам, поднимая брызги. Елена поежилась, глядя на холодную воду. Несмотря на плащ, одежда потихоньку набиралась влаги, вытягивая тепло из продрогшего тела. Неожиданно гул бьющихся на мосту сменил тональность, не стал тише, а скорее зазвучал более низко, перейдя от истеричной жажды крови к настороженному жужжанию. Елена обернулась и увидела, как на площадь, что лежала впереди слева, выезжают кавалеристы, около десятка рыцарей в полном вооружении.

На самом деле всадников было куда больше, поскольку каждого латника сопровождала свита, по крайней мере, в два-три человека. Однако сержанты и конные лучники остались позади, как и половина основной боевой группы. А пять или шесть самых тяжело бронированных двинулись непосредственно к мосту.

Елене доводилось встречать на улицах настоящих рыцарей, но случалось это редко, недолго и, как правило, издалека. В Городе попросту не было нужды садиться на дестрие и скакать по улицам в полноценном «обвесе». А обычные турниры, где можно было ослепнуть от сияния полированного металла, гостья из другой вселенной не посещала.

Рыцари находились как истина в «Секретных материалах» — где то там, далеко за городскими стенами, в мире войны и полевых сражений. Теперь же Елена видела сразу отряд тяжелых кавалеристов, несколько настоящих «копий». И отчетливо понимала, почему конные латники веками господствовали на поле боя. Они просто были очень страшными. Невероятно страшными, начиная с коней.

Лошадь со стороны кажется довольно небольшой, а дестрие, как правило, был еще ниже обычного коня. Но в каждом движении зверя войны сквозила жуткая и совершенно не звериная целеустремленность, точность. Буквально машинная компактность, готовая в любое мгновение превратиться в энергию разрушения. Несмотря на закованных в броню наездников и собственные латы, лошади ступали легко, но в то же время как-то жестко, высекая искры подковами. Шлемы на мордах были украшены чеканкой, изображающей демонические рожи, что добавляло эффект устрашения.

Прежде, слушая баллады и всевозможные истории про рыцарскую доблесть, Елена обычно пожимала плечами, думая, что это наверняка сказки — ну не может обычная лошадь проскакать на копийного «ежа», тем более, пробить его. Да и в прошлогоднем видении кавалеристы неплохо так огребали от пехоты. Теперь женщина смотрела и понимала — может, еще как может!

Если глянуть спереди, пусть и под углом, становилось понятно, что «рыцарь», как совокупная боевая единица, забронирован вроде танка, с предельной защитой в лобовой проекции. Всадник сам по себе напоминал ожившую статую из металла. Коня же прикрывал мощный нагрудник, такой же мощный шлем с маленькими круглыми отверстиями для глаз, да еще забранными мелкой решеткой. У некоторых под нагрудником опускался еще и кольчужный подол или расшитое стеганое покрывало едва ли не до копыт. Ни дать, ни взять — живой таран, который даже будучи убит на месте, все равно пронесется вперед хотя бы за счет инерции.

Елена поежилась, крепче сжала топорик под плащом и снова поежилась, теперь от того, насколько слабым и бесполезным показался небольшой клевец на фоне железных кавалеристов. Пятерка всадников, без копий, не доставая оружия, двинулась прямо на толпу, не меняя скорости, размеренным шагом, без криков и девизов. Лишь громко звенели подковы и камень. Слабый ветерок шевелил прапорцы с гербами за спинами кавалеристов. Тысячеглазое, многорукое чудовище, которое считанные минуты назад безумствовало в неутолимой жажде крови, на глазах теряло запал и энергию, исходя ужасом как раскаленный клинок, опущенный в студеную воду средь клубов пара.

Как по команде, но без всякой команды рыцари достали плети, больше похожие на толстые бичи, пришпорили коней и прижали толпу, как гидравлический пресс, с кажущейся неторопливостью и в то же время без малейшей заминки. Впереди них катился пронизывающий ужас, заставляя горожан топтать друг друга, рубить в спины недостаточно быстрых, кидаться через парапет в ледяную воду. Все, даже ледяные воды под мостом, казалось менее страшным по сравнению с живой сталью, накатывающей под мертвенный звон и хруст металла. Гневный рык толпы сменился воем, кавалеристы чуть замедлили ход, опустили кнуты, дозволяя панике закончить работу. Кони шли, как четвероногие терминаторы, чуть раскачивая головами, методично и обучено затаптывая упавших. Пар от могучего дыхания валил из-под конских масок. За пятеркой всадников не поднялся ни один человек.

Елена отвернулась, запахнула мокрый плащ. К мертвецам она давно привыкла, но такое столкновение толпы и господ войны оказалось в новинку. И нельзя сказать, что это было впечатление, которое хотелось бы удержать в памяти. Лодочник тоже растерял говорливость и молча греб, забирая все правее, ниже по течению. Для Елены это означало еще с полчаса ходьбы по вечерней улице почти без освещения, однако женщина не возражала. Все, что угодно, лишь бы подальше отсюда!

Два дня… Да пусть хоть два года. Если за Императора встанет хотя бы сотня-другая таких чудовищ в броне, Мильвесс может буянить до второго Катаклизма. Лишь собратья по оружию или горская пехота могут выстоять против латной кавалерии, а им неоткуда взяться на улицах Города.

К дому Баалы Елена подошла уже в темноте, так и не придя к окончательному решению, что ей нужно делать. Но, тщательно заперев дверь и зайдя на кухню, совмещенную со столовой, поняла, что все уже решено за нее.

— Там, — Баала качнула головой, указывая наверх.

— Понимаю, — кивнула Елена. Посмотрела на Мурье и честно, как человек, которому больше нечего терять, сказала:

— Как же ты мне надоел!

— Взаимно, — ответил телохранитель, дожевывая куриную ножку. Держал он ее, впрочем, левой рукой, а правую оставил свободной и близ меча. В неярком свете очага и трех свечей лицо телохранителя казалось отмеченным печатью смертельной усталости.

— И как я спутников не заметила… — подумала вслух Елена. — Дом окружен?

— Кривоглазая, видать, — хмыкнул Мурье. — Конечно.

Малышки нигде не было видно, однако крови также не имелось, и Баала казалась довольно спокойной, так что происходящее вселяло определенную надежду. Как бы то ни было, Флесса, похоже, не намеревалась распространять месть на сторонних людей. Елена скинула плащ на ближайший к очагу табурет, мокрая ткань сразу начала парить. Не смущаясь ни ловага, ни карлицы, лекарка проверила, хорошо ли вынимается из ножен клинок, не зацепится ли крюком топорик.

— Плесни еще, — приказал Мурье, стукнув оловянной кружкой. Баала молча достала кувшин.

Елена уже не смотрела на это, поднимаясь, шагая по старым, но все еще прочным ступеням. Перила скрипели, напоминая, что их давно следует починить и укрепить. Второй этаж. Третий…

Здесь было светло, куда светлее обычного. Словно Баала использовала весь запас свечей, стремясь разогнать и убить тени, до самой слабой и серой. Скорее всего, зажгли по приказу Флессы. Сама герцогиня стояла, глядя в окно, судя по характерно развернутым плечам, скрестив руки на груди. На женщине был ее обычный костюм для верховой езды, похожий на платье рутьера или дворянина в военном походе. С любимым Флессой высоким воротником под самые уши, но без дворянской цепи. Левое плечо прикрывал стальной щиток с выгравированным гербом семейства. На левом боку висел короткий меч в популярной перевязи «косынкой», богато расшитой и украшенной жемчугом. Кроме роскошной перевязи других украшений на дворянке не было.

— Я думала, ты уже сбежала, — не оборачиваясь, вымолвила Флесса. Голос у нее звучал глухо, так же устало, как выглядел Мурье.

— Хотела, — призналась Елена, стоя в дверном проеме. Ей отчетливо представилось, как удобно сейчас было бы врезать бывшую любовницу по затылку. Высоты потолка хватит для замаха со всей дури, клюв топорика уйдет в затылок по самую проушину… Елена положила руку на топор, чуть сжала холодный металл.

— Тогда почему?

Это звучало как завершенный вопрос, несмотря на кажущуюся оборванность, незавершенность. Елена прошла в комнату, видя, как играет в окне красно-желтыми отсветами свет далекого пожара. Встала рядом с герцогиней.

Я хотела. И, наверное, бежала бы.

— И?

Елена не ответила, потому что сама не знала, как ответить. Можно было, конечно, придумать на лету что-нибудь красивое, эффектно звучащее. Воззвать к аристократическому благородству, намекнуть на свое неверие в способность герцогини к бесчестным поступкам. Все любят лесть, особенно красивую, не нарочитую. Все любят, когда их считают благородными, людьми слова и чести. Но Елене просто не хотелось лгать, придумывать, плести словесные кружева. И она хорошо знала Флессу, так что понимала — благородство дочери старого Вартенслебена распространяется строго на узкий круг равных ей. Относительно прочих юная наследница считала себя вправе поступать любым угодным ей образом и сама это прекрасно понимала.

— Не знаю, — честно сказала Елена, стоя немного сбоку и позади бывшей подруги.

Они помолчали с полминуты, может чуть дольше. Казалось, Флессе мало, и она ждет продолжения. Неожиданно для себя Елена действительно продолжила:

— Ты ошиблась во всем, кроме одного. Я действительно бегу. Давно бегу. Скрываюсь. И казалось, наконец то нашла жизнь, которая мне нравилась. Дом. Наставника.

Она помолчала. Герцогиня молча повернула голову, ненамного, так, что на фоне окна четко выделился профиль.

— И нашла тебя.

На бледном лице Флессы не дрогнула ни единая жилка. С уст не сорвалось ни единого звука, хотя Елена и ждала язвительного замечания насчет того, что благородных людей не находят. Они сами снисходят до кого-либо.

— Я не хотела… снова терять все. Снова бежать.

— На столе.

— Что? — Елена потеряла нить беседы и запнулась.

— На столе, — Флесса наконец-то разомкнула сжатые руки, указала на сверток, что действительно лежал в углу стола. Нечто длинное, завернутое в хорошую ткань. Елена сразу поняла, что бы это могло быть, и не удержалась от грустной улыбки.

— Аристократка во всем, — вымолвила она, аккуратно развязывая прочный шнур.

— Не понимаю, о чем ты, — сурово проговорила Флесса.

Елена развернула ткань и взяла обеими руками изящную саблю под одну руку. Клинок обладал едва заметным изгибом, рукоять обернута витой металлической проволокой, S-образная гарда дополнялась крюком и кольцом. Отличное городское оружие, любой бретер оказался бы доволен. Елена постучала ногтем по металлу, оценивая качество полированной стали. Оценила гибкость клинка. Очень дорогое, очень качественное изделие с клеймом известной мастерской Гунза Лофара и стилизованным гербом Вартенслебенов близ эфеса.

— Аристократка во всем, — повторила она, вставая в позицию, заученно выполняя первые гвардии, чтобы проверить, как сабля ложится в руку. — Верность данному слову, прежде всего. Пусть даже простолюдинке и… шлюхе.

Лицо Флессы дрогнуло, однако случилось это на мгновение и миновало так быстро, что Елена решила — показалось. Несколько пробных взмахов и затем сложная комбинация с финальным уколом в сердце тени. Отступив на шаг, Елена обозначила поклон дарительнице, прижав клинок к груди наискось.

— Ты обещала меч, ты подарила меч. Сначала слово дворянина, смерть уже потом.

Еще шаг назад, первое положение для завязки боя. Только сейчас, держа в ладони удобную рукоять, согретую теплом ее руки, Елена поняла, что у Флессы в ножнах такая же сабля. Судя по всему — парное оружие, дуэльный гарнитур. Да, логично и весьма красиво — подарить меч для одного боя. Лучшие эстеты Двора оценили бы изящество решения.

— Здесь? — спросила Елена, все еще не в силах поверить, что все заканчивается именно так. — Мне кажется, лучше все же дождаться рассвета. При первых лучах солнца сталь блестит особенно красиво. И солнце не слепит. Такие мечи… — она сжала рукоять плотнее. — Достойны лучшего поединка.

Ладонь Флессы легла на оружие. Почему то левая рука, словно герцогиня лишь придерживала саблю, чтобы не мешала. Дворянка развернулась к Елене, взгляд ничего не выражал, на лице застыла холодная безучастная маска.

— Значит, здесь, — тихо сказала Елена, скорее сама себе. Вытянула клинок на всю длину руки, словно целясь в точку меж ключиц врага.

— Спасибо, что не стала мстить, как дворянин простолюдину, — искренне поблагодарила Елена. — И у меня просьба. Не трогай женщину и…

«Нет Малышки. Может про нее и не знают?»

— Не трогай ее. Это между нами.

Два шанса против трех. И это будет схватка насмерть, привычная для Флессы, но лишь вторая в жизни лекарки.

Герцогиня шагнула вперед, так, что острие сабли коснулось черной ткани, прямо под лентой, охватывающей низ воротника. Не вынимая меча, легким, обманчиво неторопливым движением руки отвела в сторону клинок Елены, шагнула снова, еще ближе. В следующее мгновение лекарке показалось, что у нее в голове разорвалась бомба. Женщина пошатнулась, едва удержала равновесие и чуть не выронила саблю.

«В бою ты должна быть готова ко всему» — сухо и презрительно отозвался в памяти голос Чертежника. — «Противник может показать нож и ударить кулаком. Может показать кулак и ударить исподтишка ножом. А может вообще ничего не сделать, потому что его дружок стоит у тебя за спиной и уже занес свинчатку, чтобы проломить затылок».

— Ненавижу тебя! — выдохнула с неподдельным чувством Флесса, отвешивая Люнне вторую пощечину, с другой стороны.

— Ненавижу!

Третий удар Елена уже отследила в стадии замаха, хотя в голове звенело, как в колоколе. Выпустив меч, перехватила руку, попробовала бросить противницу через бедро, но помешала теснота в комнате. Вместо чистой борьбы получилась нелепая толкотня, и две женщины налетели на опорный столб. Несколько долгих мгновений они молча боролись, пытаясь не то повалить, не то отшвырнуть друг друга.

— Ненавижу тебя! — прорычала в третий раз Флесса, схватив Елену за шею. Крепкие ладони герцогини скользнули выше, обхватили лицо медички так, что кончики пальцев коснулись висков. Синие глаза Флессы метали призрачные огни, горели, словно подсвеченные дьявольским огнем сапфиры.

Мысли прыгали, как черно-белые картинки в волшебном фонаре, бешено, неразборчиво, мешаясь и сталкиваясь в ярчайших вспышках чувств. Ненависть. Ярость. Злоба. Готовность убивать. Неконтролируемое восхищение жестокой красотой и яростью Флессы, красотой не женщины, а хищника в атаке. Ожидание смерти, перемешанное с надеждой на то, что здесь и сейчас никто не умрет. Вспыхнувшая с новой силой обида. Все вместе сливалось, переплавлялось в душе Елены, как в тигле, вспыхивая будто чистейший философский камень. Пока не осталось ничего, кроме первородного желания, что стоит между жизнью и смертью, объединяя их в себе.

Елена и сама не знала, чего ей сейчас хочется больше, убить Флессу или поцеловать ее, овладеть жестоко, до крови, до расширенных от боли зрачков. Но герцогиня решила раньше, она еще плотнее сжала пальцы и сама впилась в губы Елены поцелуем разъяренного вампира. И Люнна ответила, да так, что, казалось, звезды померкли, а луна дрогнула, споткнувшись на мгновение в бесконечном ходе по черному небу.

Они целовались исступленно, сжимали в объятиях, пили дыхание друг друга и делили на двоих ядовитый нектар уязвленной гордости. До того мгновения пока удушье не затемнило глаза.

— Не-на-ви-жу, — прошептала Флесса в перерывах между судорожными вдохами. Она глотала воздух, как утопающий, что поднялся из глубины навстречу жизни, избегнув смерти. Тонкие пальцы крепко сжимали лицо Елены, причиняя боль, оставляя синяки, но лекарка не чувствовала этого, сжигаемая пламенем в крови.

— Если еще раз… — пальцы Люнны обхватили запястья Флессы, сжали как наручники. — Еще раз назовешь меня шлюхой…

Синее пламя в глазах герцогини столкнулось с темнотой карих зрачков Люнны, растворилось в них, тая ускользающими искорками. Елена поставила подножку четко, умело, как в фехтбуке, опрокинув Флессу на широкую и жесткую кровать, насела сверху прежде, чем противница успела высвободиться из захвата.

— Да что ты… — возмущенный крик Флессы иссяк на губах Елены, растворился в новом поцелуе.

Лекарка перехватила инициативу, решительно перевернула герцогиню лицом вниз, прикусила кожу на шее, открывшейся между воротником и линией волос. В движении не было нежности, лишь жестокая страсть и утверждение власти, так мяур прихватывает жертву, обездвиживая.

— Что… Ты… — вымученно вздохнула Флесса, разрываясь меж двух желаний — освободиться и отдаваться.

— Это бунт низшего сословия, — прошептала Елена.

Дворянка дернулась, пытаясь освободиться, но ученица фехтмейстера была готова и не позволила.

— Когда простолюдины восстают, они врываются в замки, усадьбы…

Треск рвущейся материи аккомпанировал горячечному шепоту, наглядно иллюстрируя тезис о разрушениях.

— … И творят жестокое насилие…

Чтобы воплотить в жизнь отражение бесчинств и насилия, пришлось взять шею Флессы в плотный захват. Сделала это Елена методологически неверно, к тому же, крепко сжав талию аристократки свободной рукой, еще и ослабила контроль. Синеглазая фурия немедленно воспользовалась промашкой и сбросила революционерку, заодно уронив с кровати на жесткий, но дочиста выметенный пол. Теперь воинствующие девы поменялись местами, Флесса оказалась сверху, зажав Елену в позе распятой.

— Бунты всегда подавляются! — голос дворянки сел и звучал низко, с хрипотцой. Лицо залил румянец, а синие зрачки расширились так, словно Флесса сбежала прямиком из «Дюны», накидавшись спайса. Две женщины уже приняли для себя как неизбежное и очевидное то, что смерти нет места под крышей этого дома. Во всяком случае, до рассвета. Однако хотя бы одной следовало уступить, признать капитуляцию, и никто не хотел сдаться первым.

— И мы всегда властвуем. Всегда!

Елена напряглась и свела руки ближе к торсу, выкручивая запястья из хватки герцогини. Но в последний момент расслабилась, закинула руки за голову — воплощение покорности, нежной капитуляции. Флесса наклонилась, дрожа от возбуждения схватки — и не только схватки! — готовая утверждать свое верховенство, как всегда, как и прежде, несмотря ни на что. В ее глазах читался немой вопрос. Легкая испарина выступила на висках, собралась бисеринками на шее. В свете оставшихся свечей увлажнившаяся кожа казалась романтично подсвеченной.

— Поцелуй меня. Как не целовала никого раньше.

В голосе Елены звучали мольба и властный приказ. Она просила, но просьба обжигала как удар кнута, не позволяла сопротивляться, взывая к послушному исполнению. Флесса замерла, и казалось, бешеный стук ее сердца можно было расслышать, даже не прижимаясь ухом к груди. Почувствовать биение, не дотрагиваясь кончиками нежных пальцев. Обычно бледные губы дворянки покраснели так, что касались вишневыми, почти черными.

— Так, чтобы я забыла о том, что было раньше. О твоих… словах…

И Флесса подчинилась, повелевая.

Судорога наслаждения ударила мышцы как электрическим током, выгнула Елену так, что на мгновение она оторвалась спиной от пола, касаясь досок лишь затылком и пятками.

— Никогда больше не смей оскорблять меня, — прошептала Елена. — Никогда. Второй раз… не прощу…

— Ненавижу тебя, — совсем тихо, едва слышно повторила Флесса. — Ты украла мое…

Елена не дала ей вымолвить последнее слово. Забрала в свои губы, поймала на кончик языка. Заставила уже Флессу содрогнуться каждым мускулом, почувствовать укол блаженствующего предвкушения в каждом нерве.

Ненавижу тебя

Не могу без тебя

Было тихо, уютно и очень спокойно. Просто хорошо-прехорошо. Ярчайшая вспышка выжгла эмоции, однако не дотла, как в горе и несчастье, а скорее подобно очистительному пламени. В душе остались умиротворение, спокойствие, мягкая усталость, легкая дремота, не переходящая, однако, в сон. Елена знала, что днем это скажется сонливостью, апатией, упадком сил. Но то днем, а сейчас — то ли поздней ночью, то ли ранним утром — ей было просто очень хорошо. И не только ей.

Кровать Елены была, пожалуй, чуть широковата для одного человека, но двоим пришлась в самый раз, особенно если прижаться плотнее, спина к груди, как единое создание о двух телах. Елена провела ладонью по боку Флессы. Сердце герцогини все еще не могло успокоиться, лекарка задержала пальцы на тончайшей жилке под грудью, коснулась губами плеча, чувствуя биение крови, частое, ровное. Это нельзя было даже назвать поцелуем, скорее легкое — легчайшее! — прикосновение, однако и оно отозвалось легкой дрожью в теле Флессы.

Свечи почти все догорели, в комнате было довольно тепло, Баала внизу не жалела сланца для очага. За окном царила ночь, ставни приглушали без того слабый шум ночной столицы. Похоже, беспорядки затихли, во всяком случае, до утра. Елена мимолетно пожалела спутников герцогини, которым пришлось бдеть на холоде. С другой стороны от представления тягот молодых аристократов под зимней луной — становилось теплее и уютнее.

Елена двинула руку дальше и ниже, на талию и бедро Флессы, наслаждаясь ощущениями. Она была ярко выраженным визуалистом и сейчас открывала для себя, как приятно может быть просто касаться чего-либо, ощущать на кончиках пальцев шелковистую мягкость. Задержалась и слегка помассировала круговыми движениями восхитительную ямку на стыке бедра, ягодицы и талии. Флесса прерывисто вздохнула, взяла руку Елены, прижала к груди. Взяла столь крепко, что будто хотела сломать пальцы. Тихо произнесла:

— Тебе ничего от меня не нужно.

— Мы уже говорили о том… — выдохнула Елена, стараясь не потерять чувства полного умиротворения. Все было слишком хорошо, чтобы начинать заново тягостный разговор.

— Всем что-нибудь нужно, — сказала герцогиня, и голос ее дрогнул так, словно молодая женщина сдержала слабое рыдание. — Всем кроме тебя. Деньги. Служба. Привилегии. Доступ к ушам и глазам отца. Моя рука и титул для женитьбы. Слава покорителя, наконец. Чтобы можно было похвалиться за вином среди друзей, как ловко объездил гордую Флессу аусф Вартенслебен. Даже отцу я нужна как продолжатель рода, а затем уже как дочь. Младшая, вынужденно полезная, потому что все остальные не оправдали надежд.

— Не надо, — шепнула Елена в ухо подруги, согревая дыханием.

— И лишь тебе ничего не нужно. Ты хочешь меня. Только меня.

Дворянка повернула голову в бок, чтобы Елена лучше слышала, и четкий профиль выделялся на фоне последней свечи идеальной скульптурной линией.

— Да. И ты моя, — вымолвила Елена, прижимаясь к подруге, уютно прижавшись щекой к лопатке Флессы. — По крайней мере, до утра. И дальше. Сколько захотим. Пока будем хотеть.

Она выдохнула, снова поцеловала спину Флессы и в третий раз почувствовала узлы старых шрамов. Никогда в жизни Елене так не хотелось быть настоящей колдуньей, уметь творить нечто волшебное. Она ласкала губами жесткие, рваные линии, отчаянно желая, чтобы те исчезли, растаяли под нежными поцелуями. Но еще больше, чтобы растворились шрамы на душе властной, жестокой и в то же время несчастной Флессы аусф Вартенслебен.

Елена не испытывала иллюзий относительно любовницы. Она знала, что Флесса может убивать — и убивала. Может исхлестать кнутом нерадивую служанку — и лишь воздерживается в присутствии чувствительной подруги. Но… все это было в другой вселенной. Не здесь и не сейчас. Сейчас Елена обнимала женщину, которую искренне, по-настоящему жалела, которую хотела, которую…

Что?..

Какое слово здесь можно использовать? И можно ли вообще?

— Ты любила ее?

— Что? — вздрогнула Елена.

— Ты сказала, что я не она, — глухо выговорила Флесса, снова отвернувшись. — Тогда…

Елена почувствовала, как пересыхают губы. Захотелось вырваться, уйти с кровати, но, будто чувствуя порыв спутницы, Флесса крепче сжала ее руку, приковывая к себе.

— Ты любила ее?

Елена тяжело, прерывисто вздохнула. Старые воспоминания пробудились, ломали тонкую льдинку забвения, которую она с таким трудом создала, замораживая боль в душе.

— Дашь-на-Дашь, — сказала Елена. — Играем? Расскажи мне, откуда шрамы. И я отвечу.

«Дашь-на-Дашь» было детской — да и взрослой, случалось — игрой, известной по всей Ойкумене. Откровенность в обмен на откровенность. Секрет за секрет. Считалось, что сам Пантократор в этот момент прислушивается к словам, поэтому ложь в, казалось бы, совершенно безобидном развлечении оказывалась недопустима. Елена хотела уйти от неприятного разговора и рассчитывала, что Флесса не станет играть. Судя по воцарившемуся молчанию, расчет оправдался.

— Отец бил меня дважды, — внезапно заговорила Флесса. — Один раз, когда я впервые напилась. Другой…

Она снова замолчала. Елена разрывалась меж двух стремлений. Ей одновременно хотелось, чтобы Флесса замолчала и продолжала говорить. Воспоминания причиняли герцогине боль, тревожили старые шрамы на сердце, чтобы это понять, не нужно было смотреть ей в лицо. Но… в сокровенном знании, которым делилась Флесса, было высшее доверие. Отвергнуть его — значило оскорбить. И Елена слушала.

— У отца был паж. Из хорошей семьи, боковая ветвь настоящих приматоров. Родовитые, выше нас, но бедные. Для своего круга, конечно, бедные. Не к лицу таким идти в подчинение к тем, кто ниже по крови. Но мальчик был пятым сыном, никакого будущего в семье. В таких случаях, бывает, закрываются глаза, и прощается кое-какое умаление…

Флесса вздохнула. Елена просунула правую руку между подушкой и головой герцогини, обняла ее за шею, поглаживая по чуть влажной щеке.

— Семья позволила ему идти в услужение к Вартенслебенам, чтобы укрепить дружбу фамилий. А мальчик… полюбил меня.

Флесса качнула головой, чтобы ногти Елены плотнее прижались к щеке, потерлась совсем как кошка.

— И я полюбила его, — коротко вымолвила герцогиня.

— Сколько тебе было лет? — вопрос звучал глупо, но вырвался сам собой.

— Мало. Но он был красивый. Юный. Влюбленный. И я… тоже.

Елена не видела, но с легкостью представила, как огонек свечи отражается в синих зрачках Флессы, играет живым пламенем, отражаясь в слезинках.

— И я, и он уже знали, что мы — бономы. Нам многое дано по праву рождения. Мы вели и будем вести жизнь, о которой низшие сословия могут лишь бесплодно мечтать. Но…

Снова вздох.

— Но такая жизнь накладывает обязательства, долг. Взымает плату.

Что-то подобное говорил и Чертежник. В другое время, о других вещах, но суть та же. Обретая — ты всегда чем-то жертвуешь, даже не желая того.

— Мы уже привыкли, что относимся к небожителям. Но еще не понимали, что даже высшие создания должны следовать правилам.

— Вы бежали? — опять вопрос последовал вперед мысли.

— Да. Мы думали, что все будет как в романах. В балладах. Станем женой и мужем, будем жить долго и счастливо, затеряемся в южных городах.

На этот раз Елена смолчала, но Флесса ответила, словно вопрос прозвучал:

— Да. Мы не ушли далеко.

Лекарка снова провела пальцами по сетке шрамов. Сказала, утверждая, а не спрашивая:

— Кнут.

— Вартенслебен известен кожаными промыслами, — грустно улыбнулась Флесса. — У отца были хорошие… изделия.

«А дурной мальчика с ветром в башке вернулся домой, к семейству, как же еще…» — мысленно продолжила Елена.

— Пажа отец повесил на решетке за окном в моей спальне. И приказал не снимать до весеннего тепла.

— Бля… — выдохнула Елена.

Флесса, похоже, решила, что это был просто вздох. Прижала руку Елены, ладонь поверх ладони.

— Господи, — прошептала Елена, потому что… а что тут еще можно было сказать?

«Блядский психоанализ…»

Сколько лет было тогда Флессе? Двенадцать? Тринадцать? Чуть больше? Вряд ли больше тринадцати-четырнадцати. Старшие девочки уже должны были понимать, чем закончится такая романтика. Романтический подросток, чью любовь убили у нее на глазах. Не просто убили, но мучительно погубили, в жестокое назидание.

«И я еще чувствую себя несчастной?!»

— Это было… жестоко… — со всей деликатностью и осторожностью заметила Елена, чувствуя себя бегуном по минному полю.

— Это было правильно.

— Что? — Елена подумала, что ослышалась. Впервые за много месяцев она усомнилась в хорошем владении всеобщим языком.

— Я была унижена. Оскорблена. Прошли годы, прежде чем я поняла, что отец не мог поступить иначе.

— Но… Почему?

— Паж покусился на дочь своего господина. Нанес оскорбление патриарху, а значит всей семье Вартенслебенов. Если бы удалось скрыть, можно было просто выслать мальчика обратно. Но бегство и погоня… Неизбежные слухи о потере девственности. Отец поступил единственно возможным способом.

— А семья пажа?

— Она тоже поступила правильно. Нельзя просто так убивать членов благородной семьи. И началась война домов.

Значит, эта молодая женщина еще в ранней юности оказалась поводом для межклановой усобицы. Богатый жизненный опыт.

— Вы победили?

— Да. В первом же бою чуть не погиб мой брат. Тогда я еще любила его. И это был хороший урок.

— Ты простила отца?

— Нет. Но я его поняла. И училась у него.

— А я не понимаю этого… — честно призналась Елена.

— Семья, Люнна, семья, — очень серьезно и строго вымолвила Флесса. — Сюзерен оставит тебя без милостей и защиты. Вассалы и горожане переметнутся. Слуги предадут. Закон смолчит, император не заметит.

Елена скорчила гримасу, радуясь, что Флесса не видит ее лица.

— Но лишь семья всегда останется с тобой. Они преломят с тобой хлеб в нужде. Они прокормят в старости. Они похоронят и прочтут молитву, сделают гравировку на черепе в фамильном святилище. Только семья станет за тебя против остального мира. Отец был суров и жесток, за это я его не прощу никогда. Но сейчас мальчик давно в могиле, а я… я буду править сильнейшим герцогством западного королевства.

Елена почувствовала дрожь в руках, и отнюдь не от страсти или холода в комнате.

— Твоя очередь, — напомнила герцогиня. — Ты любила ее?

— Я… — Елена задумалась. — Не знаю.

Флесса ничего не сказала, и ее молчание звучало красноречивее любых слов. Немое обвинение в нечестности. «Дашь-на-Дашь» подразумевала равный обмен.

— Действительно не знаю, — тихо сказала Елена, прижимаясь щекой к лопатке Флессы. Снова захотелось провести кончиком языка вдоль позвоночника, чувствуя чуть солоноватый вкус.

— Я спасла ей жизнь. Она спасла мою. Нам выпало так мало времени… Чего было больше, симпатии, благодарности? Или просто желания разделить опасность и тепло? Не знаю.

Слова появлялись сами собой, Елене было на удивление легко проговаривать то, о чем она прежде запрещала себе даже думать.

— Мне было очень больно, когда она погибла. И больно сейчас. Это любовь? Или грусть? Или потеря? Не знаю. Я никого прежде не любила. Не с чем сравнить.

Флесса помолчала. Затем спросила:

— Монеты на твоей шее… Это от нее?

— Да, они с… — Елена в последнее мгновение решила не упоминать Пустоши. Еще не время. Придется открыться любовнице, это неизбежно, однако… не сейчас. Потом.

— … издалека. Мы разделили с ней тяготы, жизнь и смерть.

— Обычай рутьеров-побратимов, — заметила герцогиня. — Твоя женщина была воином?

— Я расскажу тебе. Но не сейчас, — сказала Елена, и снова у нее вырвалось то, чего говорить не следовало. Это была некая вспышка, взрыв чувств. — Ее истязал тот мерзавец, который был у тебя в доме белошвеек!

Елена ожидала, что ее ждет круговерть удивительных секретов и тайных дел. Но в реальности все оказалось скучно и тоскливо. Когда небо только-только начало терять глубокую черноту, женщины в сопровождении охраны покинули дом. Флесса оставила в доме трех сторожей, солидных и вооруженных до зубов. Баала их сразу начала кормить свежей выпечкой, а Малышка проснулась и, совершенно не пугаясь вооруженных людей, полезла знакомиться. Елена покинула дом с легким сердцем, понимая, что здесь все будет хорошо. Или, по крайней мере, безопасно.

К особняку герцогини добрались быстро, на лошадях, причем тут Елена снова почувствовала собственную ущербность — верховую езду лекарка так и не освоила за неимением лошади. Так что пришлось сесть за Флессой, хотя и в этом оказалась своя прелесть, можно было крепко обнять подругу, прижаться к чистому, надушенному цветочной эссенцией плащу.

Площадь перед особняком была обжита почти как в памятную ночь с поклоном, только дисциплины существенно прибавилось. С первого взгляда чувствовался порядок и единая воля, подчинявшая разношерстных бойцов. Внутри дома так же кипела напряженная жизнь — слуги, курьеры, просто вооруженные люди, бретеры и другие сомнительные личности сновали, ждали, торопились, поодиночке и в компаниях.

Все это крайне напоминало штаб перед началом решающей операции, и Флесса с ходу включилась в процесс. После короткой беседы с почти лысым дядькой, похожим на купца, который зачем-то нацепил толстенную цепь из чистого серебра без украшений, герцогиня поднялась в свой кабинет. Там быстро переоделась из мужского костюма в уже знакомое платье, а Елену попросту заперла в гардеробной.

Лекарка тому не особо огорчилась, потому что герцогская гардеробная рассчитывалась на долгий, вдумчивый выбор с примерками, а также философскими размышлениями — что именно подходит к моде, сезону, времени суток и самоощущению хозяина. Так что комната сама по себе могла заменить небольшой гостевой зал, здесь можно было даже подремать на диванчике и выпить хорошего вина, похожего на сангрию.

Елена и задремала под аккомпанемент хлопавших дверей, неразборчивых скороговорок и быстрых четких указаний Флессы. Слов через дверь было почти не разобрать, подслушивать не хотелось, понятно было только, что происходит нечто серьезное и требующее постоянного контроля. В других обстоятельствах сон бежал бы прочь, тем более что лекарка еще и не явилась на службу, и это обещало проблемы. Однако сказалась бессонная ночь, а тревогу насчет будущего смягчила цеховая грамота от Флессы. Тубус не помещался в кошеле, однако имел удобные петельки для подвешивания к поясу, так что Елена сразу надела его, отчасти, чтобы сделать приятное подруге, отчасти на всякий случай, вещь и в самом деле была невероятно дорогая, потерять жалко.

Новоиспеченная цеховая медичка пролежала в полузабытье примерно до полудня, затем суета резко понизила градус, словно все приказы были розданы, и наступила пауза между указанием и отчетами по выполнению. Герцогиня воспользовалась перерывом, чтобы разбудить подругу и отвлечься от текущих забот.

В кабинете почти ничего не изменилось, только у стены с книжными полками утвердился большой — в рост человека — магический хронометр из нескольких окружностей переменного радиуса. На столе герцогини появилось несколько мешочков с деньгами, отнюдь не из меди. Некоторые были развязаны, видимо для оперативных расчетов, так что золото и серебро перемешались, солидно искрясь под неяркими лучами солнца. Загадочная книга в черной обложке с замком лежала на видном месте, теперь раскрытая, вся испещренная пометками. На беглый взгляд это был обычный бухгалтерский календарь со множеством клеточек, большинство из которых было отмечено галочками, крестиками, зачастую с приписками на полях. По очевидным причинам подходить и вчитываться Елена не решилась. Еще на углу стола лежала сабля, а к одной из тумб примостилось нечто прямоугольное и плоское, завернутое в тряпку.

Болван со старинным доспехом оказался задвинут в угол, шлем скрывался под небрежно накинутой курткой очень интересной работы — снаружи дорогая материя с вышивкой, внутри стальные пластины и кольчуга из мелких колец. Будучи по факту бригандиной, одежда скрывала внешние заклепки пластин и со стороны казалась просто манерным платьем избалованного аристократа.

Флесса не стала тратить время на пустой разговор и сразу приступила к главному:

— Пока у нас затишье. Хочу поговорить о важном.

— Давай, — согласилась Елена, надеясь, что сейчас узнает в чем же тут дело.

— Поедем со мной.

— Куда? — не поняла Елена.

— Скоро я покину Мильвесс, — констатировала герцогиня вместо прямого ответа.

— Надолго?

— Думаю, навсегда.

— Отец недоволен? — предположила Елена.

— Что ты! — хмыкнула герцогиня. — Наоборот! Поэтому он прибудет сюда с моим братом, вести дальше семейные дела, защищать наши права. А я…

Флесса продолжила после короткой паузы, и теперь в голосе слышался едва сдерживаемый триумф, крепко взнузданное ожидание:

— А я начну править всем нашим владением. И если Пантократор будет милостив, стану матриархом семьи Вартенслебен. Третьим за всю историю рода.

— Я… рада за тебя, — Елена спряталась за дежурным одобрением, пытаясь сообразить, как следует вести себя дальше.

— Поедем со мной, — предложила Флесса, не дождавшись продолжения.

— В Малэрсид?

— Конечно, — Флесса ни капельки не удивилась глупому вопросу. — Он, конечно, не так велик и знаменит, как Мильвесс. Но это большой город у моря, наш порт один из богатейших на всем западе. Здесь я просто одна из провинциальных дворянок. Там буду повелительницей, госпожой жизни и смерти. А ты…

— Да, я, — улыбнулась через силу Елена. — Кем стану я?

Она знала ответ на этот вопрос и не хотела его произносить. Лекарке было грустно. То было не мрачное беспросветное горе, а скорее печаль осеннего леса. Понимание, что счастье преходяще, и за подъемом всегда следует… не падение, быть может, а просто что-то другое. Не подъем. Не счастье. Изменение.

— Моей спутницей? — звучало и как вопрос, и как предложение, и одновременно с толикой горячего убеждения. — Доверенным лекарем?

Флесса подошла ближе, машинально оглаживая ладонями узкий подол. Платье стесняло ее, было непривычно.

— Будь, кем захочешь, — сказала дворянка. — Кем пожелаешь. Только будь со мной.

— Щедрое предложение, — Елена пыталась маневрировать, играть словами, уходя от ответа. Причем нельзя сказать, чтобы она так уж была против идеи, но слишком все это было неожиданно. И радикально.

Герцогиня снова обняла подругу, крепко, очень крепко, с каким-то непонятным отчаянием.

— Мне будет тяжело, — тихо сказала Флесса. — Я давно участвую в семейном деле, но как представитель великого герцога, как проводник его воли. А теперь стану править уже от своего имени. Это значит, что будет много лести в глаза и потоки яда за спиной. Меня станут обманывать, очернять в глазах отца, интриговать. Возможно, попытаются убить.

Голос дворянки становился все тише и одновременно лихорадочнее. Похоже, Флесса абсолютно искренна. И было видно, что железная вице-герцогиня смертельно боится. Но все же готова принять вызов, начать восхождение к новой вершине.

— Мне нужен кто-нибудь рядом. Тот, кто не станет лебезить. Не будет просить за себя, алчных родственников и любовников. Тот, кто напомнит, что жизнь это не только интриги да убийства.

Флесса разомкнула объятия, словно устыдилась внезапного порыва, отошла на пару шагов.

«И возможно выпьет за тебя кубок с ядом»[42] — подумала Елена, но вслух говорить не стала. Это было грустно и немного забавно — герцогиня даже не подумала, в какие опасности вовлечет спутницу, привезя ее в чужой город, введя в клубок давних связей и конфликтов как приближенную особу, посвященную в тайны тайн, секреты всех секретов. Для герцогини это было совершенно естественно, как воздух или ежечасная возможность услышать тихие шаги убийц.

«А что я потеряю?» — мысль казалась на удивление трезвой.

Баалу. Дом. Уроки Чертежника. Впрочем, карлица будет только рада за постоялицу, о чем говорила прямо. А фехтмейстер… Наверняка в приморском городе тоже есть наставники, учил же кто-то Флессу искусству меча, причем как бы не лучше, чем Фигуэредо Елену.

«И что взамен?»

Достаток. Уверенность. Защита от затаившихся до поры чудовищ. И удивительно красивая синеглазая женщина.

— Я не отвечу тебе сразу, — честно сказала Елена, глядя в глаза Флессы. — Мне надо подумать. И я не играю, не набиваю цену. Я действительно хочу подумать. Это серьезный шаг, важное решение.

— Думай, — согласилась Флесса. — Но ты согласишься.

— Правда?

— Конечно. Ты очень наивная… во многом. Но умная. Ты уже понимаешь, что в Малэрсиде будет лучше, чем здесь. Но хочешь принять решение сама. Я не против. Оттого и говорю заранее, чтобы у тебя хватило времени все обдумать.

— Спасибо, — Елена подумала, что время перевести разговор в другое направление. — Что это? — она указала на загадочный предмет под тряпкой.

— А, это из Малэрсида, — небрежно отмахнулась Флесса. — Отец потребовал обменяться ростовыми портретами, чтобы даже в разлуке члены семьи не забывали друг о друге. Черт возьми, я совсем забыла! Теперь надо искать художника и копиистов. Тратить время и деньги на бесполезную мазню. Отец, брат, две сестры, каждому хорошую копию, да я разорюсь!

— Мы в столице, — заметила Елена едва сдерживая смех. — Здесь хватает художников. И я не сказала бы, что вещь такая бесполезная. Представь, минуют годы, века, никого из живущих не станет, а семья Вартенслебен останется на холсте и в памяти.

— Когда никого не станет, да уж, — пробурчала Флесса. — Твоя жизнерадостность достойна всяческого подражания. А я хочу вина! Так, куда эта старая лошадь сунула бутылку с красным лимоном?..

— Можно посмотреть? — спросила Елена, пока разгневанная Флесса ругалась себе под нос в поисках алкоголя. Герцогиня, которая сама ищет бутылку вместо того, чтобы позвать слуг, выглядела комично и очень мило.

— Да хоть сожги! — прорычала Флесса, но Елена сразу поняла, что гнев не был направлен против лекарки. — Бесполезная мазня… Какое дело до потомков, если мое тело будет развеяно пеплом, а череп ляжет в семейной крипте с молитвенной гравировкой? Покойникам не нужны ни деньги, ни картины. А, вот! Будешь?

Елена качнула головой. Несмотря на отдых в гардеробной даже бокал хорошего вина мог бы отправить ее в нокаут, а лекарке было интересно, что происходит кругом. Флесса по-плебейски вытянула зубами пробку и хлебнула из горла.

— Ненавижу… командовать… родовитыми уродами… — сообщила она между глотками. — Железоносные мудаки с чванством и мудями. Жрут с рук Вартенслебенов и Сальт… других рук. Но все время норовят показать, что всего лишь снизошли до службы. Ими надо управлять, но нельзя приказывать как высший низшему. Я себя чувствую как шлюха с вялым хером в руках! Держать крепко, чтобы встал, но дергать аккуратно, чтобы не поцарапать!

Елена рассмеялась в голос, герцогиня фыркнула.

— Пережить этот день, — громко пожелала она. — И ночь. Не надорваться. И еще завтрашний день, когда придет время закреплять успехи. А потом будем заслуженно пить, отдыхать, веселиться и…

Последние слова утонули в шумном бульканье, однако не приходилось сомневаться относительно их содержания. Елена улыбнулась и, присев на корточки, начала аккуратно стягивать покрывало с картины.

— Хочешь стать ловари? — спросила Флесса, шумно выдыхая. По лицу лекарки сообразила, что та не очень поняла, и герцогиня переиначила титул на восточный манер. — Баронессой.

— Вот так просто? — подняла бровь Елена.

— Через пару дней для нас не будет ничего сложного или дорогого. Сначала я приму тебя в свиту как «лекаря тела». Вылечишь меня от чего-нибудь ужасного, потом придумаем от чего именно.

— Не дай бог! — Елена не отличалась особой суеверностью, но тут вздрогнула, осенила себя знаком Единого. — Не болей!

— Нет, когда я устану от городских дел окончательно, — рассуждала Флесса. — Скажусь больной и устрою себе отдых на пару недель подальше от Малэрсида. Потом вернусь в блеске здравия и бодрости, объявлю, что ты оказала неоценимые услуги врачевания благородного тела, победила неизлечимое и так далее. Щедро награжу. Станешь баронессой, аусф вряд ли, отец не позволит так раздергивать родовые земли. Зато наследуемой цин[43] — запросто. А потом я сделаю тебя фрейлиной. Замок не обещаю, но дом будет хороший. И обязательно с высокой оградой!

— Ограда? — Елена почувствовала, как улыбка расползается еще шире.

Женщина с Земли вспомнила кого-то из бородатых классиков, кажется, Хайнлайна. У него была ремарка о том, что даже завзятые республиканцы очень легко проникаются идеями монархии. Главное, чтобы республиканец оказался в привилегированном положении. В голову сами собой полезли интересные и обширные мысли насчет обустройства гигиены и медицинского обслуживания высокородной пациентки. Меньше алкоголя и красного мяса, больше травяных настоев и вообще упорядоченное питание. Плавание не для удовольствия, а для укрепления спины. Йога? Пилатес? Методический подход к гимнастике и растяжке? А почему бы и нет! И конечно долой всю косметику, что уже годам к тридцати превращает лицо типичной дворянки в дряблую шкуру. Хотя Флесса и так почти не пользовалась всяческими мазилками, вот пусть и дальше не пользуется.

А интересно — даже очень интересно! — если заняться косметическими изысканиями здорового человека? Что можно выжать из природных компонентов с хорошими ресурсами и куцыми познаниями человека индустриально-химического будущего? Порох Елена сделать не сумела, поскольку не знала, что такое селитра и как ее добыть. А в качестве личного тренера и диетолога она вполне может состояться, без всяких скидок на фаворитизм. Тем более, что есть цеховая грамота, которая позволяет многое.

— Да, самый высокий забор! — вещала меж тем герцогиня, не подозревая о своем будущем, в котором уже не нашлось места белилам с окислами свинца. — Чтобы когда я буду гостить у тебя, ни одна сволочь не нарушила мой покой. Будем устраивать безумные оргии! Но все это позже, позже.

Елена покачала головой, хмыкнула, краем глаза наблюдая за подругой. Тяжесть ответственности неведомого дела выбила из герцогини весь дворянский пафос. Флесса устала, изнервничалась, но тяготы лишь прибавляли бойцовской злости. Елене подумалось, что именно сейчас она видит настоящую Флессу аусф Вартенслебен. Наследницу обширного владения, готовую драться со всей Ойкуменой за то, что считала своим. А своим герцогиня считала все, до чего могла дотянуться и что была в состоянии удержать.

«Кроме меня»

«Или нет?..»

Придворный «лекарь тела», баронесса, фрейлина, любовница госпожи. А дальше что? Все тот же яд в бокале? Или приход новой фаворитки?

Елена почесала ухо, глядя на большой прямоугольник в простой раме. В живописи молодая женщина ничего не понимала, но искусство Ойкумены по большей части соответствовало ее представлениям, как должно выглядеть условное Возрождение. Уже никакого «палка, палка, огуречик» средневековья и хорошее приближение к фотореализму. Портрет сердитого молодого человека в полном доспехе действительно казался портретом, а не «я так вижу» из древнего советского сериала.

— Ого! — Елена не удержалась от возгласа.

— Что? — фыркнула Флесса, с видимым сожалением ставя бутылку на хрустальный поднос. Судя по кислому виду, герцогиня с удовольствием приговорила бы сосуд, не отходя от шкафчика, и прибавила еще такой же, самое меньшее. Но долг звал обратно к делам, не терпящим отлагательств.

— Это и есть твой брат? — спросил Елена, глядя на хорошо знакомое лицо.

На портрете мечник бригады Сантели казался немного старше и сменил прическу, кроме того художник постарался облагородить характерное (и крайне обманчивое) выражение слабоумного упыря. Однако на холсте определенно был изображен старый знакомый.

— Да, — Флесса вытерла губы рукавом, брезгливо махнула рукой, поправляя кружевной рукав. — Ты его как будто знаешь.

— Удивительно, но да, знаю, — Елена опять улыбнулась, вспоминая одного из немногих «смоляных» кто относился к аптекарше с искренней симпатией. И сразу помрачнела, вспомнив обстоятельства расставания. — Это же Кай! Мы с ним встречались на Пустошах, он тогда искал удачи в бригаде расхитителей гробниц. А я служила в аптеке. Один раз мы даже участвовали в походе за Профитом, я тебе потом расскажу.

Лекарка не сразу поняла, что случилось нечто странное. Ей понадобилось с полминуты, может больше для осознания — Флесса умолкла. Совсем умолкла. Не пьет, не звенит стеклом, не ругается и не ходит. Полная тишина.

И тут Елене стало страшно. Очень, очень страшно. Она еще не поняла, что именно случилось, разуму требовалось время, чтобы свести воедино все происшедшее и выдать результат, однако инстинкт крепко взял женщину за плечо и безмолвно произнес:

«Беда».

Она повернулась и увидела, что Флесса молча стоит, как изваяние. Стоит и смотрит на лекарку мертвым взглядом остановившихся зрачков. Лицо герцогини ничего не выражало, то есть совсем ничего, будто у нее парализовало мышцы или сказочное существо превратило нежную кожу в прочнейший мрамор. Флесса сжала руки, и пальцы тоже казались белыми, мертвыми, с такой силой герцогиня сцепила кулаки.

— Что… — выговорила Елена, чувствуя, что голос падает, умирает вместе с надеждой. — Что случилось…

В это мгновение она поняла. И понимание совпало с одним лишь словом, которое вырвалось у Флессы. Не вопрос, даже не догадка, а скорее констатация, завершенное знание, когда множество разрозненных осколков, непонятных по отдельности, вдруг, по случайному повороту калейдоскопа, соединяются в завершенную картину.

— Хель.

Они обе молчали, замерев на расстоянии пары метров. И Елене хотелось кричать, выть в голос от понимания, что жизнь опять разделилась, как разрубленная острейшим клинком на «до» и «после». И «после» будет хуже, намного хуже, чем самое тяжелое «до». Минуту назад у женщины было все. Сейчас мир вокруг обрушился, погребая ее саму и все надежды.

— Хель, — негромко повторила Флесса. — Значит, ты и есть она. Была все это время.

Елена прижала руки к груди, даже не подумав, что пришло время схватиться за оружие.

— Нет…

Губы шевелились, но Елена их не чувствовала. Голос был ее, но женщина совсем не ощущала, как воздух проходит сквозь легкие и глотку.

— Как странно, — вымолвила герцогиня. — Я нашла там, где не думала обрести.

Флесса прерывисто вздохнула, и в ее глазах Елена прочитала свой приговор.

— Нет… — прошептала она опять.

Герцогиня открыла рот, молча двинула губами, словно черт забрал ее голос. Глаза аристократки больше не сияли как звезды, они казались темными и слепыми, как взбаламученные штормом волны, полные донной мути.

— Хель, — мучительно выдавила она, и все, что скрывалось за бесстрастным лицом дворянки, прорвалось в голосе, в одном слове.

Елена смотрела и понимала, что в одном человеке столкнулись влюбленная женщина и дочь своей семьи. Видела расколотую душу, чувствовала бесконечную, невыразимую боль чужого сердца, пронзенного осознанием того, что должно сделать.

— Не может быть, — прошептала Елена.

Флесса моргнула, и две слезинки сверкнули на длинных ресницах.

— Как же так, Хель?.. Как же так…

Тишина. Остановившийся мир. Мгновение, разделяющее судьбы.

Флесса подняла руку, с таким усилием и так невысоко, словно запястье отягощал не изящный золотой браслет, а кандальное кольцо. Пальцы дрогнули, сжались в кулак опять, будто герцогиня старалась порвать невидимые нити — однако не могла.

«Это ошибка… Это безумная, безумная, безумная ошибка…»

Елене хотелось лечь и умереть. Просто умереть, чтобы все это закончилось. Чтобы не пришлось думать и решать — что же дальше? Потому что задуматься, означало понять и принять, что впереди смерть, по крайней мере, для одной из них.

— Ты послала ее. Ты убила Шену.

— Ты была на корабле. Ты поднимала мертвых.

Это прозвучало одновременно, и женщины снова замерли в гробовой тишине.

— Уходи, — сказала Флесса, и теперь ее голос казался ровным и спокойным. Голосом настоящего дворянина, высшего создания, всегда сдержанного, неизменно спокойного, далекого от плебейских страстей.

Елена отступила на шаг, чувствуя холод в сердце. Могильный, расходящийся по телу, морозящий до кончиков ногтей.

— У тебя есть время до заката, — Флесса повернулась к высокому окну, скрестила руки на груди, довернула голову еще дальше, будто скрывая лицо. — Поспеши.

— Затем ты снова пошлешь за мной убийц, — как во сне выдавила Елена. — Снова. Как Раньяна. Как чудовище на корабле.

— Нет, — покачала головой Флесса, все так же отвернувшись. — Это претензии к моей сестре и волшебникам. Я лишь искала Хель, чтобы доставить в Малэрсид. И нашла.

Елена опустила руки. Мир вокруг распадался, рушился невидимыми осколками. Все заканчивалось, умирало, как припозднившаяся бабочка на ледяном дуновении зимнего ветра.

— Уходи, — приказала Флесса.

Елена молчала.

— Убирайся! — крикнула герцогиня внезапно, страшно, не сумев сдержать отчаяние и слезы. Так, словно пыталась скрыть рыдание в истеричном вопле. — Пока я не передумала! Беги из Мильвесса! Как можно дальше! Беги, не оглядываясь, проклятая, глупая девка!!!

Елена отступила на шаг, затем другой. Слишком медленно, как во сне.

— Мурье!

Верный телохранитель и глава над спутниками герцогини, как обычно, ждал за дверью. Дверь распахнулась, словно выбитая тараном. Ловаг остановился на пороге, готовый исполнить любое указание госпожи.

— Убери ее, — голос Флессы дрожал, как струна, что уже почти разорвалась и дрожит на последней нити в сотню раз тоньше волоса.

— Госпожа? — Мурье нахмурился, пытаясь понять, что тут вообще происходит. Положил руку на меч, сомневаясь в правильном толковании слова «убери».

— Вон! — взвизгнула Флесса. — Гони ее прочь! Дай кошель и вышвырни за ворота!!!

Мурье без комментариев и вопросов подхватил Елену железной рукой, потащил с мрачной и неотвратимой уверенностью. Лекарка спотыкалась на заплетающихся ногах и казалась белее только что выпавшего снега. Если в душе Мурье и был счастлив, на его физиономии зловещего всеядного грызуна это никак не отразилось.

— Прочь, — шепнула Флесса, когда закрылась дверь из безумно дорогой березы с еще более драгоценной инкрустацией и резьбой. Когда два пальца прочнейшего дерева отделили герцогиню от Люнны.

— Прочь…

От любовницы. Подруги. Единственного в мире человека, который хотел только Флессу и любил смотреть на нее спящую.

От Хель. Некроманта, за чью смерть было выплачено столько — фениксами и магическими услугами — что хватило бы для убийства семьи приматоров, да еще останется на взятки королевским следователям и суду. Человека, которого пожелал найти герцог Вартенслебен, потому что так было нужно для семьи — единственной силы, которая имела значение в мире.

Флесса была дворянкой по рождению, аристократкой по воспитанию, человеком железной воли по собственному выбору и желанию. Она сначала удостоверилась, что за портьерой не спряталась глупая служанка, подслушивающая тайны и секреты. Что двери заперты на засов, и никто не увидит герцогиню здесь, сейчас. Легла на диван, закрыла лицо подушкой. И лишь после этого закричала — страшно, как смертельно раненый зверь. Ее ужасающий, нескончаемый вопль бился, увязая в бархате, оставался запертым в прочных стенах.

Люнна

Хель

Моя любовь

Мой враг

Флесса выла, чувствуя, как горячие слезы, наконец, хлынули ручьем, обжигая глаза, будто кислота. Кричала в безграничном отчаянии, как человек, чья душа билась в мучительной агонии, умирая навсегда.

Фигуэредо по прозвищу Чертежник, понял с первого взгляда, что все закончилось. И, надо сказать, повел себя стоически, возможно в силу твердости характера, может потому, что уже примирился с мыслью о неминуемой гибели. А может и то, и другое. В любом случае, он лишь скривился в мрачной ухмылке и кашлянул, прочищая горло. Сделал то, что следовало, как обычно, с большим искусством, а также изяществом, которое — увы! — некому было оценить. И затем демонстративно проигнорировал бандитское «мясо», которое сопя, воняя немытым телом и кровью, заполнило тренировочный зал, разошлось по углам, чтобы не мешать госпоже.

— Надо же, — заметила ведьма, ступая в центр Кругов. — Классика. Старая школа… Я училась в очень похожем месте… давно. Много лет назад.

Она выполнила несколько Шагов, плавно развернулась на месте, обозначила поклон Чертежнику. Тот не ответил, вытирая алую капельку с губы серым платком.

— Кстати, первый наставник тоже презирал меня. Как и всех женщин. Однако еще больше он любил юных девочек.

Ведьма снова закружилась, буквально танцуя по линиям и кругам, с удивительной легкостью и филигранной точностью.

— И щедро делился с ними отнюдь не отцовской любовью.

— Видимо, оно того стоило. Идеальные Шаги, — буркнул Чертежник. — Безупречное мастерство. Лишь три человека на моей памяти сумели добиться подобного, и один давно мертв.

— А кто его убил? — спросила женщина, игнорируя оскорбление, продолжая скользить. Теперь она выполняла одну из сложнейших связок, предназначенную для боя одного в окружении. Много быстрых коротких перемещений с разнонаправленными поворотами.

— Я. То был мой лучший ученик.

Ведьма закончила и остановилась точно в центре круга, склонилась в традиционном поклоне, высказывая уважение хозяину зала. Фигуэредо обозначил поклон в ответ.

— Но ты невежлив, мастер, — укорила женщина, выровняв дыхание в пару мгновений. — Разве гостей встречают с кинжалом в руке?

— Что поделать, — Фигуэредо покрутил в пальцах тонкий изящный стилет без гарды, чей клинок больше смахивал на иглу. — Незваный гость не может рассчитывать на добрый прием.

— Тебе он не поможет.

— Я знаю, — лаконично отозвался фехтмейстер, потирая слабой ладонью под ребрами, будто старался унять зуд.

— Думала, ты попробуешь драться с этим скотом, — ведьма пренебрежительно махнула в сторону бандитской свиты.

Злодеи промолчали с видом недовольным, но стоическим, сделали вид, что замечание относилось вовсе не к ним. Готовность терпеть брошенные мимоходом оскорбления многое говорила о том, сколько монет уже звенит в карманах. Или о том, как успела себя поставить нанимательница. А возможно о том и другом сразу.

— Я фехтмейстер, а не идиот, — брюзгливо ответил Чертежник. — Без шансов, только позориться.

— Жаль. Было бы интересно посмотреть, — казалось, ведьма искренне огорчена.

— Ты опоздала лет на пять. Тогда я мог и учить, и драться со многими сразу. Теперь только учить.

— А ты спокоен, — отметила женщина.

— Дура, — без особой злобы сообщил Фигуэредо. — Когда десяток ублюдков ломится в дом среди бела дня, не пугаясь стражи, все становится очевидно. Закат мне уже не увидеть.

— Как знать, как знать, все возможно, — ведьма словно и не заметила оскорбления. — Например, сегодня утром я имела сходную беседу с другим человеком. Он был весьма разумен, сговорчив, поэтому остался жив и с прибытком. Можешь присоединиться к нему. Или нет.

Ведьма испытующе поглядела на фехтмейстера. Тот промолчал.

— Однако ты смотришь без удивления. Знаешь, кто я?

— Да, — не стал отпираться мастер. — Знаю. Мало вас осталось. Очень мало. Семеро на весь мир? Или уже шестеро?

— Нас двое. Я и Отшельник. Но он живет по старым законам и не вмешивается в дела обычных людей, так что я последняя.

— Ваше время давно вышло, — хмыкнул Чертежник. — Закончилось, когда Бог забрал у людей волшебство. Не стало великих мастеров, нет больше воинов-магов, остались лишь безумные садисты с отравленными душами. Затянувшаяся агония утраченного мира. Но пройдет и она, вместе с тобой.

— Не будь столь уверен и злоречен, старик, — ведьма сжала губы, замечание фехтмейстера ее задело. — Иначе я могу поджарить твой язык и отведать его на ужин с чесночным маслом.

— Все равно будет горько. Лучшие и сладкие годы моей плоти давно позади, — двинул костлявыми плечами Фигуэредо. — Так что тебе нужно?

— Ты был готов ко мне, — вспышка ярости затихла так же быстро, как родилась. — Значит, кто-то рассказал.

— О тебе — нет, — Чертежник снова проявил откровенность. — Но про вашу братию разговор был, это верно.

Ведьма кивнула, странным, рваным жестом, то ли соглашаясь с мастером, то ли в такт собственной думе. Подошла ближе, посмотрела на Чертежника, если можно было назвать «взглядом» потустороннее мерцание багровых омутов, лишенных зрачков.

— Где она? — очень тихо спросила ведьма. — Где сейчас может быть твоя ученица. И когда она придет на следующий урок. Лучше бы тебе ответить поскорее да поточнее.

Фигуэредо раздвинул тонкие губы в кривой улыбке, показал кривые зубы, покрытые розовой пеной.

— Ищи, — каркнул он в лицо красноглазому демону. — Город большой, но может, тебе повезет.

Ведьма пару мгновений вглядывалась в слезящиеся глаза Чертежника с мутно-желтыми белками.

— Почему? — спросила она. — Не то, чтобы это было существенно, ведь я все равно узнаю. Но любопытно, откуда такая перевернутая верность? Ученик должен почитать наставника, а с каких пор наставник готов страдать за ученика?

— Потому что… — Фигуэредо умолк на несколько секунд. — Потому что Вэндера — мое лучшее творение. И если она умрет, не я буду тому виной.

— Да ты шутишь! — ведьма не сдержала искреннее удивление. — Она никто, она девка с пустошей! Она слишком стара и глупа, ей никогда не стать бретером. Ты выжил из ума и бредишь, старик! Лучше прямо скажи, как она тебя ублажает?

— Стара и глупа, — улыбнулся Чертежник, на сей раз без злобного оскала. почти мягко. — Мне представлялось так же. Я презирал Вэндеру за то, что на ней кончается моя жизнь, умирает мое искусство. Проклинал судьбу и бога за то, что я, великий ювелир бойцовского таланта, на закате жизни получил вместо алмаза дрянной камень с трещинами, вкраплениями бесполезной породы.

— Надо же, философ с мечом, — угрожающе протянула ведьма, на глазах теряющая терпение. Красивое бледное лицо начало подергиваться в легких судорогах, будто ярость имела физическое воплощение и стремилась обрести путь наружу, из черной души.

— Да. Все так, годы склоняют к мыслям, — согласился Фигуэредо. Мастер пошатнулся, и без того бледное лицо обескровилось еще больше. Ведьма презрительно поджала губы, созерцая телесную немощь старика.

— И однажды я задумался, какой ювелир более достоин восхищения. Тот, что взял бесскверный камень и мастерски огранил его, заключил в ажурное золото? Или тот, кто сделал просто хороший перстень из мутного стекла и меди, потому что не было под рукой ни злата, ни камня? Что более высоко в глазах Пантократора, преумножение степени совершенства или создание чего-то прекрасного из дрянной пустоты? Я роптал на жестокую судьбу и слишком поздно понял, что именно это нелепое, бесполезное создание — суть величайший дар. Настоящее, завершающее испытание моей жизни. Она мое последнее служение Àrd-Ealain, Высокому Искусству.

— Судя по тому, что я знаю, ты провалил свое испытание. Девка чему-то научилась, но мало и плохо.

— Увы. Я учил ее не столь хорошо как мог бы, потому что был слеп, глух и не понял, сколь щедр оказался Пантократор. Я не отверг Его дар, однако не проявил должного усердия. Теперь Вэндера пойдет своим путем, обретет новых наставников, продолжит совершенствование…

Чертежник сам шагнул вперед, без дрожи глянул в кровавые глаза ведьмы.

— Но дворец будущего мастерства она построит на фундаменте, что заложил я.

— Не думаю, — покачала головой воинствующая колдунья. — Но сейчас это не важно. Скажи, где найти Искру, и я дам все, что захочешь.

— У тебя нет ничего для меня. Покойникам не нужно золото и мирские удовольствия. А вернуть мне силу и молодость ты не в силах.

— Вернуть твою молодость невозможно, это так. Но прибавить здоровья, изгнать хворь, что гложет нутро — вполне.

— Забудь лицо матери, обглодай кости отца, продай своих детей! — ответил Чертежник старинным проклятием.

— У меня было много матерей, немудрено забыть их лица. Так бывает, когда растешь в борделе. Что же до отца… — безумная ухмылка исказила черты лица колдуньи. — Ты даже не представляешь, как близок к истине. Ведь именно кровный отец стал моим первым фехтмейстером. И да, ты прав, языки стариков горчат. Даже если вымочить их в сладком маринаде.

Чертежник помолчал, он выглядел смертельно уставшим и слабым, казалось, мастер готов упасть от легкого сквозняка.

— Что ж, похоже, так мы успеха не добьемся, — с кажущейся искренностью вздохнула красноглазая. — Остается прибегнуть к верному, испытанному способу. Я не хотела начинать с него, в знак уважения. Все-таки мы оба служим искусству погибели, хоть и по-разному. Но ты выбрал свой удел.

— Неужели пытки? — Чертежник саркастично улыбнулся, с видимым усилием, губы его посинели. — Уже пять лет меня день за днем пожирает собственная утроба. Думаешь, я буду впечатлен твоими потугами?

— О, старик, ты, в самом деле, удивишься, сколь многое я открою тебе в науке боли!

Красноглазая подняла руку. Бандиты привычно изготовились к привычной работе — хватать, держать, мучить.

— Наука… боли… — прокашлял Фигуэредо. — Как забавно. Ведь… мои слова…

— Что за… — ведьма умолкла, всмотрелась в мутные глаза фехтмейстера, схватила его запястье, слабое и безвольное. — Ах ты, тварь!!!

Чертежник начал падать, словно марионетка, у которой перерезали нити. Ведьма с легкостью и нечеловеческой силой подхватила мастера, с ее пальцев сорвались зеленоватые огоньки, заплясали на груди и животе умирающего.

— Не вздумай подохнуть! — прорычала женщина. — Рано! Только не теперь!!!

Из руки фехтмейстера выпал стилет, который Чертежник вонзил себе в живот, когда услышал скрежет открывающегося сам собою замка. Когда прочитал в шагах ведьмовских подручных скорую, неизбежную судьбу. Только великий знаток смерти мог нанести сам себе рану, которая была смертельна и в то же время выпустила наружу от силы пару красных капель. Узкий клинок не оставил видимых следов на одежде. Минута за минутой, пока шел разговор, внутреннее кровотечение убивало, точнее, добивало старого мастера. Ирония судьбы, которую оценила бы Елена, узнай она об этом, ведь схожее ранение погубило Шену.

— Если ты… столь хороша… верни меня… с того света, — прошептал Фигуэредо с большими расстановками, задыхаясь. — Но ты не сможешь… Теперь это мир людей… а не магов.

Ведьма ревела от ярости, неконтролируемого бешенства, щедро тратила силу, стараясь хоть немного удержать самоубийцу на пороге жизни. Уголовное «мясо» жалось в тенях по углам, пытаясь сообразить, а вообще стоит ли золото волшебной жути, не пора ли задуматься о душе и свалить, пока не поздно.

— Она только начала свой путь, но я вижу, Смерть уже любит ее, — очень внятно, с триумфом выговорил фехтмейстер. — Другой наставник выучит ее лучше меня. И когда-нибудь…

Кровавые пузыри выступили на посиневших губах, предсмертные судороги скрючили руки мастера. Но Фигуэредо сумел закончить фразу на последнем в своей жизни выдохе:

— Она придет за тобой.

Ведьма отшвырнула труп с такой силой, что он перевернул щиты с рисунками и упал на холодные камни, словно ворох тряпья. Женщина постояла немного, разминая пальцы. Бандиты молчали, боясь даже громко вздохнуть.

— Итак, уже две промашки, — пробормотала себе под нос зловещая фигура с мечом. — Не дом. Не зал. Значит, пора навестить свинью с желудями.

— Мне вы больше не нужны, — приказала ведьма после короткого раздумья. — Возвращайтесь к дому, затаитесь вместе с остальными. Указания те же, хватать любого, кто придет. Женщину не убивать и не ранить, ни при каких условиях. Но можно сломать ногу или руку. Кто сбежит — найду.

Ответом ей стало гробовое молчание. Обсуждать и тем более оспаривать указания нанимательницы дураков не было. Бадас подобрал хороших исполнителей, им хватило бледного вида квартального «покровителя», чтобы прикинуть хрен к носу. Вопрос, который сейчас занимал каждого — таки отработать задаток и получить остальное или бежать сразу, как выйдешь за дверь? Оба варианта имели сильные и слабые стороны.

— Смерть или не смерть, но судьба определенно хранит тебя, Искра. Однако везение не бесконечно…

Елена чувствовала себя онемевшей конечностью — все вроде на месте, но в то же время тело чужое. Ватные нервы, притупленные чувства, но кровь уже струится по жилам, обещая в скором времени жгучую боль. И душа тоже — не своя, как дрянной протез, который причиняет боль одним лишь существованием. Женщина бежала и бежала, стараясь не думать, не вспоминать, вообще не жить осознанно здесь, сейчас, лишь бы еще на несколько минут оттянуть сокрушительное понимание.

Все потеряно. Все!

Елена более-менее пришла в себя у реки, рядом с тоннелем на другой берег. Она почти не помнила, как Мурье вышвырнул ее за ворота, сунув мешочек с деньгами. Кошель и сейчас был зажат в руке, Елена подвесила его к ремню, рядом с чехлом для огнива и ложки. Уже более-менее осмысленно спустилась под землю.

Итак, ее раскрыли! Несмотря на краску и бегство через полконтинента. Фантастическое невезение… или судьба? Ну и конечно болтливость! Что стоило промолчать, увидев знакомое лицо на портрете? Не спешить, все взвесить. Просто промолчать, не торопиться сразу молоть языком. Это ничего не изменило бы принципиально, зато было бы время как-то что-то придумать.

И вот она снова бежит, все потеряв!

Хотя нет, не все, во многих смыслах. От кое-какого имущества до вполне осязаемой ответственности за близких людей. Проведя рукой по ремню, Елена кратко и грубо выругалась. Ну конечно, саблю она оставила у Флессы… Сняла с пояса перед тем, как прикорнуть на диванчике в гардеробной, потом забыла. Вот, что значит отсутствие привычки к оружию. А топорик остался в доме. Чертежник, несмотря на всю гадостность и склочность, был прав, ученице многому еще надо учиться!

И что же делать?

Выйдя на противоположном конце, Елена вздохнула, чувствуя, как насыщен воздух гарью. Последние пару дней ощутимо похолодало, Мильвесс жег сланец и уголь как не в себя, словно жители торопились согреться впрок. Телеги и тачки с топливом сновали по городу едва ли не круглосуточно, хотя формально торговля теплом относилась к «предрассветным ремеслам», как молочники или пекари.

Что делать… Что же теперь делать…

Не сбавляя шаг, она провела быструю инвентаризацию носимого имущества. Одежда, повседневный набор бытового имущества вроде шейного платка и ложки, ножик в гульфике, обычный нож… Цеховая грамота, немного денег своих плюс кошель Мурье. Черт возьми, все-таки она взяла деньги от Грызуна, воистину от судьбы не уйдешь! Что сказала Флесса? Время до заката, но можно ли в это верить? Куда развернутся мысли и хотелки герцогини, не передумает ли она или не передумала уже?

Елена прикусила кожу на ладони, чтобы сдержать всхлип. Нельзя хлюпать носом, нельзя рыдать, нельзя проявлять слабость. Она снова бежит наперегонки со смертью, а слабость убивает. Никто не поможет, некого просить о помощи. Надежда лишь на себя. Двигаться, греться, думать! Фигуэредо Чертежник? Скорее всего, нет, старик ничем не поможет. Дом? Вот уж где появляться нельзя ни в коем случае, но следует предупредить Баалу, забрать вещи. И к закату Елена успеет покинуть город через восточные врата. Тюрьма? Исключено. Хотя с другой стороны, почему бы и нет… Лекарка не нарушала законы, и она для правоохранительной системы «своя», пусть даже отчасти. Но с другой стороны, чем помогут палачи и тюремщики? Как они ее защитят от врагов, как объяснить свое появление, бегство, а также прочие беды? Нет, тоже не вариант.

Женщина не стала ввязываться в затяжной диалог с самой собой, она просто решила и приступила к выполнению. Нахлобучила плотнее кепку, запахнула плащ, скрывая лицо в тенях между воротником и козырьком. Если не приглядываться, под серым осенне-зимним солнцем она легко сойдет за юношу, который спешит по делам.

Город уже не кипел, а замер в оцепенении, готовом равно как взорваться кровавым бунтом, так и рассеяться в омуте пьяных кутежей. Взгляд Елены, наметанный за время общения с парнями Бадаса, отметил необычное отсутствие на улицах мелкого криминала. Почти все «чоткие пацанчики», приметно одетые, с характерными повадками, куда-то исчезли, будто набирались сил перед будущими подвигами. Притом и стражников почти не было. С улиц одновременно ушли и закон, и преступность, оставив горожан наедине с тревожным ожиданием. Зато все дружины, и цеховые, и ремесленные, вышли «оружно и бронно», не драки ради, а демонстрируя число и силу.

Все ждали. Город ждал, как единое существо, что чувствует сотнями тысяч щетинок приближение бури, готовится к чему-то, еще даже не осознавая этого. И Елена категорически не хотела видеть, какой станет ожидаемая гроза. Что ж, лишний повод убраться из города. Если очень постараться, можно даже попробовать убедить себя, что таково ее решение, а не вынужденное, торопливое бегство.

Бретеры пропали, совсем пропали. Это Елена тоже отметила, выйдя на улицу Вольных Клинков. В ту часть, где располагались школы и штаб-квартиры фехтовальных братств, женщина старалась не заходить, чтобы не нарываться на неприятности и вызовы, но в округе всегда хватало праздношатающихся учеников. Только не сегодня, словно прошла мобилизация всех платных убийц.

«Не думать, ни о чем не думать. Жить маленькими шажками. Пройти задворками — первый шаг. Добраться до дома, второй. Ничего больше»

Но в груди поселился маленький, негасимый уголек. Давным-давно в библиотеке Деда маленькая Лена читала старое классическое фэнтези давно забытого автора. В памяти остался лишь один момент — колдун вонзил в сердце протагонисту призрачный кинжал, который должен был материализоваться то ли в определенное время, то ли при попадании в зону с высокой концентрацией маны. И сейчас Елена чувствовала себя как тот персонаж, будто граненый клинок уже засел под грудью и дрожит на грани убийственной материализации.

«Я не буду об этом думать, я умру, если стану думать»

От нее шарахались женщины, дети, а мужчины уступали дорогу или настороженно сдвигали на видное место кинжалы в ножнах и дубинки на ременных петлях. Даже когда женщина свернула в лабиринт подворотен и переулков, намереваясь длинным и незаметным путем выйти к обратной стороне дома, никто не поспешил с грабежом или хотя бы насмешкой.

Чтобы пробраться через скрытый подкоп с вынутыми кирпичами в основании стены, потребовалось некоторое искусство. Кусты и лозы по-зимнему высохли, цеплялись за одежду, словно пальцы мертвяков на кладбище. Пришлось снять плащ, закрутить в рулон и сначала проталкивать вперед его, а затем уже ползти самой. Елене казалось, что шум и сопение при этом были слышны у самой реки, хотя в действительности получилось быстро и малошумно, хотя с царапинами. Присев на корточки с внутренней стороны забора, женщина опять накинула порядком испачканный плащ и прислушалась.

Тихо. Слишком тихо для дома, в котором находятся пять человек, в том числе пусть не самый дружелюбный и открытый, но все же ребенок. Глядя на слепую стену без окон — в этой части дома их не было — Елена навострила уши. По улице грохотала телега, рисковый торговец предлагал капусту, не боясь, что разграбят. Поодаль звонил колокол, странно, вроде еще не время для молитв. Где-то в стороне, через пару заборов, громко чистили печь с характерным шкрябанием совка. Улица жила обычной, пусть и весьма приглушенной жизнью. Но дом затих, словно вымер. Все ушли? Или же затаились в ожидании?

Елена тихо подошла к двери черного хода, прижалась ухом к трухлявым доскам. Снова ничего, лишь какой-то гул, вероятнее всего не снаружи, а в голове, от биения крови. Но там, где оказался бессилен слух, все сказало обоняние. Елена вдохнула просочившийся сквозь щели запах тюрьмы, привычный, знакомый, положенный, как мазки на картине, поверх общего фона недавно пролитой крови. Прижалась лбом к доскам, чувствуя холод, прикусила губу так, что на подбородок скользнула теплая струйка.

Опоздала.

Что могло произойти? Флесса передумала и послала охотников? Слишком быстро, однако возможно. Бандиты и грабители? Слишком нагло, тем более днем, пусть осеннее солнце и клонится к закату, а кругом подступает анархия. Парни Бадаса решили свести счеты и отомстили карлице, не в силах достать лекарку, защищенную симпатией дворянки? Так и у Баалы хватало покровителей высоких полетов и званий.

Чтобы ни случилось, все уже произошло, и оставался лишь один путь — бежать. Проползти обратно, скрыться в паутине улочек, покинуть Мильвесс до заката. Не искушать судьбу, которая уже дважды за день отвела взгляд смерти.

Да, так и нужно сделать!

Дверь черного хода не запиралась, про нее попросту никто не знал. Елена достала нож, накинула петлю на пальцы левой руки, как учил Фигуэредо. Правой очень тихо, буквально по миллиметру отжала ручку, чувствуя, как пачкают ладонь хлопья то ли ржавчины, то ли мокрой патины. Не скрипнули петли, не затрещали доски. Дом принял лекарку тихо, незаметно, совсем как молчаливый союзник.

Внутри темно, почти все ставни закрыты, свечи догорели. Пахло свежим хлебом и вчерашней курицей. А также кровью и мочой. Страхом, болью, мучительной смертью. Елена закрыла глаза, снова прислушалась, запрещая себе даже думать о том, что здесь могло произойти. Никаких мыслей, она сейчас как море, как синее небо — дует ветер, и волны расходятся морщинками по зеркалу водной глади, тучи бегут наперегонки. Ветер стихает, все успокаивается. Она лишь отражение в зеркале, которое лишено мыслей. Иначе безумие постучится в чердак под сводами черепа.

Трое. Елена слышала троих. Все на третьем этаже и, кажется, потрошат гостевую комнату. Ее комнату. Стараются не шуметь, однако настойчиво ищут нычки, тайники с серебром. Первый этаж перевернули вверх дном, очень качественно, как хорошие сыщики или профессиональные воры. Почти ничего не разбили в слепом разрушении, однако проверили все, что могло скрывать хоть что-то ценное. Не похоже на солдат. Неужто, в самом деле «покровители» дали отмашу, дескать, можно.

Надежды было мало, по совести говоря, вообще никакой, но все же Елена отчаянно надеялась. Вдруг не все. Вдруг остался кто-то. Может Баала вышла из дома. Может девчонка убежала играть или хотя бы успела спрятаться. Может… да что угодно! Ступая, как учил Чертежник, Елена прошла по темному коридору, заглянула на кухню, она же столовая, мастерская и все остальное, что потребуется.

Они были здесь, все пятеро, на свету единственной масляной лампы. Охранников Флессы убрали, судя по всему, быстро и чисто, заколов клинком, слишком узким для солдатских мечей и обычных тесаков. Странно и удивительно — бойцы Мурье явно умерли в бою, у одного остались следы на руке, которой он пытался отбивать удары, надеясь на стальную перчатку. Другой, прежде чем быть заколотым в сердце, получил удар в ногу, да так, что виднелась кость. Однако на лицах не отпечатались боль, страх и прочие спутники безвременной гибели. Скорее умиротворение, как у людей, которые сделали тяжелое, но достойное дело и прилегли отдохнуть. Мертвецов полностью обобрали, но посмертно, даже исподнего не оставив. А затем Елена позволила себе увидеть, точнее, осознать, что она видит Баалу и Малышку. Не под столом, а на нем, среди заскорузлых от крови веревок.

Елена прислонилась к потемневшему от времени косяку и закрыла глаза, чувствуя, как застревает в горле жаркий, горький комок. Неистово прокляла свою работу. Без тюремного опыта женщина могла бы удовлетвориться знанием того, что карлица и девочка просто умерли плохо, страшно, как не должен умирать человек. А как опытный мастер она исчерпывающе осознавала, насколько плохо, а главное — как долго тянулись предсмертные часы несчастных. Еще лекарка отлично понимала, что обычный человек терпеть подобное не может и рассказывает все быстро. А значит, здесь был не допрос, а мучительство ради удовольствия, очень долгое, крайне изобретательное.

И в эти мгновения Елена вспомнила свое видение годовой давности, то, что посетило ее после того как Чертежник сломал ученице руку. В котором неудачливую фехтовальщицу сжигала бесконечная, всепоглощающая злоба. Ярость и желание убивать. Кто мог сказать в ту ночь, что искалеченная девушка снова увидела частицу грядущего? Только на этот раз видение не обмануло, и все увиденное произошло на самом деле.

Бежать. Только бежать! Нельзя связываться с теми, кто может положить троих опытных воинов, а здесь наверняка не обошлось без колдовства. И Елена в точности знала, кто может и колдовать, и убивать острым колющим клинком. Впереди ждет лишь смерть, а скорее всего нечто многократно худшее. Позади — не найденный врагами подкоп и жизнь. Так говорил рассудок, и доводы его были логичны, справедливы, единственно верны. Однако в тот час гласу разума не было места в душе Елены.

Она уже испытывала настоящий страх. Ощущала боль настоящей потери. Окунулась в бездну отчаяния. А сейчас Елена познала новое, всепоглощающее чувство, которому прежде не было места в ее душе, даже когда погибла Шена, а Чертежник обманул и покалечил ученицу.

Это была ненависть. Безграничная, ледяная, убивающая черным дыханием все, даже страх смерти.

Елена тихо сняла плащ, обернула левую, вооруженную клинком руку, оставив примерно два локтя свободно висящей ткани. Абордажный топорик островитянина остался наверху и, наверняка, уже сменил хозяина, но женщина поискала взглядом и нашла молоток. Тот, что сама же по совету Малышки взяла на втором этаже год назад, чтобы сподручнее было колотить в дверь Чертежника. Баала, заметив инструмент, сначала взгрустнула, наверное, вспомнив мужа, но затем приспособила находку под обычную хозяйственную деятельность, оставив на кухне. Где-то наверху, на заброшенном верстаке, были и гвозди, немалая ценность.

Есть время сеять, и есть время пожинать.

Хороший молоток, на длинной прочной рукояти, обожженной для крепости. Боек шестигранный, а носок заточен. Дерево расклинено в проушине серебряной монеткой — на удачу и долгую службу инструмента, старая традиция плотников, столяров. Солидная вещь, сделанная крепкими руками мастера. И удивительно похожая на оружие, ведь боевые топоры — если конечно речь не идет о двуручных монстрах латников — тоже делаются легкими и разворотливыми.

Есть время бежать, не оглядываясь, и время остановиться.

Елена взвесила молоток, сделала пробный замах, оценивая, как лежит в руке. Хорошо лежит, надежно. Лекарка вздрогнула, ей на мгновение показалось, что в ушах зазвенел жуткий, замогильный смех кого-то знакомого. Старческий, дребезжащий хохот человека, которому тяжко вдыхать полной грудью. И шепот, проникающий сквозь смех холодным дуновением: «Смерть любит тебя».

Нет, показалось.

Время бояться и…

Женщина вдохнула и выдохнула, переступила с ноги на ногу, будто раскручивая внутри маховик, слегка пританцовывая в готовности «дыхнуть жопой», как учил Фигуэредо. Наверху зашумели сильнее, похоже, расслабились, не нашли захоронок и стали разочарованно делить скудную добычу

«Время убивать, бляди. Время убивать» — подумала Елена и тихо шагнула на первую ступень лестницы, ведущей под крышу.

Князь смотрел на герцогиню и умело скрывал тревогу.

Поутру Флесса аусф Вартенслебен казалась чуть уставшей, но бодрой и энергичной дамой. Из нее ключом били готовность к свершениям и непробиваемая уверенность как в себе, так и в общем деле. Герцогиня жонглировала проблемами и решениями, как опытный циркач. Без колебаний отбрасывала то, что исправить уже не представлялось возможным, цеплялась, как гиена, за то, что можно и нужно изменить. Грозила, убеждала, раздавала золото в строго отмеренных и безукоризненно точных пропорциях. Князь видел много высокородных господ «плоской земли» (так единственно настоящие люди именовали всех, кто не родился под чистым небом срединных гор, столпов мира), однако мог честно признаться самому себе, что мало кто сумел бы действовать лучше. Определенно, эту юницу ждало большое будущее.

Тем страшнее казались изменения, случившиеся менее, чем за одну стражу. Когда князь, разрешив определенные вопросы, вернулся в дом герцогини за несколько часов до раннего заката, он увидел совершенно другого человека. Этот остановившийся взгляд, ненормальная бледность и ненормальное же количество белил, которые Флесса наложила нетвердой рукой в попытках замазать следы горьких и обильных рыданий… Дочь великого герцога теперь казалась мертвецом, восставшим из могилы, причем настолько, что горец, пару раз встречавший отродий потустороннего мира, искренне усомнился, не подменила чья-то злая воля Флессу? Или хотя бы ее душу.

Спасало одно, план вошел в завершающую стадию, теперь его нужно было не столько разгонять, сколь направлять, а это было чуть менее хлопотно. Но князь все равно беспокоился не на шутку, потому что больно уж много ему было обещано за успех, и слишком многое было завязано на женщину, столь некстати расклеившуюся в самый важный час. У немолодого уже наемника имелись собственные представления о том, что могло так пришибить Флессу, но воин счел за лучшее держать их при себе.

Что-то неладное заметил и эмиссар Сальтолучарда, явившийся без предупреждения, как еще один представитель замогильной нечисти. Во взгляде скромного, невыразительного в манерах и речах островитянина по имени Курцио, сквозило недоумение, щедро сдобренное сомнением. Однако гость и фактический руководитель всего плана не стал особо распространяться и отбыл по своим делам, в коих не давал отчета. И здесь у горца тоже были свои мысли относительно того, как намерен действовать Остров, но эти мысли так же не покинули уст.

— Закат близится, — князь посмотрел на собственных телохранителей, на личного стража Флессы по имени Мурье, на магические часы. — Я отправляюсь к Башне.

— Да, — односложно отозвалась Флесса, делая очередную пометку в книге.

Князь поморщился. Он категорически не одобрял помешательство Сальтолучарда на отчетах и строгих планах, где каждому действию полагалась своя графа и цвет чернил. Слишком легко сбиться и провалить все, когда одна неудача влечет за собой остальные и обрушивает всю задумку. Но самое главное — достаточно было почтовому ведомству[44] Мильвесса заполучить эту писанину или хотя бы узнать о ее существовании… Впрочем, судя по всему, Двор до самого конца оставался в неведении, с какой стороны последует удар. И тут князь, смиряя гордость, должен был признать, что использование Вартенслебенов оказалось великолепной, почти гениальной идеей.

Император отлично понимал, что его эскапады не останутся без последствий, ждал и защищался как мог, но его шпионы ждали провокаций со стороны островитян или, по крайней мере, их прямых союзников. То, что «головой» заговора окажется лицо, вообще никак не связанное с фамилией Алеинсэ (не считать же, в самом деле, торопливую выдачу замуж со всеми признаками «удалить, чтобы не казнить»), и тем более, женщина… Это был сильный ход, который во многом предопределил успех предприятия!

Возможный успех, одернул себя горец. Пока только возможный, ведь ничего еще не завершилось, и будущая невеста Императора пока даже не в Городе. Завтра на рассвете финансовые разногласия Императора и Алеинсэ станут внутрисемейным делом. Но до того многое предстоит совершить, много препятствий убрать, чтобы затем насладиться заслуженной наградой.

И, черт возьми, лучше бы не ко времени расклеившейся герцогине собрать себя в кулак и закончить дело! Так подумал князь, обозначая соответствующий моменту поклон. Затем три шага назад, не поворачиваясь к дворянке спиной, потому что иное выглядело бы неуважением. Еще один поклон, менее глубокий чем прежде, скорее кивок. Телохранители, родственники по материнской линии, плод сложной связи по крайней мере семи ветвей пяти тухумов, повторили все движения господина, только кланялись куда глубже, в соответствии с разницей положения.

Флесса подняла мутные, покрасневшие глаза, вяло качнула головой и выдавила дежурное напутствие, которое показало, что знаки уважения замечены и приняты. Еще требовалось встать и проводить гостя, однако герцогиня пренебрегла этикетом, а горец решил закрыть глаза на это. Будь упущение продиктовано стремлением оскорбить или принизить, кровь оказалась бы неизбежна. Однако дочь Вартенслебена определенно была не в себе, и князь решил, что обещанные земли стоят вовремя отведенного взгляда. Судя по облегченному выдоху Мурье, «плоский» все понял верно и оценил бесконечную доброжелательность визитера. На четвертом шаге князь стал поворачиваться и краем глаза уловил нечто удивительное, чему здесь быть не полагалось.

Возраст — это плохо. Мышцы превращаются в старые веревки. Суставы скрипят и болят, словно меж костей застрял песок. Мысли костенеют, разум теряет живость, а память услужливо подсовывает напоминание о том, что было десятилетия назад, однако не удерживает того, что случилось накануне. Мир вокруг становится серым, теряет краски, расплывается по мере того как желтеют белки глаз.

Да, старость — плохо. Но есть у нее и определенные достоинства. Их не так уж много, они при всем желании не способны заменить утерянное, однако достоинства есть. И в первую очередь это мудрость. Непередаваемое сочетание опыта, памяти, а также того, что люди с плоской земли зовут «интуицией». Хотя на самом деле это всего лишь умение слушать голос предков, шепот духов, весь мир, что расстилается кругом. Не каждый старец обретает мудрость, однако лишь пожилой человек, многое видевший, многое узнавший, может быть по-настоящему разумным. Поэтому стариков берегут, кормят, согревают и уносят в горное безлюдье на спокойную тихую смерть лишь в самые тяжелые, самые голодные зимы. Старый человек — опытный, видевший жизнь человек, способный отыскать в памяти ответ на вопрос, что не по разуму юным.

Князь еще не был так уж стар, но уже обладал опытом и мудростью. Мимолетного взгляда хватило ему не только для понимания, что происходит нечто удивительное и страшное, но и для инстинктивного выбора единственно верного действия. Пожилой боец не стал даже пытаться скрестить мечи с неким созданием, что появилось из ниоткуда посреди большого кабинета. Князь шарахнулся в сторону, падая на колени, перекатился по твердому полу, чувствуя и слыша, как мелодично скрипят под его тяжестью доски «поющего пола». Наемник разорвал дистанцию, уйдя из-под удара и тем выбыл из списка первоочередных мишеней. Мистический визитер принял это как должное и мгновенно занялся телохранителями с гор.

Он выглядел странно, как и положено проявлению иных сфер. Высокий, худой, черный как ворон и кажется даже крылатый, с клювастой головой и огромными, опять же угольно-черными глазами. Лишь на третьем ударе сердца князь понял, что на самом деле из воздуха появилась женщина в черной мужской одежде с плащом, на голове у нее шляпа-треуголка, а глаз вообще не видно, их закрывает сплошная черная повязка, будто у слепой.

Телохранители князя были весьма хороши, а незваной и явно колдовской гостье понадобилось сделать несколько шагов прежде чем сойтись на расстояние удара. Этого хватило, чтобы выхватить мечи, а Мурье встал между врагом и госпожой за столом. Флесса откинулась на спинку, оцепенело уставилась на происходящее.

Убийца двинулась вперед летящим шагом, словно и не шагала, а скользила по навощенному паркету, невероятно быстро. На ходу она извлекла из ножен длинный прямой клинок — удивительно, что лишь сейчас, а не заранее. Оружие убийца достала единым движением, очень плавно и красиво, в то же время странно, не по-людски. Сначала обратным хватом взявшись за рукоять, обвитую спиралью замкнутой гарды, затем уже, когда клинок оказался направлен вперед на уровне лба, перехватила как следует и продолжила замах, высоко поднимая над головой. Будто салютовала противникам.

Горцы слаженно шагнули в разные стороны, занося клинки, чтобы атаковать с двух сторон одновременно. Из какой бы преисподней ни выскочил пришелец, жителю Столпов Мира не пристало показывать страх и, тем более, колебаться. Но высокая тонкая фигура словно раздвоилась, на мгновение обманув зрение. Сброшенный плащ легко порхнул в одну сторону, как невесомая тень, смахивающая на человека, хозяйка же метнулась в другую. Скоординированная атака провалилась, левый охранник купился на иллюзию, рубанул по волшебному плащу, развеяв его на множество дымных струек, будто каплю краски в стакане с водой. Второй горец ударил по силуэту и натолкнулся на столь жесткое парирование, словно под черной курткой скрывались железные руки. Пока телохранитель пытался восстановить равновесие, нападающая с кажущейся небрежностью и легкостью взмахнула рукой, от кисти, словно кисточкой с тушью. Клинок прошел сквозь шею горца, как бритва сквозь натянутый волос, без сопротивления, от глотки до самого позвоночника.

— На помощь! — заорал Мурье в голос, выхватывая из ножен длинный меч. — К оружию! Спасайте госпожу!!!

Слова его звучали громко, однако таяли с каждой пядью, как лед в кипятке. Герцогиня слышала его хорошо, князь с большим трудом, словно верный слуга шептал, а до окон и дверей слабый шепот уже не доходил. Флесса по-прежнему сидела, кажется не в силах поверить в реальность происходящего. Князь поднимался с четверенек, стараясь делать это как можно достойнее и попутно соображал, в какой переплет все они загремели. Со всей определенностью можно было сказать лишь одно — это не происки Двора, потому что слуги Императора пришли бы как положено, со свитой, вооруженным отрядом и грамотами на препровождение под арест.

Оставшийся в живых горец напал вторично, без слов, скаля зубы в злой гримасе. Он был очень скор и силен, клинки отзвенели короткой серией столкновений будто в одну ноту. Черная тень пошатнулась, словно потеряв равновесие. Ободренный кажущимся успехом, телохранитель бросился вперед, занося меч над головой. Ударил наискось, по классическому направлению «плечо-бедро». Убийца чуть присела и одновременно качнулась в сторону, так, что ее голова, торс и вытянутая правая нога образовали одну, почти прямую линию, вдоль которой прошел вражеский меч. Из этого положения женщина с повязкой уколола противника в правую подмышку, попала точно над краем проймы кирасы, скрытой под курткой. Укол был стремителен, как бросок змеи, сразу же перешел в длинный шаг с полным разворотом. Не прекращая движения, фехтовальщица размашистым ударом подсекла горцу ноги чуть выше колен, ушла в новый поворот, который вывел из схватки без потери ритма.

Оставлять недобитого противника было для нормального бойца смертным грехом, однако женщина шагнула вперед, к Мурье так, будто горец уже скончался. Боец князя успел замахнуться еще раз, попробовал сделать шаг и зашатался, путаясь в собственных ногах. Кровь щедро пролилась под кирасой, выбралась наружу, раскрашивая в багровый цвет чулки. Вместе с кровью тело покидала и жизнь. Горец опять махнул вслепую, а на третий раз подломились ноги с рассеченным сухожилиями. Воин с коротким стоном упал навзничь, раскинул руки, будто актер в театре, желающий выбрать самую эффектную позу. Больше он не встал, ноги заскребли по дереву в предсмертных судорогах, выбивая из досок визжащие нотки.

— Разумно отступить, — предупредила ведьма Мурье, вращая клинком.

Ловаг понял, что ему только что дали шанс. Еще понял, что ценой выживания станет бегство длиной в оставшуюся жизнь, потому что старый Вартенслебен не простит и не забудет, а когда владетель умрет, долг мести примет любой наследник. Но все-таки жизнь… пусть в нищете и бегах.

Жизнь!

Все это пронеслось в голове честолюбивого ловага буквально за пару мгновений, пока меч в руке ведьмы завершал круг.

— Всегда верен, тварь, — выдохнул Мурье, приседая и втягивая голову в плечи. Он плотнее схватил рукоять обеими руками и указал острием на противницу.

— Это достойно, — одобрила женщина и пошла прямо на ловага.

Хотя их разделяло не менее полутора, а то и двух саженей, хватило одного шага, чтобы покрыть расстояние. Мурье не понял, как это случилось, то ли длинные ноги в изящных сапожках под колено удлинились, перенеся хозяйку, то ли она вошла в пустой воздух перед собой и вышла перед готовым к схватке ловагом. А может быть просто двигалась настолько быстро, что глаз не уловил движения. Так или иначе, ведьма появилась прямо перед ним и атаковала, Мурье парировал, на чистом навыке и привычке, без участия разума. Ударил сам, целясь в шею, ведьма присела, пропуская широкий клинок над шляпой и ответила стремительным уколом прямо в сердце. Ловаг успел подставить левую руку и отвел вражеский меч, чувствуя как скрипит лезвие по кости. Ведьма, не теряя ритма, выпрямилась, одновременно пнув соперника в голень. Вспышка боли заставила Мурье на мгновение замешкаться, а темная фигура сделала шаг назад, чтобы хватило пространства, и на возвратном движении рубанула телохранителя длинным клинком справа налево через торс. Этот удар считался «слабым», не очень опасным, но железная рука мистической бретерши превратила его в убийственный.

Ведьма шагнула вперед и в сторону, заходя сбоку. Ловаг еще успел с горечью подумать, что напрасно отложил с утра кольчугу. Решил, что лучше дать костям передохнуть от железа перед ночными заботами — ну какая напасть может внезапно приключиться в доме, полном вооруженном людей? Ошибка, которая будет стоить жизни. Мурье поднял руку с мечом выше, пытаясь защитить голову и шею от добивающего удара, но получил в спину и повалился на пол, щедро добавив собственной крови к уже пролитой.

В этот момент Флесса сбросила оцепенение, осознала, что все происходит по-настоящему. Она еще успела наклониться и протянуть руку к сабле на углу стола, но убийца все тем же колдовским шагом оказалась рядом с рабочим столом. Одно движение, и бритвенно острый клинок тронул кожу на шее герцогини.

— Ты готова слушать? — очень миролюбиво, почти светски спросила ведьма.

Голос ее был ровен, речь очень правильна. Флесса замерла в неловкой позе, отлично понимая, что сопротивляться нет возможности, герцогиня не обольщалась насчет способности противостоять бойцу такого уровня. Звать на помощь тоже бесполезно, похоже, за дверью шум схватки остался неслышим. Да и в любом случае ведьма успеет десять раз прикончить жертву прежде чем кто-то подоспеет. На князя надеяться не стоило, горский наемник уже поднялся на ноги, однако замер, не спеша извлекать оружие из ножен.

— Сядь, — приказала ведьма.

Флесса подчинилась. Ведьма острием сбросила саблю со стола, вытерла свой меч о полосу материи, которая по бретерскому обычаю была пришита на живую нитку у сгиба левого локтя, чтобы не пачкать собственно рукав.

— Ты знаешь, кто я? — спросила герцогиня. чувствуя, как безудержный гнев заполняет ее. Бесполезное и вредное чувство, но чем больше Флесса осознавала, что кто-то осмелился напасть на нее, ранить ее слугу, вторгнуться в ее дом, тем жарче разгорался в сердце свирепый огонь Вартенслебенов.

— Сегодня было много разговоров, они оказались бесплодны, скорее даже повредили, — ведьма проигнорировала вопрос. — Поэтому сейчас да возобладает краткость.

Она вытянула руку, граненое острие задрожало перед глазами Флессы.

— Где Хель, Люнна, Вэндера?

— Ты знаешь, кто я? — повторила герцогиня, уставившись исподлобья на черную женщину.

— Сейчас я выколю тебе глаза и разрежу щеки, — деловито пообещала женщина в повязке. — Говори.

Флесса оскалилась в нехорошей улыбке и прикинула, удастся ли достаточно быстро вытащить стилет из рукава.

— И поверь, никакая целительная магия не поможет, — уточнила убийца. — До конца жизни будешь ходить с поводырем и глотать жидкую кашу. А еще я отрежу пальцы, которыми ты пытаешься вытащить эту зубочистку.

Повисло молчание, лишь едва слышно хрипел Мурье, крепко цепляясь за жизнь.

— Где она?

Флесса тяжело сглотнула, граненая игла замерла у самого зрачка.

— Я прогнала ее, — мучительно кривясь, вымолвила дворянка. Каждое слово стоило ей огромных усилий и еще одного сломанного прутика гордости.

— Когда?

— Позавчера.

— Почему?

— Она не проявила должной почтительности.

— Каким образом? Куда она направилась? Сколько денег ты ей дала? Какие подарки сделала?

— Не твое дело. Ты получила ответ. Люнны здесь нет, и больше она не появится. Ищи в другом месте.

— Хороший ответ, но ты не могла прогнать ее позавчера, потому что вы провели вместе эту ночь, — почти огорченно сообщила ведьма. — Попробуй еще раз, теперь правдиво. У тебя прекрасные глаза цвета моря, когда они вытекут на щеки, будет некрасиво и больно.

Флесса закрыла глаза, глубоко вдохнула. Что происходило в душе аристократки, то ведал Пантократор и больше никто. Люди могут совершать разные поступки по различным соображения, руководствуясь уязвленной гордостью, дворянской спесью, неверием в собственную смерть. Или… другими чувствами.

Герцогиня открыла глаза и ответила грязнейшим ругательством, достойным самого гнусного притона в порту Малэрсида.

— Ну что ж, — сказала ведьма, острие меча дрогнуло, готовясь ужалить. — Начнем с правого.

— Прошу прощения! — голос князя чуть дрожал, но это было простительно человеку, который только что разминулся со смертью и теперь по собственной воле подал ей руку опять.

Меч замер, голова с повязкой чуть развернулась в сторону нового шума.

— Прошу уделить мне минуту, ровно одну минуту, — вежливо попросил горец. — Это не помешает затем ослепить сию достойную женщину, бог вам судья в этом намерении. Зато, быть может, избавит от большой ошибки.

— Говори. Полминуты, — дозволила ведьма.

— Благодарю, — князь склонился в поклоне, цепь звучно щелкнула по золотой пряжке расшитого пояса.

— Очевидно, что для вас на кон поставлено многое, очень многое. Но стоит ли оно последствий? Почтенная… гостья, вы собираетесь изувечить дворянку и наследницу старинного, почтенного рода, что само по себе вызовет гнев сословия и дотошное следствие. Кроме того, следует знать, что сейчас Флесса аусф Вартенслебен не просто герцогиня, но и проводник воли очень могущественных людей.

— Я знаю.

— Тем лучше, — не терял присутствия духа князь. — Если она сейчас будет искалечена, пожелания сильных мира сего не исполнятся. Эти господа могущественны, богаты, и получится, что именно вы, любезная воительница, пустите по ветру их чаяния, да еще и выставите на огромные деньги.

Он быстро перевел дух. Старый воин говорить красиво не любил, однако владел этим искусством, потому что косноязычные плохо торгуются. А наемник должен уметь задорого продавать свой меч и полководческое искусство.

— Твои полминуты истекают, говори короче.

— Кроме того, все поймут, что здесь не обошлось без колдовства. То есть по вашему следу отправятся еще и маги, чтобы снять подозрения в том, что кто-то из них поднял руку на бонома, почти приматора.

— Это все?

— Почти. Итого на вас будут заочно обижены многие люди, от бономов до волшебников. Осталось добавить, что мстить будут также за меня. А моя семья так или иначе в родстве почти со всеми княжествами и тухумами Столпов. И в горах еще остались шаманы, которые могут искать сокрытое, видеть невидимое.

— Мстить за тебя? — усмехнулась ведьма. — Ищешь смерти? Готов лечь четвертым?

Князь без особой торопливости вытащил из ножен здоровенный палаш с рукоятью на полторы руки и незамкнутой дужкой.

— Я продаю свой меч и опыт командира. Я дал клятву и получил задаток, — объяснил он со сдержанной гордостью и толикой снисходительности. — Моя верность нерушима, пока длится служба и соблюдается договор. Таков обычай Красной Луны, он неизменен со времен, что были прежде Старой Империи.

— Ищешь смерти, — теперь это звучало как утверждение. — Сейчас найдешь.

— Нет. Храню честь наемника Столпов, — поджал губы князь. Он уже привык, что «плоские» совершенно не понимают суть наемной воинской службы и лишь позорят благородное занятие, а потом еще удивляются, отчего любая пехота Ойкумены ничего не стоит против горских баталий.

— Госпожа, — князь церемонно поклонился в сторону Флессы. — Буду рад встать на вашу защиту телом и мечом.

— С гордостью приму вашу службу, — склонила голову герцогиня. Губы ее дрожали, пальцы дрожали еще сильнее, голос рвался на каждом слоге. Флесса неосознанно щурилась, защищая глаза.

Ведьма очень внимательно посмотрела на жалкую, пытавшуюся собрать остатки смелости герцогиню. Плотная черная повязка не могла пропускать свет, но поворот головы, мимика, движения тела были таковы, словно чудовище с мечом действительно видит все, не упуская ни малейшей детали.

— Последний шанс, — острие коснулось века, пригладило черные ресницы.

Флесса глотнула, сжала пальцы, не в силах побороть их дрожь. Толстый слой белил потек от слез.

— Иди к дьяволу, паскуда, — глухо, с отчаянностью обреченной, выдавила герцогиня.

— Кажется, не наш сегодня день, — тяжело вздохнул князь, не спеша двинувшись к столу. Тяжелый палаш он держал на плече, затем поднял над головой, рассчитывая вложиться в одну сокрушительную атаку. Три тела на окровавленном полу демонстрировали, что перефехтовать ведьму не получится. Оставалось понадеяться на безудержную атаку, способную проломить любую защиту тяжестью клинка.

В следующее мгновение ведьма исчезла. Шагнула в пустоту и пропала, будто скрылась за невидимой завесой. Без слов, предупреждений и угроз напоследок.

— Семь врат ледяного ада… — пробормотал князь, тяжело опершись на палаш. — Флесса, ты мне должна.

Герцогиня выдохнула, обхватила себя руками, сжалась, чувствуя, что не может встать — ноги не держат. Очень хотелось упасть в истерике, не думая ни о чем, выгоняя вместе с криком смертельный ужас.

— Все, что хочешь, — выдавила она онемевшими губами. — Включая постель. Но не сейчас…

— Соберись. Дело не закончено. Галера с невестой уже в пути. Оправданий теперь никто не примет.

— В-вина, — сдавленно каркнула Флесса.

— Водки? — светски предложил фляжку горец. Он бы с удовольствием глотнул сам, чтобы унять дрожь в голосе и теле, но коль уж взялся держать форс, иди до конца.

— Изволь, — слабо улыбнулась герцогиня.

Князь посмотрел на тела, отметил, что Мурье все еще жив, хотя и не должен бы. Флесса шумно глотала из фляжки виноградную водку, как чистейшую родниковую воду.

— Все? — горец забрал фляжку.

Флесса слабо кивнула. Князь склонился над ней, положил руку на плечо, герцогиня машинально дернулась, как и положено аристократке, чей приват грубо нарушили.

— Соберись, девочка, — князь отлично знал, сколько Флессе лет, в ее возрасте обычная женщина уже обзаводится выводком детей и крепкой рукой правит семьей за спиной мужа. Но сейчас двадцатилетняя герцогиня была всего лишь девчонкой с разбитым сердцем, за которой, к тому же, только что приходило чудовище из старых легенд. А испуганным девочкам нужен отец или хотя бы его замена.

— Возьми себя в руки, — повторил горец, мягко обняв ее за плечи. — Мы живы, все закончилось.

— Д-да, — срывающимся голосом отозвалась Флесса. Отерла слезы ладонями, размазывая окончательно косметику. — Да.

Теперь ее голос прозвучал почти ровно, и князь одобрительно кивнул. Девчонка девчонкой, но ее выдержке позавидовало бы немало мужчин. Отличная выйдет жена… для сильного мужа, который умеет оценить крепкий дух и не боится привести в дом равную себе по духу. Жаль будет если этот стальной цветок достанется тому, что начнет его по глупости сминать неловкими пальцами.

«Удолар, скотина, ты недостоин такой дочери!»

— А теперь найди вуаль, чтобы прикрыть лицо. Зови слуг и лекаря. Нам еще нужно покорить этот мир. Горевать будем позже.

Трое бандитов закончили, наконец, делить имущество пропавшей лекарки. Благо имущества того нашлось немного, в основном одежда и мелкий скарб вроде расчески, пары деревянных мисок и так далее. На самом деле, приказы у налетчиков были несколько иные — таиться, ждать, хватать — и заплачено авансом весьма щедро, однако старые привычки довлели, превозмогая любые указания.

Они управились бы и скорее, но долго не могли поверить, что у проклятой девки нет никаких заначек и хитро скрытых ящичков с ценностями. Все знают, что лекари гребут деньги мешками, сея чуму и прочие непотребства, а еще купают больных в молоке и продают его потом ведьмам и кондитерам. Но, судя по всему, именно эта медичка оказалась нищей, а скорее всего, хранила деньги в другом тайнике или даже в банке. Хотя кто в здравом уме понесет монетки в денежный дом? Все знают, что доброе серебро, а тем более, золото банкиры крадут и переплавляют, отливая мерзких божков для капищ Двоих, обратно же выдают фальшивки, сделанные так искусно, что даже на зуб не отличить. Ну да ничего, девка вернется и тогда уж будет время не спеша порасспросить у нее, где хранится наличность. Как вызнали у поганой карлицы, но то серебро пришлось делить на всех, а эти денежки отойдут лишь троим.

Поскольку ловить здесь было уже нечего, троица затопала вниз по шаткой лестнице, переругиваясь негромко и вяло, скорее, ради приличий, выясняя, кого обделили при дележке портков и обмоток. Поскольку лестница была узкая, налетчики растянулись гуськом, один за другим. Замыкал шествие Безносый. Он был недоволен больше других, как и положено человеку, настроенному на справедливую и честную месть, но обманутому (пусть временно) в своих чаяниях. В голове уголовника сменяли друг друга феерические мечты и видения, живописующие все, что надлежит сделать с этой самой Люнной. Начиналось все одинаково, с отрезанного носа, для начала самый кончик, затем ножницами обстричь по кусочкам остальное, а там уж… Надо сказать, что Безносый (чье предыдущее прозвище стараниями Елены оказалось давно и прочно забыто, и этого бандит не мог ей простить отдельно) имел от природы живое воображение, так что фантазии его были разнообразны и почти не повторялись.

Так «мясо», нанятое ведьмой, спускалось один за другим при свете нескольких ламп-»гнилушек» по старой лестнице, провожаемые скрипом рассыхающихся досок. Елена, затаившаяся на втором этаже, пропустила троицу мимо, а затем шагнула из глубокой тени, занеся молоток, и одним ударом проломила Безносому череп. Незадачливый мститель еще успел сообразить, что скрип досок изменился, в нем прорезалась иная, чуждая нотка, как от посторонних шагов, а затем вся жизнь профессионального негодяя, вся память и переживания закончились в яркой вспышке тьмы, когда шестигранный боек раздробил теменную кость.

Все-таки хорошо быть высокой женщиной ростом со среднестатистического мужчину, а то и повыше. Удобно бить.

Сила удара качнула уголовника в сторону, он плюхнулся о стену как медуза, расслабленным телом, сполз на лестничную площадку. Елена, помня расположение каждой ступеньки, молча перепрыгнула через оседающий труп и сразу ушла в присед, подсекла ногу второму противнику, раздробив колено. Налетчик нелепо взмахнул руками и заорал в голос, не столько от боли, сколь от паники, а также понимания, что произошло нечто ужасающее. Нервы еще только передавали сигнал, а нейроны в мозгу его обрабатывали, прежде чем выдать итоговое «Больно!», в это короткое мгновение бандит с ужасающим воплем взмахнул руками, проломил перила всей тушей и улетел вниз.

Крик, треск перил и ступенек, удар об пол, снова треск досок, уже снизу, из тьмы, опять крик — все это слилось в единый звук, что буквально пилил слух крепкими зубьями. Третий налетчик успел развернуться, зацепил взглядом темную фигуру и резким взмахом швырнул в нее кистень — костяную гирьку[45] на тонкой и прочной бечевке. Уголовник стоял парой ступенек ниже, и грузик пришел не в голову, а по животу, который Елена прикрыла свободной частью плаща. Плотная ткань ослабила и без того плохо рассчитанный удар, однако не защитила полностью. Внезапный толчок чуть пониже солнечного сплетения почти выбил у женщины дыхание, сорвал ритм. А бандит уже кинулся вперед и вверх, как американский футболист, сжимая в левой руке заточенный осколок бараньей кости[46].

Елена снова пригнулась, «собирая в кучку» перед собой сомкнутые руки, плащ, молоток и нож. Она хотела одновременно прикрыть максимум уязвимых зон и поймать врага на клинок. Точнее за Елену работала наука Чертежника, управляющая телом помимо сознания. У обоих противников задуманное не получилось, кость пошла боком и завязла в плаще, который уже второй раз уберег хозяйку, а нож скользнул по вражескому плечу, кроваво и в целом не опасно. К тому же, сила удара выбила из руки молоток, который полетел вниз, ко второму налетчику, что продолжал вопить. От падения уголовник еще сильнее покалечился и к передвижению был совсем не пригоден.

Женщина и бандит вошли в клинч, левая рука Елены с плащом и ножом оказалась блокированной, правая более свободна и, в то же время, безоружна. Уголовник, сопя и дыша кислым луком, вертел костяной иглой, пытаясь вонзить ее, наконец, по-человечески. Инстинкт брюзгливым голосом Чертежника шепнул Елене, что если она прямо сейчас не придумает что-нибудь оригинальное, это конец. Женщина прижалась к противнику еще сильнее, обхватила, как любовника, и с силой оттолкнулась ногой, увлекая два сцепившихся тела вниз.

Они покатились кувырком, под аккомпанемент деревянного треска и криков снизу. Казалось, сам дом вопиял в тревоге, пораженный удивительными, невиданными событиями. Где-то по пути хрупкая баранья кость сломалась, а Елена выронила нож, получив наглядный урок того, что даже страховочный шнурок не помогает, если хват недостаточно крепок. Пересчитав несколько ступеней, клубок из сцепившихся людей поменял траекторию и свалился вбок. Уже внизу, перебив несколько пустых горшков и поломав старую колыбель Малышки, распался на два стонущих от боли тела.

— Убей тварину! — вопил откуда-то сбоку номер два. — Кончай его, бога ради! Боже, боже, боже, боже, нога моя! Спина! Ноги!! Спина!! Ноги не шевелятся!!!

«Его?» — машинально подумала Елена, поднимаясь на четвереньки. — «Все еще не понял».

Болело все, казалось, она приложилась каждой косточкой, каждым суставом. Сломанная год назад рука снова почти вышла из строя. Угол ступеньки едва не пробил висок, но дело ограничилось ссадиной, которая теперь заплывала кровью. Теплые струйки катились по щеке и забегали в уголок рта, оставляя вкус хорошо облизанной дверной ручки. Еще что-то было разбито и, вроде бы, кровила не только голова. Да еще костяное острие таки накололо живот, к счастью неглубоко, однако все это было не важно. Ненависть электризовала каждую клеточку избитого, раненого тела. Ненависть заполняла легкие и сердце при каждом вдохе. Ненависть заглушала боль лучше всякого эликсира, хотя бы потому, что не туманила разум сонным безразличием.

«Смерть любит меня!»

Налетчик уже поднялся, шатаясь, но будучи готовым к бою. Попробовал снова метнуть кистень в темный силуэт, потерял мгновение или два, подтягивая бечевку. Елена, встав на колено, вслепую пошарила кругом, пальцы ухватились за что-то недлинное и угловатое, кажется, обломок детской кроватки. Слишком легкий и короткий для дубинки, но хоть что-то. Она бросилась вперед, оттолкнувшись опорной ногой.

Уже не успевая бросить, налетчик ударил, сжав костяную гирьку в кулаке и попал, но слабо, замаха не хватило. Елена сжала зубы до хруста, чувствуя новую вспышку боли, в следующее мгновение кусок дерева в ее руке воткнулся прямо в пах противнику. Будь у того нормальные штаны, плотная кожа и клапан защитили бы, ослабив удар. Но бандит форсил по южному обычаю, натянув обтягивающие чулки, достаточно тонкие. Жуткая, непередаваемая вспышка боли скрючила его, бросила на пол. Рыча, как зверь, Елена оказалась сверху и, сжимая все тот же обломок в скрюченном кулаке, ударом сверху вниз воткнула деревяшку в глаз. Вернее в то место, где вроде бы мог находиться глаз, потому что единственным источником света здесь была тускло мерцавшая лампа с подгнившим фаршем из рыбьей требухи.

Одно можно сказать точно — куда-то женщина попала. Вопль перешел в надсадный визг, деревяшка в руке окончательно треснула и рассыпалась. Елена скатилась с поверженного противника, упала рядом. Лежать было хорошо, очень спокойно и почти не больно. Только познавший утомительную работу человек знает, что такое настоящий отдых. Только хорошо избитый боец понимает, какое счастье просто лежать, раскинув руки, когда мускулы, кажется, стонут от наслаждения передышкой, легкие жадно глотают воздух, а боль уже не рвет тело раскаленными кусачками, но скорее поглаживает, ободряюще шепча «ты жив, ты все еще жив».

Женщина со стоном перевернулась, снова поднялась на четвереньки, привалилась плечом к стене. Рывок за рывком, понемногу, буквально цепляясь обломанным ногтями за шершавый камень и кирпич, вытянула себя вертикально. Боль и невыносимая усталость навалились как тяжкий саван, гнули обратно, призывая упасть и не думать ни о чем. Инстинкт бретера методично, как хороший бухгалтер, инвентаризировал повреждения. Колено хрустит, что-то с суставом. Если она, Елена, выживет, придется есть много студня. Правая рука — по меньшей мере, сильный ушиб. Слева, в районе трапециевидной мышцы, особая боль, там, куда пришелся второй удар гирькой. И слева же треснула пара ребер. Голове досталось, однако нос цел, несколько ушибов и содрана кожа на виске.

Хрипя, пытаясь выдавить редуцированные до шипения ругательства, поднялся и налетчик. В иных обстоятельствах Елена, пожалуй, отдала бы должное стойкости уголовника. Сама она мужчиной не была и в полной мере оценить последствия удара в пах не могла, но знала, что это по-настоящему больно. Да и глазу досталось, это было видно даже при свете лампы. А мужик не только сумел встать, но и готовился продолжить.

Однако обстоятельства были не иными, а такими, какие сложились. И совсем рядом, за стеной, лежали, привязанные к столу, жутко изувеченные тела двух маленьких женщин, которые никогда не станут старше. Даже если бы Елена очень постаралась, она вряд ли нашла бы в душе хоть каплю милосердия. Но лекарка не старалась.

Каждое движение отзывалось вспышками боли, которые загорались как фейерверки, выжигая нервные окончания. Шумно сопя сквозь зубы, чувствуя, что выдох превращается рычащий стон, Елена махнула рукой, распутывая плащ, в пару экономных движений, как учил Фигуэредо. Набросила ткань на противника точно так же, как однажды это сделал Кай во время их «дуэли» на палках. Налетчик запутался, шатаясь на дрожащих ногах, махнул вслепую кулаком с зажатой гирькой, натыкаясь на стены.

— А вот и мой молоточек, — просипела Елена, глупо хихикнув.

Забить молотком бандита оказалось делом непростым. Из-за темноты, сопротивления и усталости каждый второй удар шел вскользь, а то и мимо. Но женщина справилась. На протяжении всей экзекуции номер два орал во весь голос, призывая на помощь и обещая всевозможные кары, причем зачастую в одном предложении, на одном выдохе.

— Ну, с этим все, — сообщила Елена дому и тьме, опустив, наконец, молоток. Кровь и серо-бурая жижа стекали с бойка, шлепались на пол тяжелыми вязкими каплями. Женщина глубоко вздохнула, чувствуя, как легкие наполняет запах бойни. Казалось, на лекарке промокло все, даже нижние портки, не оставив ни единой сухой нити. К губе пристала и не желала отлипать костная чешуйка, выколоченная из бандитского черепа.

— Оружие пролетариата, блядь, — выдохнула она, сплюнув брань вместе с отставшим, в конце концов, фрагментом чужой башки. Вкус железа во рту усилился.

«Я убийца. Я только что убила трех человек» — подумала она и поискала в душе хоть каплю каких-то чувств по этому поводу. Рефлексию, сожаление или наоборот, счастье. Нет, ничего, лишь общее ощущение, что все было сделано правильно. Как должно.

«А, нет» — наконец то вопли разбившегося проникли в сознание, напомнили, что все обстоит немного не так. — «Только двух».

— Ты погоди, — тяжело, переводя дух едва ли не после каждого слова, попросила она ворочающегося в тени бандита. — Никуда не уходи. Я сейчас.

Понимание, что в данном случае станет наилучшим решением, пришло само собой, сразу в виде законченной концепции. А вот чтобы найти в кухне гвозди понадобилось некоторое время. Можно было управиться и быстрее, но Елене казалось, что Малышка и Баала смотрят на нее с молчаливым осуждением, так что отворачивалась, искала почти на ощупь. Однако все же нашла.

— Ты… что… навострилась… паскудина… — и без того не красноречивый бандит номер два торопился сказать как можно больше и убедительнее, ему было страшно и очень, очень больно, так что слова вырывались изо рта вперемешку с брызгами слюны почти неразборчивой скороговоркой.

— Все узнаешь, — пообещала Елена, подступаясь ближе и занося молоток. — Мимо тебя не пройдет.

Чтобы приколотить второго налетчика к полу, забивая гвозди в запястья и предплечья, понадобилось много времени и сил. А ноги оказались обездвижены, похоже, бандит действительно повредил хребет при падении, так что часть гвоздей не пригодилась. По ходу операции женщина переломала молотком еще и руки, которыми неудачливый преступник отбивался, но цели достигла. Сейчас Елена больше всего волновалась, что кто-то может прийти, вмешаться в процедуру. От воплей должна была взбудоражиться вся улица, но то ли старые стены глушили звук, то ли в неспокойной столице предпочитали не вмешиваться в чужие дела.

— Ну, вот и все. Сделано.

Бандит скулил, тонко и жалобно, сорвав голос.

— Надо больше света, — сообщила Елена. — Побольше. Операционное поле должно быть как следует освещено!

Ей понадобилось еще несколько минут, чтобы найти с пяток более-менее годных огарков, поджечь один из них от уголька в печке, прилепить к ступеням и перилам остальные, тоже поджечь. Но в итоге света оказалось достаточно, чтобы действовать с уверенной точностью.

Бандит хлюпал, матерился и умолял, пока женщина стаскивала с него рваные штаны, а затем, морщась от запаха, разматывала повязку, освобождая чресла. Голос «покровителя» сбивался на высокие, истерические нотки, а форс истощился, как вино в бочонке за хорошим столом. Под конец действа бандит позабыл все угрозы и просто умолял, изыскивая в памяти такие убедительные, красивые словеса, которые не вспомнил бы под страхом смерти еще четверть часа назад.

— Как у нас говорят… — Елена откинула в сторону полосу ткани в застарелых и свежих пятнах. Расстегнула пуговицы собственного гульфика, откинула широкий клапан. Лежащий человек запищал совсем уж противно и жалко, не понимая, что собирается делать эта жуткая баба в мужских штанах.

— … хорошо привязанный больной в средстве от боли не нуждается, — с этими словами Елена достала из гульфика небольшой ножик в деревянных ножнах. Он был похож не то на японский когай, не то на скальпель.

— Ыыыыы!! Ээээ!! — стенал приколоченный, закатывая глаза и дергаясь. В эти мгновения он готов был пожертвовать чем угодно, даже кусками ладоней, лишь бы освободиться. Но гвозди держали прочно, надежно.

Наконец, сквозь страдальческий вой прорезалось более-менее осмысленное:

— Не надо! Пожалуйста, пожалуйста, не надо!

— Надо, — со строгостью учительницы ответила Елена, примеряясь ножиком. — Надо, Федя. Только розог у меня нет, не взыщи уж. Обойдемся тем, что под рукой.

— Умоляю, — прошептал бандит. Лицо его лоснилось от пота, слезы ужаса катились не переставая. — Я вас умоляю, почтенная госпожа, сладчайшая, изумительная госпожа, не надо…

Елена посмотрела в глаза с безумно расширенными зрачками, и бандит задохнулся, потому что взгляд женщины обжигал потусторонним, нечеловеческим холодом. Парализованный крепко зажмурился и выдавил мольбу в третий раз, а про себя дал страшную клятву могилой матери, что если господь пронесет мимо этакое окаянство, то Балкат по прозвищу «Резаный кошелек» завяжет с преступной жизнью, проведет остаток дней в молитвах и будет просить милостыню, пробуждая в людях жалость увечьями, а также покаянными рассказами о прежней своей неправедной жизни. А все деньги, конечно, отдавать в монастырь…

— Они ведь тоже умоляли, — негромко сказала Елена. — Наверняка просили не мучить. Но вас это не остановило.

— Я не делал! Я ничего не делал! — выл ставший очень красноречивым и убедительным преступник. — Я пришел уже потом! Я пытался остановить все!!!

— Верю, — согласилась Елена. — Прямо каждому слову.

Она проверила остроту ножика ногтем и осталась довольна. Хотя клинок давно не подводился, хорошая сталь сохранила заточку. Вместо мольбы и криков прибитый странно и тонко засвистел — спазм сковал ему глотку, звучал только воздух, втягиваемый сквозь зубы.

— Извини, — сказала женщина.

— Ч-чего?… — пропищал фальцетом подручный Бадаса, охваченный неистовой надеждой. Ведь если человек извиняется, значит, он чувствует за собой некую вину. А если он чувствует вину, то может быть…

— У меня нет опыта в таких операциях, — извиняющимся тоном вымолвила Елена. — Но я постараюсь. А! Надо еще перетянуть у основания, кровотечение, сам понимаешь.

Пока Елена распускала его же «трусы» на импровизированную веревочку и перевязывала, Балкат вопил так, что, казалось, стены вот-вот рухнут. Искалеченный бандит забыл от ужаса, что потерял голос и орал на пределе возможностей человеческой глотки. Но когда Елена сделала первый надрез, с легкостью превзошел те самые пределы.

— Надо бы тебе поломать и челюсть, чтоб не орал, — рассудила она вслух, не прекращая работу. — Но я не стану. Кричи, мразь, кричи громче.

Операция, можно сказать, вполне удалась. Хоть лекарка действительно не проводила таких манипуляций ранее, твердая рука и опыт прикладной хирургии помогли справиться. Крови было много, однако не чрезмерно, быстрая смерть ублюдку не грозила. Впрочем, он, похоже, сошел с ума еще в процессе, так что теперь жевал собственный язык, роняя кровавую пену и закатывая красные от лопнувших сосудов глаза.

Елена выпрямилась, чувствуя на руках горячую влагу. Ощущение, которое прежде наполняло отвращением, теперь было… нейтральным. Кровь и кровь. Красная. Липкая. И моча, тоже дело житейское.

— Вот и все, — прошептала она, пытаясь опять найти в душе признаки какого-то морального падения, чувства необратимости, хоть что-то. Не нашла. Только бесконечную пустоту, боль во всем теле и тяжкую усталость.

«Вот ты какая, настоящая схватка насмерть…»

Дорога, вымощенная чужим страданием

Искусство, что принимает в оплату лишь кровь

И снова ей послышался бесплотный хохот Чертежника.

«Что ж, крови сегодня пролилось достаточно!»

— Мои поздравления, — вымолвил за спиной негромкий, сильный и хорошо поставленный голос, как будто отвечая мыслям женщины.

Елена повернулась, на одном движении занося скальпель в готовности отбить атаку и немедленно напасть. Она еще успела удивиться, как это чужак сумел подойти так близко и так незаметно, а затем свет нескольких огарков вырвал из полутьмы лицо высокого, плечистого человека в длинном плаще.

— Не сказать, чтобы я был знатоком кастраций.

Мужчина наклонился, подобрал нож, который выронила при падении Елена. Привычным движением накинул петлю на пальцы, перебросил оружие с прямого хвата на обратный и снова в прямой, испытывая оружие с небрежной ловкостью мастера.

— Но, учитывая обстановку, склоняюсь к тому, что эта проведена просто блестяще.

— Раньян, — просипела враз пересохшим горлом Елена, чувствуя, как буквально замерзает на руках чужая кровь. Пальцы, сохранившие твердость по ходу яростной схватки и жестокой операции, ощутимо дрогнули, едва не выпустили скальпель.

— Хель с Пустошей, — вежливо склонил голову бретер. — Наконец-то свиделись.

Елена выпрямилась, закинула голову назад, качнула ей из стороны в сторону, будто разминая шею и плечи. Перехватила скальпель удобнее и надежней. Нельзя сказать, чтобы новоиспеченной убийце стало как-то особенно страшно, нет, женщину охватило иное чувство. От фигуры бретера веяло не ужасом, а неотвратимостью. И вызывал он не страх, но скорее чувство фатальной обреченности. Как заход солнца и накатывающая тьма. Как приход ледяной зимы, от которой вымерзают посевы, так что весной все едят хлеб из желудей, сорняков и тростниковых корней. Как сама Смерть.

— Меня ты не получишь, — руки дрожали, Елене пришлось взять ножик в обе ладони. — Не получил раньше… и теперь не достанусь.

Раньян вздохнул, тяжело, с отчетливой грустью, как очень уставший человек, которому приходится исполнять тягостную и необходимую обязанность. Только сейчас Елена заметила, что в глубокой тени за плечом бретера угадывается еще одна фигура, пониже, зато куда шире в плечах. Подручный?

— Хель, ты показалась мне весьма неглупой еще тогда, на севере, — терпеливо сказал Раньян. — И не кажешься глупой сейчас. Во всяком случае, Чертежник отозвался о тебе достаточно высоко. С поправкой на его нелюбовь к женщинам, разумеется.

— Чер… тежник?

— Да. И ты должна понимать, что если бы я хотел навредить, не в твоих силах остановить меня. Однако я не намереваюсь. Кроме того, у тебя хорошие покровители.

— Что? — Елена подумала, что, наверное, у нее слуховые галлюцинации от ран и усталости.

Раньян снова вздохнул, на сей раз с плохо скрываемым нетерпением. Шевельнулась и тень за его плечом, безмолвно, однако притом как-то внушительно, солидно.

— Я пришел к тебе, но не за тобой. Мне нужна помощь.

Елена отступила на шаг, едва не поскользнувшись в кровавой луже, взялась крепче за нож.

— Хель, у нас очень мало времени, — медленно и раздельно проговорил бретер. — Точнее, времени у нас нет совсем.

— Что тебе нужно? — глухо спросила женщина.

— Есть дело, которое нужно завершить до того как ударит набат. Без тебя мне с ним вероятнее всего не управиться.

— Снова охота на меня, — Елена не столько спрашивала, сколько утверждала.

— Нет. Тот заказ давно отменен, это случилось, как только ты покинула Пустошь. Но когда Фигуэредо сказал, что ты работаешь в тюрьме, я понял, судьба мне благоволит… возможно. И как только выдалась возможность, пришел. К сожалению, — он красноречиво огляделся. — Опоздал.

— Чертежник, — голова у женщины пошла кругом. — Выдал меня?

— Упомянул, — Раньян поджал губы и сморщился как человек, который вынужден заниматься какое-то ерундой вместо того, чтобы делать важное дело.

— Не понимаю, — Елена отступила еще на шаг, прикидывая, как лучше извернуться, чтобы попробовать сбежать.

Интересно, удастся ли достаточно быстро проскользнуть через подкоп? Вряд ли.

— Ладно, попробуем еще раз, — скривился еще больше Раньян. — Во-первых, ты в безопасности. Пока, во всяком случае. Успокойся.

— Ты убийца. Ты искал меня, чтобы убить.

— Нет.

— Я видела, — глухо вымолвила Елена. — И слышала. Ты искал меня. И ты прикончил тех путников на дороге. Ты отрезал голову девочке, убийца. И ты меня живой не получишь.

— Хель, мы бродим кругами бесплодных речей, — бретер со всей очевидностью терял терпение. — Я знал, что ты в Мильвессе, однако не искал тебя. У меня другие заботы. Шарлей попросил лишь узнать, как идет твое обучение у Чертежника, и я выполнил его просьбу.

— Шарлей… попросил тебя… рассказал обо мне… — Елена разжала пальцы левой руки, коснулась горячего лба, чувствуя, как мозг вот-вот закипит, не в силах осмыслить происходящее.

— Да. Ведь сам он в Город попасть не может, слишком памятно покинул столицу. Черт побери, — Раньян выразительно хлопнул кулаком одной руки в раскрытую ладонь другой. — Все непросто. И нет времени. Нет времени долго объяснять.

— Лжец, — прошептала Елена. — Чертов лжец.

— Я никогда не лгу. Это ниже моего достоинства, — бретер как будто стал еще выше. — И ты должна мне помочь.

— Чего ради? С какого…?

— Я заплачу тебе.

— Сунь свои деньги… — Елена кратко, но вполне исчерпывающе указала направление. — Детоубийца!

По лицу бретера прошла судорога, быстролетная гримаса оскорбленной гордости, однако Раньян удержал себя в руках.

— Если тебе не нужны деньги, я заплачу знанием. Я расскажу все, что знаю про твой заказ.

— Что?

— Расскажу, когда со мной связались и чего хотел заказчик. Еще поделюсь обоснованными предположениями.

— Кто хочет убить меня?!

Раньян красноречиво развел руками, дескать, бесплатный отрывок уже продемонстрирован.

— Хель, я никогда не преступал законы моего ремесла. Никогда не брал денег с двух сторон и не выдавал имен. Но сейчас на карту поставлено слишком многое. Ради этого я готов поступиться честью. Ради твоей помощи я нарушу слово, которое не нарушал никогда в жизни. Но времени уже нет. Решайся.

— А если нет?

Руки устали, сил держать даже легкий ножик почти не было, но Елена очень старалась, не в силах поверить в то, что слышит.

— Тогда я уйду. И ты ничего не узнаешь.

— Врешь, — выдохнула женщина.

— Ты снова меня оскорбляешь, — покачал головой Раньян, длинные темные волосы чуть качнулись по бокам невыразительного, точеного лица. — Я не хочу тебе вредить. Да и не могу, у тебя хорошие заступники. Но сдается мне, врагов и так хватает, — бретер посмотрел на кастрированного бандита, который безостановочно и очень тихо скулил. — Я могу лишь попросить о помощи и расплатиться тем, что ты больше нигде не найдешь. Ну, еще выведу из Мильвесса, если у нас все получится. Скоро в городе станет очень жарко. Решать тебе.

Это было невозможно, нереально, сюрреалистично… и, тем не менее, кажется, один из двух самых страшных для Елены людей Ойкумены говорил правду. Лекарка трезво оценивала свои возможности, и если бы Раньян хотел ее убить, она уже была бы мертва. Но при этом бретер казался вполне миролюбив, не делал ничего угрожающего, говорил про каких-то покровителей. Вместо безжалостного и неотвратимого убийцы Елена увидела мужчину, чьи помыслы были заняты совершенно иными заботами. Раньян либо талантливо играл, либо беженка с Пустошей и в самом деле интересовала его лишь постольку, поскольку могла помочь в неизвестном деле.

Или все же играл.

— Меня защищает Флесса?

— Я не знаю, кто это. И… — Раньян красноречиво посмотрел на собеседницу, скользя критическим взглядом от пят до макушки. — Тебе надо вымыть хотя бы лицо, руки, а также сменить одежду. Сегодня закону нет места на улицах Мильвесса, но ты привлечешь слишком много внимания.

Раньян склонил голову, дернул щекой. Лицо его выражало сомнение и тревогу, кажется, в душе бретера столкнулось сразу несколько взаимоисключающих желаний. Он сделал движение, словно хотел обратиться к молчаливой фигуре за спиной, но сдержался.

— Почтенная Люнна, — с этими словами тень сама шагнула в сторону и вперед, догорающие свечи осветили невысокого и удивительно плечистого мужчину с простым, даже простецким лицом, одетого в какую-то хламиду, похожую на монашеский халат-рясу. — Этот человек не повредит тебе. Ты вольна принять его предложение или отклонить его. Мы поможем в любом случае.

Елена опустила скальпель.

— Я ничего не понимаю, — пожаловалась она. — Ничегошеньки. Вы кто все такие?.. Что значит «мы»?

— Я брат Кадфаль. Я искупитель.

Слово «искупитель» Кадфаль отчетливо выделил голосом, так, словно это имело определенный и особенный смысл, очевидный для всех присутствующих.

— На остальные вопросы мы ответим позже. Человек битвы, — легкий кивок в сторону бретера. — Сказал верно, тебе следует умыться, сменить одежду. И надо уходить. Этот дом становится слишком опасным.

— Их надо… — Елена оглянулась. — Их нужно похоронить. Нет, не этих, — спохватившись, он обвела рукой, показав на труп и прибитого к полу бандита. — Других…

— Понимаю, — очень серьезно кивнул «искупитель». — Тела следует обмыть, переодеть, оплакать и предать должному погребению в земле или огне. Да. Но, к сожалению, мы не сможем.

— Это нужно! — повысила голос Елена.

— Уважение к мертвым есть добродетель. Но сказано, что мертвецы не должны губить живых. Кажется, Бог на твоей стороне, Он позволяет тебе разминуться с дрянными людьми, однако милость Господня имеет пределы. А ушедших мы оплачем в свое время и помолимся за их посмертный удел.

Он шагнул снова. Теперь Елена увидела, что в руке брат Кадфаль держит нечто среднее между коротким посохом и дубиной. Корневище, отполированное едва ли не до блеска многими годами, тысячами прикосновений. Толстый край вызывал нехорошие ассоциации, потому что выглядел точь в точь как палицы, предназначенные для колесования, с такими же характерными следами от многократных ударов по костям.

Искупитель поднял дубину и движением, которое показалось небрежным, почти ленивым, расколол череп прибитому. Точно и аккуратно, как человек, делавший это неоднократно и дозирующий силу строго по необходимости.

— Покарать негодяя суть дело богоугодное, страдания очищают от греха, — назидательно сообщил брат. — Однако разум покинул сие тело, а в неосознанных мучениях искупления нет.

Елена сглотнула. От Кадфаля веяло несокрушимым спокойствием, уверенностью в своей правоте. А еще — силой и прирожденного бойца. Елена подумала несколько мгновений, обтерла ножик о рукав и спрятала в деревянные ножны.

— Так кто же ты? — спросила она.

— Искупитель, — повторил Кадфаль. Похоже, он был немного удивлен из-за того, что слово это явно ничего не говорило собеседнице.

— Нет времени! — напомнил Раньян.

— Есть, — непреклонно вымолвил брат. — Хотя его и немного, это правда.

Елена молча переводила взгляд с Кадфаля на бретера и обратно, не в силах поверить, что нашелся человек, способный указывать Чуме. И более того, Раньян его слушает, хотя и с зубовным скрежетом.

«У меня появились какие-то покровители?»

— Хель, — Раньян сдержался и на этот раз. — Если не поможешь, ты для меня бесполезна. И оплаты не будет.

— Сейчас… — Елена вытерла руками лицо, размазывая подсыхающую кровь. — Подождите… Не понимаю, ничего не понимаю.

— Вымыться. Переодеться, — подытожил Кадфаль вместо закипающего Раньяна. — Уйти с этих улиц подальше. Там как получится, по обстоятельствам.

— Одежда… — Елена оглянулась. — Кажется, они ее украли… надо посмотреть. Найти… И вода.

— Мы подождем, — с тем же спокойствием промолвил брат Кадфаль. — Не забудь лекарский сундучок.

Снаружи, в садике, их ждала небольшая и молчаливая группа. Сумрачный боец с «турнирным» мечом на две руки, очевидно слуга и оруженосец Раньяна. Еще двое бойцов, по виду явные наемники, только классом намного выше того цветастого, что вызывал Елену на бой, это проглядывало во всем, начиная с прекрасного вооружения, более соответствующего дворянам.

Женщина оглянулась на сумрачный, темный дом. Здесь она прожила больше года. Здесь чувствовала себя в безопасности, находя мир, кров, отдых. А теперь особнячок стал могилой, где за один, всего лишь один день упокоились восемь человек, и все умерли очень скверно, хотя по-разному.

— Их нельзя оставлять просто так. Нельзя.

— Тогда сожжем дом, — предложил Кадфаль с будничным практицизмом.

— Привлечет внимание, — отметил слуга бретера.

— Этой ночью в Мильвессе будет немало пожаров, — нетерпеливо подытожил Раньян. — Одним домом больше.

Бретер отдал короткое приказание и открыл небольшие ворота, ведущие наружу. Один из наемников молча кивнул и пошел к дому, нашаривая в поясной суме трут и огниво. За оградой ждало еще несколько столь же суровых и молчаливых людей, покойник, а также второй «искупитель». Если Кадфаль был приземист и широк, этот больше всего походил на японского дедушку из какого-нибудь самурайского фильма. Низкорослый, худощавый и очень-очень старый. Лицо как у глиняной статуэтки, в многочисленных и глубоких морщинах. Однако образу противоречило копье чуть выше человеческого роста, с коротким древком и несоразмерно большим наконечником в виде равнобедренного треугольника. И труп у ног «японского дедушки». Судя по жуткой ране и кровавому следу на копье, прикончил гопника как раз тщедушный копьеносец, причем в один удар.

— Подходила компания, пять или шесть рож, местные «покровители», — коротко доложился бретеру один из наемников. — Хотели вломиться в дом. Огорчились и ушли.

— Ясно, — кивнул Раньян.

— Меня зовут Насильник, — коротко отрекомендовался Елене «дедушка» с копьем. Голос у него оказался под стать виду, негромкий и ветхий.

— Чего?

— Я Насильник, — не изменившись в лице, повторил копьеносец. После короткой паузы счел необходимым разъяснить. — В былые времена я творил много несправедливостей, но главным было насилие над женщинами. Теперь искупаю этот грех. В том числе и людским презрением.

— Ты назвался «насильником», чтобы тебя презирали?

— Да.

Судя по лицам наемников, слушавших этот сюрреалистический диалог, испытывали они скорее недоумение с изрядной долей опаски.

— Понятно, — сказала Елена, которая ничего не поняла.

Из садика потянуло дымком. Оставшийся поджигать наемник вернулся, аккуратно притворил воротину. Елена поправила кожаные лямки «вьетнамского сундучка», огляделась, чувствуя множество колючих взглядов, скрытых в тенях, за ставнями, старыми досками заборов. Приложила руку к холодной стене ограды, сложенной из множества плоских камней на прочном растворе.

Она думала, что сейчас заплачет, что горе накроет волной, как тогда, на берегу, рядом с каменой пирамидкой-кенотафом. Горе было, да. Рвущая сердце боль и жгучая вина. Осознание того, что пусть и не желая того, скорее всего именно женщина с Земли принесла гибель Баале и ее дочери. А слез не было. Как тогда сказал Шарлей-Венсан… Слезы — удел молодых. И Елена чувствовала себя очень, очень старой.

— Выпей, — Раньян протянул ей маленькую бутылочку обычного вида, из мутного стекла с деревянной пробкой.

— Что это?

— Эликсир. До утра он вернет и преумножит силы.

— Не нужно.

— Нужно, — непреклонно сказал бретер. — Впереди бессонная ночь и серьезные заботы. А ты уже валишься с ног.

— Я еще ни на что не согласилась, — Елена посмотрела на просвет бутылочку. Солнце уже заходило, в умирающем свете жидкость едва заметно светилась и выглядела очень подозрительно.

— Согласишься, — предположил бретер. — Ты хочешь знать правду. Я могу открыть часть ее, ту, что знаю сам.

Запахло гарью.

— Идемте, — сказал Кадфаль, и Елена в усталом отупении позволила увлечь себя.

Они спускались к реке плотно сбитой группой, причем «братья» сразу встали по обе стороны, закрывая собой от любой возможной угрозы. Елена оглянулась последний раз, как раз в тот момент, когда первые языки пламени поднялись из-за ограды.

В доме хватает дерева, да еще и хороший запас горючего сланца. Женщина не знала, сколько нужно горючего материала, чтобы сжечь тела до пепла, однако надеялась, что имеющегося хватит. Сегодня утром она была почти счастлива. Минуло несколько часов — и вот Елену окружает смерть, боль и хаос. Рядом сумрачно шагает человек, который лишь чудом не убил ее год назад. Что же готовит ночь? И в каком мире она окажется к рассвету? Сколько еще людей умрет, сколько вещей необратимо изменится?

— Рассказывайте, — негромко потребовала она. — Все, с самого начала.

— Здесь нельзя задерживаться, — ответил бретер. — Переправимся на другой берег, там все расскажу.

— По мосту не пройдем, — отметил один из наемников, указывая на кавалерийский пост.

Судя по всему, в преддверии ночных беспорядков, городская власть решила взять под контроль основные магистрали. Мост, на котором вчера бились цеховые с ремесленными, охраняла группа из двух-трех «копий», общим числом десятка полтора воинов. Пост был сугубо временным, из удобств — пара телег, шатер, раскинутый прямо на мостовой, да еще большая жаровня. Судя по всему, организовали «блок-пост» в спешке, но воины казались боевитыми, доспехи не снимали. Одиночек и небольшие безоружные группы пропускали более-менее свободно, а остальных заворачивали без объяснений и диспутов. Немногочисленные лодочники, рискнувшие выйти на промысел, радовались жизни и прибытку, народ стенал, микро-гарнизон стоял, как стена и кажется, даже не брал взяток. Хотя последнее как раз понятно, дворянам сшибать мелочь было совсем невместно. А платил Император за охранную неурочную[47] службу так, что даже высокородная спесь пряталась в кошель, изредка подтявкивая для порядка.

— Попробую договориться, — решил бретер.

Вооруженную группу, да еще столь необычного состава, постовые заметили издалека и ощутимо напряглись, старший жандарм[48] даже кольчужный капюшон накинул. Раньян поднял руку, тормозя компанию. С полминуты два отряда мрачно и недружелюбно взирали друг на друга. Драться никому не хотелось, да и было понятно, что для открытого боя, прямо скажем, рановато. Раньян поглядел на бледное солнце, что виднелось через промежутки меж крышами. Стиснул челюсти до каменных желваков. Его слуга встал под левую руку в готовности подать меч.

— Не пропустят. Лучше рекой, — кратко и очевидно посоветовал Кадфаль.

— Нет времени.

И в самом деле, паром окончательно ушел на противоположный берег, а лодок, считай, не осталось вовсе. Очевидно, мало кто рисковал зарабатывать и странствовать на ночь глядя, да еще в такой обстановке. За один прием, скорее всего, не переправиться.

— Время не стоит драки с рыцарями Императора, — кажется, брат Кадфаль окончательно взял на себя задачи гласа рассудка. И это удивило Елену, ведь именно Раньян Чума считался на Пустошах образцом хладнокровного профессионала. А теперь всегда мрачный и всегда выдержанный мастер больше напоминал персонажа из присказки про уголек в седалище. Что-то здесь было не так.

Похоже, колебания бретера не остались незамеченными. Несколько оруженосцев-стрелков начали демонстративно проверять арбалеты, крутить вороты и в целом демонстрировать готовность к накалу страстей. Дестрие, гревшиеся под стегаными попонами, глядели на все это и размеренно хлебали подогретый отвар для укрепления суставов.

— Стойте, — предупреждающе поднял руку один из наемных бойцов. — Слушайте!

Сначала был Звук, и он подействовал на притихший район как ударная волна из кинофильма — глуша и расталкивая перед собой все прочие шумы. Звенящая, могильная тишина расходилась кругами, предваряя Звук, будто само естество Города испуганно затихло, прислушиваясь. Лишь заржали, как один, боевые кони, тревожно вытягивая шеи, нервно переступая копытами, словно этим животным Звук был хорошо знаком. Весь отряд на посту в одно мгновение позабыл о группе наемников и развернулся к противоположному концу моста.

— Надо же, — заметил Насильник. — Думал, не про столицы топоток.

Больше всего это походило на шорох лапок тысяченогой гусеницы, только огромной и подкованной металлом. Или на скорый прибой свинцовых волн, раз за разом долбящих гранит. Глухо, слаженно, с лязгом вразнобой, которого было столь много, что он сам по себе складывался в отдельный ритм и ложился поверх шороха тысяченожки.

Толпа, поняла Елена. Большая толпа, по меньшей мере, несколько десятков человек, а может и сотня-другая, идут быстро, в ногу, приближаясь с другого берега реки. И судя по тому, как переглядывались наемники Раньяна, как засуетились постовые, им это о чем-то говорило. А пока женщина думала, в гремящий шорох вплелась дробь, похожая на барабаны, только резче и более сухо, пронзительно. Слышались голоса, выкрикивающие что-то односложное, не на всеобщем языке. Звучало все это командно и организованно.

— Вот они, — указал Кадфаль, но все уже и так видели.

Елена ждала, что из-за угла дома начнут выходить те самые паломники, что встретились ей накануне. Ошиблась, то были не монахи. На площадь перед мостом выдвигалась колонна — действительно похожая на гусеницу — горской пехоты. По четыре человека в ряд, все как один в типичном горском стиле, то есть с косичками на половину лица и огромными узлами поясов на животах.

Надо сказать, что каждый отдельно взятый горец казался очень забавным, так что в Городе смех над неумытыми дикарями стал давней привычкой. Из-за косичек их сравнивали с женщинами, а традиция носить чулки вкупе с хитро завязанными кушаками создавала характерный и абсолютно немужской образ толстопузой пародии на воина. Недаром, тип злобного и тупого горца стал нарицательным, тысячекратно обыгрывался комедиантами всей Ойкумены как противовес благородному рыцарю, совершенному телом и душой. Смеялись, разумеется, за глаза, потому что лицом к лицу можно было и кинжал в живот получить, и стать короче на чересчур смешливый язык.

И удивительное дело… в данный момент «цыплята» совершенно не забавляли, даже на полмизинца. Тем более, что большинство из них натянули по крайней мере длиннополые стеганые куртки с кольчужными вставками, а первые ряды носили пластинчатые доспехи разной степени комплектности, это меняло силуэты. Но в то же время горцы не пугали, пока, во всяком случае. Скорее производили впечатление, сходное с монашеским крестным ходом. Все было неправильно, неестественно и вообще, откуда строевая пехота на улицах столицы? Не представительский отряд, не частная охрана какого-нибудь бонома или богатого купца, а полноценный отряд, хоть сейчас в поле под град стрел и кавалерийскую атаку. Даже сквозь тупое оцепенение, захватившее Елену, пробилась искра любопытства — что все это значит и чего следует ждать?

— Выпей, — снова посоветовал Раньян. — Не то сейчас упадешь.

Елена машинально вытянула пробку и глотнула фосфоресцирующий эликсир. Жидкость оказалась совершенно безвкусной, как вода и вместо утоления жажды сушила рот. Прилива сил не наблюдалось.

Колонна, тем временем, продвигалась вперед, не сбавляя скорость. Впечатление огромной гусеницы усиливалось из-за «щетины» — древкового оружия, которое нес чуть ли не каждый боец. В основном алебарды, еще какие-то зловещие крючья, косы на древке. А вот обычных длинных копий почти не было, наверное, в городе их сочли не практичными. Длинномеры тащили не вертикально к небу, а на плечах, под углом, от того многоножка смахивала еще и на очень длинного дикобраза с приопущенными иглами. Прояснился вопрос с барабанами — вместо них долбили большими молотками, похожими на массажные, по трубчатым костям, взятым, судя по размерам, от динозавров. Кости сухо и пронзительно трещали, будто раскалывались в огне.

— Штандартов не вижу, — удивился Кадфаль. — Идут «голые», как отъявленный сброд какой-то. А должно быть, по меньшей мере, два, «Кровавая Луна» и знамя князя или тухума.

— На «плохую», бесчестную потасовку идут, — один из наемников проявил знание вопроса.

— А так можно? — Елена поначалу спросила, а потом уже поняла, что эликсир начинает действовать. Бодрости не добавилось, но в голове чуть прояснилось.

— Можно. Полк опускает знамена и тем показывает, что сражается без всяких правил. Пленных не берут, выкуп не берут, слова не держат, младенцев в огонь, беременных на кол. Из чужих раненых делают «свиней».

Ноги ступали в ритм, костяные барабаны звучали в ритм, даже стальной еж над головами колебался ритмично, прокатываясь волнами от головы к последним рядам. Без видимой команды отряд «зазвучал», бойцы начали в такт шагам выдыхать что-то похожее на «Вху!». Напряжение выросло, уплотнилось. Оглянувшись, Елена обратила внимание, что у реки больше никого не осталось. Пехота, группа Раньяна поодаль и жандармы со своими «копьями» на посту. Все. Даже пара оставшихся лодок отплыла ближе к середине, остальные ушли ниже по течению.

— Кто же так в бой пойдет… — пробормотала Елена скорее себе, однако ее услышали и ответили:

— Кровная месть, семья семье, клан клану. Или деньги, но такие, что и представить нельзя.

Жандармы, наконец, поняли, что пехота вроде как и не собирается останавливаться. Пока оруженосцы торопливо готовили коней, рыцари быстро совещались. В голове у Елены прояснялось, усталость вымывало из тела, только жажда мучила. Женщина завороженно наблюдала за происходящим, а на мосту, кажется, назревал самый настоящий бой, второй в ее жизни.

Пехота не остановилась и даже не замедлила поступь. Над головами пронеслась отрывистая команда, и строй изменился. Сбоку не получалось разглядеть как следует, но похоже колонна перестроилась прямо на ходу, расширившись по фронту до пяти человек или даже больше, от парапета до парапета. Еще команда, и солдаты перешли на ускоренный шаг, изменилась и бормоталка, вместо прежнего «Вху» отчетливо зазвучало повторяемое на два такта «Ту-Хум!!». Видимо это больше подходило для быстрого передвижения.

Жандармы встали вытянутым клином, впереди самый бронированный, еще двое позади и чуть сбоку, остальные в третьем эшелоне. С флангов, у входа на мост, заняли позиции стрелки, два или три с арбалетами, у остальных луки едва ли не в человеческий рост, а то и больше, причем с явной асимметрией — где-то две трети общей длины приходилось на верхнюю часть.

Сознание «повело», как в предобморочном состоянии. Елена зажмурилась и крутнула головой, потерла уши, чтобы кровь прилила к голове. Буквально через пару мгновений все прошло, осталась только чрезмерная контрастность зрения, как в видеоклипах из девяностых, все какое-то синеватое, без перехода красок. Луна, уже соперничающая с заходящим солнцем, серебристо белая, как металл, раскаленный до следующей стадии после красного. Даже смотреть больно. Факелы, зажженные над колонной, и жаровня у поста — угольно красные, словно и продувают кислородом. А небо кажется черным, хотя на самом деле оно пока лишь серое, закатное.

С головой тоже происходило что-то неладное, горькие переживания отдалились, сильно смазались, как будто «здесь» и «тогда» разделил не от силы час, а годы. Боль утихла, обратившись легкой печалью, как память о школьных годах. Если это было действие эликсира, Елена ничего не имела против и хотела бы запасти еще.

— Ту-Хум!!! — заорали десятки голосов как один человек, и колонна ринулась по мосту, топча будто стадо слонов, подкованных звонкой сталью.

Жандармы, в свою очередь, не тратили слов на предупреждения. Очевидно кавалеристы исходили из того, что если вооруженная братва ступила на мост, она точно понимает, чего хочет и какие будут последствия. Если пехота шагала как огромный поршень, заполняя мост словно зубная паста — горлышко тюбика, то конники двигались будто стальной гвоздь. Для полноценного разгона места не хватало, однако набрать приличную скорость кавалерия успевала.

— Красиво шагают, — вполголоса обронил Насильник, в голосе его звучало нечто большее, нежели просто любование. То были слова человека, который давно лишился чего-то, что в здравом уме вернуть не хотел бы, однако в глубине души сохранил тоску и вожделение. Елена утвердилась в мысли, что неприятный дед тоже был солдатом.

Она помнила, с какой легкостью рыцари разметали, передавили толпу. Очевидно здесь так просто не выйдет, однако… Для размышлений над «однако» времени уже не осталось. Барабаны ударили особенно громко, сменив ритм, и колонна остановилась. Процесс был не мгновенный, понадобилось две-три секунды, чтобы все выполнили команду, строй чуть сбился, однако из-за этой паузы целеустремленность и согласованность действий организованного множества солдат показалась еще более впечатляющими. Колонна выровнялась и как-то уплотнилась, словно каждый боец стал ближе к товарищам. Огромный «дикобраз» встопорщился, оружие над строем поднялось вертикально, как готовые к бою иглы или щетина мяура перед охотничьим броском. Первые ряды не то пригнулись, не то опустились на колено, выставив перед собой алебарды.

— Ну, понеслось… — выдохнул кто-то за спиной.

Сначала выпустили снаряды арбалетчики и лучники. Сразу, как по команде, которую Елена наверное просто не расслышала. На таком расстоянии и по столь крупной мишени промахнуться было невозможно, так что вопрос заключался в том, кого защитят доспехи, а кому не фартанет. Мгновением позже стальной «гвоздь», набравший основательный разгон, влетел в плотную массу пехоты, круша выставленные алебарды. Грянуло так, что Елена чуть не закрыла уши. Металлический звон пошел гулять меж берегами, отражаясь от стен домов с плотно закрытыми ставнями — кажется, никто из окрестных жителей не хотел получить шальную стрелу в окно.

Колонна дрогнула, подалась назад. Судя по всему, первые две шеренги полегли сразу, но плотный строй удержался. С минимальной задержкой — не больше удара сердца — поднятые алебарды следующих рядов опустились, заработали как стальные цепы, выколачивая искры из стальной брони. Вместе с железным грохотом к темнеющему небу вознесся единый ужасающий вопль. Кричали люди, а также страшно — совсем по-человечески — кричали раненые звери. Один из коней встал на дыбы, молотя передними ногами. Точный удар копытом швырнул через парапет алебардиста, тот с воплем канул в стылую воду и сразу пошел на дно. Пехота ожесточенно молотила жандармов, пыталась подрезать косами лошадиные ноги. Всадники яростно отбивались, крестя на все стороны топорами, булавами. Гул стоял как в хорошей кузнице. Вопили раненые и умирающие, ржали дестрие, однако все остальные дрались молча. Ни единого выкрика, проклятия, даже какого-нибудь «ту-хума».

Лучники дали второй залп, вроде бы в кого-то попали. Жандарма на левом фланге притиснули к ограждению, засыпали частыми ударами. От брони отлетали какие-то мелкие части, украшения, однако сталь держалась. Наконец удачливый алебардист попал в шлем, сорвав длинное забрало, похожее на птичий клюв. С такого расстояния было непонятно, пробит шлем или нет, но воин в седле мотнулся куклой, безвольно опустил руки, выронив шестопер. Дальше его смели с коня, отправив вслед за утонувшим пехотинцем.

— Мерки тонут, — печально сказал бретерский слуга и то были его первые слова, которые услышала Елена.

— Не пропадет, — философски заметил довольно-таки общительный Кадфаль. — Бронелоб тяжелый, сразу на дно пошел. Потом вернутся и достанут сетями.

— Вода ледяная, — скептицизм меченосца не спешил рассеиваться. — И течение.

— За такой доспех, — фыркнул Кадфаль. — Рискнут. Тем более вода спала, течение слабое и далеко не уволочет.

Искупитель и слуга затеяли негромкий спор на тему того, имеет ли смысл привлекать к тралению дна местных за копеечку малую. Тем временем быстротечная схватка подошла к завершению. Кавалерия пехоту сбить не сумела, увязла в рукопашной, где на каждого рыцаря пришлось по десятку алебард. Второго повалили вместе с конем, третьего вышибли из седла, освобожденный дестрие с диким ржанием замолотил копытами, будто мстя за поверженного хозяина. Только сейчас пехотинцы начали орать с нескрываемым триумфом. Когда пал четвертый, двое оставшихся конников попробовали спастись, выйдя из боя. Один каким-то чудом сумел развернуть коня посреди моста, среди трупов, на скользящих в крови подковах. Умчался так, словно за ним гнались все черти ада, бросил оруженосцев на посту. Второй замешкался и его стащили на землю крючьями, замелькали боевые молоты. Судя по душераздирающим воплям и жестяному скрежету, доспех сыграл против хозяина, не позволив умереть слишком быстро. Последним пал конь, и мост освободился.

«Копья», не участвовавшие в баталии, сделали третий залп, но как-то слабенько, вразнобой и без энтузиазма. Стальная колонна двинулась вперед, как орда муравьев, переползающая через тела закусанных насмерть жуков. Среди оруженосцев и стрелков на посту образовалась суета, кто-то ударился в бегство сразу, некоторые выстрелили еще по разу и бежали уже потом. Самый храбрый попробовал остановить коллег, но безуспешно. Крича вслед трусам какие-то проклятия, он потряс кулаком в железной перчатке, а затем, после недолгого колебания развернулся и пошел навстречу стальной гусенице. Один, с двуручным полэксом, напоминающим гибрид топора и альшписа.

— Ну и дурак, — сказал кто-то из наемников. Насильник и Кадфаль синхронно качнули головами в молчаливом согласии. Однако спустя пару мгновений тощий копьеносец добавил. — Жаль. Храбрый был воин.

Он говорил о смельчаке в прошедшем времени. Глядя на марширующую пехоту даже Елена, далекая от войны, согласилась с этим. Храбрец встал на пути лавины, занеся топор. Первый ряд колонны слаженно выбросил вперед алебарды, сбив с ног воина. Был ли он еще жив, осталось неизвестным, затем шагающая волна накрыла упавшего.

— Хороший размен, — прокомментировал Насильник. — Очень хороший!

Елена с удивлением отметила, что в целом группа вполне согласна — не меньше двух десятков пехоты на пять кавалеристов плюс один спешенный латник это «очень хорошее» соотношение. И опять вспомнила разгон толпы, в ходе которого пара всадников даже латы не поцарапала.

Гусеница, тем временем, перешла мост, повалила мимоходом шатер и двинулась дальше по улице, распугивая припозднившихся горожан. «Хвост» чуть растянулся, несколько пехотинцев отстали, передав оружие впереди идущим. Отставшие деловито побросали в реку оставшиеся трупы жандармов и пустились догонять товарищей, захватив осиротевшего коня, единственного кто выжил. На группу вооруженных людей поодаль никто из пехотинцев внимания не обратил, видимо, не сочтя угрозой.

— Без арбалетчиков, без телеги с лекарем, своих мертвецов не подбирают, заботятся лишь о богатых трофеях, — задумчиво проговорил Насильник. — Странные дела. Или дурни какие-то, или парни очень спешат к месту сбора.

— Они в городе, но ведут себя как в дальнем и тяжелом походе, — заметил слуга. — Как на войне.

— Значит, времени почти не осталось, — сказал Раньян и приказал. — Через мост, вперед!

— Ты обещал, — напомнила лекарка.

— На той стороне объясню. Торопитесь! Успеем перейти.

Елена ожидала, что сейчас начнутся какие-то приключения — тайные проникновения, скрытые убийства и все в том же роде… Однако ничего подобного не случилось. Заговорщики беспрепятственно проследовали к подземной тюрьме, а затем проникли внутрь через одну из старых замковых башенок, которая ныне исполняла роль флигеля для вытаскивания наружу квалифицированных преступников и мертвецов. Дверца была не заперта, внутри не оказалось ни души, даже привратник отсутствовал, видимо, все это было заранее оговорено. В иной день злоумышленники обязательно столкнулись хотя бы с одним патрулем ночной стражи, однако начавшийся бардак хотя бы здесь сыграл на пользу тайному плану. Очевидно, все стражи порядка отсиживались в эту ночь по домам, не желая связываться с толпой.

Колокола по-прежнему звонили и по-прежнему бесцельно, вразнобой. Вдалеке, судя по долетавшим отголоскам, собирались толпы и уже где-то что-то громили. Раньян обронил несколько слов насчет большой улицы, башни Острова и Дворца, однако Елена частично не расслышала, а частично не поняла, уйдя в себя.

— Хель, — широкая ладонь бретера легла на плечо.

— Что? — вскинулась женщина.

— Твой черед.

— Как тихо… — прошептала Елена вместо ответа, оглядываясь.

На самом деле, тишина здесь была достаточно условной. Кто-то кричал вдали, пробивая голосом толстые стены. Не таясь, орали друг другу из своих клеток уголовники, призывая бога и чертей в защитники. Гремели цепи, лязгал металл, в общем — жизнь кипела.

Елена подразумевала иное — не стало обычного, рабочего шума действующей тюрьмы. Исчезли тюремщики вместе со стражей, не слышалась дежурная перекличка. Никто не вопил в голос на допросе под железом. Ушел привычный шумовой фон хорошо налаженного механизма, ему на смену подступал хаос, гремящий и злой.

— Веди, — наполовину попросил, наполовину приказал Раньян, дав лекарке старый обрывок пергамента.

И снова все пошло, как по жирно смазанным слипам для спуска на воду готовых кораблей. Настолько, что Елена сжалась внутренне, ожидая неизбежной и суровой расплаты за халяву. Команда спускалась уровень за уровнем, встречая все меньше и меньше признаков былой роскоши. Сюда не ступала господская нога и в лучшие времена, когда дворец гордо возвышался над землей, а теперь и подавно.

При свете факелов вооруженная группа шла мимо заброшенных комнат и залов, некогда превращенных в склады или темницы для особо важных персон. Некогда — потому что сейчас все оказалось заброшено, растащено, покрыто слежавшимся до состояния войлока слоем пыли. Лишь кое-где остались непонятные следы, будто волокли большой мешок, оставляя широкие борозды. Следы казались относительно свежими, что было странно, хотя и не важно.

— Здесь, — сказала Елена, указывая на проем с дверью, которая по цвету сливалась с желто-серым камнем, удачно маскируясь в царстве запустения. — Это должно быть здесь.

— Ломаем, — приказал после короткого раздумья бретер, несколько человек с топорами подступили к старой двери, изъеденной древоточцем и временем.

— Все так хорошо, что прям тревожно стало, — сухо констатировал Кадфаль, и Елена вздрогнула, настолько мысль, высказанная искупителем, совпала с ее думами.

Раньян не удостоил никого ответом, и дерево затрещало под ударами. Здесь группа разделилась. Почти все наемники, числом около десятка, остались на месте, ждать и сторожить. Судя по обмолвкам, они должны были стать главной ударной силой, если обратно доведется идти уже с боем. Кадфаль, перекинувшись с коллегой парой фраз, тоже остался, без просьб и комментариев. Раньян взял с собой трех бойцов, Грималя, а затем вопросительно глянул на Елену, точнее на ее заплечный груз.

— Может понадобиться лекарская помощь, — сказал он, тревожно поблескивая темными глазами. В остальном бретер казался спокойным и предельно собранным.

Елена кивнула и присоединилась к меньшей группе. Рядом сразу встал Насильник, неразлучный с копьем. Раньян посмотрел на проем, за которым начинались каменные ступени крутой винтовой лестницы.

— Еще факелы!

Елена заметила пару недоуменных взглядов, брошенных наемными бойцами в сторону пояса Грималя, там висела неактивная магическая лампа в защитной сфере из медных прутьев. Однако вслух никто вопросов не задавал — командир не считает нужным использовать магический свет, значит так нужно.

— Спускаемся, — приказал Раньян и первым шагнул на ступени. Снизу тянуло прохладной сыростью и еще чем-то, похожим на мокрую собачью шерсть.

Раньян быстро отступил к стене, так, чтобы в случае чего прикрыть и слугу с ребенком.

— Мое почтение, — как ни в чем не бывало, заметил Кадфаль. — Красота! Прям как в старые времена возвратился.

— Собрат бретер? — отрывисто спросил Раньян, дыша часто и ртом, как человек после хорошей пробежки.

— Нет, я по другой дорожке шел. Бери тяжелее, молоти посильнее.

— А, солдат. Немного же от вас толку, — кинул обвинение Раньян, все еще готовый к продолжению схватки, уже с искупителями.

— Я же сказал, мы с ней, — напомнил Кадфаль. — Не с тобой. Если бы она за тебя вступилась, мы бы ее прикрыли, заодно и тебя. А на нет, уж не обессудь.

Раньян пару мгновений поразмыслил над услышанным и вдруг опустил меч со словами:

— Справедливо.

Он вытер клинок о плащ одного из убитых, попутно спросив:

— Что впереди?

— Там уже не пройти, — лаконично сообщил искупитель.

— Все переметнулись? — казалось, бретера совсем не удивило и не огорчило коллективное предательство нанятых профессионалов.

— С лампой ты прокололся, — вполне миролюбиво сообщил Кадфаль, осматривая дубину. — Но думаю, прокусили тебя они еще раньше.

Елена осознала, что тесно прижалась к щербатой стене, чувствуя, как больно упирается в спину твердое дерево сундучка. Слова брата для нее смысла не имели, однако, похоже, бретер все прекрасно понимал.

— За кого они теперь?

— За себя. Вас в расход, товар перепродать.

Раньян выругался, лаконично и устало.

— А ведь лучшие из лучших, — зло проворчал он.

— Суровая правда жизни, — развел руками Кадфаль. — Остальные ведь еще хуже. Могли кинуться сразу всей кучей. Было бы сложнее.

Елена с трудом отлипла от стены и подумала, что неплохо бы успокоить мальчишку.

— Понятно, — Раньян склонил голову, повел вбок, будто готовящийся к броску бойцовский кабан. — Что ж, найду всех. Мир невелик.

От скупого обещания, лишенного вычурности и громких слов, ощутимо повеяло могилой, но мысли бретера уже перешли к другому.

— Прорываться имеет смысл? Ты их сильно проредил?

— Не очень. Двух в землю. Остальным есть о чем подумать и чем заняться. Но тюрьму громят, — искупитель говорил короткими фразами, все еще тяжело отдуваясь. — С душой громят!

— Кто?

— Бог знает. Но сработаны хорошо, сбиты в банду, действуют по плану и команде. По-видимому, кто-то хочет, чтобы ни один бандит на волю не вернулся. Там уже не пройти.

— Ни вперед, ни назад, — задумчиво выдал Насильник, проводя кончиками пальцев по лезвию наконечника копья.

— Вы с нами? — отрывисто спросил бретер, опустив меч.

— Мы с ней, — заляпанная кровью и мозгами палица Кадфаля указала на Елену.

Женщина, тем временем, присела на корточки, стараясь утешить мальчика. Елена понятия не имела, как успокаивать насмерть перепуганных детей, да еще в подобных обстоятельствах, но старалась, как могла. Вышло плохо, ребенок смотрел расширенными глазами на мертвецов и молчал.

— Хель, — негромко сказал Раньян. — Хель! — повторил он громче, увидев, что женщина не слышит, поглощенная заботой о ребенке.

Елена молча повернулась к нему.

— Выхода нет, — сумрачно произнес бретер. — Нас теперь слишком мало, чтобы пробиваться с боем хоть вперед, хоть назад. Остался лишь один путь…

Ее замутило от одной лишь мысли, что предстоит шагать по липкой плесени, дышать воздухом со спорами белесой гадости. Однако единственной альтернативой, похоже, была очередная схватка. И, судя по всему, спутники оценивали шансы на успех скептически.

— Куда он ведет?

— Понятия не имею. Во всяком случае, в сторону от чужих мечей. Пройдем — узнаем.

— Дай руку, — шепнула Елена мальчику. — Держись крепче и с тобой ничего не случится.

Тот неожиданно быстро послушался, вцепился в предплечье Елены тонкими пальцами как лемур за ветку. Глядя на ладони мальчишки, женщина мимоходом подумала, насколько же у нее загрубели руки за минувшие два года…

Кто ты, перепуганный малыш? Кому понадобилось вытаскивать тебя из готового залиться кровью города?

— Идем, — сказала она, от души надеясь, что прозвучало уверенно.

— Зажигай, — отрывисто приказал Раньян слуге. Тот снова без единого слова отбросил почти прогоревший факел и затеплил магическую лампу. Ту самую из-за которой, если верить Кадфалю, все и началось. Что же в ней было такого особенного? Непонятно… Лампа была, похоже, старой, Елена опытным взглядом человека с Пустошей отметила, что светить ей от силы пару часов, ну может чуть больше. Грималь снял и отбросил медную решетку, дабы ничто не ослабляло мертвенный, неестественно ровный свет.

Качка, равномерная и узнаваемая. Скрип. Еще скрип, уже другой, более «веревочный». Третий. Весь мир нашел воплощение в звуках и немилосердно скрипел. А еще плескал мелкими волнами. И пах водой. То был не привычный запах морской соли, однако спутать его с чем-либо другим не представлялось возможным. Кругом расстилалась гладь пресноводного моря, глубоко вонзившегося в тело континента. Значит — корабль.

Оставалось лишь раскрыть глаза, чтобы удостовериться в безгрешности слуха и обоняния. Но смотреть и вообще что-либо делать совершенно не хотелось, тем более, что замученное тело, несмотря на отдых, отзывалось болью на любое движение. Лежать под войлочным покрывалом оказалось приятно и тепло. Щеке, правда, было жестко, кажется, под голову Елене подложили канатную связку с колючими волосками. Но это было малым злом по сравнению с возможностью лежать и отдыхать, отдыхать…

Рядом кто-то негромко говорил на два голоса. Один показался смутно знакомым, другой принадлежал не то ребенку, не то писклявой девушке. По-прежнему не раскрывая глаз, Елена плотнее завернулась в покрывало, с сожалением почувствовала, что сон таки бежит, ускользает, как медуза сквозь пальцы — вроде и чувствуешь, а удержать нельзя. Лежать просто так казалось глупым, да и голод внезапно напомнил о себе, прижав пустой желудок. Елена решила, что пора вставать. Открыла глаза, посмотрела вокруг.

Да, корабль, скорее кораблик, что-то вроде большой шлюпки с пузатым корпусом и одной мачтой. Типичный каботажник, рассчитанный на четыре-пять дней автономии, способный идти под парусом и немного на веслах. Внимательный осмотр показал трех членов экипажа, которые, судя по виду, эффективно совмещали рыболовство с мелким пиратством и контрабандой. Очень колоритные рожи, одетые пестро, почти как солдаты, без какой-либо возможности определить происхождение. Физиономии моряков не выражали ни капли энтузиазма относительно рейса и пассажиров, но держались «контрабандьерос» мирно. И еще их было маловато для такого судна, требовалось хотя бы шесть человек. Может быть остальные под палубой. А может и под водой… Да, из мертвецкого подземелья на корабль — Елена подумала, что многое пропустила в период сна-обморока.

Почти у самого носа на чем-то вроде гребной скамьи сидели Раньян и спасенный ребенок. Они тихо переговаривались, сблизив головы, бретеру с его ростом пришлось низко наклониться. Мальчик был ужасно печальным, недавние слезы промыли дорожки на грязных щеках. Оба искупителя примостились на корме, у руля. Кадфаль с аппетитом грыз кусок солонины, Насильник, судя по жестам и благочестивому виду, читал проповедь рулевому, тот казался несчастным и стоически внимал речам, косясь на искупительное копье. Грималь спал у борта, завернувшись в плащ.

Близился рассвет, значит, прошло всего лишь несколько часов. Ветер морщил водную гладь, рождал множество мелких волн, которые обещали разрастись нормальным штормом ближе к полудню. Ну да, зима, время непогоды и бурь. Луна потихоньку закатывалась, окрашивая небо в серебристо-молочные тона. Солнце еще скрывалось за горизонтом, но уже выбрасывало перед собой лучи — предвестники грядущего рассвета. Это совмещение порождало удивительно теплый и красивый оттенок неба над линией горизонта — карамельная охра, которую хотелось лизнуть, почувствовать на языке сказочную сладость.

Все-таки что-то здесь странное творится с небесными телами… Неправильное, хаотическое перемещение солнца и луны, как будто планета не движется по нормальной и заданной на миллионы лет траектории, а крутится в системе трех тел без четкого ритма. Но почему тогда в остальном строго соблюдается смена дня и ночи, сезонов и времен года?

И планета ли здесь вообще? В конце концов, если есть магия, почему бы не быть и краю земли…

Елена шевельнулась под тяжелым покрывалом, осторожно растягивая мышцы. Сломанные ребра и ушибы запротестовали болью, но терпимо. Увидев, что странница проснулась, один из контрабандистов молча подал ей мятую оловянную кружку с водой. Только сейчас Елена поняла, что ее страшно мучит жажда, высунула руку из-под войлока, взяла кружку и проглотила содержимое в несколько жадных глотков. Голод остался, но с едой женщина решила обождать, пока не прояснится дальнейшее. На душе воцарилось некоторое умиротворение, происходящее из чувства временной безопасности.

Тем временем бретер закончил беседу с мальчиком и помог ребенку лечь отдохнуть. Сунул под голову кожаную подушку, накрыл попоной. Мальчик закрыл глаза, раз-другой всхлипнул, скорчившись под импровизированным одеялом и почти мгновенно заснул. Бретер стоял, молча глядя на юного дворянина. Елена откинула покрывало, вытянула руки и ноги, пригладила изрядно засаленные волосы. Черт побери, кепки нет, потерялась… Зато медицинский сундучок в порядке, стоит у борта, на вид целый и запертый. Женщина торопливо схватилась за пояс, нащупала кожаный футляр с цеховой грамотой лекаря. Тоже на месте… Слава богу, с этим уже есть возможность начинать новую жизнь в новых местах.

Спасибо, Флесса, подумала она с горькой теплотой. Спасибо, милая герцогиня…

Елена встала, придерживаясь за мачту. Попрыгала, разминая ноги, проверила нож, точнее оба ножа, и обычный, и запасной. Припомнила, сколько разного — и хорошего! — оружия она потеряла или просто не взяла за минувшие пару дней, от подаренной сабли до мечей убитых наемников. Дала зарок, что больше подобного не повторится. Моряки наморщили рожи при виде женщины в штанах и скальпеля в гульфике, синхронно поглядели на бретера и сделали вид, что никаких штанов тут нет. Очевидно, их недаром осталось лишь трое плюс рулевой.

Елена потопала к бретеру. Раньян сел, поместив между ног меч в ножнах, молча склонил голову в знак приветствия и пожелания доброго утра. Женщина примостилась рядом. Несколько минут бретер и лекарка молча сидели, глядя в разные стороны. Бледный свет лег на воду зыбкими дорожками, как в сказке. Казалось — только сделай шаг, и сможешь пройти до горизонта. Волны тихо плескались в борта корабля. Легкий ветер без энтузиазма надувал парус, впрочем, обещая перерасти во что-нибудь куда более существенное.

— Где моя оплата? — спросила, наконец, Елена.

Раньян посмотрел ей в глаза и неожиданно опустил взгляд.

— Прости, — негромко отозвался он.

Голос бретера звучал глухо и надтреснуто, будто колокол с трещиной, укравшей чистый звон металла. Раньян, похоже, смертельно устал и держался на чистой воле. Впрочем, говорил он по-прежнему отчетливо, как хороший ритор, ясно выделяя каждое слово, каждый слог. Интересно, откуда Чума родом?.. Он вел себя и говорил с достоинством аристократа, но благородные редко становились бретерами, разве что совсем обнищавшие рыцари, бесполезные «четвертые дети» и прочие несчастливцы. Настоящий дворянин рождался для войны, а городские убийства за деньги были достойны лишь презрения. Участие в таком промысле роняло престиж семьи на самое дно, отзываясь ничтожной репутацией детей, внуков и так далее.

— Ты мне солгал? — устало вопросила Елена.

— Нет. Скорее немного… недоговорил. На самом деле, я знаю очень мало, так что ты не услышишь ничего, что могло бы помочь.

— Все равно… говори.

— Заказ был анонимный, через нескольких посредников, а потом еще и с использованием волшебства.

— Волшебства?

— Да. Когда я дал согласие, посредники вышли из дела, а указания стали приходить с помощью магического ящика. Там появлялись свитки пергамента, которые сгорали после того как ломалась печать. Ну, не сразу, конечно… только чтобы успеть прочитать. Ответные сообщения я посылал так же, записями, они просто исчезали из ящика.

— Понятно.

Елена слышала про такие волшебные фокусы. Несмотря на кажущееся удобство, пользовались ими редко, считалось, что организовать такую передачу сложно, да и заклинание «тайного чтения» срабатывало через раз. Это не вязалось с упомянутой Раньяном строгой секретностью. Значит, либо с таинственностью были проблемы, либо заказ исходил от по-настоящему сильного мага или магички, который (которая?) не боялся накладок. Скорее второе.

— Сообщили день и место, — продолжал бретер. — Курьер принес предоплату.

— Золото?

— Сумма была слишком велика, чтобы везти на Пустоши столько металла. Посланник доставил шкатулку с камнями, а затем исчез.

— Магический переход… Камни?

— Да, изумруды.

— Ого, — сказал Елена, прикидывая, что это интересный момент, надо его запомнить. Как и на Земле, в Ойкумене изумруды были очень редки, среди драгоценных камней ценились выше всего. Возможно, тут скрыт незаметный след… хотя вряд ли. Тот, кто столь хитро запутывал дорожку, наверняка позаботился и об этом.

— Осталось что-нибудь?

Да, интересно было бы посмотреть на огранку, Елена помнила, что вроде бы у каждого мастера были свои хитрости, может быть, все же удастся…

— Нет.

Этого следовало ожидать. Понятно, куда пошли все деньги и ценности. Но спросить все равно имело смысл.

— В курьере было что-нибудь приметное?

«Например, женщина с адскими глазищами красного цвета»

— Нет. Обычный бесприметный мужчина под личиной.

— Понятно. Продолжай.

— Приказ был очень строг — найти, взять под охрану, беречь любой ценой. Обращаться крайне вежливо, как с дворянкой. И… — Раньян чуть наморщил высокий лоб, припоминая. — Да, тебя назвали «Искрой». Еще мне прислали несколько магических артефактов, чтобы облегчить поиск.

— Артефакты?

— Проверка на магию в основном. Защита от колдовства. И что-то вроде компаса, указывающего на проявления волшебства. Заказчик, похоже, считал, что имеет дело с могучим колдуном. Кто же знал, что ты не маг… Кстати, в телеге Сантели была ты?

— Да.

— Удивительно. В каждом человеке есть хоть чуть-чуть магии, поэтому волшебная линза видит всех. Но ты… в тебе, похоже, нет ни капли магической силы, для артефакта тебя просто не существовало. Я увидел лишь тень раненого мужчины и больше никого рядом.

— Ни капли волшебства… — эхом повторила Елена и закончила уже про себя — «Видел бы ты, знал бы ты…»

— Мы чуть-чуть разминулись, — сказала она вместо этого. — Я оказалась рядом, затаилась и все слышала. Ты допрашивал случайных путников, а затем вы их убили. Я видела… тела. Как же так? — она посмотрела в темные глаза убийцы. — Зачем было их убивать, если тебе приказывали сохранить жизнь и беречь?

Раньян повел шеей, словно завязки плаща слегка придушили бретера.

— Надо же, — вымолвил он, наконец. — Значит, цель была так близка… — он помолчал и неожиданно сказал. — Но ты ошиблась. Мы действительно перебили путников, однако невинными жертвами они не были.

— Я видела девочку, — с нажимом повторила Елена. — Кто отсек ей голову? Ты? Твой лакей?

— Не называй так Грималя. Он слуга, но не лакей, — неприятно, скрежещущим голосом попросил бретер. — И девчонку убил я, своими руками. Потому что на шее под платком у твари было ожерелье из человеческих зубов. Заговоренное на доверчивость и похоть.

— Что?.. — в памяти сразу проснулись легенды и сказки Пустошей. Что-то там было и про зубы…

— Это были «шарповники». Они забрели очень далеко на север, хотели обосноваться вдали от больших селений. Пользовались ведьмовством, приманивали одиночек и небольшие группы, убивали втихую. Девочка усыпляла бдительность. В повозках было двойное дно, там нашлось… немало. И трофеи.

— Еще добро?

— Нет, трофеи, — отрезал бретер, и Елена поняла, о чем идет речь. Ее передернуло, утренний холодок показался особенно промозглым и неприятным. Женщина плотнее завернулась в плащ.

— Я тебе… не верю, — решилась она. — Слишком все гладко.

— Хель, я бретер и рутьер, мое ремесло — лишать людей жизни, — поморщился Раньян. — Но я мастер, а не живодер. Чужая смерть меня не трогает, но и не радует. Я никогда не убиваю для развлечения и без весомой причины. Зачем умножать свои грехи перед Господом? Их и так немало.

Интересная логика, подумала Елена. Обычно люди рассуждают по-иному, что-нибудь вроде «их и так немало, так чего мелочиться, одним-другим больше».

— Мы встретили мародеров-убийц там, где полагалось быть Искре, — говорил меж тем Раньян. — Я опасался, что они добрались до тебя первыми. Тем более что в трофеях нашелся рыжий скальп. Мы допросили шарповников, а затем казнили, как положено. Добычу я отправил с частью команды к Вратам, чтобы там можно было опознать имущество, проверить, кто пропадал без вести за минувшие недели. С остальными бойцами продолжил поиски. Вот и все.

Елена подумала и не нашла причин для обмана. Действительно, звучало все здраво и логично. И хорошо билось с репутацией человека, который готов убить кого угодно, но строго в рамках заказанной работы.

— Когда стало ясно, что ты ускользнула, заказ был отменен.

— Снова через пергамент?

— Да. Но у меня остался волшебный ящик и сургуч с печатью для посланий, вдруг ты все же появишься. Потом стало ясно, что корабль отбыл, и тебя точно уже нет на Пустошах. Очередной курьер забрал все. Подтвердил, что заказ окончательно отменен и твоя дальнейшая судьба больше не моя забота.

— И посланник снова был неприметным?

— Конечно. Тот, кто организовывал все, знал толк в секретах.

— Аванс потребовали обратно?

— Нет.

— И это все?

— Да, — Раньян чуть развел руками, не выпуская оружие. — Прости, я был не совсем честен с тобой, но это все, что мне известно.

— Ясно.

Луна почти скрылась, а солнце будто уцепилось за горизонт розовыми крючьями, готовясь явить торжество наступающего дня. Вместо карамельной охры по небу разливались все оттенки розового и красного с каплями оранжевого цвета. Свет отражался, преломлялся в рваных тучах и, казалось, что небесный свод пылает, словно гигантский пожар.

Елена вздрогнула, фыркнула. Из ее глотки рвались спазматические звуки. Раньян приподнял бровь, следя за молодой женщиной цепкими, внимательными глазами, непроницаемыми, как вода у самого дна Залива. Руки темноволосого с кажущейся расслабленностью лежали на рукояти, можно сказать, едва касались меча. Раньяну понадобилось несколько мгновений, чтобы понять — Хель смеется. Тяжело, с мрачным, безрадостным весельем, на самой грани истерического припадка. Бровь фехтовальщика скользнула еще на волосок выше

— Так, просто… подумалось, — сказала Хель, вздрагивая от боли в ребрах, которым не понравилось как их растревожил смех.

— Сколько времени прошло… больше двух лет. За это время я пережила несколько встреч с тобой, научилась смешивать порошки и микстуры, отрезать гангренозные конечности, сходила в рейд со смоляными. Увидела абордажный бой, помогла убить демона, влюбилась в женщину, а затем ее похоронила. Стала ученицей настоящего фехтмейстера, который ради пущей науки сломал мне руку… лечила страшно замученных людей… Делила постель с аристократкой из бономов по лучшим рецептам порнхаба… Убила своими руками двух человек.

— Не знаю, что такое «пронахаба», — заметил Раньян. — Но я бы еще занес в этот список достижений впечатляющую кастрацию, — пальцы в кожаных перчатках едва заметно пристукивали по проволочной обмотке на рукояти меча, отбивая одному лишь бретеру известный ритм. — И что?

— Кажется… это называется «арка личностного роста персонажа».

Елена согнулась в новом приступе полубезумного хихиканья.

— Плачь, — внезапно произнес бретер.

— Что?..

— Плачь, — повторил черноволосый убийца. — Ты отлично держишься, но я хорошо понимаю людей. Тебе очень плохо. Больно. Тяжело. Молитва обычно помогает, но по-моему ты не из тех, кто верит, что Господь присматривает за ними. Плачь, слезы очищают душу, вымывают из души боль.

— Венсан говорил так же.

— Жнец мудрый человек. Я рад, что мы так и не скрестили мечи, хотя пару раз оказывались к тому очень близки.

— А еще он говорил, что слезы удел молодых. Удел и великое благо.

Елена снова поглядела на пожар в небесах.

— Я помню тебя на Пустошах потерянной девчонкой, что никогда не снимала платок. И казалось, в любой момент готова была разрыдаться, — констатировал бретер, просто отметил факт, без всяких эмоций. — Ты стала старше.

— Да, старше. Мне кажется, на целую жизнь. И на потерянных близких.

Она потерла опухшие глаза. Ни слезинки. Боль осталась. Грусть и чувство жгучего стыда за принесенную в дом Баалы смерть — да, никуда не исчезли. Но Елена не могла заплакать, слезы пересохли. Она перевела взгляд на спящего мальчика.

— Не становитесь рядом, чтобы можно было сравнить профиль, — сказала Елена.

Раньян молчал, проворачивая меч. Спросил, не поднимая глаз, сухо и с опасным безразличием в голосе:

— Так заметно?

— Не очень. Но если свет упадет правильно… И лампа. Столько золота было потрачено на бойцов и подкупы, на корабль… Но волшебная лампа уже использованная, самая дешевая. Значит, деньги уже закончились, так что даже на хороший светильник не хватило. За тобой нет никакого патрона, никакого заказчика, ты все организовал сам и заплатил из своего кармана.

Раньян молчал, не опровергая и не соглашаясь.

— Как ее звали? — спросила лекарка.

— Зачем тебе?

— Просто так, — пожала плечами Елена. — Она показалась мне сильной и смелой.

— Ее звали Малисса. И она действительно была очень сильной.

— Была? — Елена показалось, что Раньян сделал особый упор на этом слове.

— Да. Она понимала свой долг перед семьей и сыном.

Бутылочка… сосуд в серебряной оплетке, запах, приятный, но слишком острый для обычного парфюма. Яд! Приматесса уберегла сына, точнее сделала все, что могла ради этого, а затем отравилась, чтобы оборвать след. Воистину, впечатление не обмануло — суровую тетку выковали из стали. Но зачем этот перебор… приматоры — соль земли, кто осмелился бы так допрашивать аристократку высшего сорта, что ей пришлось выбирать смерть?

— Куда вы направляетесь?

— Далеко и еще дальше, — односложно отозвался Раньян. А затем продолжил самым неожиданным образом. — Оставайся с нами.

Елена оторопело взглянула на бретера.

— Что?..

— Присоединяйся к нам. Хороший лекарь всегда пригодится в пути. И, насколько я понимаю, за тобой продолжается охота. С нами будет спокойнее.

— Мне будет спокойнее с ними, — Елена указала на искупителей, которые не принимали в разговоре участия, однако Кадфаль не спускал глаз с женщины, да и Насильник держался настороже. — А ты хочешь, чтобы еще два хороших бойца оказались при мальчишке.

— И это тоже, — не стал отрицать Раньян. — Так что скажешь?

Елена горько усмехнулась.

— Глупец…

Бретер нахмурился.

— Нет, ты действительно глупец, если ищешь моего общества, — уголки губ Елены опустились в некрасивой и невеселой ухмылке. — Беги, меченосец, беги как можно дальше.

— Могла бы сразу ответить «нет», — бретер поправил черный плащ, и Елена подумала, что никогда не видела Раньяна без этой зловещей тряпки. — Кажется, Чертежник заразил тебя любовью к мистическим иносказаниям.

— Ты не понимаешь, — почему-то Елене показалось очень важным, чтобы бретер понял ее слова нужным, правильным образом. — Со мной нельзя быть рядом!

— Ты чумная? — вопрос был, в общем, очевиден и вызвал у женщины болезненный всхлип.

— Да, — прошептала Елена. — Я все равно, что чумная. Это страшная болезнь, я проклята и все вокруг меня умирают. Шена… Баала… Малышка… Фигуэредо… Все, кто отдают мне частицу жизни, умирают страшной смертью. Ад идет за мной, забирая тех, кто мне дорог или просто шел рядом. Беги, человек меча, пока ад не пришел и за тобой.

Раньян долго молчал, глядя на Елену, и на бледном осунувшемся лице ничего нельзя было прочитать.

— Ты ведь все еще ничего не поняла, верно? — вдруг спросил он.

Бретер посмотрел на мальчика, который заснул, привалившись к мачте. Насильник оставил проповедь, подошел и укрыл ребенка еще одним плащом, с молчаливой и неожиданной заботой подоткнул края.

— Да, — теперь Раньян уже не спрашивал, а утверждал. — Не поняла.

Налетевший порыв студеного ветра хлопнул парусом, заиграл скрипом снастей.

— Хель, этот мальчик — признанный сын Артиго Готдуа и Малиссы Пиэвиелльэ, сочетавшихся законным браком пятнадцать лет назад.

Елена молча смотрела на бретера, ожидая продолжения, бретер смотрел на нее, пока не понял, что перечисленные имена для Елены пустой звук.

— Ты не знаешь Двадцать Две Фамилии? — Раньян прищурился, будто не в силах поверить в собственное предположение.

— Это приматоры? Нет, не знаю. Не было нужды.

Ясно… — сказал Раньян скорее самому себе. — Ладно, тогда пойдем иным путем.

Он посмотрел на море, глубоко вдохнул свежий воздух, наполненный свежестью и зимним холодком. затем вымолвил:

— Император очень рано женился и рано овдовел. Все ждали, что семья Алеинсэ, правящая Островом, силой вынудит Императора породниться с ней вторым браком.

— И после этого правитель мира станет должен уже не каким-то выскочкам с далекого острова, а родственникам? — Елена очень кстати припомнила экономическую лекцию Флессы, и воспоминание заставило сердце дрогнуть, пропустив удар.

Флесса… милая, жестокая, вспыльчивая, прекрасная Флесса…

— Да. Некоторые были посвящены в план. Многие догадывались. Именно поэтому настоящий, истинный замысел был иной, скрыт внутри большого обмана. Я узнал об этом случайно, когда Остров начал вербовать лучших бойцов. Узнал… и вынужден был действовать. К сожалению, в одиночку, потому что никому не мог довериться.

— Другой план, совсем тайный? — с нетерпением переспросила женщина, чтобы забить болезненное воспоминание о Флессе Вартенслебен иными думами.

— Да. Правители Сальтолучарда решили, что больше не хотят зависеть от прихотей континентальных владык. И решили этот вопрос окончательным образом.

— Они убили Императора?..

Почему-то Елене было жаль молодого человека, которого она никогда в жизни не видела. Может потому, что неизвестный император представал в пересказе Флессы как умный и дальновидный правитель, которому не повезло родиться слишком рано для своих амбиций абсолютного монарха в мире промышленной революции. А может Елена устала от смертей, что макабрическим хороводом окружали женщину последние дни и часы.

— Таков был план. Опереться на купленных союзников и копья наемной пехоты. Посадить на трон своего ставленника.

— Переворот? Смена династии?

— Не совсем, — поправил Раньян. — У Императора нет… не было наследников. Он последний в своем роду и с ним пресеклась его кровная линия. Но династия остается править, на трон взойдет другая ветвь, которая имеет связь с правящей семьей Острова.

— А он-то здесь при чем? — теперь Елена посмотрела на спящего ребенка. При свете восходящего солнца стало видно, что мальчику, похоже, и десяти нет. Аристократически бледная рожица даже во сне казалась измученной, отмеченной печатью страха. Бедняга… как скажется на детской психике такая круговерть событий? Потеря матери, убийства и, наконец, подземное чудовище. Даром такой стресс никак не пройдет, а детские психологи здесь появятся, дай бог, через несколько столетий.

— Хель, Готдуа — фамилия императорского дома.

— Пильвеле и Годуа?.. — припомнила Елена, которая наконец-то начала понимать суть вопроса, продираясь через мозгодробительные звукосочетания. — То есть мальчик тоже Годуа, родственник покойного императора… но с иной стороны… Родство с другой семьей приматоров?

— Пиэвиелльэ и Готдуа, — строго поправил бретер. — Именно так. Этот мальчик — один из пяти человек, что могли бы претендовать на трон с той же долей прав, что ставленник Сальтолучарда. Полгода назад один из пятерки отравился позолоченным мясом[49] на собственной свадьбе. Спустя еще два месяца второй случайно погиб на охоте. Застрелился, неудачно взводя собственный арбалет. Тогда падеж родственников приписали Императору, смерти восстановили против Двора несколько семей, которые в противном случае хранили бы нейтралитет. Полагаю, к этому часу двоих оставшихся тоже нет в живых.

— Ну… — пожала плечами Елена. — Парню повезло. Он остался жив. У заговорщиков должно быть немало врагов, они наверняка дадут кров такой значимой особе.

— Да… Матриса была права, — качнул головой бретер. — И Фигуэредо тоже. Они говорили, что ты умна, но притом не от мира сего. Хель… Остров убил правящего Императора. И посадил на трон худородного юношу — жидкую, разбавленную кровь. Это фокус сродни глотанию клинка на ярмарке, он может пройти, но только если все делается идеально, без единой ошибки. Так, чтобы права нового Императора являлись безусловными… или хотя бы казались таковыми. Чтобы всем пришлось смириться — вот правитель мира, за ним неподкупное войско и порядок, перед ним плаха для всех недовольных. И тем, кто против, некуда идти, не за кем идти. Тогда все получилось бы.

— Но один из возможных преемников… жив? — Елена снова оглянулась на спящего ребенка. И ей вспомнился тщательно скрываемый ужас матери, отдавшей мальчика отцу.

— Да. Семья Алеинсэ сплела изысканный и сложнейший заговор, раздала множество обещаний и богатств, пообещала уйму привилегий, заключила тайные союзы с приматорами, которые были недовольны правящим домом. И сегодня они поймут, что Артиго-младший ускользнул из ловушки. А затем весь мир узнает, что теперь в Ойкумене два Императора.

— Два императора, — повторила Елена. — Значит… смута?

Ей сразу вспомнились Пугачев и длинная череда Петров Третьих. И еще, почему-то, авиньонские папы с антипапами.

— Да, смута, какой не случалось уже три столетия. Ведь пока жив родственник по линии Готдуа-Пиэвиелльэ, правитель ветви Готдуа-Алеинсэ остается сомнительным узурпатором. Каждая минута жизни юного Артиго — прямой вызов Сальтолучарду. Напоминание всей Ойкумене, что новый Император не единственный и безусловный правитель, а лишь один из двух преемников, посаженный на трон силой меча и золота.

— И Остров потратил безумные деньги на смену династии, — продолжила мысль Елена. — Они уже не отступят, никогда.

— Да, теперь ты поняла, — Раньян с такой силой сжал рукоять меча, что кожа перчаток громко заскрипела. Бретер опустил голову, длинные черные пряди скрыли бледное лицо Раньяна, только голос глухо звучал, слышимый только Елене.

— Они будут искать его, если понадобится, годами. А потом убьют. Причем казнь должна быть показательной, чтобы пресечь слухи о чудесном спасении. Чтобы не стали множиться лже-императоры. Малисса понимала это. Понимала и то, что при таких ставках ее не защитит никакое положение. Поэтому они с мужем… приняли меры. Мертвые не выдают секреты, так что у нас есть небольшая фора. Очень небольшая[50].

— Так отец… этот… Артиго знал?

— Конечно. Не спрашивай, здесь очень долгая история, которой сейчас не время и не место. Достаточно того, что Артиго-старший был сильный человек, настоящий приматор. Он отдал роду и фамилии все, в том числе и собственную жизнь. Как и Малисса. Они стоили друг друга.

— Ну, так объявите парня незаконнорожденным, — едва ли не воскликнула Елена. — И конец делу. Получится, что он никак не может бороться за трон с этим, как его… Аленсэ. Пусть кровь нового императора и разбавленная, но всяко благороднее чем…

Она замешкалась, вспоминая местный аналог слова «бастард», но с ходу не припомнила.

— Так и планировалось, — Раньян выпрямился, расправил плечи, будто стыдясь минутной слабости. — Все должно было случиться ближе к концу Турнира, однако проклятые Алеинсэ что-то прознали, перенесли дату. Сейчас уже поздно.

— Не понимаю, — Елена потерла грязный лоб, чувствуя себя отвратительно глупой. Она не понимала вещей, очевидных для местного жителя как дыхание или кружка воды. — Почему поздно? Надо просто на весь мир огласить, что мальчишка сын безродного убийцы. Мать отравилась, не вынеся позора огласки. Грамоты там разослать по всем городам…

Женщина задумалась, вспоминая, как вообще в старые времена делали межгосударственные заявления, и вдруг Елену обожгло понимание, сложившееся в мгновение ока. Она даже стукнула кулаком о ладонь, злясь на то, что не сообразила раньше.

— Если бы вы успели до… переворота, это выглядело бы естественно, просто как позор семьи. А сейчас все решат, что вы так пытаетесь вывести чистокровного наследника из-под удара. Правильно?

— Да, все верно. Мы опоздали… я опоздал! На… несколько… паршивых… дней!

Раньян сопровождал каждое слово ударом наконечника ножен о палубу.

— Так что твой личный маленький ад — ничто по сравнению с тем, что сейчас начнется вокруг этого мальчишки. Которому всего лишь девять лет.

Раньян отложил, наконец, меч, стянул перчатки и погладил ладони, словно омывал их невидимой водой. Скорее всего, просто массировал уставшие пальцы.

— Как только весть разлетится по миру, половина Ойкумены будет искать Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ, чтобы доставить в Мильвесс и продать островным. А другая половина… тоже будет искать, чтобы использовать в своих целях, превратить в марионетку для борьбы с ненавистной семьей Острова или просто выловить в мутной воде побольше привилегий, денег, власти. И тогда ад пойдет за нами по пятам.

Он смотрел на Елену, и женщина видела в глазах бретера то же, что накануне, во взгляде Малиссы. То, чего никак не ждешь встретить в фехтовальщике, рутьере, убийце по прозвищу Чума. Тщательно скрываемую боль, страх — не за себя! — но за несчастного ребенка, по чьим следам скоро отправится вся Ойкумена. И отчаянную надежду. Но покойной дворянке было проще, она могла надеяться на мужчину, что пришел спасти сына. Раньяну же надеяться не на кого. Небольшой корабль, ненадежная команда, один верный слуга, случайная спутница и два искупителя с таким прошлым, о котором лучше даже не гадать. Если женщина все правильно поняла, даже денег у бретера осталось — кошель и ценности приматессы. А для беглеца все стоит дорого, Елена познала это на собственном опыте.

— Ты многое потеряла, соболезную, — глухо вымолвил Раньян. — Но это мало что значит по сравнению с бурей, от которой я бегу.

Елена открыла рот, чтобы гневно возразить… и промолчала. Она снова глянула на искупителей, припомнила неистовый, срывающийся голос Насильника, призывающего смерть, упивающегося близостью конца. Посмотрела на спящего ребенка, который мог бы править континентом. На измученного отца, который, рискнул всем и потерял все, уберег сына от скорой гибели… возможно лишь для того, чтобы обречь на куда более страшную, мучительную смерть.

Раньян молча глядел на воду, будто считал мелкие пенистые барашки. Сколько он уже не спал? Сутки, двое… Ветер крепчал.

— Ты любил ее? — неожиданно спросила Елена. И подумала, что этот вопрос идет с ней рука об руку — сначала его задала Флесса, теперь…

— Нет.

— Совсем? — удивилась женщина.

— Это долгая и давняя история, Хель. Между нами не было любви, никогда. Но я не хочу об этом вспоминать. Поверь, сейчас мне есть над чем подумать, кроме истории десятилетней давности. Для начала, как обратить ценности Малиссы в деньги, не привлекая внимания. Фамильные драгоценности приметны, а ювелиров, что могли бы дать настоящую цену, немного. По таким следам нас будут выслеживать в первую очередь. Так что ты решила?

Все-таки бретер дал слабину, не удержался от быстрого взгляда в сторону Кадфаля и Насильника. Да, конечно, лекарь это хорошо, но сейчас Раньяна, безусловно, интересовали главным образом два великолепных бойца, которые могли бы его какое-то время сопровождать. Могли бы…

— Знаешь… — Елена переплела холодные пальцы, которые будто вытащили из ледяной воды. — Я как будто спала… спала целый год. Это был не худший сон. Иногда он казался неприятным, временами обращался в кошмар, но в целом… дремать было приятно и легко. Просто легко. Однако затянувшийся сон всегда завершается мучительным пробуждением. Проснулась и я.

Раньян молчал и слушал.

— Пришло время проснуться, время бодрствовать. Время задать вопросы, над которыми не думаешь во сне. Кто я, почему здесь? Кто знает обо мне столько, что готов тратить время и деньги, чтобы спасти или убить меня. Кто убил Шену, Малышку, Баалу? Кто держал в руках меч, и кто приказал взять оружие.

Во взгляде бретера не отразилось ни единой мысли. Он просто слушал, принимая к сведению каждое слово.

— Я хочу найти его, — сказала Елена совсем тихо, глядя в отливающую багрянцем воду. — Посмотреть на него… или нее… в глаза. А после забить молотком, как тех ублюдков в доме. И поступить так со всеми, сколько бы их ни было, один, двое или целая армия. Да… пришло время проснуться.

— Ты приняла решение?

— Я хочу, чтобы ты еще раз поведал мне все о… заказе. После, когда я буду лучше соображать. Все, не упуская ни единой мелочи. Если понадобится, мы будем повторять снова и снова, пока не останется ни одной упущенной мелочи.

— Хорошо.

— И второе. Научи меня, — сказала Елена.

Во взгляде бретера отразился немой вопрос.

— У меня больше нет наставника. И мои враги никуда не делись. Научи биться так же, как ты, и я пойду с тобой.

Она ждала, что Раньян, как и Чертежник, столкнет речь об упущенных годах и негодных кондициях, но бретер ответил неожиданно:

— Я был фехтмейстером некогда… Но сейчас я не возьмусь тебя учить.

Елена сдвинула брови, пытаясь осмыслить ответ. Был фехтмейстером… поэтому не станет учить… И что?

— Я сделаю лучше, — продолжил меж тем Раньян. — Я найду тебе наставника.

— Будет ли он хорош? — подозрительно спросила Елена.

— Он лучший, — кратко отозвался бретер.

— Я думала, лучшим был Чертежник.

— Да.

— Не понимаю, — Елена скорчила гримасу, подумав, что слишком часто стала прибегать к этому обороту. Она не понимала, так много не понимала…

— Поймешь. Фигуэредо хорошо постарался над тобой, я вижу.

— Ты не видел меня в бою.

— Хель, — Раньян скупо улыбнулся. — Мне не нужно смотреть, как ты машешь клинком. Я вижу цену тебе по шагам, по развороту, по движениям, по взгляду. Чертежник неплохо учил тебя, но это лишь основа, опорные столбы мастерства. Я найду тебе самого лучшего наставника. Того, кто учил меня.

— Он, должно быть, глубокий старик, — протянула разочарованно Елена, вспомнив больного Чертежника.

— Ты хочешь стать мечником? Если да, я обещаю, ты им станешь. Но пока не жди от меня больших откровений. Сама поймешь, со временем.

— Ты обещаешь так же как обещал рассказать мне о… заказе? — не удержалась от укола женщина.

Раньян помолчал, снова оглаживая ладони. Только теперь Елена обратила внимание, что руки бретера покрыты множеством крошечных шрамиков. Некоторые подозрительно напоминали ожоги, оставленные огненной палочкой Фигуэредо.

— Хель, не испытывай судьбу, — голос бретера неприятно напомнил лязг танковых гусениц. И Елена оторопело поняла, что воспоминание из родного мира кажется ей… ненастоящим. Как навеянный сон.

— Я обещал тебе рассказать все, что знал о твоих поисках и сдержал слово. Сейчас ты знаешь все, что было известно мне. Я дал слово, что тебя будет учить тот, кому нет равных в Ойкумене. Можешь верить, можешь не верить, однако не пытайся меня оскорблять.

Они снова посидели в молчании, глядя на восходящее солнце. Несмотря на золотой рассвет, небо сохраняло цвет огня и крови.

— Значит, мы договорились, — полуутвердительно вымолвил бретер.

— Договорились, — согласилась Елена.

— Как тебя дальше называть?

— Что?

— У тебя много имен. Люнна, Вэндера… Какое из них настоящее, как мне обращаться к тебе?

Елена задумалась, надолго. И ответила, когда бретер уже не ждал.

— Зови меня Хель.

— Уверена? Это демоническое имя, многие сочли бы, что тебе оно не принесет счастья.

— Уверена. Я брала разные имена, это не уберегло от страданий, потерь и бегства. Так пусть я буду зваться так же, как и в начале, когда пришла сюда.

— Пусть будет так, — согласился Раньян. — Хель. Женщина из ада.

Подгоняемый крепнущим ветром, оседлав передний край набирающего силу шторма, небольшой кораблик двинулся по ходу рассвета. Судно уплывало в сторону границы, где смыкались вода и небо. Пока не исчезло вовсе. Остался лишь небесный огонь, раскрасивший волны и тучи в багрово-красный цвет свежепролитой крови. И наступающая тьма, что предвещала скорую бурю.