Джон Гранджер состоял железнодорожным сторожем в пустынной местности Катскильских гор к северу от Нью-Йорка.

В этой богатой живописными красотами природы местности, во многом напоминающей собою Альпы, летом бывает масса туристов и потому здесь проходит в течение дня довольно много поездов.

Джон Гранджер служил на Катскильской железной дороге. Сторожевая будка его была расположена в маленькой долине, у подножия крутой горы.

Рельсовый путь проходил по долине и скрывался в туннеле, проложенном в высокой, скалистой горе.

Зимой движение на некоторое время прекращалось и тогда Джон Гранджер с семьей переселялся в местечко Танерс-вилль.

Летом у сторожа было много дел. Правда, работать приходилось преимущественно днем, а ночью, около двух часов, здесь проходил только один поезд по направлению из Стони-Клов на Кингстон. С этим поездом обыкновенно проезжало много туристов, которые намеревались начать рано утром свои экскурсии по Катскильским горам.

Жаркий летний день 1899 года подходил к концу. Последние поезда уже прошли и Джон Гранджер мог теперь отдыхать до часу ночи, осмотрев предварительно путь и, в частности, туннель.

Он пошел домой с намерением немедленно заснуть. Жена его и дочурка лет семи давно уже спали. Но в эту ночь ему не удалось сомкнуть своих глаз.

Тяжелые кошмары душили его. Ему не хватало воздуха и как-то было не по себе. Невольно он встал с постели и подошел к окну.

Вдруг он вздрогнул.

Вся долина была окутана мглою и только со стороны входа в туннель мерцал слабый свет.

Джон Гранджер стал внимательно смотреть на это место. Он, действительно, не ошибся: из отверстия туннеля виднелся свет, еле заметный, так что Гранджер увидел его лишь благодаря густой темноте ночи.

Джон Гранджер пришел в недоумение, не зная, как объяснить себе происхождение этого света.

Если бы это был свет от фонарей поезда, то он должен был бы становиться все ярче и ярче. Да в этот час поезда и не могло быть.

Может быть, в туннели находились люди? Но что было им делать там? Ужасная мысль вдруг блеснула у Гранджера: что, если какие-нибудь негодяи затевают покушение на поезд, который приблизительно через час должен был пройти по туннелю.

Теперь Джон Гранджер знал, как ему надо было поступить. Он наскоро оделся, схватил фонарь, зажег его и, вооружившись револьвером, вышел.

Фонарь он держал светом к себе, чтобы не выдать своего присутствия раньше времени.

Его обдал резкий ветер, когда он вышел из будки. Все небо было обложено черными тучами и накрапывал дождь.

Гранджер шел по шпалам по тому пути, который совершал ежедневно в течение уже нескольких лет. Он находил дорогу в темноте и не сбился бы с пути даже с закрытыми глазами.

Чем ближе он подходил ко входу в туннель, тем ярче становился свет.

Наконец он подошел к туннелю и заглянул в темный проход.

Приблизительно на середине туннеля, имевшего метров триста в длину, сиял свет. Казалось, он исходил из одного бокового углубления в стене, сделанного специально для того, чтобы железнодорожный сторож, находясь в туннеле, мог отойти в сторону при встрече с поездом.

На рельсах виднелось что-то белое, чего Гранджер никак не мог разглядеть. Он видел лишь, что это таинственное нечто шевелилось и, когда он прислушался, то ему показалось, что он слышит какой-то скрипящий звук.

Гранджер поднял револьвер и вошел в туннель. Почти у самого входа он наткнулся на тонкую нитку, протянутую с одной стороны на другую. Нитку он, конечно, раньше не мог заметить. Она оборвалась и подвешенный за нее маленький колокольчик упал на кучку камней на земле. Раздался отрывистый, но громкий звон.

В тот же момент таинственная белая фигура приподнялась.

Джон Гранджер собрался с духом. Высоко подняв фонарь и вытянув вперед руку с револьвером, он побежал вперед.

Но вдруг он остановился, как вкопанный.

— Стой! — раздался какой-то глухой голос.

На некотором расстоянии впереди Джона Гранджера стояла высокая белая фигура с угрожающе поднятой, худощавой рукой.

Джон Гранджер оцепенел от ужаса: он был всегда суеверен, и внезапно выросший перед ним призрак страшно напугал его.

— Боже милосердный! — прошептал он. — Что-ж это такое?!

Волосы у него поднялись дыбом, на лбу выступил холодный пот.

— Прочь отсюда! — снова раздался ужасный голос. — Горе тебе, если ты осмелишься сделать еще один шаг!

Джон Гранджер совсем растерялся.

— Господи, спаси и помилуй! — бормотал он и, ничего не соображая, выстрелил туда, где стоял призрак. Гул выстрела смешался с глухим хохотом призрака и все это вместе наполнило жуткими звуками сводчатый туннель.

Джон Гранджер повернулся и опрометью бросился бежать к выходу из туннеля.

Выбежав наружу, он увидел фонари приближавшегося ночного поезда.

К счастью, он не бросил фонаря. Повернув его красным стеклом к поезду, он стал размахивать им и с криком побежал навстречу паровозу.

Ему казалось необходимым известить о виденном машиниста и он не счел возможным пустить поезд с пассажирами в туннель.

Он вздохнул с облегчением, когда вдруг раздался резкий свисток и поезд замедлил ход. В нескольких метрах расстояния от входа в туннель поезд остановился, так как машинист вовремя заметил сигналы сторожа.

Большинство спавших пассажиров проснулось. Открылись окна вагонов и высунулись головы любопытных, желавших узнать, что случилось.

Джон Гранджер подошел к паровозу.

— Эй, вы! — крикнул ему кочегар. — В чем дело?

— Что случилось? — спросил машинист. Он видел, что произошло нечто ужасное, так как Джон Гранджер был бледен, как смерть и дрожал всем телом, указывая рукой на вход в туннель.

— Вот там! — проговорил он. — Там случилось что-то ужасное! Не въезжайте в туннель! Там появились привидения!

— Ерунду болтаете! Думайте, прежде чем говорить! Привидений не бывает! — воскликнул машинист, здоровеннейший мужчина с длинной черной бородой.

— Нет, бывают! Я собственными глазами видел его и слышал его ужасный голос!

Джон Гранджер рассказал что видел в туннеле. Тем временем подошли кондуктора и несколько любопытных пассажиров. Все они в недоумении слушали сторожа.

В конце концов было решено, что несколько человек, во главе с машинистом, войдут в туннель. Многие из них были вооружены и почти все держали в руке по ярко светящемуся фонарю.

Отряд медленно двинулся вперед. Хотя многие и не были суеверны, но рассказ дрожавшего от страха Гранджера и его растерянный, перепуганный вид произвели сильное впечатление, так что все ожидали чего-то ужасного.

Так оно и вышло.

При ярком свете фонарей, озарившем туннель, привидения, о котором рассказал Джон Гранджер, не было видно.

Но машинист, осторожно подвигавшийся вперед и внимательно рассматривавший рельсы, вдруг остановился на середине туннеля и громко вскрикнул:

— Боже! Здесь хозяйничали преступники!

И, действительно, на одной стороне винты, которыми рельсы прикреплялись к шпалам, были вынуты. Рельсы лежали свободно на шпалах и, если бы поезд проехал по этому месту, то неминуемо должно было произойти крушение с самыми ужасными последствиями.

— Это дело рук не привидений, а подлых негодяев! — воскликнул с негодованием машинист. — Сколько возмутительной жестокости нужно для того, чтобы задумать убийство целой массы ни в чем не повинных людей! Поспешим, господа, скорее к другому выходу туннеля: быть может, преступники скрываются там!

Несколько человек побежало дальше, а кондуктора вернулись к поезду за инструментами, чтобы снова прикрепить вынутые винты.

Сейчас же, вслед за машинистом, бывшим впереди всех, бежал Джон Гранджер.

Он был хорошо знаком с местностью и знал, что по ту сторону скалистой горы снова была долина и что там стояла сторожевая будка молодого, холостого еще железнодорожного сторожа, Самуила Белля.

Гранджер часто встречался со своим товарищем по службе. Они хорошо знали друг друга и сдружились благодаря тому, что оба были заброшены в пустынную местность.

Машинист и Гранджер первыми вышли из туннеля на свободное место. Свет их фонарей ярко озарял рельсовый путь.

Вдруг они оба громко вскрикнули.

— Самуил Белль убит! — простонал Джон Гранджер, вне себя от ужаса.

Так оно и было. На рельсах лежал труп молодого сторожа. По виду трупа и знакам на шее сразу было ясно, что несчастный был задушен.

Вероятно, он тоже увидел свет в туннеле, отправился туда, не взяв с собой даже оружия и пал жертвой негодяев, орудовавших там.

Джон Гранджер, сильно потрясенный, опустился на камни возле трупа своего сослуживца. Он понимал, что сам тоже мог подвергнуться подобной же участи и что избежал смерти, вероятно, благодаря тому только, что был вооружен.

Теперь к ним подошло еще несколько человек пассажиров, в том числе какой-то пожилой господин с военной выправкой. Он назвал себя полицейским инспектором Мак-Конеллом из Нью-Йорка и умело взялся за предварительное расследование, которое, однако, не дало никаких результатов.

Преступники бесследно скрылись, и теперь, среди темной ночи, не имело смысла начать розыски, тем более, что шел сильный дождь, смывавший все следы. Таким образом, исчезала надежда найти что-нибудь даже при дневном свете.

Отвинченные рельсы были снова прикреплены к своим местам; труп убитого Самуила Белля был снят с пути и положен рядом на земле.

Затем поезд двинулся в дальнейший путь.

Несколько вооруженных человек, в том числе и инспектор Мак-Конелл, остались на месте, где было произведено покушение, так как надо было опасаться, что если Джон Гранджер останется один, то, пожалуй, преступники явятся снова и отомстят ему за то, что он расстроил их коварный замысел.

Мак-Конелл поручил одному из кондукторов сдать на ближайшей станции телеграмму в Нью-Йорк, на имя знаменитого сыщика Ната Пинкертона. Телеграмма эта содержала обращенную к сыщику просьбу немедленно явиться.

Мак Конелль сообразил, что происшествие было весьма загадочно и, кроме того, счел необходимым очистить от преступников эту красивую местность, где бывало так много туристов.

Задача эта была под силу одному только Нату Пинкертону; а так как находившийся в отпуске Мак-Конелл лишь недавно беседовал с сыщиком и знал, что в данное время последний не слишком завален работой, то он и полагал, что Пинкертон не откажется от исполнения его просьбы.

Он не ошибся. На следующее утро Пинкертон уже был на месте происшествия.

Знаменитый сыщик прибыл с одним из утренних поездов, который для него сделал остановку вблизи сторожевой будки.

Сыщик был в легком дорожном костюме и производил впечатление самого безобидного туриста.

Прежде всего он отправился к Джону Гранджеру, который почтительно приветствовал его. Железнодорожное управление на время прикомандировало к Джону Гранджеру молодого, сильного служащего, а в будке Белля, на другой стороне туннеля, теперь тоже проживали два сторожа, дежурившие поочередно. Все они, на случай внезапного нападения, были достаточно вооружены.

Нат Пинкертон узнал от Джона Гранджера, что в данную минуту труп Белля осматривает полицейский врач из Танерс-вилля. Сыщик немедленно отправился туда.

Проходя по туннелю и освещая путь своим электрическим фонарем, он рассматривал рельсы и стены, заглядывая в боковые углубления; на середине туннеля, где накануне были обнаружены отвинченные рельсы, он на минуту остановился.

Затем пошел дальше.

— Здесь нет никаких следов! — пробормотал он. — Теперь уже видно, что задача предстоит нелегкая! Очень трудно будет найти какой-нибудь след в этой скалистой местности, и мне, пожалуй, долго придется возиться. Надо будет положиться на счастливый случай, не раз уже выручавший меня в моих расследованиях!

Выйдя из туннеля, Пинкертон увидел, возле лежавшего на земле трупа железнодорожного сторожа, — полицейского инспектора Мак-Конелла, врача, полицейского инспектора города Танерсвилля и несколько полисменов.

Мак-Конелл тотчас же пошел сыщику на встречу.

— А, это вы, мистер Пинкертон! — приветствовал он его. — Очень вам благодарен, что вы так скоро явились! Вы окажете большую услугу множеству путешественников, если обнаружите и посадите за решетку преступников, орудовавших здесь!

Пожав инспектору руку, сыщик сказал:

— Жаль, что вы, мистер Мак-Конелл, так громко назвали меня по имени! Ведь вы знаете, что мне важно, чтобы преследуемые мною преступники не подозревали, что я взялся за дело! Тогда моя задача значительно облегчается, так как не приходится принимать меры предосторожности против коварных покушений!

Мак-Конелл сознался, что Пинкертон был прав, и ему стало досадно на самого себя.

Затем сыщик подошел к месту преступления и поздоровался с присутствовавшими.

— Я уже посвящен в дело, господа, — заявил он, — так как мне обо всем рассказал Джон Гранджер.

Потом он обратился к полицейскому врачу с вопросом:

— Несчастный был задушен, не так ли?

— Да, руками! Но по имеющимся следам нельзя вывести никаких заключений по поводу лиц, совершивших это убийство!

— Самуил Белль был безоружен, иначе, быть может, не подвергся бы столь печальной участи!

— Вероятно! И он, кажется, недолго сопротивлялся, — заметил полицейский врач.

— Это понятно! Надо полагать, он заметил свет в туннеле много раньше Джона Гранджера и немедленно отправился туда, а негодяй, который отвинчивал рельсы, пошел ему навстречу. Преступник нарядился привидением, чтобы запугать сторожей. Вероятно, Самуил Белль так испугался, что и не подумал оказывать сопротивления, когда мнимое привидение накинулось на него и схватил его за горло.

Нат Пинкертон тщательно осмотрел убитого, но тоже не нашел ничего интересного.

Затем он встал и начал осматривать рельсовый путь между входом в туннель и местом нахождения трупа.

Когда он вернулся, Мак-Конелл спросил:

— Дело, оказывается, не так просто, мистер Пинкертон?

— К сожалению, вы правы! — ответил сыщик, пожимая плечами. — Только счастливый случай может помочь мне быстро прийти к цели, но возможно, что придется повозиться несколько недель, пока я добьюсь чего-нибудь. Но я считаю необходимым так или иначе обнаружить преступников, так как без этого многочисленные туристы, посещающие эту местность, будут постоянно находиться в опасности. Тот, кто дерзнул произвести покушение на железнодорожный поезд с пассажирами, должен во что бы то ни стало быть обезврежен, так как это зверь в образе человека!

— Вы приехали один? — спросил Мак-Конелл.

— Да! Вчера и третьего дня произошло несколько случаев, которые я должен был поручить двум моим старшим помощникам, так что ни один из них не мог поехать со мной. Если Руланд или Мориссон покончили со своими делами до моего возвращения в Нью-Йорк, то кто-нибудь из них обязательно явится сюда!

Было решено отправить труп Самуила Белля в Танерс-вилль с ближайшим поездом.

Нат Пинкертон начал осматривать окрестности и, между прочим, еще раз вошел в туннель, но и теперь ничего не нашел там.

Исходя из того предположения, что преступник, заметив, что поезд не входит в туннель, счел необходимым скрыться где-нибудь вблизи и наблюдать оттуда за дальнейшим ходом событий, Пинкертон задался целью найти следы негодяя на земле. Задача была нелегкая, но сыщик не унывал. Сначала он осмотрел ближайшую окрестность, а затем шаг за шагом пошел дальше.

Инспектор Мак-Конелл, который был давно знаком с приемами Пинкертона, изъявил готовность пожертвовать своим отпуском, чтобы оказать содействие своему давнишнему другу.

Он, не жалея труда, искал каких-либо следов на другой стороне рельсового пути, так как ему было бы весьма лестно, если бы удалось обнаружить что-нибудь и тем доказать, что он хорошо усвоил приемы знаменитого сыщика.

Прошло несколько часов. Когда солнце начало спускаться, озаряя своими золотистыми лучами вершины скал, Нат Пинкертон уже ушел довольно далеко.

С рельсов его уже нельзя было видеть, так же, как и он уже не различал рельсов, лежавших в тени.

Он все еще ничего не нашел, но не терял бодрости, решив, в случае надобности, провести ночь где-нибудь на открытом воздухе, чтобы на другой день рано утром снова приняться без замедления за поиски.

Он запасся провиантом, который носил с собою в маленькой сумке на спине.

Он шел дальше, не унывая, и все время оглядывался по сторонам.

Вдруг он остановился, услышав странный стук, как будто кто-то стучал молотом об камни.

Он завернул за скалу и увидел, в чем было дело. Какой-то высокого роста, худощавый человек в клетчатом костюме, с бледным, бритым лицом, золотыми очками и в цилиндре, усердно занимался тем, что отбивал маленьким острым молоточком куски камня от скалы, внимательно рассматривая каждый из них.

Возле него на земле лежал жестяной круглый ящик, в котором уже находилось несколько камней.

При приближении Ната Пинкертона он небрежно оглянулся и, не обратив больше никакого внимания на него, продолжал свою работу.

Пинкертон подошел поближе и вежливо поклонился. Тот ответил.

— Простите! — заговорил сыщик. — Я не хотел бы мешать вам, но все-таки осмелюсь спросить, не можете ли вы дать мне кое-какие указания об этой местности?

— С удовольствием! — ответил незнакомец, переставая стучать.

— Позвольте представиться — мое имя Яков Гальвей! — сказал сыщик.

— А я доктор Альфред Вик!

— Вы минералог, не правда ли?

— Да! Я впервые нахожусь в Катскильских горах и поражен разнообразием минералов в этой местности! Я уже собрал большую коллекцию, которая находится в гостинице Гапимоунт, где я остановился!

— Охотно верю! Но неужели вам не надоедает изо дня в день скитаться в одиночестве по горам?

— Что вы! Ведь я постоянно занят и вовсе не нуждаюсь в обществе, а потому избегаю тех мест, где обыкновенно собираются туристы!

— Это интересно! Но скажите, не встречали ли вы во время ваших скитаний в горах человека, который был бы так одинок, как я?

— Нет! Такого ни разу не встречал!

— Дело в том, что я сыщик! Вероятно, вы слышали о покушении, произведенном минувшей ночью на поезд в туннеле? Несчастный железнодорожный сторож Белль пал жертвой этого покушения!

Альфред Вик, по-видимому, страшно испугался.

— Покушение на поезд? — воскликнул он. — Убит сторож? Нет, об этом я ничего не слыхал! Сегодня утром на рассвете я ушел из гостиницы и весь день провел в горах, где, конечно, не мог ничего узнать! Но ведь это ужасно! Неужели тут в горах теперь не безопасно оставаться?

— Надо полагать! Несомненно, тут орудует какой-нибудь негодяй, у которого, по всей вероятности, имеется несколько человек сообщников!

— В таком случае, мне придется оставить мои изыскания, которые дают столь богатые результаты! — жаловался Вик. — Но ведь это будет ужасно тяжело! Надеюсь, вы по-стараєтесь, чтобы эта местность скорее очистилась от подобных злодеев!

— Я сделаю все, что могу! — ответил Пинкертон. — Но вы не можете мне сказать ничего такого, что бы в данном случае могло представить для меня интерес.

Вик задумался и потом ответил:

— Я вас не совсем понимаю!

— Но ведь вы скитаетесь по всем окрестным горам. Я полагаю, что преступник где-нибудь поблизости избрал себе место, откуда исходят все его действия. Не заметили вы каких-нибудь следов?

— Нет! А впрочем — позвольте! Теперь я припоминаю! Да, да! Это место находится недалеко отсюда! Я как-то раз пролез в узкую щель в скале и через некоторое время стал замечать, что проход расширяется и принимает вид пещеры. Я был поражен тем, что нашел там остатки золы, по которым я вывел заключение, что тут горел костер, а так как в золе находились еще маленькие горячие угли, то, по-видимому, костер горел незадолго до моего прихода и, стало быть, тут какой-нибудь человек жарил или варил себе пищу.

Нат Пинкертон слушал рассказ внимательно.

— Что вы еще видели в этой пещере?

— В углу было устроено ложе из мха, довольно удобное, и я подумал, что тут останавливались какие-нибудь туристы!

— Больше вы ничего не заметили?

— Нет! Да я и не осматривал пещеру так внимательно!

— Вы помните, где находится это место?

— Может быть, я и сумею его найти!

— Далеко ли это отсюда?

— С полчаса ходьбы! Оно немного скрыто, но если я буду находиться вблизи, то надеюсь опять найти его.

— Не будете ли вы любезны указать мне путь? — вежливо спросил сыщик.

— А вы полагаете, что там находился тот человек, который произвел покушение на поезд?

— Именно! И я надеюсь при более тщательном осмотре пещеры найти еще кое-какие следы!

— В таком случае я обязательно провожу вас туда! Я тоже заинтересован в том, чтобы этот негодяй был пойман, так как мне хотелось бы совершенно спокойно продолжать мои изыскания.

— Благодарю вас, мистер Вик! В таком случае, двинемся в путь?

Вик взял свой ящик и пошел вперед.

Нат Пинкертон посмотрел на него. Вик был худощав, но мускулист и, вероятно, обладал изрядной физической силой…

«Немудрено! — подумал сыщик. — Скитания по горам укрепляют мускулы. Этот человек способен вынести большой труд!»

Во время пути Альфред Вик как-то обернулся и с улыбкой спросил:

— На самом деле, имя ваше, конечно, не Яков Гальвей, как вы себя назвали?

— Почему вы так думаете?

— Я уверен, — ответил он, — что вы назвали не ваше настоящее имя! Ведь сыщики всегда так делают!

— Так-то оно так, но в данном случае вы ошибаетесь! Я назвал вам именно мое настоящее имя!

— Ну, да это безразлично! Гораздо важнее то, чтобы вы поймали негодяя, все остальное меня не касается!

Они быстро шли вперед. Солнце уже зашло, заря гасла и сумерки начали сгущаться.

Вечер стоял тихий, хороший и ничем не напоминал вчерашний, когда на небе были тучи и шел сильный дождь.

Наконец Альфред Вик произнес:

— Теперь мы скоро будем у цели.

Он направился по узкому ущелью вверх, туда, где это ущелье разветвлялось на две части.

— Здесь надо идти вправо.

Вик пошел дальше и, в конце концов, остановился перед узким, частью заросшим кустарником, проходом.

— Вот здесь! Я пойду впереди, — заявил он.

— Но там теперь темно! Возьмите мой электрический фонарь!

Вик взял фонарь и пролез в проход. Пинкертон тотчас же последовал за ним.

Через некоторое время проход начал расширяться, но зато наверху скалы сомкнулись, так что в проходе стало совершенно темно. Пятью метрами дальше проход расширился в продолговатую пещеру, закрытую со всех сторон.

Нат Пинкертон тоже увидел остатки золы от потухшего костра и ложе в углу.

— Теперь ведь я могу уйти? — спросил Альфред Вик. — Я не хотел бы возвращаться в гостиницу слишком поздно, а отсюда ходьбы не менее часа.

— Пожалуйста! Я, по всей вероятности, проведу здесь часть ночи! Прощайте! Очень вам благодарен, мистер Вик!

— Не стоит благодарности! Надеюсь, вам удастся скоро задержать преступника!

Вик еще раз поклонился и ушел по узкому проходу, а Пинкертон тотчас же начал осматривать пещеру.

Прошло минут десять после ухода Вика.

Вдруг произошло нечто неожиданное: снаружи раздался глухой грохот, узкий проход наполнился облаком пыли и мусора, и сыщик услышал чей-то злорадный хохот, тотчас же опять прекратившийся.

Пинкертон остолбенел от изумления.

Но он моментально понял, в чем дело. Он понял, что попал в западню.

Мнимый Альфред Вик пустил в ход весьма остроумное средство, чтобы избавиться от опасного сыщика. Этот Вик и преступник, совершивший покушение на поезд и убивший Самуила Белля, несомненно были одно и то же лицо.

— Он отлично провел свою роль! — пробормотал Пинкертон. — Редко я встречал людей, которые так мастерски умели скрываться, не выдавая себя ни единым словом, ни взглядом, ни движением! Он мне даже не показался подозрительным! Этот мнимый ученый далеко не дурак, и остается пожалеть, что он сделался преступником!

Нат Пинкертон отнюдь не растерялся. Он хорошо понимал, что из этой западни выйти будет нелегко. Узкий проход теперь был закрыт громадными камнями и глыбами скал.

Крики о помощи никто не услышал бы. Пинкертону предстояло умереть с голоду, если ему не удастся освободиться.

— Так-с! — злобно проворчал Пинкертон. — Теперь посмотрим, не найдется ли выход из этой проклятой дыры! Мне что-то кажется, что мне не суждено погибнуть здесь!

Он взял электрический фонарь, лежавший на одном из выступов стены, и прежде всего осмотрел засыпанный проход.

Сразу было видно, что выход отсюда был закрыт. Очевидно, негодяй подготовил все заранее, и заблаговременно расположил наверху, на краю ущелья, тяжелые глыбы скал, так что ему оставалось только столкнуть их вниз.

Замысел, поистине, был ужасен. Теперь негодяй, конечно, не сомневался в своей полной победе и в том, что раз навсегда избавился от своего опасного противника, Ната Пинкертона.

Сыщик не стал терять время на бесполезный осмотр прохода. Он осмотрел все стены, сплошь состоявшие из твердого камня. Лишь на задней стене имелось место, где находилась мягкая земля, а не камень. Вот тут-то и приходилось начинать работу.

Быть может, когда-нибудь здесь находилась щель, закрывшаяся с течением времени осыпавшейся землей и листвой. Надо было надеяться, что слой земли был не слишком толст и что тут удастся пробить отверстие.

Пинкертон подошел к моховому ложу. Он уже раньше заметил, что оно покоилось на ряде досок, укрепленных на каменной почве.

Он расчистил мох и поднял одну из полусгнивших досок, выбрав ту, которая лучше всего сохранилась.

С помощью своего ножа он с одного конца заострил эту доску, а с другого вырезал нечто вроде ручки, изготовив таким образом себе лопату, которая должна была помочь ему выйти из темницы.

Теперь он принялся за работу.

Без труда он удалял одну глыбу земли за другой и уже после часовой работы убедился, что, действительно, напал на щель в скале. Он пробивал себе проход в косом направлении наверх и медленно подвигался вперед. Правда, работа была не легка, так как сверху снова и снова обваливалась земля, засыпая то, что уже было раскопано.

Он начал уставать и все чаще и чаще прерывал работу, чтобы отдохнуть.

Теперь он воспользовался остальными досками в виде подпорок, предупреждавших дальнейший обвал земли.

Наконец, после некоторого промежутка времени, показавшегося ему вечностью, его импровизированная лопата попала в пустое пространство. Обвалилось еще несколько глыб земли.

Пинкертон вскрикнул от радости, когда над своей головой увидел слабый дневной свет.

Оказалось, что он проработал беспрерывно всю ночь до утра.

Теперь работа пошла опять быстрее и, спустя несколько минут, Пинкертон мог выйти наружу.

Он вздохнул с облегчением, когда очутился в глубоком ущелье с высокими, крутыми стенами по обеим сторонам. Приходилось взбираться вверх по этим стенам.

В данную минуту он не был в состоянии приняться за это. Он так устал и обессилел, что свалился бы вниз, при первой же попытке начать чрезвычайно трудный подъем.

Ввиду этого, он отыскал место, где лежала целая куча сухих листьев, вытянулся и вскоре заснул крепким сном.

Он хотел поспать несколько часов, чтобы затем с новыми силами взлезть на скалу.

Но он слишком устал, так что проспал очень долго и, когда проснулся, то увидел над собой звездное небо.

Он сразу даже не сообразил, где он находится, но вскоре встрепенулся и пришел в себя.

Он вскочил на ноги свежий и бодрый. Времени терять было нельзя: надо немедленно браться за дело, так как приходилось считаться с возможностью, что преступник в эту ночь предпримет новое покушение.

Пинкертон засветил свой электрический фонарь и посмотрел на часы. Было половина десятого. При некотором старании он мог еще задолго до полуночи вернуться к сторожевой будке Джона Гранджера.

Он прикрепил фонарь к своему костюму так, что свет падал впереди него вверх, и стал взбираться на скалу. С поразительной ловкостью, неутомимой энергией и чрезвычайной выдержкой он карабкался по крутой стене.

Местами обе стены ущелья сходились так близко, что приходилось подниматься наверх, как в дымовой трубе трубочисту.

В конце концов, задача была исполнена. Спустя полчаса Пинкертон вылез на верхний край стены ущелья и таким образом мог считать себя спасенным. Благодаря своей неутомимой энергии и решительности ему удалось выйти из ужасной темницы и победить коварство своего врага.

Он очутился на довольно высокой скале, отвесной с одной и отлогой с другой стороны, и немедленно начал спускаться вниз.

Фонарь он погасил. На небе светила луна и далеко впереди Пинкертон видел сверкающие рельсы железнодорожного пути.

Пинкертон решил быть крайне осторожным, так как не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его на обратном пути.

Спустившись с горы, он шел по извилистой долине, как вдруг перед одним из заворотов моментально прикорнул за одну из выдававшихся глыб.

Ему навстречу шел какой-то мужчина, и быстро промелькнул мимо, не заметив его.

Пинкертон тотчас же последовал за ним, так как хотел узнать, что делает здесь этот незнакомец, лица которого он не разглядел.

Ему пришлось преследовать не долго.

Незнакомец остановился у подножия одной из скал, и, взглянув наверх, как-то особенно свистнул.

Сверху раздалось в ответ:

— Алло, Бен, это ты?

— Я самый!

— Все в порядке! Прочитай записку, затем уничтожь ее, а сегодня ночью будь на месте!

— Хорошо!

Вслед затем к ногам незнакомца упала записка, привязанная к камню. Он поднял ее, развязал и, прочитав при свете луны, крикнул наверх:

— Великолепно! Ты молодец, Билль! Хорошо, я буду на месте! Надеюсь, заработаем что-нибудь!

— До свиданья! — раздалось в ответ и потом все стихло. Стоявший внизу незнакомец пошел дальше, а Пинкертон опять последовал за ним.

Пинкертону хотелось во что бы то ни стало завладеть запиской. Голос, раздавшийся с вершины скалы, показался ему знакомым. Он при звуке этого голоса вспомнил Альфреда Вика, завлекшего его в западню. Если записку, в самом деле, бросил Вик, то шедший впереди незнакомец был его сообщник.

Незнакомец этот теперь пошел по направлению к рельсовому пути и, спустя минут сорок, приблизился к той долине, где находилась сторожевая будка Джона Гранджера.

Он подошел к будке, в окнах которой был виден свет и, к изумлению Пинкертона, без стеснения постучал в одно из них.

Высунулась голова Гранджера.

— Кто там?

— Это я! — отозвался незнакомец, и стал своим некрасивым, обросшим черной бородой лицом в свет горевшей в комнате лампы.

— А, это ты, Бен Сартер, лесной сторож! Откуда ты взялся в столь поздний час?

— Я выслеживал молодца, который воровал дрова, и зашел далеко в горы! А как, у тебя можно будет переночевать что ли? Мне не хотелось бы возвращаться к себе домой; целых два часа идти-то ведь!

— Входи! Место найдется!

Сартер вошел, а за ним к будке подкрался Пинкертон. Ему не верилось, что железнодорожный сторож был сообщником этого Бена Сартера. Но, так или иначе, появление Сартера у Гранджера заставило сыщика задуматься.

Он приблизился к окну и заглянул вовнутрь.

Жена и дочь Джона Гранджера, вероятно, уже спали, так как их не было в кухне. Не было там и прикомандированного к Гранджеру второго сторожа, который в это время дежурил на линии.

Незнакомец, которого Гранджер называл Беном Сарте-ром, оживленно беседовал с хозяином дома. Тот притащил громадный крфейник, разогретый на керосинке, и налил своему гостю и себе по чашке кофе.

Когда Гранджер обернулся, чтобы достать из маленького стенного шкапа хлеб и масло, Сартер быстро вынул из кармана и высыпал в чашку Гранджера какой-то белый порошок.

Нат Пинкертон счел нужным немедленно войти, так как нельзя было допустить, чтобы Гранджер выпил хотя бы один глоток отравленного кофе.

Он открыл дверь и, пройдя через маленькую переднюю, распахнул дверь в комнату.

Сидевшие за столом в испуге обернулись, а Джон Гранджер тотчас же радостно воскликнул:

— А, мистер Пинкертон! Слава Богу, что вы вернулись. Господа полицейские чиновники, которые находятся еще и теперь по другую сторону туннеля, очень беспокоились, что вы так долго не возвращались из гор!

Пинкертон не слушал Гранджера, а зорко следил за Сар-тером.

Тот, услышав имя Пинкертона, побледнел как полотно. Он вздрогнул и широко раскрыл от удивления глаза, тщетно стараясь сохранить спокойствие.

— Да, меня немного задержали! — спокойно ответил Пинкертон. — Задержка была не из приятных, но со мной уж и не то бывало!

— Стало быть, вы находились в опасности? — спросил Гранджер.

— Да, и если вам интересно знать в какой, то стоит вам только расспросить мистера Бена Сартера!

Он указал на лесного сторожа, который при этом снова вздрогнул.

— Бена Сартера? — в изумлении воскликнул Гранджер.

— Странно! Что я могу сказать об этом? — с трудом выговорил Сартер.

Вдруг Пинкертон подошел к нему и, запустив руку в его карман, вынул оттуда записку, брошенную с вершины скалы.

— Я знаю, что вот эта записка объяснит нам, в чем дело! Увидев записку в руках Пинкертона, Бен Сартер испустил проклятие. Он попытался было вырвать у него ее, но моментально увидел сверкающее дуло револьвера перед самым своим носом.

— Стой, ни с места! — крикнул Нат Пинкертон.

Бен Сартер застыл.

— Что ж это такое? Это моя записка! Отдайте ее.

Вместо ответа Пинкертон моментально спрятал револьвер, выхватил наручники и наложил их преступнику на руки, силой усадив его на стул.

Джон Гранджер безмолвно смотрел на то, что происходило на его глазах. Он ничего не понимал и не мог проговорить ни слова от изумления.

— Не понимаю, — наконец вырвалось у него, — почему вы арестовали его?

— Потому, что он является сообщником того преступника, который убил вашего сослуживца Самуила Билля и совершил покушение на поезд! А ты, Бен Сартер, уличен вместе с твоим товарищем Биллем!

Сартер чуть не грохнулся на пол.

— Да неужели же вы на самом деле Нат Пинкертон? — простонал он.

Сыщик ничего ответил, развернул записку и вполголоса прочитал то, что на ней было написано карандашом:

Милый Бен! Сегодня ночью двухчасовой поезд наверняка сойдет с рельс в туннеле. Будь аккуратен! Можешь быть совершенно спокоен, так как наш злейший враг Н. П. обезврежен: он засыпан в старой пещере и никогда уже не вылезет оттуда. Я завлек его туда и там ему придется умереть, так как никто не услышит его крика. Добыча предстоит богатая! Надеюсь, будет много пассажиров. Так приходи же вовремя! Было бы хорошо, если бы ты мог убрать этого проныру Джона Гранджера, который в прошлый раз испортил нам все дело. Билль».

Нат Пинкертон посмотрел на стонавшего преступника и воскликнул:

— Тварь негодная! Четвертовать тебя мало. Вы, стало быть, задумали свести поезд с рельс, а затем ограбить убитых и раненых пассажиров! Только отвратительная алчность могла побудить вас загубить массу жизней, чтобы завладеть добычей! Но это вам дорого обойдется! Вы никогда больше не выйдете на свободу. Мало того — вас ожидает электрический стул! Вы оба погибли, и уж я позабочусь о том, чтобы поезд сегодня ночью не сошел с рельс!

— Какая гнусность! — вне себя от злобы, воскликнул Джон Гранджер. — А я-то был с таким человеком в товарищеских отношениях и доверялся ему. А он теперь явился сюда, вероятно для того, чтобы убить меня!

— Нет, нет! — вскрикнул Сартер. — До этого я никогда не дошел бы!

— Молчать! — воскликнул Пинкертон. — Ты уже сделал покушение и на это убийство! Я хорошо видел, как ты всыпал в чашку Джона Гранджера какой-то белый порошок!

Сыщик, указав на чашку, взглянул на Гранджера.

— Мистер Гранджер, он хотел отравить вас.

Гранджер побледнел и невольно схватил руку сыщика.

— Как мне благодарить вас, мистер Пинкертон?! — воскликнул он. — Вы спасли мне жизнь!

Преступник внезапно вскочил и побежал к выходу. Но Пинкертон вовремя схватил его за шиворот и швырнул на пол. Несмотря на яростное сопротивление Сартера, сыщик связал ему теперь и ноги.

— Вот так! — проговорил он. — Теперь ты не убежишь!

Затем он обратился опять к Гранджеру:

— Теперь нам предстоит задача: предупредить покушение Билля на поезд и задержать его самого! Вам, конечно, сегодня ночью придется отказаться от сна и взять на себя охрану входа в туннель вместе с вашим товарищем! Вот, берите этот свисток: как только вы заметите что-нибудь подозрительное, вы дадите сигнал!

— Отлично! Мы оба будем на местах!

— К вам явится на эту сторону туннеля полицейский инспектор Мак-Конелл, а я отправлюсь на другую сторону! Не спускайте глаз с окружающей местности! Если преступник, один или с сообщниками, попытается проникнуть в туннель, то не препятствуйте ему в этом! Но, как только он дойдет приблизительно до середины, дайте сигнал! А мы на другой стороне будем поступать точно так же, и тоже дадим вам сигнал, если преступники войдут в туннель оттуда! Тогда вам не для чего заходить туда, но зато вы стерегите выход и пристрелите всякого, кто попытается выбежать и скрыться! По всей вероятности, преступники попытаются оказать сопротивление, но вы не допускайте этого, а просто-напросто стреляйте!

— Слушаю, мистер Пинкертон!

Отдав, таким образом, необходимые распоряжения, Нат Пинкертон еще раз посмотрел, достаточно ли крепко связан Бен Сартер и, заткнув ему рот платком, вышел вместе с Гранджером. Заперев за собой дверь, они отправились ко входу в туннель, где товарищу Гранджера тоже были даны необходимые распоряжения.

Затем Нат Пинкертон вошел в туннель.

Нат Пинкертон, приближаясь к другой стороне выхода из туннеля, дал условленный сигнал и вышел из него.

Он узнал от дежурившего здесь сторожа, что полицейский инспектор Мак-Конелл находится еще в сторожевой будке и что несколько дальше по линии стоит изба, в которой расположился танерсвилльский полицейский инспектор с полисменами.

Пинкертон не счел нужным будить их, полагая, что теперь придется иметь дело только с одним Биллем.

Войдя в сторожевую будку, он разбудил Мак-Конелла и второго сторожа.

Инспектор весьма обрадовался, когда увидел Ната Пинкертона и горячо пожал ему руку.

— Я сильно беспокоился за вас! — произнес он. — Ведь со вчерашнего вечера от вас не было никаких известий! Я искал вас после обеда в горах, но не нашел нигде и следа, и вы поймете, что я сильно волновался! Если бы вы не вернулись до завтрашнего утра, то я вызвал бы по телеграфу ваших помощников, а сам взял дополнительный отпуск и не ушел бы отсюда, прежде чем не выяснил, что с вами случилось!

— Я от души благодарен вам, мистер Мак-Конелл! — ответил Нат Пинкертон, которого чрезвычайно радовало теплое участие инспектора.

Затем он в кратких словах рассказал, что с ним было и как он уже поймал сообщника преступника.

Мак-Конелл и железнодорожный сторож слушали его в изумлении.

Окончив свой рассказ, Пинкертон тотчас же отдал необходимые распоряжения и попросил Мак-Конелла отправиться на другую сторону туннеля.

Инспектор тотчас же ушел, а сыщик занял место у самого входа, поставив сторожей в некотором отдалении.

Полагая, что преступник явится именно с этой стороны, он внушил сторожам не подавать никаких признаков жизни, когда явятся какие-нибудь незнакомцы, а спокойно пропустить их и явиться лишь по свистку.

Оба сторожа, конечно, были вооружены. У каждого из них было по два револьвера и по одному зажженному, но закрытому фонарю.

Ночь была дивно хороша. На небе сверкали мириады звезд, с юга дул теплый ветер.

Пинкертон и сторожа стояли в темных местах. Луна освещала рельсовый путь.

Проходил один час за другим. Никого не было видно. На другой стороне, где находились Мак-Конелл и два других сторожа, тоже было тихо.

Прошла полночь, настал уже первый час ночи, — а никто еще не показывался.

Пинкертон забеспокоился. Неужели Билль заподозрил что-нибудь? Неужели он подслушивал у будки Гранджера, когда сыщик поймал Сартера? Знал ли он, что сыщику удалось уйти из пещеры и что он находится теперь здесь?

Мысли эти беспокоили Пинкертона.

Если преступник намеревался отвинтить рельсы, то ему надо было торопиться начать свою работу, так как отвинтить заржавевшие винты было нелегко и это требовало усилий и времени.

Пинкертон заглянул в туннель. Неужели преступник находился уже там? Каким образом он ухитрился прокрасться в туннель с другой стороны, несмотря на расставленных там людей?

Сыщик был уверен, что с этой стороны он никоим образом незаметно не мог проскользнуть.

Была уже половина второго и скоро должен был появиться поезд, на который преступник намеревался произвести покушение.

Пинкертон приложил ухо к рельсам: они тихо звенели, — значит поезд уже приближался.

Сыщик не утерпел и, встав, прокрался к темному туннелю.

Медленно, шаг за шагом, пробирался он вперед и вдруг остановился.

На середине туннеля он услышал какой-то звенящий звук.

— Успел-таки! — невольно вскрикнул Пинкертон и моментально засветил фонарь.

В одном из углублений скрылась какая-то белая фигура. Поперек рельс лежал какой-то темный предмет.

Пинкертон подходил все ближе и ближе. Поезд каждую минуту мог появиться в туннеле. Надо было во что бы то ни стало убрать тот предмет, иначе крушение было неизбежно.

Дойдя до середины туннеля, Пинкертон увидел, что поперек пути лежит тяжелая рельса. Поезд так или иначе должен был потерпеть крушение, так как, если бы даже паровоз первым натиском отбросил рельсу, она неминуемо должна была удариться об стену и рикошетом снова упасть на путь.

С другой стороны туннеля послышался грохот приближавшегося поезда. Видны были уже фонари паровоза.

Пинкертон пришел в лихорадочное состояние.

Он схватил тяжелую рельсу и хотел отбросить ее в сторону, но вдруг услышал шорох. Он поднял фонарь и увидел перед собой страшное привидение.

Времени терять было нельзя, так как иначе все погибло. Паровоз подходил все ближе и ближе; глухо грохотали колеса.

Привидение протянуло правую руку к Пинкертону. Огненные глаза паровоза появились у входа в туннель. Нат Пинкертон страшным ударом кулака отшвырнул привидение в одно из углублений в стене, бросил фонарь и со страшной силой рванул рельсу. Он бросил ее на шпалы вдоль пути и в тот же момент лег плашмя между рельсами.

В ту же секунду поезд прошел над ним и он ощутил на спине жар от поддувала паровоза.

Наконец, прошел последний вагон.

Поезд миновал то место, где должно было произойти крушение.

Все это произошло в течение нескольких секунд.

Короткого времени, в течение которого Пинкертон пролежал под поездом, было достаточно, чтобы вернуть ему хладнокровие.

К счастью, фонарь его остался цел. Он вскочил на ноги и осветил углубление, где должен был находиться преступник.

Оказалось, что удар его попал весьма метко. Конечно, то была случайность, так как в том страшном волнении, в котором он находился, он никак не мог прицелиться.

Негодяй в полубессознательном состоянии стоял, опираясь об стену. Из его разбитого носа сочилась кровь.

Пинкертон сорвал с него белое покрывало, придававшее ему вид привидения, и узнал того самого человека, который накануне назвал себя Альфредом Виком.

Преступник все еще не собрался с духом и только бормотал:

— Пинкертон жив! Пинкертон жив!

В момент нанесения ему удара он узнал сыщика, а это, несомненно, сильно смутило его и лишило всякой энергии.

Пинкертон дал сигнал, а затем связал преступника, который даже не попытался оказать сопротивления.

Теперь сыщик понял, почему никто не заметил, как негодяй проник в туннель.

В задней стене углубления, где стоял преступник, вынимался наружу большой камень. За ним открывался узкий проход, по которому можно было свободно пробраться до вершины горы, через которую проходил туннель.

Вскоре явились инспектор Мак-Конелл, сторожа и с изумлением увидели, что преступник уже пойман.

Они взяли его под стражу, а Пинкертон вошел в проход позади углубления в стене. Там он нашел разные инструменты, необходимые для отвинчивания рельс, а равно и разные костюмы, припасы и оружие.

Но теперь негодяй был обезврежен, и притом скорее, чем Пинкертон того ожидал.

Преступник все еще не мог опомниться. Сторожа держали его за руки, а он все смотрел на Ната Пинкертона и бормотал:

— Он жив! Он жив!

Сыщик улыбнулся.

— Да, как видите, я жив! — произнес он. — Вы возомнили, что похоронили меня заживо, но мне удалось освободиться! Если бы вы не сделали глупости завязать со мной знакомство в качестве Альфреда Вика, а бросились бы бежать, то вам, быть может, удалось бы улизнуть! А теперь вам не уйти от электрического стула.

Негодяй вздрогнул, но не ответил ни слова; он только испустил дикое проклятие, когда Пинкертон заявил, что его сообщник Бен Сартер тоже пойман.

С первым утренним поездом преступники были доставлены в Танерсвилль. Под давлением улик они не имели возможности отрицать свою вину, и Альфред Вик, настоящее имя которого было Билль Риман, покончил жизнь на электрическом стуле за убийство железнодорожного сторожа Белля. Его сообщник, Бен Сартер, был приговорен к многолетнему тюремному заключению.

Как-то раз, в туманный осенний день 18… года, в бюро знаменитого сыщика Ната Пинкертона, в Нью-Йорке, вошла изящно одетая дама и, передав швейцару свою визитную карточку, на которой было обозначено имя «мистрис Клара Рудж», попросила доложить о ее приходе лично ему.

Спустя несколько минут она вошла в кабинет Ната Пинкертона.

Сыщик весьма любезно приветствовал ее и попросил присесть.

— Чем могу служить, мистрис Рудж? — спросил он затем.

— Я к вам явилась по своеобразному делу, мистер Пинкертон! — заговорила она. — Я допускаю возможность ошибки с моей стороны, но не могу отделаться от подозрения, что в данном случае произошло загадочное преступление. Я расскажу вам, в чем дело, а потом попрошу вас высказать свое мнение!

— Пожалуйста, рассказывайте!

Нат Пинкертон откинулся в своем кресле, а мистрис Рудж начала повествование:

— Я проживаю на 96-ой улице в доме № 55. Вы, конечно, знаете, что в этой части города улицы состоят из ряда маленьких вилл; жить там довольно приятно и я поселилась там в собственном домике уже около десяти лет назад. Рядом с моей виллой находится дом за № 57, стоящий внутри маленького двора. Он принадлежит доктору Эдуарду Грилею, который занимается не столько лечением больных, сколько научными исследованиями и новыми открытиями в области медицины. Мне кажется, доктор Грилей стремится к тому, чтобы сделаться знаменитостью на научном поприще. Он женат на очаровательной молодой особе, которую я сразу искренно полюбила, как только познакомилась с ней. Мы очень быстро подружились и мистрис Септа Грилей часто навещала меня. Я, в свою очередь, хоть и посещала ее, но гораздо реже, так как не симпатизирую мистеру Грилею. Мне не нравится его желтоватое лицо с темной бородой, а его насмешливая, даже циничная манера держать себя просто-таки отталкивает меня. Я вообще не понимала, каким образом такая нежная, прелестная женщина, как Септа, могла выйти замуж за такого человека! Как-то раз я ей высказала это и она тогда рассказала мне, что она, в свое время, была очень бедна, служила в каком-то магазине и должна была кое-как перебиваться на скудное жалованье и что поэтому она была весьма осчастливлена тем, что д-р Грилей сделал ей предложение. Таким образом она и вышла за него замуж, хотя не любила его так, как нужно было бы. А я знаю, что он был ей даже прямо не симпатичен, хотя она, конечно, никогда не говорила этого. Я заметила это по многим признакам. Я видела, что между супругами Грилей установились какие-то холодные отношения. Они не были ласковы и жили друг с другом, как чужие. Септа как-то говорила мне, что это ей даже приятно, так как ей противны ласки этого человека. Я вполне сочувствовала ей в этом. У д-ра Грилея почти не было знакомых. Правда, он, по словам Септы, иногда уходил из дома и не возвращался по несколько суток, причем не говорил ей, где именно он находился все это время. Септа мирилась с этим. В первое время замужества он был ласков с ней, но потом она ему как будто надоела и он совершенно не обращал внимания на нее. Это, однако, не тяготило ее, так как она и сама-то совершенно не любила его. Жизнь ее была весьма незавидна. Правда, он никогда не обижал ее и даже редко говорил с ней, но именно это-то и причиняло ей страдания. Она боролась, как могла, с надвигающимся на нее отчаянием. Даже со мной она сдерживалась и никогда не жаловалась и не плакала: напротив, она упорно молчала. Лишь изредка у нее невольно вырывались грустные слова и в такие минуты глаза ее наполнялись слезами и я понимала, как ей тяжело было жить. Я пыталась утешить ее и мое сердечное отношение, кажется, ее немного облегчало. Она заходила ко мне очень часто, почти каждый день и я встречала ее всегда, как родную сестру. Как-то раз, поздно ночью, она явилась ко мне после того, как не была у меня в течение целых пяти дней. Рыдая, она рассказала мне, что муж запретил ей посещать меня, ссылаясь на то, что он не любит бессодержательной болтовни женщин и желает, чтобы она, в ближайшем будущем, совершила большое путешествие, так как она совершенно еще не видела света и подобное путешествие может принести ей только пользу. Я отказывалась понимать это: что побудило этого человека отправить в путь свою жену, которой он совершенно не интересовался.

Да и сама Септа не знала, что подумать об этом. Но все-таки она сказала, что охотно совершит путешествие, так как это поможет ей развлечься, причем больше всего ее радовало то, что она поедет одна. Около полуночи она ушла. Это произошло месяц тому назад и с тех пор я ее больше не видела. В последующие дни я часто наблюдала за домом доктора, но мне не удавалось видеть Септу; не видела я также и горничной, которая до того времени служила у моих соседей. Спустя неделю я, наконец, решила зайти в дом доктора, в его отсутствие. Когда я позвонила у дверей, мне открыл какой-то лакей, которого я раньше никогда не видела. На мой вопрос, где находится мистрис Грилей, он заявил мне, что она уехала с месяц тому назад. Не веря своим ушам я спросила, куда именно уехала хозяйка дома, на что лакей ответил, что она находится в Европе. Дальнейших подробностей он мне сообщить не мог, так как и сам ни разу не видел мистрис Грилей, которая уехала еще до его поступления на службу, причем прежняя горничная была рассчитана спустя несколько дней после отъезда ее госпожи. Я пошла домой, не зная, что и думать. Я не могу отделаться от странного ощущения, овладевшего мною с самого начала. Почему-то мне казалось, что тут совершено преступление. Я не допускала возможности, что мистрис Грилей уехала: и если это было так, то почему же она не написала мне ни разу? Почему она даже не сочла нужным проститься со мной? Ведь могла же она передать мне несколько слов через посредство своей прежней горничной! Я ничего не понимала в этом деле! На другой день я снова отправилась туда, уже к самому д-ру Грилею, и спросила его, как поживает его супруга и скоро ли она вернется? Он давал мне односложные ответы и в конце концов заявил, что по всей вероятности она никогда больше не вернется, что совместная жизнь с нею была для него мучением, что в Европе она чувствует себя хорошо, что она ему вовсе не нужна, что он ей об этом уже написал, что она ему ничего не ответила и что ему теперь до нее нет никакого дела. Когда я спросила у него ее адрес, он просто-напросто заявил, что и не подумает даже называть его, что он уже и прежде запретил своей жене бывать у меня и что он вовсе не желает, чтобы мы переписывались. Я, конечно, была страшно возмущена этим и не постеснялась откровенно высказать ему свой взгляд по поводу его поведения. Он попросил меня оставить его дом и я ушла, но, должна сознаться: он показался мне еще более подозрительным. У меня снова мелькнула мысль, что тут что-то не ладно. В последние дни я сама не своя: я боялась заявить полиции о своих подозрениях, так как от этого могли получиться для меня одни только неприятности. В конце концов я вспомнила о вас, мистер Пинкертон, явилась к вам и, вот, рассказала вам все, как было! А теперь, будьте любезны, выскажитесь по этому делу!

Нат Пинкертон ни единым словом не прервал рассказчицу.

После некоторого раздумья он встал и сказал:

— Дело не лишено интереса для меня! Я вполне разделяю ваше мнение и мне вся эта история кажется в высшей степени странной! Больше всего меня поражает то, что мистрис Грилей ни разу вам не написала! Я полагаю, что она в этом отношении не стеснялась бы запрещением своего мужа!

— Конечно нет! Во время последнего нашего свидания она ведь говорила мне, что тайком все-таки будет навещать меня! Она даже прямо заявила, что сбежит от него, если он задумает силой удерживать ее от посещений моего дома!

— Да, да, придется заняться особой этого доктора! — заявил сыщик.

Мистрис Рудж встала и протянула ему руку.

— Благодарю вас, мистер Пинкертон! Я знала заранее, что вы ответите именно так! Теперь, наверное, скоро выяснится, было ли совершено преступление в данном случае или же моя подруга действительно находится в Европе!

— Скажите, — спросил Пинкертон, — вы больше ничего особенного не замечали? Не говорила ли вам мистрисс Грилей когда-нибудь, что она считает своего мужа способным на что-нибудь дурное?

Подумав немного, мистрис Рудж ответила:

— Нет, этого она не говорила! За неделю до того дня, когда я ее видела в последний раз, она говорила, что боится своего мужа, что он порой как-то странно смотрит на нее, как будто собирается причинить ей какое-то зло! Это ощущение появлялось у Септы всегда, когда он на нее смотрел!

— Это не лишено известного значения! Стало быть, доктор Грилей все-таки не совсем забросил практику?

— Нет, не совсем! Он только не посещает больных.

— Отлично, в таком случае я прежде всего навещу его в качестве больного, как бы для того, чтобы с ним посоветоваться!

Вдруг мистрис Рудж воскликнула:

— Погодите, я что-то вспомнила! Септа как-то рассказывала мне, что в то время, когда она служила в магазине, у нее не было решительно никого близкого! Родители ее давно умерли, единственный брат ее, которому теперь должно было бы быть лет тридцать, в свое время уехал на золотые рудники в Калифорнию, где и пропал без вести. Она полагала, что там его застрелили, что весьма возможно!

— Это очень важно! В таком случае лучше будет, если я изображу этого брата, якобы возвратившегося сюда из Калифорнии! Да, так я и сделаю! Я отправлюсь к д-ру Грилею завтра же! Не знаете ли вы девичьей фамилии мистрис Грилей, а равно и имени ее брата?

— Брата ее звали Альфредом, а она была урожденная Ден-вор, — ответила мистрис Рудж. — Слава Богу, что я вспомнила обо всем этом!

— Вероятно, мистрис Грилей никогда не беседовала со своим мужем об этом брате?

— Не думаю! Она мне как-то говорила, что доктор лишь мимоходом справлялся о ее семейном положении!

— Очень вам благодарен, мистрис Рудж, что вы явились ко мне, — произнес Нат Пинкертон. — Мне что-то кажется, что нам предстоит раскрыть ужасную тайну и уличить преступника, который теперь чувствует себя еще в полной безопасности.

— Я была бы чрезвычайно рада, если бы вам удалось достигнуть этого!

После того, как мистрис Рудж распрощалась и ушла, Пинкертон призвал своего помощника Боба Руланда и рассказал ему, в чем дело. Боб принял живое участие в этом, причем ему показалось, что д-р Грилей не более, не менее, как опасный преступник, которого следует обезвредить во что бы то ни стало.

— Итак, — в конце концов заявил Пинкертон, — на тебя и на твоего товарища Моррисона теперь возлагается обязанность поочередно наблюдать за домом доктора, так как прежде всего надо узнать, чем он, собственно, занимается. А я завтра утром, в качестве брата исчезнувшей мистрис Септы Грилей, явлюсь к доктору, и тогда мы увидим, как он будет себя держать!

— Начать ли нам наблюдение сегодня же? — спросил Боб.

— Конечно! Чем скорее, тем лучше!

Под вечер Боб Руланд уехал по подземной железной дороге на 96-ую улицу, чтобы начать наблюдение за домом доктора Грилея и им самим. Под утро его должен был сменить другой помощник сыщика, Моррисон.

Было уже совершенно темно, когда Боб прибыл к дому доктора Грилея. В одном из окон нижнего этажа горел свет; на улице никого не было видно, так как эта часть города в столь поздний час обыкновенно была пустынна.

Молодой сыщик осторожно перелез через забор и бесшумно подкрался к дому. Прикорнув под окном, он заглянул в комнату.

Занавеси хоть и были спущены, но сквозь щель можно было видеть, что делается внутри.

Боб увидел изящно обставленную столовую, и сидящего в ней на диване темнобородого мужчину с характерным лицом желтоватого оттенка.

Рядом с этим мужчиной сидела молодая женщина: очевидно — дама полусвета.

Она была одета в дорогое, но пестрое платье. Щеки ее были нарумянены, а брови подведены.

На столе в холодильнике стояла бутылка шампанского.

«Сегодня, очевидно, нечего опасаться чего бы то ни было! — подумал Боб. — Но я все-таки исполню приказание начальника и останусь на своем наблюдательном посту!»

Он обошел вокруг дома и на некотором расстоянии за задним фасадом увидел маленькую беседку, в которой и решил расположиться на ночь. Из нее Боб мог наблюдать за всем домом и за калиткой, выходившей на улицу.

Он отправился через маленький луг, посередине которого стоял низкорослый кустарник.

Он уже хотел пройти к беседке, как вдруг в доме громко затрещал электрический звонок.

— Черт возьми! — пробормотал Боб. — Вероятно я наступил на какую-нибудь дощечку, соединенную проводом с домом! Очевидно, этот доктор принял меры, чтобы оградить себя от непрошенных гостей!

Боб быстро юркнул в кусты, хотя понимал, что здесь оставаться было нельзя, если бы доктор вздумал обыскать сад.

Вдруг он ногой наступил на какую-то деревянную подстилку, ощупал ее руками и убедился, что это крышка, закрывавшая какое-то круглое отверстие.

Боб решил спуститься в эту яму, поднял крышку и осветил углубление светом своего фонаря. Он заметил, что яма почти доверху наполнена листьями и хворостом.

В тот самый момент, когда открылась задняя дверь дома, Боб юркнул в яму и закрыл ее над своей головой деревянной крышкой.

Затем он окружил себя хворостом и листьями так, что весь оказался покрытым тем и другим. Только для глаз он оставил отверстие, чтобы иметь возможность смотреть наверх.

Он очутился в непроглядной тьме, так как деревянная крышка, по-видимому, очень плотно прикрывала отверстие.

Минут десять он пробыл так, не шевелясь.

Вдруг ему показалось, что где-то вдали он слышит голоса. Раздались чьи-то шаги над деревянной крышкой, и кто-то приподнял ее.

Яма озарилась ярким светом, и Боб увидел бледное перекошенное лицо доктора, который, коварно улыбаясь, смотрел вниз.

Боб уже подумал, что доктор его увидел, но тот не замедлил разубедить его в этом.

— Вероятно это ты, голубушка моя, нарушила мой покой! — хриплым голосом проговорил Грилей. — Спи спокойно! Я тебя не боюсь, можешь быть уверена в этом, хоть бы ты являлась мне каждую ночь!

Он умолк, но все еще смотрел в яму. По выражению его лица было видно, что слова не соответствуют истине, так как он, очевидно, страшно перетрусил.

В конце концов он снова закрыл крышку и Боб опять очутился в темноте.

Он решил подождать еще немного, пока, по его расчету, обыск в саду должен был прекратиться. Услышав слова доктора, он понял, что находятся в этой яме не один.

Тут он стал замечать, что тело его сквозь листву погружается все ниже и ниже, а когда он, наконец, попытался взобраться наверх, то провалился еще ниже, так что хворост совершенно закрыл его с головой.

— Черт возьми, неприятная история! — пробормотал он. — Стены-то из гладких и мокрых камней, по ним нет возможности выбраться отсюда! Чрезвычайно буду рад, когда мне, наконец, удастся вылезти из этой ямы!

Он стал делать отчаянные попытки взобраться наверх, но добился как раз обратного, погружаясь все ниже и ниже. Хворост и листва закрыли его сверху так плотно, что в конце концов становилось трудно дышать.

По-видимому, Боб попал в старый колодец большой глубины и положение его было крайне опасно.

Когда он стал раздвигать листву руками, она вдруг подалась под его ногами и он быстро опустился еще на несколько метров ниже.

К счастью, листва над ним не закрылась совсем плотно и воздух продолжал проникать к нему, но вместе с тем он ощутил снизу страшный запах разлагающегося трупа.

Пытаясь удержаться, он расталкивал листву, но вдруг вскрикнул от ужаса. Холодный пот выступил у него на лбу.

Он нечаянно прикоснулся к чьей-то холодной как лед руке.

Но привыкший ко всякого рода неожиданностям, молодой сыщик быстро оправился от испуга, вынул электрический фонарь и нажал кнопку.

Он увидел перед собою очертания одетого во все темное женского трупа. Когда он осторожно раздвинул хворост, чтобы поближе взглянуть на покойницу, он снова вскрикнул, так как увидел, что у трупа недостает головы.

Несомненно, это был труп несчастной мистрис Септы Грилей. Но куда же девалась голова? Очевидно, этот негодяй, д-р Грилей, обезглавил свою жену, хотя нельзя было догадаться, по какой причине он это сделал.

Боб знал всю историю несчастной женщины, так как Пинкертон рассказывал ему все, о чем говорила с ним мистрис Рудж.

Септа Грилей ничем не провинилась и не заслужила столь ужасной смерти. Оставалось только предположить, что она надоела своему мужу, который и поспешил от нее отделаться. По-видимому, он предпочитал вести свободную жизнь.

Но почему же он обезглавил свою жену? Ведь он, в качестве врача, мог пустить в ход и иные средства, как, например, быстродействующий яд, при помощи которого он достиг бы своей цели с одинаковым успехом.

Интерес сыщика был сильно возбужден. Он в данную минуту позабыл о желании выбраться из ямы и начал искать голову трупа.

Находясь уже на самом дне ямы, он не мог упасть еще ниже.

Дно это было покрыто слоем грязи, фута в три вышиной. Боб начал раскапывать эту грязь и, наконец, действительно нашел голову, которую поднял и стал рассматривать при свете своего фонаря.

Так как голова пролежала в плотном слое грязи, то она еще не успела разложиться и сохранилась довольно хорошо. Ясно можно было различить черты симпатичного лица, волосы были еще кое-как собраны в прическу, и только рот перекосился, точно от страшной боли.

Боб решил так или иначе захватить голову с собой.

Однако ему предстояла весьма трудная задача: надо было взобраться наверх, в сад.

После нескольких неудачных попыток Боб убедился, что старания его ни к чему не приведут. Стены были гладки и мокры, и как раз в этот день он забыл взять с собою необходимые в таких случаях приспособления для ног.

Хворост и листва снова и снова подавались, когда Боб пытался вылезти наверх.

В конце концов ему пришлось утешить себя мыслью, что его невольное пленение в колодце должно скоро подойти к концу. Под утро должен был явиться на смену Моррисон. Он обнаружит исчезновение Боба, а тогда, несомненно, начальник примет меры к розыску его и, конечно, дойдет и до колодца.

В данную минуту Боб не мог криками обратить на себя внимание обитателей дома или прохожих. Стоило только д-ру Грилею узнать, что в колодце находится живой человек, как он, наверно, немедленно примет меры, чтобы обезвредить его, так как, естественно, должен был сообразить, что труп его жены найден и преступление обнаружено.

Боб поэтому примирился со своей участью, хотя положение его было далеко не из приятных. Ноги его вязли в холодной, липкой грязи. Кругом стояло удушливое зловоние, да и близость обезглавленного трупа не могла, конечно, прибавить удовольствия к пребыванию там.

Час проходил за часом.

По пробивавшемуся сверху через листву и хворост чуть заметному свету Боб догадался, что настал рассвет.

Но ожидаемая помощь не явилась. Конечно, днем Пинкертон не имел возможности производить розыски.

Боб понял, что ему придется потерпеть до ночи. Ему все-таки удалось убрать листву настолько, что над головой его получилось пустое пространство, и его неминуемо должны были увидеть, как только откроют крышку.

Находясь в таком положения, он решил немного соснуть. Но сон был очень неспокойный, нарушаемый страшными кошмарами.

Мало-помалу свет стал тускнеть: день, очевидно, клонился к концу.

Этот день был одним из самых ужасных во всей жизни молодого сыщика.

Около шести часов утра второй помощник Пинкертона, Моррисон, медленно приближался к дому доктора на 96-й улице. Он часто оглядывался по сторонам, но на улице не было ни души.

Проходя мимо маленькой виллы доктора, Моррисон тихо свистнул, давая этим Бобу знак, что он явился на смену.

Днем Моррисон, конечно, не мог проникнуть в сад: приходилось оставаться на улице. В саду его обязательно сразу заметили бы, так как там негде было спрятаться.

Моррисон пошел еще немного дальше, ожидая с минуты на минуту появления Боба.

Но Боба не было.

Моррисон прошелся еще несколько раз, от времени до времени посвистывая, но ответа все не было и Боб не являлся.

Моррисон начал беспокоиться. Или д-р Грилей ушел из дома и Боб выслеживает его, или сыщик находился в опасности.

В первом случае Боб, наверно, оставил бы какой-нибудь знак, или, вернее всего, — бы меловыми значками избранный им путь.

Но Моррисон, несмотря на все свои старания, нигде никаких знаков не находил.

Оставалось предположить, что Боб попал в опасное положение. Быть может, Боб во власти этого доктора и уже сделался его жертвой.

Моррисон рискнул перелезть через забор, хотя было уже совершенно светло.

В доме все было тихо.

Моррисон видел весь сад, и так как там не было ни души, то молодой сыщик решил, что и Боба там нет.

Он заметил закрытую крышкой яму, но никак не предполагал, что Боб находится именно там; у него даже не явилось мысли об этом.

Он обошел вокруг всего дома, прислушивался у каждого окна, но не расслышал ни одного звука. Да, если Боб и попал в этот дом, то теперь уж спасти его было невозможно.

В конце концов Моррисон вышел опять на улицу и отправился в ближайшую кофейню, откуда вызвал по телефону Пинкертона. Оказалось, однако, что сыщик уже ушел по другому делу.

Таким образом, раньше десяти часов он не мог явиться на 96-ю улицу.

Моррисон, волнуясь все больше и больше, ходил взад и вперед около дома доктора, украдкой заглядывая в окна.

В начале восьмого часа открылась дверь, вышел молодой лакей и принял от разносчика свежие булки.

Около половины десятого Моррисон увидел и самого хозяина дома; он открыл на первом этаже окно и выглянул на улицу. Вид у него был усталый, лицо бледное.

Моррисон спокойно пошел дальше, как ни в чем не бывало.

Вдруг кто-то его окликнул:

— Моррисон!

Молодой сыщик обернулся и увидел просто одетого муж-г чину с русой бородой.

Он спросил недоверчиво:

— Это вы, мистер Пинкертон?

— Конечно я! Иди сюда!

Моррисон вздохнул с облегчением и сейчас же подошел к своему начальнику.

— Боб пропал! — сразу доложил он.

Пинкертон вздрогнул.

— Что такое? Боб пропал? Ты не видел его?

— Нет! Несколько раз я давал сигналы, даже был в саду Грилея и нигде не мог его найти!

— Что же могло с ним случиться? Ведь самовольно он не оставил бы своего поста! Быть может, он выслеживает доктора?

— Нет оснований предположить это! Доктор Грилей у себя дома! Я видел, как он выглядывал из окна!

— Значит, Боб был неосторожен и попал в руки этого доктора! Надо будет мне сейчас же пойти к нему! Думаю, мне удастся раскусить, что это за тип!

— Надеюсь, Боба еще можно будет спасти! — заметил Моррисон, сильно беспокоившийся за своего товарища и друга.

— Будем надеяться! Ты пока оставайся здесь и к дому больше не подходи! Если Грилей тебя уже видел, то твое вторичное появление может возбудить в нем подозрения!

— Слушаюсь! Я не пойду больше туда!

Нат Пинкертон быстро направился к дому врача. Открыв калитку, он позвонил у дверей.

Ему открыл молодой лакей.

Пинкертон не дал ему сказать ни одного слова, а просто, отодвинув его в сторону, вошел в переднюю.

— Что это значит? — проговорил лакей.

— Тише! — шепнул Пинкертон. — Я устраиваю сюрприз! Дома ли господа Грилей?

— Сам мистер Грилей дома, а мистрис Грилей уже с месяц, как находится в Европе!

Сыщик слегка вскрикнул, как бы от испуга.

— Как? Моей сестры нет дома? Что ей нужно было в Европе?

— А, мистрис Грилей ваша сестра?

— Да, да! Когда же она вернется сюда?

— Она поехала для развлечения! Впрочем, точно не знаю, так как я еще не служил здесь, когда она уехала, а барин, конечно, мне ничего не рассказывал!

— Я его лично расспрошу! Проводите меня в приемную и попросите мистера Грилея туда.

Лакей впустил сыщика в приемную, расположенную на нижнем этаже и пошел за своим барином.

Нат Пинкертон нарочно действовал именно так, потому что если бы он велел доложить о себе, то наверняка не был бы принят.

Он скоро убедился, что предчувствие его не обмануло. Лакей вернулся и, пожимая плечами, сказал:

— Мистер Грилей, к сожалению, не может принять вас.

— Что такое? — вспылил сыщик. — Он не может принять своего шурина, которого не видел много лет и который только что вернулся на родину?

— Ничего не поделаешь! Мистер Грилей приказал мне передать вам отказ, и мне ничего иного не остается!

— А где он сам?

— В своем рабочем кабинете на втором этаже!

— Я пойду к нему!

— Ради Бога, этого нельзя! За это попадет мне!

— Я обязательно должен его видеть!

Сыщик подошел к двери, открыл ее и, войдя в переднюю, поднялся вверх по устланной коврами лестнице на второй этаж. Там он открыл первую попавшуюся дверь.

Он попал как раз туда, куда было надо — именно в рабочий кабинет доктора.

Сидевший за письменным столом д-р Грилей вскочил.

— Что это значит? Как вы смеете нарушать мой покой? — вспылил он.

Нат Пинкертон, закрыв за собою дверь, выпрямился во весь свой богатырский рост.

— Я — Альфред Денвор, — заявил он. — Я брат вашей супруги Септы и, стало быть, — ваш шурин!

Грилей злобно взглянул на посетителя.

— Ведь вы слышали, что вам заявил лакей?

— Слышал!

— Стало быть, вам сказали, что я не могу принять вас?

— Сказали! Но я-то должен с вами поговорить! Прежде всего я хочу знать, что делает моя сестра в Европе, и какой ее адрес, чтобы списаться с ней! Кроме того, я должен ее лично видеть; я поеду в Европу! Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я явился к вам! Я прошу вас дать мне необходимые сведения!

— А если я их не дам? — насмешливо возразил доктор. Пинкертон сделал вид, как будто страшно рассердился.

— Послушайте! — крикнул он. — Вы не посмеете сделать этого! Как вы смеете так вести себя со мной? Разве это пристойно воспитанному человеку, тем более родственнику?

Доктор презрительно улыбнулся.

— Какое тут еще родство! Септа мне не жена больше!

— Как так? Разве вы развелись?

— Нет! Я ей не дам свободу! Я не позволю ей сделать несчастным другого мужчину, за которого она может еще выйти замуж!

Пинкертон, сжав кулаки, заскрежетал от злости зубами.

— Милостивый государь! — прошипел он. — Я не верю ни одному вашему слову! Я помню Септу как добрую, хорошую женщину! Если ваш брак, действительно, и был несчастлив, то виновны в этом только вы!

— Я попрошу вас замолчать! — воскликнул врач. — Вы ровно ничего не знаете! А теперь попрошу вас оставить меня в покое! Мне некогда!

— Нет, уж вы меня извините! — крикнул Пинкертон. — Я отсюда не уйду, прежде чем вы мне не скажете, где теперь находится Септа! Затем я желаю узнать, почему именно она уехала в Европу и почему ваш брак был несчастлив! Пока вы не представите мне все эти сведения, я не уйду!

Доктор откинулся в своем кресле, скрестил руки на груди и ответил:

— Никаких сведений я вам не дам и еще раз требую, чтобы вы ушли отсюда!

— Не уйду! Я требую объяснений! — крикнул Пинкертон, топая ногами.

— А я их не дам! Если вы не уйдете, то я приму свои меры!

— Попробуйте!

— Я прикажу лакею вывести вас!

— Пусть попробует!

Вдруг доктор рванул один из ящиков письменного стола и, выхватив оттуда револьвер, прицелился в сыщика;

— Я пристрелю вас!

Пинкертон насмешливо расхохотался. Он посмотрел на револьвер и спокойно произнес:

— Вы хотите стрелять из незаряженного револьвера? Не испугаете!

Хитрость удалась.

Грилей взглянул на револьвер, но в тот же момент Пинкертон подскочил к нему и вырвал револьвер. Схватив его и отступив на несколько шагов, он с решительным видом направил револьвер на голову доктора. Вместе с тем он спокойно произнес:

— Немедленно садитесь!

В манере сыщика было что-то повелительное, не допускавшее возражений. Тем не менее доктор не сел. Он побледнел, стараясь сохранить спокойствие, даже попытался улыбнуться.

— Неужели вы будете стрелять? — спросил он.

— Ведь и вы угрожали мне!

— То была шутка! Я никогда не выстрелил бы.

— А вот я нисколько не шучу, и если вы не исполните моментально моего приказания, то убью вас! Я не позволю вам потешаться надо мной. Я долго жил на золотых приисках в Калифорнии и вам, конечно, известно, что там люди умеют обращаться с оружием! Так вот: сядете вы или нет?

Угроза прозвучала столь резко и неприятно, что Грилей предпочел сесть на указанный ему стул. Он перепугался, зная, что люди, жившие на золотых приисках, действительно не стесняются стрелять.

Когда он сел, Пинкертон, взяв стул, сел напротив, все время держа револьвер на прицеле.

— А теперь вы соблаговолите дать мне всестороннее объяснение.

Грилей пожал плечами.

— Объяснение это мало удовлетворит вас! — возразил он. — Я ничего не могу сказать о местопребывании вашей сестры, так как сам не знаю, где она находится!

— Это ложь!

— Нет, это правда!

— Расскажите, почему ваш брак с Септой был несчастлив!

Помолчав немного, доктор глубоко вздохнул.

— Я люблю Септу больше всего на свете! — произнес он. — Я вначале думал, что и она любит меня! Но это был самообман, заблуждение! Стоит мне вспомнить прошлое и сердце мое кровью обливается!

«Лицемер!» — подумал Пинкертон.

— Но мечта о счастье, — продолжал доктор, — вскоре разлетелась: Септа изменяла мне!

Пинкертон яростно вскрикнул:

— Это ложь! Никогда она не могла сделать этого! Это ваша выдумка!

— Нет, это сущая правда!

— Никогда не поверю! Но если вы солгали, мистер Грилей, если я увижу Септу и узнаю, что вы оклеветали ее, то горе вам! Я страшно отомщу вам!

— Не удастся! Септа сама сознается вам в своей вине!

— Почему же вы не развелись с ней? Почему вы отправили ее в Европу?

— Я уже сказал вам, что не дал ей свободу, так как не хочу допустить, чтобы она вышла замуж за другого, которого сделает таким же несчастным, как и меня. Мне она разбила жизнь! Для меня нет больше радости в жизни и я утешаюсь только научными занятиями!

— Вот как!

— Да, именно так! Я никогда больше не доверюсь ни одной женщине и никогда больше не женюсь!

— Больно же вас оскорбила моя сестра! И все-таки я не верю этому, не могу верить!

— И все-таки это так! У меня не хватило сил изгнать ее из моего дома без средств и потому я снабдил ее большой суммой денег, которых хватит ей на долгое время, если она только не будет расточительна. Она уехала в Европу, но не я потребовал этого, а она сама заявила, что уедет!

— Куда она собиралась ехать?

— Она уехала в Геную, а оттуда собиралась в Монте-Карло! Правда, она прислала мне оттуда открытку, где сообщала о своем прибытии. Но я не знаю ни дня ее отъезда из Нью-Йорка, ни названия парохода, на котором она уехала!

— Сохранили ли вы эту открытку из Монте-Карло?

— Возможно, что она где-нибудь спрятана! Надо будет приказать лакею разыскать ее! Но возможно также, что она давным-давно попала в печку!

— Удачная уловка!

— Уловка? Ничуть! Я теперь уже примирился с неизбежным! Если я сам стараюсь позабыть о Септе, то только потому, что всякое воспоминание о ней причиняет мне душевную боль!

— Когда получили вы открытку из Монте-Карло?

— Недели две тому назад!

— После того вы не получали больше никаких известий?

— Никаких.

— С кем именно Септа вас обманывала?

— Имени его я не назову!

— Я хочу наказать его! Я вызову его на дуэль! Назовите мне его!

— Нет, этого я не сделаю! На это у меня есть свои причины! Я, впрочем, думаю, что он вместе с ней уехал в Европу, так как со времени отъезда Септы его больше нет в городе.

Если вы поедете туда, то, вероятно, увидите его вместе с вашей сестрой и сумеете наказать по заслугам!

— Я пойду по следам Септы, начиная от Монте-Карло, и найду их во что бы то ни стало!

— Скажите, вы богаты?

— Слава Богу, богат! Мне повезло в Калифорнии и теперь я миллионер! Я и явился сюда, чтобы выделить моей сестре часть своего богатства, а тут приходится слышать такие вещи!

Доктор встал, причем Пинкертон уже не препятствовал ему.

— Теперь, — сказал Грилей, — вы поймете, почему я сначала не хотел принимать вас и говорить с вами! Я не хотел бередить старую рану!

Сыщик тоже встал и медленно подошел к двери. Там он положил в карман револьвер доктора, остановился и сказал:

— Я знал очень хорошо свою сестру, а потому утверждаю и теперь: быть не может, чтобы она поступила так, как вы говорите! Говорите что хотите, но мне кажется, что вы меня обманываете! Если это действительно так, то берегитесь, доктор! Мы сочтемся с вами, да так, как вы того и не ожидаете! Пока я уйду, но весьма возможно, что в ближайшем будущем мы опять увидимся при несколько иных обстоятельствах!

— Возможно! — отозвался доктор. — Во второй раз я уже не попадусь врасплох, мистер Денвор!

Сыщик вышел на улицу.

Выйдя из дверей, он заметил, что Грилей наблюдает за ним из окна.

Пинкертон пошел дальше и приблизился к тому месту, где его ждал Моррисон.

Обернувшись, он заметил, что на некотором расстоянии за ним следует лакей Грилея, которому, по всей вероятности, было поручено узнать, где живет Денвор.

— Что ж, милый мой, я не лишу тебя этого удовольствия! — пробормотал Пинкертон и, не обращая внимания на Моррисона, направился дальше, до Третьей авеню, и зашел в первую попавшуюся маленькую гостиницу.

Там он попросил отвести ему номер, где и снял грим. Исчезли русая борода, парик и длинное дорожное пальто, и вскоре Пинкертон принял опять свой обычный вид.

Выйдя на улицу, он увидел, что лакей все еще ходит взад и вперед перед подъездом гостиницы.

Лакей и не подозревал, что вышедший из гостиницы элегантно одетый господин с бритым лицом был не кто иной, как мнимый Альфред Денвор, по пятам которого он шел, начиная от дома своего барина.

Нат Пинкертон вернулся на 96-ю улицу и тут встретился с Моррисоном.

— А Боб все еще не подает никаких признаков жизни! — произнес Моррисон.

Пинкертон посмотрел на часы. Было уже два часа дня.

— Это нехорошо! — сказал он. — Но ведь днем мы не можем проникнуть в дом! Правда, можно ожидать, что Грилей уйдет из дома, а лакея теперь нет, так как он выслеживает меня. Но возможно также, что доктор останется дома и тогда нельзя будет войти туда. Придется подождать до вечера, а там я предприму тщательный обыск всего дома! Быть может, мы найдем следы исчезнувшей супруги доктора!

Оставив Моррисона на месте для наблюдения за домом, Пинкертон направился домой и в это время увидел, как по другой стороне улицы возвращался лакей.

Сыщик приказал Моррисону немедленно навестить его, если бы д-р Грилей вышел из дома, а сам отправился к себе, где его ждали срочные дела.

Он сильно беспокоился об участи Боба. Дома тоже не было от него никаких сведений.

Приходилось опасаться самого худшего. Нат Пинкертон убедился, что д-р Грилей был человек крайне опасный и что, вне всякого сомнения, он совершил преступление.

С наступлением темноты Нат Пинкертон снова отправился на 96-ю улицу. От Моррисона сведений не поступало, а это значило, что д-р Грилей днем никуда не выходил.

Сыщик застал своего помощника на месте.

— Грилей никуда не уходил! — доложил Моррисон. — Он несколько раз появлялся у окна, а лакей выходил по малым поручениям. Около четырех часов дня лакей унес куда-то великолепный букет цветов. Я сумел подойти близко и расслышать, что цветы предназначены для какой-то танцовщицы, проживающей на 24-й улице, которую доктор пригласил сегодня вечером поужинать в отдельном кабинете ресторана Вилькота!

— Ага, это хорошо! Надо будет и мне побывать там!

Затем сыщики вместе подошли к дому и Пинкертон сказал:

— Теперь я войду в дом! Слушай меня, Моррисон. Я обыщу все комнаты так, что доктор ничего не заметит, да и лакей не увидит! Но если бы они все-таки поймали меня, то я подал бы тебе сигнал либо свистком, либо выстрелом! Прежде чем войти в дом, ты предварительно вызови тогда ближайшего полисмена!

— Слушаю!

Нат Пинкертон оглянулся по сторонам. Нигде не было ни души; сыщик порелез через забор и подкрался к самому дому.

Он открыл заднюю дверь отмычкой и вошел внутрь.

Тем временем Моррисон ходил взад и вперед перед домом, стараясь остаться незамеченным и ожидая сигнала своего начальника. Но все было тихо.

Пинкертону удалось обыскать дом, не будучи замеченным ни самим доктором, ни его лакеем.

Около девяти часов вечера д-р Грилей вышел из дома и отправился в город.

Моррисон не пошел за ним, зная, что доктор идет в ресторан Вилькота на свидание с танцовщицей.

Спустя короткое время Пинкертон вернулся и подошел к Моррисону.

— Ну что? — спросил тот.

— Ни единого следа Боба! — досадливо ответил сыщик. — Но я нашел нечто другое, весьма важное! В погребе имеются составные части маленькой заправской гильотины французского образца, а на остро отточенном ноже сохранились следы крови!

— Ужасно! — отозвался Моррисон. — Неужели Грилей убил свою жену посредством гильотины?

— Это мы еще разузнаем! Теперь я обыщу сад, так как можно предположить, что доктор, убив свою жену, зарыл ее где-нибудь в саду!

— Грилей ушел!

— Знаю! Я наблюдал за ним, когда находился внутри дома!

Нат Пинкертон отправился в сад и начал искать вблизи заднего фасада дома, обыскивая каждую пядь земли. При этом он лишь изредка пользовался своим фонарем, так как не хотел быть замеченным лакеем.

Он не считал лакея виновным и полагал, что тот и понятия не имеет о том, что делается в этом доме. Тем не менее, могла получиться неприятная сцена, если бы явился лакей и стал требовать объяснения поисков, производимых сыщиком.

Пинкертон, осмотрев беседку, теперь приближался к тому месту, где находилось отверстие колодца.

Сыщик уже несколько раз замечал маленькие дощечки, спрятанные под травой и сразу сообразил, в чем тут было дело. Каждая из этих дощечек была соединена с домом электрическим проводом, так что в доме раздавался звонок, как только чья-либо нога наступала на такую дощечку.

Теперь Пинкертон подошел к колодцу.

Он поднял крышку и осветил яму ярким светом своего фонаря.

В тот же момент он вскрикнул от удивления, так как на некоторой глубине увидел лицо своего помощника, Боба Ру-ланда, высовывавшееся из кучи листьев и хвороста.

Боб сразу увидел своего начальника.

— Мое почтение, начальник! Долго же вы заставили себя ждать! — сказал он.

— Черт возьми, Боб! Давно ты там сидишь?

— С прошлой ночи! Положение мое не из особенно приятных!

— Погоди, я сейчас вытащу тебя оттуда!

— Ладно! А я вас приведу в изумление тем интересным открытием, которое я здесь сделал!

Нат Пинкертон вспомнил, что он видел вблизи заднего фасада дома маленькую лестницу. Он принес ее и опустил в колодец.

Усталый и ослабевший Боб вылез оттуда наружу.

— Слава Богу! — вырвалось у него. — Наконец-то я выбрался из этой проклятой ямы! Вторично я не хотел бы попасть туда!

— А что ты принес с собой?

Боб молча показал своему начальнику голову несчастной Септы Грилей.

— Это голова Септы? — в ужасе воскликнул Пинкертон.

— Совершенно верно! А обезглавленный труп лежит на дне колодца.

— Наконец-то мы уличили этого негодяя! А я уже нашел орудие убийства, при помощи которого он совершил это злодеяние!

Боб в кратких словах рассказал, что с ним произошло и как он очутился на дне колодца.

Пинкертон отправился к дому и открыл парадную дверь.

Он назвал себя прибежавшему лакею, заявив:

— Я уже заходил сюда в гриме под именем Альфреда Денвора.

— Неужели это вы? — воскликнул лакей, знавший знаменитого сыщика по имени и весьма уважавший его.

— Да, это я! И я хочу сообщить вам, что ваша барыня вовсе не уезжала в Европу!

— Где же она находится?

— Ее обезглавленный труп лежит на дне колодца в саду! Ее убил сам доктор Грилей!

— Неужели это возможно? Неужели я состоял на службе у такого негодяя?

— Да, именно! Но теперь вашей службе пришел конец! Я сейчас же отправляюсь в ресторан Вилькота, чтобы арестовать вашего барина!

— Это, конечно, надо сделать немедленно! А у меня с самого начала было какое-то чувство страха в присутствии доктора! Я тоже часто думал, что этот доктор нехороший человек!

Наблюдательный сыщик сразу понял, что лакей был вполне искренен и что он не был причастен к преступлению, совершенному его барином.

Лакей рассказал, что доктор Грилей приказал ему выследить мнимого Альфреда Денвора и узнать, где тот проживает, но дальнейших распоряжений он не давал.

— В таком случае нам здесь больше делать нечего! — заключил Пинкертон.

Сыщик со своим помощником и лакеем находились в рабочем кабинете доктора, где на столе было расположено несколько банок со спиртом. Пинкертон взял одну из них и положил туда голову убитой Септы. Затем завязал банку и завернул ее в бумагу.

Лакей в ужасе смотрел на эту голову, в то же время удивляясь сыщику, которому удалось уличить преступного доктора.

Боб остался вместе с лакеем в доме, чтобы находиться здесь в случае, если бы доктор почему-либо неожиданно явился домой.

Пока молодой сыщик подкреплялся бутылкой вина и холодной закуской, Нат Пинкертон с Моррисоном отправились в ресторан Вилькота на 12-ой улице, где бывала только лучшая публика Нью-Йорка.

Банку с головой убитой Септы Пинкертон нес с собой.

Прибыв в ресторан, сыщик и его помощник разузнали, что д-р Грилей часто бывает здесь с дамами полусвета и ужинает обыкновенно в отдельном кабинете.

В данное время он занимал кабинет № 22 на втором этаже.

Прежде чем Нат Пинкертон пошел наверх, он переоделся, так как хотел ошеломить доктора и таким путем заставить его сразу сознаться в преступлении.

В одном из уютных кабинетов второго этажа сидел д-р Грилей со своей танцовщицей. На столе был сервирован роскошный ужин.

Грилей со своей собеседницей уже успели поужинать. Танцовщица с нетерпением ждала десерта и по ее просьбе Грилей позвонил.

Дверь открылась и на пороге появилась фигура официанта с бритым лицом.

— Что прикажете? — спросил тот.

— Позовите мне того официанта, который подавал нам.

— Я заступил на его место и буду прислуживать вместо него.

— Ладно! Принесите десерт и поставьте на лед бутылку шампанского!

— Слушаюсь!

Официант вышел.

Спустя несколько секунд дверь снова отворилась и вошел тот же официант.

— Вот вам десерт! — спокойно произнес он, держа в руке банку, в которой находилась голова Септы…

Танцовщица дико вскрикнула, всплеснув руками.

Д-р Грилей заревел от ужаса при виде банки с головой и все лицо его перекосилось.

Переодетый официантом Нат Пинкертон посмотрел негодяю в глаза.

— Вы убили вашу супругу, д-р Грилей! — произнес он. — Не отнекивайтесь! Вы гильотинировали ее!

Услышав этот голос, доктор вскочил.

— Вы кто вы такой?

— Сегодня утром я был Альфредом Денвором, а теперь я — Нат Пинкертон! — ответил сыщик.

Преступник обеими руками схватился за голову.

— Нат Пинкертон! — дрожащим голосом произнес он.

Вдруг он покачнулся и, опрокинув стол, растянулся на полу; на губах его выступила кровь.

Танцовщица, дрожа всем телом, ушла из кабинета.

Моррисону, вошедшему в кабинет вслед за своим начальником, не пришлось применять наручников.

Д-ра Грилея отправили в больницу при тюрьме.

Он пришел в себя лишь на следующий день и видно было, что смерть его близка.

Так как он и сам чувствовал это, то сознался во всем.

Из его показаний выяснилось, что он издавна занимался изучением научного вопроса, продолжает ли в течение некоторого времени после казни жить голова обезглавленного человека.

Мало-помалу он дошел до того, что в погребе своего дома приспособил гильотину, намереваясь со временем испробовать ее действие на ком-нибудь.

Долго он не решался произвести этот опыт, страшась убийства.

Но тут как раз наступило время, когда его любовь к жене превратилась в ненависть.

Жена не любила его и не стеснялась высказывать ему это в глаза.

Ненависть к Септе росла с каждым днем.

Кроме того, д-р Грилей любил жить разгульно, а жена его в этом стесняла. И вот у него зародилась мысль сделать из нее жертву во имя науки и, обезглавив ее, установить путем наблюдений, долго ли еще после казни ее голова будет жить и находиться в сознании.

Мысль эта с течением времени превратилась в твердое решение. Доктор сделал все необходимые приготовления.

За несколько дней до убийства была уволена горничная, которой доктор заявил, что Септа уезжает. Он рассчитывал на то, что горничная расскажет это соседям.

Затем, в один из последующих дней, он связал свою жену, отнес в погреб и там обезглавил.

Правда, ему не удалось установить того, чего он добивался, так как в момент совершения убийства его обуял ужас.

Он бросил труп и голову в глубокий колодец.

Спустя несколько дней доктор Грилей умер.

Дивный праздничный день клонился к концу. Погода весь день стояла хорошая и ясное солнышко сияло на безоблачном небе, маня людей в парки и окрестности Нью-Йорка.

Повсюду царило оживление. На Гудзоне и Ист-ривер параходы были переполнены пассажирами, совершавшими увеселительные поездки.

Солнце село. Начало быстро темнеть и народ со всех сторон стал возвращаться домой.

В северной части Нью-Йорка, в Кедровом парке, тоже было много гуляющих, которые теперь направлялись обратно в город; большинство публики возвращалось по Шеридан-авеню, застроенной маленькими виллами и фабричными зданиями.

Группа из нескольких человек приближалась к большой, красивой вилле, стоявшей как раз напротив высокого фабричного корпуса.

— Эта вилла принадлежит богачу Иосифу Ангри! — сказал один из мужчин. — Ему принадлежит и фабрика напротив! Говорят, у него миллионное состояние! У него был сын, который полгода тому назад умер от удара!

— Хотел бы я быть наследником старика! — заметил другой. — Недурно бы получить такое состояньице!

Все рассмеялись. Вдруг первый из говоривших сказал:

— Вон, посмотрите, старик Ангри выглядывает из окна!

И действительно, в одном из окон первого этажа неподвижно стоял старик и смотрел на улицу.

Но чем ближе подходили люди, тем более бросалось им в глаза странное и ненормальное положение всей фигуры старика.

За сумерками нельзя было видеть лица; ясно вырисовывались только его седые волосы. Голова как-то отвисала вниз и, казалось, старик смотрит прямо вниз, вдоль отвесной стены. При этом он не шевелился, и, казалось, что в окне стоит какая-то кукла, а не живой человек.

— Тут что-то неладно! — сказал какой-то мужчина. — Не случилось ли чего-нибудь со стариком?!

Хотя эти слова были произнесены довольно громко, старик в окне не пошевельнулся. Тогда тот же мужчина крикнул еще громче:

— Алло, мистер Ангри! Что с вами? Вам дурно?

Ответа не последовало и фигура старика оставалась по-прежнему неподвижна.

Несколько человек из собравшейся публики подошли тогда к калитке и позвонили. Вскоре послышались чьи-то тяжелые шаги и калитку открыл старик-лакей.

— Где находится мистер Ангри? — спросило его несколько голосов сразу.

— Наверху, в своем кабинете на первом этаже! — ответил лакей с удивленным видом. — Что вам нужно от него?

— Кажется, с ним произошло несчастье! Отойдите-ка немного от калитки, сюда на улицу и посмотрите наверх.

Лакей, взглянув на неподвижную фигуру старика в окне, вскрикнул от испуга.

— Да, это барин и есть! — проговорил он. — Я сейчас пойду наверх! Тут что-то случилось!

— Кроме вас никого в доме нет?

— Никого! Вся прислуга в отпуске! Будьте добры, пойдите кто-нибудь со мной!

К лакею присоединилось двое мужчин и вместе с ним поднялись на первый этаж по устланной широкими, мягкими коврами лестнице.

Лакей открыл дверь роскошно обставленного кабинета и немедленно зажег электричество, так что комната озарилась ярким светом. Затем он вышел на середину кабинета.

Иосиф Ангри сидел в кресле у окна, опираясь грудью на подоконник; одной рукой он, казалось, подпирал голову, другая отвисала вниз.

Голова была обращена к улице.

Лакею стало жутко.

— Мистер Ангри! — позвал он.

Не получив ответа, он подошел к старику и прикоснулся к его плечу.

— Мистер Ангри!

Старик не пошевельнулся.

Тогда лакей повернул старика к себе.

Он держал в руках безжизненное, неподвижное тело.

На присутствовавших уставились стеклянные глаза мертвеца.

Лицо было перекошено, как будто покойный незадолго до кончины перенес страшную физическую боль.

Лакей тотчас же опустил труп в кресло. На глазах его показались слезы.

— Он умер! — всхлипывал лакей, утирая свои влажные глаза. — Вы понятия не имеете, господа, какой добрый и благородный человек был мистер Иосиф Ангри! Я уже много лет служу у него и, судя по состоянию его здоровья, мне казалось, что он проживет еще очень долго! А теперь — его, очевидно, постигла та же судьба, что и сына его, в то время, как он смотрел из окна.

— Надо немедленно известить полицию и врача! — сказал один из присутствовавших мужчин. — Надо же узнать, как все это случилось!

— Конечно! Я сейчас пойду к телефону!

Лакей, вместе с другими, сошел на нижний этаж и известил полицию о случившемся.

Вскоре явились полицейские чины; полицейский врач произвел тщательный осмотр покойника.

— Странно! — произнес он наконец. — Причина смерти, очевидно, та же, что и у мистера Александра Ангри, сына покойного! Полгода тому назад я нашел его мертвым, здесь, в этом кабинете за письменным столом! Он скончался так же внезапно и неожиданно, как теперь его отец!

Полицейский инспектор Дредман покачал головой.

— Странный, загадочный случай! Я подозреваю, что тут произошло какое-нибудь преступление! Впрочем, некоторое время тому назад я получил приказ сообщать о таких случаях главному полицейскому управлению! Таких смертельных случаев произошло уже несколько и управление намерено расследовать их. По мнению инспектора Мак-Конелла, с которым я недавно беседовал по этому поводу, мы имеем дело с какой-то новой быстротечной смертельной болезнью или же с преступлением!

Полицейский врач выразил недоумение, сказав:

— Не думаю, что тут произошло преступление! На трупе нет никаких следов ранений и я не допускаю мысли, что мистер Ангри отравлен! Впрочем, это выяснится после вскрытия! Но вы, конечно, заявите о происшедшем главному управлению! Интересно, как там отнесутся к этому делу.

Инспектор Дредман известил по телефону главное полицейское управление. Ему ответили оттуда, что инспектор Мак-Конелл в скором времени прибудет на место происшествия.

Полицейский врач предпочел пока не составлять протокола о причине, вызвавшей кончину старика Иосифа Ангри. Он решил сначала выслушать мнение членов главного управления.

Группа людей, которые увидели прежде других старика Ангри у окна, оставалась все еще на улице. К ним присоединились другие прохожие, так что быстро собралась большая толпа.

В этой толпе говорили, что старик Ангри скончался от удара, но многие обратили внимание на долгое пребывание инспектора Дредмана в вилле, и мало-помалу стали поговаривать о том, что тут произошло преступление.

Приблизительно через час в южном конце Шеридан-авеню показался быстро мчавшийся автомобиль. Спустя несколько минут он остановился перед виллой.

Два каких-то господина вышли из автомобиля и направились к вилле. Инспектор Дредман пошел им навстречу.

— Здравствуйте, мистер Мак-Конелл! — приветствовал он одного из прибывших. — Вы приехали очень скоро! Вероятно, это происшествие вас сильно интересует!

— Совершенно верно! Мне, однако, кажется, что полиции не удастся раскрыть тайну, связанную с этим случаем и другими ему подобными делами! Вот почему я привез с собой господина, которому я передам расследование. Позвольте вас познакомить, господа! Мистер Дредман, полицейский инспектор, мистер Пинкертон, сыщик!

Знаменитого сыщика Ната Пинкертона присутствовавшие приветствовали весьма почтительно. Инспектор Дредман и полицейский врач поняли, что делу придавалось серьезное значение, так как иначе Мак-Конелл не пригласил бы Пинкертона.

Сыщик прежде всего выслушал доклад об обстоятельствах, при которых был найден труп старика Ангри, а затем поднялся на первый этаж. За ним последовали остальные, вместе со старым лакеем.

Войдя в рабочий кабинет, Пинкертон прежде самым внимательным образом осмотрел покойника, с которого врач тем временем снял всю одежду. Сыщик подробно исследовал все части тела.

Когда он кончил осмотр трупа, на лице Пинкертона появилось сердитое выражение.

Не говоря ни слова, сыщик начал осматривать комнату, причем особое внимание обратил на пол. Но чем дольше продолжались его поиски, тем больше он разочаровывался, хотя и не показывал виду. Очевидно, он искал что-то совершенно определенное.

После двухчасового обыска он вышел на улицу перед домом, и в конце концов отправился также в здание фабрики, расположенное напротив. Он появился у окон, расположенных напротив окна рабочего кабинета.

Пинкертон возвратился в виллу лишь после полуночи. По выражению его лица нельзя было судить, увенчались ли его поиски успехом или нет.

Мак-Конелл, сгорая от нетерпения, спросил:

— Ну что? Как дела?

Пинкертон пожал плечами:

— Дело очень сложное! Преступник действовал с изумительно изощренным коварством!

Раздался возглас изумления и инспектор Дредман с полицейским врачом воскликнули почти одновременно:

— Вы говорите о преступнике? Стало быть, в данном случае совершено преступление?

— Именно! Мистер Иосиф Ангри сделался жертвой убийства, в этом нет никакого сомнения! Я убежден, что его сын, полгода тому назад, был точно таким же образом убит тем же самым преступником!

— Ничего не понимаю!

— Ангри отравлен! — спокойно произнес Пинкертон.

— Отравлен? Я не допускал этого предположения, да и теперь не думаю, чтобы при вскрытии трупа в желудке или кишках были найдены следы яда!

— Они будут найдены не в желудке или кишках, а в крови! Мистер Ангри умер от яда, проникшего в его организм снаружи.

Присутствовавшие переглянулись в полном недоумении.

— Но ведь на теле нет раны! — заметил полицейский врач.

— Есть! — возразил сыщик и раздвинул сорочку на груди покойного. — Вот, посмотрите!

Он указал на крошечное красное пятнышко под воротом сорочки на груди старика, производившее впечатление, точно кто-то произвел незначительный укол острием булавки.

Полицейский врач в изумлении воскликнул:

— Вы полагаете, что это и есть смертельная рана?

— Наверняка! Представьте себе острие, толщиной в кончик булавки, пропитанное, скажем, индейским ядом кураре или каким-нибудь другим сильным растительным ядом! Раны такой величины вполне достаточно для того, чтобы за несколько секунд причинить смерть!

— Да, это верно! Собственно говоря, оно иначе и быть не могло!

— Именно! И я убежден, что смерть молодого Александра Ангри произошла от той же причины. Если бы в свое время вы искали на его теле подобную рану, то точно нашли бы ее!

— У меня тогда и в мыслях этого не было! Но теперь-то уже поздно вырывать труп из могилы, так как он, несомненно, успел уже настолько разложиться, что рана вряд ли будет найдена!

— Этого и не надо делать! Я сделаю все, что могу, чтобы разыскать убийцу! Скажите, в какой обстановке был найден труп молодого Ангри?

— Он сидел за письменным столом и занимался! Старик-лакей нашел его в кресле, как бы спящим, голова была откинута назад, правая рука судорожно сжимала ручку с пером!

— Вон то окно стояло открытым?

— Не помню.

Тут заговорил старик лакей:

— Да, оно было открыто! Мистер Ангри незадолго до этого просил меня открыть его, так как в комнате было тепло и камин пылал жарким огнем! После этого я вышел из комнаты, а когда возвратился по прошествии часа, то нашел молодого барина мертвым!

— Давно ли вы служите в этом доме?

— В конце этого года исполнится десять лет!

— Можете ли вы рассказать какие-нибудь подробности о жизни и делах отца и сына Ангри?

— Много рассказывать не придется! Их дела известны всем и каждому!

— Не было ли у них врагов?

— Нет! Я даже утверждаю, что их и не могло быть. И старый, и молодой барин были очень добры, а главным образом — набожны! Это были благородные люди, и отец, и сын, так что я положительно не пойму причины их убийства!

— Часто ли они выходили из дому?

— Почти никогда! Только два раза в неделю они посещали молитвенные собрания.

— Где происходили эти собрания?

— В маленькой церкви секты св. Мартина на 141-ой улице!

— Вы тоже принадлежите к этой секте?

— Да! Но мне приходилось лишь изредка бывать на собраниях, так как виллу нельзя было оставлять без всякого надзора, а господа не доверяли остальной прислуге!

— А что это собственно за секта?

— Очень хорошая и набожная! Она учит, что самое существенное — в молитве, и потому еженедельно устраивает по два молитвенных собрания!

— Кто состоит членами этой секты?

— Только исключительно хорошие люди!

Пинкертон едва заметно улыбнулся.

— А кто стоит во главе ее?

— Мистер Кольдвелль, именующий себя отцом Иваном: очень хороший и набожный человек!

— Неужели?

Старик-лакей бросил на сыщика негодующий взгляд.

— Именно! — заявил он. — Если бы вы познакомились с ним, то сразу убедились бы в том, что я говорю!

— Возможно! — отозвался сыщик и многозначительно повел плечами. Затем он обратился к обоим инспекторам и спросил:

— Интересно было бы узнать, не оставил ли мистер Ангри завещания!

— Надо будет поискать!

Нат Пинкертон немедленно принялся за обыск письменного стола и, действительно, нашел завещание. Оно лежало в открытом конверте. Читая его, сыщик несколько раз кивал головой.

Покойный, правда, не владел многими миллионами, как утверждала народная молва, но состояние его, все-таки, превышало миллион. Оно было все завещано секте св. Мартина с тем, чтобы быть выдано на руки мистеру Ивану Кольдвел-лю, проживающему в Нью-Йорке, на 141-ой улице, в доме № 242. Старику-лакею было отказано пять тысяч долларов; остальная прислуга тоже была наделена маленькими суммами.

По прочтении завещания старик-лакей тихо проговорил:

— Какой благородный человек! Все свое состояние он завещал секте, зная, что там оно найдет самое лучшее применение!

Пинкертон ничего не ответил на это, но через несколько секунд произнес:

— Я сам пойду к мистеру Кольдвеллю и сообщу ему о завещании!

— Вряд ли вас пустят к нему!

— Почему вы так думаете?

— Мистер Кольдвелль у себя никого не принимает, чтобы ему не мешали молиться!

Пинкертон насмешливо улыбнулся:

— Что ж, в таком случае мне придется ему помешать! Будьте покойны, меня впустят к нему! Он на квартире живет совершенно один?

— Нет, у него есть престарелая экономка, которая ведет его хозяйство!

— Вы видели когда-нибудь эту экономку?

— Ни разу не видал!

— Откуда же вы знаете, что она стара?

— Мистер Кольдвелль сам говорил об этом!

— Значит это уже непреложная истина?

— Отец Иван никогда не лжет! — возразил обиженный старик.

Когда Пинкертон собрался уходить, к нему обратились оба инспектора и заявили:

— Мы только что беседовали по поводу одного вопроса, который нам кажется непонятным!

— Могу себе представить, в чем дело! Но говорите!

— Если мистер Ангри действительно был убит крошечной стрелой, пропитанной ядом, то куда же девалась эта стрела? Ведь она должна находиться в комнате!

— Вы правы, господа! Поэтому-то я и обыскал всю комнату, хотя ничего и не нашел! Тем не менее, это нисколько не меняет моего мнения!

— Хорошо, но куда же все-таки девалась стрела?

— Это еще пока покрыто мраком неизвестности, но я надеюсь, что мне удастся выяснить этот вопрос!

Затем Нат Пинкертон со всеми распростился и быстро направился на 141-ую улицу. Было три часа утра, но сыщик решил немедленно заняться отцом Иваном.

Иван Кольдвелль жил на 141-ой улице в незатейливом одноэтажном здании с большим садом.

Направляясь к этому дому, Нат Пинкертон еще раз обдумал все детали дела.

Внимание полиции в данном случае было привлечено потому, что за последние полгода произошло три однородных смертельных случая. Случай с Иосифом Ангри был по счету четвертым.

Первой жертвой пал сын старика Ангри, Александр. Затем точно таким же образом умерла некая пожилая, богатая вдова, Берта Арроу. Ее нашли мертвой на балконе ее дома. Третий случай произошел со служащим одной торговой фирмы, неким Вильямом Флайтером, который ни с того ни с сего свалился на мостовой, когда выходил из конторы.

Особенность всех этих случаев заключалась в том, что всех умерших постигла скоропостижная смерть, и что ни один из них не был склонен к удару.

«Надо будет узнать, не было ли какой-нибудь связи между мистрис Арроу и мистером Флайтером с одной, и сектой св. Мартина — с другой стороны! — думал Пинкертон. — Впрочем, я увижу по самому мистеру Кольдвеллю, достоин ли он доверия и уважения!»

У Пинкертона почему-то возникло подозрение против секты св. Мартина. Он никогда не сочувствовал сектантству, так как знал из опыта, что за личиной этих весьма распространенных в Америке сект, часто скрывается коварство и лицемерие. Часто секта составлялась только для того, чтобы члены ее, под прикрытием маски набожности, могли беспрепятственно заниматься преступной деятельностью или предаваться разврату.

Вот почему Пинкертон сразу же отнесся с недоверием к секте св. Мартина, о которой слышал впервые. Кроме того, ему показалось странным, что отец Иван у себя дома никого не принимает.

Все это вместе усилило его подозрения, и он решил взглянуть на квартиру главы секты и на его, якобы престарелую, экономку.

Подойдя к ограде, отделявшей сад при доме от улицы, сыщик заметил, что в двух окнах нижнего этажа еще есть свет.

Пинкертон был слишком осторожен, чтобы просто перелезть через забор. Человек, который никого у себя не принимал, по всей вероятности предохранил себя также от возможности появления непрошенных посетителей. Очень возможно, что в саду были устроены капканы и западня.

Ввиду этого, сыщик перешел на территорию соседней усадьбы и перелез оттуда через забор. Затем он приблизился к саду Кольдвелля и осторожно вошел за ограду.

Действительно, при свете своего электрического фонаря сыщик увидел на земле западни.

Пинкертон осторожно подкрался к освещенным окнам, бормоча:

— Интересно знать, действительно ли мистер Кольдвелль теперь молится, или он занят чем-нибудь другим!

Подойдя ближе, он расслышал мужской и женский голоса, по-видимому, горячо о чем-то спорившие.

Подкравшись еще ближе, Пинкертон заглянул в окно. Сквозь маленькую щель в спущенных занавесях он мог видеть все, что делается внутри.

Ему представилось удивительное зрелище.

Посередине комнаты, обставленной простенькой мебелью, стоял стол, на котором горела керосиновая лампа с красным абажуром.

У стола, скрестив руки на груди, стоял мужчина, конечно не кто иной, как Иван Кольдвелль, или отец Иван.

Он был очень высокого роста, выше сыщика, по меньшей мере, на целую голову. На нем был изящный костюм, бритое лицо его носило выражение злорадства. На носу у него сидели очки.

Насмешливо смотрел он на хорошенькую молодую девушку, которая стояла перед ним выпрямившись и, очевидно, сильно волнуясь.

«Если это экономка, то до старости ей еще далеко!» — подумал Пинкертон.

Он стал прислушиваться к тому, что говорили Кольдвелль и молодая девушка.

— Отчего ты так волнуешься? — говорил отец Иван грубым и неприятным голосом. — В этом нет никакого смысла! Я советовал бы тебе быть рассудительной, так как я не переношу подобного упрямства! Ты отлично знаешь, какая участь тебя ожидает, если ты не покоришься!

Девушка топнула ногой:

— И все-таки я не намерена подчиняться! Я вам больше не товарищ, так как вы люди недостойные! Если бы я знала это тогда, то никогда не вошла бы в этот дом! Чего только ты мне не наговорил! А я верила тебе, я была слепо предана тебе и считала тебя человеком набожным, человеком, чуть ли не святым, каким считают тебя все члены секты! Теперь, к сожалению, слишком поздно, — у меня спала пелена с глаз и я вижу тебя насквозь! Правда, я не выдам тебя, но и не хочу больше иметь с тобой ничего общего!

Кольдвелль расхохотался:

— Ты должна подчиниться! У тебя нет иного выбора!

— А я не хочу! Теперь я все знаю, ты сознался мне во всем, и я измучилась бы душой вконец, если бы осталась еще здесь! Нет, ты меня здесь ни за что не удержишь!

— Посмотрим! Я говорю тебе: ты останешься здесь! А если ты когда-нибудь и уедешь из Нью-Йорка, то не иначе как вместе со мной! Поняла?

— Я уйду от тебя, как от чумы! — вскрикнула она.

— Ну это мы посмотрим еще! — произнес он насмешливо. — Я теперь оставлю тебя на несколько минут, и надеюсь, что за это время ты станешь рассудительна!

Он вышел и с треском захлопнул за собою дверь.

Девушка в отчаянии всплеснула руками и разрыдалась. Дрожа всем телом, она в изнеможении опустилась на стул.

Она совершенно не слышала легкого скрипа у одного из окон.

Нат Пинкертон осторожно разрезал алмазом оконное стекло, вынул маленький квадратный кусочек, всунул руку и открыл задвижку. Затем он бесшумно открыл окно и взобрался на подоконник.

Занавес от этого даже не шевельнулся.

Теперь сыщик слез с подоконника и вошел в комнату.

Так как молодая девушка закрыла лицо руками, то она его не сразу увидела.

Когда он шепотом произнес:

— Здравствуйте! Не пугайтесь! — она встрепенулась и в испуге взглянула на него.

Но так как он приложил палец к губам, то она не крикнула, а только прошептала:

— Что вам нужно здесь?

— Я хочу освободить вас!

— Вы правду говорите?

— Конечно! Но вы тоже должны быть откровенны со мной! Правда ли, что этот Кольдвелль совершил четыре убийства?

Она вздрогнула, но ответила не сразу. По-видимому, она боролась сама с собой.

— Вы сыщик? — наконец спросила она.

— Да! Я задался целью предать этого Кольдвелля и его сообщников в руки правосудия!

— Вы знаете все?

— Я знаю все, но мне нужны еще осязательные улики! Готовы ли вы выступить свидетельницей против этого человека?

Она внезапно подняла голову и на ее лице выразилась холодная решимость.

— Да, — произнесла она, — я готова! Но уйдем отсюда поскорее! Этот негодяй с минуты на минуту может вернуться сюда!

— Пусть! Я встречусь с ним! Будьте покойны, уж я его не выпущу!

Пинкертон подошел к двери следующей комнаты; так как она оказалась заперта, то он ударил в нее ногой.

— Алло, мистер Кольдвелль! Пожалуйте сюда!

Раздались быстрые шаги, дверь открылась и на пороге появился красный от испуга отец Иван. Он не верил своим ушам, услышав голос постороннего человека в своем доме, а увидев перед собою сыщика, он страшно испугался, хотя уже успел немного взять себя в руки.

— Кто вы такой? — воскликнул он. — Как вы смеете врываться в мой дом!

— Я пришел, — ответил Пинкертон с улыбкой, — потому что у меня есть для вас радостное известие, а так как мне сказали, что вы посетителей не принимаете, то я явился несколько необычайным способом! Меня заставило поступить так участие, которое я принимаю в вас!

— Очень любезно! — прошипел Кольдвелль сквозь зубы, злобно глядя то на сыщика, то на девушку. — Каким путем вошли вы сюда?

— Через окно!

Кольдвелль подошел к окну и откинул занавес. Когда он увидел разрезанное стекло, то проговорил, задыхаясь от ярости:

— Вы нахал! Если бы я находился здесь в это время, то пристрелил бы вас на месте!

— Это не так легко, как вам, быть может, кажется! — возразил Пинкертон. — Впрочем, поздравляю вас, отец Иван! Вы очень ловко устроили в вашем саду массу капканов и я с трудом пробрался сюда!

— Довольно пустой болтовни! — воскликнул он. — Говорите, наконец, кто вы такой и что вам здесь нужно?

— Для вас безразлично, кто я такой! — ответил сыщик. — А что мне нужно? Вот что: я пришел с радостным для вас известием, что вы с вашей сектой св. Мартина назначены наследниками скоропостижно скончавшегося сегодня вечером Иосифа Ангри!

Кольдвелль не нашелся сразу, что ответить. Но затем он воскликнул с деланным возмущением:

— Что это за выдумки? Вы нагло лжете! Мистер Ангри жив и здоров, еще два дня тому назад я с ним беседовал и он чувствовал себя прекрасно!

— Тем не менее он умер! Его убили!

Кольдвелль содрогнулся. Видимо, он не ожидал последнего заявления.

— Убили? Быть не может!

— Его нашли мертвым у окна в рабочем кабинете!

— Значит с ним случился удар! Он был склонен к этому, как и его покойный сын, который тоже скончался от удара! Старик сам говорил мне об этом!

— Значит он сказал вам неправду! Ни он сам, ни сын его Александр не умерли от удара. То же самое могу сказать и про мистрис Бетти Арроу, и мистера Вильяма Флайтера!

Иван Кольдвелль страшно побледнел. Его тонкие белые руки задрожали. Он схватился за карман, но тут в руке сыщика блеснул револьвер.

— Прошу вас, мистер Кольдвелль, оставьте ваш карман в покое!

Кольдвелль отнял руку и злобно взглянул на сыщика.

— Ваша миссия теперь окончена, не правда ли? — проговорил он. — Вы сообщили мне, что нужно, и теперь можете уходить! Но вы должны удалиться тем же путем, каким пришли!

— Могу! Но предварительно я хочу задать вам несколько вопросов!

— Мне некогда! Теперь уж скоро четыре часа утра. В такое время порядочные люди вообще не заходят в квартиры других, как бы ни были важны известия! Вы смело могли сообщить мне о случившемся через неделю, это было бы для меня совершенно безразлично! Я не алчный до денег, и унаследованную сумму обращу на нужды моего прихода и на вспомоществование бедным!

— Отлично! — улыбнулся Пинкертон. — Вы превосходно умеете притворяться, мистер Кольдвелль!

— Притворяться! Как так?

Кольдвелль уже несколько раз поглядывал на молодую девушку и взгляд его выражал немую ужасную угрозу. Она несколько раз собиралась заговорить, но так и не посмела.

— Да, да, притворяетесь! — заявил сыщик, который не пропускал ни одного его движения, ни одного взгляда. — Сознайтесь уже!

— Но почему же я должен притворяться?

— Потому, что вы давно уже знали, что состояние старика Ангри перейдет к вам! Александр Ангри должен был умереть для того, чтобы старик составил завещание в пользу секты, а Иосиф Ангри — для того, чтобы состояние, наконец, досталось вам!

Кольдвелль разразился яростным проклятием.

— Мерзавец! — заревел он. — Как ты смеешь говорить такие вещи? Кто ты такой?

— Я Нат Пинкертон!

Кольдвеллем овладел смертельный ужас.

— Нат Пинкертон? — с трудом проговорил он. — И такой человек, как вы, осмеливается бросить подобный упрек секте, состоящей из набожных и достойных людей?!

— Я не знаю, кто такие члены секты, но руководитель ее — негодный преступник.

— Вы говорите обо мне?

— Да, именно о вас! Вместе с тем заявляю вам, что вы арестованы!

Кольдвелль взглянул на дрожавшую всем телом молодую девушку и вдруг грозно произнес:

— Ты виновна во всем! Ты выдала меня! Но погоди, это тебе дорого обойдется!

И, прежде чем Пинкертон успел ему помешать, Кольдвелль накинулся на нее, схватил ее за горло и сшиб с ног.

Несчастная пронзительно вскрикнула.

Пинкертон, конечно, тотчас же набросился на преступника и отшвырнул его назад, но Кольдвелль при этом задел стол, который опрокинулся вместе со стоявшей на нем лампой.

Лампа погасла и в комнате воцарился мрак.

Вместе с тем Кольдвелль с поразительной ловкостью вскочил на ноги. Сыщик хотел его схватить, но вместо него наткнулся на девушку. Он выпустил ее и повернулся в правую сторону.

В тот же момент он получил страшный удар по голове, так что тотчас же лишился чувств и упал. Преступник схватил стол и, видя очертания фигуры сыщика между собою и более светлой рамой окна, швырнул в него тяжелой дубовой доской.

Девушка громко вскрикнула, но внезапно замолкла.

Мрак воцарился в комнате, где лежал Пинкертон на полу, посреди осколков стекла, щепок и крови, струившейся из раны на его голове.

Приблизительно через час Пинкертон пришел в себя. Он медленно открыл глаза и не сразу сообразил, что, собственно, с ним случилось.

Голова у него страшно болела.

Дышать почему-то было трудно.

Вдруг он встрепенулся: в глаза ему ударил яркий красный свет.

Он вскочил на ноги и увидел, что дом, в котором он находится, горит. По потолку уже вилось пламя, мебель в комнате тоже уже отчасти была охвачена огнем.

На улице раздавались крики. Очевидно, с минуты на минуту должна была прибыть пожарная команда.

«Надо спасать все, что возможно! — подумал Пинкертон. — Весьма вероятно, что в квартире находились веские улики против Ивана Кольдвелля, которые не должны теперь сделаться жертвой пламени.

Сыщик быстро выскочил в окно и толпа приветствовала его громкими кликами. В ту же минуту явилась пожарная команда; Пинкертон предъявил свой серебряный значок и начал помогать при тушении пожара.

Для него было важно спасти прежде всего кое-какие вещи из обстановки, где могли находиться секретные ящики.

Верхний этаж и чердак совершенно выгорели. В нижних комнатах мебель только отчасти обуглилась, но в общем сохранилась в целости, хотя и пострадала от воды.

Пинкертон вошел в комнаты, еще наполненные густым дымом. Хотя дышать ему было трудно, но он тотчас же принялся за работу.

Прежде всего он обратил внимание на обгоревший письменный стол. Нисколько не стесняясь, он разрубил топором запертые ящики.

Тут он нашел разные книги и брошюры молитвенного содержания, равно как и письма, содержание которых, однако, отнюдь не могло служить материалом для обвинения преступника.

В конце концов, он разбил заднюю стенку стола.

Теперь ему бросился в глаза предмет, при виде которого он чуть не вскрикнул от радости.

То была крошечная стрела, с острием, как у булавки. На заднем конце стрелы были прикреплены перья. Но интереснее всего была тонкая, крепкая шелковая нить, обмотанная вокруг маленькой стрелки.

Теперь Пинкертон понял неразгаданную до сих пор тайну.

— Как это, в сущности, просто и вместе с тем хитро придумано! — пробормотал он. — Прежде чем метнуть такую тонкую стрелу, оставляющую после себя едва заметную рану, он разматывал длинную шелковую нитку, а затем просто-напросто притягивал стрелу опять к себе обратно!

Вследствие этого на месте преступления стрелы и не могли быть найдены!

Убийство Иосифа Ангри было произведено именно таким образом. Когда несчастный старик выглядывал из окна, проходивший по улице преступник, по всей вероятности, поместился за каким-нибудь столбом или деревом, метнул стрелу в свою жертву, а потом притянул орудие убийства к себе. Вот почему Нат Пинкертон, обыскивая рабочий кабинет старика Ангри, не мог найти стрелы.

Затем сыщик нашел флакончик с ядом для стрел и письмо из Сан-Франциско, содержание которого в сильнейшей степени возбудило его интерес.

Он прочитал следующее:

«Дорогой брат!

Скоро ли я тебя опять увижу здесь? Ведь это просто ужасно! Мне начинает казаться, что ты не сумеешь справиться с задачей, в исполнении которой ты хотел подражать мне! Я основал свою секту всего три года тому назад и уже разбогател через год после ее основания, а ты основал свою два года тому назад и должен был бы теперь уже обладать тем же состоянием, что и я. Но ты мне писал, что тогда вернешься сюда и мы оставим эту глупую комедию с сектами, так как она нас вполне успеет обеспечить, да и слишком долго заниматься этим тоже рискованно. Как обстоят дела с миллионным наследством, которое ты ожидаешь для своей секты? Ведь ты писал, что старик настолько поддался твоему влиянию, что на возможность завещать секте свое состояние смотрит, как на благодать, после того, как его сын скончался от «удара». Однако, тебе, кажется, не удалось его убедить! Но если только завещание уже составлено, то не медли, старику давно пора умирать! Ожидаю по этому поводу твоих известий. Чтобы ускорить это дело, ты можешь пустить в ход мое замечательное изобретение: трость с приспособлением для метания стрел. Ты хорошо сделал, что закрыл рот тем болтунам, которые начали догадываться и собирались донести на тебя; раз мы уже зашли так далеко, то нельзя останавливаться на полпути и приходится руководствоваться принципом: долой всякого, кто нам мешает! Со временем, когда мы будем пользоваться плодами нашей добычи, мы постараемся забыть то, что было. Итак, до скорого свидания! Если Элли Лунди, которая ведет твое хозяйство, начинает догадываться в чем дело, то убей ее! Ты должен быть жесток и хладнокровен, иначе не достигнешь своей цели!

Шлю тебе привет!

Твой брат Джоэ».

Прочитав это письмо, Пинкертон покачал головой.

«Стало быть, заодно поймаем еще и другого негодяя! — подумал он. — Удивительно, как у всех преступников регулярно повторяются одни и те же типичные промахи! Со стороны этого Джоэ Кольдвелля было глупо писать так откровенно о таких делах! Надо было пользоваться какими-нибудь шифрами, или, по крайней мере, писать в двусмысленных, не сразу понятных выражениях! Но он, очевидно, и не думал о возможности, что преступление может быть обнаружено! А Иван Кольдвелль, получив и прочитав письмо, должен был немедленно сжечь его; вместо этого он положил его к себе в письменный стол! Что ж, тем лучше! Лучшего доказательства виновности обоих негодяев трудно придумать! Теперь надо поскорее поймать Ивана Кольдвелля и освободить Элли Лунди из его рук».

Пинкертон, наложив пластырь на свою рану, отправился домой.

Оттуда он распорядился немедленно повести через полицию и своих помощников тщательнейшие розыски; всюду было роздано описание примет преступника и молодой девушки, целая армия сыщиков была поднята на ноги.

Но когда по истечении некоторого времени не поступило никаких известий, Пинкертон сам отправился на Центральный вокзал, где начинается Большая Тихоокеанская железная дорога, идущая от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

Сыщик предполагал, что Иван Кольдвелль попытается бежать в Сан-Франциско к своему брату.

Это было легко допустимо, хотя негодяй и был уверен в том, что укокошил Пинкертона и замел следы благодаря пожару, но, тем не менее он должен был остерегаться помощников сыщика и знать, что будет ежеминутно находиться в опасности.

Вот почему он, вероятно, счел за лучшее уехать из Нью-Йорка и отправиться к своему брату в Сан-Франциско, где он скорее всего мог найти безопасное убежище.

Он не мог подозревать, что Пинкертон остался в живых и нашел в секретном ящике письмо.

На вокзале Пинкертон навел подробные справки и ему удалось установить, что какой-то, похожий на Кольдвелля, мужчина, уехал из Нью-Йорка с ушедшим четыре часа тому назад поездом, в сопровождении молодой женщины под густой вуалью.

Сыщик решил ехать следующим же поездом.

Немедленно были отправлены телеграммы на все станции, где останавливался курьерский поезд; телеграммы были адресованы одному из тех сыщиков, которые по поручению железнодорожного общества всегда следуют с курьерскими поездами с целью предупреждения преступлений, надзора за подозрительными личностями и преследования преступников.

Первый ответ был получен Пинкертоном на маленькой станции Мансфильд, где поезд останавливался на несколько минут. Железнодорожный сыщик, некий Пристон, верно рассчитал время и отправил телеграмму именно на эту станцию. В телеграмме было сказано:

«Преследуемые в поезде. Наблюдаю, буду выслеживать, если выйдут на какой-либо станции. Там дам знать о себе. Пристон».

Сыщик лично знал Пристона, и знал, что это человек положительный.

Пинкертон в своей первоначальной телеграмме дал распоряжение, чтобы железнодорожный сыщик ограничивался только тайным наблюдением за преследуемыми, не приступая однако к аресту.

В Чикаго Пинкертон опять получил телеграмму от того же Пристона, следующего содержания:

«Преследуемые еще находятся в поезде. Я подслушал беседу, из которой узнал, что они собираются выйти в Ливингстоне, чтобы осмотреть Национальный парк. Пристон».

«Ага! Вероятно он собирается покончить с ней! — подумал Пинкертон. — Но я постараюсь ему помешать, лишь бы только мне удалось успеть вовремя!»

Он телеграфировал Пристону:

«Обязательно следуйте за ними от Ливингстона и дальше. Если он покусится на ее жизнь — пристрелите его».

Сыщик с нетерпением ожидал прибытия поезда в Ливингстон.

Наконец, после сорокавосьмичасовой езды, курьерский поезд подошел к станции Ливингстон. Хотя Пинкертон почти не спал эти двое суток, он был очень бодр и немедленно отправился в контору начальника станции.

— Есть ли известия для меня от мистера Пристона?

— Вы мистер Пинкертон из Нью-Йорка?

— Совершенно верно!

— Для вас имеется вот это письмо!

Взяв письмо, сыщик направился в город, по дороге ознакомившись с донесением Пристона.

Наскоро написанное Пристоном письмо гласило:

«Они завтракали в гостинице Вашингтон, напротив вокзала, а затем ушли. Слежу за ними. Оставляю знаки в виде маленьких белых камней. Теперь десять минут одиннадцатого. Пристон».

Пинкертон взглянул на часы.

— А сейчас половина двенадцатого! Стало быть, они впереди на час и двадцать минут! В таком случае я еще успею нагнать их!

Недалеко от гостиницы Пинкертон увидел на мостовой маленькие камни, указывавшие ему направление. Идя по этому следу, сыщик дошел до маленького вокзала, откуда железная дорога направлялась к горячим источникам и гейзерам под названием Маммут.

Значит Кольдвелль с Элли Лунди уехал по этой дороге, а Пристон направился за ними.

Пинкертон успел еще вскочить в уходивший как раз в это время поезд. Дорога шла по долине Национального парка и вскоре завернула в ущелье, длиной в полторы версты, со стенами вышиной саженей в триста. Затем поезд шел по так называемой «Райской Долине», а потом опять по ущелью, пока наконец не прибыл к маленькой станции Гардинер, расположенной в самом центре Национального парка.

Здесь Пинкертон вышел из поезда, так как на дебаркадере опять увидел маленькие белые камни.

Напротив вокзала располагались ворота в парк, через которые сыщик и прошел дальше.

Следуя указанию камней, он направился прямо вперед, мимо гостиницы «Горячих источников».

Затем путь шел дальше, к нижнему бассейну гейзеров, но здесь внезапно заворачивал в левую сторону — в скалистую пустошь.

Завернув за один из утесов, Пинкертон вдруг увидел перед собою Пристона, который тоже сразу узнал его.

— Слава Богу, что вы пришли, мистер Пинкертон! Я потерял их из виду!

— Здесь, на этом месте?

— Да!

— В таком случае нам надо разойтись в разные стороны! — решил Пинкертон. — Идите вы направо, а я пойду налево! Если вам нужна будет моя помощь, то стреляйте! Не жалейте преступника, и если он поднимет на вас свою трость, то немедленно пристрелите его! Эта трость — опасная штука, так как в ней имеются отравленные стрелы!

— Надеюсь, что я не промахнусь! Я недурной стрелок! — решительно заявил Пристон. — А если я услышу ваши выстрелы, то, конечно, сейчас же прибегу к вам!

— Отлично! А теперь вперед!

Нат Пинкертон вошел в ущелье по левой стороне, а Пристон, в другое ущелье, — по правой.

Сыщик быстро шел вперед, так как хотел возможно скорее установить, находится ли он на верном пути.

Вдруг он очутился перед огромной скалой, закрывавшей вид вперед.

Он осторожно подошел к скале, так как надо было опасаться, что за нею скрывается Иван Кольдвелль со своими отравленными стрелами.

Когда Пинкертон обогнул скалу, он вдруг в ужасе отшатнулся.

Перед ним на земле лежал обезглавленный труд изящно одетой, молодой женщины. Кровь сочилась из шеи и образовала большую лужу.

— Это несчастная Элли Лунди! — злобно пробормотал Пинкертон. — О, зачем я дал в Нью-Йорке улизнуть этому негодяю! Зачем я его не пристрелил на месте! Ведь это ужасно!

Он понял, почему именно преступник обезглавил девушку. Он сделал это для того, чтобы нельзя было опознать убитую, так как он, конечно, сообразил, что если даже Пинкертон умер, то его помощники не замедлят разослать повсюду описание примет его и его спутницы, которое можно было легко составить по рассказам соседей на 141-ой улице.

Стало быть, преступник находится здесь и совершил новое злодеяние именно в этом месте, так как вероятно знал, что сюда по целым неделям никто не заходит.

Пинкертон побежал бегом по той дороге, куда Кольдвелль должен был отправиться дальше.

Добежав до выхода из ущелья, сыщик увидел перед собой обширное пространство, покрытое многочисленными гейзерами, испускавшими вверх струи горячей воды.

На противоположной стороне был расположен маленький домик с широкой верандой, откуда открывался великолепный вид на гейзеры.

На веранде сидели многочисленные туристы, а перед домом стоял омнибус, с которым пассажиры возвращались на вокзал.

Пинкертон взял подзорную трубу и посмотрел по направлению домика.

Предчувствие его не обмануло: в омнибус как раз садился Иван Кольдвелль.

Он нес в руке маленький чемодан и озирался по сторонам, как бы опасаясь ежеминутно, что его задержат. В другой руке он держал толстую трость: несомненно — изобретенное его братом оружие.

Нат Пинкертон положил подзорную трубу в карман, нащупал свои револьверы и затем быстро направился к омнибусу.

Иван Кольдвелль увидел его, когда он был на расстоянии двухсот метров.

Преступник точно окаменел от ужаса. Он широко раскрыл глаза, побледнел, как смерть и уронил свою трость.

Как только Пинкертон заметил это, он моментально воспользовался этой случайностью. Он быстро подбежал к омнибусу.

Хитрость удалась: Кольдвелль так испугался, что моментально бросился бежать, не успев даже подхватить свою трость.

Он схватил лишь свой чемоданчик и с быстротой молнии помчался к гейзерам.

— Стой, Кольдвелль! — громко крикнул Пинкертон. — Ты все равно от меня не уйдешь!

Преступник ничего не ответил, а помчался еще быстрее.

Изумленным и взволнованным людям на веранде представилось захватывающее зрелище. Они увидели погоню сыщика за преступником.

Последний бежал зигзагами, стараясь во что бы то ни стало избавиться от своего преследователя.

Но Пинкертон следил за каждый его движением. Он бежал за Кольдвеллем не отставая, а напротив, — все больше и больше приближаясь к нему.

Сыщик был хорошо тренирован в беге, так как ему не раз уже приходилось преодолевать бегом большие расстояния.

Иван Кольдвелль, напротив, не привык к быстрому бегу, а потому начал уставать, и движения его становились медленнее.

Он добежал до одного из больших гейзеров, выбрасывавшего огромную струю кипящей воды, которая затем, шипя и дымясь, падала вниз.

Теперь Кольдвелль остановился.

— Подходи мерзавец! — крикнул он вне себя от ярости.

Он выхватил револьвер и шесть раз выстрелил в сыщика, делая одни только промахи.

Пинкертон мог бы пристрелить негодяя, но ему хотелось поймать его живым; убедившись, что Кольдвелль расстрелял все свои патроны, сыщик даже не вынул револьвера из кармана.

Кольдвелль швырнул чемоданчик на землю. Крышка открылась и появилась окровавленная голова несчастной Элли Лунди.

Теперь Пинкертон подскочил к своему противнику и размахнулся, чтобы нанести ему удар кистенем.

Но преступник отразил нападение, схватив сыщика за руку.

Завязалась страшная борьба.

Преступник пытался бросить своего врага в кипящую воду гейзера.

Пинкертон напрягал всю свою железную силу. Он почувствовал, что имеет дело с противником не менее сильным, чем он сам, и потому ему приходилось быть настороже, чтобы не оказаться побежденным.

Вдруг извержение гейзера прекратилось.

Кольдвелль испустил проклятие. Теперь он пытался столкнуть сыщика в зияющее отверстие гейзера.

Вдруг Пинкертон внезапно припал к земле. Преступник перекатился через него и невольно выпустил руку своего противника.

В тот же момент сыщик нанес ему сильный удар по виску, так что он свалился.

Победа, таким образом, осталась за Пинкертоном.

Весь в поту, тяжело дыша, он встал на ноги. Прибежали туристы и полисмены.

Ивана Кольдвелля связали и посадили в омнибус.

Пинкертон поднял чемоданчик с головой убитой девушки и распорядился, чтобы труп Элли Лунди был доставлен из долины в полицию.

Когда преступник пришел в себя и увидел, что сидит связанный в омнибусе, им сначала овладел припадок безумной ярости. Но затем он смирился и сидел совершенно безучастный ко всему, не говоря ни слова.

Его перевезли обратно в Нью-Йорк под конвоем нескольких полисменов.

Вскоре после возвращения он сознался во всем.

Оказалось, что свою секту он основал только с целью разбогатеть. Он добился бы этого, если бы ему не помешал Нат Пинкертон.

Сам Пинкертон поехал дальше — в Сан-Франциско, где арестовал Джоэ Кольдвелля.

Преступник при задержании яростно сопротивлялся, но, конечно, безуспешно.

Оба брата были казнены в Нью-Йорке.

Состояние несчастного Иосифа Ангри, обманутого и убитого Иваном Кольдвеллем, не попало в руки секты св. Мартина, а перешло к дальним родственникам убитого.

Секта св. Мартина вскоре прекратила свое существование.

Однажды, в чудный летний день 18.. года, к знаменитому сыщику Нату Пинкертону явилась почтенного вида пожилая дама.

Ее проводили в приемный кабинет сыщика, встретившего посетительницу весьма любезно.

Она села и рассказала следующее:

— Я мистрис Анна Вилькок из Бруклина! Вероятно, вы слышали о том, что две недели тому назад пропал без вести мой муж, Яков Вилькок?

— Слышал, — ответил сыщик, — ведь об этом трубили все газеты! Я хоть и отлучался из Нью-Йорка несколько раз за последние две недели, но читал в газетах других городов сообщения о том, что все поиски полиции ни к чему не привели!

Мистрис Вилькок тяжело вздохнула:

— Вы поймете, мистер Пинкертон, что я ужасно беспокоюсь! Страшно подумать, что с моим мужем могло случиться какое-нибудь несчастье! По целым ночам я не сплю!

— Мне известны те меры, которые были до сего времени приняты полицией с целью разыскать вашего супруга; я знаю также, что вы назначили награду в две тысячи долларов тому, кто сумеет дать сведения о месте нахождения мистера Виль-кока! Тем не менее, я просил бы вас рассказать еще раз, когда именно вы в последний раз видели вашего супруга и в каком он был костюме!

— Это рассказать недолго! Две недели тому назад, под вечер, мой муж переоделся, чтобы пойти в свой клуб. Он надел светлый клетчатый костюм и взял свою шляпу «панама». На нем были обуты желтые ботинки, а в руках он держал трость с серебряным набалдашником. Черты его лица вам, вероятно, известны?

— Да, ведь во всех газетах появились оттиски с его фотографической карточки!

— Простился он со мной, как и всегда! — продолжала мистрис Вилькок. — Я проводила его до калитки нашей маленькой виллы. Он сказал, что вернется домой рано, так как чувствует себя утомленным. Надо вам сказать, что он давно уже страдал чахоткой и по заключениям нескольких знакомых врачей мог бы прожить еще лет десять, так как болезнь находилась еще в зачаточном состоянии; поэтому он всегда руководствовался предписаниями врачей. Его консультировал лучший друг — доктор Гленнис!

— Стало быть, совсем нельзя предположить, что ваш супруг вследствие припадка упал где-нибудь! — заметил сыщик. — Но не страдал ли он еще чем-нибудь другим?

— О, нет! Я никогда никакого другого недуга за ним не замечала.

— А был ли он совершенно нормален психически? Не подавал ли он каких-нибудь признаков умственного расстройства?

— Никаких! Он был человек жизнерадостный, миролюбивый, занимался своими опытами по естествознанию, а иногда любил и поразвлечься! Я могу его охарактеризовать, как оптимиста во всех отношениях: он всегда во всем видел хорошую сторону и, между прочим, благодаря этому, не сокрушался по поводу своей болезни.

— Значит, вы в тот вечер, когда прощались с ним в последний раз, не заметили никаких признаков душевного волнения или расстройства?

— Нет! Он был такой же, как и всегда!

— А в клуб он и не приходил?

— Нет, там никто его не видел! С того момента, как он вышел из дома, он пропал без вести!

— Что же остается предположить? Куда мог он направиться? Быть может, он уже на улице вспомнил, что надо куда-то зайти, отправился в какую-нибудь отдаленную часть города и там сделался жертвой преступников!

Мистрис Вилькок покачала головой:

— Нет, этой мысли я не допускаю! Если Яков и зашел куда-нибудь, то разве только к доктору Гленнису, который живет по соседству с нами, в доме № 66 по Миртовой улице.

— Но ваш супруг не заходил к доктору Гленнису?

— Нет, там его не было! Исчезновение моего мужа покрыто полнейшей тайной! Я и явилась к вам, чтобы просить вас заняться расследованием этого дела. Я уже заходила к вам два дня тому назад, но вас не было дома и мне сказали, что вы вернетесь только сегодня.

— Признаюсь, это дело меня очень интересует! Я возьмусь за расследование, но предварительно спрошу в полиции, не добилась ли она каких-нибудь успехов!

Нат Пинкертон вызвал главное полицейское управление.

У аппарата оказался инспектор Мак-Конелл.

— А, это вы, мистер Пинкертон! — отозвался он. — Очень рад, что вы вернулись!

— Я едва успел приехать, а новое интересное дело уже ждет меня. Речь идет о пропавшем без вести докторе Виль-коке из Бруклина!

— В таком случае вам, вероятно, не нужно будет беспокоиться!

— Вот как? Почему же?

— Дело в том, что минут двадцать тому назад мне сообщили из главного полицейского бюро в Бруклине, что в одном из низкопробных трактиров маленького городка Франкистона, к востоку от Бруклина, арестован человек, на котором был костюм доктора Вилькока! Даже желтые ботинки и шляпа «панама» были на нем! Улики стали еще неопровержимее, когда в правом боковом кармане был найден портсигар доктора Вилькока с вышитыми инициалами: «Я. В.»!

— Это интересно! И что же, этот человек сознается?

— Нет! Он утверждает, что нашел весь костюм завязанным в узел и завернутым в бумагу в канаве, в уединенном месте к югу от Франкистона! Конечно, никто не верит этой басне! Впрочем, уже выяснилось, что человек этот самый обыкновенный бродяга. Он, кажется, очень упрям, так как отказывается давать какие бы то ни было разъяснения, и заявляет, что ему, кроме того, что он уже сказал, ничего не известно.

— И он находится под арестом в полицейском бюро в Бруклине?

— Да. Он доставлен туда всего лишь час тому назад.

— В таком случае я отправлюсь туда и взгляну на него. Благодарю за сообщение, мистер Мак-Конелл!

Пинкертон повесил трубку и обратился опять к своей посетительнице. Он рассказал ей вкратце то, что ему сообщил полицейский инспектор; бедная женщина слушала его вся бледная и с широко раскрытыми глазами.

Едва сдерживая рыдания, она прошептала дрожащим голосом:

— Теперь уже не приходится сомневаться в том, что Яков пал жертвой преступления! Никогда уж я больше его не увяжу! Его убил какой-нибудь негодяй! И то уже хорошо, что убийца арестован и что он будет наказан по закону!

— Мистрис Вилькок, не следует судить слишком поспешно! Правда, я мало надеюсь на то, что ваш супруг еще жив, но я вовсе не убежден в том, что арестованный бродяга именно и есть убийца! Прежде всего, я потолкую с этим человеком и для этой цели поеду сейчас в Бруклин!

Мистрис Вилькок встала.

— Вы правы, мистер Пинкертон! — сказала она. — Не следует слишком опрометчиво осуждать человека! Спасибо, что вы беретесь за это дело.

Пинкертон вместе со своей спутницей поехали по железной дороге в Бруклин. Там мистрис Вилькок пошла к себе домой, а сыщик отправился в главное полицейское бюро.

Начальник полицейского бюро в Бруклине, мистер Вельман, очень любезно встретил Пинкертона, но был немало удивлен, когда узнал, что сыщик явился по делу доктора Вилькока.

— Ведь убийца арестован! — заявил он. — Нет никакого сомнения, что убийство совершено именно этим человеком, называющим себя Петром Томкинсом!

— Позвольте, мистер Вельман! — спокойно возразил Пинкертон. — Я узнал от главного полицейского управления в Нью-Йорке, что этот Томкине был задержан в трактире в местечке Франкистон!

— Совершенно верно!

— На нем был костюм доктора Вилькока, а в боковом кармане найден портсигар с вышитыми инициалами?

— Совершенно верно!

— Арестованный заявляет, что нашел костюм в канаве в уединенном месте к югу от Франкистона!

— Это он все врет!

— Вы просто-напросто утверждаете, — заметил Пинкертон с тонкой улыбкой, — что все это ложь, но забываете, что ведь это одно только ваше предположение! Почему же вы не хотите допустить, что Томкине говорит правду?

— Об этом и речи быть не может!

— Почему вы так думаете? Я не стану обвинять человека в убийстве, не имея на то самых веских улик, а именно в данном случае их-то и нет!

— Так-то оно так, но этот Томкине способен на все! Это сразу видно!

— Я бы попросил вас приказать привести этого человека сюда ко мне! Мне очень хочется лично с ним познакомиться!

Вельман позвонил и приказал вошедшему помощнику привести Томкинса.

Спустя несколько минут явился арестованный, в сопровождении двух полисменов. У него уже взяли костюм доктора Вилькока и теперь на нем была грубая арестантская роба.

— Пожалуйте сюда, Петр Томкине! — обратился к нему Вельман. — Здесь находится мистер Пинкертон, который хочет допросить вас!

— Слава Богу! — тотчас же воскликнул Томкине. — Если мистер Пинкертон возьмет это дело, то я могу надеяться, что моя невиновность вскоре будет доказана!

Затем Томкине обратился к сыщику и сказал:

— Откровенно сознаюсь, мистер Пинкертон, моя репутация не из лучших, но убийства я никогда не совершал, да никогда и не сделал бы!

— Да я вовсе и не смотрю на вас, как на убийцу! — возразил сыщик. — А теперь расскажите-ка мне подробно, каким образом костюм и все прочее попало в ваши руки?

— Я был очень рад, черт возьми, когда нашел этот пакет! — начал Томкине. — Я шел пешком по шоссе из Толлиса, вдоль по рельсовому пути. А затем я повернул на узкое шоссе, которое ведет через горы прямо к Франкистону. Я был в очень скверном настроении, так как давно уже ничего не ел и не курил уже целыми неделями! Так вот, иду я по шоссе и захотелось мне прилечь на часок в канаве. Вдруг я увидел в ней какой-то пакет! Он был полузакрыт длинной травой, завернут в коричневую бумагу и завязан толстой веревкой. Весьма естественно, что я сейчас же принялся развязывать его. Разрезав веревку и развернув пакет, я увидел прекрасный костюм; я очень обрадовался: не раз уж видал я подобные костюмы на богатых господах, но сам не носил никогда ничего подобного. И так как хозяина у этих вещей не было и они лежали в канаве… зачем же им было там сгнивать? Я быстро сбросил свои старье лохмотья и надел найденный костюм. А когда я обул ботинки и надел шляпу, я отправился к ближайшему пруду посмотреть на свое изображение. Из меня вышел шикарный господин. Тут я только и понял смысл поговорки: по платью встречают! А на свои лохмотья я так обозлился, что свернул их в узелок, нагрузил камнями и швырнул в пруд, где они и потонули.

— Вот это-то и неладно! — заметил Вельман. — Зачем он бросил свою собственную одежду в пруд? Вот почему я и думаю, что все это одна басня!

— Не думаю! — возразил Пинкертон. — Мне кажется, Томкине говорит правду!

— Великолепно! — воскликнул Томкине. — Мистер Пинкертон, вы умнейший человек, и, если мне удастся выпутаться из этой истории, я обещаю вам начать честно работать! Вы правы, если хотите наказать злодеев, наживающих деньги преступлениями.

— Рассказывайте дальше! Что было потом, когда вы надели костюм? — спросил Пинкертон.

— Прежде всего я с радостью заметил, что в кармане пиджака лежало полтора доллара мелкой монетой. Это для меня было очень кстати, так как теперь я имел возможность поесть и выпить. Кроме того, я нашел портсигар и в нем три недурные сигары! Конечно, я сейчас же закурил одну из них и весело отправился по дороге во Франки-стон! Я чувствовал себя превосходно! Придя туда, я зашел в трактир и заказал себе сытный обед! И представьте же себе эдакую подлость! Как раз тогда, когда мне подали обед, — меня арестовали! Не дали даже поесть, а я-то чуть не умирал с голода! Можете себе представить, как я был зол! Даже половины не дали съесть, а заставили сейчас же отправиться с ними. Пришлось, конечно, подчиниться, и я это сделал тем спокойнее, что совесть у меня была чиста. А когда меня привели в полицейское управление в Бруклин, то сообщили, что меня подозревают в совершении убийства! Я окончательно опешил! Когда я рассказал, как было дело, то мне вот этот господин не поверил и обругал меня негодяем и убийцей. Тогда я понял, что попал в крайне неприятную историю! Да он и прав: кто поверит несчастному бродяге? Но я уверен, что если бы господин инспектор был в то время в моем положении, он тоже присвоил бы себе этот костюм!

Вельман проворчал что-то невнятное, но видно было, что рассказ Томкинса произвел на него благоприятное впечатление.

— Хорошо ли вы помните то место, где нашли узел с костюмом? — спросил Пинкертон.

— Конечно, помню! Я нашел его вблизи пруда!

— Вашу собственную одежду вы, значит, бросили в пруд, не так ли?

— Да! И это было очень глупо, так как теперь я мог бы предъявить свои лохмотья в качестве доказательства!

— Вы связали свою одежду, вероятно, тем же шнурком, которым был связан и узел с костюмом?

— Да, тем самым!

— А куда вы девали бумагу, в которую был завернут узел?

— Бумагу? Я ее оставил там, так что она должна еще лежать в канаве!

— Посмотрим! — отозвался Пинкертон. — Но, во всяком случае, не отчаивайтесь, Томкине. Я лично не считаю вас виновным! Тем не менее, вам придется посидеть все-таки в тюрьме с недельку!

— Раз вы это говорите, мистер Пинкертон, то я спокоен!

— А затем, не забывайте вашего обещания насчет честного труда! — продолжал сыщик. — Вы сами убедитесь, что будете себя чувствовать гораздо лучше, когда сделаетесь честным тружеником!

Томкине, повторив обещание исправиться, спокойно отправился обратно в свою камеру.

— А ведь теперь и я начинаю думать, что вы правы! — воскликнул Вельман. — Теперь он и на меня производит впечатление ни в чем не повинного человека, так как его рассказ кажется очень правдивым! Желаю вам успеха, мистер Пинкертон; надеюсь, вам удастся выяснить это дело.

— Будем надеяться!

Нат Пинкертон, распростившись с инспектором, вышел на улицу и взял автомобиль, чтобы скорее доехать до своей цели. Он поехал на восток, через Бушвик и Глендаль к Голли-су, а затем приказал шоферу свернуть на узкое шоссе, ведущее к Франкистону.

Скоро он увидел на правой стороне большой луг, на середине которого серебрился пруд.

Остановив автомобиль, он вышел и направился вдоль канавы. Спустя короткое время его поиски увенчались успехом: он нашел большой кусок оберточной бумаги в которую, вероятно, и был завернут костюм.

Следы шнура еще были ясно видны.

Сыщик взял бумагу, тщательно осмотрел ее и даже обнюхал.

«Пахнет какими-то химическими снадобьями, как будто бумага эта была в аптеке!» — подумал он.

Рассматривая бумагу, он увидел в одном из углов слабый оттиск штемпеля, со словами: «Химическая лаборатория Рид…»

«Находка весьма существенная! — подумал Пинкертон. — Во всяком случае, я приехал сюда недаром! Надеюсь теперь скоро добиться своей цели! Я уверен, что в ближайшем будущем мне удастся поймать истинного виновника».

Он обыскал все место кругом, но ничего больше не нашел. Затем, бережно свернув бумагу, он положил ее в карман и на автомобиле вернулся в Бруклин.

Прибыв в Бруклин, Нат Пинкертон отправился прямо на квартиру мистрис Вилькок на Миртовой улице.

Приближаясь к дому, он на другой стороне улицы, у забора, увидел какого-то оборванца, который спокойно стоял на месте и курил трубку, как будто не интересуясь тем, что делается кругом. Но Пинкертон хорошо заметил, что незнакомец внимательно наблюдает за ним.

Когда сыщик позвонил у парадного входа, горничная вышла и заявила, что барыни нет дома.

— А куда она ушла? Быть может, в полицейское бюро?

— Нет! Сюда приходил посыльный и сообщил ей, что мистер Нат Пинкертон просит ее пожаловать на Буш-стрит в дом № 70.

— Что такое? Ведь я сам — Нат Пинкертон, и ровно ничего не знаю об этом! Я и не думал посылать за вашей барыней!

— Боже мой! Как бы чего не случилось с барыней! — в испуге воскликнула горничная.

— Я сейчас же поеду на Буш-стрит! Хорошо, что я догадался явиться сюда!

Пинкертон опять вышел на улицу.

Оборванца, который перед тем стоял у забора, уже не было.

Пинкертон быстро пошел вперед по улице, и минут через пять дошел до Буш-стрит: одной из узких боковых улиц.

Сыщик направился к дому № 70.

Улица почти вся состояла из высоких домов с массой квартир, в которых проживала всякая беднота и подонки общества. Здесь полиция часто производила свои облавы. Пинкертон хорошо знал эту местность, так как ему уже не раз приходилось здесь работать и подвергаться всевозможным опасностям.

Он быстро побежал вперед и почти уже добежал до дома № 70, как вдруг сверху услыхал пронзительные крики женщины о помощи.

Пинкертон остановился и взглянул наверх.

Дом был двухэтажный, грязный на вид и крайне запущенный.

В одном из окон верхнего этажа показалась голова мистрис Вилькок.

— Алло! — крикнул ей Пинкертон. — Это я, мистрис Вилькок! Сейчас я иду к вам!

— Слава Богу! — отозвалась она. — Теперь я спасена! Меня здесь запер какой-то негодяй!

Пинкертон вбежал в дом, не забывая, конечно, об осторожности и постоянно оглядываясь по сторонам.

На правой стороне узкая, ветхая деревянная лестница вела на верхний этаж. Было так темно, что Пинкертон должен был засветить свой электрический фонарь, чтобы не подвергнуться внезапному нападению. В левой руке он держал револьвер.

Он дошел до коридора верхнего этажа, не заметив ничего подозрительного.

По левой руке он видел несколько грязных дверей, часть которых стояла открытой, а за ними виднелись пустые комнаты.

По-видимому, на верхнем этаже никто не проживал.

Пинкертон хотел подняться еще выше и уже занес ногу на первую ступеньку лестницы, как вдруг одна из дверей со страшной силой распахнулась.

Сыщик еще не успел обернуться, как кто-то сзади нанес ему страшный удар по голове.

Он свалился с ног, лишился чувств и пролежал несколько минут без движения.

Но здоровый организм скоро превозмог слабость. Пинкертон очнулся, но не подал виду, что пришел в себя. Придя в полное сознание, он, прежде всего, ощутил страшную боль в затылке.

Вместе с тем он заметил, что руки у него были связаны на спине. Ноги были свободны.

Приподняв чуть-чуть веки, он увидел перед собой плохо одетого, здоровенного детину, с изрытым оспой лицом и длинной рыжей бородой.

Он узнал этого человека. То был некий Чарльз Темпи, отсидевший уже благодаря ему несколько лет в тюрьме за взломы и грабежи.

Преступник стоял, наклонившись вперед, смотрел на связанного сыщика и держал в руке револьвер.

Пинкертон хорошо сознавал, что положение его не из завидных; но вместе с тем он не отчаивался в спасении, так как ноги у него не были связаны.

Сыщик сообразил, что Чарльз Темпи, по всей вероятности, действует по поручению третьего лица, истинного виновника исчезновения доктора Вилькока.

Теперь Пинкертон медленно открыл глаза.

— Ага, проснулись, мистер Пинкертон! — вежливо спросил Темпи.

— Как видишь, Чарльз Темпи! — ответил сыщик.

— Вот как! Ты узнал меня! — громко расхохотался преступник.

— Еще бы! Такого хорошего знакомого как не узнать!

— Разумеется! Но ты все-таки, шпион проклятый, ни на что не надейся! В настоящее время в этом доме никого нет, кроме нас с тобой, да старухи на верхнем этаже!

— Это очень приятно! Стало быть, мы не нарушим покоя других лиц!

— Конечно! А как ты полагаешь, что я теперь с тобой сделаю?

— Очевидно, ты собираешься меня укокошить!

— Совершенно верно! Ты попал в самую точку! А я-то и не думал, что ты так догадлив! Но это служит доказательством того, что ты находишь вполне справедливым, если я рассчитаюсь с тобой за прошлое!

— Так-то оно так! Но ты сам пожалеешь об этом, сидя на электрическом стуле!

— Пусть-ка меня поймают сначала! Я и не думаю садиться на электрический стул!

— Но все равно не избегнешь его!

— Все возможно! Но это не помешает мне теперь рассчитаться с тобой! А ну-ка, поднимайся! Ступай наверх по лестнице, старуха будет свидетельницей того, как я отправлю знаменитого, непобедимого короля сыщиков на тот свет!

Пинкертон тотчас же встал на ноги! Ему было на руку, что Темпи намерен отомстить ему в присутствии мистрис Вилькок. В этом сказывалось тщеславие преступника, а это могло пригодиться Пинкертону.

Он поднялся по лестнице на верхний этаж.

Темпи, все время державший револьвер на прицеле, открыл тяжелый железный засов на одной из дверей.

Пинкертон вошел в пустую комнату, где находилась дрожавшая всем телом от страха мистрис Вилькок.

Она бросилась сыщику навстречу, но вскрикнула от испуга, видя его в столь беспомощном положении и заметив револьвер в руках преступника.

— Да, мистрис Вилькок! — произнес Пинкертон. — Как видите, этот негодяй победил меня! Но успокойтесь, еще далеко не все кончено! Дело в том, что мистер Темпи не слишком умен!

— Не болтайте ерунды, Пинкертон! — крикнул Темпи. — Вы прекрасно знаете, что теперь я пристрелю вас самым спокойным образом! Никакая сила вас уж не спасет от смерти!

— Бога ради! — вскрикнула мистрис Вилькок. — Вы хотите убить его?! Подумайте, что вы делаете! Неужели в вас нет ни капли сострадания!

— Молчать! — крикнул на нее Темпи. — Ваше дело сидеть смирно и только смотреть!

Старуха в ужасе отшатнулась.

Темпи обратился к Пинкертону:

— Готовься!

— Постой! — остановил его тот. — Перед смертью хотел бы еще узнать кое-что!

— Спрашивай!

— По чьему поручению ты действуешь? Ведь не сам же ты задался целью меня убить!

— Нет! Мне за это хорошо заплатят! Как ты полагаешь, сколько? Целых пять тысяч долларов наличными деньгами!

— Недурно! Но ведь если ты будешь сидеть на электрическом стуле, то эти деньги тебе ни к чему не будут нужны! А теперь говори, кто дал тебе это поручение?

— И не подумаю сказать! Не так я глуп! Старуху-то я хочу отпустить, а она возьмет да и разболтает все!

— А если я догадаюсь, то скажешь?

— Нет!

— По крайней мере скажи хоть что-нибудь! Ты получил поручение от некоего врача, неправда ли?

— Однако! — расхохотался преступник. — Хорошо же ты умеешь угадывать! Ну да, ты не ошибся! Мало ли врачей в Нью-Йорке и Бруклине, все равно не узнаешь, о каком из них идет речь!

Темпи все время не сводил револьвера с Пинкертона, и не выпускал его из виду.

Старуха Вилькок в страхе прислонилась к стене.

Тут Пинкертон шепотом произнес:

— Одно только еще хочу тебе сказать, Темпи; нечто очень важное для тебя!

Преступник невольно заинтересовался, подошел ближе и спросил:

— В чем дело?

В эту секунду Пинкертон обернулся к мистрис Вилькок и громко сказал:

— Вот так! Пристрелите его, мистрис Вилькок!

Хитрость удалась.

Темпи вообразил, что старуха вооружена и собирается пристрелить его. Поэтому он оглянулся и этим моментом сыщик воспользовался.

Пинкертон ударил преступника в живот ногой с такой силой, что тот, громко вскрикнув, отлетел к стене и там корчился от боли.

Револьвер он уронил, а Пинкертон, отшвырнув его ногой подальше, подскочил к мистрис Вилькок.

— Возьмите у меня из правого кармана ножик и разрежьте веревку на моих руках! — быстро проговорил он.

Мистрис Вилькок не растерялась, сознавая, что только быстрота может помочь.

Она вынула нож из кармана сыщика, открыла его дрожащими руками и моментально перерезала веревки, которыми сыщик был связан.

В эту же секунду Темпи опять поднялся на ноги.

Пинкертон бросился к нему, одним ударом сшиб его с ног и тотчас же связал ему руки и ноги.

Темпи ревел от ярости. Несмотря на все еще сильную боль в животе, он начал сопротивляться, но, конечно, безуспешно.

Ему пришлось покориться.

В конце кондов, он злобно прошипел сквозь зубы:

— Погоди, Пинкертон, еще пожалеешь! Когда-нибудь я еще поймаю тебя!

— А пока отсидишь несколько лет! За это время, быть может, передумаешь! Теперь ты останешься здесь, а через некоторое время за тобой придет полиция и отведет тебя в более надежное место. Лет пять-шесть тебе придется отсидеть на казенном иждивении в благодарность за твои любезные намерения, которые ты высказывал по отношению ко мне!

Затем Пинкертон еще раз удостоверился в прочности веревок, которыми преступник был связан. Сыщик вложил ему еще платок в рот, чтобы он не мог криком призвать кого-нибудь из соседей, которые, конечно, не преминули бы освободить его.

Затем Пинкертон сказал:

— А теперь попрошу вас пожаловать за мной, мистрис Вилькок. Здесь вам не место. Необходимо успокоиться и отдохнуть после пережитого волнения!

Он вместе с ней вышел из комнаты и, заперев двери на засов, спустился вниз по лестнице.

Когда они вместе пошли по Буш-стрит, по направлению к Миртовой улице, Пинкертон спросил свою спутницу, каким образом она попала в этот дом.

— Ко мне на квартиру явился какой-то молодой человек! — пояснила она. — Он сказал, что у вас имеются важные сведения относительно моего мужа и что вы просите меня прийти в тот дом. Я, недолго думая, решила пойти, так как мне хотелось как можно скорее получить сведения об участи, постигшей моего мужа! Я пошла вслед за этим молодым человеком, который и проводил меня до дома № 70 на Буш-стрит. При виде этого мрачного дома я содрогнулась, так как опасалась, что мой муж находится здесь. Я быстро поднялась по лестнице и вошла в ту пустую комнату. Там меня с насмешливым хохотом встретил тот рыжий детина и заявил мне, что послал за мной только для того, чтобы заманить сюда и вас! А молодой человек, который проводил меня сюда, опять ушел к моему дому, чтобы узнать, когда вы явитесь туда!

— Значит, преступники заранее рассчитали все! Они ожидали, что я в течение дня явлюсь к вам. Мне сказала ваша горничная, что вы ушли, якобы по моему приглашению, явиться на Буш-стрит. Все это было придумано недурно! Я, впрочем, видел того молодого человека, который наблюдал за вашим домом! Надеюсь, мне удастся еще поймать и его! Ну, а дальше что было с вами?

— Рыжий остался со мной в комнате и не позволял мне кричать о помощи, угрожая револьвером. Вдруг на лестнице раздались шаги, кто-то постучал в дверь и раздался голос того молодого человека, который привел меня сюда. Он шепнул: «Идет!» Тогда рыжий вышел из комнаты, запер ее снаружи и я осталась одна! Сначала я в смертельном ужасе не знала, что и делать! Но я увидела окно. Я подбежала к нему, распахнула его и стала кричать о помощи. Когда я увидела вас внизу на улице, мне сразу легче стало! Я поняла, что теперь я буду спасена! Увидев вас связанного, я опять страшно испугалась и считала бесповоротно погибшим, но тут вы про-явили такую решимость, такое хладнокровие, что я никогда не забуду вашего подвига!

— Мне было бы слишком стыдно, если бы этот негодяй восторжествовал надо мной! — отозвался Пинкертон.

Он подозвал полисмена и приказал ему вместе с несколькими другими отправиться на Буш-стрит и, взяв оттуда со второго этажа дома № 70 связанного Чарльза Темпи, доставить его в тюрьму.

Затем он снова присоединился к мистрис Вилькок, которая тем временем уже успела оправиться от испуга.

— Достигли ли вы чего-нибудь в вашем расследовании? — спросила она. — Ведь вы, вероятно, уже принимали какие-нибудь меры?

— Конечно! И я остался очень доволен достигнутыми результатами. Прежде всего могу вам сказать, что тот человек, который был арестован в трактире во Франкистоне, не виновен в убийстве вашего мужа!

— Я поняла это уже тогда, когда вы заявили тому рыжему преступнику, что он действует по поручению какого-то врача!

— Да, в этом я твердо убежден! А теперь будьте любезны сказать мне, какие доктора консультировали вашего супруга во время его болезни?

— Прежде всего его лучший друг, доктор Гленнис, о котором я вам уже говорила. Затем доктор Густон, который живет на Кроль-стрит, и доктор Майсон на 16-ой улице!

— Вы лично знакомы с этими господами?

— Знакома!

— И ни один из них не производил на вас впечатления, что он способен…

— О нет, нет! Боже упаси!

— Скажите, доктор Гленнис был лучший друг вашего супруга?

— Да, они были неразлучные друзья! Они вместе окончили университет и с того времени всегда были друзьями!

— Женат ли доктор Гленнис?

— Женат! Но он не живет с женой!

— Почему?

— Они не сходятся характерами! Гленнис человек очень нервный и бывает, что по целым дням с ним совершенно невозможно разговаривать!

— Возможно, что две недели тому назад ваш супруг явился к нему именно в такой день!

Мистрис Вилькок взглянула на сыщика.

— Что вы этим хотите сказать? Неужели вы думаете, что… но нет, об этом и речи быть не может!

Тем временем они дошли до дома мистрис Вилькок.

— Я возобновлю расследование! — сказал Пинкертон. — И как только уличу убийцу, не премину вас о том уведомить!

Затем сыщик отправился в полицейское управление, где немедленно был принят инспектором.

— Ну что? — спросил Вельман. — Как дела?

— Теперь, — ответил Пинкертон, — я вполне убежден в невиновности Петра Томкинса! Надеюсь, мне удастся привести к вам убийцу еще сегодня!

Не сказав больше ни слова, сыщик подошел к телефону в другой комнате. Он вызвал одну из самых крупных аптек и спросил владельца:

— Простите, что позволяю себе беспокоить вас одной просьбой. Вам, конечно, известны все химические лаборатории в городе? Мне хотелось бы знать точную фирму лаборатории, название которой начинается тремя буквами «Рид».

— А, это, наверно, Ридж и Сыновья в Нью-Джерси! Это средней величины лаборатория, которая поставляет свои товары преимущественно врачам, а не аптекам!

— Другой лаборатории с фирмой, начинающейся теми же буквами, нет?

— Насколько мне известно, нет!

— Благодарю вас!

Пинкертон дал отбой, повесил трубку и вышел из здания полиции. Затем он, взяв автомобиль, поехал через висячий мост в Нью-Йорк и направился до берега реки Гудзон. Оттуда он на одном из пароходов переправился в Нью-Джерси и, спустя короткое время, уже очутился перед фабричным зданием средней величины, принадлежавшим фирме Ридж и Сыновья.

Он зашел в контору и застал там одного из владельцев, который немало удивился, услышав имя своего посетителя.

— Вы, мистер Пинкертон, явились ко мне? — воскликнул он. — В чем же я провинился?

Сыщик с улыбкой сел на предложенный ему стул.

— Я хотел навести у вас маленькую справочку! Скажите, вы поставляете товар вашей фабрики кому-нибудь из врачей в Бруклине?

— Да, многим!

— В таком случае я напишу вам на бумажке фамилии некоторых врачей и попрошу вас сказать мне, поставляете ли вы им товар!

Пинкертон написал на записке фамилии трех докторов: Гленниса, Густона и Майсона, с указанием их адресов.

— Будьте любезны дать мне просимую справку об этих трех докторах!

Владелец фирмы встал.

— Прошу вас подождать немного, мистер Пинкертон! Я справлюсь в конторе по книгам и скоро вернусь!

Спустя минут десять он вернулся.

— С доктором Майсоном мы никогда никаких дел не имели! — заявил он. — Доктор Густон несколько раз получал от нас образцы и предложения и около года тому назад выписал у нас незначительное количество одного химического препарата. А с доктором Гленнисом мы делаем большие дела. Он берет от нас не только готовые лекарства, но и химические продукты. Он занимается составлением новых лечебных средств и уже изготовил несколько сортов мазей и пилюль, не лишенных значения при некоторых болезнях!

— Вот еще что! — спросил Пинкертон. — Вы рассылаете ваш товар в такой оберточной бумаге?

И он вынул из кармана лист бумаги, найденный в канаве близ Франкистона.

— Совершенно верно!

— Очень вам благодарен! Теперь я знаю все, что мне нужно!

Пинкертон распростился и уехал обратно, через Нью-Йорк, в Бруклин.

Нат Пинкертон отправился на Миртовую улицу, к маленькой, хорошенькой вилле принадлежавшей доктору Гленнису.

Около шести часов вечера он дошел до нее и позвонил. Отворил какой-то молодой лакей.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Могу я видеть доктора Гленниса?

— Вы пришли в качестве пациента?

— Да!

— Пожалуйте!

Лакей проводил сыщика в приемную.

Как только лакей вышел из приемной, Пинкертон перешел в следующую комнату; тут он открыл дверь в соседний рабочий кабинет врача. Отсюда сыщик сквозь щель в двери увидел следующую картину:

Доктор Гленнис, изящный мужчина с черной бородкой, сидел за письменным столом. Лакей стоял у двери.

Гленнис держал в руке какой-то маленький черный ящик с открытой крышкой. Сыщик увидел в этом ящике часы и несколько золотых вещей.

Доктор Гленнис с каким-то странным выражением смотрел на эти вещи.

Тут стоявший у двери лакей проговорил:

— Вы слышали меня, мистер Гленнис?

Доктор встрепенулся. Быстрым движением он захлопнул крышку ящика и спрятал его под груду бумаг на письменном столе.

— Чего тебе надо? — обратился он затем к лакею.

— Пришел пациент!

— Хорошо, я сейчас приду! Пусть подождет немного!

Лакей вышел, а Нат Пинкертон бесшумно вошел в комнату, где сидел доктор.

Доктор Гленнис тяжело вздохнул. Полагая, что никого кроме него в комнате нет, он вдруг ударил кулаком по бумаге, под которой стоял ящичек, и мрачно взглянул на стоявший на столе череп.

— Все в воду брошу! — простонал он. — Иначе я не успокоюсь!

Вдруг он расслышал за своей спиной легкий шорох.

Он слегка вскрикнул, обернувшись и увидев Ната Пинкертона.

Доктор Гленнис мертвенно побледнел. Лицо его перекосилось и в глазах выразился ужас.

— Добрый вечер, мистер Гленнис! — спокойно проговорил Пинкертон.

Доктор не сразу нашел что сказать. Наконец, он проговорил хриплым голосом:

— Кто вы такой? Что вам нужно здесь? Как вы смеете входить сюда без доклада?

— Я хотел поговорить с вами с глазу на глаз, доктор Гленнис! Я — Нат Пинкертон!

Гленнис отшатнулся:

— Вы — Нат Пинкертон? — прохрипел он.

— Да, да! А вы думали, что меня уже нет на свете? Ошибаетесь! Рыжему Чарльзу Темпи не повезло!

Теперь Гленнис взял себя в руки.

— Ничего не понимаю! Что вы этим хотите сказать? Никакого рыжего Темпи я не знаю!

— К чему отказываться? Все равно ничего не поможет!

— Не забывайтесь, милостивый государь! — вспылил Гленнис. — У меня нет никаких дел с сыщиками! Убирайтесь к черту или я прикажу вывести вас!

— Почему вы так нелюбезны? — проговорил Пинкертон, улыбаясь. — Мне сначала хочется с вами поболтать!

— Ничего и слушать не хочу!

— А придется! — резко заявил Пинкертон. — Если вы слышали когда-нибудь обо мне, то должны знать, что я не позволю так разговаривать со мной! Сидите спокойно!

Доктор Гленнис хотел было вскочить, но снова опустился в свое кресло.

— Я пришел к вам, — продолжал Нат Пинкертон, — чтобы побеседовать с вами о кончине вашего друга Вилькока!

— Мне ничего не известно! Я сам не могу ничего понять! И я тоже заинтересован в том, чтобы его исчезновение как можно скорее было выяснено!

— Стало быть, вы ничего об этом не можете сказать?

— Откуда же мне знать?

— Мистер Гленнис! Неужели вы так-таки ничего и не знаете?

Доктор вздрогнул. Он взглянул с растерянным видом сначала на сыщика, а потом на череп, стоявший на столе.

Пинкертон указал на этот череп и сказал:

— Хорошо сохранился этот череп! Откуда вы его взяли?

— Это — череп убийцы, казненного в Нью-Йорке! Я… тогда… выпросил его для себя!

— Череп убийцы? — произнес Пинкертон. — Очень интересно взглянуть на такой череп.

Он протянул руку за черепом. Гленнис сделал движение, как бы желая помешать ему, но остановился.

Пинкертон внимательно осмотрел череп, а затем поставил его на место.

Он оглядел письменный стол.

— Вообще, — проговорил он, — у вас тут есть много интересных вещей! Вот хотя бы этот ящик!

Он протянул руку за бумагой, которой ящик был покрыт.

Но тут доктор Гленнис обеими руками закрыл бумагу и вскрикнул:

— Какое вам дело до моих вещей? Оставьте их! Мне вообще надоело ваше присутствие! Убирайтесь вон!

— Один я не уйду, доктор Гленнис!

— Что это значит? Уходите отсюда!

Но Пинкертон схватил Гленниса за плечо и отдернул назад. Вместе с тем он вынул ящик из-под бумаг.

Гленнис глухо вскрикнул, схватив Пинкертона за руку.

— Дайте сюда! Это не ваша вещь, а моя! Горе вам, если вы откроете этот ящик!

— Оставьте мою руку, доктор Гленнис!

— Сначала отдайте ящик!

— Не отдам! Послушайте, доктор, не лучше ли сдаться? Сами вы видите, что вам придется сознаваться!

Доктор Гленнис выпустил руку сыщика и, тяжело вздохнув, грузно опустился в свое кресло.

Нат Пинкертон открыл ящик.

Там лежали золотые часы и несколько золотых колец. На всех вещах были выгравированы буквы «Я. В.».

Пинкертон посмотрел Гленнису в глаза.

— Сознайтесь, доктор Гленнис! — спокойно произнес он. — На вашем столе стоит череп убитого вами друга, Якова Вилькока! А в этом ящике лежат его же часы и кольца!

Гленнис поднял кверху обе руки и проговорил, задыхаясь:

— Вы сущий дьявол! Если бы не вы, никто ничего не узнал бы!

Пинкертон встал:

— Больше мне ничего не нужно! Доктор Гленнис, вы арестованы! Полагаю, надевать вам наручники не нужно и вы добровольно проследуете за мной!

Доктор с трудом поднялся.

— Да, мистер Пинкертон, будьте покойны!

Он позвонил. Явился лакей, который испугался, взглянув на своего барина.

— Ради Бога, что с вами? — вскрикнул он.

— Не ваше дело! — крикнул доктор Гленнис. — Подайте мне пальто и шляпу! Я выйду вместе с этим господином!

Лакей повиновался.

Молча он смотрел вслед вышедшим из дома доктору Гленнису и сыщику: он не знал, что никогда больше не увидит своего барина.

Доктор молча шел рядом с Пинкертоном, не думая даже о бегстве. Быть может, он знал, что все равно это ни к чему не приведет.

Они дошли до полицейского управления и немедленно отправились к полицейскому инспектору.

Вельман был лично знаком с д-м Гленнисом и любезно вышел ему навстречу.

— Здравствуйте, доктор! Что скажете новенького? Быть может, вы знаете что-нибудь по поводу исчезновения вашего друга Вилькока?

— Знаю!

— Что именно?

— Вам скажет об этом мистер Пинкертон!

— Доктор Гленнис убил своего друга Вилькока, — произнес сыщик.

Вельман отшатнулся:

— Ради Бога! Гленнис, что вы сделали? Как дошли вы до этого?

Гленнис дрожал всем телом.

Пинкертон предложил ему стул, на который он и опустился.

— Я теперь не в состоянии говорить! Не могу! Сами видите, я не в состоянии! Сегодня вечером я в своей камере составлю письменное показание, из которого вы узнаете все, что нужно! Быть может, вы тогда будете судить меня менее сурово!

— Пожалуй, но только по отношению к убийству Вилькока! — сказал Пинкертон. — А ведь вы поручили рыжему Темпи убить и меня! Это усугубляет вашу вину!

— Я боялся! Я был в невменяемом состоянии и не сознавал, что делаю!

Его отвели в тюремную камеру.

Несколькими часами позже нью-йоркские и бруклинские газеты сообщили публике о сенсационных разоблачениях в деле исчезновения Якова Вилькока.

Арестованный доктор Гленнис принадлежал к лучшему обществу и пользовался всеобщими симпатиями. Никто не хотел верить в его виновность, и весь город с нетерпением ждал публикации письменного показания.

В тот же день Петр Томкине был выпущен на свободу. Он сдержал свое обещание и сделался трудолюбивым, порядочным человеком.

На другое утро доктор Гленнис был найден в своей камере мертвым. Ему удалось отравиться и этим избежать необходимости предстать перед судом.

На маленьком столе в камере лежало его письменное показание. Оно гласило:

«Я не в силах жить дольше! Так или иначе — я должен умереть, а позора публичного суда я не хочу переносить. Я хочу умереть и с нетерпением жду конца, чтобы успокоиться.

Моим друзьям известно, что я занимался составлением новых целебных средств. Моим заветным желанием было изобрести средство, при помощи которого можно было бы вылечить легочную чахотку. Годами я производил безуспешные опыты. Иной раз мне казалось, что я помешаюсь на этом.

День ото дня я становился более нервным. Из-за этого разрушилась моя семейная жизнь, так что, в конце концов, я разошелся с женой.

Наконец, мне показалось, что я нашел искомое средство. Несколько дней тому назад я составил химическое соединение быстро и верно убивающее бактерии чахотки.

Я торжествовал. Но одного мне еще недоставало, именно ответа на вопрос: как подействует это средство на человеческий организм вообще? Опыты с животными меня не удовлетворяли. Дело в том, что в состав этого соединения входит сильный яд. Я еще не знал, теряет ли этот яд свою силу в изобретенном мною соединении.

Вопрос этот терзал меня днем и ночью. Я ломал себе голову и не находил ответа. Я жаждал отгадки этой тайны, я стремился к тому, чтобы дать средство, избавляющее человечество от страшного бича.

В мечтах я видел себя на высоте торжества, осыпанного почестями ликующего человечества!

Недели две тому назад ко мне явился мой друг Яков Вилькок.

Лакей мой куда-то ушел, я был дома один.

Вилькок собирался в свой клуб и зашел лишь на несколько минут.

Я знал, что он болен чахоткой и даже в тот вечер жаловался на колющие боли в груди.

У меня помутился разум и мною овладела мысль: теперь или никогда! Надо испробовать средство и… избавить друга от чахотки.

Я заявил ему, что изобрел новое средство для лечения этой болезни, что еще не испытал его на деле, но не сомневаюсь в его целебности.

Он сейчас же изъявил готовность принять его и я достал флакончик.

Я, как теперь, вижу, как он взял столовую ложку, налил в нее лекарство и выпил.

Вдруг он пронзительно вскрикнул и схватился обеими руками за живот.

Я никогда не забуду его взгляда, последнего взгляда! В нем выражалась немая жалоба, страшный упрек. Казалась, он хочет крикнуть мне: «Убийца!»

Он упал на диван и корчился в предсмертных муках, пока, наконец, не испустил дух.

Таким образом я убил своего лучшего друга. Я наклонился над ним и не сводил с него глаз. Волосы у меня стали дыбом, холодный пот выступил на лбу.

Сначала мною овладело страшное горе, но потом меня охватил ужасный страх. Я только и думал о том, как бы избавиться от трупа, чтобы никто ничего не узнал, чтобы меня не обвинили в убийстве, не посадили в тюрьму.

Мною овладела ужасная мысль.

Я снял одежду с моего умершего друга и завязал костюм, башмаки и шляпу в узел. Труп я разрезал на куски и сжег его в камине. А узел с вещами я в ту же ночь выбросил где-то за городом в канаву. Но страх не оставлял меня. Когда я услышал, что Нат Пинкертон занялся расследованием этого дела, я даже нанял рыжего Темпи и поручил ему убить Пинкертона!»

Таким образом тайна была выяснена.

Доктор Гленнис сам судил себя, а Чарльз Темпи был приговорен к многолетнему тюремному заключению.

В мрачном помещении нью-йоркской тюрьмы, где совершались казни, собрались представители судебной власти и администрации. Они были одеты во все черное, и по их лицам видно было, что они собрались сюда по весьма серьезному поводу.

Предстояла казнь убийцы, приговоренного судом присяжных к смерти всего несколько недель назад.

Все присутствовавшие были как-то особенно нервно настроены. Это было отчасти вызвано тем, что осужденный до последнего момента клялся в своей невиновности и, выслушав приговор, произнес проклятие.

В свое время Давид Саломон был человеком богатым и почтенным. Правда, ходила молва, что он занимается ростовщичеством и для своей выгоды не задумается погубить кого угодно, но он клялся и божился, что не убивал своей матери, хотя против него говорили самые наглядные и веские улики. Судьи не поддались его уверениям в невиновности и вынесли приговор, добросовестно взвесив и обсудив все обстоятельства дела.

И все-таки всеми овладело какое-то нервное беспокойство, неизбежное в тех случаях, когда осужденный упорно клянется в своей невиновности.

Полицейский инспектор, стоявший рядом с одним из членов суда, шепнул последнему:

— Саломон не сознался и сегодня ночью, даже перед лицом неминуемой смерти. Он и раввину клялся, что не виновен!

Чиновник пожал плечами:

— Ничего ему не поможет! Несомненно, он виновен, об этом и спорить не приходится. Если он надеется, что своим поведением и своими клятвами ему удастся добиться какого-либо успеха, то он жестоко ошибается. Через несколько минут он сам убедится в справедливости моих слов.

В этот момент открылась дверь тюремного здания и оттуда вышел Давид Саломон в сопровождении двух полицейских служителей и раввина.

Лицо его было мертвенно-бледно, глаза широко раскрыты, колени дрожали. Служители должны были вести его под руки, иначе он упал бы.

При виде электрического стула он вскрикнул, отшатнулся и протянул вперед руки.

Пока надзиратели усаживали его на стул и привязывали, приговор еще раз был прочитан вслух.

Затем ему наложили на ноги, руки и голову стальные пластинки, через которые электрический ток должен был проникнуть в его тело.

В лице у него не было ни кровинки. А когда он увидел, что палач подходит к доске с коммутаторами, он воскликнул:

— Стойте! Вы совершаете убийство! Я не виновен в преступлении! Я…

Но палач уже опустил рычаг, и электрический ток прошел в тело осужденного.

Давид Саломон внезапно умолк. Тело его скорчилось, лицо страшно перекосилось.

Спустя секунду черты лица приняли спокойное выражение и тело перестало извиваться — на электрическом стуле сидел труп.

Присутствовавшие в глухом безмолвии смотрели на ужасное зрелище. Последними словами осужденного все были потрясены. Неужели человек, виновный в убийстве, в последнюю секунду перед неизбежной смертью стал бы уверять, что он не виновен?

Всем стало не по себе. У всех явилась мысль: а что, если в самом деле совершена судебная ошибка? Если действительно казнен невинный?

Один из служителей открыл входную дверь.

Свидетели казни уже собирались уходить, как вдруг быстрыми шагами вошел курьер.

— Остановитесь! — крикнул он. — Я пришел по приказанию судьи Бута! Казнь надо отложить!

— Поздно, — глухо проговорил один из чиновников, — осужденный уже умер!

Все страшно взволновались:

— В чем дело? Почему казнь решили отложить? Разве приговор подлежит отмене? Разве невиновность казненного доказана?

Курьер не мог дать никаких разъяснений.

— Судья Бут, сильно волнуясь, приказал мне поспешить сюда и остановить казнь во что бы то ни стало, — сказал он. — Подробностей он мне не передавал.

— Но ведь это было бы ужасно, если бы Давид Саломон был казнен невинно!

Полицейский инспектор Мак-Конелл и несколько чиновников поспешили выйти из здания тюрьмы и отправились на квартиру судьи Бута.

Бут был председателем суда, вынесшего обвинительный приговор. Закон требовал его присутствия во время совершения казни, но вследствие нездоровья он не выходил из дома, а потому на казнь не явился.

При виде чиновников, он пошел им навстречу:

— Ну что? Давид Саломон жив еще?

— Нет. Он умер за полминуты до прихода курьера.

Судья Бут схватился руками за голову и вскрикнул:

— Это ужасно! Отчего я не узнал этого раньше? Теперь эта казнь будет мне вечным укором!

— Да разве он осужден невинно?

Судья Бут молча указал на письмо, лежавшее на столе рядом с тонким золотым кольцом, старинными дамскими часиками, длинной серебряной цепью и маленькой шейной цепочкой, к которой были прикреплены две большие жемчужины.

Инспектор Мак-Конелл, прочитав письмо, сказал:

— Здесь необходимо содействие такого человека, который мог бы раскрыть тайну и разоблачить истинного виновника, если только это письмо не представляет собой мистификацию! Я немедленно вызову по телефону Ната Пинкертона! А когда он приедет, вы позволите нам, господа, побеседовать с ним с глазу на глаз.

Все согласились и признали предложение инспектора вполне целесообразным.

Мак-Конелл сейчас же подошел к телефону и переговорил со знаменитым сыщиком. Спустя полчаса Нат Пинкертон уже явился.

Он приехал тотчас же, оставив в стороне все прочие дела, так как по возбужденному тону Мак-Конелла сообразил, что дело представляется исключительной важности.

Судья Бут радостно встретил знаменитого сыщика.

— Случилось нечто ужасное! — заявил он последнему. — Произошла судебная ошибка!

— Дело касается казненного сегодня утром Давида Саломона? — спросил сыщик.

— Именно его. Разве это дело вам знакомо?

— Поверхностно — да. Но подробно я его не изучал, так как в последнее время часто уезжал из Нью-Йорка.

— В таком случае позвольте вам в общих чертах набросать картину этого дела, — проговорил судья. — Ведь прежде всего вы должны знать, каким образом создалось обвинение и почему Саломон был приговорен к смертной казни.

— Будьте добры, расскажите, — ответил Нат Пинкертон, откидываясь в кресло и закуривая одну из предложенных ему сигар.

Дрожащим от волнения голосом судья Бут начал свое повествование. Часто речь его прерывалась, так как мысль о том, что Давид Саломон казнен невинно, снова и снова охватывала его с ужасающей силой и приводила в трепет.

— Месяца четыре назад, — начал Бут свое повествование, — полицейское управление получило сведения о том, что на Сорок восьмой улице в доме номер девяносто два совершено убийство. Я лично отправился туда и увидел одноэтажный хорошенький домик, который, как оказалось, принадлежал некоей вдове Саре Саломон. Она проживала в этом домике одна, со старухой-прислугой. Мне тут же рассказали, что Сара Саломон была сама воплощенная скупость. Она жила впроголодь, почти никогда не выходила из дома и занималась тем, что давала взаймы деньги под верное обеспечение и ростовщические проценты. Прежде этим же самым занимался ее покойный супруг, который мастерски умел выжимать все соки из своих ближних. Старуха была найдена лежащей в одной ночной сорочке на полу в своей спальне. В таком положении застал ее и я. Убита она была ударом ножа в самое сердце. Она лежала, вся скорчившись, на окровавленном ковре. По-видимому, удар был нанесен ей совершенно внезапно. Старая прислуга, которая спала в маленькой каморке наверху, ночью не слышала ни малейшего шума, а утром, придя в спальню своей барыни, обнаружила труп последней. По всем признакам — было совершено убийство с целью грабежа. По словам старой прислуги, исчезли некоторые вещи убитой Сары Саломон. Не было узкого золотого колечка, которое она носила на левой руке, старинных золотых часов с серебряной цепью и шейной цепочки с двумя жемчужинами. Все эти вещи лежали ночью обыкновенно на ночном столике возле кровати. Все это вместе не представляло собой большой ценности, и убийца не мог похвалиться крупной добычей. Трудно было объяснить, почему он взял только эти вещи и не попытался даже взломать старую денежную кассу в салоне, в которой хранились крупные деньги. Времени у него на это было достаточно, так как, по словам полицейского врача, старуха была убита после полуночи. На денежной кассе действительно не было никаких следов попытки произвести взлом. Ключи от кассы нашлись в кармане платья убитой, а платье висело на вешалке в углу комнаты.

— Было ли замечено еще что-нибудь особенное в комнате?

— Ничего. Я, конечно, сейчас же энергично взялся за дело и прежде всего допросил прислугу. От нее я узнал, что у вдовы Сары Саломон был сын Давид, проживавший на своей маленькой вилле на Шестьдесят девятой улице и занимавшийся тем же, чем его мать и в прежнее время его отец. Давид Саломон был ростовщик беспощадный, но мастерски умел носить маску порядочного человека, так что имел доступ даже в лучшие круги общества. Подозрение сразу же пало на него. Смерть старухи могла быть выгодна только ему, так как он являлся единственным наследником всего ее крупного состояния. Старая прислуга к тому же еще сообщила, что Давид был со своей матерью в натянутых отношениях и что он с ней очень часто ссорился. В последний раз Давид заходил к своей матери месяца за два до ее кончины. Тогда он хотел сделать какое-то крупное дело, для которого и собирался занять у старухи двадцать пять тысяч долларов. Но она не дала ему этих денег.

Ее отказ привел его в страшную ярость. После этого он больше к своей матери не заходил, да и мать не принимала больше в нем никакого участия, а старой прислуге даже было запрещено произносить его имя. Все это, вместе взятое, конечно, давало повод немедленно принять меры против Давида Саломона. Поэтому я в сопровождении нескольких полисменов отправился на маленькую виллу на Шестьдесят девятой улице. Давида как раз не было дома, когда мы явились туда. Мы сейчас же принялись за обыск и добились самых поразительных результатов: в клозете был найден окровавленный кинжал, лезвие которого, как оказалось впоследствии, вполне точно подходило к размерам раны старухи. Под кроватью Давида Саломона были найдены старый забрызганный кровью пиджак и окровавленная рубаха, которая, по словам прислуги, тоже принадлежала Давиду. Из дальнейших расспросов выяснилось, что Давид Саломон уже успел затеять задуманное в свое время дело и что он обещал кому следовало внести деньги в течение недели. У него же самого не было в наличности таких денег, да и вообще он не мог бы достать такой суммы, если бы не получил наследства своей матери. Все это, конечно, должно было служить уликой против него, и он немедленно был арестован. Он страшно возмутился, стал отрицать всякую вину и заявил, что не знает, каким образом окровавленный кинжал попал в клозет, хотя и признал, что кинжал принадлежал ему и что раньше он лежал у него в ящике письменного стола. Далее он говорил, что не понимает, каким образом попала кровь на пиджак и рубаху, найденные под кроватью. Он не отрицал, что действительно предпринял задуманное дело, но заявил, что за несколько дней до этого получил от своей матери письмо, в котором она якобы извинялась перед ним и просила прийти к ней за просимой суммой. Письма этого, однако, найдено не было. Давид Саломон заявил, что он носил его при себе, но, вероятно, потерял. Конечно, никто ему в этом не поверил.

Пинкертон кивнул и проговорил:

— Да и трудно было верить. Все это должно было произвести впечатление пустых отговорок, так что дело неминуемо приняло бы дурной оборот для него.

— Затем, — продолжал судья, — было снаряжено судебное следствие, и я с самого же начала был убежден, что Давид Саломон будет осужден, хотя он на каждом допросе упорно отрицал свою вину и клялся в невиновности. Но это меня только еще больше восстановило против него, тем более что он часто приходил в ярость и не раз осыпал меня грубой бранью. Он должен был сознавать, что положение его безнадежно, но все-таки не ожидал, что его осудят. Вследствие его упорных уверений в своей невиновности я, правду говоря, немного был поколеблен в своем убеждении и счел необходимым назначить новое следствие, но опять не добился никаких результатов. Да иначе и быть не могло. Все улики были налицо. В конце концов я закончил следствие и стал уповать на то, что присяжные заседатели, люди безусловно порядочные и снисходительные, вынесут приговор по совести. Был назначен день суда. На суде Давид Саломон снова стал уверять в своей невиновности, но делал это столь дерзким, вызывающим образом, что сразу же утратил все симпатии судей и присяжных, которые сочли его дерзким лгуном и лицемером. Присяжные не сомневались в его виновности и вынесли обвинительный приговор. Давид Саломон был приговорен к смертной казни. Когда я объявил приговор, он испустил страшное проклятие и лишился чувств. Его отвезли обратно в тюрьму. Ни одного человека не нашлось, кто встал бы на его защиту, напротив, все без исключения осуждали его и признавали решение суда правильным.

— Не мог ли он доказать, где находился в ночь, когда было совершено убийство?

— Нет. Он уверял, что ночевал дома, но прислуга его не могла этого подтвердить. Один из его слуг заявил, что Давид Саломон часто ночью уходил из дома, не говоря никому, куда именно. Таким образом, он и в эту ночь мог уйти. Как бы там ни было, решение суда состоялось и было конфирмовано высшей инстанцией, так как ввиду упорства осужденного нельзя было и думать о помиловании. Сегодня утром состоялась казнь Давида Саломона, в тот же час я получил по почте письмо, содержание которого меня страшно взволновало. Читайте сами, мистер Пинкертон, а потом скажите мне ваше мнение.

Сыщик взял письмо, написанное ровным почерком, и прочитал следующее:

«Судье Буту в Нью-Йорке.

В ту минуту, когда Вы получите это письмо, казнь Давида Саломона будет уже совершившимся фактом. Настал момент заявить Вам, что осужденный не совершил убийства своей матери. Убийство это совершил я, я же доставил в дом Давида Саломона все улики, говорящие против него. Я написал ему письмо от его матери, в котором она заявляет, что готова дать ему взаймы 25 тысяч долларов. Я сумел искусно подделать почерк старухи, так что он и не догадался, что письмо было подложное. Вслед за тем я снова украл это письмо, рассчитывая на то, что пропажа явится новой уликой против него. Так оно и вышло. Вы видите, я устроил все очень удачно, ибо хотел погубить Давида Саломона и его мать, и это мне удалось. Причины, побудившие меня поступить так, для Вас неинтересны. В виде доказательства, что я пишу сущую правду, препровождаю Вам при сем часы, серебряную цепь, узкое колечко и шейную цепочку покойной Сары. Я тогда взял с собой эти вещи, с тем чтобы послать их суду, так как с самого начала решил дождаться казни Давида Саломона, а затем обнаружить всю правду. Так я и сделал. Не пытайтесь ловить меня — все равно не поймаете. Только время зря потратите.

С почтением N. N.».

Прочитав это письмо, Нат Пинкертон задумался.

— Что вы на это скажете? — спросил наконец судья.

Сыщик, медленно подняв голову, сказал:

— Я верю, что в письме сказана правда.

— Стало быть, вы полагаете, что тут нет мистификации? Вы не допускаете мысли, что письмо написано кем-нибудь из друзей Давида Саломона, который таким путем хотел очистить его имя от позора?

— Нет, этого я не допускаю. Прежде всего, Давид Саломон не из таких людей, у которых бывают преданные друзья, а кроме того, после смерти Давида кому может быть нужен его позор или чистота его имени? В пользу моего предположения говорит наличность присланных вещей. Какое, впрочем, заключение вывел суд из факта пропажи этих вещей?

— Было предположено, что Давид Саломон нарочно взял их с собой и уничтожил, чтобы навести на мысль об убийстве с целью грабежа.

— Конечно. Это предположение напрашивалось само собой! Но вам придется привыкнуть к мысли, что сегодня утром в тюрьме было совершено убийство.

— Какой ужас! Но кто же мог желать гибели Сары Саломон и ее сына? Ведь виновный в этом не мог извлечь никакой выгоды. Родственников у покойных нет, их состояние переходит в казну, — стало быть, какие же могли быть мотивы такого злодеяния?

— По всей вероятности, мотивом была месть, — произнес Нат Пинкертон. — Не забывайте, что и мать и сын занимались ростовщичеством, да притом самым беспощадным. Они, наверное, разорили много людей. А если представить себе, что разоренный Саломоном человек, обнищавший по вине ростовщиков, озлобился и задался целью отомстить, то это является очень вероятным предположением. И действительно, месть вышла ужасной. Я возьмусь за расследование этого дела. Задача не из легких, но я сделаю все, что могу, чтобы найти истинного убийцу и предать его в руки правосудия.

С этими словами Нат Пинкертон встал и распрощался.

Прежде всего Нат Пинкертон отправился на 48-ю улицу, в тот дом, где проживала убитая Сара Саломон.

Дом оказался заколочен, а старая прислуга выехала оттуда, так как ей было страшно оставаться в доме, где была убита ее барыня.

Пинкертон при помощи отмычки открыл дверь и вошел в дом.

Его ожидания сбылись: все в доме переменилось, и нельзя было надеяться на возможность найти какие-нибудь следы истинного убийцы. Старая прислуга, прежде чем уехать, привела все комнаты в порядок, и везде было чисто, хотя на мебели и на полу уже успел образоваться тонкий слой пыли.

Сыщик оттуда поехал на 69-ю улицу, где находилась маленькая вилла казненного Давида Саломона. Здесь проживали двое слуг, которые пока еще смотрели за домом, но тоже уже собирались выехать.

Один из них, пожилой еврей Джозеф Зальбан, мог дать сыщику некоторые указания. Он обратился к Пинкертону с вопросом:

— Сегодня утром казнили нашего барина?

— Да.

— А я не верю, что он совершил убийство. Говорите что хотите, а я не верю.

— Да уже почти и доказано, что он не виновен.

Старик развел руками:

— Неужели же это правда? И все-таки его казнили?

— Новые данные опоздали. Истинный убийца обратился к суду с письмом, в котором сознается в своей вине.

— Какой ужас! А теперь вы хотите найти убийцу?

— Именно, и для этого я хочу вас расспросить кое о чем.

— Я готов давать ответы, если только они могут оказать пользу. Я и сам хочу, чтобы тот негодяй, который погубил моего барина и его мать, был обнаружен.

— Ну так вот. Отвечайте мне и не скрывайте ничего.

Нат Пинкертон сел в кресло и спросил:

— Вам известно, что ваш барин занимался ростовщичеством?

— Он делал то, что делают многие, — ответил старик, пожимая плечами. — Возьмите наших миллиардеров с Пятой авеню. Сколько людей они разорили, пока составили свои состояния. Мистер Саломон занимался денежными делами, ну а в таких делах надо быть коммерсантом и не руководствоваться соображениями сердца.

— Да-да, — холодно проговорил Пинкертон, — таковы ваши взгляды, но, я повторяю, они недостойны порядочных людей.

— А почему нет? — спросил старик.

— Оставим это. А теперь скажите, много ли было врагов у вашего барина?

— Само собой разумеется. Конечно, было много. Но они ничего ему не могли сделать.

— Не знаете ли вы кого-нибудь такого из них, который был бы в состоянии совершить преступление?

— Я не настолько хорошо знаю всех людей, которые имели дела с моим барином, — ответил старик, — но я часто слышал, как многие его проклинали и грозили, уходя отсюда.

— Не был ли кто-нибудь из них особенно озлоблен?

— Был такой. Это было около полугода тому назад. Этот человек бесновался, схватил барина за шею и тряс его во все стороны. Мне пришлось тогда освободить барина из рук этого человека.

— Каков он был из себя?

— Довольно большого роста, лицо у него было бледное, бритое, глаза впалые, скулы выступают вперед.

— А что он говорил, когда уходил?

— Да все то же, что говорили и другие. Он кричал, что отомстит кровопийце, что он его будет помнить.

— А что на это ответил Саломон?

— Он смеялся и приказал мне вывести этого человека. А так как я один не мог сделать этого, то призвал своего товарища, и мы вместе выпроводили его.

— Не знаете ли вы, как зовут этого человека и где он живет?

— Понятия не имею.

— После этого случая вы его больше не встречали?

— Ведь я ухожу из дома редко. Нет, я его не видал ни разу после этого.

— Выходит так, что Давид Саломон обычным порядком разорил этого человека, а тот его за это проклинал. Не знаете ли вы, о какой именно сумме шла речь?

— Не знаю.

— И вообще вы не знаете никаких подробностей этого дела?

— Нет. Когда наш барин принимал таких посетителей, то прислуга не имела даже права находиться вблизи, и мы должны были держаться наготове лишь на тот случай, если бы стали раздаваться брань или шум.

— Вероятно, вы постоянно носили при себе оружие?

— Да. Каждый из нас имел по заряженному револьверу, а сам барин даже целых два.

— Не говорил ли вам Давид Саломон еще чего-нибудь о том человеке?

— Он только сказал, что этот человек — легкомысленный игрок, постоянно шатающийся по всем игорным притонам, что он будто бы спустил все свое состояние и является лишь для того, чтобы занимать все новые и новые деньги, но что теперь он ему отказал раз и навсегда.

Нат Пинкертон задумался.

Дело было не так просто. Правда, кое-что он успел разузнать, но все-таки было еще весьма сомнительно, можно ли будет добиться благоприятного результата.

— Само собой разумеется, — заговорил сыщик, — Давиду Саломону постоянно приходилось таскаться по судам, куда его привлекали к ответственности?

— Это верно, но он всегда выигрывал такие дела.

— Не сомневаюсь. Ведь он был, что называется, тертый калач и прекрасно знал, как устроить так, чтобы снять последнюю рубаху с человека и не провиниться при этом перед законом.

Старый слуга состроил странную гримасу, но ничего не ответил.

— У Давида Саломона, — продолжал Нат Пинкертон, — конечно, был дельный адвокат?

Старик свистнул сквозь зубы:

— Еще бы! У него был адвокат каких мало!

— А как его зовут и где он живет?

— Вы, наверное, его знаете. Это Абрам Натансон с Двадцать пятой улицы, дом номер сорок пять!

— Ага, знаю. Надо будет мне отправиться к нему.

Нат Пинкертон по подземной железной дороге поехал на 25-ю улицу.

Там он зашел в контору адвоката Абрама Натансона.

За столами сидело несколько писцов, из которых один вышел сыщику навстречу.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Могу ли я видеть мистера Натансона?

— Вам придется немного подождать, у него как раз сидит клиент. Впрочем, вот он уже уходит. Я сейчас доложу о вас.

Нат Пинкертон увидел, как из кабинета адвоката вышел стройный господин.

Лицо у него было бледное, глаза глубоко ввалились, скулы выступали. Он мимоходом взглянул на сыщика, кивнув головой писцам, и вышел за двери.

Пинкертон невольно обратил внимание на этого человека, так как за какой-нибудь час до этого старый слуга в доме Давида Саломона описал ему именно такое лицо.

Он сейчас же направился к кабинету адвоката, не дожидаясь, пока отправившийся с докладом писец вернется.

Он открыл дверь и, войдя, увидел, как Абрам Натансон как раз в этот момент прятал в кассу банковский билет в пятьсот долларов.

Натансон был человек маленького роста, с большой головой и выразительным лицом, окаймленным длинной седой бородой.

Сразу было видно, что это человек чрезвычайно хитрый, и, казалось, он сам был не лучше ростовщика Давида Саломона.

Саломон скопил свое состояние путем ростовщичества, адвокат — путем обхода закона. Натансон, несомненно, тоже не постеснялся бы разорить и погубить кого угодно, лишь бы при этом можно было заработать, не приходя в столкновение с законом.

В момент появления сыщика Натансон самодовольно улыбался и не сразу заметил посетителя.

— А как зовут господина, который хочет меня видеть? — спросил он писца. — Я десять раз повторял вам, что вы должны всегда спрашивать фамилию!

— Я сейчас его спрошу, — отозвался писец, обернулся и, увидев сыщика, произнес: — Да он уже вошел сюда.

— Как так? — злобно воскликнул адвокат, подойдя к сыщику. — Как вы смеете являться сюда, не зная, будете ли вы приняты? Я с вами разговаривать не желаю, уходите!

Пинкертон и не подумал двинуться с места.

Он строго взглянул на писца и повелительным тоном произнес:

— Уйдите отсюда!

Писец струсил и поспешил удалиться, а Пинкертон обратился к адвокату со словами:

— Я — Нат Пинкертон! К вам я явился по делу, а потому уверен, что вы будете говорить со мной. Впрочем, считаю не лишним обратить ваше внимание на то, что я обыкновенно не берусь за расследование деяний таких людей, как вы, но могу, если потребуется, сделать и исключение.

Натансон побагровел.

— Что вы хотите этим сказать? — крикнул он. — Ни в чем дурном вы меня уличить не можете!

— Это было бы весьма нетрудно, — оборвал его Нат Пинкертон. — Берегитесь, мистер Натансон! Весьма возможно, что когда-нибудь нам с вами придется поговорить весьма серьезно!

Натансон сразу струсил. Он понимал, что ему не справиться с Пинкертоном и что сыщик, пожалуй, сумеет уличить его во многих неблаговидных поступках, а тогда пришлось бы понести весьма строгую кару.

Вот почему он предпочел переменить тактику и, улыбаясь, сказал:

— Вы меня извините, мистер Пинкертон, я немного расстроен. Я никогда не ожидал, что вы окажете мне честь вашим посещением. Садитесь вот в это мягкое кресло, куда я сажаю только своих лучших клиентов, и не откажитесь закурить одну из этих сигар.

— Пожалуйста, мистер Натансон, не трудитесь, — ответил Пинкертон. — Мне от вас нужна только маленькая справка, в которой вы, надеюсь, мне не откажете!

— Если только сумею, я с удовольствием скажу все, что могу.

— Ну так вот! Скажите, кто этот господин, который только что вышел от вас?

— Право, при всем желании не могу вам этого оказать! Это какой-то сумасшедший, который даже не назвал мне своего имени!

— Мистер Натансон, не лгите! Вы прекрасно знаете, кто он такой!

— Будь я проклят, если не говорю вам правду! — воскликнул адвокат. — Не понимаю, почему вы мне не верите! Он вошел сюда и сразу сказал, что не желает называть своего имени, так как, мол, у него дело такое таинственное и загадочное, что он хочет сначала мне его изложить и узнать, возьмусь ли я за него как адвокат. Затем он рассказал мне массу всякой ерунды, так что я даже подумал, что он не в своем уме, и попросил его отправиться к какому-нибудь другому адвокату, так как у меня нет времени для него.

Пинкертон начал терять терпение.

— Все это вы можете говорить кому угодно, но только не мне! — ответил он. — Вам не удастся провести меня! Я прекрасно видел, как вы положили в кассу пятьсот долларов, полученные вами от этого господина! Он заплатил вам пятьсот долларов за то, чтобы вы молчали!

— Я не знаю, откуда вы это взяли! — возразил Натансон. — Я сказал вам одну только сущую правду, а если она вам не нравится, то я в этом не виноват! Какое вы имеете основание думать, что меня вообще можно купить? Я человек честный и на такие дела не иду…

— Довольно! — резко оборвал его Пинкертон. — Сознайтесь в том, что вы получили пятьсот долларов от этого человека за то, чтобы вы молчали в случае, если к вам обратятся с запросом, была ли у него тяжба с Давидом Саломоном! Вы признаете это или нет?

— Нет, не признаю, потому что это неправда! Вы жестоко ошибаетесь, мистер Пинкертон!

— А если я буду настаивать на своем? — резко ответил сыщик. — Если я вам заявлю, что немедленно арестую вас в случае дальнейшего отпирательства?

Натансон побледнел.

— Арестуете?! — воскликнул он. — Но за что? Вы не вправе сделать этого! Я ничего дурного не сделал, и у вас нет никаких оснований к этому.

— Хорошо, мистер Натансон! — ответил Пинкертон с улыбкой. — Я пока еще воздержусь от этого, так как добьюсь своей цели и без вашей справки! Как бы там ни было: признаете ли вы, что состояли поверенным казненного Давида Саломона?

— Да, признаю!

Пинкертон встал и подошел к двери. Но тут он еще раз обернулся и сказал:

— Еще одно, мистер Натансон! Я в этом деле буду действовать энергично, и, полагаю, вам попутно тоже попадет. Для ближних ваших будет весьма желательно, если вы на несколько лет отправитесь в места не столь отдаленные. Прощайте!

С этими словами сыщик ушел, а адвокат остался в своем кабинете в весьма неприятном настроении.

Полицейский инспектор Мак-Конелл сидел за работой у себя в кабинете в здании главного полицейского управления в Нью-Йорке.

Вдруг к нему вошел вестовой и доложил:

— Вас настоятельно желает видеть какой-то бродяга!

— Бродяга? Что ж, пусть войдет!

Спустя несколько минут, в кабинет вошел плохо одетый мужчина с испитым лицом и поклонился инспектору.

— Что вам угодно? — спросил Мак-Конелл.

— Меня зовут Джекоб Гаррис! — ответил незнакомец. — Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, мистер Мак-Конелл!

Мак-Конелл дал знак вестовому, и тот вышел. Затем он взял со стола маленький револьвер и начал вертеть его в руке. Приходилось допускать возможность, что незнакомец явился с намерением произвести покушение, и Мак-Конелл на всякий случай приготовился дать должный отпор.

Он не заметил, что бродяга слегка улыбнулся, когда увидел револьвер.

— Ну, что же вам нужно? — снова спросил инспектор.

— Я должен доверить вам тайну! — заявил незнакомец, подойдя ближе.

— Говорите, в чем дело?

Вдруг бродяга громко воскликнул:

— Арестуйте меня!

— Арестовать вас? За что?

— Я — убийца Сары Саломон!

Инспектор невольно растерялся:

— Что такое? Вы — убийца Сары Саломон? Вы написали письмо судье Буту?

— Да, я написал это письмо!

— Отлично, в таком случае я арестую вас! Но что побудило вас явиться в полицию? Совесть, что ли, замучила вас?

— Нет, я явился для того, чтобы истинный убийца был наказан!

— Стало быть, вы сами хотите сесть на электрический стул?

— Ничего подобного!

— Неужели вы полагаете, что отделаетесь более легким наказанием? Тем более что из-за вас пострадал невинно другой?

— Нет, этого я не полагаю, — ответил бродяга. — Но дело в том, что на самом деле я вовсе не убийца.

Мак-Конелл сердито топнул ногой.

— Послушайте, — крикнул он, — как вы смеете дурачить меня?

Но вдруг бродяга заговорил совершенно другим голосом:

— Друг мой, Мак-Конелл, зачем вы так волнуетесь? Стоит мне немного переодеться, и вы не узнаете меня.

Мак-Конелл был крайне озадачен — такого сюрприза он не ожидал.

— Это вы, мистер Пинкертон?! — воскликнул он. — Ни за что не узнал бы вас!

— Тем лучше! — ответил сыщик. — Дело в том, что я действительно явился для того, чтобы быть арестованным как убийца Сары Саломон!

— Ничего не понимаю. Ведь не вы же ее убили?

— Понятно, нет! Но таким способом я надеюсь напасть на след истинного убийцы.

— Вы думаете, он заявит о себе, когда узнает, что из-за него должна погибнуть вторая невинная жертва? Не думаю. Я лично убежден, что он совершенно хладнокровно допустит казнь и второго невинно осужденного.

— Почем знать. Он допустил казнь Давида Саломона, ибо он добивался ее, желая отомстить ему и его матери, которые разорили и погубили его. А теперь дело обстоит иначе. Убийца, по всей вероятности, тем или иным путем объявит, что арестованный, выдающий себя за убийцу, вовсе не совершал этого убийства. А если и тут нам не удастся найти преступника, то мы обнаружим его на суде во время разбора дела. Одним словом, снова повторяю: арестуйте меня.

— Недурно придумано, — ответил инспектор. — Значит, прикажете арестовать вас?

— Конечно. Позовите полисмена и прикажите отвести меня в тюрьму. Завтра, а может быть еще и сегодня, я письменно изложу в наиболее правдоподобной форме, каким образом было совершено убийство. Об одном только буду просить: назначайте поскорее суд над Джекобом Гаррисом. В данном случае сделайте исключение, а то мне не особенно приятно сидеть несколько недель за решеткой.

— Могу ли я посвятить судью Бута в это дело?

— Можете, но только под строжайшим секретом.

— Ладно, тогда можно будет скоро назначить суд. Так как мнимый убийца сознается во всем, то предварительное следствие не займет много времени, и ваше желание будет исполнено.

— Итак, мистер Мак-Конелл, поторопитесь. Я с нетерпением ожидаю минуты, когда наконец буду сидеть за решеткой. Суд может быть назначен уже через два-три дня?

— Я сделаю все что могу, — ответил Мак-Конелл, крепко пожимая руку тому, кого собирался отправить в тюрьму.

Затем он позвонил. Явился полисмен.

— Отведите этого человека в тюрьму, — приказал инспектор. — Личность свою он удостоверит сам. Он — убийца Сары Саломон. А затем спросите по телефону у судьи Бута, может ли он сейчас же поговорить со мной по очень важному делу?

Сыщика отвели, и спустя несколько минут он уже сидел в одной из самых надежных камер тюрьмы.

Под вечер того же дня его привели на допрос к судье Буту. Тюремные служители были немало поражены, когда их выслали из комнаты на время допроса. Обыкновенно при допросе присутствовали два служителя — для предупреждения бегства или какого-либо насилия со стороны арестанта.

Бут долго смотрел на бродягу и наконец спросил в недоумении:

— Неужели на самом деле это вы, мистер Пинкертон?

— Я самый и есть, — проговорил сыщик своим обыкновенным голосом и немного приподнял свой парик.

Только теперь судья вполне узнал сыщика.

— Призовите поскорее вашего секретаря, — сказал последний. — Я дам показания по поводу совершенного убийства. Скажите, мистер Бут, когда может состояться суд?

— Я устрою, чтобы разбор дела был назначен не далее как через три дня. Правда, это нелегко устроить, но я приложу все усилия, и, надеюсь, мне уступят.

— Ну что ж, постараюсь за это время не потерять терпения. А теперь приступим к допросу.

Судья призвал секретаря и двух тюремных служителей. С арестанта был снят допрос, на котором Пинкертон показал, что совершил убийство из мести. Он придумал очень правдоподобное описание преступления, и протокол был составлен.

Затем его отвели обратно в тюрьму.

Еще в тот самый день, когда Нат Пинкертон в образе бродяги выдал сам себя полиции, в газете появились статьи по этому поводу.

Известия газет произвели огромную сенсацию; повсюду только и говорили об этом деле и высказывались сожаления об участи, постигшей невинно осужденного Давида Саломона.

На утро следующего дня арестант снова был вызван к судье Буту, и снова тюремные служители должны были выйти из комнаты.

Бут встал и торопливо проговорил:

— Пожалуйте сюда, мистер Пинкертон. Ваши ожидания сбылись. Истинный убийца уже дал знать о себе.

Он передал сыщику письмо, полученное им рано утром, в котором было сказано следующее:

«Судье Буту в Нью-Йорке,

Я узнал из газет, что в полицию явился некий Джекоб Гаррис и выдал себя за убийцу еврейки Сары Саломон. Человек этот лжет. Он либо с ума сошел, либо просто ищет смерти. Он убийства не совершал. Освободите его, он к этому делу совершенно не причастен. По почерку настоящего письма Вы увидите, что я уже раз писал Вам; тогда же я сообщил Вам, что в убийстве виновен я и что Вы никогда меня не поймаете. Теперь повторяю то же самое. Джекоба Гарриса посадите в сумасшедший дом, ибо он, очевидно, помешан.

С почтением N. N.».

— Что вы на это скажете? — спросил судья Бут.

— Так и вышло, как я ожидал, — ответил Пинкертон. — Я знал, что преступник не пожелает допустить казни второго невинного. Но из этого письма нельзя извлечь никаких данных, поэтому придется дожидаться дня суда, а там видно будет дальше.

— Что же делать? — спросил Бут. — Как мне поступить с этим письмом? Не могу же я совершенно оставить его без внимания.

— И не нужно. Дайте его отпечатать в газеты, а репортерам скажите, что вы считаете автора письма идиотом, который хочет ввести суд в заблуждение; Джекоб Гаррис дал вам будто бы столь неоспоримые доказательства своей вины, что в последней совершенно не приходится сомневаться.

Судья Бут обещал, что поступит согласно этому совету. Затем он позвонил и арестанта опять увели.

В вечерних газетах появилась копия этого письма вместе с пояснением самого судьи.

Известие это вызвало самые разноречивые толки. Многие допускали возможность, что судьи могут в данном случае снова впасть в заблуждение.

Никто не подозревал, что все эти известия явились плодом тонко задуманного плана знаменитого сыщика Ната Пинкертона.

Зал суда был переполнен. Многим пришлось уйти ни с чем, так как еще задолго до начала заседания все места в зале были заняты.

Наконец члены суда и присяжные заняли свои места.

Привели обвиняемого, который спокойно сел на свое место и стал разглядывать публику.

Нат Пинкертон был убежден, что увидит в публике того, кого он подозревал в совершении убийства. Но как он ни вглядывался в публику, он не видел того, кого ожидал увидеть.

В конце концов он обратил свое внимание на одного из сидевших в первом ряду. Человек этот, с длинной черной бородой, был одет довольно хорошо: на нем был светлый клетчатый костюм.

Пинкертон сразу умел отличать фальшивые бороды от настоящих и вскоре убедился, что замеченный им человек носил именно фальшивую бороду. А теперь он заметил также, что глаза у того человека были впалые, а скулы выдавались.

На суде председательствовал Бут.

Он обратился к подсудимому с вопросом:

— Ваше звание, имя и фамилия?

— Зовут меня Вильям Джекоб Гаррис, — ответил сыщик.

— Где вы родились?

— В Канзасе.

— Сколько вам лет?

— Сорок пять.

— Вы явились в полицию и сами себя обвинили в том, что убили еврейку Сару Саломон. Действительно ли вы совершили это преступление?

— Да, я указал сам на себя.

— Зачем вы это сделали? Мучились ли вы угрызениями совести?

— Нет. Я был только движим желанием предать в руки правосудия истинного убийцу.

— А известно ли вам, что вы этим самым произнесли над собою смертный приговор? Если вы полагаете, что вам удастся избежать электрического стула, то очень ошибаетесь.

— И все-таки я не буду казнен, — возразил подсудимый.

В публике поднялся глухой говор. Судьи и присяжные переглянулись.

— Нет, вы не уйдете от казни, — снова заговорил судья. — Не забывайте, что из-за вас был казнен невинный.

— Не из-за меня, — спокойно ответил мнимый убийца.

— Что это значит? — раздалось в ответ.

— Не из-за меня была совершена эта казнь, — повторил сыщик, — а из-за того, который на самом деле совершил убийство Сары Саломон.

— Стало быть, вы теперь заявляете, что Сару Саломон убили не вы?

— Нет, не я убил ее.

В зале поднялось волнение. Председательствующий вынужден был призвать публику к порядку.

Человек с черной бородой, сидевший на первой скамейке, видимо, начал сильно беспокоиться. Он ерзал на своем месте и оглядывался назад, как бы ища прохода, чтобы бежать.

— Но если вы не виновны, — снова заговорил судья, — то почему же вы сами взвалили вину на себя?

— Я уже говорил, что сделал это для того, чтобы уличить истинного преступника.

— Это непонятно. Говорите яснее, Джекоб Гаррис.

Тут подсудимый взглянул на человека с темной бородой в первом ряду публики и громким голосом проговорил:

— Не называйте меня Джекобом Гаррисом.

— Почему?

— Потому что меня зовут не так.

— А как вас зовут?

— Я — Нат Пинкертон.

Судьи, присяжные и публика пришли в неописуемое волнение.

Подсудимый спокойно продолжал:

— Вероятно, господам членам суда известно, что я сыщик. Я действовал по зрело обдуманному плану, принимая на себя вину в убийстве.

— И что же, ваш план удался, мистер Пинкертон? — спросил председательствующий самым любезным тоном. — Можете ли вы указать на истинного убийцу?

— Могу. Он находится здесь, в зале, среди публики.

При этом сыщик указал на чернобородого человека в первом ряду.

Вдруг произошло нечто совершенно неожиданное.

Нат Пинкертон вскочил со скамьи подсудимых и кинулся на человека в клетчатом костюме.

Моментально он сорвал с него фальшивую бороду и схватил его за шиворот.

В зале поднялась страшная суматоха.

Пинкертон схватил совершенно растерявшегося преступника и потащил его на середину зала.

По знаку судьи Бута явилось несколько полисменов, которые связали преступника, очень мало, впрочем, сопротивлявшегося.

Он еле стоял на ногах и тяжело опустился на стул.

Когда тишина была восстановлена, судья Бут обратился к незнакомцу с вопросом:

— Признаете ли вы себя виновным?

В ответ раздался слабый стон, но вдруг преступник громко крикнул:

— Да, я виновен! Сару Саломон убил я. Я виновен в том, что Давид Саломон казнен невинно.

Вдруг он как-то ожил, выпрямился и вскочил. Обращаясь больше к публике, чем к судьям, он громко произнес:

— Не судите меня слишком строго. Я несчастный человек, которого разорил Давид Саломон и старуха Сара Саломон. У меня прежде было хорошо идущее дело, я был женат и был счастлив. Мы работали без отдыха, мы хотели составить себе обеспеченное положение. Но вдруг настали тяжелые времена. Я тяжело заболел, дела пошли на убыль, и мы очутились в нужде. Я обратился к Саре Саломон и занял у нее некоторую сумму денег под заклад своего дела. Дальше — хуже. В конце концов она мне пригрозила, что выбросит меня на улицу, если я не уплачу своего долга. Я побежал к ее сыну Давиду, который сейчас же дал мне денег на уплату долга Саре, его матери. Но оказалось, что я попал в еще более цепкие лапы. Давид Саломон считал еще более высокие проценты, и в конце концов я потерял все свое состояние. Моя жена умерла. Давид Саломон высмеял меня, когда я явился к нему с жалобами. Тут я решил отомстить им и привел свое решение в исполнение. Я убил Сару Саломон, а сына ее подвел под суд. Я уже объяснил в своем первом письме на имя судьи Бута, каким образом я это сделал. Но теперь скажу, что я на электрический стул все-таки не попаду.

При этих словах незнакомец выхватил револьвер и, прежде чем кто-либо успел помешать ему, пустил себе пулю в лоб.

Так завершилась трагедия, конец которой был так же ужасен, как и начало.

Когда Нат Пинкертон вспоминал об этом деле, в душу его закрадывалась какая-то скорбь, и он избегал говорить о достигнутом успехе.

К северу от Нью-Йорка, на берегу реки Гудзон, расположено местечко Йонкерс, вблизи которого находятся много фабрик и заводов, выделывающих и обрабатывающих железо, сталь, резину, шляпы и пишущие машинки.

На берегу реки, около пристаней, расположен целый ряд красивых вилл, в которых живут владельцы фабрик. Самая красивая вилла стояла далеко к северу от других. Она была невелика, но производила впечатление изящного замка эпохи рококо. Принадлежала она молодому заводчику Альберту Бессимеру, жившему в ней вместе со своей красавицей-супругой, на которой он женился около года тому назад.

Молодая чета проводила свои дни в счастье и довольстве и не подозревала, что ей предстоит пережить тяжелое испытание по вине одного из опаснейших преступников, когда-либо орудовавших на нижнем Гудзоне.

Поздно вечером одного прекрасного летнего дня мистрис Бессимер находилась дома одна. Муж ее по делам уехал в Нью-Йорк и должен был возвратиться лишь к полуночи.

Прислуга отправилась на покой уже около одиннадцати часов и в передней остался только престарелый лакей Иван. Он никогда не ложился спать раньше возвращения своего барина.

Мэри была в этот день охвачена каким-то странным беспокойством. Спать ей не хотелось и она с нетерпением и тревогой ожидала возвращения мужа.

До половины первого ночи она просидела в спальне у постели своего двухмесячного сына. В этом ребенке было все счастье молодых супругов.

В час ночи Альберта все еще не было.

Мэри встала и сошла вниз в переднюю.

Иван в изумлении поднялся ей навстречу.

— Как, барыня? Вы еще не спите?

— Я так страшно беспокоюсь! Почему до сих дор Альберт не вернулся? Ведь он всегда возвращается домой аккуратно!

— Барыня, он, вероятно, встретился со своими приятелями, ну, и не хочет расстраивать компанию! — утешал старик.

Мэри немного успокоилась и опять поднялась наверх, оставив дверь расположенной на втором этаже спальни немного приоткрытой, чтобы тотчас же расслышать, когда вернется муж.

Прошел еще час, а Альберта Бессимера все еще не было.

Мэри опять хотела спуститься вниз, как вдруг электрический звонок у входной двери пронзительно затрещал. Она услышала, как старый лакей встал и открыл парадную дверь.

Вдруг ее охватил внезапный ужас.

Она расслышала глухой, хрипящий звук и шум падения тяжелого тела; затем все стихло.

Что случилось?

Мэри поняла, что надвигается какая-то беда. Но она не растерялась и, схватив маленькую лампу, стоявшую на ночном столике, вышла на лестницу.

Внизу в передней, где раньше горела электрическая лампочка, теперь было совершенно темно.

Мэри простояла с минуту, а потом решила сойти вниз.

Дойдя до нижних ступеней лестницы с высоко поднятой над головой лампой, она страшно вскрикнула от ужаса, уронив лампу, которая разбилась вдребезги об устланный коврами пол.

Около входной двери лежал старый лакей Иван в луже крови. Потухающими глазами он посмотрел на Мэри и тяжело застонал. В груди у него торчал кинжал.

Мэри очутилась во мгле и судорожно схватилась за перила лестницы.

В тот же момент кто-то дернул ее за руку и потащил в приемную комнату, в которой вдруг вспыхнул яркий электрический свет.

За спиной Мэри стоял какой-то чернобородый мужчина с револьвером в руке, а перед собой она увидела рослого молодого человека, тоже угрожавшего ей револьвером.

Человек этот был одет хорошо, но лицо его было злое и отталкивающее.

— Ни одного звука, мистрис Бессимер! — шепнул он. — Вы будете убиты, если попытаетесь сопротивляться.

Она глухо застонала.

— Что вам нужно от меня? — с трудом проговорила она.

— Если вы подчинитесь, мы вам ничего дурного не сделаем! Мы возьмем вас с собой и, если ваш супруг заплатит хороший выкуп, то через несколько дней вы можете снова вернуться сюда!

— Вы хотите увезти меня?

— Да! Идите, вон в той комнате находится ваша шляпа и накидка, наденьте их. Снова повторяю: мы поедем на пароходе вверх по реке, и если вы вздумаете выдать меня тем, с кем мы встретимся, вы погибли: я моментально пристрелю вас! Выбирайте сами, если вы не последуете за мной немедленно, то я убью и вас, и вашего ребенка.

Угроза преступника была ужасна. Но больше всего приводили в трепет молодую женщину глаза негодяя. Когда он смотрел на нее, она находилась под каким-то неодолимым гнетом его воли. А когда он в довершение всего приставил к ее лбу револьвер, она оставила всякую мысль о сопротивлении и тихо произнесла:

— Я пойду за вами!

Он проводил ее в другую комнату, где она надела шляпу и накидку. Затем, вынув из кармана густую черную вуаль, незнакомец завязал ей лицо, так что узнать ее было уже нельзя.

Сообщник преступника все время стоял у двери и следил за каждым движением несчастной, держа револьвер наготове.

— А теперь идем! — произнес преступник. — Не забывайте моего предостережения! Вот этот человек будет неотлучно идти за вашей спиной и постоянно угрожать вам револьвером. И если вы добровольно смиритесь, то все окончится благополучно!

Мэри Бессимер не посмела вступить в пререкания и молча покорилась своей участи. Выйдя из дверей, она всплеснула руками и разрыдалась, но не посмела просить пощады, зная, что это ни к чему не приведет.

Идя по дороге к пристани, преступник взял ее под руку и насильно удерживал рядом с собой. В это позднее время на улице почти никого не было; на большом пароходе тоже находилось очень мало пассажиров.

Всякому прохожему должно было казаться, что по улице идет мирная парочка, и никто, конечно, не мог бы догадаться, какое горе угнетает в это время несчастную молодую женщину.

Преступник крепко придерживал ее руку, так что о бегстве нельзя было и думать.

Мэри молча шла к пристани и там покорно поднялась по узкому трапу на верхнюю палубу парохода.

Преступник проводил ее на самую заднюю часть кормы, где не было других пассажиров. Там Мэри в изнеможении опустилась на кучу канатов и снова страшно разрыдалась.

Поднялся густой туман, покрывший всю реку.

Загудел пронзительный сигнальный свисток и зазвенел пароходный колокол. Матросы сняли узкий трап, ведущий на пристань.

Пароход тронулся и поплыл вверх по течению.

Мэри еще раз встала и посмотрела туда, откуда она только что пришла.

В тот же момент глаза ее в немом ужасе расширились. Вместе с тем у нее блеснула надежда. Она глухо вскрикнула.

Там на пристани, в тумане, стоял Альберт, ее супруг.

— Альберт! — вскрикнула она и протянула руки по направлению к берегу.

Но прежде чем она успела крикнуть во второй раз, рука преступника грубо закрыла ей рот.

На пристани, действительно, стоял Альберт Бессимер. Он слышал и узнал голос своей жены, но благодаря густому туману не мог ее видеть.

Мэри хотела вырваться и броситься в воду, но преступник с железной силой удержал ее. Она еще успела расслышать, как Альберт стал громко призывать другой пароход, а потом у нее в глазах потемнело, она лишилась чувств и беспомощно упала на руки преступника.

Негодяй отнес свою жертву в каюту, где она, спустя некоторое время, пришла в себя.

Мэри боялась говорить.

Кроме самого похитителя, вблизи нее постоянно находился его чернобородый сообщник, который не сводил с нее глаз. Она знала, что будет убита, если обратится к кому-нибудь за помощью.

— Где я? — еле слышно прошептала она и, оглянувшись по сторонам, увидела, что вместе с ней в каюте теперь находится только один похититель.

Она вскочила на ноги и крикнула:

— Выпустите меня! Не держите в плену! Мой муж услышал мой голос, он пустился за нами в погоню и вы не уйдете от него! Если вы не выпустите меня, я обращусь за помощью к пассажирам!

Преступник ухмыльнулся и прошипел сквозь зубы:

— Попробуйте, и я убью вас!

Глаза его смотрели на нее так мрачно, что Мэри, побледнев, задрожала всем телом и снова опустилась на диван, не решаясь привести свое намерение в исполнение.

Но теперь она уже надеялась на то, что помощь не заставит себя ждать слишком долго, так как Альберт должен был вскоре явиться.

Преступник в мрачном раздумье стоял у двери каюты. Он знал, что муж похищенной молодой женщины не замедлит сесть на один из катеров речной полиции и пуститься в погоню, так как крик о помощи, несомненно, заставит его принять решительные меры.

И тем не менее, на губах негодяя играла жестокая улыбка. По-видимому, он был уверен в том, что его жертва от него не уйдет.

Он подошел к маленькому иллюминатору и выглянул на туманную реку. Там стояла какая-то непроглядная, серая стена.

Преступник внезапно обернулся и, подойдя к Мэри, с дьявольской улыбкой проговорил:

— Мы прибудем к назначенному месту раньше, чем он успеет нас нагнать!

Мэри все время внимательно наблюдала за похитителем, и ей казалось, что он ломал себе голову над своим затруднительным положением. Снова она начала надеяться и была уверена, что для преступника нет благоприятного исхода.

— Идите за мной наверх! — приказал он ей. — Я хочу прогуляться по палубе.

Она без сопротивления последовала за ним, совсем не думая о том, что может подвергнуться опасности.

Все еще стоял густой туман, в котором фигуры немногочисленных пассажиров мелькали на палубе, как тени.

Преступник опять схватил Мэри за руку и потащил ее за собой на корму.

— Что вы хотите там делать? — спросила она, предчувствуя что-то недоброе.

Он тихо усмехнулся и шепнул:

— Хочу подышать свежим воздухом!

Она была слишком слаба, чтобы оказать ему сопротивление, да кроме того снова появился сообщник негодяя.

Они дошли до края палубы. Тут похититель, не выпуская ее руки, стал смотреть назад в туман.

Когда она, дрожа всем телом, взглянула на его мрачное лицо, то вдруг потеряла всякую надежду на спасение. Ужас снова овладел ею.

— Что собираетесь вы сделать? — с трудом проговорила она.

Он взглянул на нее и как-то странно улыбнулся.

Потом снова повернулся и опять начал смотреть в серый туман.

На расстоянии нескольких метров стали вырисовываться очертания шедшего навстречу другого парохода, который скоро и прошел мимо. Мэри наклонилась вперед и посмотрела вслед пароходу.

— Вы вообразили, что ваш муж явился? — спросил преступник. — Ошибаетесь! Он никогда не нагонит нас!

Мэри широко раскрытыми глазами посмотрела ему в лицо; по-видимому, он заметил нечто ужасное.

— Неужели у вас нет сострадания? — вырвалось у нее. — Неужели у вас нет сердца?

Похититель ничего не ответил, не сводя глаз с реки. Вдруг он вздрогнул, как бы испугавшись чего-то.

— Идет! Надо действовать! — пробормотал он.

Где-то близко раздался резкий пароходный свисток.

Самого парохода в тумане еще не было видно, но свистки стали повторяться и подходили все ближе и ближе.

Вдруг раздался ответный свисток с того парохода, на котором находилась Мэри. Вместе с тем слышно было, как машина замедляла ход.

— Пора! — решительно произнес преступник и обернулся к Мэри.

Заметив его движение, она сообразила в чем дело. Снова в непосредственной близости раздался сигнальный свисток.

Она судорожно обхватила перила и громким голосом крикнула:

— Альберт! На помощь! Сюда…

Но тут рука преступника снова закрыла ей рот, так что она не могла больше кричать.

Негодяй еще раз оглянулся. За его спиной стоял только его сообщник.

Сильным движением он схватил за талию несчастную женщину и поднял ее над перилами, придерживая ей рот левой рукой. Сообщник помогал ему.

Мэри попыталась оказать сопротивление, хотела схватить руками перила и кричать, но безуспешно.

Через секунду все втроем скользнули вниз и скрылись под водой, как раз в тот момент, когда пароход остановился и катер подошел к борту.

На катере находился Альберт Бессимер, и с ним несколько чинов речной полиции.

Когда они поднялись на палубу парохода, капитан пошел им навстречу.

— В чем дело? — спросил он.

— На вашем пароходе находится молодая, красивая дама! Ее привели к вам насильно!

— Это может быть только та дама, которая вскоре после ухода из Йонкерса упала в обморок!

— Наверно, это была она!

Начался обыск всего парохода до самых отдаленных углов, но никаких следов Мэри Бессимер и обоих преступников не было обнаружено.

В страшном отчаянии Альберт Бессимер сам обходил все помещения, постоянно выкрикивая имя своей жены.

Но все было тщетно.

Обыск продолжался около часа. В конце концов, капитан заявил:

— Все наши спасательные лодки налицо! Остается только предположить, что преступники вместе с вашей супругой соскочили прямо в воду!

Бессимер в ужасе посмотрел на капитана и вскрикнул:

— Но ведь они должны были утонуть!

— Вовсе нет! Если этот негодяй умеет хорошо плавать, то он мог добраться вместе со своей жертвой до берега!

Но Бессимер был вне себя от ужаса.

Наконец, ему вместе с полицейскими чинами пришлось сойти с парохода, который снова пустился в путь вверх по реке.

Дальнейшие поиски на самой реке и на обоих берегах тоже ни к чему не привели; Бессимер вместе с многочисленным отрядом полиции производил поиски до вечера следующего дня, но им так и не удалось найти Мэри.

В конце концов Альберт Бессимер в полном отчаянии вернулся домой.

Он потерял всякую надежду и ожидал с минуты на минуту известия о том, что труп его горячо любимой жены найден в волнах Гудзона.

Труп старого лакея Ивана на вилле, конечно, был найден, и отчаяние Альберта от этого только еще усилилось. Он чуть не сошел с ума от этого ужасного удара судьбы.

Полиция развила лихорадочную деятельность; во всей окрестности, да и в самом Ню-Йорке происшествие наделало страшный переполох.

На другой день, вечером, молодому заводчику доложили о приходе посетителя. Альберт Бессимер, взглянув на поданную ему карточку, вскрикнул от радости:

На маленькой карточке было напечатано: «Нат Пинкертон».

Когда знаменитый нью-йоркский сыщик вошел в комнату, Альберт Бессимер бросился ему навстречу и воскликнул:

— Вы, мистер Пинкертон! Вы явились ко мне и хотите помочь в постигшем меня ужасном несчастии?

— Конечно хочу, мистер Бессимер! — ответил Пинкертон. — Я читал в газетах о том, что здесь произошло и приехал сюда, не дожидаясь вашего вызова!

— От всей души вам благодарен, мистер Пинкертон! — ответил Бессимер. — Я был в таком отчаянии и так растерялся, что сразу даже и не подумал о вас!

Сыщик сел в предложенное ему кресло и сказал:

— Вы, вероятно, слышали, что в последнее время в местности у нижнего Гудзона был совершен целый ряд преступлений! Я уже несколько недель тому назад решил отправиться в эту местность, где, по-видимому, целая шайка преступников орудует по определенной системе. К сожалению, я до сих пор не мог привести в исполнение этого намерения, так как был занят другими делами. Но когда я сегодня утром узнал об этом новом преступлении, я не стал больше откладывать и воспользовался первой возможностью, чтобы приехать сюда!

— Значит, вы полагаете, что нападение на мою жену произведено все той же самой шайкой?

— Я в этом более чем уверен!

— В таком случае я желаю вам успеха не только в собственном моем интересе, но и в интересе всех других, которым пришлось пострадать от этих негодяев!

— Надеюсь, мне удается скоро изловить эту шайку! — ответил Нат Пинкертон. — Но теперь приступим к делу: до сего времени вы еще не получили никаких известий о вашей супруге?

— Решительно никаких! Я боюсь, что ее уже нет в живых!

— Об этом советую не беспокоиться!

— Но для чего же ее увезли?

— Скорее всего для того, чтобы получить от вас хороший выкуп!

— В таком случае пусть эти негодяи потребуют, сколько хотят! Я заплачу сколько угодно, лишь бы Мэри вернулась поскорее здоровой и невредимой!

— Вооружитесь терпением, мистер Бессимер! — возразил Пинкертон. — Сначала посмотрим, следует ли вообще считаться с необходимостью уплачивать выкуп! А если и придется внести его, то я позабочусь о том, чтобы деньги были вам возвращены как можно скорее!

— Но почему же преступники не подают никаких признаков жизни? От них давно уже могло бы быть получено известие!

— Я полагаю, не позднее завтрашнего утра вы получите его!

В этот момент в передней раздался звонок. Альберт Бессимер вздрогнул и сказал:

— Боже, что это? Быть может, меня хотят уведомить, что в волнах Гудзона найден труп моей жены?

Нат Пинкертон хотел встать и подойти к окну, чтобы посмотреть, кто явился, но тут открылась дверь, и вошел лакей.

— Вас желает видеть какой-то подозрительный субъект; он говорит, что непременно должен поговорить с вами лично!

— Что ему надо? Как его зовут?

— Он говорит, что может об этом сообщать только вам! Бессимер не знал, как быть. Он чувствовал, что незнакомец принес известие, касающееся Мэри.

Пинкертон подошел и шепнул ему:

— Пусть явится сюда! Вероятно, он явился по поручению похитителей вашей супруги! А я очень интересуюсь тем, что он вам скажет!

Бессимер приказал лакею впустить незнакомца, а Пинкертон спросил его.

— Ведь вы не говорили о том, что у мистера Бессимера есть уже посетитель?

— Нет, ничего не говорил!

— Отлично! И не надо говорить!

Когда лакей вышел, сыщик торопливо проговорил:

— Не называйте моего имени! Выдайте меня за своего хорошего знакомого, явившегося к вам якобы для того, чтобы выразить вам соболезнование по поводу постигшего вас горя! Называйте меня Миллер!

— Хорошо!

Открылась дверь, и на пороге появился среднего роста мужчина с густой, черной бородой, пушистыми бровями и впалыми, злыми глазами. Он был одет бедно и, по-видимому, принадлежал к рабочему классу.

Он остановился на пороге и поклонился. Затем, указывая на Пинкертона, довольно грубо спросил:

— А это кто?

Альберт Бессимер встал.

— А вам какое дело? — вспылили он. — Ведите себя прилично, иначе я прикажу вывести вас!

Незнакомец как-то страшно усмехнулся.

— Не выведете! — сказал он насмешливым шепотом. — Я явился к вам для переговоров о вашей супруге!

— Вы явились от нее? — воскликнул Бессимер. — И вам известно, где она находится?

— Известно, и явился я по поручению того лица, во власти которого она находится!

— Негодяй! — вскричал Бессимер. — Я велю арестовать вас!

Тот усмехнулся.

— Вы этого не сделаете! — возразил он. — Если я не вернусь, то ваша супруга будет убита! Ее повесят!

Альберт Бессимер вздрогнул и беспомощно посмотрел на Пинкертона, который, сидя в своем кресле, сделал вид, что страшно испугался.

— Что мне делать, мистер Миллер? — спросил его Бессимер.

Сыщик пожал плечами и ответил:

— Я бы советовал вам начать переговоры! Во всяком случае, вы можете тогда надеяться, что ваша супруга вернется сюда!

Незнакомец подошел ближе и обратился к Пинкертону:

— Вы правы! Но позвольте узнать, кто вы такой?

— Я Генри Миллер, друг этого дома! Я явился сюда, чтобы утешить мистера Бессимера в его горе!

— Вы, кажется, человек толковый! Мистер Бессимер, действительно, поступит благоразумнее всего, если вступит в переговоры. Если он поставит на ноги всю полицию города Йонкерса и даже Нью-Йорка, если он отправит целую армию сыщиков на поиски своей жены, то все-таки никогда не обнаружит того места, где она находится! Ему остается только подчиниться и исполнить требования моего доверителя!

— Само собою разумеется, ваш доверитель требует выкуп за освобождение мистрис Бессимер?

Незнакомец осклабился:

— Конечно! Для такого богатого человека, как мистер Бессимер, несколько тысяч долларов не могут играть никакой роли!

— Не скажите! — проговорил Пинкертон. — Напротив, в заводском деле наличных денег много не бывает, и если бы пришлось вынуть крупную сумму из дела, то это, пожалуй, может привести к полному разорению!

— Это не касается моего доверителя! Ему важно получить требуемую сумму, а какие это будет иметь последствия для мистера Бессимера, до этого нам дела нет!

Бессимер в сильном волнении ходил взад и вперед по комнате. Вдруг он остановился и произнес:

— Знаете, мистер Миллер, мне все-таки хочется арестовать этого негодяя!

Незнакомец пожал плечами:

— Делайте, что хотите! Но если вы это сделаете, то совершите безумство! Сажайте меня в тюрьму хоть на двадцать лет, я ничего не выдам, а ваша супруга сегодня же ночью будет убита и труп ее будет вам доставлен.

Бессимер в отчаянии ломал руки.

— Это ужасно! — простонал он. — Но я попрошу вас приступить к делу! Я готов вступить с вами в переговоры! Есть ли у вас какие-нибудь письменные полномочия от вашего доверителя?

— Он не так глуп, как вы думаете, и не напишёт ничего такого, что могло бы потом навести на его след сыщиков!

Пинкертон вмешался в разговор:

— Так говорите же, сколько требует ваш доверитель? Вы видите, мистер Бессимер слишком взволнован, а потому я буду говорить за него!

— Ладно! Так вот, мой доверитель требует сто тысяч долларов!

— Это наглость!

— Я полагаю, мистрис Мэри Бессимер стоит таких денег! — насмешливо произнес преступник.

— Сто тысяч долларов! — пробормотал Альберт Бессимер. — Таких денег у меня в наличности нет! Все мои деньги находятся в деле, тем более, что предприятие теперь расширяется!

— Мой доверитель предусмотрел эту возможность! Если вы не можете дать мне этой суммы сейчас же, то я приду за ней завтра после обеда! А до этого времени вы, при содействии добрых друзей, сумеете достать такую сумму!

— И неужели вы дерзнете опять явиться сюда? — спросил Пинкертон.

— Не совсем сюда! — ответил преступник. — Мистер Бессимер выйдет мне навстречу завтра в половине седьмого вечера, и мы встретимся на узкой тропинке на правом берегу Гудзона! Там я и приму деньги, а если против меня будут приняты какие-либо меры, или если он не принесет всей суммы целиком, то мистрис Мэри будет обречена на гибель!

Альберт Бессимер после долгого раздумья спросил:

— А если я принесу деньги, то когда моя жена вернется сюда?

— Она будет здесь не позднее полуночи!

Бессимер встал.

— Хорошо! — произнес он. — Я сделаю все, что могу! Правда, жертвуя эту сумму, я лишаю мое предприятие жизненных соков, но делать нечего! Значит, завтра вечером, в половине седьмого, я приду к вам на встречу на правом берегу Гудзона и выдам деньги. Но, надеюсь, тогда ваш доверитель исполнит свое обещание и не будет предъявлять новых требований, которых я уже не сумею исполнить!

— Насчет этого будьте покойны! — ответил незнакомец и подошел к двери. — До свиданья, мистер Бессимер!

Он быстро вышел и захлопнул за собой дверь.

В тот же момент Нат Пинкертон уже открыл окно.

— Я выслежу его! — шепнул он Бессимеру. — Надеюсь, мне удастся предотвратить необходимость внести эту сумму! Скоро вы получите известие обо мне!

С этими словами он выскочил в окно и очутился на улице еще раньше чернобородого незнакомца.

Когда преступник уходил по направлению на север, он не подозревал, что за ним пятам идет мнимый мистер Миллер.

Преступник несколько раз оглядывался, когда вышел за пределы местечка Йонкерс. Он, однако, не заметил сыщика, который шел позади него в стороне от дороги и удачно скрывался, пользуясь всяким прикрытием.

Теперь преступник большими шагами направился к северу вдоль берега реки, стремясь к тому месту, где накануне ночью на реке полицейский катер нагнал и остановил пассажирский пароход.

Сначала берега были плоски и по сторонам расстилались луга. Затем появился низкорослый кустарник, среди которого преступник быстро шел дальше.

Сыщик не отставал от него, но, спустя некоторое время, сделал довольно неприятное открытие. Оказалось, что за ним самим тоже кто-то следит.

Следуя своему обыкновению, он часто оборачивался, оглядываясь назад, так как считался со всеми случайностями, могущими помешать успеху его преследования. Он предвидел также и то, что какой-нибудь сообщник преступника может выслеживать его самого.

Так оно и было. Он как-то раз быстро обернулся и успел заметить, что на некотором расстоянии позади него проскользнула какая-то тень. Так как уже было темно, то Пинкертон не мог ясно разглядеть незнакомца. Но хорошо было уже и то, что он заметил его.

По всей вероятности, вблизи виллы Бессимера преступники поставили сторожевой пост на время посещения владельца виллы их сообщником. Этот сторож видел, как Пинкертон выскочил из окна, и теперь, в свою очередь, выслеживал сыщика.

Нат Пинкертон сейчас же решил избавиться от этого соглядатая. Это, разумеется, надо было сделать так, чтобы чернобородый преступник ничего не заметил и притом настолько быстро, чтобы не отстать от преследуемого.

Сыщик хотел выждать удобный момент, зная, что таковой не замедлит представиться. На некотором расстоянии впереди кустарник был особенно густ, и там Пинкертон решил привести свое намерение в исполнение.

Поэтому он продолжал выслеживание чернобородого, но при этом не упускал из виду того, кто преследовал его самого, чтобы не сделаться жертвой внезапного нападения.

Незнакомец, которого выслеживал Пинкертон, шел вблизи самого берега. На расстояния не более пяти шагов от него протекали волны Гудзона.

Вскоре он дошел до того места, где кустарник был особенно густ. Тут река заворачивала в сторону.

Огибая этот заворот, сыщик моментально отошел в сторону и спрятался за кустами.

Ожидать ему пришлось недолго. Чутким ухом он расслышал шум приближающихся шагов и, в следующую минуту, вблизи берега показался какой-то мужчина, осторожно кравшийся вперед.

Пинкертон одним громадным прыжком накинулся на преступника. Тот был ошеломлен, но все-таки не совсем растерялся. Он, правда, не крикнул, но успел ловким движением отвести удар сыщика, направленный на его голову. В тот же момент он бросился в реку, увлекая за собой Пинкертона, обхватившего его тело.

Сыщик тотчас же закрыл преступнику рот левой рукой, мешая ему таким образом крикнуть шедшему впереди негодяю.

В воде завязалась бесшумная, но ожесточенная борьба. Преступник отбивался изо всех сил, но не мог справиться с огромной силой сыщика. Кроме того, его силы быстро иссякали еще и потому, что Пинкертон совсем закрывал ему рот, так что он не мог свободно дышать.

Наконец он перестал сопротивляться и Пинкертону удалось оглушить его ударом по виску.

Затем сыщик вытащил его на берег, вложил ему в рот платок, чтобы он не мог кричать и связал его по рукам и ногам.

Преступник лежал в беспомощном состоянии на земле в кустах. Придя в себя, он делал отчаянные попытки освободиться, но безуспешно.

Он оглядывался по сторонам, ища глазами своего победителя, но Пинкертон уже отправился дальше. Последний сильно торопился, так как чернобородый преступник успел уже отойти довольно далеко вперед, и его во что бы то ни стало надо было нагнать.

Сыщик сообразил, что если преступник отошел от берега, то в темноте трудно будет выследить его. Пришлось бы прибегнуть к помощи электрического фонаря, свет которого легко мог выдать его.

Пинкертон был уверен, что преступники скрывались в очень надежном месте и притом недалеко оттуда, где он находился.

Он осторожно оглянулся по сторонам. На реке было тихо, нигде не было видно ни пароходов, ни лодок.

Но вот на некотором расстоянии впереди, как раз в этот момент, от берега уходила маленькая лодка.

В лодке сидел какой-то мужчина и Пинкертон предположил, что это был, именно, преследуемый им преступник, собиравшийся продолжать свой путь по реке.

Преследование этим в значительной степени усложнялось, так как преступник, по-видимому, намеревался причалить к противоположному берегу реки, которая в этом месте была особенно широка и глубока.

Но Пинкертона это не остановило. Именно эти новые затруднения снова разожгли его рвение и преисполнили решимостью. Он ни за что не хотел оставить раз найденный след.

Быстро побежав вперед, он скоро добрался до того места, откуда ушла лодка. Теперь он видел, что лодка направляется к противоположному берегу. А когда он посмотрел в подзорную трубу, то хорошо узнал чернобородого преступника.

— Придется переправиться туда же! — пробормотал он. — Ничего не поделаешь!

Он уже хотел спуститься в воду, как вдруг на другом берегу, заросшем камышом и кустарником, раздался глухой крик и полуподавленный зов о помощи, как будто кто-то находился в смертельной опасности.

Потом все стихло.

Пинкертон злобно сжал кулаки.

— Там совершено новое преступление! — пробормотал он. — А я стою здесь и не могу ничем помочь!

В тот же момент он скользнул в воду. О револьверах не приходилось беспокоиться, так как Пинкертон, уезжая куда-нибудь из города, всегда носил их при себе в непромокаемом кармане.

Прямо на другой берег он переправиться не мог, так как быстрое течение уносило его вниз по реке, благодаря чему он и подвигался вперед очень медленно.

Вдруг с другого берега раздался окрик:

— Алло, Бен! Это ты?

— Я самый! — ответил человек в лодке.

Как раз в этот момент Пинкертон наткнулся на мелкое место посередине реки, где застрял ствол большого дерева. Он схватил этот ствол и остановился, желая подслушать беседу преступников.

— Как дела? — раздался голос с берега.

— Отлично! Завтра все будет сделано.

— Причаливай скорее! Для тебя есть работа!

Пинкертон сообразил, что так или иначе он не посмеет выйти на берег одновременно с чернобородым незнакомцем, и потому решил до поры до времени остаться на своем месте. Он кое-как устроился на стволе и снова вынул свою подзорную трубу.

На берегу он увидел две черные тени, ожидавшие прихода лодки.

Спустя минут пять лодка причалила.

Пинкертон не слышал, о чем говорили преступники, но заметил, что они переносят в лодку какой-то темный предмет.

Затем чернобородый выплыл опять на середину реки и швырнул этот предмет в воду.

Сыщик тотчас скользнул туда же, так как решил задержать труп убитого преступниками.

Пинкертон быстро поплыл вниз по течению и, благодаря счастливой случайности, скоро столкнулся с плывшим трупом.

Он тотчас же схватил его и после неимоверных усилий выбрался с ним на берег. Теперь он очутился на расстоянии приблизительно двух верст от того места, где тело было брошено в воду.

Он сразу же заметил, что вытащил на берег мертвеца. Уложив его в кустах на берегу, он осветил его электрическим фонарем.

Это был хорошо одетый мужчина, на которого преступники, очевидно, напали и, убив, ограбили. Карманы его были пусты, а в груди торчал кинжал. Бледное лицо было перекошено; на нем ясно был написан ужас и смертельный страх.

Пинкертон не стал подробно осматривать убитого. Но он решил воспользоваться трупом в качестве безгласного свидетеля против преступников. Вид трупа, который, по их расчету, был унесен волнами, должен был произвести на них сильное впечатление и мог, пожалуй, заставить их выдать себя.

Пинкертон взял труп за плечи и отправился вдоль берега вверх по реке, пока не добрался до того места, где причалила лодка.

Здесь ему пришлось обогнуть маленький залив, обросший по берегам густым кустарником. На другой стороне залива чернобородый преступник вышел на берег.

Тут сыщик положил труп на землю.

Затем он начал свои поиски. Но, несмотря на внимательное обследование берега, лодки он нигде не нашел.

Так прошло несколько часов. На востоке уже загоралась заря.

Пинкертон не потерял бодрости духа, хотя ему было досадно, что, несмотря на все старания, он ничего еще не нашел.

Он еще раз осмотрел берег в том месте, где прцчалила лодка, и теперь обнаружил кое-какие следы, по которым заключил, что попал именно туда, куда надо было.

В кустах на земле он нашел следы ног, ведшие к узкой тропинке, по которой изредка шли пешеходы из Йонкерса.

Если только преступники скрывались где-нибудь вблизи, то выбрали отличное место: здесь редко проходили люди, так как сообщение поддерживалось больше по другому берегу, а на этом ближайшие селения были расположены довольно далеко.

Нат Пинкертон стал пробираться через кустарник, покрывавший берега залива. Забравшись в самую гущу, он вдруг под одним из кустов расслышал странный шум.

Он прислушался: казалось, будто какой-то человек быстро и отрывисто дышит.

Сыщик осторожно приблизился к тому месту, где был слышен этот шум.

Сначала он не разобрал в чем дело, так как трудно было себе представить, чтобы человек мог дышать так сильно и громко.

Дойдя до куста, где слышалось дыхание, Нат Пинкертон нашел нечто совершенно своеобразное.

Вблизи корней куста, под густой листвой, из земли торчал конец открытой сверху металлической трубы, всасывавшей воздух. Сыщик ясно видел это по листьям вблизи отверстия, которые шевелились и дрожали. Очевидно, труба находилась в связи с воздушным насосом, накачивавшим воздух вовнутрь.

Пинкертон посмотрел на поверхность воды в заливе, по цвету которой можно было заключить, что здесь река очень глубока, и догадался, в чем дело.

— Гнездо преступников под водой! — пробормотал он. — Это нечто новое! Но иначе и быть не может! Очевидно, негодяи скрываются на дне залива и устроили какое-нибудь приспособление для выкачивания и вкачивания воздуха! Надо будет получше осмотреть этот залив!

Пинкертон подошел к берегу, собираясь опуститься в воду, но тут вдруг насторожился и моментально присел за одним из кустов.

Он убедился, что не ошибся и что действительно убежище преступников находилось под водой.

Утренний рассвет слабо озарял воды Гудзона и гладкую поверхность воды в заливе.

Вдруг посередине залива зашумела вода и над ее уровнем поднялась какая-то колонна, метра в полтора шириной.

Она была сделана из тонкого железа, и закрывалась сверху герметичной крышкой.

Когда она высунулась над водой, кто-то снизу подтолкнул крышу и в отверстии появилась физиономия того самого чернобородого мужчины, которого Нат Пинкертон преследовал из Йонкерса.

Преступник оглянулся по сторонам, а затем крикнул вниз в трубу:

— Все в порядке! Никого не видно! Я пойду посмотрю, куда пропал Вильям!

Затем он вытянул снизу маленькую лодку, которую ему, очевидно, подали оттуда, пустил ее на воду и сел в нее.

Взявшись за весла, он направил лодку к тому месту, где лежал Нат Пинкертон. При этом он все время глядел на другой берег и, по-видимому, искал своего товарища, с которым сыщик уже давно справился.

В конце концов он причалил к берегу, быстро привязал лодку к дереву и направился к тому месту, к которому причаливал ночью.

Здесь он опять оглянулся во все стороны и, не заметив никого, крикнул:

— Алло, Вилльям, где ты!

— Здесь! — послышался ответ за его спиной.

В тот же момент Нат Пинкертон схватил и швырнул его об землю, а затем приставил ему револьвер ко лбу.

— Ни звука, негодяй! — шепнул он преступнику. — Если крикнешь, я спущу курок!

Преступник оцепенел от ужаса. Он узнал теперь того господина, которого накануне видел в кабинете Альберта Бессимера.

— Сыщик! — прошипел он.

— Я Нат Пинкертон! — спокойно ответил сыщик. Преступник заскрежетал зубами.

Он никак не мог ожидать, что встретится именно с Натом Пинкертоном.

— Ты — Пинкертон? — слабым голосом переспросил он.

— Да, да! А теперь говори, сколько вас человек собралось там под водой?

— Спустись вниз, если тебе это интересно! Там ты узнаешь, что тебе с ними не справиться!

— Что же, если не хочешь говорить, то я пристрелю тебя! Сыщик щелкнул курком револьвера, и так злобно взглянул на преступника, что тот произнес:

— Стой! Я все скажу!

— Горе тебе, если ты обманешь меня! — сказал Пинкертон. — Я кое-что уже разузнал, и потому не воображай, что тебе удастся меня провести!

— Что тебе надо знать?

— Сколько человек находится теперь под водой?

— Трое!

— В том числе и тот, который увез мистрис Бессимер?

— Да!

— Как его зовут?

— Ральф Буни! Ты его наверняка знаешь!

И действительно, Пинкертон хорошо знал Ральфа Буни. Это был опаснейший преступник, бежавший из нью-йоркской тюрьмы около года тому назад.

— Сколько помещений находится там под водой?

— Два! Переднее обращено к реке. В нем есть окно, через которое падает свет с реки!

Чернобородый, очевидно, понял, что ему остается только рассказать все, так как против Пинкертона он не мог устоять.

Сыщику было достаточно и этого. Он решил немедленно покончить с теми преступниками, которые еще находились под водой.

Так как ему не хотелось вступать с чернобородым преступником в борьбу, без которой тот не дал бы себя связать, он нанес ему внезапный удар по лбу револьвером, так что тот лишился чувств. Затем он связал его, вложил ему платок в рот, постоял немного в раздумье, а затем направился к тому месту, где лежал труп, вынутый им ночью из воды.

Он поднял труп и перенес его в лодку. Затем он сел сам и направил лодку к тому месту, где из воды высовывалась труба.

Пинкертон хотел опустить труп в воду со стороны реки, рассчитывая, что он очутится как раз перед окном переднего помещения преступников.

Испугом преступников при появлении трупа он и хотел воспол ьзоваться.

Пинкертон благополучно добрался до отверстия трубы: крышка еще была открыта. Тут он привязал лодку и уже хотел опустить труп в воду, как вдруг услышал снизу голоса.

— Куда мог деваться Вильям? — пробасил кто-то. — Неужели он сделал какую-нибудь глупость и попал в руки полиции?

— Не думаю! — ответил кто-то другой. — Он слишком хитер для этого! Его не так легко поймать!

— Я положительно не понимаю, что это значит! Я не могу отделаться от дурного предчувствия! — проговорил третий голос. — Ведь Вильям должен был наблюдать за виллой Бес-симера! Пожалуй, его там и схватили!

— Послушайте, не даст ли Бен сигнал сверху! — снова проговорил бас.

Теперь Пинкертон, медленно опустив труп в воду, вышел из лодки и вошел в отверстие трубы, в которой была устроена узенькая лестничка, ведущая вниз, в помещения преступников.

Пинкертон наклонился вниз.

Он увидел помещение, стены которого были обиты листовым железом. На одной стороне имелось наклонное окно со стеклами в свинцовой оправе, по ту сторону которых протекала зеленоватая речная вода. За стеклами сыщик заметил очертание трупа.

В стене напротив окна находилась маленькая дверь, которая, очевидно, вела в следующее помещение. Над дверьми в стене было проделано несколько отверстий, и за этой дверью раздавался слабый стук мотора, при помощи которого всасывался и выкачивался воздух.

Помещение было обставлено довольно удобно. В нем находилось три человека, из коих двое были одеты очень неряшливо, а третий — довольно хорошо.

По-видимому, третий был главарь шайки, тот самый Ральф Буни, которого сыщик хорошо знал.

Преступники все еще переговаривались, не глядя в окно.

— О Вильяме ни слуху ни духу! — проговорил Буни. — Ведь Бен, наверно, дает ему сигналы! Странно, что он не отзывается!

— Не пойти ли мне наверх? — спросил второй преступник.

— Пожалуй, было бы недурно, если бы ты посмотрел, что там делается! День уже настал, может пройти пароход, и тогда нам несдобровать, если увидят нашу торчащую из воды трубу.

Один из преступников тотчас же встал и уже хотел подняться наверх.

Вдруг он остановился в немом ужасе: он случайно взглянул на окно и побледнел, как полотно.

Пинкертон услышал крик ужаса и увидел, как преступники совершенно растерялись при виде трупа, который, по их расчетам, давно уже должен был покоиться где-нибудь на дне реки.

Течение случайно повернуло труп лицом к стеклу, и бледный, искаженный лик убитого широко раскрытыми глазами смотрел на преступников.

В тот же момент Пинкертон соскочил с лестницы вниз.

Держа в каждой руке по револьверу, он крикнул громовым голосом:

— Смирно! Вы арестованы!

А затем он крикнул наверх, в трубу, как бы обращаясь к своим мнимым помощникам:

— Эй, люди! Оставайтесь наверху!

Преступники в ужасе обернулись на сыщика, но и не подумали схватиться за револьверы.

Ральф Буни первый пришел в себя и заревел:

— Кто ты, негодяй?

— Я Нат Пинкертон!

Буни дико вскрикнул и накинулся на сыщика. Но грянул выстрел и Буни свалился на пол с простреленной грудью.

Все это произошло с быстротой молнии. Оба других преступника даже не успели выхватить оружие, как главарь их уже валялся в луже крови.

— Сдавайтесь! — приказал Пинкертон. — Там наверху ожидает отряд полисменов и вам не уйти! А если будете сопротивляться, то будете наказаны еще строже!

Преступники не посмели оказать сопротивления; да они и не успели бы этого сделать, так как Пинкертон не медлил.

Он накинулся на них и сшиб их с ног двумя сильными ударами.

Спустя несколько минут все три преступника уже лежали связанными на полу.

Тяжело раненный Ральф Буни лежал без чувств; но Пинкертон связал и его, зная, что это весьма опасный негодяй.

Затем он подошел к маленькой двери, в замке которой торчал ключ, и открыл ее.

Его приветствовал радостный крик.

Он увидел маленькое квадратное помещение, в котором стояла лишь одна кровать. В углу находился покрытый ящиком маленький мотор, все время находившийся в действии.

В этом помещении находилась Мэри Бессимер.

Она вышла навстречу Пинкертону. Сквозь тонкую дверь она расслышала, что явился Пинкертон, и с нетерпением ждала, что будет дальше. При звуке выстрела она сначала подумала, что жертвой пули сделался сыщик, но теперь, увидев его перед собой, а преступников — лежащими на полу, она зарыдала от радости.

От волнения она не могла говорить и только крепко пожала Пинкертону руку.

Впоследствии выяснилось, что Ральф Буни, увезший Мэри Бессимер из виллы, соскочил вместе с ней в реку вблизи залива; за ним соскочил и его чернобородый сообщник. Так как оба они были хорошими пловцами, то и добрались быстро до трубы, которая на эту ночь была оставлена над водой.

Труба эта поднималась и опускалась при помощи простого механизма. Обыкновенно, она опускалась довольно низко, так что проходящие по реке пароходы не могли ее задеть. Кроме того, в залив никто никогда не заглядывал, даже рыбаки не являлись сюда, а потому преступники находились почти в полной безопасности.

Нат Пинкертон помог Мэри Бессимер выйти наверх, а там он с ней сел в лодку и направил последнюю вниз по реке в Йонкерс.

Спустя час, они причалили к пристани, вблизи виллы Альберта Бессимера.

Мэри от волнения дрожала всем телом, когда вышла на сушу.

Она была одета очень скверно, так как в ночь похищения Ральф Буни предложил заменить промокшее платье какими-то сухими лохмотьями, в которых она и оставалась все время.

Под руку с сыщиком она направилась к вилле. Пинкертон позвонил.

Вышел лакей и при виде сыщика воскликнул:

— Слава Богу, что вы вернулись, мистер Пинкертон! Барин с нетерпением ожидает вас! Он…

Тут лакей умолк. Он вдруг вытаращил глаза на спутницу сыщика и громко крикнул:

— Вы ли это, барыня?

— Да, это я! — ответила она, улыбаясь. — Слава Богу, что я, наконец, смогла вернуться!

В этот момент открылась дверь рабочего кабинета. Вышел Альберт Бессимер и в недоумении остановился.

Но тут Мэри не вытерпела; радостно вскрикнув, она бросилась к нему на шею.

Пинкертон не хотел мешать их радости. Он вышел из виллы и направился в полицейское бюро.

Спустя четверть часа вверх по реке отправилось несколько лодок с полисменами.

Преступники были найдены в том же положении, в каком их оставил Пинкертон.

Из подводного помещения были извлечены Ральф Буни и два его сообщника, на берегу залива был найден связанный чернобородый преступник, а на другом берегу, в кустах, — все еще лежавший Вильям.

Преступники были доставлены в Йонкерс и препровождены в тюрьму.

Из данных предварительного следствия выяснилось, что именно эта шайка давно уже наводила страх и ужас на всю местность.

Преступники, впрочем, и не отпирались, а сознались во всем.

Ральф Буни был уличен в убийстве старого лакея Ивана, а равно и того человека, труп которого Пинкертон поймал в реке.

Главарь шайки был осужден на каторгу, а его сообщники приговорены к многолетним тюремным срокам.

Счастливая молодая чета Бессимер часто принимала Ната Пинкертона у себя в качестве дорогого гостя.

Молодой и богатый коммерсант Джордж Галей возвращался из деловой поездки домой и, имея в виду еще кое-какие дела в Питтсбурге, вынужден был в Гаррисберге сесть в пассажирский поезд, останавливающийся чуть ли не на каждом полустанке. Но раз дело требовало этого, он примирился с подобным неудобством.

Было около девяти часов вечера.

Галей расположился поудобнее на мягком диване и задумчиво смотрел в окно на пробегающие мимо поля и леса. Он сильно устал и собирался немного поспать.

Вдруг раздался пронзительный сигнальный свисток. Поезд подошел к маленькой станции Мидльтон.

Джордж Галей встрепенулся и выглянул на перрон, где почти не было никакого движения.

В это же время к станции подошел встречный поезд из Нью-Йорка, из которого вышли те немногочисленные пассажиры, которые ехали до Мидльтона.

Джордж при свете электрических фонарей хорошо видел проходивших мимо вагона людей и хорошо различал все лица. Вдруг он вздрогнул.

Ему бросилась в глаза высокая женская фигура в темном плаще. Под плащом незнакомка, по-видимому, несла какой-то пакет. Красивое лицо ее было бледно, из-под шелковой черной головной накидки выбивались роскошные белокурые волосы.

Она, казалось, чего-то боялась и, оглядываясь по сторонам, быстро направилась к выходу из вокзала. Здесь она закуталась еще плотнее в плащ и спустила накидку еще ниже на лицо.

Джордж Галей был совершенно ошеломлен.

— Но ведь это Элиза, моя невеста! — пробормотал он про себя. — Боже, что же это такое? Как могла она попасть сюда? Что ее могло побудить приехать сюда?

Наконец, он немного пришел в себя.

— Надо проследить за ней! Я должен знать, что ей нужно в Мидльтоне!

Перед самым отходом поезда Галей открыл дверцы вагона и вышел на перрон.

Недолго думая, он перешел через рельсы и направился к выходу из вокзала.

Он положительно не понимал, каким образом сюда, в Мидльтон, попала его невеста, красавица-артистка, с которой он обручился около полугода тому назад. Правда, он уже довольно давно не видел ее, так как она, согласно ранее заключенному контракту, должна была участвовать в спектаклях в Новом Орлеане.

Но в настоящее время она уже должна была вернуться в Нью-Йорк. Он даже переписывался с ней с дороги, но она не знала, когда именно он должен был вернуться. Он хотел приехать неожиданно и сделать ей этим сюрприз.

А тут вдруг он видит ее вечером на станции маленького захолустного городка!

«Быть этого не может! — подумал он. — Это не она! Но я должен, во всяком случае, удостовериться!

Из вокзала он вышел на улицу, по обеим сторонам которой были ряды деревьев. Довольно далеко впереди он видел быстро подвигающуюся вперед женскую фигуру. Он поспешил за ней, и чем ближе подходил, тем больше убеждался в том, что это именно и есть его невеста Элиза Легри.

Это была ее стройная фигура, ее своеобразная походка. Только голову она не держала, как обыкновенно, гордо, а шла, вся наклонившись вперед и боязливо оглядываясь по сторонам.

Сначала Галей хотел было подойти и заговорить с ней; но потом раздумал: он решил сначала разузнать, для какой именно цели Элиза приехала в Мидльтон.

Ведь если она затевала что-нибудь такое, о чем никто не должен был знать, то все равно не скажет ему правду. А так как она не знала, что за нею следит ее жених, то, наверное, исполнит все то, ради чего она приехала.

Галей шел позади нее на довольно большом расстоянии и старался не попадаться ей на глаза, когда она оборачивалась, что она, впрочем, делала довольно редко.

Она быстро прошла до конца Вокзальной улицы, завернула в какую-то боковую улицу и по ней вышла за черту города. Затем она продолжала идти по полю, по направлению к лесу, который тянулся отсюда далеко на юг.

Галей совершенно не понимал, в чем тут дело, и даже начал думать о том, что его невеста лишилась рассудка. В сильном недоумении он снова начал сомневаться, на самом ли деле впереди шла его невеста.

Он уже хотел быстро подбежать к ней, чтобы остановить ее и потребовать объяснения, как вдруг насторожился.

Со стороны идущей впереди женщины послышались какие-то странные звуки: не то мяуканье котенка, не то писк ребенка.

Галей совершенно растерялся, но все-таки не бросился вперед к своей невесте.

Ужасная мысль закралась в его душу.

Спустя минут двадцать шедшая впереди женщина дошла до опушки леса. Она, очевидно, боялась войти в лес, где царил густой мрак.

Вдруг она вскрикнула и отшатнулась.

Галей увидел, что из-за деревьев к ней подошел какой-то мужчина и что-то ей сказал, затем она вместе с неизвестным скрылась в темном лесу.

Галей ускорил шаги и вынул из кармана револьвер, который постоянно носил при себе. Спустя несколько минут он тоже дошел до опушки и уже собирался проникнуть в чащу, как вдруг остановился.

Впереди него раздалось глухое ворчание, а затем громкий лай. Огромная собака набросилась на него и чуть не сшибла с ног.

Что-то затрещало под ногами Джорджа, который несколько раз выстрелил в собаку, схватившую его за грудь. По-видимому, он попал в цель, так как собака выпустила его, движения ее сделались слабее и она дико заревела.

Вдруг из-за дерева выскочил какой-то человек и, прежде чем Джордж успел опомниться, нанес ему сильный удар по голове.

Не вскрикнув даже, упал Джордж на землю.

Прошло около часа, пока Галей наконец пришел в себя. Голова у него страшно болела…

Высоко над ним сверкали звезды, кругом тянулось широкое поле.

Джордж поднялся на ноги и не мог сразу сообразить, каким образом он очутился здесь. Далеко вдали виднелся черный лес, у опушки которого ему был нанесен удар, сбивший его с ног.

Наконец он припомнил все и начал раздумывать, не отправиться ли еще раз в лес навстречу новой опасности.

Он сунул руку в карман — револьвера не было. Без оружия он не мог рискнуть отправиться туда вновь.

Ужасные мысли терзали его. Что нужно было Элизе Ле-гри в лесу? Неужели это на самом деле была она, или же его обманывало только поразительное сходство?

Он склонялся к последнему предположению.

Но даже если это была не Элиза, то с той женщиной, которую он преследовал, случилось, наверное, что-то неладное. Возможно, что в лесу орудовали преступники, которых надо было изловить.

Джордж медленно вернулся в Мидльтон и добрался до вокзала лишь поздно ночью.

С утренним поездом он уехал в Нью-Йорк и прямо с вокзала отправился домой.

Еще в дороге у него зародилась новая мысль, которую он решил немедленно привести в исполнение. Он вспомнил о знаменитом нью-йоркском сыщике Нате Пинкертоне и решил рассказать ему об этом приключении в дороге и выслушать его мнение по поводу его.

Если дело стоило внимания, то Нат Пинкертон, несомненно, немедленно примет меры к поимке преступников в лесу близ Мидльтона. Если же в дело действительно была замешала Элиза Легри, то Нат Пинкертон не станет разглашать этого происшествия.

Джордж не считал свою невесту способной на преступление. Он всей душой любил ее и был уверен в том, что она отвечает ему взаимностью.

Около восьми часов утра Джордж был уже у Ната Пинкертона на квартире. Так как он заявил, что желает немедленно лично видеть сыщика, то его проводили к нему в рабочий кабинет.

Он представился, сел и рассказал сыщику все, что с ним произошло.

Нат Пинкертон внимательно прослушал весь рассказ.

Когда Джордж кончил, сыщик совершенно спокойно произнес:

— Случай этот, несомненно, интересен, мистер Галей! Я вам очень благодарен за то, что вы явились ко мне, а почему я этим интересуюсь, — вы узнаете впоследствии. Теперь я хотел бы знать некоторые подробности о вас и вашей невесте!

— Пожалуйста, спрашивайте! Что именно хотели бы вы знать?

— Когда познакомились вы с вашей невестой?

— Около года тому назад! Она тогда играла в театре здешнего лицея, где я бывал очень часто. Я сразу обратил внимание на нее, попытался познакомиться и понравиться ей. Один знакомый артист представил меня ей!

— В первое время она не принимала ваших ухаживаний?

— Конечно, так как принимала меня за одного из тех ухаживателей, которые ищут знакомства с артисткой, чтобы вступить с ней в связь, но не с тем, чтобы жениться. Но я скоро убедил ее в своих честных намерениях, и она поверила моей искренности!

— Неужели? Это меня удивляет!

— Почему, мистер Пинкертон? Разве вы знаете Элизу Легри!

— Немного знаю! Правда, дурного я о ней ничего не слыхал, но по выражению ее лица и всему ее поведению я считаю ее прежде всего практичной женщиной, стремящейся к тому, чтобы обеспечить себя выходом замуж, и для которой любовь — вопрос второстепенный.

Если бы эти слова произнес кто-нибудь другой, а не Нат Пинкертон, Галей, наверное, пришел бы в сильное негодование и потребовал бы объяснений. В данном же случае Галей не посмел сделать этого, зная, что Пинкертон большой знаток людей, и сознавая в глубине сердца, что, в сущности, он ведь мало знал свою невесту.

— Много ли вы в то время делали подарков вашей невесте? — спросил сыщик.

— Да, я осыпал ее цветами, драгоценными вещами и тому подобными подарками!

— Вы богаты, мистер Галей?

— Да, у меня есть довольно крупное состояние!

— Быть может, мисс Легри только потому и собиралась выйти за вас замуж. Но я не хочу огорчать вас. Поговорим о дальнейшем. Вы уже сказали мне, что ваша невеста полгода тому назад уехала в Новый Орлеан.

— Да. Еще до нашей помолвки она заключила контракт с директором театра «Виктория», и он ни под каким видом не хотел освободить ее от этого обстоятельства!

— Сами ли вы переписывались с этим директором, прося его об уничтожении договора с уплатой неустойки?

— Нет. Моя невеста просила меня не делать этого.

— Но ведь вам, вероятно, было желательно, чтобы ваша невеста после помолвки не выступала больше на сцене?

— Конечно! Но Элиза не поддавалась моим просьбам и заявила, что не может столь быстро расстаться с дорогим ей искусством, что это причинит ей огромное горе. Я и не стал сопротивляться ее гастролям в Новом Орлеане, тем более, что они должны были состояться вдали отсюда. Должен сознаться, мне было ужасно тяжело отпускать ее одну в та-кой далекий путь. Я хорошо знал, что мои дела, требующие в особенности в течение последнего полугодия моего личного присутствия в Нью-Йорке, не позволят мне уехать в Новый Орлеан, и потому пришлось отпустить ее одну. Я часто переписывался с ней и теперь, во время своей последней поездки; охотно вернулся бы в Нью-Йорк несколькими днями раньше, зная, что она уже должна быть здесь! Но дела задержали меня в пути!

— Когда именно вернулась сюда ваша невеста?

— Три дня тому назад!

— Где она живет?

— Она заняла опять свою прежнюю квартиру — две хорошенькие комнатки у вдовы Мартлинг на третьем этаже дома восемнадцать на Сорок четвертой улице.

Нат Пинкертон встал и произнес:

— Мы с вами теперь же поедем к ней. Предоставьте мне говорить с ней: я сразу узнаю, действительно ли ваша невеста вчера вечером была в Мидльтоне или нет.

Сыщик взял пальто и шляпу и вместе с Джорджем Галеем по подземной железной дороге поехал на Сорок четвертую улицу.

Прибыв с Натом Пинкертоном к дому восемнадцать на Сорок четвертой улице, Джордж Галей позвонил.

Им открыла квартирная хозяйка, миссис Мартлинг, и при виде мистера Галея воскликнула:

— А, это вы! Вот так сюрприз для мисс Легри! Она только что встала с постели. Я пойду посмотреть, может ли она вас принять.

Она пригласила посетителей в маленькую гостиную и вышла.

Минут через десять она вернулась и сказала:

— Мисс Легри просит пожаловать!

Посетители направились в гостиную артистки.

Элиза Легри вышла из другой комнаты и, радостно бросившись навстречу своему жениху, хотела его обнять, но при виде второго посетителя остановилась и воскликнула:

— Джордж! Как я счастлива, что вижу тебя! Теперь мы уже больше никогда не расстанемся!

Он слабо улыбнулся, пожал ей руку и сказал:

— Я тоже очень рад! Позволь тебе представить мистера Ната Пинкертона!

Ее и без того бледное лицо стало еще бледнее:

— Как? Мистер Пинкертон — знаменитый сыщик?

— Да, вы не ошиблись, я сыщик! — ответил Пинкертон и сел рядом с Джорджем.

— А по какому поводу вы пожаловали ко мне вместе с моим женихом?

Она сразу как-то притихла и, по-видимому, сильно волновалась, хотя и старалась скрыть это.

— Давно ли вы уже знакомы с моим женихом? — спросила она.

— С восьми часов утра сегодняшнего дня! — ответил сыщик.

— У меня к мистеру Пинкертону было дело, из-за которого он и явился сюда вместе со мной! — дрожащим голосом произнес Джордж.

Он совершенно упал духом и печально смотрел на свою невесту, терзаясь неясными сомнениями и предчувствием чего-то тяжелого. Ему казалось, что между ним и Элизой сразу выросла какая-то невидимая стена, разрушить которую уже было не в его силах. Он всей душой любил ее и все-таки теперь уже не мог относиться к ней так, как прежде. От этого его удерживало какое-то неясное, безотчетное чувство.

Элиза Легри присела на диван и попыталась улыбнуться.

— Это весьма любопытно! — проговорила она. — Быть может, меня подозревают в совершении преступления?

Пинкертон ответил не сразу, но Галей воскликнул:

— Да, это была она, я не ошибся! Это была ее фигура, ее походка, ее манеры!

Элиза широко раскрыла глаза.

— Не понимаю тебя, Джордж! — проговорила она.

Теперь в разговор вмешался Нат Пинкертон.

— Видите ли, мисс Легри, — произнес он, — мистер Галей ехал в Нью-Йорк вчера вечером с пассажирским поездом, который, как вам, вероятно, известно, останавливается на каждой маленькой станции. В начале девятого вечера мистер Галей прибыл в Мидльтон, в то время, когда к той же станции подошел встречный поезд из Нью-Йорка. Мистер Галей хорошо видел всех пассажиров, вышедших из этого тюезда и оставивших затем вокзал!

Элиза слегка вздрогнула, но ее артистические способности не изменили ей. Она прекрасно владела собой, и ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице.

— Какое, однако, мне дело до всего этого? — как бы в изумлении спросила она.

Пинкертон посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

— Неужели вы не догадываетесь?

— Понятия не имею!

— Быть не может! — произнес Пинкертон. — Вы сами вчера вечером были в Мидльтоне и ушли с вокзала в соседний лес. Ваш жених шел вслед за вами. У опушки леса на него напала большая собака, а затем он был сбит с ног, оглушен и вынесен в поле!

Элиза слабо вскрикнула:

— Боже милосердный! Джордж, неужели с тобой произошло что-нибудь подобное? Бедный мой! Надеюсь, это тебе не повредило?

Она встала, подошла к нему и хотела его обнять, но он отстранил ее.

— Сначала дай ответ на вопрос мистера Пинкертона! — сказал он.

Она обратилась к сыщику:

— Должна вам заявить, мистер Пинкертон, что мой жених ошибся! Вчера вечером я была здесь, у себя дома, и рано легла спать, так как мне нездоровилось!

— Простите, мисс Легри, — возразил сыщик, — но я не верю вам!

— Как так? — воскликнула она. — Что дало вам право сомневаться в моей правдивости?

— Я отлично знаю, что вы говорите неправду! Вчера вечером вы были в Мидльтоне!

— Но позвольте! Наконец, моя квартирохозяйка может вам удостоверить, что я была дома!

— Стало быть, и она ошибается!

Элиза взглянула на Джорджа; в глазах ее блестели слезы.

— Защити меня от нападок этого господина! — воскликнула она. — Он возводит на меня обвинения, а ты сидишь и спокойно слушаешь! В Мидльтоне я не была, вот все, что я могу сказать!

Она сердито топнула ногой, но Джордж Галей не откликнулся. Он не сводил с нее глаз и только покачивал головой.

Нат Пинкертон встал.

— Всем известно, что вы хорошая актриса! — произнес он. — Я сам восхищался вашей игрой в Лицейском театре, но в данную минуту ваш талант не сослужит вам никакой пользы! Лучше всего было бы, если бы вы сразу сознались во всем. Я не думаю, что вы виноваты в каком-нибудь преступлении, но я обязательно должен знать подробности вашей вчерашней поездки!

— Я была дома! — упрямо возразила она.

Вдруг она подбежала к двери, открыла ее и крикнула:

— Миссис Мартлинг, пожалуйте сюда на минуточку!

На пороге появилась квартирохозяйка.

— Что вам угодно, мисс Легри?

— Где я была вчера вечером? Скажите это вот этим господам!

— Вы были дома, а так как вам нездоровилось, то вы уже в восемь часов легли в постель!

— Заглядывали ли вы в комнату мисс Легри после этого часов в девять и еще позднее? — обратился Пинкертон к квартирохозяйке.

— Заглядывала! Мисс Легри лежала на своей постели и спала, я ясно видела ее белокурые волосы и слышала ее дыхание!

— Что вы скажете на это! — воскликнула Элиза. — Будете ли вы и теперь обвинять меня в том, что я была в этом злосчастном Мидльтоне?

— Да, я вас обвиняю теперь, как и раньше! — спокойно ответил сыщик.

Теперь встал и Джордж. Доказательство, приведенное его невестой, произвело на него некоторое впечатление и он начал опять верить ей.

— Но позвольте, мистер Пинкертон, ведь хозяйка подтверждает, что Элиза была дома! — заметил он. — А миссис Мартлинг женщина вполне порядочная!

— Я не сомневаюсь в том, что ей действительно казалось, будто она видит мисс Легри! — возразил Пинкертон. — Но мы пока еще не знаем, какой уловкой воспользовалась мисс Легри, чтобы провести миссис Мартлинг!

— Но ведь это возмутительно! — воскликнула Элиза. — Вы позволяете себе…

— Мисс Легри, меня вы не проведете, — резко оборвал ее Пинкертон. — Я очень наблюдателен, и убежден, что вы были в Мидльтоне, уже с того самого момента, когда вы услышали мою фамилию! Если хотите, я буду говорить вполне откровенно: вы отнесли в лес ребенка! Так или нет?

Элиза точно окаменела. Но в следующий же за тем момент она патетическим жестом указала рукой на дверь, гордо откинула голову назад и громко воскликнула:

— Убирайтесь вон!

Пинкертон только усмехнулся, быстро подошел к гардеробному шкафу, открыл дверцу и вытащил оттуда длинный черный плащ.

— Вот, мистер Галей! Это тот самый плащ, в котором вы вчера видели вашу невесту в Мидльтоне, не правда ли?

— Он самый и есть! — испуганно воскликнул Галей. — По крайней мере, тот плащ поразительно похож на этот.

Элиза хотела вырвать плащ у Пинкертона, но тот не отдал его ей.

— Не старайтесь напрасно, мисс Легри! Это вам не поможет! Гораздо лучше будет, если вы нам расскажете, для чего вы ездили с ребенком в Мидльтон, чей это ребенок, куда вы его унесли и кто вместо вас лежал здесь в вашей постели! У вас, конечно, много белокурых подруг по сцене, из которых та или другая охотно согласились за хорошее вознаграждение сыграть вашу роль по отношению к квартирохозяйке!

— Сколько ещё я должна переносить подобные оскорбления?! — отозвалась Элиза, ломая руки.

Нат Пинкертон усмехнулся.

— Вы, вероятно, уже слышали обо мне, — сказал он, — и потому знаете, что я в расследовании дел, где скрывается какое-нибудь преступление, иду до конца!

— Преступление? — воскликнула она. — Боже мой, этого еще недоставало!

— Я уже говорил вам, мисс Легри, что вас лично я не подозреваю в совершении преступления! Вам только не хватает мужества сознаться, и я догадываюсь почему! Но если вы не скажете мне, в чем дело, то я и без вас узнаю все, будьте в этом уверены! А теперь я вас спрашиваю в последний раз: скажете ли вы мне всю правду?

— Я могу только повторить то, что уже сказала вам раньше! — упрямо возразила она.

— В таком случае мне пока здесь делать больше нечего! Вы уходите вместе со мной, мистер Галей?

— Да, я пойду с вами! — ответил Галей.

Элиза с мольбой протянула к нему руки:

— Джордж! Неужели ты меня оставишь одну?

— Я считаю нашу помолвку недействительной, пока это дело не будет выяснено! — дрожащим голосом ответил Галей. — Имей это в виду, Элиза! Я безусловно доверяю мистеру Пинкертону, равно как и своим собственным глазам!

Вслед за сыщиком вышел и он, не слушая просьб Элизы, упрашивавшей его остаться.

В нем зародилось ужасное подозрение, когда он услышал, как Пинкертон открыто заявил Элизе, что она увезла в Мидльтон какого-то ребенка. Любовь его уже успела сильно пошатнуться.

Выйдя на улицу, Нат Пинкертон быстро направился к следующему углу, но когда завернул за него вместе со своим спутником, он остановился.

— Подождем здесь! — коротко сказал он.

Они простояли около получаса, причем сыщик постоянно заглядывал за угол, как бы ожидая появления Элизы на улице.

Но она так и не появилась, так что Пинкертон в конце концов распрощался с Галеем.

— Я немедленно возьмусь за дальнейшее расследование этого дела, — сказал он, — и когда добьюсь неоспоримых доказательств, — не премину известить вас!

Джордж Галей, расставшись с сыщиком, направился к себе домой. Он чувствовал потребность прежде всего отдохнуть после перенесенных волнений.

А Нат Пинкертон телефонировал к себе и поручил своему помощнику Бобу Руланду надзор за артисткой Элизой Легри. Сам он пошел на вокзал и с ближайшим поездом уехал в Мидльтон.

Под вечер того же дня Нат Пинкертон явился в полицейское бюро города Мидльтона и представился инспектору, который был весьма обрадован и вместе с тем изумлен, что видит в Мидльтоне знаменитого сыщика, о котором он слышал так много.

— По какому делу пожаловали к нам? — спросил он Пинкертона. — Неужели вы полагаете, что в нашем маленьком городке скрывается какой-нибудь опасный преступник?

— Я пришел к вам за справкой! — ответил Нат Пинкертон. — Скажите, ведь к югу от города тянется большой лес?

— Совершенно верно!

— Не приходилось ли вам наблюдать, что в этом лесу скрываются подозрительные личности?

— Вы хотите спросить, нет ли там преступников? Насколько я знаю, их там нет; напротив, могу сказать, что в нашей местности сравнительно безопасно! У нас по соседству давно уже не было разбоев и грабежей!

— Вероятно, в этом лесу вообще никто не живет?

— На южной его окраине имеется дом лесничего, а больше там построек нет! — ответил инспектор. — А впрочем, позвольте, в лесу живет ведьма Мидльтона!

— Что это за ведьма?

— Это древняя старуха, которая живет в полуразвалив-шейся хижине! Хижина эта стоит среди самого леса и отсюда будет не менее часа ходьбы!

— Не будете ли вы любезны сообщить мне некоторые подробности об этой ведьме! — сказал Пинкертон. — Что это за женщина? Как она выглядит и почему она называется ведьмой Мидльтона?

— На самом деле ее зовут Барбарой, фамилия ее мне неизвестна! Это безобразная старуха и, глядя на нее, можно подумать, что ей уже больше ста лет от роду. Она собирает коренья в лесу, продает их в городе; говорят, будто она умеет составлять разные целебные мази и лекарства, к числу ее клиентов принадлежат окрестные крестьяне! В городе она появляется редко, я сам видел ее всего раза два-три!

— Считаете ли вы ее способной на преступление?

Инспектор пожал плечами:

— Трудно сказать! Да я, впрочем, недостаточно хорошо знаю ее! Могу только сказать, что не припомню ни одного преступления в этой местности, связанного с ее именем!

— Постарайтесь припомнить! — сказал Пинкертон. — Неужели на самом деле здесь ровно ничего не случалось? Не было ли, скажем, случая пропажи новорожденного ребенка?

— Вы правы, такой случай был! Какая-то прачка, жена посыльного, около года тому назад родила девятого ребенка, который вскоре после рождения пропал без вести. Тогда думали, что бродячий цыганский табор забрал ребенка с собой. Поиски велись очень деятельно, но сама мать не очень беспокоилась, — напротив, можно было подумать, что она рада была избавиться от новой заботы!

— Живет ли старуха в лесу одна?

— Совершенно одна!

— Не было ли когда-нибудь замечено, что у нее живет кто-либо из мужчин?

— Нет, да я и не считаю это возможным. Хижина старухи так запущена, что нет никакого удовольствия находиться в ней. А кличка ведьмы дана старухе отчасти благодаря именно этой хижине, отчасти ее внешнему виду, ее деятельности и ее уединенному образу жизни!

— Я считаю необходимым навестить эту старуху и полагаю, что найду там кое-что весьма интересное. Пока прощайте, инспектор; если вблизи города я нападу на след опасных преступников, я вас извещу!

Нат Пинкертон сейчас же отправился к лесу.

Он скоро забрался в самую чащу и спустя час дошел до маленькой поляны, на которой стояла убогая полуразвалив-шаяся хижина ведьмы.

Деревянная дверь хижины сохранилась лучше всего. Она состояла из крепких балок, поверх которых были положены тяжелые железные планки.

Нат Пинкертон улыбнулся при виде этой двери.

Очевидно, старуха имела свои основания ограждать себя от непрошеных посетителей. Грабителей она вряд ли боялась, так как у нее и грабить-то, наверное, нечего было.

Пинкертон попробовал было открыть дверь. Так как она не открывалась, то он постучал.

Долго никто не отзывался. Наконец раздался злобный оклик:

— Кто там?

— Некто, кому необходимо поговорить с вами, Барбара!

— Мне не с кем говорить! Я никому не доверяю! Оставьте меня в покое!

— Откройте, или я выломаю дверь!

— Попробуйте! — крикнула старуха. — Я не обязана принимать непрошеных посетителей!

Пинкертон обошел вокруг хижины и добрался до низенького окошка с крепкими железными ставнями.

Ставни эти были открыты, да и окно не было заперто.

В тот момент, когда сыщик подошел к окну, оттуда вылетела струя кипящей воды, от которой он спасся только тем, что вовремя отскочил в сторону.

— Смотри ты у меня! — крикнула старуха. — Я сумею отделаться от непрошеных гостей!

Пинкертон ничего не ответил, но уже составил себе план действия.

Он быстро вернулся к двери и начал колотить в нее толстым пнем, валявшимся на земле. Он наносил удар за ударом, и старуха, ругаясь и бранясь, сосредоточила все свое внимание на двери.

Этого сыщику только и нужно было.

Вдруг он швырнул пень, подбежал к окну и одним прыжком вскочил через него в хижину.

Старуха ожидала его у дверей. Посередине помещения горел костер, над которым висел котел с кипящей водой. У Барбары под рукой был сосуд, из которого она, очевидно, собиралась облить пришельца кипятком, как только дверь поддастся. Нападения со стороны окна она не ждала.

Пинкертон моментально схватил ее, отшвырнул сосуд в сторону и заставил старуху сесть на пень, стоявший в углу.

— Смирно! — крикнул он ей. — Я сумею вас укротить, если вы добровольно не будете повиноваться!

Она, по-видимому, струсила, увидев его суровый взгляд. Она сочла за лучшее не сопротивляться и только злобно посматривала на него.

Безобразное лицо ее выражало коварство и хитрость. В полутьме она казалась еще отвратительнее.

Пинкертон долго рассматривал ее, а потом окинул быстрым взглядом всю хижину.

Оказалось, что в котле над костром кипела не вода, а какая-то зеленоватая жидкость, распространявшая неприятный, странный запах! На полке у стены стояло множество маленьких бутылочек, наполненных разного рода зельями.

Обстановка хижины была крайне убога.

Постелью служила куча соломы, вместо мебели стояли какие-то старые ящики. На окнах вместо занавесок висели грязные рваные тряпки.

Старуха первая нарушила молчание.

— Что вам здесь надо? — крикнула она.

— Я должен задать вам несколько вопросов, — спокойно ответил Пинкертон.

— Спрашивайте скорее и уходите! Я не выношу присутствия посторонних!

— Вчера вечером, — начал он, — к вам заходила молодая артистка из Нью-Йорка с ребенком под плащом! Куда девался этот ребенок?

— Почем я знаю! — расхохоталась старуха. — Какое мне дело до артисток и их детей! Лишь бы меня оставили в покое!

— Барбара, вы знаете, в чем дело! Ведь ребенок был принесен сюда к вам!

— Глупости! На что он мне нужен?

— Но я ведь вижу отсюда те деньги, которые вы за него получили!

Когда Пинкертон медленно и с ударением произнес эти слова, старуха моментально повернула голову к одному из углов хижины.

— Ага, стало быть, деньги лежат вон в том углу! — улыбнулся Пинкертон. — Дай-ка я на них посмотрю!

Он сделал вид, будто хочет подойти к углу, но тут старуха вскрикнула и вскочила.

Моментально он ее схватил за кисти рук и заставил снова сесть на пень. Так как она отбивалась, то он счел за лучшее связать ее и прикрепить веревки к крепкому крюку, торчавшему в стене.

Затем он отправился в угол, где земля была разрыхлена, раскопал ее руками и достал оттуда маленький деревянный ящик.

Открыв его, он нашел в нем золотые монеты и банковые билеты.

Старуха ревела, точно помешанная.

Пинкертон резко спросил ее:

— Откуда у вас такие деньги?

— Я заработала их продажей своих мазей и целебных средств и годами копила их!

— Не лгите! Для этого здесь слишком много денег!

— Добрые люди мне иногда дарили большие суммы, когда мне удавалось спасти от смерти тяжелобольных!

— Ни одному слову не верю! — отозвался сыщик. — Я думаю, что вчера вечером мисс Элиза Легри доставила вам ребенка и дала значительную сумму!

— Никакого я ребенка не знаю!

— Не отнекивайтесь, я все равно узнаю всё!

— Ничего я не знаю! — упорствовала старуха. — Если вы возьмете эти деньги, то совершите кражу!

— Да я пока и не беру их! Но я убежден в вашей виновности, Барбара, и я не успокоюсь, пока не уличу вас в содеянном преступлении!

Она хрипло захохотала:

— Напрасно будете стараться! Вам это не удастся!

— Поживем — увидим! — ответил он, ставя ящик на прежнее место. — Мы с вами еще поговорим!

Когда он направился к окну, она снова резко захохотала.

— Берегись беды! — крикнула она. — Люди, которые смеют меня беспокоить таким образом, не остаются безнаказанными!

— Посмотрим! — равнодушно ответил Пинкертон.

Он выскочил из окна, не развязав старухи. Он сделал это нарочно, надеясь на то, что ему таким образом вскорости удастся узнать, есть ли у нее сообщники. Если он по прошествии нескольких часов найдет ее все еще связанной, то можно будет думать, что сообщников у нее не было.

Пинкертон быстро направился обратно в город, так как решил вызвать одного из своих помощников.

Он быстро шел вперед и уже почти добрался до опушки леса, как вдруг насторожился. Ему показалось, что за его спиной затрещали сучья.

Он уже хотел повернуться, как вдруг прогремел выстрел. Пуля пробила ему шляпу.

Не теряя присутствия духа, он моментально взмахнул руками, точно пуля тяжело ранила его, затем грохнулся наземь, сделал несколько судорожных движений и замер.

Сквозь еле открытые веки он посмотрел туда, откуда раздался выстрел.

Между деревьями еще поднимался сизый дымок из ружейного ствола.

Спустя несколько секунд из-за деревьев вышел какой-то молодой человек в оборванных грязных лохмотьях.

В руке он держал ружье, а сам недоверчиво смотрел на лежащего на земле сыщика.

По-видимому, он считался с возможностью, что его жертва только притворяется.

Подойдя немного ближе, он снова поднял ружье, чтобы еще раз выстрелить в лежащего. Он намеревался пристрелить его для большей верности.

Положение Пинкертона было весьма незавидно, но он не растерялся.

Он с неимоверной быстротой вскочил на ноги.

В тот же момент раздалось два выстрела, но ни одна пуля не попала в цель, а обе шлепнулись оземь на том самом месте, где только что лежал сыщик.

Если бы Пинкертон вскочил на одну секунду позднее, он неминуемо был бы убит.

Но он успел спрятаться за толстое дерево.

Оттуда он юркнул в чащу и, переходя от дерева к дереву, с обычным мастерством прокрался вперед.

Спустя минут пять он, сидя за густым кустом, увидел, как с левой стороны к нему приближается какая-то темная фигура.

Казалось, будто человек этот ползет на четвереньках: так низко наклонился он к земле, держа ружье наготове.

Нат Пинкертон невольно улыбнулся; очевидно, его противник задался той же целью, что и он сам: он намеревался обойти своего врага с тыла.

Сыщик пропустил незнакомца мимо себя, потом встал и последовал за ним.

Чем ближе незнакомец подходил к тому месту, где сыщик раньше стоял за деревом, тем медленнее он подвигался вперед, пока наконец не остановился под прикрытием ствола огромного дерева. Тут он взял ружье на прицел и стал оглядываться во все стороны.

Но Пинкертон уже очутился за его спиной.

Ловким движением он вырвал ружье из рук преступника, отскочил на шаг и прицелился в своего противника.

— Что, не ожидал, негодяй? — крикнул он, увидев, как преступник в ужасе отшатнулся. Он хотел было броситься бежать, но окрик сыщика остановил его.

— Ни с места, иначе пристрелю! Нат Пинкертон не промахнется, будь покоен!

— Нат Пинкертон! — в ужасе повторил преступник.

Вдруг сыщик швырнул ружье в сторону, бросился вперед и нанес преступнику такой сильный удар кулаком по лицу, что тот моментально свалился на землю.

Затем он связал его и спросил:

— Ты действуешь по приказанию ведьмы Мидльтона, не правда ли? На тебя возложено поручение приводить к ней новые жертвы? Говори правду!

Но преступник не обмолвился ни единым словом и не стал отвечать на вопросы сыщика.

Пинкертон обыскал его карманы и нашел в них не только много денег, но и какое-то письмо, которое, как явствовало из почтового штемпеля, было отправлено два дня тому назад из Нью-Йорка по адресу «до востребования Г. 3. 99 Мидль-тон».

Письмо было написано рукой Элизы Легри и уведомляло о ее приезде в Мидльтон.

— Что ты на это скажешь? — произнес Пинкертон, предъявляя преступнику это письмо.

— Письмо это я нашел! — ответил преступник каким-то странным хриплым и резким голосом.

Пинкертон расхохотался.

— Неужели ты настолько глуп, что прибегаешь к такого рода лжи? Мне, впрочем, с тобой говорить больше не о чем. Твои признания мне не нужны, я и без них добьюсь своего!

С этими словами Пинкертон всунул преступнику в рот платок, чтобы он не мог кричать о помощи. Затем он оттащил его в самую густую чащу и привязал его к одному из деревьев. Таким образом он лишил его всякой возможности бежать.

Затем Пинкертон отправился прямо в город, в полицейское бюро.

Инспектор, увидев его, спросил:

— Ну что? Нашли ли вы преступников в нашем красивом лесу?

Пинкертон снял с головы свою простреленную шляпу, показал ее инспектору и сказал:

— Если бы пуля прошла несколькими дюймами ниже, то я не вернулся бы к вам!

Инспектор в изумлении всплеснул руками и воскликнул:

— Да неужели же в вас стреляли?

— Как видите!

— Я немедленно отправлю в лес усиленный отряд полиции и сам буду руководить розысками преступников!

— Не надо! Тот, кто в меня стрелял, теперь уже не опасен, а все остальное я сам сделаю сегодня вечером!

Затем Пинкертон распростился с инспектором, отправился на почту и оттуда послал своему помощнику Моррисону в Нью-Йорк длинную шифрованную телеграмму.

После этого он плотно пообедал в одном из хороших ресторанов, так как сильно проголодался после пережитых приключений.

В девять часов вечера, когда из Нью-Йорка прибыл поезд, Нат Пинкертон стоял на перроне и внимательно разглядывал вышедших из вагонов пассажиров.

Вдруг он быстро направился к какой-то стройной даме, которая под темным плащом несла сверток. Лицо незнакомки было защищено густой вуалью.

Вместе с нею Пинкертон прошел через весь город и направился к лесу.

Было уже совершенно темно, только звезды слабо мерцали.

— Чей это ребенок? — шепотом спросил Пинкертон.

— Прачки из Седьмой улицы! — тоже шепотом ответила дама. — Она очень неохотно отдала его мне и согласилась только тогда, когда я обещала ей, что с ним ничего дурного не случится, и когда я ей дала хорошую сумму денег.

Пинкертон начал что-то говорить своей спутнице.

— Будьте покойны! — отвечала та. — Я сделаю все, как надо!

Сыщик сразу нашел прямую дорогу к хижине ведьмы, несмотря на темноту.

Когда они вышли вместе на поляну, где стояла ветхая хижина, Пинкертон приказал своей спутнице остановиться в тени деревьев, а сам подошел к хижине.

В окне хижины был свет. Дверь и окна были заперты.

Пинкертон медленно и осторожно подкрался к одному из окон и прислушался.

Внутри возилась Барбара; она была занята тем, что разводила огонь и подливала в котел какую-то жидкость из большой жестянки.

Пинкертон постучал в окно и произнес хриплым голосом того человека, который днем напал на него:

— Матушка Барбара!

По-видимому, ему удалось подделать голос, так как старуха сразу отозвалась:

— Это ты, Якоб Морринг? Что случилось? Ты покончил с этим шпионом?

— Конечно! Он лежит спокойно в лесу и больше на ноги не встанет! Его там и не найдут!

В ответ послышалось злобное хихиканье:

— Ты хочешь войти, милый мой?

— Нет, я еще поброжу по лесу! Возможно, что шпион явился не один, что тут шныряют его помощники!

— Отлично, дорогой! А я тебе сварю вкусную уху!

— К тебе, Барбара, опять гости идут!

— Кто именно?

— С девятичасовым поездом в Мидльтон прибыла какая-то молодая женщина, и я видел, что под плащом она несла ребенка!

— Кто мог ее направить сюда? Вероятно, Бен Грассам!

— Кто же еще? Мне кажется, с нее можно будет содрать хороший куш!

— В таком случае будь настороже, Якоб! Пока она здесь, никто не должен являться сюда!

— Будь покойна!

После этого Пинкертон вернулся к тому месту, где стояла его спутница.

Там он поговорил с ней, после чего она отошла немного дальше, а затем снова пошла вперед и направилась к хижине.

Сначала она постояла немного, как бы в нерешительности, а затем постучала в дверь.

— Кто там? — раздался голос Барбары.

— Я приехала из Нью-Йорка! Зовут меня Эллен Брунс!

— Что вам угодно?

— Здесь ли живет старуха Барбара?

— Здесь.

— Значит, я у цели! Мне нужно поговорить с вами по неотложному делу!

— Кто направил вас ко мне?

— Мистер Бен Грассам!

— В таком случае входите!

Щелкнул тяжелый железный засов, и дверь отворилась.

Незнакомка под вуалью робко и нерешительно вошла в хижину, а старуха сейчас же заперла за нею дверь.

Она указала на низенькую скамеечку, на которую незнакомка и села.

— Говорите, в чем дело! — начала Барбара, и лицо ее приняло еще более отталкивающее выражение.

Незнакомка робко проговорила:

— Бен Грассам говорил мне, что вы иногда берете детей на воспитание?

Старуха кивнула головой и как-то странно улыбнулась.

— Совершенно верно! Вероятно, вы принесли с собой ребенка, которого хотите отдать мне на воспитание?

— Да!

Посетительница раскрыла плащ и указала на маленького, приблизительно шестимесячного ребенка, который открыл глазки и начал плакать.

— Это ваш ребенок? — спросила старуха.

— Мой!

— Вы замужем?

Эллен Брунс опустила голову и ничего не ответила. А старуха ехидно улыбалась.

— Впрочем, это глупый вопрос! Если бы вы были замужем, то не принесли бы сюда вашего ребенка!

— Возьмете ли вы его на воспитание?

— Конечно!

Эллен Брунс оглянулась по сторонам:

— Но ведь не здесь? Ведь здесь он не может остаться?

— Нет, и не останется! У меня есть такие люди, которым я отдам его и которые будут хорошо заботиться за ним.

— Сколько надо вам заплатить за это?

— Смотря по обстоятельствам! Для вас, вероятно, очень важно, чтобы никто не знал о существовании этого ребенка? Быть может, вы собираетесь в скором времени замуж, как та дама, что вчера была у меня?

— Собираюсь!

— Можете быть вполне спокойны! Я так хорошо буду присматривать за ребенком, что ни ваш будущий муж, ни ваши знакомые никогда ничего о нем не узнают!

При этих словах старуха коварно улыбнулась и сверкающими глазами смотрела на маленькое невинное существо, которое тем временем немного успокоилось.

— Давайте триста долларов! — продолжала старуха. — Этим вы раз и навсегда покончите с этим делом, и никаких платежей я больше требовать не буду!

— А если я впоследствии пожелаю увидеть ребенка? — нерешительно спросила Эллен Брунс.

— Это можно будет устроить! Будьте покойны! Но я бы советовала вам в ближайшем будущем не навещать ребенка: это будет волновать вас, а вы должны успокоиться!

— Вы правы! Извольте, я согласна! Мне ужасно трудно расставаться с ним! А если с ним что-нибудь случится? Если он попадет в нехорошие руки?

— В этом отношении будьте совершенно спокойны! Я беру на воспитание не в первый раз, и всех взятых мною детей я пристроила очень хорошо! Неужели Бен Грассам не говорил вам, что на меня вы можете безусловно положиться?

— Да, он говорил это!

— Каким образом вы познакомились с Грассамом?

— Через одну подругу, которая его знает! Несколько дней тому назад она удержала меня от самоубийства! Я вместе с ребенком хотела броситься в реку!

— Что за глупости! Не проще ли принести ребенка мне, заплатить каких-нибудь триста долларов и обеспечить себя таким образом раз и навсегда! Так вот, будьте совершенно спокойны, все будет устроено как надо!

— Да я и не беспокоюсь! Теперь я уверена, что мой жених ничего не узнает!

— Конечно ничего не узнает!

Барбара протянула руки за ребенком, и молодая мать с тяжелым вздохом передала его ей.

Затем она вынула маленький кожаный кошелек, взяла из него три банковских билета по сто долларов каждый и передала их старухе. Та жадно схватила их своими цепкими пальцами.

В этот момент старуха действительно ничем не отличалась от ведьмы.

Она ушла в темный угол, а Эллен Брунс тем временем незаметно попятилась к двери и неслышно отодвинула засов, так что дверь осталась незаперта.

После этого она опять вышла на середину хижины и снова заговорила со старухой, отвлекая ее внимание от двери.

В хижину неслышно юркнул Нат Пинкертон, закрыл за собой дверь и притаился за большим ящиком в углу.

Наконец Эллен Брунс начала прощаться со старухой. Она еще раз расцеловала своего ребенка, даже зарыдала, а затем ушла.

Барбара смотрела ей вслед, пока она не скрылась за деревьями, а затем, тихо хихикая, вернулась в хижину.

— Погоди, малютка! — пробормотала она. — Я тебя сейчас пристрою! У меня как раз готова такая ванна, в которой ты скроешься раз и навсегда!

Она вынула ребенка из одеяла и бросила последнее в огонь под котлом. Затем она сняла с малютки и рубашонку.

Ребенок прильнул к старухе ручонками и засмеялся.

— Уйди, малыш! Через пять минут ты уже будешь летать в раю маленьким ангелочком!

Она подняла нагого ребенка над котлом, из которого поднимались густые пары.

— Исчезни, малютка! От тебя и следа не останется, никто никогда не узнает, куда ты девался!

— Наконец-то я тебя уличил, старая ведьма! — вдруг громовым голосом крикнул Нат Пинкертон, выхватив ребенка из рук старухи, а другой рукой сорвал с ее головы парик.

Старуха точно окаменела от ужаса.

У нее был ужасный вид.

Ее голый череп с безобразным лицом представлял собою отвратительное зрелище.

Она вскочила на ноги, но Пинкертон схватил ее за шею и заставил присесть. Другой рукой он бережно положил ребенка на пол.

Тогда старуха ногой ударила подставку котла. Котел опрокинулся и содержавшаяся в нем жидкость вылилась на огонь, который тотчас же потух.

Но Пинкертон моментально засветил свой карманный электрический фонарь, все время держа старуху за шею.

Он поставил фонарь на пол и быстро связал старую преступницу.

Пинкертон подошел к двери и открыл ее. Старухе предстоял новый сюрприз: дама, которая недавно была у нее, вошла в хижину и сняла с головы шляпу и парик. Старуха увидела физиономию мужчины.

Этой дамой был не кто иной, как помощник сыщика Моррисон.

Не слушая брани старухи, он взял ребенка и бережно закутал его в другое одеяло.

Когда Пинкертон вывел старуху из хижины, она начала громко кричать:

— Якоб Морринг! Якоб Морринг! Иди сюда! Пристрели их!

Пинкертон расхохотался и ответил голосом связанного в лесу преступника:

— Твой Якоб Морринг уже пойман, а твой сообщник Бен Грассам в Нью-Йорке тоже скоро будет найден!

Услышав это, старуха чуть не лишилась чувств.

Сыщики с трудом доставили ее в Мидльтон, где она вместе со своим сообщником Якобом Моррингом была немедленно посажена в тюрьму.

Следствие обнаружило ужасные дела.

Барбара Свандерс оказалась профессиональной детоубийцей. Ее сообщники, Якоб Морринг и Бен Грассам, который через несколько дней тоже был арестован в Нью-Йорке, приводили к ней несчастных женщин, имевших незаконных детей. Матери этих детей не подозревали, что их малютки идут навстречу неминуемой смерти.

Барбара клала несчастных детей в котел с какой-то едкой жидкостью, совершенно растворявшей тела жертв. Таким образом они бесследно исчезали, а Барбара извещала матерей, что ребенок умер от той или иной болезни.

Таким образом к Барбаре попала и артистка Элиза Легри.

Барбара Свандерс была приговорена к смертной казни, ее сообщники — к многолетнему тюремному заключению.

Джордж Галей навсегда расстался с Элизой Легри, которая была уличена письмом, найденным Пинкертоном у Якоба Морринга.

Несчастная, узнав об ужасной участи своего ребенка, сошла с ума и была помещена в дом умалишенных.

К подъезду аристократической гостиницы «Вальдорф Астория» в Нью-Йорке — огромному зданию, в котором имеется около 1500 комнат, масса роскошных залов и летний ресторан на крыше дома — подкатил автомобиль.

По-видимому, он прибыл с вокзала, так как на месте для багажа лежал изящный ручной чемодан, желтой русской кожи.

Выбежавшие навстречу слуги гостиницы увидели стройного господина в светлом изящном костюме, помогающего выйти из автомобиля красивой даме в сером дорожном плаще с густой вуалью на лице.

Господин и дама вошли в вестибюль гостиницы, за ними следовал лакей с багажом.

Им навстречу поспешно вышел управляющий отеля.

— Вам угодно комнату?

— Да!

— На каком этаже прикажете?

— На пятом или шестом, если возможно. Управляющий справился по книге и ответил:

— Есть. Комната № 234!

— Оставьте ее за нами!

Незнакомец записался в книгу приезжих под фамилией Гарри, Гуггинс с супругой.

Управляющий заметил при этом драгоценные бриллиантовые кольца на руках незнакомца.

Один из слуг гостиницы поспешил проводить прибывших в заказанное ими помещение. Они поднялись по лифту на шестой этаж и вошли в уютно и удобно обставленную комнату.

— Где мы будем обедать, здесь или внизу? — спросил Гуг-гинс, когда слуга вышел.

— По-моему, лучше здесь! — ответила дама звонким и приятным голосом, все еще не откидывая густой вуали.

Гуггинс позвонил и заказал официанту изысканный обед и бутылку шампанского. Пока он говорил с официантом, жена его, не снимая серого дорожного плаща, стояла у окна и смотрела на улицу, где уже сгущались сумерки.

Когда официант вышел, Гуггинс подошел к ней и обнял ее за талию.

— Не снимешь ли ты наконец пальто и вуаль, Эвелина? Она покачала головой.

— Нет еще! Когда обед будет подан и мы останемся одни, тогда я сниму!

— Почему же?

— Я уже говорила тебе, что у меня в Нью-Йорке много знакомых и я не хочу рисковать, чтобы меня узнали! Если официант увидит мое лицо и скажет кому-нибудь внизу обо мне, то легко может случиться, что кто-нибудь услышит его слова и догадается, что я нахожусь здесь!

Гарри Гуггинс улыбнулся. Эта предосторожность казалась ему излишней.

— Как хочешь, моя дорогая! Я не дождусь минуты, когда мы с тобой в этой уютной комнате останемся, наконец, одни!

Она, по-прежнему, не отходила от окна, а когда, спустя несколько минут, явился официант со своим помощником, чтобы накрыть стол, она, по-видимому, с напряженным вниманием продолжала смотреть на улицу. Гарри Гуггинс, с папироской в зубах, нетерпеливо продолжал ходить взад и вперед по комнате.

Официанты, наконец, вышли, и Гарри снова подошел к ней.

— Все готово, Эвелина! Можно начать!

Она обернулась.

На столе сверкала серебряная посуда с изысканными блюдами, из холодильника выглядывало золотое горлышко шампанского.

Теперь она, наконец, сняла дорожное пальто. На ней было роскошное, вышитое блестками, зеленое платье.

Он в немом восторге смотрел на нее. Наконец, он обнял ее и покрыл ее лицо, шею и руки поцелуями.

— Ты моя радость, мое божество! — шептал он. — Я никогда еще не видел более красивой женщины! — И, действительно, она была очаровательна.

Одним ловким движением руки она распустила густые черные волосы, которые густыми волнами покрыли ее мраморные плечи. Прелестное лицо со сверкающими глазами под черной дугой бровей, производило чарующее впечатление.

— Ты вся сверкаешь, как блестящая змея! — проговорил он.

Она как-то странно улыбнулась.

— Быть может, я и в самом деле змея! — ответила она с каким-то особым ударением.

Он поцеловал ее в губы и подвел к столу. Шампанское искрилось в бокалах, и Гарри, забывая про еду, продолжал восхищаться красотой своей собеседницы.

Спустя час постучался официант и спросил, не будет ли каких-нибудь приказаний. Ему сказали, что услуги его более не нужны.

Заметив изумление официанта, она прибавила:

— Сойдемте вместе вниз, там я расплачусь за все!

Официант успокоился; он понял, что в данном случае никакого мошенничества нет, и последовал вместе с дамой в вестибюль.

Она уплатила по счету и швейцар позвал для нее карету.

Она не скупилась на чаевые, так что служащие гостиницы проводили ее с низкими поклонами.

Сев в карету, она приказала кучеру ехать на Большой Центральный вокзал.

Карета уехала. В вестибюле осталось несколько человек служащих гостиницы.

— На самом ли деле она его жена? — спросил один.

— Понятно! А то как же? Иначе она не стала бы платить за комнату и за обед!

— Положим, он мог дать ей деньги наверху!

— Пожалуй! Все-таки это какая-то странная история! Она, насколько можно было заметить сквозь густую вуаль, очень красива! Не понимаю, почему он ее отпустил одну на вокзал! Даже оставаясь в Нью-Йорке, он должен был бы ее проводить! Я бы не оставил ее одну!

Так толковали служащие, не подозревая, какого рода открытие им придется сделать на другое утро в комнате № 234.

В начале одиннадцатого часа утра дежурный официант шестого этажа зашел в контору управляющего гостиницей.

— Гость в № 234 на шестом этаже до сих пор еще никого не позвал и не выходит! Не разбудить ли его?

Управляющий открыл книгу для приезжающих.

— А, это мистер Гарри Гуггинс из Питтсбурга, жена которого уехала ночью, расплатившись по счету!

— Совершенно верно!

— Неужели он еще не звонил?

Управляющий внезапно вскочил.

— Не случилось ли с ним чего-нибудь? — проговорил он. — Я поднимусь вместе с вами!

Поднявшись наверх, официант нажал ручку двери. Она оказалась открытой.

Управляющий и официант вошли в комнату.

Комната была пуста; в маленьком отделении за портьерой, где стояли кровати, занавеси были спущены.

Управляющий откинул портьеру, заглянул в отделение и остановился.

Назвавший себя Гарри Гуггинсом господин лежал на постели совершенно одетый.

— Тише! — шепнул управляющий, когда подошел официант.

Но тот в ужасе крикнул:

— Ради Бога, мистер Крон! Разве вы не видите — ведь он мертв!

— Как мертв? Господи! Неужели здесь было совершено преступление?

Управляющий подошел поближе.

Действительно, нельзя было сомневаться в том, что Гуг-гинс был мертв. Руки его, судорожно сжатые, лежали на груди, широко открытые глаза недвижно смотрели в пространство. Бледное лицо было перекошено, ноги упирались в задний конец кровати.

Мистер Крон вместе с официантом вышел в коридор.

— Не поднимайте шума и держите язык за зубами! — проговорил он. — Вы знаете, что этот случай не должен дойти до сведения других гостей и вообще публики, иначе это принесет огромный вред нашей гостинице. Надо немедленно уведомить полицию, чтобы установить, произошло ли здесь убийство или самоубийство. Торопитесь.

Официант побежал исполнять приказание, а Крон тщательно запер дверь комнаты № 234 на ключ. Затем он тоже сошел вниз. Спустя полчаса прибыли полицейский инспектор Мак-Конелл, два полицейских чиновника и полицейский врач.

Они все вместе направились наверх.

Через десять минут по поручению Мак-Конелла был отправлен посыльный к знаменитому сыщику Нату Пинкертону с просьбой приехать немедленно в гостиницу, чтобы заняться этим довольно загадочным происшествием.

Приехав в гостиницу и войдя в комнату № 234 на шестом этаже, Нат Пинкертон услышал, как инспектор говорил:

— Несчастный ограблен этой женщиной! У него не осталось ни одного кольца на пальцах и ни единого гроша в кармане. Но каким же способом совершено убийство?

Нат Пинкертон подошел ближе и спросил:

— Стало быть, речь идет об убийстве?

Все присутствующие почтительно приветствовали вошедшего.

Был сделан подробный доклад о том, когда и как накануне вечером прибыла молодая парочка и как после полуночи дама под вуалью, якобы жена убитого, уехала из гостиницы.

Пинкертон выслушал молча все это повествование, внимательно рассматривая труп, раздетый почти догола полицейским врачом, который тщетно доискивался причины, вызвавшей смерть.

Никто не мог дать подробного описания лица женщины.

— Я удивлялся, что она все время стояла у окна, не снимая пальто, шляпы и вуали, когда я подавал обед! — рассказывал официант. — Но я никогда бы не подумал, что она не показывает лица только потому, что задумала совершить преступление!

— Какой у нее вообще был наружный вид? — спросил Пинкертон.

— На ней было дорогое, длинное, широкое дорожное пальто серого цвета, на голове маленький капот, тоже серый, а лицо было закрыто густой вуалью!

— Но ведь вы слышали ее голос?

— Слышал! Он у нее звонкий, высокий и очень приятный!

— Значит, нет сомнения в том, что этот господин, назвавший себя Гарри Гуггинсом, ограблен?

— Совершенно верно! — подтвердил управляющий. — Когда он вписывал свою фамилию в книгу для приезжих, я ясно видел, что у него на руках было несколько дорогих колец!

— Вы еще не обнаружили причины смерти? — обратился Пинкертон к полицейскому врачу.

— По моему мнению и согласно всем моим наблюдениям он скончался от отравления. Впрочем, вскрытие подтвердит это!

— Так оно и есть: он умер от отравления! — решительно заявил Нат Пинкертон, указывая на несколько крошечных красных точек на кисти одной из рук покойного.

— Вот оно что! — воскликнул полицейский врач. — Я еще не дошел до этого места! И вы полагаете, что это следствие ранения каким-нибудь оружием?

— Взгляните только на эту густую сеть точек, — ответил Пинкертон, — чтобы по ним вывести вполне определенное заключение!

— Но ведь он был вполне одет, так что убийце пришлось бы, чтобы убить его, завернуть ему предварительно рукав, между тем как этого мы не видим. Он заметил бы вовремя, в чем дело; много проще было бы нанести ему рану в другом месте! Во время объятия она могла свободно ранить его в затылок!

— Я уже обратил ваше внимание на то, — возразил Пинкертон, — что крошечные ранки находятся на весьма близком расстоянии одна от другой! Несчастный был убит живым оружием!

— Живым?

Присутствовавшие в изумлении переглянулись, а полицейский врач воскликнул:

— Вы говорите о змее?

Нат Пинкертон кивнул головой.

— Я твердо убежден, что это была именно змея! — проговорил он. — Она заползла ему в рукав и там укусила его! Впрочем, я припоминаю, что несколько недель тому назад произошел аналогичный случай в городе Колумбусе. Там тоже вошли в гостиницу «Вашингтон» господин с дамой, взяли комнату и пообедали. На другое утро господин был найден мертвым и ограбленным, а женщина бесследно скрылась. Там даже не было замечено, что она ушла среди ночи!

— А как было совершено убийство? — спросил полицейский врач.

— Тамошний врач тоже дал заключение об отравлении. Женщина была не в сером, а в черном пальто и тоже была под вуалью, так что лица ее никто не видел!

— И вы полагаете, что тогда и теперь убийцей была одна и та же женщина?

— Наверняка! Это очень опасная женщина, достающая себе средства к жизни убийствами. Я, конечно, приму все зависящие от меня меры, чтобы возможно скорее задержать ее, иначе она погубит не одну еще жертву!

— А расследование убийства в Колумбусе вы не взяли на себя?

— Не мог! Я в то время, вместе с моим первым помощником, находился по неотложному делу в Новом Орлеане и у меня не было времени!

— Жаль! Быть может, эта женщина теперь уже сидела бы за решеткой и этот несчастный был бы жив! — заметил инспектор Мак-Конелл.

Нат Пинкертон начал осматривать комнату.

С ковра он поднял несколько каких-то зеленых, сверкающих блесток.

— Зеленые блестки, которыми, вероятно, было вышито платье этой женщины, — проговорил он. — По-видимому, она и наружным видом старалась походить на змею!

Под столом сверкал какой-то маленький предмет. Сыщик нагнулся и поднял его.

Это был маленький гребень, усыпанный сверху рубинами.

Не говоря ни слова, Пинкертон положил гребень в карман.

Осмотр не дал больше никаких результатов, хотя Пинкертон с обычной тщательностью обыскал все углы комнаты.

Наконец, он внимательно осмотрел руки убитого и пробормотал:

— Так я и думал! У нее были крашеные волосы; в другом месте она появляется, наверное, в виде белокурой красавицы!

Когда Пинкертон закончил свой осмотр, раздался стук в дверь. В комнату вошел сильно взволнованный официант.

— Там внизу, — проговорил он, — пришла какая-то дама, которая называет себя мистрис Гуггинс из Питтсбурга! Она страшно волнуется и требует, чтобы ее допустили к ее покойному мужу!

— Неужели она осмелилась снова явиться сюда? — воскликнул Мак-Конелл.

— Просто невероятно! — изумился врач.

Но Нат Пинкертон обратился к официанту и сказал:

— Проводите эту даму сюда немедленно!

Затем он произнес:

— Эта дама ничего общего не имеет с убийцей! Она настоящая супруга убитого, а убийца не кто иная, как красивая искательница приключений, заманившая несчастного в свои сети!

Спустя несколько минут на пороге появилась стройная дама в черном платье. Лицо ее было мертвенно-бледно, она дрожала всем телом. Блуждающим взором она обвела всех присутствующих.

— Где мой муж? — с трудом проговорила она.

Нат Пинкертон приблизился к ней и проговорил:

— Мужайтесь, сударыня! Вас постиг жестокий удар, но я буду просить вас по возможности сохранить спокойствие! Вам придется дать некоторые важные указания.

— Неужели прибавления сегодняшних газет сообщили правду? — воскликнула она. — Неужели мой муж был здесь с какой-то дамой в сером дорожном пальто и был ею убит?

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, она взглянула на портьеры маленького отделения, бросилась туда, пронзительно вскрикнула и опустилась на колени возле трупа, схватив его за руку и глядя с ужасом на его бледное, перекошенное лицо.

— Она не притворяется! — шепнул инспектор.

— Конечно нет! Да это вовсе и не та дама, которая вчера прибыла сюда вместе с Гуггинсом! — заметил управляющий гостиницей. — Та была на полголовы выше, да и манеры у нее были другие!

— Не будем пока мешать ей! — тихо проговорил Пинкертон. — Пусть она сначала немного придет в себя!

Присутствовавшие умолкли, а из отделения раздались громкие рыдания несчастной вдовы, столь ужасным образом потерявшей мужа.

— Хорошо, что она еще плачет, — заметил Пинкертон. — Слезы облегчат ее страдания!

И действительно, несчастная, мало-помалу, начала успокаиваться.

Пинкертон попросил управляющего и официантов выйти из комнаты и остался с одним только Мак-Конеллом.

— Скажите, — спросил он, — газеты не сообщили названия гостиницы?

— Нет! — отозвался Мак-Конелл. — Администрация гостиницы нарочно просила не делать этого! Да оно и понятно! Такое известие могло бы сильно повредить репутации гостиницы!

— Значит, вдова убитого узнала название гостиницы в полиции?

— Наверное! Да ведь она и пришла, как говорит официант, в сопровождении полисмена!

Нат Пинкертон подошел к отделению, откинул портьеру и спросил:

— Не можете ли вы теперь, мистрис Гуггинс, ответить мне на некоторые вопросы? Я — Нат Пинкертон, сыщик, и хотел бы во что бы то ни стало найти виновницу этого преступления!

Молодая женщина встала, еще раз взглянула на покойного и вышла в первую комнату.

Вся разбитая, она села в кресло и тихо проговорила:

— Я сама тоже сильно заинтересована тем, чтобы убийца понесла должную кару! Она отняла у меня самое дорогое, что у меня было, и за это должна быть наказана!

— Я надеюсь, мистрис Гуггинс, что мне удастся уличить убийцу! — отозвался сыщик.

— Я умоляю вас, — воскликнула несчастная женщина, — не думайте ничего дурного о моем муже! Он был порядочный, хороший человек и я уверена, что он никогда мне не изменял. Трудно себе представить более внимательного, доброго мужа! Убийца, по всей вероятности, какими-то необъяснимыми чарами завлекла его в свои сети, и он, ничего не подозревая, пошел на верную смерть!

— Я верю вам, мистрис Гуггинс! — произнес Нат Пинкертон.

После некоторого молчания, несчастная вдова сказала:

— Спрашивайте все, что нужно, мистер Пинкертон.

— Прежде всего, — начал сыщик, — я поражаюсь, что вы в настоящее время находитесь в Нью-Йорке! Даже если бы вы узнали об убийстве сегодня утром в Питтсбурге и тотчас же сели на поезд, то могли бы приехать сюда все-таки не раньше вечера!

— Я объясню вам, в чем дело! — ответила миотрис Гуг-гинс. — У моего мужа в Питтсбурге хорошее оптовое дело. Вчера утром он мне сказал, что по важному делу должен ехать в Нью-Йорк, а так как он часто отлучался на несколько дней, то я в этом ничего особенного не нашла. Но после обеда к нам на квартиру явился один из наших давнишних знакомых и выразил удивление, что я нахожусь дома, так как он полагал, что я тоже уехала в Нью-Йорк. Мне это показалось странным, я начала настойчиво расспрашивать его, и он в конце концов сознался мне, что видел моего мужа на Питтсбургском вокзале с какой-то весьма изящной дамой в сером дорожном пальто. Я попросила описать мне лицо этой дамы, но он не мог исполнить мою просьбу, так как дама была под густой вуалью. Вместе с моим мужем она с курьерским поездом уехала в Нью-Йорк!

— Ага, хорошо, что мы это знаем! Следовательно, в Нью-Йорке нам ее незачем искать, так как она, очевидно, приехала с вашим мужем из Питтсбурга!

— Совершенно верно! Можете себе представить, в какое я пришла волнение. Я искренне любила своего мужа и с ужасом думала о том, что он, быть может, мне изменил. В конце концов я не вытерпела и отправилась на вокзал, чтобы поехать вслед за ним. Я прибыла сюда еще ночью, и, конечно, не знала, куда мне обратиться. Я понятия не имела, в какой гостинице остановился Гарри и тогда только сообразила, что ехать в Нью-Йорк не имело никакого смысла! Как мне было найти его в таком большом городе? Усталая, я приехала в Центральную гостиницу на Третьей авеню, где и взяла номер. Проснувшись сегодня рано утром я, по зрелом обсуждении дела, решила вернуться в Питтсбург и поговорить с моим мужем после его возвращения домой. Когда я вышла на улицу, чтобы отправиться на вокзал, газетчики выкрикивали известие об убийстве Гарри Гуггинса из Питтсбурга, совершенном в одной из лучших гостиниц Нью-Йорка. Я чуть не упала в обморок, голова моя пошла кругом, в глазах потемнело, и я невольно должна была прислониться к стене. Но потом я взяла себя в руки, купила газету, в которой и прочитала ужасное известие! В полиции я узнала название гостиницы и полисмен проводил меня сюда!

Несчастная женщина умолкла и прижала платок к глазам. Нат Пинкертон подумал немного, а потом обратился к Мак-Конеллу:

— Предыдущее убийство произошло в Колумбусе, стало быть, недалеко от Питтсбурга! Я думаю, что убийца проживает постоянно в этом городе!

— В таком случае она, надо полагать, еще ночью вернулась туда!

— Так и мне кажется! Но возможно, что она вернется туда позднее, уже в другом платье и с волосами другого цвета! Она ведь очень хитра!

— Кучер кареты, в которой она ночью уехала на Большой Центральный вокзал, уже найден!

— Да, но он ничего интересного не сумеет сообщить!

— Конечно! Он говорит, что довез даму до подъезда вокзала, что она там вышла из кареты, расплатилась с ним и вошла в здание вокзала, причем даже сама несла в руке свой ручной чемодан!

— Чемодан, в котором находились змеи! А затем и добыча! Известно ли вам, мистрис Гуггинс, какие именно драгоценные вещи находились при вашем супруге?

— Он носил пять дорогих колец, общая стоимость которых составляет не менее 10.000 долларов! Кроме того при нем, в бумажнике и кошельке, было не менее трех-четырех тысяч долларов!

— Хорошая добыча для убийцы! — проговорил Нат Пинкертон. — Ей вовсе не нужно сейчас же продавать или закладывать кольца, а поэтому будет весьма трудно поймать ее этим путем! Так вот, мистрис Гуггинс, я поеду вместе с вами в Питтсбург!

— А мой муж? Могу ли я получить его труп?

— Формальности будут закончены сегодня же! Вы намерены перевезти его в Питтсбург?

— Конечно!

— В таком случае, сойдитесь с одним из здешних похоронных бюро, которое устроит все это дело!

Мистрис Гугтинс последовала этому совету, при чем один из помощников Ната Пинкертона оказал ей деятельное содействие.

Следующий курьерский поезд в Питтсбург должен был уйти не ранее, как через три часа, и Пинкертон воспользовался этим временем, чтобы навести справки на вокзале. Ему, однако, не удалось узнать, уехала ли в Питтсбург незнакомка в сером дорожном пальто, прибывшая на вокзал около часа ночи.

После обеда Нат Пинкертон встретился с мистрис Гуггинс на вокзале и они вместе уехали в Питтсбург.

По дороге Нат Пинкертон спросил у мистрис Гуггинс:

— Часто ли уходил ваш супруг из дома без вас?

— В последнее время да, прежде — нет!

— Известно ли вам, куда он уходил?

— В свой клуб! Я никогда не проверяла его, так как питала к нему безусловное доверие!

— Кто был лучшим другом вашего супруга?

— Некий мистер Климентий Гаман!

— Часто ли он с ним встречался?

— В последнее время очень часто! Когда он уходил в клуб, он всегда говорил, что зайдет за Гаманом!

— Что за человек этот Гаман?

— Очень порядочный и серьезный человек! Он председатель того клуба, в котором мой муж состоял членом!

— Часто ли он бывал у вас?

— Прежде — часто, за последнее время почти никогда!

— Не кажется ли вам это странным? Несмотря на то, что ваш супруг дружил с Гаманом, последний не приходил больше к вам?

— Я над этим не задумывалась. Муж мне говорил, что Гаман сильно занят своими делами! Дело в том, что Гаман состоит владельцем большого промышленного предприятия!

— Где он проживает?

— На Бедфорд-авеню № 80, а мы живем на 29-ой улице № 16, так что, когда муж шел в клуб, то должен был проходить мимо дома Гамана!

— Я завтра утром пойду к этому мистеру Гаману! — заявил Пинкертон. — Быть может, он даст мне какие-нибудь указания! Давно ли ваш супруг знаком с Гаманом?

— Более пятнадцати лет! Они были еще друзьями детства!

— А в последнее время, когда ваш супруг начал чаще уходить из дома, не был ли он более сдержан и холоден с вами?

Она покраснела.

— Да, это так, и я признаюсь, что над этим я не раз тоже задумывалась! Я приписывала это его озабоченности, хотя впрочем, бывали часы, когда он совершенно преображался и превосходил самого себя в знаках внимания и любезности!

— В эти часы, — проговорил Пинкертон, — он, вероятно, сознавал свою вину перед вами, тогда как обыкновенно томился в сетях той негодной женщины! Он уже не имел силы порвать с нею, хотя порою, быть может, и задавался самыми благими намерениями.

— Да, пожалуй, так оно и было! — отозвалась мистрис Гуггинс с тяжелым вздохом и слезы выступили на ее глазах.

На исходе первого часа ночи поезд прибыл в Питтсбург и Пинкертон со своей спутницей вышли из вагона.

Мистрис Гуггинс взяла коляску и поехала к себе домой, а Нат Пинкертон отправился в гостиницу, так как до утра все равно нельзя было ничего предпринять.

Он проснулся рано и немедленно отправился в полицейское бюро. Там его почтительно приветствовали и отнеслись к делу его с большим интересом.

Таинственное убийство, совершенное в одной из крупнейших гостиниц Нью-Йорка, произвело сенсацию далеко за пределами штата, а особенный резонанс вызвало в Питтсбурге, откуда убитый был родом и где его хорошо знали.

Пинкертон никого не посвятил в свои планы и намерения и не поделился своими мыслями даже с чинами полицейского управления.

Между прочим он навел справки о Климентии Гамане и узнал, что это богатый заводчик, принятый в лучшем обществе Питтсбурга и отличавшийся тем, что делал всегда много добра.

Нат Пинкертон решительно ничего дурного о нем не узнал и потому у него было мало надежды получить от него ценные сведения по делу Гуггинса.

На его звонок у подъезда богатой виллы Гамана явился лакей и, на вопрос сыщика, ответил:

— Мистер Гаман дома! Как прикажете доложить?

— Скажите ему, что приехал господин из Нью-Йорка, чтобы поговорить по делу об убийстве его друга, мистера Гуггинса!

Лакей ушел, но вскоре вернулся и проводил сыщика в приемную.

Спустя несколько секунд туда же вошел и хозяин дома.

Это был высокого роста мужчина с открытым и симпатичным лицом.

Он быстро подошел к Пинкертону и воскликнул:

— Вы из Нью-Йорка? Ради Бога, неужели это правда? Я глазам своим не хотел верить, когда прочитал в газетах о трагической кончине моего друга! Позвольте узнать, с кем имею честь говорить?

Сыщик успел внимательно рассмотреть Гамана. Он поклонился и ответил:

— Я — Нат Пинкертон!

— Мистер Пинкертон! Чрезвычайно рад! Теперь можно будет надеяться, что эта преступная женщина, которая убила Гарри, будет уличена, прежде чем она успеет совершить новое убийство!

Сыщик пожал плечами.

— Пока я еще брожу в потемках! — ответил он. — Но я надеюсь, вы поможете мне немного и дадите указания, на основании которых я сумею напасть на верный след.

Гаман видимо удивился.

— Я могу дать вам сведения?! — воскликнул он. — Вы ошибаетесь, мистер Пинкертон! Я решительно никаких указаний дать не могу!

— Но позвольте, вы были ведь лучший друг покойного?

Гаман ответил печально:

— Да, вы правы, я был им! Но в течение последних недель все это изменилось!

— Как так? Ведь вы чуть ли не ежедневно бывали с ним вместе?

— Напротив, я встречался с ним довольно редко! В клуб он заходил не часто, а если и заходил, то всегда со своим новым приятелем, этим…

Гаман запнулся.

— Говорите, мистер Гаман! — воскликнул Пинкертон. — Вот именно это-то и важно! В последние недели Гарри Гуггинс часто бывал в клубе, по крайней мере он уверял в этом свою жену, причем он, якобы, каждый раз заходил за вами!

— Это он говорил своей жене?

— Да! Она сама рассказала мне об этом!

— Мне крайне прискорбно, что я вынужден отзываться дурно о покойнике: но он лгал своей жене!

— Я так и думал! — сказал Пинкертон. — По всей вероятности он уже был пленен той женщиной, которая погубила его!

— Не знаю, о какой именно женщине может идти речь! Я его ни разу не видел с какой-либо женщиной, да и он и сам никогда не говорил мне об этом, хотя всегда бывал со много вполне откровенен!

— Охотно верю! Он, вероятно, вообще никому не говорил об этом, так как сознавал в душе свою вину!

— Да, пожалуй! Гарри, в сущности, был добрейший малый, и я могу сказать, что очень любил его. Мне было очень больно, что он изменился ко мне и что наша долголетняя дружба расстроилась!

— Не будете ли вы любезны рассказать мне, как это случилось?

— Началось с того, что Гарри перестал ко мне ходить и перестал посещать клуб. На мои расспросы он отвечал уклончиво, так что я не знал, в чем дело! Настаивать я не хотел, так как самолюбие не позволяло мне напоминать ему о дружбе, которую он забыл. Я видел лишь одно: он коренным образом изменился. В один прекрасный вечер он привел с собой в клуб очень изящно одетого господина, которого он нам представил как своего друга, испанца дона Деранду. Не знаю почему, но этот человек сразу показался мне несимпатичным, все мне в цем было противно: и смуглое лицо, и впалые глаза, и деланная манера говорить! Я спросил Гарри, где он познакомился с этим господином. Он сказал, что в «Вальгалле», а надо вам знать, что «Вальгалла» — самый большой и роскошный кафешантан в Питтсбурге. Я там был всего только один раз, так как подобные увеселительные места мне не по душе. Там больше всего бывают дамы полусвета, а мужской элемент составляется из «золотой молодежи» и прожигателей жизни, которые только умеют расходовать деньги, но не наживать их!

— Были ли вы там с Гуггинсом?

— Нет, с другим знакомыми.

— Стало быть, тот испанец Деранда часто бывает в «Вальгалле?»

— Он считается тамошним завсегдатаем!

— Не знаете ли вы, где он живет?

— Кажется, на Кресцент-стрит! Проходя по этой улице по делам, я видел, как Гуггинс входил в один из домов!

— Номер его вам не известен?

— Нет, но я знаю, что в этом доме имеется гастрономический магазин, а по соседству проходит мост над железнодорожными путями!

— Очень вам благодарен, мистер Гаман! — произнес Пинкертон и встал. — Вы дали мне очень ценные указания! Прощайте! Я надеюсь в скором времени известить вас об успешном исходе дела!

Нат Пинкертон ушел, а Гаман долго еще в задумчивости ходил взад и вперед по своей комнате. Он догадывался, что испанец Деранда находится в той или иной связи с убийством Гарри Гуггинса.

Из дома заводчика Гамана Нат Пинкертон отправился на Кресцент-стрит. Он очень скоро нашел, по соседству с железнодорожным мостом, дом, на нижнем этаже которого помещался большой гастрономический магазин.

Он вошел в этот магазин и купил какую-то мелочь, при чем воспользовался случаем, чтобы спросить владельца магазина, не проживает ли в этом доме некий Деранда.

Тот покачал головой:

— К сожалению, я совершенно не знаю жильцов этого дома! У меня тут только магазин, а квартира моя находится на расстоянии десяти минут отсюда!

— Но ведь вы видите людей, которые приходят и уходят?

— Так-то оно так!

— Я имею в виду господина со смуглым лицом и впалыми темными глазами!

Один из приказчиков вмешался в разговор:

— Да, кажется в этом доме живет такой господин; насколько мне известно, он занимает комнату у вдовы Бур-дангер!

— Благодарю вас! Я поднимусь туда, там и узнаю, что мне нужно!

Он расплатился, вышел из магазина и поднялся на второй этаж.

Там он позвонил у двери, на которой красовалась дощечка с надписью: «Мария Бурдангер».

Дверь открыла маленькая, приветливая женщина.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Не проживает ли у вас некий испанец, по фамилии Деранда?

— Живет! Вы хотите его видеть?

— Да!

— Как прикажете доложить?

— Скажите ему, что его хочет видеть один из его приятелей!

Женщина ушла, но вскоре вернулась.

— Дон Деранда желает знать фамилию того, кто хочет видеть его!

Тогда Пинкертон сунул ей в руку доллар и шепнул:

— Впустите! Я хочу ему устроить маленький сюрприз!

Женщина улыбнулась и пропустила Пинкертона. Он вошел в коридор и тихо приблизился к указанной ему двери.

Он осторожно открыл ее и быстро окинул взглядом все помещение.

Так как занавеси не были спущены, то в уютно обставленной комнате было довольно светло.

Деранда сидел за письменным столом, спиной к двери. По-видимому, он углубился в какую-то работу: он наклонился над столом и внимательно разглядывал лежащие на нем предметы.

Что именно лежало на столе, Пинкертон не мог видеть.

Он неслышно вошел, но когда закрывал за собою дверь, она слегка скрипнула.

В тот же момент Деранда обернулся. Правой рукой он быстро схватил лежавшие на столе предметы и сунул их в карман.

Пинкертон увидел, что эти предметы сверкали, — и у него явилась догадка, которая впоследствии блестяще оправдалась.

На Деранде была легкая летняя куртка из светлой материи.

Нат Пинкертон ясно видел очертания маленьких предметов в его кармане.

Испанец невольно подошел к вошедшему, при чем густая краска залила его лицо.

— Что это значит? — крикнул он. — Как вы смеете входить сюда, не назвав даже вашего имени?

Пинкертон остановился и холодным взглядом смерил испанца с головы до ног.

По-видимому, тому взгляд этот был неприятен и сильно подействовал на него, так как он проговорил, уже много тише:

— Что вам нужно? Скажите, по крайней мере, в чем дело!

— Я явился к вам по делу об убийстве вашего друга Гарри Гуггинса!

— Кто вам сказал, что он мой друг?

— Довольно того, что я это знаю!

— Ничего вы не знаете! Гуггинс никогда не был моим другом!

— Но ведь вы в последнее время довольно часто встречались с ним?

— Так-то оно так, но из этого еще далеко не следует, что он был моим другом! Я относился к нему довольно хорошо, хотя он был немного навязчив, но я никогда не считал его своим другом!

Сыщик и испанец стояли друг перед другом в боевой позе. Каждый сознавал, что перед ним стоит его враг.

— Известно ли вам, что Гарри Гуггинс убит в Нью-Йорке?

— Конечно! Газеты пишут много об этом деле! Но зачем Гуггинс пустился в столь рискованное приключение?

— В какой, собственно, гостинице это случилось? — как бы вскользь спросил Нат Пинкертон.

— В гостинице «Вальдорф Астория»! — тотчас же ответил Деранда.

Пинкертон, услыхав это, злобно усмехнулся, подошел ближе и бросил на испанца пронизывающий взгляд.

— Откуда вы это знаете? Ведь в газетах гостиница не была названа?

— Да, да — верно! Да я, собственно, и не помню, кто мне об этом сказал!

При этом Деранда видимо смутился.

— Да что вам надо от меня? — крикнул он. — Говорите, в чем дело! Мне некогда!

— Вы должны помочь мне разыскать убийцу!

Деранда как-то смущенно усмехнулся.

— Я? Да вы не в своем уме! Каким образом я мог бы вам помочь? Я никогда подобными делами, как Гарри Гуггинс, не занимался!

— Неужели? А мне кажется, это не совсем так! Во всяком случае, вам не удастся меня провести!

Деранда ударил кулаком по столу.

— Черт возьми, это еще что такое? — крикнул он. — Говорите, наконец, в чем дело! Вы как будто подозреваете меня в чем-то!

— Подозреваю!

— В чем же вы меня подозреваете? Может быть вы скажете, что Гарри Гуггинса убил я? Извольте, я могу доказать, где я находился в ту ночь! Я вообще целых два месяца уже не выезжал из Питтсбурга!

— Возможно! Вы сами не убийца, но я подозреваю, что вы являетесь инициатором убийства! Вы отлично знаете преступницу!

Деранда наклонился вперед, глаза его засверкали мрачным огнем.

— Стало быть, вы утверждаете, что я знаю ту женщину, которая убила Гуггинса?

— Да, я утверждаю это!

— Чем вы докажете это!

— Это будет не так трудно, как вы думаете!

— Что ж, доказывайте!

— Смирно! — вдруг крикнул Пинкертон, выхватил револьвер и прицелился в испанца. — Отнимите руку от бокового кармана, дон Деранда! Вам это не поможет, если вы возьметесь за оружие, так как я моментально раздроблю вашу руку, едва только в ней окажется револьвер!

— Не понимаю, что вам нужно от меня! — прошипел Деранда. — Я и не думал об оружии!

— Думали, дон Деранда! Я вижу вас насквозь! А теперь я вам докажу, что вы знаете убийцу Гарри Гуггинса!

— Интересно послушать!

— Запустите руку в ваш правый боковой карман и выложите те предметы, которые поспешили спрятать, когда я столь неожиданным образом вошел в комнату!

Деранда побледнел, как полотно.

— Вы с ума сошли! Ничего у меня в кармане нет!

— Есть! Я отлично вижу отсюда очертания этих предметов! Вероятно, это те кольца, которые были похищены у Гарри Гуггинса! Вы хотите на них заработать, но это вам не удастся!

Деранда заскрежетал зубами и злобно, как загнанный волк, смотрел на Пинкертона, при чем снова пытался вынуть оружие из внутреннего кармана. Но это ему не удалось, так как сыщик следил за каждым его движением и угрожал ему револьвером.

Вдруг кто-то позвонил у входной двери.

Вошла хозяйка с депешей в руке.

— Вот, дон Деранда, телеграмма для вас!

Она внезапно умолкла, увидев, что Пинкертон целится из револьвера в ее жильца.

— Ради Бога, что вы делаете? — крикнула она.

— Не беспокойтесь, мистрис Бурдангер! — проговорил сыщик. — Я хочу избавить вас от опасного жильца! Дайте мне депешу!

— Нет, давайте ее сюда! — крикнул Деранда. — Это какой-то нахал, который самым наглым образом оскорбляет меня!

Хозяйка не знала, что ей делать.

Но тут Пинкертон спокойно произнес:

— Я Нат Пинкертон из Нью-Йорка, и явился сюда для того, чтобы обезвредить этого опасного преступника!

Хозяйка уронила депешу на пол и побежала к выходу.

— Я побегу за полицией! — воскликнула она.

— Прошу вас об этом! — ответил Нат Пинкертон. — Я так или иначе сам собирался вызвать ее!

Мистрис Бурдангер захлопнула дверь, а Деранда весь съежился, как хищный зверь, готовый броситься на свою добычу.

— А, вы Пинкертон, известный шпион! — прошипел он. — Извольте! Я рискую помериться с вами силами! Посмотрим, чья возьмет!

— Сдавайтесь! — воскликнул сыщик. — Если вы только осмелитесь оказывать сопротивление, то я пристрелю вас, как дикого зверя! Это будет много хуже!

Но Деранда и не думал подчиниться! Он быстро опрокинулся назад и упал на пол вместе со стулом, который, таким образом, послужил ему прикрытием.

Вместе с тем он успел выхватить револьвер из кармана.

Но едва он только попытался выскочить из-за стула, как раздался выстрел Пинкертона.

Деранда вскрикнул от боли и выронил револьвер из простреленной руки. В тот же миг он был схвачен Пинкертоном.

Завязалась ожесточенная, но короткая борьба. Деранда отчаянно сопротивлялся, но против железной силы и испытанной ловкости Пинкертона он ничего не мог поделать.

В следующую же за тем минуту он уже сидел связанный на стуле. Пинкертон поднял с пола депешу. Разорвав обложку, он увидел, что содержание телеграммы было шифровано.

Деранда злобно усмехнулся.

— Ну что же, читайте! — прошипел он. — Интересно, как это вы разберете то, что там написано!

— Я уже не раз разбирал шифрованные телеграммы, разберу и эту! — отозвался Пинкертон.

Он обыскал карманы Деранды и вынул из них несколько брильянтовых колец. На некоторых из них были выгравированы инициалы, по которым сразу можно было догадаться, что кольца принадлежали Гарри Гуггинсу. Вскоре явились несколько человек полисменов, вызванных хозяйкой. Пинкертон предъявил им свой значок, дал некоторые указания и приказал доставить Деранду в тюрьму.

Сам он остался в квартире, с тем, чтобы произвести тщательный обыск.

Он обыскал все до единого ящика письменного стола и, действительно, нашел массу улик. Между прочим, он нашел также несколько шифрованных телеграмм, из которых одна была отправлена несколько дней тому назад из Нью-Йорка.

— Вот как! — пробормотал Пинкертон. — По-видимому, эта женщина имела обыкновение уведомлять своего сообщника, когда в ее сети попадалась какая-нибудь новая жертва! Она телеграфировала ему, когда прибыла с Гуггинсом в Нью-Йорк, а так как теперь опять имеется телеграмма, то надо опасаться, что она опять заманила кого-нибудь! Надо во что бы то ни стало поскорее расшифровать эту телеграмму!

Но как ни искал, а ключа к шифру Пинкертон не нашел в письменном столе. Обыск прочей мебели тоже не дал результата.

Пришлось попытаться расшифровать телеграмму без ключа.

Пинкертон знал несколько систем условных шифров, но как раз в данном случае ни один из них не оказался подходящим. Шифр был составлен весьма умно и разобрать его было нелегко.

Час проходил за часом, а Пинкертон все еще не находил разгадки тайны.

Было уже около десяти часов вечера, а Пинкертон все еще работал, напрягая всю силу своей энергии. Он перебрал всевозможные системы, но ни одна не подходила.

Он сидел в глубоком раздумье, бесцельно уставившись на телеграмму, как вдруг какое-то откровение осенило его и он более чем легко открыл тайну шифра. Оказалось, что он слишком серьезно взялся за дело, когда разгадка была много проще. От радости Пинкертон чуть не подпрыгнул.

Телеграмма содержала следующее сообщение:

«Бертон попался, я сегодня вечером буду с ним в гостинице «Унион» в Аллегейни. Добыча будет хорошая.

Ирена».

А телеграмма, полученная несколько дней тому назад из Нью-Йорка, гласила следующее:

«Прибыла благополучно с Гуггинсом, едем в гостиницу «Вальдорф Астория». Дело будет хорошее.

Ирена».

Как только Пинкертон разобрал обе телеграммы, он быстро вышел из квартиры испанца и побежал к ближайшей стоянке автомобилей. Там он сел в один из них и крикнул шоферу:

— Уплачу вам тройную цену, если вы меня, с возможно допустимой быстротой, доставите в Аллегейни, в гостиницу Унион!

— Через полчаса мы будем там! — отозвался шофер.

Автомобиль с быстротой молнии помчался по улицам Питтсбурга, затем через реку Аллегейни в город тдго же названия, расположенный на другом берегу реки.

Шофер сдержал свое обещание.

Спустя полчаса автомобиль остановился у подъезда гостиницы. Пинкертон бросил шоферу деньги и вбежал в вестибюль.

Ему навстречу вышел швейцар и спросил:

— Что вам угодно?

— Я Нат Пинкертон из Нью-Йорка! — торопливо ответил сыщик. — Я должен арестовать у вас в гостинице опасную преступницу!

— Преступницу? — изумился швейцар. — Ради Бога, как она могла попасть к нам?

— Сегодня вечером к вам прибыл некий господин с дамой! Дама была в дорожном пальто и под густой вуалью!

— Совершенно верно! Они производили очень солидное впечатление!

— Вот их-то мне и нужно!

Пинкертон призвал с улицы полисмена, назвал ему себя и произнес:

— Идите со мной, помогите мне задержать опасную преступницу!

Управляющий гостиницы пришел в отчаяние, но не посмел возражать, услыхав имя знаменитого сыщика.

— В какой комнате они находятся? — спросил Пинкертон.

— В комнате № 35 на втором этаже.

— Поднимемся туда!

Прибыв на второй этаж, Пинкертон подбежал к указанной комнате, постучал в дверь и крикнул:

— Мистер Бертон, откройте! Вас немедленно желают видеть!

Ответ последовал не сразу, но когда Пинкертон постучал еще раз, послышался женский голос:

— Очень жаль, мы открыть не можем! Приходите завтра!

По голосу слышно было, что женщина сильно перепугалась.

— Отворите немедленно! — крикнул Пинкертон. — Для мистера Бертона пришло важное известие!

— Нет! Ни под каким видом мы не откроем! — послышалось в ответ.

— Почему мистерт Бертон сам не отвечает?

— Он лежит уже в постели, ему нездоровится!

Нат Пинкертон обернулся.

Он был мертвенно-бледен.

— Я боюсь что опоздал! — сказал он. — По-видимому, мистер Бертон уже убит!

Так как дверь была заперта изнутри на засов, то взломать ее было трудно и это отняло бы много времени.

— Свободна ли комната на третьем этаже, расположенная прямо над № 35-м? — спросил сыщик.

— Свободна, — ответил управляющий.

— Какой это будет номер?

— Сорок седьмой!

— Останьтесь здесь, а я пойду наверх! — распорядился Пинкертон. — Если эта женщина будет пытаться выйти из номера — моментально задержите ее! Но будьте осторожны, при ней имеются ядовитые змеи!

Полисмен вынул револьвер, а Пинкертон побежал в комнату № 47 на третьем этаже. Там он открыл окно и прикрепил к оконной раме бывшую при нем крепкую веревку.

Затем он спустился по веревке вниз и очутился на широком карнизе одного из окон комнаты № 35.

Рама открывалась наверх и Пинкертон одним быстрым движением поднял ее.

Ему представилось ужасное зрелище.

В роскошно обставленной комнате, ярко освещенной электричеством, на середине ковра стояла очаровательная красавица в блестящем, вышитом блестками, как чешуей, наряде.

Черные волосы ее были распущены, а руки ее обвивали две змеи из самой ядовитой породы. Перед женщиной на полу во весь рост лежал хорошо одетый молодой человек; сразу было видно, что он мертв.

Женщина при треске оконной рамы вздрогнула, глаза ее широко раскрылись. Увидев сыщика с револьвером в руке, она содрогнулась всем телом.

— Вы пойманы на месте преступления! — воскликнул Пинкертон грозным голосом. — Вам больше не удастся умерщвлять людей при помощи ваших змей!

Он понял, что надо действовать решительно и воспользоваться моментом ее оцепенения.

Одним прыжком он очутился в комнате и крикнул:

— Ваш сообщник Деранда уже сидит в тюрьме!

Женщина совершенно растерялась и ей даже в голову не пришло спустить змей на своего преследователя.

Пинкертон стоял прямо перед ней.

Два раза он выстрелил и ядовитые гадины с размозженными головами повисли на руках своей укротительницы.

Пинкертон сорвал их и швырнул на пол, а затем быстро наложил на Ирену наручники.

Тогда только он отпер дверь и в комнату вошли взволнованные управляющий и полисмен, услыхавшие выстрелы и голос сыщика в комнате.

Ирена немедленно была препровождена в тюрьму, а на другое утро ее перевезли в Питтсбург.

Следствие выяснило, что Ирена была родная сестра испанца Деранда, который имел на нее сильное влияние и заставлял ее приводить в исполнение все его планы.

Она обыкновенно заводила знакомства в Питтсбурге в «Валогалле», и своей красотой привлекала ухаживателей.

Таким образом ее жертвой сделался и Гарри Гуггинс. Деранда предварительно сумел снискать его доверие и свел его со своей сестрой. Гуггинс и не подозревал, что испанец знает эту женщину, назвавшую себя Эвелиной.

Она заманила его в Нью-Йорк, там убила и ограбила.

Преступники понесли заслуженную кару и были приговорены к смертной казни.

Во всех газетах Соединенных Штатов появились подробные описания этого происшествия и снова вся Америка только и говорила, что о Пинкертоне.

Гарнизон города Нью-Йорка состоит из девяти полков и одной роты пехоты, одной батареи тяжелой и трех батарей полевой артиллерии, одного саперного полка, одного эскадрона кавалерии и двух рот инженерных войск. Вместительные казармы с их огромными площадями и манежами, коллекциями оружия и монтировочными мастерскими представляют собою выдающуюся достопримечательность Нью-Йорка, и ее охотно показывают приезжим.

Солдатам в Америке, в общем, живется довольно хорошо. Армия состоит из граждан всех классов населения и национальностей, дисциплина не слишком строга и солдаты в казармах часто занимаются спортом и играми.

Знаменитому сыщику Нату Пинкертону мало приходилось иметь дела с военными.

В один прекрасный день он с утренней почтой получил письмо следующего содержания:

«Многоуважаемый мистер Пинкертон! Вы премного меня обяжете, если будете любезны пожаловать ко мне как можно скорее. В казармах моего полка за последнее время произошло несколько загадочных случаев и я склонен думать, что тут орудует какой-то преступник, которого необходимо обезвредить как можно скорее, иначе он успеет натворить много бед. Смею надеяться, что Вы не откажете в моей просьбе. Я вполне успокоился бы, зная, что дело находится в Ваших руках. Мне было бы весьма приятно выслушать Ваше мнение.

«С совершенным почтением полковник Бурне, командир

7 пехотного полка. Адрес: 66-ая улица, казармы».

Сыщик решил немедленно поехать к полковнику, чтобы узнать, о каких загадочных случаях идет речь.

Просмотрев остальную утреннюю почту и оставив своим помощникам необходимые распоряжения, он оделся, взял шляпу и, по подземной железной дороге, поехал на 66-ую улицу.

Прибыв к подъезду большой, красивой казармы, он спросил, где находится комната полковника. Дежурный вестовой проводил его.

Его приветствовал высокого роста представительный офицер, с энергичным лицом и седыми усами.

— Мистер Пинкертон? — спросил он.

— Я самый!

— Очень рад видеть вас! Весьма благодарен вам, что вы явились так скоро!

Полковник крепко пожал сыщику руку и предложил ему удобное кресло. Затем он достал из стенного шкафчика бутылку хорошего вина, предложил Пинкертону сигары и сел на свое место.

— Вам, вероятно, покажется странным, мистер Пинкертон, что в казарме, где нет богатства и наживы, совершаются преступления, да притом еще и целый ряд, по определенной системе.

Нат Пинкертон в знак согласия кивнул головой.

— Действительно, это немного странно, — проговорил он. — Хотя я не разделяю вашего взгляда, что из казармы взять нечего! Среди солдат часто имеются состоятельные молодые люди — вольноопределяющиеся, вот у них-то преступник, имеющий дерзость проникнуть в казарму, пожалуй, и может найти что-нибудь!

— Вы правы, мистер Пинкертон! — согласился полковник. — Я тоже думаю так! И вот именно такой-то преступник и орудует у нас! Месяца два тому назад мне было доложено о первых кражах, бывших всегда у таких солдат, которые обладали некоторыми средствами. Из их шкапов исчезали полные кошельки, золотые часы и другие ценные вещи. Несмотря на произведенное тщательное следствие никак нельзя было обнаружить виновника. Арестов было произведено несколько, но арестованных пришлось отпустить, так как улик никаких найдено не было!

— Арестовывались ли только солдаты?

— Только!

— Не пришло ли кому-нибудь в голову, что кражи могли совершаться также профессиональным вором, который по ночам проникал в спальные помещения?

— Я, правда, думал и об этом, но потом оставлял эту мысль! Повсюду ведь расставлены часовые и такому преступнику было бы чрезвычайно трудно проникнуть в казармы незамеченным!

— Все-таки есть и такие, которые могут умудриться сделать это! Вы говорите, что ни разу не находили никаких данных, по которым можно было бы судить о личности преступника?

— Ни единого раза! Негодяй ухитряется действовать совершенно незаметно и не оставляет никаких следов!

— Были ли шкапы, из которых похищались ценные вещи, взломаны?

— Нет! По-видимому, у вора были отмычки, при помощи которых он весьма искусно отпирал и запирал их!

— Я осмотрю некоторые из этих шкапов! Но ведь вы не рассказали мне еще самого главного, полковник!

— Совершенно верно! Теперь я перехожу к самому существенному! Да я и не стал бы беспокоить вас из-за одних только краж!

Полковник откинулся в своем кресле и продолжал вполголоса:

— Солдаты, конечно, очень взволнованы, в особенности те, у которых имеются деньги! В конце концов они порешили не запирать деньги и ценные вещи в шкапы, а класть их под матрац или под подушку!

— Я предчувствую, что будет дальше!

— Эти меры предосторожности были, конечно, принимаемы только такими, которые, действительно, обладали чем-нибудь ценным. После этого несколько дней все было тихо, краж не было. Но вдруг, неделю тому назад, сержант Мак-Дурн был найден мертвым в своей постели. На теле его не было никаких поражений и пришлось предположить разрыв сердца. Мак-Дурн был не то чтобы уж очень состоятельным, но он иногда получал от своих родных кое-какие деньжонки, и поэтому мне сразу показалось странным, что при умершем не было найдено ни одного медного гроша, ни в его шкапу, ни в постели. Только в кармане брюк были найдены его старые серебряные часы. Так его и похоронили, и у меня не явилось подозрений, что он сделался жертвой насилия. Но вот вчера произошло опять два таких же случая! Солдаты Броун и Фалло были найдены мертвыми; при них тоже не оказалось никаких ценных вещей и на них тоже не было обнаружено никаких знаков насилия. Между тем, хорошо известно было, что Броун накануне получил по почте триста долларов, доставшихся ему в наследство от какой-то дальней родственницы. Третьего дня вечером он никуда не уходил, провел вечер в казарме и рано лег спать. Можете себе представить, как заволновались солдаты. Стали распространяться слухи, что смерть Мак-Дурна, Броуна и Фалло последовала неестественным путем и мне самому все это показалось весьма подозрительным!

— Да, тут, несомненно, что-то неладное творится! — подтвердил Пинкертон, внимательно выслушав полковника. — Я убежден, что в данном случае мы имеем дело с преступником! А разве три этих убитых солдата тоже имели обыкновение прятать деньги и ценные вещи под матрац?

— Да! Это они делали все!

— Странно! А что говорит по этому поводу врач, который осматривал умерших!

— Последние два случая показались ему подозрительными и он склонен думать, что здесь произошло отравление, хотя при вскрытии в желудке никакого яда найдено не было!

— А где теперь находятся трупы?

— В мертвецкой!

— Надо будет мне отправиться туда, чтобы осмотреть их самому, а уж потом я произведу осмотр помещений, в которых были обнаружены трупы!

— Весьма благодарен вам, мистер Пинкертон! — радостно произнес полковник. — Из ваших слов я вывожу заключение, что вы решили заняться этим делом!

— Да, я им интересуюсь, а кроме того, меня к этому побуждает чувство долга. Если на самом деле совершено уже три убийства, то пора положить этому конец и оградить людей от убийцы.

Пинкертон распростился с полковником и немедленно отправился в мертвецкую.

Когда о его приходе доложили дежурному врачу, тот лично проводил его в тот зал, где на длинных столах лежали оба солдата, покрытые белыми покрывалами.

— Я тоже убежден, что солдаты были убиты! — сказал врач. — И полагаю, что тем или иным путем они были отравлены!

Сыщик начал осмотр трупов в присутствии врача. Прошел целый час, а Пинкертон все еще не находил никаких данных.

Но он не терял терпения.

Когда он уже осматривал ноги, врач заметил:

— Нигде ничего нельзя найти! Это весьма странный случай, так как нет возможности точно установить причину смерти!

В этот момент Пинкертон поднял голову.

— Эта возможность имеется! — произнес он.

На лице врача появилось выражение крайнего недоумения.

— Как так? — воскликнул он. — Неужели вы нашли что-нибудь?

— Нашел!

Пинкертон раздвинул пальцы ног у одного из трупов и указал между большим и вторым пальцем на маленькое красное пятнышко.

— Вот здесь проникло отравленное острие оружия! — продолжал он. — И этого укола было достаточно, чтобы от-править несчастного на тот свет без всякой предсмертной борьбы! Очевидно, в распоряжении преступника находился один из сильнейших ядов!

Врач внимательно взглянул на крошечную ранку; точно такая же ранка оказалась и у второго трупа.

— Вы правы, мистер Пинкертон! — проговорил он наконец. — Но кто мог бы подумать что-либо подобное! Теперь, конечно, нельзя сомневаться в том, что в казарме совершались убийства!

— Разумеется! Между тем, мы понятия не имеем, кем совершены убийства! Я доложу полковнику, что вы установили причину смерти, но я буду просить вас не разглашать ничего о нашем осмотре! Убийца ничего не должен подозревать об этом! Пусть думает, что мы теряемся в догадках и что улик у нас нет!

— Хорошо! Я буду молчать! — проговорил врач.

В душе он был весьма признателен сыщику, что тот доложит полковнику, будто причина смерти обнаружена им. Правда, большинство врачей не обнаружило бы этой причины, или не обратило бы внимания на крошечное пятнышко, но дежурному врачу не хотелось быть сопричисленным к этому большинству.

Он пожал сыщику руку, а Нат Пинкертон, не теряя времени, вернулся в казарму 7-го полка.

Полковник Бурне был немало удивлен, когда узнал, каким образом несчастные солдаты были убиты.

— Я прошу вас, — воскликнул он, — сделайте все, что только в ваших силах, чтобы уличить преступника, иначе он убьет еще много солдат!

— Я не успокоюсь до тех пор, — ответил Пинкертон, — пока не поймаю этого негодяя! Это я вам обещаю, полковник!

Затем они вместе перешли в спальное помещение, в котором были найдены трупы Броуна и Фалло.

Помещение это было расположено на третьем этаже бокового флигеля. Оно было довольно поместительно и в нем обыкновенно спало двадцать человек. Железные кровати стояли по две в ряд.

В данное время постели были убраны, подушки и одеяла лежали в полном порядке.

Полковник указал сыщику те кровати, на которых спали убитые, и Пинкертон начал свой осмотр. Но так как в спальном помещении ежедневно мылись полы и производилась основательная чистка, то он не мог надеяться найти еще какие-бы то ни было следы.

Он разрыл постели, осмотрел железные кровати и в конце концов сказал:

— Очевидно преступник действовал весьма хитро: он полз по полу, как змея, приближаясь к той кровати, на которой лежала избранная им жертва. Затем он осторожно поднимал одеяло, отыскивал место между пальцами ног и вонзал туда отравленное острие. Достаточно было малейшего укола, чтобы ввести в кровь смертоносный яд, и несчастные жертвы умирали в течение нескольких секунд!

— Это ужасно! — со вздохом проговорил полковник.

— Одного только я не понимаю еще! — продолжал Нат Пинкертон. — Откуда преступник мог знать, кто из солдат обладает деньгами? Хотя бы, например, у Броуна он должен был осведомиться относительно того, что тот накануне получил некоторую сумму денег!

— Вот в этом-то и вся загадка! Вот почему я не могу допустить мысли, что преступник появляется извне! По моему мнению, он находится в числе солдат! Но ведь это ужасно, если между моими людьми есть такой, который способен на преступление!

Нат Пинкертон подумал немного, а потом спросил:

— Много ли у вас служат новичков?

— Нет! У меня все старые служаки!

— Если так, то негодяй начал бы орудовать уже давно! И мне кажется, он не преминул бы выдать себя чем-нибудь! Ведь за теми, которые находились под подозрением, наверное, был установлен надзор в последнее время?

— Конечно! Но ни за кем ничего подозрительного не было замечено!

— Что-то не верится, чтобы это был солдат! Повторяю, я не понимаю, каким образом убийца узнавал, у кого имеются деньги! Раз он знал имя и помещение, то уж было не трудно найти именно того, кого ему нужно было: я вижу на каждой кровати и на каждом шкафу фамилию владельца!

— Так-то оно так! — произнес полковник. — И все-таки я не могу согласиться с вами, мистер Пинкертон.

— Как-бы там ни было, — возразил сыщик, — я должен прежде всего установить, каким образом сюда проникал убийца! Я вижу, здесь ночует всего двадцать человек! Заподозрен ли был хоть один из них?

— Нет! Каждого из них я знаю, это все самые надежные люди, за которых я готов поручиться!

— Стало быть, убийца проник сюда из другого спального помещения или вообще извне!

— Наверное, но тут опять получается новая загадка! Вы видите, в этом помещении имеются два входа и у каждого входа снаружи по ночам стоят часовые!

— А что за солдаты стояли в ту ночь на часах?

— Это тоже вполне надежные люди!

— Вы убеждены в том, что ни один из них не спал ночью?

— Это трудно допустить! В наружном помещении, где стоят часовые, всегда царит оживление: туда из других помещений являются солдаты, которые не хотят или не могут спать; там они собираются, курят, читают и вообще развлекаются! Там никак нельзя заснуть, не говоря уже о том, что оба часовых меня уверяли, что они не смыкали глаз! Они не видели никого, кто входил бы в спальное помещение! Изнутри до них тоже не донеслось ни малейшего шороха и потому я положительно не понимаю, каким образом убийца пробрался сюда!

Нат Пинкертон внимательно осмотрелся в помещении.

— А как обстоит дело с окнами, которые теперь стоят открытыми? — спросил он. — Закрываются ли они на ночь?

— Теперь, в теплое время года, они обыкновенно остаются на ночь открытыми!

— Значит, преступник мог влезть в окно! — заметил Пинкертон.

Полковник в недоумении взглянул на сыщика, улыбнулся и сказал:

— Но ведь мы находимся на третьем этаже, а не внизу!

— Что из этого? Неужели вы думаете, что ловкий человек не может взобраться наверх и влезть в окно? Да я вам, если хотите, сам покажу, как это делается!

— Но позвольте…

— Смотрите!..

Пинкертон подошел к одному из открытых окон и внимательно осмотрел карниз. Потом он перешел к следующему окну и, наконец, остановился у предпоследнего.

Снаружи, вблизи окна, проходил громоотвод.

Пинкертон через увеличительное стекло осмотрел подоконник.

Затем он высунулся далеко из окна, посмотрел сначала вниз, потом наверх на крышу. Осмотрев громоотвод, он вдруг встал на карниз.

— Ради Бога, мистер Пинкертон, что вы делаете? — крикнул полковник.

— Одну секунду! — спокойно ответил сыщик. — Я сейчас вернусь!

В тот же момент полковник вскрикнул от испуга, так как сыщик скрылся. Он повис над бездной, держась руками за громоотвод.

— Вы упадете, мистер Пинкертон!

— Ничего подобного! — отозвался сыщик. — То, что мог сделать преступник, сумею сделать и я; теперь я вам ручаюсь, что он проник в комнату именно этим путем.

Говоря это, Пинкертон с изумительной ловкостью быстро поднялся по громоотводу до края крыши, схватился за водосточный желоб и вскочил на крышу, оказавшуюся довольно плоской.

Отсюда он увидел всю 66-ую улицу и авеню Лексингтон-авеню.

Как только он выглянул из окна, то по многочисленным следам на карнизе и на стене возле громоотвода убедился, что здесь взбирался наверх человек. Но неизвестный взбирался, видимо, не только до третьего этажа, а даже на крышу.

Сыщик предположил, что преступник, стоя во дворе, выжидал удобный момент, чтобы взобраться наверх и затем влезал на крышу. Оттуда он, однако, проникал в спальное помещение не сразу, а выжидал, пока все солдаты заснут. Затем он спускался вниз и входил в помещение, где спали солдаты.

На крыше Пинкертон убедился в том, что он не ошибся. Он заметил на песке следы ног, с которых тщательно снял мерку.

Недалеко от следов, прямо над окном спального помещения, находилась дымовая труба, за которой преступник, вероятно, обыкновенно прятался, судя по следам:

— Негодяй побывал здесь несколько раз! — пробормотал Пинкертон. — Вероятно, он является сюда довольно часто и выжидает удобного случая проникнуть в спальное помещение! Надо будет устроить здесь засаду!

Осмотрев всю площадь крыши и не найдя других следов, он снова подошел к краю крыши, схватился руками за громоотвод и соскользнул вниз до карниза. Вскоре он уже стоял рядом с полковником, который весь побледнел от волнения.

— Слава Богу, что вы вернулись! — проговорил он. — Я сильно беспокоился за вас!

— Мне приходилось выделывать еще и не такие штуки! — улыбнулся сыщик.

— И как дела? Нашли ли вы что-нибудь?

— Я вполне удовлетворен! Теперь я уйду, а к ночи вернусь. Никто не должен знать о том, что я собираюсь подняться на крышу, и поэтому никому ничего не говорите!

— Отлично! — ответил полковник. — Значит, вы предполагаете, что преступник снова может явиться сегодня ночью?

— Если не в эту ночь, то обязательно в одну из последующих! Мне придется быть на страже несколько ночей!

Затем Пинкертон распростился с полковником и отправился к себе домой.

Под вечер он в одном из соседних ресторанов плотно поужинал и около одиннадцати часов поехал в казармы.

Прибыв на место, он не прошел через главные ворота, где стояло несколько человек часовых, а обошел вокруг всего здания, пока не дошел до довольно высокой стены из кирпича.

Нат Пинкертон всегда был готов ко всяким случайностям; он вынул из кармана пару железных, особого устройства, шпор, прикрепил их к ногам и затем без труда влез на стену.

Добравшись до верха, он осторожно заглянул во двор казармы и, увидев, что там никого нет, спустился вниз.

Вдоль стены неслышными шагами прокрался он до того флигеля, на третьем этаже которого находилось интересовавшее его спальное помещение.

Он постоял немного вблизи громоотвода и оглянулся. Нигде никого не было. Лишь где-то далеко раздавались равномерные шаги часовых.

Тогда он схватился за громоотвод и начал карабкаться наверх, при чем ему весьма пригодились железные шпоры.

У окна спального помещения он на секунду остановился и заглянул вовнутрь. Он увидел, что помещение слабо освещено одним только газовым рожком. Солдаты уже спали. Окно было открыто и было весьма нетрудно влезть в помещение, оставаясь незамеченным.

Но он стал карабкаться дальше и влез на крышу.

Там он тотчас же лег плашмя и стал внимательно озираться, допуская возможность, что преступник явился раньше его. Но все было тихо.

Пинкертон начал медленно подвигаться вперед, намереваясь отыскать удобное место в желобе, откуда можно было бы видеть всю крышу.

Вблизи дымовой трубы он нашел такое место и снова лег плашмя, чтобы предварительно испытать руками крепость желоба.

Вдруг он за своей спиной услышал шорох.

Он хотел вскочить, но было уже поздно.

Из-за дымовой трубы поднялась какая-то черная фигура, прыгнула ему на спину и сильными руками схватила его сзади за горло.

Пинкертон не растерялся. Одним смелым движением он перевернулся и вместе с тем схватил вцепившиеся в него руки.

Но противник оказался довольно сильным. Он вцепился длинными, острыми ногтями в шею сыщика, так что местами даже расцарапал кожу.

Завязалась безмолвная, ожесточенная борьба.

Нат Пинкертон не мог видеть своего противника, а только слышал его порывистое дыхание и ворчание.

Наконец ему удалось оторвать от своей шеи цепкие руки, чуть не задушившие его. В тот же момент преступник вырвал свою правую руку и тотчас же снова замахнулся ею.

Пинкертон моментально схватил ее, зная, каким ужасным оружием обладает его противник.

Затем он с такой силой сжал кисть руки нападавшего, что тот глухо вскрикнул от боли. Но вместе с тем негодяю удалось вырваться и он внезапно откинулся назад.

Прежде чем Пинкертон успел разглядеть его, он скрылся в темноте.

Пинкертон выхватил револьвер, добежал до края крыши и заглянул вниз. Но он успел только увидеть, как довольно далеко внизу по громоотводу скользит какая-то темная тень.

— Прекрасный гимнаст! — пробормотал он. — И сильный противник! Положение мое было очень опасно. Если бы этот негодяй догадался сразу пустить в ход свою иглу, я погиб бы!

Теперь Пинкертон вернулся к тому месту на крыше, где происходила борьба. Он засветил свой электрический фонарь и сделал несколько весьма важных открытий.

Прежде всего, он нашел маленькую черную сумку, из тех, что носят почтальоны. Она была довольно стара и истрепана и, по-видимому, давно уже находилась в употреблении.

По всей вероятности, преступник носил ее при себе и уронил во время борьбы. В ней лежала маленькая бутылка виски, несколько бутербродов, два заряженных револьвера, кинжал, и черный кожаный футляр продолговатой формы.

— Очевидно, здесь он хранил иглу, при помощи которой совершал убийства! — пробормотал Пинкертон.

Он начал освещать пол и, действительно, вскоре нашел длинную, тонкую иглу с короткой деревянной рукояткой.

— Вот оно, оружие смерти! — подумал сыщик и слегка вздрогнул. Он хорошо знал, что если бы преступнику удалось произвести малейший укол этой иглой, то он не сошел бы живым с крыши.

Он осторожно положил иглу в футляр, а последний в карман.

Он и не думал преследовать бежавшего убийцу, зная заранее, что это ни к чему не приведет. Преступник так стремительно спустился вниз, что давно уже должен был очутиться на земле и скрыться, прежде чем кто-либо успел бы нагнать его.

Если бы Пинкертон даже вздумал вызвать тревогу выстрелами, то и тогда преступник вряд ли был бы пойман, так как он успел бы в каком-нибудь темном месте перелезть через стену.

Пинкертон не сразу сошел с крыши, а спрятался в темном углу, допуская возможность, что убийца вернется за своей смертоносной иглой.

Но негодяй не вернулся.

На востоке уже занималась заря, когда Пинкертон спустился вниз по громоотводу и, никем не замеченный, ушел.

Он поехал к себе домой, чтобы подвергнуть тщательному осмотру все предметы, доставшиеся ему в добычу после ночной борьбы.

Утром Нат Пинкертон опять отправился в казарму.

Там он разыскал сержанта, который спал в том помещении, где были найдены убитые солдаты Фалло и Броун.

Дело в том, что осмотр предметов, добытых ночью на крыше, навел его на новую мысль, и он решил пойти дальше по найденному следу, так как других указаний не было никаких.

Сержант уже накануне видел сыщика с полковником и догадался, кто он такой. Он изъявил полную готовность дать всякую нужную справку.

— Я хотел задать вам один вопрос! — сказал Пинкертон. — Не знаете ли вы, как зовут почтальона, который приносит вашим людям деньги и ценные пакеты?

— Знаю! Это некий Фома Карстон!

— Что это за человек? Заслуживает ли он доверия?

— Это безобидный человек, маленького роста, узкогрудый, немного хромой!

Пинкертон не ожидал такого ответа. Но он продолжал свой допрос:

— В каком почтовом отделении он служит?

— Здесь по соседству, в сороковом отделении на Лексингтон-авеню.

— Заходил ли он сегодня уже в казарму?

— Заходил! В настоящую минуту он, вероятно, находится на обратном пути.

— Не заметили ли вы в нем какой-либо перемены последнее время?

— Не могу сказать этого! Он любит иной раз пошутить и я решительно ничего дурного не могу о нем сказать!

— Благодарю вас! — ответил сыщик.

Затем он ушел из казармы и немедленно отправился в сороковое почтовое отделение на Лексингтон-авеню, куда и дошел через десять минут.

Там он отправился к заведующему и назвал себя. Заведующий был удивлен.

— Вы ко мне по делу, мистер Пинкертон? — воскликнул он. — Неужели среди моих подчиненных есть преступник?

— Пока еще ничего не могу сказать! — ответил сыщик, пожимая плечами. — Я только хотел бы повидаться с вашим почтальоном Фомой Карстоном!

Заведующий нажал на кнопку электрического звонка. Явился курьер.

— Здесь ли Фома Карстон?

— Он только что вернулся!

— Позовите его сюда!

Спустя несколько секунд вошел Фома Карстон. Это был маленький, худощавый человек, хромавший на одну ногу.

Пинкертон сразу увидел, что Фома Карстон не имеет ничего общего по наружному виду с тем человеком, с которым ему пришлось в минувшую ночь бороться на крыше.

Карстон подошел и заведующий обратился к нему со словами:

— Вот, мистер Пинкертон желает побеседовать с вами! Карстон невольно отшатнулся.

— Мистер Пинкертон? Сыщик Пинкертон? — вырвалось у него.

— Ну да! — кивнул сыщик.

— Вы хотите говорить со мной? Разве вы принимаете меня за преступника?

— Нет, не то! Я только хотел задать вам нескрлько вопросов и надеюсь, что вы ответите мне на них откровенно, ничего не утаивая.

— С удовольствием, если только сумею!

— Так вот, слушайте: ведь вы приносите деньги и ценные посылки в казарму 7-го пехотного полка?

— Я!

— Стало быть, вы хорошо знаете, кто из солдат в известные дни получает денежные пакеты?

— Это я хорошо знаю!

— Были ли вы знакомы с покойными Броуном и Фалло?

— Конечно! Я давно уже ношу письма в те казармы, а потому лично знаю многих солдат!

— Знали ли вы также сержанта Мак-Дурна, который умер в казарме неделю тому назад?

— Знал!

— Не помните, приносили ли вы ему накануне его смерти денежную посылку?

— Помню!

— Какие у вас явились мысли, когда вы узнали о кончине этих трех лиц?

— Ничего особенного! Подумал только, что это странная случайность!

— Это не случайность! Они все трое были убиты!

— Ради Бога! Убиты? И вы разыскиваете убийцу? Быть может, вы заподозрили меня?

— Нет, вас я не подозреваю, но возможно, что вы знаете преступника!

— Я-то? Ради Бога! Я не имею ничего общего с убийцами!

— Вы, быть может, знаете его, не подозревая, что он убийца!

— Вряд ли! Знакомых у меня очень мало и среди них нет никого, кого я считал бы способным совершить такое злодеяние.

— Это вам так кажется! Мало ли как можно ошибаться в людях!

— Нет, нет! Этого быть не может!

— Вот что еще я хотел бы узнать от вас: знает ли помимо вас еще кто-нибудь, какие солдаты получают деньги?

— Здесь на почте об этом никто не знает, кроме старшего чиновника, который выдает мне посылки для доставки по назначению!

— Стало быть, вы сами говорили об этом еще кому-нибудь! Кто-нибудь из ваших знакомых, видимо, интересовался вопросом, кто из солдат получает деньги и вы ему сообщили это!

Почтальон побледнел и заволновался.

— Никому я ничего не говорил! — сказал он.

— Сразу видно, что вы говорите неправду! — внушительно произнес Пинкертон. — Советую вам говорить правду!

— Ничего иного не могу сказать!

Тут в разговор вмешался заведующий.

— Не лгите, Карстон! — сказал он. — Лучше сознайтесь, если вы сделали такую ошибку!

Почтальон то краснел, то бледнел. Он знал, что будет уволен, если обнаружится, что он нарушил свой долг.

— Ведь я прав? — произнес Пинкертон, немного мягче. — Не бойтесь, скажите — я буду ходатайствовать за вас, чтобы вы не были уволены!

— Я никому ничего не говорил!

— Говорили! Не отнекивайтесь! Притворяться вы не умеете, Карстон! По вашим глазам видно, что вы лжете!

Почтальон стоял, как на угольях. Он уставился на ковер. Вдруг он, по-видимому, испугался, вздрогнул, прижал обе руки ко лбу и глубоко вздохнул.

— Вам, вероятно, известно, — продолжал Пинкертон, — что еще до убийства этих трех солдат в казарме 7-го пехотного полка часто происходили кражи. Уже тогда вор всегда был осведомлен относительно того, кто накануне получал деньги, и на другой день именно у этих людей совершались кражи! Стало быть, преступник получал сведения от вас! Я охотно верю, что вы давали ему эти сведения, не подозревая ничего дурного, и что теперь только вы поняли в чем дело!

Карстон ничего не ответил, но по лицу его было видно, что он пришел в отчаяние.

— Но ведь этого быть не может! — проговорил он, наконец.

— Говорите, сознайтесь откровенно! — воскликнул заведующий. — Если вы не скажете все сейчас же, я уволю вас!

Карстон после некоторого колебания, наконец, заговорил:

— Этого быть не может! Он не мог этого сделать, и потому я решаюсь сказать все! Единственный человек, которому я говорил о денежных посылках, доставляемых мною в казарму, был мой брат Джон!

— Ваш брат Джон? Чем он занимается?

— Он рабочий.

— Где он работает?

— Нигде! Он уже несколько месяцев не имеет работы!

— Чем же он живет?

— Случайной работой!

— Где он живет?

— На Лексингтон-авеню, № 867!

— Недалеко от казармы?

— Напротив!

— Знают ли его в казарме?

— Он три года служил в 7-м пехотном полку!

— Это интересно! Вы часто встречаетесь с ним?

— Обыкновенно по утрам, когда я делаю свой служебный обход! Он иногда провожал меня и по дороге мы беседуем!

— И вот тогда-то вы и говорите ему, кому несете деньги в казармы?

— Да!

— Просил ли он сам вас об этом обыкновенно или вы говорили ему по собственному почину?

— Он меня всегда расспрашивал, и говорил, что это его интересует потому, что у него в полку есть старые знакомые!

— Не приходило ли вам когда-нибудь в голову, что он воспользуется этими сведениями для того, чтобы совершить преступление?

— Я не считал возможным, чтобы он мог тайком пробраться в казарму!

— Но вы считали его способным на это?

— Позвольте не отвечать на этот вопрос!

— Стало быть, да! Находился ли ваш брат уже под судом?

— Он сидел несколько раз в тюрьме!

— За что?

— За кражу и растрату! Один раз за нанесение увечий!

— Признайтесь, что вы теперь уже убеждены в том, что именно ваш брат совершал эти убийства!

— Мой брат? Нет, не верится, чтобы он стал убийцей! — простонал почтальон.

Тогда Пинкертон вынул старую кожаную сумку, которую убегавший преступник оставил на крыше.

— Знакома ли вам эта сумка? — спросил он, предъявляя ее почтальону.

Тот взял ее в руки, рассмотрел и пробормотал:

— Эти швы… эта заплата из парусины… это чернильное пятно внутри… Да! Несомненно, это моя сумка! Моя старая сумка, которую я не ношу уже полгода!

— Подарили ли вы ее вашему брату?

— Нет! Она у меня лежала дома среди разного хлама!

— Часто ли у вас бывают гости?

— Очень редко, да и то только заходят товарищи по службе!

— А ваш брат Джон?

— Тот приходит довольно часто!

— Много ли он зарабатывает случайными работами?

— Ему всегда хватало! По крайней мере, мне не приходится помогать ему, пока он не имеет места!

— Скажите, ваш брат хороший гимнаст?

— О да! Он высок ростом, худощав и очень силен и ловок!

— Из всего этого я усматриваю, — заявил Пинкертон, — что на вашего брата падает сильное подозрение в том, что убийства в казарме совершил он!

— Но ведь это ужасно!

— Да, это ужасно! Но я полагаю, что вы сами заинтересованы в том, чтобы его постигла должная кара! Неужели вы предпочли бы, чтобы он избег наказания?

— Если только он совершил тройное убийство, — простонал Карстон, — то он должен быть наказан! Я и пальцем не шевельну, чтобы его спасти!

— Виделись ли вы с ним сегодня?

— Нет еще! Вероятно, я с ним встречусь после обеда!

— Выслушайте меня, Карстон! Вина Джона пока еще не доказана: хотите ли вы оказать мне содействие в выяснении положения?

— А что я должен сделать? — нерешительно спросил почтальон.

— Вот что: когда вы встретите его сегодня после обеда и он будет спрашивать о денежных посылках для солдат, то вы скажите ему, что утром доставили сержанту Гельману 2000 долларов и прибавьте, что сержант намерен завтра отнести деньги в банк!

— И вы полагаете, что…

— Я полагаю, что если ваш брат действительно совершил предыдущие преступления, то он не замедлит явиться ночью за этими двумя тысячами! А так как сержант якобы намерен отнести деньги в банк завтра же, то он поторопится! А если он ни в чем не повинен, то он ничего и не предпримет!

— Вы правы, мистер Пинкертон!

— Вы согласны?

Фома Карстон помолчал немного, потом проговорил:

— Хорошо, я так и сделаю!

— Отлично! За это вы получите награду! А в общем, предостерегаю вас: не рассказывайте вашему брату нашего плана! За вами будут наблюдать на улице, и если вы раскроете ему мой план, чтобы дать ему возможность бежать, то это не поможет ни ему, ни вам! Его я все равно поймаю, в этом можете быть уверены, а вам пришлось бы просидеть довольно долго в тюрьме!

— Будьте покойны, мистер Пинкертон! Я сделаю так, как вы меня научили! Если он действительно совершил три убийства, то пусть за это и понесет наказание!

Пинкертон видел, что может довериться почтальону, но тем не менее решил следить за ним.

Распростившись с заведующим, он зашел в ближайший ресторан и по телефону вызвал своего помощника Боба Ру-ланда, которому поручил наблюдать за Фомою Карстоном.

Сам он отправился на Лексингтон-авеню, в тот дом, на пятом этаже которого проживал Джон Карстон.

Боб Руланд явился в наряде простого рабочего, с виду очень бедного. Он сначала зашел в ресторанчик напротив почтового отделения, а когда после обеда Фома Карстон с сумкой через плечо вышел на улицу, он незаметным образом последовал за ним.

Карстон старался не выказать своего волнения, хотя по его бледному лицу было видно, что он был страшно расстроен.

Боб шел за ним по пятам, оставаясь незамеченным, хотя почтальон оборачивался довольно часто, вероятно, вследствие предупреждения Пинкертона, что за ним будут следить.

Карстон прошел уже довольно далеко по Лексингтон-авеню. Он выходил из какого-то дома, куда занес письмо, как вдруг к нему подошел огромного роста, худощавый, плохо одетый человек, с бледным бритым лицом.

Боб сразу догадался, что это брат почтальона. Действительно, так оно и было.

Джон протянул Фоме Карстону руку и воскликнул:

— Здравствуй, Фома! Давно мы с тобой не видались! Сегодня утром я искал тебя, но нигде не мог найти!

Оба брата остановились и не заметили, как за их спиной какой-то бедняк вошел в открытую дверь дома. То был Боб Руланд, который остановился за дверью и потому мог слышать каждое их слово.

— И я уже удивлялся, что тебя нет! — ответил Фома Карстон.

Джон вдруг пристально посмотрел на почтальона.

— Что с тобой? Тебе нездоровится?

— У меня с утра сильно голова болит, так что я сегодня совсем было не пошел на службу!

— У тебя были неприятности? — спросил Джон.

— Нет ничего! Но я вчера вечером вернулся поздно домой и, вероятно, простудился!

— А где ты был вчера?

— Я был со знакомыми в ресторане Диппера, ну и засиделись!

— Желаю поправиться! Впрочем, как поживают мои приятели по казарме?

— Хорошо! Я им все ношу большие деньги!

Джон насторожился.

— Сегодня ты разве уже относил туда деньги?

— Еще и какие! Сегодня праздник на улице сержанта Гельмана, которого ты, вероятно, знаешь!

— Гельман? Ах да, это тот рыжеволосый! Что ж, много ты ему принес?

— Целых две тысячи долларов!

Глаза Джона засверкали.

— Две тысячи? Неужели? Откуда он мог получить такие деньги?

— Он сказал мне откуда! Мать его умерла и оставила ему маленький домик, который он и продал за две тысячи! Деньги ему прислал покупатель!

— А что он намерен делать с ними?

— Он говорил, что завтра же отнесет их в солидный банк на хранение и затем каждые три месяца будет брать проценты!

— Хватит ли у него ума на это! Стало быть, сегодня ночью-то деньги все-таки будут находиться при нем в казарме?

— Конечно!

— Он неосторожен! Я слышал, что за последнее время в помещениях 7-го полка произошло несколько краж!

— Он не дурак и сумеет спрятать свои деньги. Вероятно, он всю ночь будет спать на них!

— Ну, Бог с ним! Не буду тебя больше задерживать, Фома! — вдруг проговорил Джон хриплым голосом. — Кроме того, меня ожидают на 46-ой улице, где предстоят кое-какие земляные работы в одном из садов! Прощай!

Он торопливо пожал руку своему брату, повернул обратно и пошел по Лексингтон-авеню.

А Фома Карстон стоял и смотрел ему вслед. Лицо его выражало полное отчаяние и он глубоко вздохнул. После беседы с Джоном он уже не мог сомневаться в его виновности. Сильно расстроенный, он пошел дальше.

После его ухода Боб Руланд вышел из дома, за дверью которого он подслушивал братьев, и поспешил в казарму, где застал своего начальника.

Пинкертон стоял перед домом № 867 на Лексингтон-авеню, когда Джон Карстон вышел на улицу. Сыщик сразу узнал его по описанию, но не отправился вслед за ним, зная хорошо, что он отправляется искать своего брата. Вместо этого сыщик поднялся на пятый этаж дома № 867 в квартиру вдовы Крум, у которой Джон Карстон снимал комнату.

Пинкертон не хотел беспокоить старушку, да и не хотел ей сообщать кто он такой, зачем явился и какого рода подозрение пало на ее квартиранта. Он опасался, что слишком взволнует вдову, так что она не сумеет, по возвращении своего жильца, сдержаться и выдаст ему все.

Вот почему сыщик решил произвести обыск комнаты Джона Карстона без ведома квартирохозяйки.

Он неслышно вскрыл замок входной двери отмычкой и вошел в переднюю. Он слышал, как хозяйка возится в кухне.

Юркнув в коридор, он запер за собою дверь. Там он открыл первую попавшуюся дверь и очутился в уютной холостяцкой комнате, по-видимому занимаемой Джоном Кар-стоном.

Пинкертон сейчас же начал обыск. Не производя ни малейшего шума, он быстро обыскал всю мебель, но не нашел ничего подозрительного.

Лишь в одном из ящиков стола он нашел крошечный флакончик с какой-то темной жидкостью и стал внимательно его рассматривать.

Он взболтал его, открыл и понюхал. Жидкость имела какой-то своеобразный, острый запах.

Нат Пинкертон достал пустую бутылочку и отлил туда несколько капель сомнительной жидкости, затем закупорил флакончик и поставил его на прежнее место.

Затем он ушел так же неслышно, как и пришел, так что вдова Крум и не узнала, что у нее в квартире находился посторонний человек.

Оттуда он пошел в казармы; вскоре туда же явился Боб Руланд, с докладом о беседе братьев Карстон.

— Я знал, что Фома Карстон не выдаст меня! — заметил Пинкертон. — Он довольно порядочный человек; он возненавидел своего брата, когда узнал о его преступлении!

Спустя полчаса в казарму явился Фома Карстон, чтобы сдать письма солдатам.

Во дворе его встретил Нат Пинкертон, при виде которого Карстон вздрогнул.

— Ну что? — спросил сыщик. — Вы встретились с вашим братом?

— Встретился!

— И он вас прежде всего спросил, почему у вас такой плохой вид?

— Откуда вы это знаете?

— Ведь я вас предупреждал, что на улице за вами будут следить!

— Но ведь я никого не видел!

— Мы были бы плохими сыщиками, — улыбнулся Пинкертон, — если бы не умели наблюдать на улице за двумя разговаривающими, не возбуждая их внимания! Впрочем, вы хорошо справились с возложенной на вас задачей. Вы рассказали Джону историю о двух тысячах для Гельмана…

— Да, и он…

— Я уже знаю, что он сказал! Когда он затем удалился, якобы на 46-ую улицу на земляные работы, вы постояли еще немного и, вздыхая, смотрели ему вслед! Да, Фома Карстон, очевидно вы и сами потеряли надежду на то, что ваш брат невиновен!

Почтальон опустил голову и тяжело вздохнул. Говорить он не мог.

— Сегодня ночью все выяснится! — продолжал Пинкертон. — Но вы не волнуйтесь! Такой брат недостоин вас, и каждый порядочный человек будет доволен, когда Джон будет обезврежен!

— Вы правы, мистер Пинкертон! Но я боюсь потерять свое место на почте! Ведь и мне не будут больше верить, так как я брат убийцы!

— Не беспокойтесь об этом, Карстон! — успокоил его Пинкертон. — Я позабочусь о том, чтобы вы не лишились места и чтобы вас не лишали доверия!

Почтальон поблагодарил и удалился.

Нат Пинкертон поехал к себе домой и лишь под вечер вернулся на Лексингтон-авеню.

Он неустанно наблюдал за домом № 867, так как уже отсюда хотел выследить преступника.

До этого он успел зайти к опытному химику, которому передал бутылочку с жидкостью, взятой из стола в комнате Джона Карстона.

Химик изъявил готовность произвести анализ и установил, что темноватая жидкость представляла собою один из опаснейших ядов.

Пинкертону пришлось ожидать Джона Карстона почти до полуночи.

Наконец тот вышел; на нем был широкий темный плащ и широкополая шляпа.

Он отправился по дороге к казарме, обошел все здание и вдруг, посреди одной из уединенных улиц, остановился.

Он оглянулся во все стороны, но не заметил сыщика, приютившегося в каком-то темном углу.

Тогда Джон нагнулся и открыл водопроводный люк, спустился вниз в шахту и закрыл люк над своей головой.

Пинкертон вспомнил, что посреди двора казармы, где в землю спускался громоотвод, находился подобный же люк, расположенный в одном из самых темных углов двора. Несомненно, преступник собирался вылезти оттуда наружу. Таким образом он проникал во двор казармы, оставаясь совершенно незамеченным.

Теперь Пинкертон начал действовать быстро и решительно.

Он перелез через стену казармы и на дворе спрятался в темном углу недалеко от люка.

Он не ошибся в своей догадке.

Спустя короткое время раздался едва слышный звенящий звук и люк открылся.

Джон Карстон вылез из отверстия, закрыл за собой люк и простоял неподвижно минут пять.

Затем он юркнул к громоотводу, с поразительной ловкостью поднялся наверх и вскоре скрылся в темноте.

А Пинкертон прошел через двери, мимо часового, посвященного во все дело, поднялся на третий этаж и вошел в спальное помещение, где в числе других лежал и сержант Гельман, предупрежденный обо всем.

Пинкертон подошел к кровати Гельмана и шепотом спросил:

— Гельман, вы спите?

— Нет, не сплю! Все готово?

— Да, он идет! Притворитесь спящим!

Затем Пинкертон юркнул в темный угол и стал ждать. Окно близ громоотвода было раскрыто настежь. Прошло около получаса в томительном ожидании.

Вдруг в раме окна показалась чья-то темная голова.

Прошло еще несколько минут и Джон влез в окно.

Он лег на полу и стал подползать к кровати, на которой лежал сержант Гельман.

В правой руке он держал длинную, острую иглу, сверкавшую при слабом свете газового рожка.

Подкравшись к кровати, он еще раз оглянулся.

Но в этот момент сзади к нему подошел Пинкертон, схватил негодяя за шиворот и быстро вырвал у него смертоносное оружие, отшвырнув Джона Карстона далеко в сторону.

Преступник яростно вскрикнул и вскочил на ноги.

Но тут у него под носом блеснул револьвер Пинкертона.

— Смирно, негодяй! — крикнул Пинкертон. — Поймал-таки я тебя, наконец!

Преступник остолбенел.

В тот же момент вскочил и сержант Гельман, а в дверь вошли полисмены.

Джон не мог оказать сопротивления. Его повалили на пол и связали.

Он был бледен, как смерть, хорошо зная что его ожидает.

Так как все улики были налицо, Джон Карстон сознался в том, что все кражи и убийства в казарме совершил он.

Его приговорили к смертной казни и он окончил жизнь на электрическом стуле.

Нат Пинкертон сдержал слово, данное им почтальону. Фома Карстон не лишился места.

Сумерки спускались над маленьким фабричным городом Норвудом, расположенным к северу от Нью-Йорка. Было уже шесть часов вечера и паровые гудки большинства заводов и фабрик возвестили рабочим об окончании трудового дня.

В маленьком, окруженном хорошеньким садиком домике, почти на окраине города, было светло.

Мистрис Ева Голлис накрывала ужин для мужа, который в скором времени должен был вернуться с работы.

Стол был накрыт чистой скатертью, самовар приветливо шумел, а тарелки, вилки и ножи весело блестели при свете висячей лампы.

Этот уютный домашний очаг принадлежал рабочему Чарльсу Голлису и его молоденькой, хорошенькой жене. Оба они были счастливы и довольны своей судьбой.

В соседней комнате спал двухлетний мальчик. Молодая мать от времени до времени заходила в спальню и любовалась на своего малютку.

Все чаще и чаще она посматривала на часы.

— Что это Чарльз не идет? — проговорила она наконец. — Ведь в это время он обыкновенно уже бывает дома!

Прошел уже почти целый час после окончания работ, а от фабрики до дома Голлиса было не более десяти минут ходу.

Ева вышла из дома и пошла навстречу мужу. Но он не показывался и она вернулась, так как не могла оставить ребенка без присмотра.

Возвращаясь к дому, она заметила, что в комнате было темно.

«Это что такое? — подумала она. — Неужели лампа погасла от сквозняка, когда я открывала дверь?»

Она ускорила шаги и открыла дверь в переднюю. Невольно она здесь приостановилась — какой-то страх сдавливал ей горло.

Но она тотчас же сама себя упрекнула в малодушии.

— Что за глупости! — прошептала она. — Ведь никогда этого со мной прежде не бывало!

Она быстро открыла дверь в комнату и вошла. Она хотела достать спички из расположенной рядом кухни, чтобы зажечь лампу.

Но не успела она сделать и трех шагов, как вдруг услышала впереди себя шаги и увидела на фоне окна тень огромного мужчины.

Прежде чем она могла вскрикнуть, чей-то мощный кулак схватил ее за горло, и вместе с тем кто-то нанес ей по голове два сильных удара, так что она упала на пол и лишилась чувств.

Незнакомец, затем, подошел к маленькому шкапчику в углу комнаты и отпер его. Порывшись в нем, он снова запер его и вышел из дома.

Не прошло и пяти минут после этого, как на улице раздались тяжелые шаги. Показалось четыре человека, которые несли носилки. На носилках лежал какой-то мужчина, покрытый черным покрывалом.

Трое из несших носилки были в рабочем костюме, четвертый был одет весьма изящно.

— В окнах нет света! — проговорил последний. — Кажется, молодой жены этого несчастного нет дома!

Тут из дома послышался громкий плач ребенка, который проснулся и звал к себе мать.

— Странно! — сказал один из рабочих. — Насколько я знаю мистрис Голлис, она не оставила бы своего ребенка одного ни на одну минуту! Неужели она узнала о случившемся и побежала на фабрику?

Он открыл дверь, зажег спичку, прошел через переднюю и открыл дверь в столовую.

Но когда мерцающий свет спички озарил комнату, рабочий вдруг громко вскрикнул и, побледнев как смерть, выскочил из двери.

— Ради Бога! Что случилось? — вскричали его товарищи.

— Ужасное преступление! — отозвался он. — В комнате, в луже крови лежит Ева Голлис!

Оправившись немного от испуга, рабочие внесли носилки в переднюю и зажгли лампу в столовой.

Вошедший первым рабочий оказался прав.

Ева Голлис лежала на полу, вытянувшись во весь рост. На голове у нее зияли две большие раны, из которых сочилась кровь.

В остальном порядок в комнате не был нарушен.

— Что это за несчастье! — воскликнул изящно одетый господин. — Двойное покушение! Надо немедленно известить полицию и врача!

Двое рабочих сейчас же ушли, а господин — владелец фабрики, остался вместе с третьим рабочим.

Несчастный Голлис попал на фабрике под приводные ремни и маховик совершенно размозжил его тело. Несчастье произошло незадолго до окончания работ. Вследствие отчаянных криков Голлиса машины немедленно были остановлены, но спасти несчастного уже не было возможности.

Товарищи Голлиса пришли в ужасное волнение; у многих показались слезы на глазах, когда несчастного уносили. Его все любили, так как своей приветливостью он сумел заслужить всеобщее расположение.

Владелец фабрики, Эдвард Кроминг, сам отправился с носилками, чтобы известить вдову.

Задача ему предстояла нелегкая. А теперь случилось еще и второе несчастье.

Молодая женщина пала жертвой грабителя; сразу было видно, что самому искусному врачу вряд ли удастся сохранить ей жизнь.

Спустя короткое время прибыли полиция и полицейский врач, а перед домом собралась толпа людей, принимавшая живейшее участие в участи, постигшей всем известную семью Голлис.

Еву Голлис сейчас же уложили в постель. Два врача перевязали ее ужасные головные раны. Оба врача, сознавая всю серьезность положения молодой вдовы, все-таки выразили надежду, что при тщательном уходе удастся сохранить жизнь несчастной.

Фабрикант Кроминг, очень гуманный человек, принял на себя все заботы о больной.

Раны молодой женщине были нанесены маленьким молотком, который еще лежал на полу в столовой. У него была короткая ручка, на железе ясно видны были следы крови.

Так как беспорядка в комнате не замечалось, то нельзя было утверждать, что нападавший похитил что-нибудь, хотя это и было более чем вероятно.

Но тут полицейский инспектор Ровай, руководивший следствием, открыл дверцы стоявшего в углу шкапчика и, заметив, что там внутри все перевернуто вверх дном, воскликнул:

— По всей вероятности, отсюда что-нибудь похищено!

В это время по улице проезжал какой-то велосипедист. При виде волнующейся толпы он соскочил с велосипеда и подошел к дому.

— Что тут случилось? — спросил он.

— Убийство! Неизвестный злоумышленник убил молодую женщину и в то же самое время ее муж попал на фабрике Эдварда Кроминга в машину и убит маховиком!

— Какое ужасное совпадение! — пробормотал незнакомец.

Он подвел свой велосипед к дому, прислонил его к стене и хотел войти, но стоявший у входа полисмен не пропустил его. Тогда велосипедист достал из кармана серебряный значок и, прикрыв его рукой, показал полисмену.

К изумлению толпы полисмен вдруг вытянулся, приложил руку к козырьку и пропустил незнакомца.

Войдя в калитку, незнакомец был встречен удивленными взглядами инспектора Ровая, полицейского врача и Эдварда Кроминга.

— Позвольте мне ознакомиться с этим делом! — вполголоса заявил пришелец. — Я уже слышал, что именно произошло и это меня заинтересовало! Я — Нат Пинкертон!

Последовали возгласы радостного удивления. Инспектор Ровай тотчас же подошел к знаменитому сыщику и горячо пожал его руку.

— Вы как нельзя более кстати, мистер Пинкертон! — воскликнул он. — Мы стоим здесь перед мрачной загадкой и скорее всего можете ее разрешить только вы!

Сыщик сейчас же заявил, что ему нежелательно, чтобы его присутствие получило огласку.

— Я возвращался из поездки в Лестер! — сказал он. — Там я наводил справки по другому делу, случайно я проезжал здесь и мне желательно, чтобы никто не знал, что я берусь за расследование!

— От нас никто об этом ничего не узнает! — поспешил заявить инспектор и рассказал все, как было.

Пинкертон выслушал его молча, а затем спросил:

— Значит, вы предполагаете, что в данном случае произошло нападение с целью грабежа?

— Другого ничего не могу предположить! Судя по беспорядку в шкапу, только и остается мысль о грабеже!

Сыщик открыл дверцы шкапа и заглянул внутрь.

— Да, вы правы! — сказал он. — Как видно по порядку и чистоте в квартире, молодая мистрис Голлис была очень аккуратна и не допустила бы такого беспорядка в шкапу!

Нат Пинкертон обыскал его, но особенного ничего не обнаружил. Затем он обратился к одному из врачей:

— Не можете ли вы, путем применения каких-нибудь сильнодействующих средств, привести в чувство больную, хотя бы на несколько минут?

— Попытаться можно! — ответил врач.

— Будет ли это сопряжено с опасностью для ее жизни?

Врач посоветовался со своим коллегой, а затем спросил:

— Вероятно, многое зависит от того, чтобы больная дала немедленно показание?

— Именно! Ее показание может ускорить поимку преступника!

— Что ж, попробуем? — заявил врач. — Но предупреждаю, что допрос не должен длиться слишком долго!

— Этого не будет! Впрочем, еще один вопрос: когда, по вашему мнению, было совершено нападение?

— Это могло быть совершено лишь за несколько минут до прибытия носилок! — заявил полицейский врач. — Если бы несчастная женщина пролежала с такими ранами полчаса, то она не осталась бы жива, а истекла бы кровью!

— Стало быть, преступление здесь совершено уж после того, как с Чарльзом Толлисом произошло несчастие на фабрике?

— Несомненно!

Нат Пинкертон в раздумье ходил взад и вперед по комнате. Казалось, он обдумывает определенное предположение. В конце концов он взял в руки молоток, которым были нанесены удары молодой женщине и внимательно осмотрел его.

Тем временем врачи возились с Евой Голлис. Они дали ей несколько капель сильнодействующего возбуждающего средства, которое скоро возымело успех.

Она тяжело вздохнула, лицо ее вздрогнуло; она открыла глаза и схватилась обеими руками за перевязанную голову.

Нат Пинкертон уже подошел к ней, наклонился и произнес:

— Мистрис Голлис!

Она сделала слабое движение в знак того, что поняла его.

— Вы видели того человека, который ударил вас? — спросил сыщик.

— Я хотела, — с трудом выговорила она, — пойти навстречу Чарльзу! Когда я вернулась, лампа потухла — я вошла, увидела огромного роста мужчину, он схватил меня за горло, а потом я ничего не помню, что было дальше!

— В угловом шкапу у вас лежали деньги?

— Да! Кожаная сумочка с двумя тысячами долларов — нашими сбережениями и выигрышем от прошлой лотереи! Он взял их?

— Успокойтесь! Вам надо теперь поспать, если вы хотите поправиться!

Тут несчастная вспомнила своего мужа.

— Где Чарльз? — простонала она. — Где мой ребенок?

Она хотела приподняться, но тотчас же снова лишилась чувств.

— Достаточно ли? — спросил врач.

— Достаточно!

— В таком случае, я сейчас же озабочусь доставлением больной в больницу! — сказал врач. — Здесь она никоим образом остаться не может!

— А ребенка я пока возьму в свой дом! — заявил владелец фабрики.

По распоряжению сыщика носилки с трупом Чарльза Голлиса теперь были перенесены в другую комнату.

Пинкертон подошел и снял черный покров с трупа.

Покойный был красивый мужчина. Теперь он был страшно обезображен, все кости, по-видимому, были переломаны, все суставы вывихнуты. Лицо было покрыто кровью, руки были судорожно прижаты и груди.

Нат Пинкертон наклонился над трупом и с трудом разжал кулаки покойного. В одном из них он нашел лоскуток синей материи, которая обыкновенно идет на блузы рабочих.

Стоявший тут же инспектор Ровай заметил, что Пинкертон задумчиво разглядывает этот лоскуток и затем сравнивает его с цветом блузы покойного.

— Странно! — пробормотал он, наконец.

— Что вы находите странным, мистер Пинкертон? — спросил Ровай.

— Вы видели, — отозвался сыщик, — что я вынул из руки покойного маленький лоскуток материи! Глядя на этот лоскуток можно было бы подумать, что несчастный, попав в машину, вырвал его из своей собственной блузы!

— Так оно, вероятно, и было! Посмотрите, как изорвана его блуза!

— Так-то оно так, но тот кусочек, который я нашел в руке Чарльза Голлиса, оторван вовсе не от его блузы! Он много темнее и грубее!

Ровай заволновался.

Осмотрев внимательно лоскуток, он пришел к тому же выводу, что и Пинкертон, и проговорил:

— Да, вы правы! А что отсюда следует?

— Что Чарльз Голлис попал в машину не нечаянно, а был брошен туда преступником, что он сопротивлялся и при этом вырвал кусок материи из его блузы!

— Да, да, вы правы! Стало быть, это было не что иное, как убийство?

— По-моему, это весьма вероятно! Но пока не говорите ничего об этом! Я приму свои меры и если на самом деле произошло убийство, то я в скором времени изловлю преступника!

Затем сыщик и полицейский инспектор перешли в спальную, где еще находились врачи и владелец фабрики.

Пинкертон отвел последнего в сторону.

— Какая у вас фабрика? — спросил он.

— Фабрика химических продуктов!

— Каким образом погиб Чарльз Голлис?

— Я этого и сам себе еще не уяснил! Я положительно не понимаю, каким образом он мог попасть в машину. Никто этого не заметил, а потому никто и не может рассказать, как было дело!

— Разве в помещении вместе с Толлисом не было других рабочих?

— В момент несчастья там никого не было! Это произошло незадолго до окончания работ и рабочие вышли в умывальную комнату, чтобы пообчиститься!

— Почему вы не можете понять, каким образом Голлис попал в машину?

— Да потому, что для этого он должен был бы нарочно вскочить на машину! Если бы маховик схватил его сбоку, то он так и был бы найден на маховике, между тем как он лежал внутри самой машины, в стороне от маховика!

— И вы не находите для этого объяснения?

— Возможно только, что он намеревался смазать какую-нибудь часть машины, нагнулся над нею, был охвачен головокружением и свалился вниз! Но трудно предположить, чтобы Голлис, незадолго до окончания работ, задумал смазывать машину, не говоря уже о том, что это вовсе не лежало на его обязанности; для этого есть механики, а он не механик!

— Я позволю себе, мистер Кроминг, посетить вас завтра в вашей конторе! — заключил Пинкертон и распростился, заручившись разрешением осмотреть фабричное здание ночью.

Около полуночи он пришел на фабрику и дежурный сторож показал ему место, на котором произошло несчастье с Чарльзом Голлисом.

Но никаких следов он там не нашел, а потому вскоре ушел с фабрики и вернулся в гостиницу.

На другое утро Нат Пинкертон первым делом отправился на почту и послал телеграмму в Нью-Йорк, в которой он приказывал своему помощнику Бобу Руланду немедленно приехать в Норвуд.

Затем он отправился на фабрику Эдварда Кроминга и застал владельца фабрики уже в конторе.

— Вы так рано? — воскликнул Кроминг, завидев Пинкертона. — Обыкновенно я в такое время еще не бываю здесь, но сегодня мне дома не сиделось, да к тому же я и знал, что вы будете!

— Мне лично очень приятно, что вы уже здесь, мистер Кроминг! — ответил Пинкертон. — Я хочу вас попросить показать мне вашу фабрику, а в частности то помещение, в котором произошло несчастье с Голлисом!

— С удовольствием! Но, простите меня, я не совсем понимаю, для чего вам нужно видеть фабрику? Разве вы допускаете возможность, что тот, кто напал на мистрис Голлис и похитил деньги из шкапа, работает у меня на фабрике?

— Эту возможность я допускаю; скажу больше — я в этом уверен!

— Что вы! Ведь это непостижимо! Но если так, то я готов ко всему, — требуйте от меня все, что хотите!

— Отлично! Когда мы с вами после обхода вернемся сюда, мы побеседуем, а теперь прежде всего осмотрим фабрику!

— Я готов!

— Виноват! Одну минуту!

Пинкертон отошел в угол. Когда он обернулся, Кроминг вскрикнул от изумления.

— Но ведь это поразительно, мистер Пинкертон! — произнес он. — Вас теперь и узнать нельзя!

И действительно, сыщик совершенно изменился: теперь он носил темные усы и золотые очки; никто не узнал бы, кто он такой на самом деле.

— Видите ли, — произнес он, — вчера вечером, когда я входил в дом Голлиса, меня многие рабочие видели, а я не хочу, чтобы меня сегодня узнали! Вас же я попрошу обходиться со мной во время обхода, как с каким-нибудь приезжим приятелем!

— Отлично! Будет исполнено!

Они вышли из конторы и направились к фабричному зданию. Медленно проходили они по отдельным помещениям. Пинкертон везде останавливался и выслушивал объяснения владельца предприятия.

Наконец они дошли до того помещения, где накануне произошло несчастье.

Кроминг показал сыщику машину, в которую попал Чарльз Голлис и рассказал ему о вчерашнем событии.

Слушая внимательно разъяснения Кроминга, Пинкертон зорко, но незаметно, наблюдал за всеми рабочими, находившимся в этом помещении, так что ни один из них не ускользнул от его внимания.

Возле какого-то большого котла, в котором кипела какая-то жидкость, стоял огромного роста мужчина в синей блузе. Лицо у него было желтоватое, бритое, волосы темные, щетинистые; он от времени до времени поглядывал на пришедших, и в особенности на сыщика, который, казалось, не обращал на него никакого внимания.

Спустя некоторое время Кроминг и Пинкертон ушли и отправились опять в контору фабриканта.

Тут Кроминг спросил:

— Ну что, мистер Пинкертон? Узнали ли вы что-нибудь? Неужели вы могли сделать какие-нибудь наблюдения при столь сравнительно быстром обходе помещений?

Пинкертон пожал плечами.

— Как вам сказать! — ответил он. — Во всяком случае, я хотел бы справиться относительно одного из ваших рабочих! Когда мы находились в машинном отделении, где случилось несчастье с Голлисом, я там заметил у котла с какой-то кипящей жидкостью необыкновенно высокого рабочего с темными волосами и желтоватым лицом! Кто это такой?

— А, знаю о ком вы говорите! Это некий Марк Гоуленд.

— Что это за человек?

— Дурного о нем ничего не могу сказать! Он работает у нас всего шесть недель!

— Нельзя ли пригласить сюда мастера этого отделения?

— Можно, конечно!

Кроминг нажал кнопку электрического звонка и приказал вошедшему конторщику пригласить мастера Мильмана.

Спустя короткое время вошел стройный, красивый мужчина с русой бородой.

— Этот господин желает с вами побеседовать! — обратился к нему владелец фабрики.

Пинкертон, на которого мастер произвел очень хорошее впечатление, встал и подошел к Мильману:

— Можете ли вы, — спросил он его, сохранить про себя тайну, если я вам таковую доверю?

— Конечно, могу! — гласил ответ.

— Так вот, вы мне внушаете доверие. Я — Нат Пинкертон, сыщик по призванию!

Мильман поразился.

— Вы знаменитый сыщик Нат Пинкертон? — воскликнул он. — Это великолепно! Я очень много читал о вашей деятельности, и я польщен знакомством с вами! Я хорошо знаю, что те, кто с вами встречаются, не должны об этом проговариваться, и потому смею вас уверить, что вы можете быть вполне покойны — я никому ни слова не скажу о том, что вы находитесь здесь!

— Это очень важно! Видите ли, я хотел бы задать вам несколько вопросов!

— Пожалуйста!

— Вы работаете в том помещении, где вчера произошло несчастье?

— Да!

— И вы, конечно, хорошо знаете каждого из подчиненных вам рабочих?

— Разумеется!

— Что вы можете сказать о Марке Гоуленде?

— Как вам сказать! Не очень много! Он человек угрюмый, скрытный, и ни с кем не сходится из товарищей!

— Сходился ли он с покойным Чарльзом Голлисом?

— С Голлисом? Да, они несколько раз бывали вместе, и кажется, Голлис как-то раз пригласил его к себе ужинать!

— Вот как! Ну, а теперь дальше: было ли известно среди рабочих, что Голлис недавно выиграл в лотерее?

— Да! Голлис рассказывал об этом сияя от радости! И я могу сказать, что никто ему не завидовал, так как все его любили!

— Стало быть, Гоуленду тоже было известно о том, что Голлис выиграл?

— Конечно!

— Считаете ли вы Гоуленда способным на что-нибудь дурное?

Мастер пожал плечами.

— Ничего не могу сказать! Он аккуратно исполняет свои обязанности, а так я его слишком мало знаю, чтобы высказываться о его характере!

Пинкертон прошелся несколько раз по комнате. Вдруг он остановился и произнес:

— Вот что, мистер Кроминг и мистер Мильман! У меня зародилось против этого Гоуленда определенное подозрение, и мне очень важно поскорее выяснить этот вопрос! Сегодня после обеда к вам в контору явится молодой человек, который будет ходатайствовать о предоставлении ему места покойного Голлиса!

— Понимаю! — отозвался Кроминг. — Вы сами хотите…

— Нет, не я, а один из моих помощников!

— Он немедленно будет принят! — заявил Кроминг.

— Он поступит на день, а может быть и на два! — продолжал Пинкертон. — Так вот слушайте же: вы должны быть особенно предупредительны с этим молодым человеком! Это будет, якобы, человек из хорошей семьи, которого отдали на работу для исправления! Он будто бы приехал сюда со своим отцом и должен проработать с полгода!

— Отлично, так и будем знать!

— А если он не будет знать, как обращаться с машинами, то за это не взыщите! Он ведь неопытен!

— Конечно! — заметил мастер. — Полагаю, мы с ним поладим!

— А если он будет болтать с рабочими, ну скажем, хотя бы с этим Гоулендом, то вы, мистер Мильман, не обращайте на это внимания! Но в конце концов все-таки сделайте ему замечание!

— Прекрасно! Вы останетесь довольны, мистер Пинкертон!

— Ну, вот пока и все! Надеюсь, что все устроится как следует! Где живет этот Гоуленд?

— На Ватер-стрит № 16!

— Не обратили ли вы внимания, что на нем сегодня совершенно новая синяя блуза?

— Это я видел, но почему я должен был обратить на это внимание?

— Да, пожалуй, вы правы! Так вот, господа, еще раз прошу вас никому ничего не говорить! Пока скажите в машинном помещении, что к вам явится молодой рабочий, который хотя сам по себе очень богат, но должен работать, так как до сих пор только бездельничал!

Мастер ушел.

Вслед за ним распростился и Пинкертон и отправился прямо на вокзал.

Спустя полчаса прибыл поезд из Нью-Йорка.

Боб Руланд, помощник Пинкертона, вышел из вагона и тщетно искал глазами своего начальника. Вдруг к нему подошел почтенного вида старик с седой бородой и золотыми очками, и шепнул ему:

— Я здесь, Боб! Иди за мной!

— Черт возьми! А я бы не узнал вас!

Они отправились в город и Пинкертон под именем Франка Тоста нанял на два дня нижний этаж маленькой виллы на лучшей улице Норвуда. Деньги за наем он уплатил вперед.

Затем он рассказал своему помощнику в чем дело и посвятил его в свой план.

Боб Руланд вполне одобрил этот план и немедленно переоделся и загримировался. Он надел светлые брюки, рубашку и жилет из грубой материи.

После этого оба сыщика вышли из дома и отправились на фабрику Эдварда Кроминга, в контору.

Кроминг был немало удивлен, когда увидел почтенного старца в сопровождении молодого рабочего.

— Позвольте представиться: я Франк Тост! — проговорил сыщик. — Я привел к вам моего сына Макса!

Кроминг в недоумении взглянул на старика, не понимая в чем дело.

Но тут сыщик сказал:

— Это я, мистер Кроминг! А это мой помощник Боб Руланд!

Лицо фабриканта прояснилось. Он высказал свое удивление по поводу удачного грима сыщиков, а потом прибавил:

— Я, конечно, дам работу вашему сыну, мистер Тост!

Он лично проводил их в то помещение, где произошло несчастье с Толлисом, и представил Боба мастеру Мильману, присовокупив просьбу, чтобы он с новичком обращался не слишком строго.

Нат Пинкертон отправился в нанятую им квартиру, а Боб остался в качестве нового рабочего на фабрике.

До обеда оставалось еще около двух часов.

В машинном помещении молодого Франка Тоста приставили к одной из машин. Место ему отвели недалеко от Марка Гоуленда, который изредка поглядывал на новичка с насмешливой улыбкой.

В течение первого часа Боб молча старался исполнить возложенную на него обязанность, но делал это с весьма кислым выражением лица, позевывая и потягиваясь.

Когда мастер вышел на минуту, Гоуленд подошел к Бобу и насмешливым тоном спросил:

— Вижу, не нравится тебе работа?

— Конечно не нравится! Да я бы и не остался, если бы меня не заставили!

Боб проговорил это как-то презрительно и высокомерно посмотрел на Гоуленда.

— Заставили? — повторил тот. — Да кто же тебя заставляет? У нас тут Бог весть какие басни рассказывают о твоем богатстве!

— Стало быть, правду говорят! — гордо отозвался Боб.

— Ну и дурак! — заявил Гоуленд. — Зачем тебе работать, раз ты в этом не нуждаешься?

— Заставляют!

— Ерунда! Не верю! Тот старик, который заходил сюда с мистером Кромингом, разве твой отец?

— Да!

— По нему сразу видно, что у него много денег!

— Так оно и есть!

— А ты сюда поступаешь рабочим?

— Как видишь! Впрочем, тебя это совершенно не касается!

— А ты прикуси язык!

С этими словами Гоуленд схватил молодого рабочего за плечо с такой силой, что тот вскрикнул от боли.

Он притворился униженным и оскорбленным, и произнес много скромнее:

— Я не хотел тебя обидеть! Не для чего было злиться!

— У меня с такими нахалами короткая расправа! — ответил Марк Гоуленд. — Ты стоишь не выше моего, и если ты еще раз осмелишься обходиться со мной так презрительно, то я тебе покажу, где раки зимуют, и тебе придется собирать свои косточки!

— Мало заманчивого! — отозвался Боб. — Мне гораздо приятнее было бы жить с тобой в мире, пока я буду находиться здесь!

— Это вполне от тебя зависит, милейший! — ответил Гоуленд много мягче.

Ему казалось, что ему удалось напугать новичка, и он намеревался использовать это положение.

— Ты, говорят, побудешь здесь три месяца? — продолжал он. — Разве ты больше не хочешь работать?

— Ни за что на свете!

— Почему?

— Слушай, я не буду стесняться с тобой! Вижу, что тебе уж больно хочется узнать, в чем дело, но ведь ты никому ничего не скажешь?

— Зачем мне болтать? Пускай другие тебя сами спросят, если им это интересно!

— Совершенно верно! Так вот, видишь ли, в чем дело: я до сих пор, собственно, только и делал, что прожигал жизнь. Это стоило мне довольно много денег. Отец не давал и я залез в долги! Старик несколько раз платил эти долги, но недавно собралась такая сумма, что старик отказался платить дальше! Он, правда, уплатил еще раз, но заявил мне, что мне остается выбрать: либо навсегда уйти из дома и лишиться наследства, либо доказать ему, что я тоже умею работать! Я, конечно, предпочел последнее, так как не хотел, чтобы он меня прогнал, как собаку! А отец придумал коварный план. Он задумал отдать меня не в контору, как я предполагал, а на фабрику в качестве простого рабочего! Таким путем отец надеялся меня исправить!

— Что ж, старик прав! — заметил Марк Гоуленд.

— Отец мой, — продолжал Боб, — давнишний знакомый Кроминга; он к нему и обратился. А так как тут вчера произошло несчастье, то он взял меня с собой сюда, чтобы я поработал на освободившемся месте месяца три! Отец нанял нижний этаж одной из вилл на лучшей улице и там живет. Он богат, у него постоянно в бумажнике не менее тридцати тысяч долларов! Их-то он и хочет подарить мне, если я проработаю успешно три месяца и кроме того он обещает сделать меня тогда своим единственным наследником! Понятно, что при таких обстоятельствах мне только остается работать, иначе я лишусь не только тридцати тысяч долларов, но и всего состояния!

— Да, ты прав! Приятная перспектива получить через три месяца такую сумму! Я бы тоже не отказался от этого! Неужели твой отец постоянно носит при себе такие деньги?

— Конечно! Он мне показывает их каждый день!

— И вы оба живете на улице Принца?

— Да, на вилле № 27! Не правда ли, ведь редко бывает, что простой рабочий живет на роскошной вилле?

— Да, это прямо завидно!

— Как тебе сказать! Неужели ты думаешь, что мне приятно стоять здесь и работать? Отец наложил на меня уж очень строгое наказание!

— Но оно пойдет тебе впрок, в этом я уверен!

— Но мне работа не по вкусу!

— Смотри только не попади в машину! Вчера уже один таким образом погиб здесь!

— Слыхал! — отозвался Боб. — Но я буду осторожен!

Тут подошел мастер Мильман и с оттенком упрека сказал:

— Должен вас просить, мистер Тост, взяться за работу, а не болтать зря! Раз вы находитесь здесь, то и должны работать! Ваш отец дал мне поручение следить за тем, чтобы вы исполняли ваш долг и не бездельничали!

Боб проворчал что-то, но начал возиться у одной из машин, злобно взглянув на Мильмана, который прочитал нотацию и Гоуленду.

Тот тоже злился, но ничего не ответил; а когда ушел Мильман, он крикнул Бобу:

— Не обращай на него внимания! Этот Мильман — дурак, а мы с тобой все-таки будем делать то, что нам нравится!

Боб кивнул головой и с недовольным видом повозился у машины.

Он вздохнул с облегчением, когда, наконец, послышался обеденный гудок.

— Слава Богу, перерыв! — шепнул он Гоуленду. — Вот полдня уже и прошло!

Надев шерстяную куртку, он вышел из фабрики вместе с другими рабочими.

К нему присоединился Марк Гоуленд.

— Нам с тобой по пути! — обратился он к Бобу. — Моя дорога ведет через улицу Принца!

Это не соответствовало истине, так как улица, на которой жил Гоуленд, находилась совершенно в другой части города. Но Боб не подал виду, что знает это.

По дороге они болтали о разных пустяках, а когда они завернули на улицу Принца, Боб сказал:

— А вон отец ожидает меня у дверей! Он с нетерпением ждет моего возвращения и первым делом спросит, как мне все понравилось! Придется притворяться и говорить, что я в восторге от работы!

И, действительно, у калитки виллы № 27 стоял почтенный старец, которого изображал Нат Пинкертон. Завидев Боба, он пошел ему навстречу.

— Вот и ты, Макс! — воскликнул он. — Ну, как дела?

— Недурно, отец! Работа доставляет мне удовольствие и я думаю, что я с ней справлюсь!

— Ну, вот и отлично! Если ты поработаешь как следует, то я, пожалуй, сокращу срок на половину!

Пинкертон при этих словах похлопал себя по боковому карману и хорошо заметил, как Гоуленд наблюдал за ним.

Боб кивнул Гоуленду головой и вслед за стариком вошел в виллу.

Там он рассказал своему начальнику содержание всей беседы с Гоулендом.

— Дело подвигается вперед! — весело воскликнул Пинкертон. — Вот увидишь, этот Гоуленд сегодня же попадет в ловушку! Эти пресловутые тридцать тысяч долларов возымели на него свое действие и он не дождется момента похитить их! А ты будь осторожен после обеда! Я под вечер буду находиться в машинном помещении, причем об этом никто не должен подозревать!

По прошествии часа, молодой Макс Тост опять стал на работу на фабрике Эдварда Кроминга, а Нат Пинкертон, оставшись дома, снял грим старика-отца.

Пинкертон не счел нужным снова переодеться и загримироваться.

Он после обеда отправился в полицейское бюро, где инспектор Ровай встретил его вопросом:

— Ну, что? Есть уже виды на успех?

— Есть! — ответил сыщик. — Надеюсь, что сегодня вечером мне удается доставить к вам убийцу Чарльза Голлиса, ограбившего Еву Голлис!

— Неужели? — воскликнул инспектор. — Так быстро вы разъяснили всю тайну?

— Она была не слишком сложна! — возразил Пинкертон. — У меня бывали дела намного сложнее!

— Не могу ли я помочь чем-нибудь?

— Откомандируйте вечером несколько человек полисменов к фабрике Кроминга. Когда раздастся гудок, то пусть они войдут в то помещение, где произошло несчастье с Голлисом!

— Слушаюсь! Я сам тоже присоединюсь к отряду, так как меня крайне интересует исход этого дела!

— А как поживает мистрис Голлис?

— Врачи говорят, что она останется жива!

— Она пришла в сознание?

— Сегодня утром, на короткое время! Она звала своего мужа и ребенка, но, конечно, ее просьбу нельзя было исполнить! Пока ей еще не говорят об ужасной кончине ее мужа.

— Будем надеяться, что она благополучно переживет эту ужасную катастрофу!

Пинкертон распростился с инспектором и отправился на Ватер-стрит, где в доме № 16 проживал рабочий Марк Гоуленд.

Сначала он осмотрел домик снаружи. Это было серое одноэтажное здание, в заднем флигеле которого занимал помещение Гоуленд.

Пинкертон знал, что Гоуленд женат и потому предполагал, что застанет дома его жену.

Быстро пройдя через ворота, он очутился на маленьком, плохо вымощенном дворе. У заднего флигеля какая-то безобразная, грязная женщина стирала белье в деревянной лохани.

Она пытливо взглянула на Пинкертона и приостановила свою работу, когда он подошел к ней.

Он приподнял шляпу и спросил:

— Вы мистрис Гоуленд?

— Да, это я! Что вам нужно от меня?

— Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз!

— Говорите!

— Но ведь я сказал: с глазу на глаз!

— Нам здесь никто не мешает!

— За нами могут наблюдать из окон!

— А нам-то что? Если у вас есть какие-нибудь секреты, то не говорите громко!

— Но я хотел бы побеседовать с вами в квартире!

Она насторожилась и недоверчиво взглянула на него.

— Да что вам нужно от меня? Не будете же объясняться мне в любви! Не так я уж хороша собой!

— Не говорите чепухи! Я пришел по очень важному денежному делу!

— Это другое дело! Надо было прямо так и сказать!

Она вытерла руки о передник и проводила Пинкертона в маленькую комнатку на нижнем этаже. По грязному виду этого помещения можно было судить о неопрятности хозяйки.

Она пододвинула ему стул:

— Садитесь! А теперь рассказывайте, в чем дело!

С этими словами она подошла к комоду в углу комнаты и открыла верхний ящик. Порывшись немного, она достала оттуда револьвер.

Но в тот же момент Пинкертон, подкравшись к ней сзади, протянул руку через ее плечо и вырвал у нее револьвер.

— Это что значит? — злобно вскрикнула она.

Он отступил на шаг и улыбнулся.

— А это значит, что я терпеть не могу, когда женщины играют такими игрушками! Женщины всегда неосторожны и могут сами себе повредить нечаянным выстрелом! Я отнял у вас револьвер только из-за вас же!

Она дрожала всем телом от ярости.

— Немедленно отдайте револьвер!

— И не подумаю! — сухо отозвался Пинкертон. — Мне кажется, что вы его вообще никогда больше не получите!

— Но ведь это нахальство! Значит, вы врали, когда говорили, что пришли по денежному делу?

— Ничего подобного! Я действительно пришел по поводу некой суммы денег!

— Так говорите же наконец, в чем дело!

— Видите ли, я хотел бы поискать у вас серый кожаный мешочек с двумя тысячами долларов! Насколько мне известно, ваш супруг вчера вечером принес этот мешок сюда и…

Она не дала ему договорить, а внезапно, в слепой ярости, кинулась на него.

Но Пинкертон ожидал этого нападения и, прежде чем она успела прикоснуться к нему, схватил ее за обе руки и заставил опуститься на колени.

Глаза у нее выступили из орбит, на губах показалась пена и безобразное лицо ее исказилось злобой. Она попыталась укусить Пинкертона, но тот в тот же момент так крепко сжал кисти ее рук, что она завопила от боли.

— Не сопротивляйтесь! — резко сказал он. — Сами видите, что вам не справиться со мной!

Но она опять попыталась оказать сопротивление. Он решил положить борьбе быстрый конец, сжал еще раз кисти ее рук, затем сразу выпустил ее, выхватил из кармана кистень и мощным ударом по голове сшиб ее с ног.

Она лишилась чувств, а он быстро поднял ее и привязал к стулу.

Затем он начал обыскивать комнату и смежное помещение, но ничего не нашел.

Спустя некоторое время он услышал, что она пришла в себя. Когда он вошел в комнату к ней, она осыпала его потоками брани, а так как он только молча улыбался, она злилась все больше и больше.

— Можешь искать до второго пришествия! — кричала она. — Все равно ничего не найдешь! Улик против моего мужа нет, его должны оправдать!

— Ошибаешься! — равнодушно ответил Пинкертон. — Твой муж сегодня еще попадет в ловушку! Наверно он тебе говорил, что принесет сегодня тридцать тысяч долларов! Вероятно, вы даже распределили эти деньги!

Она вдруг умолкла и вытаращила на него глаза. По-видимому, она не ожидала такого заявления.

— Но он попадется! — продолжал Нат Пинкертон. — Надо тебе знать, что мнимый Макс Тост, отец которого якобы всегда носит при себе тридцать тысяч долларов, не кто иной, как мой помощник, а я сам изображал старика Франка Тоста!

— А кто ты такой? — с трудом проговорила она.

— Я Нат Пинкертон!

Она окаменела от ужаса и не могла произнести ни одного слова. Имя Пинкертона вселило в нее страх и ужас, и она совершенно растерялась, поняв, что как она, так и ее муж, погибли.

— Дьявол привел тебя сюда! — крикнула она наконец.

— Нет, я случайно попал вчера вечером в дом нечастной Евы Голлис, когда было обнаружено нападение на нее!

— И все-таки ты ничего не сделаешь! Ты не можешь уличить нас ни в чем!

— Посмотрим! Впрочем, Марк Гоуленд сегодня сам выдаст себя, когда попытается сбросить в машину моего помощника!

— Он сделает это!

— Вряд ли!

Нат Пинкертон вынул из кармана лоскуток обгоревшей синей материи и сказал:

— Вот это я нашел в золе в печке соседней комнаты! Вероятно, ты сожгла блузу, в которой вчера ходил твой муж?

Она ничего не ответила, но видно было, что ужас ее все увеличивается.

— Гоуленд хитер! — продолжал Пинкертон. — Он хорошо знал, что несчастный Чарльз Голлис во время борьбы вырвал у него кусок материи из блузы, и что это должно было выдать его! Вот почему старая блуза и была сожжена и он сегодня ходит в новой!

— Все это враки!

— Увидим, увидим! Теперь я уйду и пришлю несколько человек полицейских, которые отведут тебя в тюрьму. Своим поведением ты вполне доказала, что посвящена в дела своего мужа, и потому ты виновата не меньше его самого!

Она скрежетала зубами от ярости, но Пинкертона это мало трогало. Стул, к которому она была привязана, он отодвинул в угол и привязал его к стене, чтобы она не могла опрокинуть его. Затем он всунул преступнице платок в рот и ушел.

Он отправился в полицейское бюро и сообщил о происшедшем, а инспектор Ровай немедленно послал на Ватерстрит несколько полисменов. Жена Марка Гоуленда была переведена и тюрьму.

Приблизительно за час до окончания работ, Пинкертон отправился на фабрику Кроминга.

Он, однако, никому не показался, а подошел к фабричному зданию со стороны смежной пустоши. Оттуда он пробрался на склад, откуда маленькая дверь вела в машинное помещение.

Пинкертон подкрался к этой двери и бесшумно отворил ее. Рабочие были заняты своей работой и не интересовались маленькой дверью в склад.

Сыщик стал пока только наблюдать за работой, обращая особое внимание на Марка Гоулонда, который, по-видимому, был сильно взволнован.

Гоуленд в это время как раз подошел к своему товарищу Максу Тосту.

— Ну, как дела? — спросил он.

— Плохо! Я не могу привыкнуть к работе! — отозвался тот.

— Еще бы! Тебе было бы приятнее сидеть где-нибудь в ресторане за бутылкой шампанского! Что делать! Твой старик прав, что подвергает тебя испытанию! А что он говорил сегодня во время обеда?

— Ты сам слышал, что он обещал сократить срок на половину, если я буду хорошо вести себя!

— Слышал!

— Но я так упрашивал его, что он в конце концов согласился уменьшить испытание до одной недели! Стало быть, мне только нужно поработать одну неделю и тогда я получу тридцать тысяч долларов!

— Большой он у тебя добряк! Я бы не сдался на твои просьбы.

— Он вовсе не так строг, как кажется! Вот увидишь, я сегодня вечером приду домой, буду расхваливать работу и польщу ему немного, то он даст мне деньги еще сегодня и мы немедленно вернемся в Нью-Йорк!

— Это было бы счастье для тебя!

— Так оно и будет!

— А разве твой старик сегодня будет дома, когда ты вернешься с работы?

— Конечно, будет! Он ведь с нетерпением ожидает меня!

— Неужели же он на самом деле постоянно носит деньги при себе?

— Да, в правом боковом кармане!

— Он не боится грабежа?

— А кто будет его грабить? Ведь никто об этих деньгах не знает!

— Но он, конечно, вооружен хотя бы револьвером?

— Ничего подобного!

Марк Гоуленд еле заметно усмехнулся.

Тут вдруг явился мастер Мильман.

— Опять тут идет болтовня? — крикнул он. — Ступайте на работу! Вы постыдились бы, Гоуленд, что постоянно отрываете новичка от работы!

Гоуленд ничего не ответил, а только рассмеялся. Мильман сердито взглянул на него, а тот воскликнул:

— Мне надоело! Работа мне давно уже не нравится!

— Что ж, не работайте! Нам таких, как вы, не нужно!

— Будьте покойны, я и без вас сумею устроиться! — насмешливо отозвался Марк Гоуленд.

Мастер ничего не ответил, а вышел из машинного помещения.

Время окончания работ подходило все ближе. Оставалось еще только несколько минут и рабочие уже начинали уходить в умывальную.

Боб хотел присоединиться к ним, но Марк Гоуленд крикнул ему:

— Послушай, Макс Тост!

«Начинается!» — подумал молодой сыщик и невольно оглянулся, нет ли где-нибудь начальника, но никого не увидел.

Он повернулся к Гоуленду и спросил:

— Что тебе?

Гоуленд оглянулся во все стороны и, увидев, что все рабочие ушли, сказал:

— Иди сюда, мне надо с тобой поговорить!

Он довел Боба до самой машины.

— В чем дело? — спросил Боб. — Ведь потолковать можно и потом, на улице.

— Нет, только здесь! — проговорил Марк Гоуленд, который всем телом дрожал от волнения.

— Что тебе нужно?

— Одолжи мне пятьсот долларов!

— Да ты никак с ума спятил? У меня при себе и пяти долларов нет!

Марк Гоуленд схватил молодого рабочего за руки и прошипел:

— Не лги! Сын такого богача всегда имеет при себе деньги. Давай то, что я прошу!

— При всем желании не могу!

— Черт возьми! — воскликнул Марк Гоуленд. — Если ты не дашь мне денег сию же минуту, то плохо тебе будет!

— Что такое? Ты угрожаешь мне? Я сейчас же доложу мастеру!

Боб хотел было отойти, но тут Гоуленд сзади схватил его и крикнул:

— Так умри же!

Он поднял молодого сыщика на воздух и хотел изо всей силы швырнуть в машину.

Но в этот момент Нат Пинкертон, который успел в это время юркнуть в машинное помещение, железной рукой схватил преступника за шиворот.

— Стой, негодяй! — крикнул он. — Во второй раз тебе такое убийство не удастся!

Преступник заревел от ярости, выпустил Боба и бросился на своего нового противника.

Но прежде чем он успел схватить его, Боб накинулся на него сзади, а Пинкертон нанес ему кистенем удар по виску, так что он моментально свалился, как пень.

Затем сыщик дал свисток и в следующую секунду несколько полисменов, под предводительством самого инспектора Ровая, вошли в помещение. Они были готовы вступить в бой, но сразу увидели, что дело уже сделано без них.

— Он попал в ловушку! — заявил Нат Пинкертон. — Вот этот Марк Гоуленд убил несчастного Чарльза Голлиса и он же совершил нападение на Еву Голлис!

Сбежавшиеся рабочие слышали эти слова Пинкертона и громко выражали свое негодование.

Когда Марк Гоуленд пришел в себя и увидел себя окруженным полисменами, он сначала яростно хотел броситься на них. Но это, конечно, ни к чему не привело и он скоро притих, когда Пинкертон сказал ему, кто такие Тост-отец и Тост-сын.

Когда Гоуленд узнал, что его жена уже сидит в тюрьме, он безропотно подчинился полиции.

Под давлением улик он сознался, что швырнул Чарльза Голлиса в машину, с тем, чтобы получить возможность украсть его деньги. То же самое он намеревался сделать и с Максом Тостом, а затем собирался отправиться на виллу, напасть на отца молодого рабочего и похитить у него тридцать тысяч долларов.

При вторичном обыске на квартире Гоуленда Нат Пинкертон нашел кожаную сумочку с двумя тысячами долларов под одной из половиц.

Преступник был приговорен к смертной казни и скончался на электрическом стуле, жена же была посажена на несколько лет в тюрьму.

Ева Голлис поправилась и впоследствии вышла замуж за хорошего человека.

Все население Нью-Йорка было взволновано вестью об ужасном убийстве.

Все были убеждены, что произошло убийство, хотя не были обнаружены ни убийца, ни убитые.

Газеты были полны сообщениями о загадочном преступлении и всевозможными догадками; в них только и говорилось, что об этом деле.

В первый день сообщение в «Нью-Йорк Геральд» было озаглавлено словом:

«Рука!»

На второй день статья носила заглавие:

«Голова!»

А на третий день заглавие гласило:

«Сердце!»

На четвертый день в той же газете появилась статья, начинавшаяся следующими словами:

«Рука! Голова! Сердце!

Все новые таинственные находки! Несомненно, полиция в данном случае нашла части тела убитого. Но кто этот убитый? Кто убийца? Выяснить это будет трудно, так как нет решительно никаких данных!»

Газета была права. Нью-Йоркская полиция, обыкновенно очень находчивая, на этот раз очутилась в полном недоумении.

Дело обстояло так.

7 августа 18… года на пристани Ист-Ривер, вблизи Восемьдесят шестой улицы, несколько подростков удили рыбу.

Улов у них был небольшой, и они около шести часов вечера уже собирались прекратить свое занятие, как вдруг один из них громко вскрикнул:

— Вот я и поймал! В этой рыбке не меньше шести фунтов! Скорей, помогите мне вытащить ее!

Товарищи прибежали к нему на помощь и вместе с ним стали вытаскивать из воды мнимую большую рыбу.

Но разочарование их было весьма сильно, когда они увидали, что поймали вовсе не рыбу, а какой-то пакет, обвязанный веревочкой, за которую и зацепился крючок.

Мальчики вытащили пакет на берег.

— Может быть, кто-нибудь бросил в воду какой-нибудь клад! — воскликнул один из них. — Тогда мы заработаем треть стоимости, а если потерявший не явится, то и весь клад будет наш!

— Знаешь, Джим, — отозвался другой, — в этом пакете, может быть, находится тысяч десять!

— Посмотрим! — ответил Джим, вынул перочинный ножик, перерезал веревочку и развернул пакет.

Но вдруг все мальчики в один голос громко вскрикнули от ужаса: в пакете лежала белая как снег полная человеческая рука, лишь на конце немного испачканная кровью.

Мальчики поспешили отнести свою находку в полицейское бюро. Там установили, что рука, несомненно, принадлежала молодой женщине. Но вместе с тем полиция предположила, что рука была брошена в воду каким-нибудь студентом, после произведенных над ней анатомических исследований.

На другой день, 8 августа, в полицию была доставлена другая находка, тоже из Ист-Ривер, выловленная, однако, много дальше, недалеко от Сто шестьдесят первой улицы.

Там стояла маленькая вилла, в которой проживала семья одного нью-йоркского коммерсанта.

Утром 8 августа прислуга этой семьи полоскала в реке белье. Она обратила внимание на какой-то подплывавший предмет, похожий на черный шар. В лучах утреннего солнца он ярко блестел.

Прислуга вытащила шар из воды и увидела, что то был пакет, завернутый в клеенку.

Она развернула его, в ужасе вскрикнула и помчалась к хозяину, которому и доложила, что нашла в реке человеческую голову.

Тот немедленно поехал в полицию и передал там кому следовало эту голову.

Полиция сразу установила, что голова была завернута в такую же клеенку, как накануне рука.

Явилось предположение, что кем-то совершено ужасное убийство. Ясно было видно, что голова и рука принадлежали одному и тому же лицу: несомненно красивой молодой женщине лет двадцати с небольшим, с черными волосами, хорошо сохранившимися, с правильными чертами лица, безукоризненно белыми зубами, среди которых недоставало только одного из коренных.

В тот же день вся полиция Нью-Йорка была поставлена на ноги.

Прежде всего надо было установить личность убитой, чтобы затем постараться напасть на след убийцы.

Но 9 августа была сделана еще одна находка, самая ужасная из всех.

За чертой города, в дачном поместье Блю-Пойнт, утром гуляла какая-то дама со своей собакой.

Собака вдруг бросилась в кусты и вытащила оттуда какой-то предмет, завернутый в черную клеенку.

Дама, читавшая газеты, знала, какую роль играла при этих находках черная клеенка. Поэтому она вырвала пакет у собаки, но не открыла его, а доставила в полицейское бюро. Там открыли его и нашли человеческое сердце.

Вызванный полицейский врач установил, что сердце это принадлежало молодой женщине лет двадцати.

Сердце было вполне здорово. Оно, по заявлению врача, было вырезано из груди с поразительной ловкостью.

Об этой ужасной находке немедленно была извещена нью-йоркская полиция, которая приобщила сердце к ранее найденным руке и голове.

Во всех газетах появились воззвания, обращенные к домовладельцам и содержателям квартир, в которых им предлагалось немедленно заявить полиции, если бы кто-нибудь из жильцов исчез.

Но никто не отозвался.

Загадка так и осталась неразгаданной.

Четыре полицейских инспектора, представляющие собою высшую полицейскую власть города Нью-Йорка, решили прибегнуть к содействию великого сыщика Ната Пинкертона, который один только и мог помочь в этом деле.

Пинкертон хорошо сознавал, что случай этот весьма сложен и загадочен.

Кроме трех найденных случайно частей тела, не существовало никаких данных.

Найденные голова, рука и сердце были доставлены Пинкертону на квартиру. Были приняты меры, чтобы эти части тела не могли разложиться в течение хотя бы нескольких недель.

В то время как начинается наш рассказ, Пинкертон находился ночью в своем рабочем кабинете, а перед ним на столе лежали все три находки.

Он нисколько не сомневался в том, что все три части тела принадлежали одному и тому же лицу и что это лицо было убито.

Пинкертон внимательно разглядывал находки и думал:

«Скорее всего можно будет напасть на след, основываясь на руке, а потому ее-то и нужно получше рассмотреть. Колец на пальцах нет: их убийца, конечно, предусмотрительно снял. Но на втором пальце заметно углубление, по которому можно судить, что тут было надето кольцо, по-видимому, довольно широкое. Не думаю, чтобы это кольцо было украшено камнями: углубление на пальце тянется кругом пальца вполне равномерно, и я сказал бы, что это было именно обручальное кольцо. Дело в том, что люди обыкновенно совершенно не снимают обручальные кольца. Они снимают на ночь все кольца, за исключением обручального. Это кольцо не мешает во время умывания, так как на нем нет камней и выпуклостей. А если на этой руке было обручальное кольцо, то убитая, несомненно, была замужняя женщина. Это опять наводит на мысль, что какой-нибудь муж, которому надоела жена, пожелал от нее избавиться, хотя не следует увлекаться подобными скороспелыми выводами. Убитая была очень красива, а это не согласуется с предположениями, что она надоела мужу. Правда, далеко не всегда красота приносит счастье, но большинство мужчин из-за красоты женщины прощают ей все. Что касается головы, то она отрезана от туловища очень острым ножом. Больше ничего нельзя сказать по поводу головы. Остается сердце!»

Пинкертон поставил лампу так, что яркий свет ее упал на лежавшее на фарфоровой дощечке сердце.

«Все врачи, с которыми я беседовал по этому поводу, — продолжал свои размышления Пинкертон, — заявили, что весьма трудно вырезать сердце из груди, да еще так аккуратно. Они говорят, что так ловко вырезать сердце может только врач. Отсюда получается вывод, что убийство совершено каким-нибудь врачом! Это все-таки уже маленькое указание. Но врачи забывают, что есть еще и другие мастера резать, именно мясники! Они тоже очень искусно умеют разрезать тело. Стало быть, убийца мог быть врачом или мясником. Однако все эти выводы ни к чему не приводят! Придется прибегнуть к неприятной мере!»

— Послушай, Боб, иди сюда!

Боб Руланд, помощник Пинкертона, моментально явился.

— Который теперь час, Боб?

— Около одиннадцати. На дворе темно, идет сильный дождь.

— Тем хуже для тебя, Боб, так как тебе немедленно придется отправиться в редакции шести наиболее распространенных газет. Там отдашь вот это объявление, которым я прошу заинтересованных лиц явиться ко мне на квартиру для осмотра найденных частей тела.

— Вот прибегут-то! — заметил Боб. — Не отбиться нам тогда от посетителей.

— Это мне как раз и нужно! — возразил Пинкертон. — А мы с тобой будем внимательно наблюдать за всеми лицами, которые подойдут к столу для осмотра.

— Понимаю! Вы полагаете, начальник, что сюда явится и сам убийца и что он при виде частей тела своей жертвы невольно выдаст себя каким-нибудь возгласом или движением?

— Это старая истина! — ответил Пинкертон, кладя руку на плечо Боба. — Убийцу всегда влечет какая-то непреодолимая сила к месту совершения преступления или туда, где сохранились следы этого преступления. А теперь ступай, мой милый, и дай объявления! Я хочу, чтобы они завтра же оказали свое действие.

Боб ушел и вернулся спустя часа два с докладом, что все устроено.

На следующий день публика валом валила в квартиру Пинкертона.

В первый же день перебывало человек семьсот.

Полиция должна была принять меры для того, чтобы толпа не произвела беспорядка. Посетители пропускались по очереди.

И действительно, случай был интересен.

Прежде всего, всякому представлялась возможность наяву увидеть все три находки. Кроме того, многие приходили из любопытства, чтобы взглянуть на домашнюю обстановку знаменитого сыщика.

Приходили и мужчины, и женщины, богачи и бедняки, умные и глупые, торговки и шикарно разодетые дамы.

Все они с напряженным вниманием разглядывали помещенные под стеклянным колпаком руку, голову и сердце, и все охотно побеседовали бы с сыщиком.

Но Пинкертон устранил необходимость беседовать с посетителями.

Официально его не было дома, на самом же деле он находился среди посетителей.

Он искусно загримировался пожилым седовласым ученым, который, казалось, никак не мог оторваться от этого редкого зрелища. С ним вместе пришел какой-то молодой студент, под видом которого скрывался Боб Руланд.

Благодаря своему гриму оба сыщика имели полную возможность наблюдать за каждым посетителем и сейчас же заметить, если бы кто-нибудь проявил признаки необычного волнения.

Нов течение первого дня ничего особенного не произошло.

Любопытные посетители очень внимательно рассматривали выставленные части тела; каждый волновался по-своему, но не было никого такого, кто хотя бы слегка возбудил подозрения Пинкертона.

Второй день тоже не дал никакого результата.

По-видимому, и третий день не обещал ничего нового. Было уже шесть часов вечера.

Ярко горела люстра и освещала таинственные находки.

В гостиной находилось человек сорок и в числе их также загримированные Пинкертон и помощник его Боб Руланд.

Вдруг вошла какая-то молодая, очень красивая дама в изящном платье. Она подошла к столу с трудно скрываемым страхом и брезгливостью и взглянула на голову.

Внезапно она вскрикнула и выбежала из комнаты.

— За нею, Боб! — крикнул Пинкертон. — Выследи ее! Я должен знать, кто она такая!

Боб уже не слушал его. Он стремительно помчался вдогонку за неизвестной.

А Пинкертон, сильно волнуясь, остался.

То обстоятельство, что красавица при виде головы вскрикнула, ясно доказывало, что она так или иначе знала жертву убийства.

Знала ли она ее лично? Была ли она причастна к убийству? Вид этой дамы был очень изящный, но Пинкертон никогда не судил по внешнему впечатлению. Напротив, изящный костюм или платье всегда усиливали его подозрения, раз они уже зародились.

В течение целого часа Пинкертон ждал.

Ровно в семь часов парадная дверь его квартиры закрылась и дальнейший доступ посетителей был прекращен.

В начале восьмого вернулся Боб.

— Ну что, Боб? — спросил его Пинкертон. — Поймал?

— Поймал! Она живет на Парк-авеню в доме тринадцать. Отец ее — биржевой агент Флинн. Зовут ее Эдитой, под судом и следствием она не состояла, отец ее любит безумно. Она особа состоятельная и в прошлом году ездила на два месяца в Европу.

— Каким образом ты узнал это?

Боб опустился в кресло, так как, по-видимому, сильно устал.

— Она сбежала вниз по нашей лестнице, прежде чем я успел ее схватить, — продолжал он. — Затем она подбежала к первой попавшейся коляске и быстро уехала. Мне оставалось только бежать вслед за коляской, а это дело не легкое — ведь отсюда до Парк-авеню хороших три четверти часа! На месте я сначала поговорил с женой швейцара и дал ей понять, что юной красавицей интересуется некий очень богатый человек. Когда я сунул ей доллар, она стала разговорчивей. Оттуда я отправился в ближайший магазин колониальных товаров и побеседовал немного с владельцем. А в конце концов я пошел бриться к соседнему парикмахеру!

— И что ты узнал еще?

— Парикмахер разболтался без всякого стеснения. Оказалось, что дело с путешествием в Европу не совсем чисто. Парикмахер выразился приблизительно так: «Знаем мы эти путешествия, которые совершает молодая, красивая женщина и возвращается домой с более стройной фигурой, чем раньше!»

— Завтра утром я постараюсь побеседовать с мисс Эдитой Флинн с глазу на глаз! — заявил Нат Пинкертон. — Мне почему-то кажется, что мы напали на верный след!

В полдень следующего дня какой-то хорошо одетый господин попросил прислугу биржевого агента Флинна передать мисс Эдите визитную карточку.

На этой карточке было напечатано:

Прислуга вскоре вернулась и попросила посетителя в гостиную.

Там его принял довольно полный господин с гладко выбритым лицом. Он приветливо спросил:

— Вам угодно видеть мою дочь? Я ее отец! Она еще за туалетом, но скоро выйдет! Но не будете ли вы любезны сказать мне, что вам от нее угодно?

— Я имел удовольствие познакомиться с вашей дочерью, — ответил Кестлер, — на том пароходе, с которым она в прошлом году ездила в Европу!

— А, на «Этрурии»?

— Совершенно верно! Мы с мисс Эдитой беседовали довольно часто, а на прощание она взяла с меня слово, что я посещу ее, если буду в Нью-Йорке. А так как я теперь приехал сюда по делам, то мне казалось необходимым исполнить данное мною обещание!

— Ну конечно, мистер Кестлер! — ответил Флинн. — Моя дочь будет очень рада! А вот и она сама!

Отворилась дверь и на пороге в прелестном утреннем туалете появилась Эдита Флинн.

— Послушай, Эдита! — обратился к ней Флинн. — Вот мистер Кестлер, с которым ты познакомилась на пароходе «Этрурия»!

Она остановилась как вкопанная.

Она тяжело дышала и широко раскрыла глаза, в недоумении и смущении глядя на композитора.

— Неужели вы меня не узнаете, мисс Эдита? — воскликнул Кестлер, подойдя к ней и взяв ее руку.

Рука эта была холодна как лед.

— Неужели вы не помните, — продолжал Кестлер, — что я постоянно имел честь сидеть с вами рядом за табльдотом? Что вы перелистывали мне ноты, когда я играл на рояле?

— Да, конечно, помню! — проговорила Эдита, задыхаясь от волнения. — Очень рада видеть вас, мистер…

— Фридрих Кестлер! — докончил композитор. — А я тем более рад видеть вас, мисс Эдита! Ну, как вы изволили провести время в Европе?

— Господа, прошу меня извинить! — прервал их старик Флинн. — Я должен ехать на биржу! Вас, мистер Кестлер, я прошу заходить к нам почаще! Мы всегда будем рады видеть вас!

Он крепко пожал композитору руку, поцеловал Эдиту в лоб и уехал.

— Милостивый государь! — злобно крикнула теперь Эдита, топнув ногой. — Я не знаю вас и не имею понятия, что вам может быть нужно от меня! Знаю только, что я с вами не знакома!

— Конечно мы с вами не знакомы! — спокойно ответил композитор. — Ведь вы никогда не были на пароходе «Этрурия» и в прошлом вовсе не ездили в Европу, а…

— Да кто вы такой? — прервала его Эдита дрожащим голосом. — Боже! Да вы похожи на полицейского!

— Еще хуже, — ответил композитор. — Я Нат Пинкертон!

С этими словами он снял свой парик и фальшивые усы. Эдита в ужасе опустилась в кресло.

Пинкертон наклонился к ее уху и быстро прошептал:

— Мисс Эдита Флинн, даю вам честное слово, что все, что касается лично вас, останется между нами! Я только должен знать всю правду! Если вы мне правды не скажете, то сегодня же ваш отец узнает, что вы обманули его, что вы никогда не были на «Этрурии». Он узнает, что… Но вот тут-то и начинается то, что я должен узнать от вас! Где находились вы в течение тех двух месяцев, якобы проведенных вами в Европе?

— Умоляю вас, мистер Пинкертон, не спрашивайте, — взмолилась Эдита. — Будьте милосердны!

— Я облегчу вам вашу задачу. В промежуток этих двух месяцев вы родили ребенка, не правда ли?

— Да, это правда, — еле слышно прошептала она.

— Где именно? Говорите скорее! Нам могут помешать!

— Я скажу вам все, мистер Пинкертон, — проговорила Эдита почти шепотом. — Я люблю одного бедного юношу, немца по происхождению. Мой отец не позволяет мне выйти за него замуж, так как мой возлюбленный всего только бедный приказчик. Мы повенчались тайком. Когда я почувствовала себя матерью, я не рискнула сказать об этом отцу. Под предлогом путешествия в Европу я отправилась к одной акушерке, которая содержит родовспомогательный приют.

— Где находится этот приют и как зовут эту акушерку?

— Зовут ее миссис Мильтон, а приют находится на Лонг-Айленде, вблизи Блю-Пойнт.

— Вот как! — заметил Пинкертон, вспомнив, что таинственное сердце было найдено именно в кустарнике, вблизи той же местности. — Вчера вы были на моей квартире, мисс Эдита, и видели те части тела, которые в настоящее время сильно занимают меня: голову, руку и сердце. При виде этих находок вы вскрикнули и убежали. Я прошу вас, мисс Эдита, именем закона, ответить мне: вы узнали голову?

— Да, узнала!

— Чья это голова?

— Выслушайте меня, мистер Пинкертон, я расскажу вам все подробно. В доме этой миссис Мильтон я занимала комнату совместно с другой молодой женщиной. Она еще до моего поступления в приют родила ребенка и уже находилась на пути к выздоровлению. Она ушла из приюта через три дня после того, как я туда поступила.

— Как звали ее?

— Вы понимаете, мистер Пинкертон, что в таких местах люди не называют своей настоящей фамилии, а ограничиваются одним лишь именем. У этой дамы было имя Феба. Она была так прелестна, что я не могла на нее насмотреться: волосы у нее были черные, глаза темные, сверкающие, губы красные, полные. Мы сошлись с ней, и она рассказала мне свою судьбу. Она была бедная девушка и служила в качестве секретаря. В Филадельфии она поступила на службу к некоему присяжному поверенному, который соблазнил ее, но поклялся жениться на ней. Она говорила, что пока она находится в приюте мисс Мильтон, он должен был разойтись со своей нелюбимой женой. После развода они и собирались повенчаться. В случае же, если бы развод не состоялся, они хотели бежать на запад.

— И вот, пробыв еще три дня в приюте, — спросил Пинкертон, — она уехала?

— Да, она вполне оправилась и ей незачем было оставаться дольше!

— Приехал ли кто-нибудь за ней?

— Она говорила, что ее возлюбленный ожидает ее в Нью-Йорке, что она собирается встретиться с ним в одной из гостиниц и что после этого будет решен вопрос, вернуться ли им в Филадельфию или уехать на запад. Мы распростились очень сердечно и она даже подарила мне кое-что на память.

— Вот как! Вы сохранили эту вещь? Нельзя ли мне взглянуть на нее?

— Конечно, можно, — ответила Эдита, — погодите минуточку, я сейчас принесу сюда.

Она вышла, а Пинкертон, оставшись один, подумал: «Несомненно, след найден. Дело начинает проясняться. Мне кажется, этот адвокат совершил преступление, намереваясь избавиться от надоевшей ему девушки».

Но тут вернулась Эдита и прервала его размышления.

В руке она держала пенковую пряжку, усыпанную маленькими бриллиантами.

— Вот смотрите, — сказала Эдита, — вот эту пряжку подарила мне Феба.

— Я попрошу вас, мисс Эдита, — ответил Пинкертон, — дайте эту пряжку мне. Для меня она имеет огромное значение.

— Пожалуйста, берите. Но неужели вы думаете, что несчастная Феба убита? Голова, которую я видела вчера у вас, действительно ее, и я невольно вскликнула от ужаса, когда взглянула на нее.

— За этот возглас я вам чрезвычайно благодарен, — ответил Пинкертон с улыбкой, — как и вообще за все ваши сообщения. Смею вас уверить, что я никому не выдам вашей тайны. Если я могу служить вам чем-нибудь в вашем деле, я готов служить вам.

— Мистер Пинкертон! Вы пользуетесь таким всеобщим почетом и отец вас очень уважает. Быть может, действительно вы можете что-нибудь сделать! Я так сильно люблю своего мужа!

— Назовите мне его имя и фамилию. Я наведу о нем справки, и если это будет в моей власти, то я окажу вам содействие.

— Его зовут Артур Норман.

— А где он служит?

— Он недавно имел несчастье лишиться места и теперь состоит письмоводителем у одного адвоката.

— У какого именно?

— У Франциска Бланка. Но я вам покажу фотографическую карточку Артура. Я ее постоянно ношу с собой.

Она вынула маленький медальон и Пинкертон подошел с ним к окну.

Артур Норман, судя по карточке, был очень красивый мужчина. Пинкертон вполне понимал, что молодая девушка могла согласиться вступить с ним в тайный брак.

— Итак, мисс Эдита, — произнес Пинкертон, — я постараюсь помочь вам. Ведь я у вас в долгу, но надеюсь, что вскоре мы с вами поквитаемся.

Он распростился с ней и ушел.

Выйдя на улицу, он торжествовал. Он теперь знал, кто была убитая, части тела которой были найдены.

Пинкертон хорошо понимал, что прежде всего надо было узнать, какой именно адвокат из Филадельфии находился в Нью-Йорке в промежутке семи дней, между первым и восьмым августа.

Узнать это было очень нелегко.

Прежде всего, в Филадельфии имеется около двух тысяч адвокатов; многие из них часто приезжают в Нью-Йорк, иные приезжают попросту повеселиться.

Пинкертон немедленно принялся за розыски.

Он откомандировал своих помощников, приказал им составить списки приезжих в гостиницах.

На другое утро у Пинкертона в руках уже было несколько списков, из которых было видно, что в указанный промежуток времени в Нью-Йорке перебывало семьдесят пять адвокатов из Филадельфии, останавливавшихся в разных гостиницах.

Надо было теперь выяснить, который из этих семидесяти пяти выехал из Нью-Йорка после седьмого августа.

Пинкертон основывался на предположении, что убийца немедленно после совершения преступления выехал домой в Филадельфию.

Сеть стала теперь стягиваться уже.

Оказалось, что после седьмого августа выехали десять филадельфийских адвокатов.

Пинкертон записал имена этих десяти адвокатов и выехал в Филадельфию, намереваясь посетить их всех по порядку.

Прибыв в Филадельфию, он прежде всего справился, который из намеченных десяти адвокатов недавно уволил секретаршу.

Оказалось, что только один адвокат сделал это: именно некий Ричард Ноллет, контора которого помещалась на лучшей улице Филадельфии.

Далее Пинкертон узнал, что у адвоката Ноллета служила прехорошенькая черноволосая девушка, уволенная, однако, со службы первого июля.

— А почему ее уволили? — спросил Пинкертон. — Или почему она ушла?

Ему ответили обычным в таких случаях пожиманием плеч и многозначительной улыбкой.

Пинкертон теперь уже более не сомневался.

Он начал наводить справки о Ноллете, но, в общем, узнал о нем только одно хорошее.

Ноллету было лет тридцать пять. Прежде у него была великолепная практика. Он считался выдающимся защитником по уголовным делам и выступал не только в самой Филадельфии, но и в Нью-Йорке, где на суде пользовался большим успехом.

За последнее время Ноллет часто приезжал в Нью-Йорк. Говорили даже, что в течение последнего года он больше был в Нью-Йорке, чем в Филадельфии.

В Филадельфии его замещал коллега, а сам он пожинал лавры в Нью-Йорке.

По вопросу о браке Ноллета, по-видимому, тоже не все было в порядке. Еще будучи студентом, Ноллет женился по любви на молодой девушке. Но брак этот вышел неудачным.

Ходили слухи, что в роскошной квартире Ноллета часто происходили ссоры и недоразумения. Говорили даже, что Ноллет собирается развестись с женой.

Собрав все эти сведения, Пинкертон решил лично познакомиться с Ноллетом, не давая ему, конечно, понять, для чего именно он к нему является.

Надо было только выдать себя за клиента.

И вот Пинкертон отправился в контору Ноллета.

Едва только он переступил порог кабинета адвоката, как остановился как вкопанный.

Ведь это лицо, казалось, было ему знакомо.

Ноллета нельзя было назвать красивым — черты лица были слишком неправильны — и все-таки он производил приятное впечатление.

Ноллет встретил Пинкертона очень любезно.

Сыщик назвался Гольманом. Он во всех деталях изложил ему якобы затеянную им тяжбу.

Ноллет вел себя с таким достоинством, что предполагать в нем преступника казалось нелепостью.

Во время беседы Ноллет как-то особенно взглянул на Пинкертона, и тут последний сразу вспомнил, откуда он знает это лицо.

Ноллет был поразительно похож на Артура Нормана, о котором Пинкертону рассказывала Эдита Флинн.

Но ведь Норман был бедный писец, а Ноллет — один из лучших адвокатов Филадельфии.

Однако Пинкертону не раз приходилось иметь дело с людьми, ведущими двойную жизнь.

Ноллет часто бывал в Нью-Йорке и, таким образом, можно было допустить, что он сблизился с Эдитой Флинн под видом бедного клерка.

А если этот Ноллет действительно соблазнил свою секретаршу и сошелся также с Эдитой Флинн, то он таким образом погубил двух девушек.

Обеих он отправил в приют миссис Мильтон, вблизи Блю-Пойнта.

По-видимому, эта миссис Мильтон состояла в заговоре с Ноллетом.

«Надо будет залучить этого господина в Нью-Йорк! — подумал Пинкертон. — Надо, чтобы Эдита Флинн увидела его! Только она может удостоверить, одно ли и то же лицо Ноллет и Норман!

Пинкертон дал беседе такое направление, что выяснилась необходимость в новом свидании.

— Вы уж меня извините, мистер Ноллет, — сказал он, — но мне чрезвычайно неудобно ехать еще раз сюда, в Филадельфию, так как меня дела задерживают в Нью-Йорке. Нельзя ли устроить так, чтобы мы с вами увиделись там?

— Можно, — ответил Ноллет, — я буду там послезавтра. У меня там постоянно имеются дела в судах, так что если вы пожелаете со мною увидеться, то я к вашим услугам.

— Пожалуй, удобнее всего будет, если вы приедете ко мне на дом. Там вы можете, кстати, рассмотреть все документы, относящиеся к моему делу.

— Можно и это, — согласился Ноллет. — Дайте мне ваш адрес и время, когда я могу застать вас.

Пинкертон без замедления ответил:

— Я живу на Четвертой авеню в доме номер триста одиннадцать, и вам остается только спросить меня у швейцара. Удобнее всего было бы, если бы вы пожаловали ко мне послезавтра в семь часов вечера. Вечером и вы, и я будем более свободны.

— Отлично! Я буду непременно. Прошу вас только еще внести мне в виде задатка сто долларов, такое уж у меня положение.

— С удовольствием, — ответил мнимый клиент.

Он уплатил сто долларов, распростился с Ноллетом и уехал обратно в Нью-Йорк.

Он сильно волновался, так как в данном случае надо было разоблачить уже не одно, а два преступления: во-первых то, к которому относились найденные голова, рука и сердце, а затем злодеяние, совершенное по отношению к Эдите Флинн.

Пинкертон еще в тот же вечер послал Боба на Четвертую авеню в дом номер триста одиннадцать.

Там проживал некий Гольман, состоявший на постоянной службе у Пинкертона в качестве агента и помощника. Не раз уже он предоставлял сыщику свою квартиру, когда надо было заманить какое-нибудь подозрительное лицо.

Пинкертон приказал передать Гольману, чтобы он предоставил в его распоряжение на вечер две комнаты, расположенные рядом.

Затем Пинкертон написал Эдите Флинн и попросил ее пожаловать на Четвертую авеню в дом номер триста одиннадцать, в квартиру мистера Гольмана, в половине седьмого вечера.

Пинкертон знал заранее, что Эдита явится.

Но предварительно он хотел заручиться еще другой свидетельницей, более достоверной, чем Эдита Флинн.

На другой день он вышел из дома в изящном, даже франтоватом костюме, сшитом по последней моде, в безукоризненном цилиндре, в лакированных туфлях, с большим цветком в петличке и в желтых перчатках.

В руке он нес тросточку с серебряным набалдашником, ко всему этому он еще надушился какими-то крепкими духами.

На голове у него был белокурый парик, а лихо закрученные усики дополняли общее впечатление.

На вид ему было лет под тридцать.

Он взял коляску и поехал до переправы через Ист-Ривер. С другого берега он поехал дальше по железной дороге.

На третьей станции, в Блю-Пойнте, он вышел из вагона и направился искать приют миссис Мильтон.

Найти этот приют было нетрудно.

Здание представляло собою хорошенькую виллу с террасой и окнами, закрытыми зелеными шторами снаружи и шелковыми занавесями внутри.

Дверь виллы оказалась заперта.

Пинкертон позвонил.

Появился какой-то пожилой, довольно несимпатичного вида лакей, который и проводил Пинкертона в уютно обставленную гостиную.

Едва только он успел сесть в одно из шелковых кресел, как в комнату вошла миссис Мильтон.

Это была женщина лет сорока, с признаками былой красоты. Теперь черты лица ее расплылись, так что маленькие серые глаза ее еле были видны за толстыми щеками.

— Сударыня, — заговорил Пинкертон, — меня направили к вам добрые знакомые. Не скрываю, что я явился к вам по весьма щекотливому делу.

— Если так, — ответила миссис Мильтон, — то будьте добры назвать мне имя того лица, которое направило вас ко мне.

«Осторожная дама, — подумал Пинкертон, — ей надо знать имя. Ну, что ж, можно»

— Сударыня, — сказал он, — я убежден, что если я назову вам имя моего приятеля, который прислал меня к вам, вы будете вполне спокойны. Меня направил к вам адвокат Ноллет из Филадельфии.

— В таком случае сердечно приветствую вас! — воскликнула миссис Мильтон и подала Пинкертону руку. — А теперь вы можете без всякого стеснения рассказать мне, в чем у вас дело.

— Нас здесь никто не услышит?

— Будьте покойны!

— Я хочу сказать, нельзя ли нас подслушать?

— Еще раз повторяю, будьте весьма покойны. То, что вы скажете, услышу только я одна, а я умею молчать. Ведь речь, несомненно, идет о какой-нибудь даме?

— Вы облегчаете мне мою задачу, — проговорил сыщик. — Действительно, речь идет о даме. Я ухаживал за этой дамой и вот…

— Появились последствия?

— Именно. К сожалению, появились. А это меня сильно озабочивает.

— Замужем ли эта девица?

— Девица, бедная девица. Что же поделаешь? Любви, знаете, все возрасты…

— Ну, конечно, конечно. В каком же она теперь находится положении?

— Да вот, со дня на день можно ожидать…

— Так пришлите ее ко мне в приют. Здесь я устрою все.

— Этого мало, сударыня. Дело в том, что я женат.

— Пустяки! — ответила миссис Мильтон. — Это делу не мешает.

— Не скажите! Дело обстоит много хуже. Девица эта требует, чтобы я женился на ней, чтобы я развелся со своей женой.

— Неужели? Странно.

— Почему вы находите, что это странно? Разве вы уже слыхали об этом?

— Мало того! На самом деле, это чрезвычайно странно. Точно такой же случай, как…

— Как с кем?

— Я вам говорила, что я умею молчать.

— Если вы не скажете, то я вам скажу. Я хорошо знаю, что мой приятель Ноллет находился точно в таком же положении.

— Совершенно верно, — отозвалась миссис Мильтон, — но я не хочу распространяться об этом.

— Оно и лучше! Будем говорить только о моем деле. Вы понимаете, что я не могу допустить, чтобы эта девица явилась к моей жене. Я боюсь скандала, а довести дело до суда я никоим образом не могу. Помогите мне, миссис Мильтон, обезвредить эту девушку!

— Но позвольте, милостивый государь! Каких услуг требуете вы от меня?

Пинкертон вынул бумажник и взял тогда несколько банковых билетов, по тысяче долларов каждый.

Только весьма опытный глаз мог бы заметить, что эти билеты были фальшивые.

Пинкертон иногда пользовался фальшивыми деньгами. Полиция знала об этом, но она знала также, с какой целью ими пользуется сыщик.

Бывали случаи, когда надо было произвести крупные платежи какому-нибудь преступнику, а в таких случаях настоящие деньги были неуместны.

Пинкертон положил на стол десять билетов по тысяче долларов и сказал:

— Сударыня, я не знаю, сколько вам заплатил Ноллет, но я ассигновал вам вот эту сумму, если вам удастся устроить дело как следует.

Миссис Мильтон устремила жадный взгляд на деньги.

Пинкертон, положив на них руку, продолжал:

— Но я, конечно, уплачу вам эти деньги только после того, как вы исполните то, что вы мне обещаете! Вот и решайте! Хотите ли вы озаботиться тем, чтобы и мать, и ребенок исчезли с лица земли?

— Если бы я могла вполне довериться вам! — воскликнула миссис Мильтон.

— Не забывайте, что меня послал к вам Ноллет!

— Да, вы правы, — ответила она, подавляя свои последние сомнения, — он не направил бы вас ко мне, если бы не был уверен в вас. Хорошо я согласна устроить это дело!

— Но я заклинаю вас, сударыня, — сказал сыщик, — на меня не должна пасть даже и тень подозрения!

— Неужели вы думаете, что мне хочется попасть на электрический стул или в тюрьму! — почти резко произнесла она. — Но, впрочем, мы оба можем быть вполне спокойны: я знаю верный и безопасный путь.

— Не скажете ли вы мне, какой именно?

— Нет, это мой секрет. Скажите мне только, где я могу встретиться с вашей девицей. А ей скажите, что она будет помещена ко мне в приют, что она может вполне довериться мне.

— Это очень легко устроить, — сказал сыщик, — я предлагаю вам заехать за ней на мою квартиру.

— Где помещается ваша квартира?

— Моя фамилия Гольман и живу я на Четвертой авеню в доме номер триста одиннадцать.

— Когда можно будет приехать?

— Завтра вечером в девять часов.

— Хорошо, я приеду.

Когда Пинкертон вышел от миссис Мильтон, он пробормотал:

— Отвратительная женщина! Но я буду знать завтра вечером, где и каким образом было совершено убийство! Надо будет теперь Бобу хорошо заучить свою роль, пусть проявит свои способности.

Настал вечер, когда должно было решиться все.

Пинкертон в квартире своего агента Гольмана беседовал с Эдитой Флинн.

— Итак, мисс Эдита, вы теперь знаете, в чем дело, — сказал он, — вы будьте добры перейти в соседнюю комнату и оттуда, через маленькое оконце, которое открывается без шума, будете наблюдать за тем лицом, с которым я буду беседовать. Убедительно прошу вас не терять самообладания и не издавать никаких возгласов, ни ужаса, ни радости. Впоследствии я вам объясню, в чем все дело.

— Я вас не понимаю, мистер Пинкертон, но я подчиняюсь вашему приказанию.

В этот момент раздался стук в дверь. Явился ожидаемый посетитель.

Эдита моментально перешла в другую комнату, а Пинкертон вышел навстречу посетителю.

Это был адвокат Ноллет.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Пинкертон, указывая на кресло, поставленное таким образом, чтобы Эдита могла видеть лицо посетителя, — а теперь слушайте, что я вам скажу.

И он втянул его в длинную беседу по своему мнимому делу. Он показал ему кое-какие документы, и Ноллет заявил, что он согласен взять на себя это дело, в котором речь шла, в общем, о сумме приблизительно в двадцать тысяч долларов.

Ноллет распростился с Пинкертоном и ушел.

Когда он исчез, Пинкертон позвал Эдиту Флинн.

— Теперь я все понимаю, мистер Пинкертон! — воскликнула она. — Вы только что беседовали с Артуром, с моим Артуром! Как мне благодарить вас?

— С вашим Артуром? Ошибаетесь, это был не Артур Норман, а совершенно другой человек.

— Вы шутите! Я-то ведь знаю моего мужа Артура.

«Бедная Эдита, — подумал Пинкертон, — теперь-то я уж не сомневаюсь, что тебя обманул негодяй!»

Но он не разъяснил ей истинного положения дела, зная, что ужасное разочарование успеет поразить ее и без него.

Он снова уверил ее, что сделает все, что может, для нее, а затем проводил ее до двери.

После того как она ушла, он позвал своего помощника Боба.

Открылась боковая дверь и на пороге появилась… молодая, хорошенькая женщина.

— Отлично! — воскликнул Пинкертон. — Молодец ты у меня, Боб! Ну так вот, мой милый, ты знаешь, что тебе надлежит делать. Не забывай, что ты очутишься в весьма рискованном положении. Но ты знаешь также, что можешь рассчитывать на меня и что я в нужный момент буду на месте.

— А если вы даже опоздаете, — заметил Боб, — я ничего не боюсь!

У парадной двери раздался звонок.

— Вот она! — воскликнул Пинкертон. — Садись вот там, немного правее, чтобы лампа не слишком освещала тебя.

Пинкертон сошел вниз и отворил дверь.

Пришла миссис Мильтон.

— Вы очень аккуратны, — сказал Пинкертон, — я очень рад этому. Пойдемте наверх, вас там уже ждут.

— У подъезда ждет моя карета, — сказала миссис Мильтон, — в ней мы и поедем ко мне. Но сначала я хотела бы спросить вас, мистер Гольман: есть ли у нее родственники, которые будут разыскивать ее?

— Никого решительно у нее нет, — уверил мнимый Гольман, — она круглая сирота.

Затем он проводил ее в гостиную, где сидел Боб.

— Вот что, дорогая Маджи, — обратился к Бобу Пинкертон, — позволь тебя познакомить с миссис Мильтон, у которой ты найдешь убежище. Мы с тобой уже простились. Ты готова ехать, а потому не будем долго откладывать неизбежное! Прощай, моя дорогая!

— Милый мой! — воскликнул Боб нежным, тихим голосом. — Мне так трудно расстаться с тобой! Но ведь ты навестишь меня?

— Разумеется, как только миссис Мильтон сообщит мне о благополучном исходе. А твой кистень при тебе?

Последние слова Пинкертон произнес, конечно, шепотом.

— Есть и кистень, и револьвер.

— Я вверяю вам мою дорогую Маджи, — обратился Пинкертон к миссис Мильтон. — Надеюсь, вы вернете мне мое сокровище в целости и сохранности.

Миссис Мильтон уверяла, что она оказывала помощь уже многим и что она поможет и в данном случае.

Она обняла молодую женщину и шепнула ей:

— Не бойтесь, милая. Все это не так страшно, как кажется. В моем доме еще ни разу не было несчастного случая.

Она проводила Боба вниз и усадила его в карету.

Обменявшись с Пинкертоном многозначительным взглядом, она тоже села в карету и затем они уехали.

Пинкертон вдруг издал короткий свисток.

Из-за угла появилась вторая карета, и Пинкертон, как был без шляпы, вскочил в нее и поехал.

Кучер уже был предупрежден, что ему надо преследовать первую карету, соблюдая при этом известное расстояние, чтобы не обратить на себя внимания.

Вскоре первая карета остановилась.

Миссис Мильтон обратилась к Бобу со словами:

— Все уже спят. Да и вас я немедленно уложу в постель. Они вместе поднялись по лестнице на первый этаж.

Там миссис Мильтон открыла какую-то дверь и пропустила Боба. Но едва только Боб переступил порог, как вдруг освещение погасло и в комнате воцарился полнейший мрак.

Прошла минута. Вдруг блеснул свет. То был свет электрического фонаря, который Боб выхватил из кармана.

При свете фонаря он увидел, что миссис Мильтон с большим острым ножом в руке собирается броситься на него.

Боб отскочил в сторону.

С поразительной ловкостью он нанес ей удар в затылок кистенем, который был им приготовлен уже заранее.

В эту же минуту на пороге с фонарем в одной и револьвером в другой руке появился Пинкертон.

Он увидел, как Боб связывал миссис Мильтон, лежавшую на полу.

Миссис Мильтон созналась во всем.

Оказалось, что она совместно с адвокатом Ноллетом убили Фебу в этом же самом доме, затем они разрубили ее труп на части и куски бросили в Ист-Ривер, надеясь таким образом замести все следы.

Адвокат Ноллет, по телеграфному распоряжению полиции, был арестован в ту же ночь.

Когда была устроена очная ставка его с Эдитой Флинн, то оказалось, что он соблазнил ее, именуя себя Артуром Норманом.

Он не поручил миссис Мильтон убить ее только потому, что боялся, как бы отец ее не обнаружил его злодеяния.

Адвокат Ноллет был приговорен к смертной казни и умер на электрическом стуле.

Миссис Мильтон была приговорена к пожизненному тюремному заключению.

Таким образом, Нат Пинкертон разрешил загадку, казавшуюся неразрешимой.

Он обнаружил убийство той особы, рука, голова и сердце которой были найдены в разных местах, и вплел новый лавр в венок своей славы.

В один из зимних дней 1900 года из маленького городка Ньюбург, расположенного приблизительно в ста верстах к северу от Нью-Йорка, выехал красивый автомобиль, в котором сидели трое мужчин. Он то поднимался, то спускался по холмам правого берега Гудзона, направляясь на юг. В автомобиле оживленно беседовали знаменитый нью-йоркский сыщик Нат Пинкертон, его помощник Боб Руланд и известный полицейский инспектор Мак-Конелл.

Они попали в Ньюбург, преследуя преступника, и им удалось задержать беглеца.

Сидя в автомобиле, они обсуждали это дело, одновременно любуясь зимним пейзажем. Со всех сторон возвышались величавые, покрытые снегом горы; деревья сверкали, словно были усыпаны мельчайшими кристалликами; и зрелище это было достойно кисти художника.

Автомобиль в очередной раз поднялся в гору, и путники увидели справа глубокий обрыв. Вдоль него тянулась деревянная ограда.

Вдруг Нат Пинкертон крикнул, оборвав фразу на полуслове:

— Стой!

Шофер обернулся и спросил изумленно:

— Остановить автомобиль?

— Ну да, остановите!

Автомобиль замер, и Нат Пинкертон указал рукой назад. Метрах в десяти ограда была проломлена, а на снегу виднелись следы.

— Мне кажется, — сказал Пинкертон, — что произошло какое-то несчастье!

Все вышли из автомобиля и направились к указанному месту. Пинкертон подошел к краю обрыва и взглянул вниз. Но дна не было видно, так как мешал скалистый выступ в отвесной стене обрыва. Осмотрев следы на снегу, Пинкертон решительно заявил:

— Мы должны обязательно спуститься вниз! По-видимому, туда упали сани. Пассажиры, быть может, еще живы, но погибнут, если мы не окажем им помощи! Надо отыскать наиболее удобное место для спуска!

Мак-Конелл и Боб молча последовали за сыщиком. Они знали, что он никогда не отказывается от своих намерений.

Пинкертон шел вдоль обрыва до тех пор, пока не обнаружил место, где стена была не слишком отвесна и где было много щелей и выступов. Не говоря ни слова, он перелез через ограду и начал осторожно спускаться.

Посмотрев через некоторое время вниз, он обратился к Мак-Конеллу и своему помощнику, следовавшим за ним:

— Я прав! Произошло ужасное несчастье!

Вскоре он и его спутники спустились в пропасть. Им представилось страшное зрелище.

С высоты обрыва, пролетев приблизительно двадцать пять метров, упали сани, запряженные парой вороных лошадей. Сани разбились вдребезги, а лошади погибли, переломив спины.

Санями были придавлены мужчина лет двадцати пяти, в дорогой шубе, и изящная белокурая дама с очень красивыми чертами лица.

— Она еще жива, — воскликнул Боб, наклонясь к ней. — Губы полуоткрыты, она еще дышит!

Пинкертон взял руку молодой женщины, чтобы пощупать пульс.

— Да, она жива! — подтвердил он. — Попытайся-ка, Боб, привести ее в чувство! Быть может, она нам сообщит, каким образом произошло несчастье!

Боб достал маленькую карманную аптечку, которую постоянно носил с собой, опустился на колени рядом с молодой женщиной и влил ей в рот несколько капель из крошечного флакончика. Результат не заставил себя долго ждать: она сделала глубокий вдох и стала дышать равномернее.

Пинкертон тем временем подошел к телу мужчины, левая рука которого судорожно сжимала вожжи. Сыщик поискал бумажник в кармане погибшего, но ничего не нащел. Дорогие, усыпанные бриллиантами часы на тяжелой золотой цепочке были украшены инициалами «Г. Т.»

На кошельке стояли те же буквы. В нем оказалось золота и ассигнаций более чем на триста долларов. На руках пострадавшего красовалось несколько дорогих бриллиантовых колец. Пинкертон с большим трудом снял их, в надежде увидеть какие-нибудь выгравированные надписи. На них ничего не было. Однако на белье мужчины стояли те же инициалы: «Г. Т.»

Сыщик внимательно поглядел ему в лицо, а затем стал осматривать отвесную скалу, с которой сорвались сани. Чем больше он смотрел, тем сосредоточеннее становилось выражение его лица. Он вынул подзорную трубу и снова начал внимательно осматривать скалу.

Мак-Конелл недоумевал.

Пинкертон положил трубу в карман и произнес:

— Здесь совершено преступление! Лошади были направлены на край обрыва! Молодая чета стала жертвой негодяев! Но я постараюсь найти злодеев!

— Почему вы решили, что произошло преступление? — недоверчиво спросил Мак-Конелл. — Ведь можно предположить, что лошади испугались чего-то, понесли и сорвались вниз?

— Нет, — решительно заявил Пинкертон, — еще наверху я заметил нечто такое, что показалось мне подозрительным!

— Дама приходит в себя! — вдруг крикнул Боб.

Пинкертон тотчас подошел к ней, опустился на колени и наклонился к ее уху.

Она открыла глаза и в полузабытье стала смотреть куда-то вдаль.

— Вы слышите меня? — спросил Пинкертон.

Она едва прошептала в ответ:

— Слышу!

— Знаете ли вы, где находитесь?

Она ответила не сразу, пытаясь, по-видимому, что-то припомнить. Вдруг на лице ее появилось выражение ужаса, и она, широко раскрыв глаза, посмотрела на обрыв.

— Вы упали в санях? — спросил Пинкертон.

— Да!

— Каким образом? Расскажите, как было дело!

— Не знаю, — прошептала она. — Кто-то выстрелил, лошади шарахнулись в сторону, я поняла, что грозит опасность… потом… мы сорвались!

— Может быть, вы успели увидеть кого-нибудь?

— Нет!

— Но вы слышали выстрел?

— Да, слышала!

— Как ваше имя?

— Лиза Гриндал!

— А вашего спутника?

— Генри Тарнтон!

— Откуда вы родом?

— Я из Ньюбурга, он из Вестпойнта!

— Он ваш жених?

— Да!

— Подозреваете ли вы кого-нибудь? Были ли у вас или у него враги, способные покуситься на вашу жизнь?

— Нет, врагов у нас не было! Генри такой хороший человек! Кто же мог его ненавидеть?

Она снова лишилась чувств. Пинкертон обратился к Мак-Конеллу:

— Вот и подтвердилось мое предположение, что совершено преступление! Какой-то негодяй напугал лошадей, выстрелив рядом с ними, они шарахнулись в сторону, сбили ограду и вместе с санями полетели в пропасть! Вполне понятно, что молодая женщина не видела негодяя, совершившего это злодеяние!

— Но что со скалой? — спросил Мак-Конелл. — Почему вы так внимательно разглядывали ее?

— У меня есть на это серьезные основания, и я осмотрю ее еще раз более тщательно! Ты немедленно поднимись наверх! — обратился он к Бобу. — До Вестпойнта недалеко! Вызови оттуда полицейского врача и наведи справки о семье мистера Тарнтона, которого мы нашли мертвым! Его близким тактично сообщи о случившемся, а потом во что бы то ни стало достань мне веревочную лестницу.

— Будет сделано!

— Не забудь поставить в известность полицию!

Боб вскарабкался вверх по обрыву, и спустя несколько минут раздался шум его автомобиля, мчавшегося в Вестпойнт.

Нат Пинкертон с Мак-Конеллом остались внизу. Сыщик не сказал ему, что именно он увидел на обрыве, хотя инспектор сгорал от нетерпения. Как Мак-Конелл ни разглядывал скалу, ничего особенного он там не заметил…

Нат Пинкертон тщательно обыскал сани, потом проверил карманы мисс Гриндал, но нигде не обнаружил ничего такого, что могло бы как-то объяснить случившееся.

Ничего не оставалось, как только ждать возвращения Боба.

Через два часа снова послышался шум автомобиля. Пинкертон с любопытством взглянул наверх, откуда должны были появиться вновь прибывшие.

Он увидел Боба, который помогал спуститься вниз почтенному седобородому старику. За ними следовали еще один пожилой человек, вероятно полицейский врач, и полисмен в форме. Вскоре все были около саней.

Старик с громким стоном упал на колени возле погибшего мужчины.

— Сын мой! Дорогой мой сын! — воскликнул он и залился горькими слезами.

Пинкертон посмотрел на старика, но не стал его беспокоить. Затем он взял у Боба веревочную лестницу. Полицейский врач занялся молодой девушкой. Осмотрев ее, он сказал Мак-Конеллу, что, по его мнению, несчастной осталось жить всего несколько минут.

Он оказался прав. Лиза Гриндал, не приходя в сознание, скончалась через четверть часа.

Тем временем Пинкертон выслушал донесение своего помощника.

— Вот этот старик, — сообщил Боб, — отец погибшего, мистер Тарнтон. Он владеет большим пороховым заводом в Вестпойнте и поставляет товар местной военной академии. Жена его умерла пол года тому назад и, по его словам, кроме этого сына, у него есть еще два: один учится в Филадельфии, другой путешествует по Европе. Он был вне себя от горя, когда я сообщил ему о происшедшем, и сразу поспешил сюда. По дороге он то и дело бормотал: «Несчастный мой сын! Сколько раз я предостерегал его от этой связи!»

Стоявший тут же Мак-Конелл воскликнул:

— Я сразу подумал, что все дело в этой девушке! По всей вероятности, разыгралась драма ревности, и убийца — какой-нибудь неудачливый поклонник!

— Трудно принять подобное предположение, — возразил Нат Пинкертон, пожимая плечами. — Если бы дело обстояло так, как вы полагаете, то она иначе бы ответила на мой вопрос о врагах!

В этот момент старик Тарнтон поднялся. Он несколько оправился от шока.

— Вы мистер Пинкертон? — спросил он, обращаясь к сыщику.

Тот молча поклонился.

Старик подал ему руку и сказал:

— Мне повезло, что именно вы проезжали здесь и обнаружили сани! Мистер Руланд сообщил мне, что, по вашему мнению, здесь совершено преступление. Я согласен с этим предположением: мои лошади десятки раз ездили по этой дороге и знали ее превосходно, так что я отвергаю возможность несчастного случая!

— Сани и лошади принадлежали вам?

— Да, мой сын часто ими пользовался для своих поездок!

— Кто эта молодая женщина?

Старик тяжело вздохнул:

— Это некая Лиза Гриндал, молодая актриса, выступавшая в последнее время в одном из маленьких театров Ньюбурга. Мой сын познакомился с ней около года тому назад в Филадельфии и с тех пор состоял в связи, хотя я всегда противился этому. Из-за него она, по всей вероятности, стала выступать в Ньюбурге. Ей хотелось быть рядом с ним, так как она искренне любила его.

— Но вы не соглашались на брак вашего сына с актрисой?

— Сначала не соглашался, но недавно дал согласие. Я понял, что они так любят друг друга, что разлучить их уже нельзя, и вот вчера мисс Гриндал в первый раз пришла к нам в дом. Я хотел с ней познакомиться, и должен признаться, что она произвела на меня очень хорошее впечатление. Около одиннадцати вечера сын велел заложить сани, чтобы отвезти молодую девушку обратно в Ньюбург. Генри был счастлив, и она не меньше. Он заметил, что Лиза мне понравилась, и понял, что я больше не буду противиться их браку. Когда мне сегодня утром сообщили, что сын не вернулся из Ньюбурга, я не предполагал ничего дурного. В Ньюбурге у него много знакомых, он часто ночевал там. И вдруг появился ваш помощник со страшным известием! Я чуть не умер, да и теперь еще не могу прийти в себя! Я заверяю вас: причина этого несчастья — связь с Лизой Гриндал.

— Почему вы так думаете? — спросил Пинкертон. — Ведь она произвела на вас хорошее впечатление!

— Так-то оно так, но она была актриса! Она несомненно умела притворяться и пустила в ход все свое обаяние, чтобы понравиться мне. У нее, как у всякой актрисы, конечно же, было много поклонников — кто-нибудь из них мог совершить это преступление из-за безумной ревности!

— Я согласен с ним, — сказал Мак-Конелл.

— И я допускаю такую возможность, — спокойно сказал Пинкертон, — но считаю это маловероятным! Впрочем, хочу спросить вас, мистер Тарнтон: ваш сын имел при себе бумажник?

— Да, он всегда носил с собой черный кожаный бумажник с красной шелковой подкладкой. На подкладке были вышиты его инициалы: «Г. Т.»

— Но этого бумажника при нем нет! Он исчез!

— Не может быть! — воскликнул старик.

— Не оставил ли он его дома?

— Не думаю! Впрочем, я могу доказать, что бумажник находился при нем!

— Каким образом?

— Незадолго до отъезда Генри в Ньюбург я спросил его, намерен ли он зайти в клуб «Унион». Он ответил утвердительно. Так как мне известно, что там всегда идет крупная игра и что Генри не раз уже проигрывал большие деньги, я попросил его на этот раз не поддаваться искушению. Он рассмеялся и сказал, что мне нечего бояться, так как у него теперь голова занята другим. При этом он вынул бумажник и открыл его. Я увидел, что там лежат лишь разные бумаги, а денег нет. Он сказал, что нарочно не берет с собой денег, чтобы не играть!

— Вы видели, как он положил бумажник обратно?

— Да, он положил его в правый боковой карман, где всегда его держал, затем проводил мисс Гриндал к саням.

Сыщик немного помолчал, а потом сказал:

— Бумажник бесследно исчез. Мы можем, правда, поискать еще раз, но я не думаю, что мы найдем его.

Он еще раз осмотрел тело погибшего мужчины, затем с помощью присутствовавших сдвинул сани, но ничего не обнаружил.

— Я уверен, господа, — заявил Пинкертон, — что бумажник украден тем самым негодяем, который направил лошадей в пропасть! Быть может, он только потому и совершил преступление, что хотел завладеть бумажником!

— Но зачем он ему? — воскликнул старик. — Ведь денег там не было!

— Если бы он хотел обокрасть вашего сына, то наверняка взял бы и часы с цепочкой, и драгоценные кольца, и кошелек, в котором лежало триста долларов!

— Но в таком случае я совершенно не понимаю, для чего ему мог понадобиться бумажник! — возразил старик.

— Быть может, в нем хранился важный документ.

Мистер Тарнтон покачал головой.

— Не знаю, какой там мог находиться важный документ!

— Вот это и надо выяснить! Будьте уверены, мистер Тарнтон, я сделаю все, что смогу, чтобы поймать преступника и передать его в руки правосудия!

— Но чтобы взять себе бумажник, — воскликнул Мак-Конелл, — ему нужно было спуститься вниз! Здесь должны быть его следы!

— Мы их не найдем! — возразил Нат Пинкертон.

— Почему?

— Потому что преступник спустился вниз по отвесной скале!

— Каким же образом?

— Очень просто! Он прикрепил наверху веревку и спустился по ней. Таким образом он оказался рядом с разбившимися санями, вынул бумажник из бокового кармана Генри Тарнтона, а затем влез наверх!

— Вот почему вы так внимательно разглядывали скалу! — заметил Мак-Конелл. — И вот почему вы сразу предположили, что тут произошло преступление!

— Совершенно верно! Я увидел кое-что и догадался, что сюда спускался какой-то человек; у выступа, на мягком снегу, остался след от веревки, которая проходила по скале!

— Странно, — отозвался Мак-Конелл. — Если это так, то преступник — прекрасный гимнаст!

— Конечно, это кое-что дает для характеристики преступника. Сейчас я спущусь вниз тем же способом, что и он, — именно для этого я просил достать Боба веревочную лестницу. Может быть, на скале я обнаружу и другие следы!

Пинкертон взял веревочную лестницу и поднялся наверх. В том месте, где упали сани с лошадьми, он привязал один конец лестницы к толстому дереву, а другой — спустил вниз и медленно начал скользить по ней.

Время от времени он останавливался и внимательно осматривал скалу. Добравшись до выступа, он нашел осколки стекла от очков.

— Стало быть, преступник носил очки! — пробормотал сыщик. — Они свалились у него с носа и упали на скалистый выступ, где стекло разбилось. Это очень важная находка!

Придерживаясь одной рукой за лестницу, другой он собрал осколки и положил в карман.

Пинкертон уже хотел продолжать спуск, как вдруг заметил маленький кусочек черной материи.

По-видимому, преступник, упираясь коленом в скалу, зацепился, и у него оторвался от брюк клочок ткани.

Спустившись вниз, Пинкертон не торопился сообщить о своих находках.

— Ну что, мистер Пинкертон, обнаружили ли вы что-нибудь? — спросил его Мак-Конелл.

— Я вполне доволен тем, что нашел! — спокойно ответил тот. — И я надеюсь, мистер Тарнтон, что в скором времени мне удастся задержать убийцу вашего сына и девушки. Но уже теперь я считаю возможным сообщить, что мисс Гриндал абсолютно ни в чем не повинна, убийство совершилось бы и в том случае, если бы ваш сын не ухаживал за ней. Убийца, вероятно, осуществил бы свой план в каком-нибудь другом месте. Ему прежде всего надо было похитить бумажник.

— Может быть, вы и правы, мистер Пинкертон, — отозвался старик.

— Вот еще что, господа! — продолжал сыщик. — Я бы хотел, чтобы до определенного времени дело не получило огласки. Замолчать его, конечно, невозможно, но надо обставить все так, чтобы причиной смерти этих молодых людей был назван именно несчастный случай! Я позабочусь о том, чтобы весть о происшедшем попала в газеты именно с такой мотивировкой. Тогда убийца не будет опасаться преследования, а это облегчит мне задачу. Так вот, господа, прошу хранить все в тайне и никому не говорить о том, что я занимаюсь этим делом!

Все отправились в обратный путь.

Погибших положили во вместительный автомобиль мистера Тарнтона; в него же сели Боб Руланд и полисмен. Пинкертон, мистер Тарнтон, Мак-Конелл и полицейский врач ехали в другом.

— Вы говорили, — обратился Пинкертон к Тарнтону-старшему, — что у вашего сына много знакомых в Ньюбурге?

— Совершенно верно!

— Но у него были друзья и в Вестпойнте?

— Да, но гораздо меньше, чем в Ньюбурге. В Вестпойнте у него несколько друзей среди офицеров и воспитанников старшего курса академии.

— Не было ли среди этих друзей такого, который носил очки?

— Что-то не припомню!

— А в числе ньюбургских друзей?

— Не могу вам сказать! Я мало интересовался друзьями Генри!

— Благодарю вас! Надеюсь, что мои старания скоро увенчаются успехом!

Мак-Конелл не понял, почему Пинкертон спрашивал о человеке в очках, но догадывался, что сыщик имеет на это основания. Дело сильно заинтересовало его, и он с нетерпением ждал развязки.

Спустя полчаса путники прибыли в Вестпойнт, где весть о случившемся произвела сенсацию. Молодой Тарнтон в маленьком городке пользовался всеобщей симпатией, и все жители выражали соболезнование его отцу.

В газетах появилось известие о гибели молодых людей в результате несчастного случая, и никто, кроме нескольких посвященных в это дело лиц, не знал, что в городе находятся знаменитый Нат Пинкертон, его помощник Боб Руланд и полицейский инспектор Мак-Конелл.

В тот же день Пинкертон отправился к лучшему оптику Вестпойнта.

Он предварительно собрал все найденные на выступе скалы осколки от очков, наклеив их на кусочек простого стекла.

Войдя в магазин, он обратился к хозяину с вопросом:

— Будьте любезны, объясните мне, что это за стекло! Я охотно заплачу за справку!

Оптик взял стекло и пошел в мастерскую, откуда вернулся через несколько минут, сказав:

— Это очень сильное стекло для близоруких!

— Есть ли у вас на складе подобные стекла?

— Есть!

— Продавали ли вы в последнее время кому-нибудь такое стекло?

— В нашем городе — нет, но сегодня утром я отвез такое же точно в Ньюбург, оптику Клариту!

— Вероятно, какой-нибудь клиент заказал его?

— Полагаю, что да, иначе оно бы ему не понадобилось.

— Благодарю вас! Сколько я вам должен?

— Ничего! Хотелось бы только знать, почему вы наводите такие справки?

— Я пока не могу вам сказать! Но завтра в это же время вы все узнаете!

Пинкертон раскланялся и немедленно отправился к старику Тарнтону, в доме которого находились Боб Руланд и Мак-Конелл.

Через некоторое время они втроем выехали на автомобиле в Ньюбург.

Прибыли они туда с наступлением сумерек. Мак-Конелл и Боб поехали в гостиницу, а Пинкертон поспешил к оптику Клариту.

Кларит уже собирался закрывать магазин.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Я хочу задать вам только один вопрос!

— В чем дело?

— Вы сегодня получили из Вестпойнта стекло для очков?

— Совершенно верно!

— Не можете ли вы мне сказать, для кого именно оно было предназначено?

— Для одного господина, который сегодня принес мне свои разбитые очки. Он просил вставить стекло к вечеру, так как в клубе «Унион» в этот же день должен был состояться большой бал, в котором он намерен принять участие. Он очень близорук и потому просил меня поторопиться.

— Не будете ли вы любезны назвать мне имя этого господина?

— Для чего?

— Этого я вам пока не могу сказать, но будьте уверены, речь идет о весьма важном деле.

— Извольте! Это некий Павел Норман.

— Чем он занимается?

— Как вам сказать… Он человек молодой, очень богатый, живет здесь давно, занимается спортом и принадлежит к здешней золотой молодежи.

— Не знаете ли вы, где он живет?

— Он вместе со своими тремя слугами-неграми занимает маленькую виллу на Скарфилд-авеню. Сейчас вы не застанете его дома, так как он, вероятно, уже отправился в клуб на бал.

Пинкертон приподнял шляпу.

— Благодарю за ваше любезное сообщение. Мне необходимо видеть мистера Нормана сегодня, поэтому придется пойти в клуб!

Затем Пинкертон направился в гостиницу, чтобы сообщить Бобу и Мак-Конеллу все, что ему удалось узнать.

— Но ведь это великолепно! — воскликнул Мак-Конелл. — Быстро же вы достигли успеха в этом деле! Что вы теперь намерены предпринять?

— Прежде всего, я собираюсь проникнуть в дом Нормана, чтобы произвести обыск, так как мне хотелось бы найти еще некоторые улики, а именно черный бумажник и черные брюки, из которых вырван клочок материи.

— В таком случае, — ответил Мак-Конелл, — мы просто возьмем нескольких полисменов, войдем в дом и произведем обыск!

— Мне бы этого не хотелось, — возразил Пинкертон, — хотя поступить так, действительно было бы проще всего. Но ведь нельзя утверждать, что Норман скрывает эти вещи именно у себя дома! Если во время обыска одному из его слуг удастся улизнуть и уведомить хозяина, то он будет предупрежден, и тогда сможет бежать, скрыть улики или вообще предпринять что-нибудь такое, что создаст новые затруднения. Нет уж, пусть он лучше не знает о том, что у него в квартире кто-то был, да и слуги тоже не должны об этом знать. Вот почему я намерен пробраться к нему сегодня в качестве ночного вора!

— А если слуги почуют неладное?

— Они примут меня за обыкновенного вора, и я надеюсь, что мне удастся улизнуть от них!

Когда уже совсем стемнело, сыщик, его помощник и инспектор отправились на Скарфилд-авеню. Пинкертон распорядился, чтобы Мак-Конелл и Боб дежурили на улице. В случае, если он, паче чаяния, будет застигнут врасплох, они должны помешать полисменам задержать его.

Пинкертон сначала перелез через ограду соседней усадьбы, потом прокрался через сад к заднему фасаду виллы Нормана и пробрался во двор. Затем начал осторожно подкрадываться к вилле.

Он увидел, что в двух окнах горит свет. По-видимому, в одной из комнат находились слуги-негры.

Пинкертон осторожно нажал на ручку двери, но она оказалась заперта.

С правой стороны находилось маленькое окно прачечной. Оно было открыто.

Пинкертон пролез через него в прачечную, а оттуда прошел в коридор.

Из передней раздавались громкие голоса негров.

«Они пьяны! — подумал Пинкертон. — Это очень кстати!»

Он подкрался к двери, заглянул в замочную скважину и увидел обычную лакейскую, освещенную керосиновой лампой. У стены стояли диван и стол, уставленный бутылками виски и стопками. Очевидно, негры воспользовались отсутствием хозяина, достали из погреба основательное количество виски и устроили кутеж.

Двое из них лежали на диване полупьяные, третий сидел, согнувшись, на стуле, держа в одной руке стопку и напевая негритянскую песенку, а остальные вторили ему.

Пинкертону этого было достаточно. Ему явно нечего было бояться, и он направился к следующей двери.

Открыв ее, он оказался в рабочем кабинете.

Пинкертон включил электрический фонарик и огляделся. Он был несколько удивлен тем, что увидел. Оптик Кларит говорил ему, что Норман слывет богачом, между тем при виде этой неуютной, обставленной лишь самой необходимой мебелью, комнаты, возникали сомнения в богатстве Нормана.

Письменный стол Пинкертон обыскал весьма быстро. Он не нашел никаких улик против Нормана и обнаружил лишь пачку крупных погашенных векселей.

— Вот каким образом Павел Норман поддерживает свое существование! — пробормотал Пинкертон.

Разглядывая векселя, он насторожился.

— А вдруг в бумажнике несчастного Генри Тарнтона находился вексель, которым преступник хотел во что бы то ни стало завладеть!

Но Пинкертон пока не стал задумываться над этим вопросом и продолжил обыск. Однако, в этой комнате он не нашел ничего особенного и поэтому проследовал дальше.

На первом этаже были расположены прачечная и кухня, где с обыском пока можно было подождать.

Сыщик поднялся на второй этаж и вошел в спальню Нормана. Подойдя к большому гардеробу, открыл и осмотрел его.

Через некоторое время он нашел то, что искал. Среди модных костюмов он увидел грязные черные брюки, на правом колене которых была дыра.

— Вот веская улика! Пока и этого достаточно!

Вынимая брюки из гардероба, Пинкертон задел другие костюмы, и они свалились с вешалок. При свете фонаря сыщик увидел в гардеробе доску, неплотно прилегающую к задней стенке.

Пинкертон тотчас оторвал ее. За ней оказалась узкая щель, в которую был заткнут черный кожаный бумажник.

Пинкертон моментально вытащил его оттуда и, открыв, увидел на красной шелковой подкладке золотые инициалы: «Г. Т.»

«Больше мне ничего не нужно! — подумал сыщик. — Участь Нормана решена, его постигнет заслуженная кара!»

После некоторого раздумья он положил бумажник на прежнее место и повесил брюки на ту же вешалку. Затем запер гардероб на ключ.

После этого он выскользнул в коридор и стал спускаться по лестнице.

Дойдя приблизительно до середины, он увидел, как открылась дверь передней и на пороге показался негр; в руке он держал лампу.

Пинкертон не успел отскочить назад, поскольку слуга появился совершенно неожиданно; посмотрев на лестницу, он конечно, сразу увидел сыщика.

Сначала негр остолбенел, а потом громко закричал:

— Воры! Воры!

И поставил лампу на пол.

Но Пинкертон уже подбежал к нему; он сшиб негра с ног и опрокинул лампу.

Наступила полная темнота и, когда другие негры выскочили из своей комнаты, они уже ничего не увидели. Один споткнулся и растянулся во весь рост, а другой, размахивая руками, как помешанный, пытался поймать «вора».

А Нат Пинкертон быстро юркнул в прачечную и выскочил в окно. Спустя минуту он уже был на улице и подошел к ожидавшим его Бобу и Мак-Конеллу.

— Ну, что? — спросил инспектор. — Добились вы чего-нибудь?

— Да, многого! Сейчас я хочу немедленно арестовать Нормана! Но сделаю это необычно: я хочу уличить его сразу во всем и поэтому отправлюсь за ним и заставлю поехать домой. А вы тем временем известите здешнего полицейского инспектора, возьмите с собой несколько полисменов и отправьтесь с ними в дом Нормана! Там на всякий случай арестуйте слуг-негров, поскольку я еще не знаю, причастны они к убийству или нет. Затем вы с полисменами зайдите в спальню Нормана на верхнем этаже и встаньте полукругом — там я собираюсь устроить ему крупный сюрприз!

— Вот так штука будет! — заметил Мак-Конелл, — Вы правы, мистер Пинкертон! Таким образом мы скорее заставим негодяя сознаться!

Пинкертон направился в клуб «Унион» на Вашингтон-авеню.

А Мак-Конелл с Бобом приступили к исполнению его распоряжений. Они зашли в полицию и спустя некоторое время вместе с инспектором Гаральдом и пятью полисменами вернулись на Скарфилд-авеню. Они смогли войти в дом лишь после того, как сделали несколько продолжительных звонков в дверь.

Двое слуг-негров находились в коридоре. Один из них лежал на полу, будучи уже совершенно пьяным, а другой стоял, прислонившись к стене. Он проговорил заплетающимся языком:

— Ага! Вы наверно… пришли… чтобы арестовать у нас… вора?

Арестовали слуг-негров. Третьего в доме не оказалось, а те, будучи почти в бессознательном состоянии, не могли сказать, куда он ушел. Вместо ответа они пробурчали что-то совершенно непонятное.

Две полисмена доставили негров в полицейское бюро, где их посадили за решетку.

Поиски третьего негра не увенчались успехом.

Затем Мак-Конелл, Боб, Гаральд и полисмены встали полукругом в спальне Нормана. Входную дверь в дом они пока заперли. Воцарилась полнейшая тишина.

В большом зале клуба «Унион» было весьма оживленно. Молодежь танцевала под звуки прекрасного оркестра, а люди постарше сидели в смежных комнатах за столами, накрытыми большими скатертями и уставленными шампанским и дорогими винами.

В клубе собралось высшее общество Ньюбурга, не подозревавшее о близящемся громком скандале.

Играли вальс, когда Нат Пинкертон через боковую дверь вошел в одну из гостиных, расположенных рядом с залом. Там никого не было, и Пинкертон, стоя около дверей, мог наблюдать за тем, что происходит в зале.

Нормана он увидел быстро.

Это был стройный, элегантно одетый мужчина. Однако черты лица его производили довольно неприятное впечатление.

Он носил золотые очки; видимо, это были те самые, в которых одно стекло он заменил сегодня утром.

Норман танцевал с молодой, очень красивой девушкой и, по-видимому, нашептывал комплименты, судя по тому, как она краснела и смущенно опускала глаза.

Когда оркестр умолк, Норман проводил свою даму к тому месту, где сидели ее родители.

Он наклонился к отцу молодой девушки и проговорил:

— Вы, мистер Тват, и ваша супруга, вероятно, давно уже заметили, что я неравнодушен к вашей дочери! Я был бы весьма рад, если бы мог иметь некоторые надежды!

Старик подумал немного, потом положил Норману руку на плечо и ответил:

— С моей стороны вы не встретите препятствий, мистер Норман! Приходите ко мне завтра, мы сможем основательно потолковать. Вы лично мне нравитесь, но только я посоветовал бы вам заняться чем-нибудь, а не проводить время зря! Если вы согласны вступить в мое дело и немного облегчить мои заботы по управлению, то я скорее был бы готов…

— Охотно принимаю это условие! — поспешил заверить Норман. — Очень благодарен вам за надежду, которую вы мне подаете! Завтра я обязательно буду у вас!

Старик Тват, состоявший старшиной клуба, случайно взглянул на дверь одной из гостиных и пришел в недоумение.

— Что за незнакомец? — проговорил он. — Очевидно, не здешний, он даже не одет для бала! Нельзя допускать, чтобы публика с улицы появлялась здесь и разглядывала нас!

Норман посмотрел на незнакомца и проговорил:

— Погодите, мы его живо выставим отсюда! Я пойду с вами, мистер Тват, и, если он скажет какую-нибудь дерзость, я с ним поговорю серьезно!

Тват и Норман направились к незваному гостю, которым был Нат Пинкертон. Он спокойно ждал их приближения и лишь немного отошел от двери, чтобы в зале не смогли увидеть то, что неминуемо должно было произойти.

Тват подошел к Пинкертону и спросил:

— Что вам угодно? Ведь вы не состоите членом клуба?

— Нет!

— В таком случае я настоятельно прошу вас уйти, поскольку правом входа пользуются только члены клуба!

— Простите, я пришел сюда по очень важному делу! — ответил сыщик. — Я обязательно должен поговорить с мистером Норманом!

Теперь заговорил Норман:

— Что вам угодно?

— Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз!

Норман смерил незнакомца высокомерным взглядом.

— Я с вами незнаком и, кажется, никогда не встречался! Никаких общих дел у нас не может быть!

— Тем не менее, у меня к вам очень важное дело!

— Да кто вы такой?

— Имя мое вы пока не узнаете! Я назову его вам, когда мы останемся с вами наедине!

— На это я не пойду. Если у вас есть ко мне дело, то говорите здесь!

— Это невозможно! Вам придется отправиться со мной, так как мне нужно поговорить с вами у вас дома!

— Вы с ума сошли! — воскликнул Норман. — Убирайтесь вон! Никуда я с вами не поеду!

— Я тоже нахожу, — вмешался теперь Тват, — что вы, милостивый государь, выдвигаете странное требование! На месте мистера Нормана я ответил бы вам так же!

Пинкертон пожал плечами:

— В таком случае мне придется прибегнуть к другому средству! — сказал он и уже хотел вынуть из кармана свой серебряный значок, как вдруг в зале поднялся шум.

Чей-то низкий, хриплый голос заглушал громкие возгласы гостей.

Вдруг раздался неистовый вопль.

— Я должен видеть моего хозяина! Мистер Норман, где вы?

Норман вздрогнул.

— Это один из моих слуг! Что ему нужно здесь? Он, кажется, пьян.

Норман побежал к двери, ведущей в зал, и увидел негра, который размахивая руками, все время кричал:

— Мистер Норман! Мистер Норман!

— Том! Иди сюда! — резко сказал Норман.

Пьяный слуга подошел к своему хозяину, а тот, взяв его за руку, вывел из зала в гостиную.

— Скотина! — прошипел Норман. — Что ты себе позволяешь? Как ты смеешь врываться сюда в пьяном виде?

— Мистер Норман, — заревел негр, — а что мне оставалось делать? К нам в дом забрался вор, он убил Билла и Джонни, они лежат в передней, а я убежал, чтобы известить вас об этом!

Оказалось, что Том улизнул из дома вскоре после Пинкертона и отправился в клуб за своим хозяином. Поскольку он был сильно пьян, то, конечно, добрался сюда не скоро.

Норман воскликнул, бледнея:

— Вор у меня в доме? Сейчас поеду, посмотрю, в чем дело! Норман наскоро распростился с Тватом, в недоумении смотревшим на него и слугу, а затем побежал в гардеробную. За ним последовал и негр.

Когда Норман вышел на улицу, его там уже ждал Пинкертон.

— Что вам нужно? — крикнул Норман.

— Я иду к вам!

— Убирайтесь к черту! Ведь вы сами слышали, что ко мне в дом забрался вор!

— Слышал; но я все-таки пойду с вами!

— Я убью вас, если вы не отстанете! — крикнул Норман и прицелился.

Но в тот же момент Пинкертон выхватил у него револьвер и спокойно положил его в карман. Норман был вне себя от ярости.

— Отдайте револьвер! — заревел он.

— И не подумаю!

Пинкертон спокойно взял Нормана под руку, крепко прижал его к себе и решительным тоном произнес:

— Теперь вы пойдете со мной, так как у меня к вам очень серьезное дело!

— Отстаньте! Черт возьми, кто же вы такой? — прошипел Норман, но невольно продолжал идти рядом с Пинкертоном.

— Если уж вам так хочется знать, кто я такой, извольте! Я — Нат Пинкертон!

Норман вздрогнул, весь как-то съежился и широко раскрыл глаза.

Но он не стал сопротивляться и послушно пошел рядом. Когда они подошли к вилле, в лакейской еще горел свет.

По приказанию Пинкертона, Норман открыл дверь и, войдя в переднюю, проговорил дрожащим от страха голосом:

— Прошу вас пожаловать в мой рабочий кабинет, мистер Пинкертон, там вы можете сказать мне все, что хотите.

— Нет! — возразил сыщик. — Я хочу потолковать с вами в вашей спальне!

При этом он зажег свой электрический фонарик и вынул револьвер.

Норман отпрянул назад.

— В спальне? — пробормотал он. — Почему именно в спальне?

— Это вы узнаєте там! А теперь идите вперед!

Норман при виде револьвера не посмел оказать сопротивление. Он медленно поднимался по лестнице.

Вместе с Пинкертоном он подошел к спальне, открыл дверь и вдруг вскрикнул.

При свете электрического фонаря он увидел полицейских и помощника Пинкертона.

— Что это значит? — спросил он, еле дыша от страха.

— Это значит, что вы арестованы! — заявил Пинкертон. — Сознайтесь, что вчера вечером вы убили Генри Тарнтона и Лизу Гриндал, выстрелом загнав лошадей с санями в пропасть.

Норман остолбенел. Но затем проговорил:

— Это ложь! Это клевета!

Пинкертон подошел к шкафу и вынул старые черные брюки.

— Эти брюки, — сказал он, — были на вас вчера, когда вы по веревке спускались в пропасть, чтобы похитить бумажник у сына мистера Тарнтона. Вырванный вот здесь кусочек материи я нашел на выступе скалы!

— Но это ошибка! — простонал Норман. — Это сплошное недоразумение!

Пинкертон вынул из шкафа бумажник, спрятанный за прибитой доской, показал его Норману и спросил:

— А это что?

Преступник зашатался, лицо его перекосилось, он вскрикнул и упал.

Полисмены не без труда поставили его на ноги и надели наручники. Полицейский инспектор города Ньюбурга, который, как и все жители города, считал Нормана порядочным и состоятельным человеком, приблизился к преступнику, взглянул ему в лицо и спросил:

— Неужели вы в самом деле совершили это злодеяние?

Норман ничего не ответил, лишь опустил глаза и застонал. В ту же ночь его доставили в тюрьму; на первом же допросе он сознался во всем.

Оказалось, что в течение последних двух лет он жил только в долг. Он сумел снискать доверие богатых людей и время от времени занимал деньги.

Векселя он покрывал с большим трудом. Но деньги брал только у тех людей, которые не хотели вызывать скандал, поэтому ему все сходило с рук, его даже считали богатым человеком.

Но постепенно его «доходы» стали уменьшаться. Те приятели, которым приходилось по несколько раз переписывать векселя, в конце концов потеряли терпение и отказали ему в кредите.

Один только Генри Тарнтон продолжал помогать ему, но тоже наконец отказал.

Норман оказался в безвыходном положении. Свое спасение он увидел в браке с Эллен, дочерью богатого заводчика Вильяма Твата.

Он сумел ей понравиться, но знал, что для достижения цели потребуются еще и деньги.

И тут у него появилась мысль выдать подложный вексель от имени своего приятеля Генри Тарнтона, надеясь ко дню срока платежа собрать необходимую сумму и погасить его.

Но этого ему не удалось сделать. Денег он не достал.

Подложный вексель был предъявлен Генри Тарнтону в тот самый день, когда Лиза Гриндал в первый раз посетила дом его отца. Тарнтон сразу догадался, в чем дело, и поскольку Норман присутствовал при этом, он решил спасти его и, не говоря ни слова, уплатил деньги.

Но когда они остались вдвоем, Тарнтон заявил Норману, что он его бесконечно презирает и требует, чтобы в течение двух дней он покинул город навсегда, грозя в противном случае передать дело в суд.

Норман, видя, что все его планы рушатся, решил убить Генри Тарнтона и похитить подложный вексель.

За это преступление он был приговорен к смерти на электрическом стуле.

Взяв на себя обработку доставляемого нам Констаном Бертье громадного материала, состоящего из мемуаров, собственноручных записей, частной переписки и других документов француза Мишель Жерара, имя которого до сих пор составляет загадку для всего мира, мы твердо надеемся выполнить предстоящую нам грандиозную задачу настойчивостью и долгим упорным трудом.

Часть материала уже сдана специалистам для перевода на русский язык в России, а большая часть переводится за границей и присылается нам уже в готовом виде, что значительно облегчает наш труд и дает возможность выпускать в свет 2–3 романа в месяц, удовлетворяя этим нетерпеливую любознательность читателей.

Чтобы не занимать много лишнего места и бесцельно заполнять большее число пустых страниц ненужными диалогами, рассуждениями и т. п. и тем не утомлять внимания наших уважаемых читателей, мы поставили себе целью тщательно устранять эти некрасивые приемы некоторых г. г. «писателей» и помещать в своих произведениях одни лишь факты и непосредственно связанные в ними их причины и последствия.

Имя Мишель Жерара прогремело по всей западной Европе.

Заграничные газеты на своих столбцах отдавали должную дань удивления по поводу сенсационных подвигов нашего героя.

В окнах магазинов выставлялись напоказ его фотографии. Медальоны дам и девиц украшались портретом красавца-злодея.

Публика с энтузиазмом следила за удивительной работой своего гения и, втайне восхищаясь отваге и находчивости Жерара, изумлялась его поражающим успехам, ни разу не изменявшим своему герою.

Враги Жерара, дерзавшие вставать ему поперек дороги, немилосердно находили себе верную гибель.

Избегая ненужных кровавых жертв и отступая от этого лишь в крайне необходимых случаях, наш герой пользовался популярностью и глубоким уважением иностранцев-бедняков. Эту популярность в чужеземном народе создала своеобразному герою самоотверженная любовь и доброта Жерара к отверженным подонкам общества.

Многие ученые, относившиеся прежде скептически к гению преступника, впоследствии громко воздавали ему должное, пользуясь его важными и довольно частыми открытиями в области физики, химии и психологии. Профессора казенных и народных университетов читали лекции о каждом новом изобретении господина «N» и аудитории их восторженно аплодировали талантливому изобретателю, узнавая в этом «N» своего героя.

Европейская интеллигенция зачитывалась стихотворениями Мишель Жерара, разбросанными в разных периодических изданиях.

Наконец, после всех, на эту выдающуюся оригинальную личность обратили внимание и знаменитые психиатры-криминалисты и антропологи, занявшись наблюдением и изучением образа жизни Жерара и патологических особенностей в ней. Особенно много времени и труда посвятили этому упоминавшие в своих ученых записках о дегенеративных преступных типах такие международные авторитеты, как например Ламброзо, Шарко, Laurent Emil, MacDonald, Al-bertoni, Forel и др.

Оканчивая свой беглый набросок, мы предоставляем обществу оценить этого загадочного человека в целом ряде наших непрерывающихся, полных глубокого интереса произведений и беспристрастно вынести свой справедливый приговор.

Леон Славянский

Благодатная теплая ночь спустилась над хмурым Лондоном. Теплый ветерок приятно обдавал свежей струей лица запоздалых прохожих.

С далекого небосклона приветливо светились яркие звезды. Казалось, сама природа примирила живущих на земле и послала им эту редкую, дивную ночь. Но это только казалось…

В Лундагат-стрит, в рабочем кабинете, загроможденном непонятными физическими приборами, склонившись над столом, задумчиво сидел молодой человек, по-видимому ученый. Иногда он отрывался от лежавшей на столе бумаги, поворачивая красивое лицо в сторону и снова погружался в свою глубокую думу. Вдруг в черных глазах его мелькнул вдохновенный огонек, — он порывисто схватил перо и быстро набросал несколько стихов на бумаге. Откинувшись на спинку кресла, он долго-долго смотрел на эти строки и голосом, полным скорби, воскликнул:

— О Франция, милая Франция! Если б ты знала, как мне хотелось бы вернуться на твои родные берега и стать достойным тебя сыном. Если б ты знала… Но проклятая судьба все еще продолжает смеяться. И пусть… Я сломаю ее, как ломал все адские планы моих врагов, и тогда…

Застучавший в углу аппарат прервал его рассуждения.

Только что задумчивый, тоскующий по родине, человек этот быстро замолк. В нем не стало и тени уныний.

Красивое лицо его выражало теперь могучую волю. Большая складка на лбу показывала, что железная энергия вновь вернулась к нему. Во всей фигуре дышало что-то стихийное, грозное.

Он нажал кнопку и сейчас же в кабинет вошел такой же молодой его помощник.

— Что вам угодно, мистер Жерар, — спросил вошедший, и видя работающий аппарат, не дожидаясь ответа, подошел к нему.

Жерар встал и терпеливо ожидал этой телеграммы.

— Мистер Жерар! Сегодняшняя ночь дала нам двести тысяч долларов! — с восторгом крикнул помощник Поль. — Эта срочная телеграмма от мистера Симона из Нью-Йорка, извещающая нас о благополучном конце дела. Что ему прикажете ответить — он ждет у беспроволочного телеграфа.

— Тише, мой друг, — спокойно произнес его начальник. — Эта ночь кроме двухсот тысяч долларов, которые мы получим от N-ского государства за эти планы, готовит нам встречу со всемирно известным сыщиком Натом Пинкертоном, который, если у него хватит гордости отказаться от моего любезного предложения, будет завершать свои славные похождения по ту сторону мира. Однако, дай сюда телеграмму и приготовь телеграф к ответу.

Полученная телеграмма гласила:

«Срочная. Нью-Йорк… (адрес был обозначен какими-то знаками, которые нам разобрать не удалось). Час тому назад Рейденубит. Убийству дана обстановка самоубийства. Документы похищены и находятся у меня в руках. Выезжайте немедленно. Жду ответа».

— Нужно собираться в путь и докончить это хорошее дело, — с этими словами Жерар подошел к телеграфу.

Управляемый опытной рукой, аппарат застучал вновь, передавая краткий ответ преступника:

«Еду с первым курьерским».

…Не успел начальник с подчиненным кончить свой незатейливый ужин, как в передней раздался тревожный звонок.

— Действие начинается, — многозначительно проговорил Жерар, вставая из-за стола.

— Поль, ступай отвори чиновнику дверь и прими от него пакет, а я приготовлю кое-что в дорогу, — добавил Жерар, удаляясь в скрытую в стене потайную дверь.

Через несколько минут Поль передал Жерару пакет с адресом:

Конфиденциально. Полицейскому агенту мистеру Робертсону.

«Нами только что получена из нью-йоркской полиции телеграмма о непонятной смерти владельца сталелитейных заводов Рейдена. С загадочной смертью Рейдена связано похищение важных государственных бумаг. Ввиду этого, Вам поручается немедленно выехать в Нью-Йорк и оказать содействие тамошним властям по выяснению этого события. Вашу работу облегчит Нат Пинкертон, который с утренним курьерским выезжает в Нью-Йорк. Инструкции получите от того же мистера Пинкертона.

Инспектор полицейского сыскного отделения 1 уч. г. Лондона Маркленд».

Во время чтения письма на лице Жерара то и дело проглядывала торжествующая улыбка. Он ясно сознавал, что игра его приняла хороший оборот.

Раз он был принят в число полицейских агентов и ему поручалось крупное дело, то ни о каким-либо подозрении, конечно, не могло быть ни малейшего намека.

Он был теперь уверен в безопасности банды преступников, работающей по всему земному шару под его начальством.

— Ну что же, будем работать в роли кошки и мышки, — злобно смеясь, произнес Жерар, довольный благополучным исходом дела. — Курьерский поезд, поспевающий к отходу скорого атлантического парохода О-ва «Гергард и Виссон», отправляется через 3 часа. Я еще успею закончить мои заброшенные стихи и помечтать перед встречей с этим прославленным Натом Пинкертоном.

— Поль, — обратился Жерар к внимательно следившему за ним молодому помощнику, — сложи в чемодан выбранные мною костюмы грим и косметику. Без хорошего туалета не прилично появиться в таком избалованном городе, как Нью-Йорк. Ты останешься здесь и будешь немедленно извещать меня по нашему аппарату обо всем, что найдешь интересным. Телеграммы от наших товарищей отправляй мне же, не изменяя шифра. Проследи за Леди Озон; она, кажется, изменяет моему плану.

Сообщи немедленно, когда получит фирма Дженрион два миллиона за казенные заказы и немедленно подготовляй почву по данной тебе инструкции, — теперь исполни все, что я просил и оставь меня одного.

Жерар минуту стоял неподвижно. Потом вынул из кармана раздвижной металлический снаряд и, любуясь своим адским изобретением, нажал пружину.

Раздался сухой треск, и стоявшая в углу статуя рухнула осколками на пол.

— Действует отлично. Это ружье сделает непобедимого Пинкертона обыкновенным трупом. Жребий брошен. Один из нас сойдет со сцены, — зловеще произнес Жерар, скрываясь в свою потайную дверь…

Ночь была так же чудно хороша. Жизнь в эту ночь сулила всем счастье и блаженство. Никто не мог думать, что за этой потайной дверью великий ум необыкновенного человека кует ужасные планы, которые впоследствии поразили весь мир.

Никто из жителей Лондона не обращал на этот дом никакого внимания. Прибитая к двери доска говорила очень немного: «Полицейский агент Робертсон».

В громадной квартире одного из лучших домов Центрального парка сидел известный владелец сталелитейных заводов мистер Рейден и спешно просматривал планы заказанных ему одной великой державой боевых судов.

Лицо Рейдена поминутно вздрагивало; он прислушивался к каждому стуку и часто смотрел на часы. По всему было видно, что этот американский крез поджидал в столь неурочное время какую-то знатную особу.

Было 2 ч. 15 м. ночи, когда в кабинет вошел слуга и доложил о приезде мистера Пауля-Вейля.

— Проси, сейчас же проси, — крикнул заводчик, выбегая вперед слуги навстречу посетителю.

В дверях показался незнакомец в черном плаще.

— Мистер Рейден, я явился к вам при непременном условии — сохранить тайну моего посещения. Даже мои подчиненные не знают об этом визите.

Мое появление здесь днем вызвало бы много догадок и толков; сделать же к вам визит, благодаря вашей настойчивой просьбе, я счел неотложным делом и вот я явился инкогнито и в такое позднее время, — внушительно проговорил вошедший.

— Смею уверить ваше высочество, что тайна вашего посещения сойдет вместе со мной в могилу, а поэтому я прошу вас быть на этот счет вполне спокойным. Во всем доме, за исключением старого и преданного мне лакея, находимся только одни мы.

— Благодарю вас за вашу распорядительность, и чтобы не терять драгоценного времени — сейчас же примемся задело.

И высокий посетитель, не раздеваясь, присел к столу, а Рейден, сев рядом, стал почтительно докладывать о своих проектах по постройке судов.

Беседа длилась около 5 минут.

Пришедший внимательно слушал, делая лишь по временам возгласы одобрения.

— Вот здесь-то, ваше высочество, я и затрудняюсь поставить такие громадные орудия, при стрельбе из которых сильно будет страдать равновесие судна, что может привести к печальным результатам, — и Рейден низко склонился над планом, тщательно обводя пальцем сомнительное место.

Посетитель привстал и, стоя рядом с Рейденом, казалось, внимательно взвешивал это неудобство.

— Я осмеливаюсь предложить вашему…

Он не договорил…

Длинная, острая игла, направленная опытной рукой мнимого Вейля, быстро вонзилась в шею владельца сталелитейных заводов. Ни звука, ни крика. Только легкая судорога пробежала по выхоленному телу пресыщенного креза. Большая голова Рейдена беспомощно упала на грудь. Тело убитого приняло положение уснувшего человека. Застывший палец все еще указывал на дефекты лежавшего плана.

Стеклянные, пораженные непонятным ужасом глаза, выражали беспредельность острых мучительных страданий.

— Надеюсь, что патрон будет доволен. Первое его поручение удалось быстро, — спокойно произнес убийца и, не обращая внимания на синевшего соседа, написал на оставленном лоскутке бумаги:

«Планы пропали. Вверенная мне тайна государства обнаружилась. Выносить далее позора не могу».

Почерк получился тожествен. О подлоге не могло быть и речи.

Забрав документы с собой, Пауль-Вейль так же беспрепятственно вышел, как и вошел.

Через час из своей квартиры он отправил в Лондон известную уже нам телеграмму.

Еще за несколько верст до Нью-Йорка мчавшееся с ужасной быстротой чудовище, называемое курьерским поездом, стало замедлять ход. Наконец, перед перроном громадного Нью-Йоркского вокзала оно, под резкие свистки, выпустило пары и, вздрогнув, остановилось.

Среди собравшейся многочисленной публики и пассажиров всюду слышались веселые приветствия, оживленный говор; порой слышался взрыв неудержимого смеха. Только изредка, когда стихала толпа, до ушей доносились глухие женские рыдания.

Прижавшись к выступу вокзала, дрожа всем стройным телом, стояла молодая девушка поразительной красоты. Золотистые волосы толстыми пучками небрежно сползали с ее круглых вздрагивающих плеч. Широко раскрытые голубые глаза были полны горьких слез.

Она рыдала, не обращая внимания на утешения рядом стоявшего с ней полицейского инспектора, который поминутно и растерянно повторял:

— Мисс Бетси Рейден, успокойтесь. Ведь все равно к жизни вашего отца не вернут. Нам остается лишь положиться на опытность мистера Ната Пинкертона, который выяснит действительную причину, заставившую вашего батюшку уйти в могилу, и восстановит его честь.

Вместе с последними пассажирами из купе I класса вышел Нат Пинкертон, который тотчас же направился к полицейскому инспектору, а следом за ним из того же вагона вышел элегантный красавец, сразу обративший на себя внимание нью-йоркских обитательниц.

Бросив в сторону удалявшегося Пинкертона насмешливый взгляд, красавец-джентльмен сел в подъехавший кэб и, назвав вознице адрес, быстро скрылся из глаз все еще шумевшей публики.

Если бы Нат Пинкертон был более дальновиден, то он узнал бы в только что уехавшем и, по-видимому, совершенно беспечном джентльмене, человека, с которым старался бы избегать открытой встречи, а потом из-за угла накинул бы ему железные браслеты, предварительно из-за угла же ударив своим неразлучным хлыстиком.

Но он был менее проницательным, чем было нужно; вот и предоставим его своей судьбе, которая возвысила и прославила имя Пинкертона далеко за пределами его родины.

И раз на горизонте показалась более сильная фигура, судьба беспощадно наложила свою тяжелую руку на знаменитого сыщика, который и погиб.

Но вернемся назад и проследим за Пинкертоном.

— Мистер Нат Пинкертон, мистер Пинкертон, — с распростертыми объятьями кинулся к подошедшему сыщику инспектор, увлекая за собой все еще рыдавшую девушку. — Наконец-то вы снова посетили наш город, где совершилось такое… гм… гм… как бы это сказать… таинственное происшествие. — Представьте себе… — и инспектор начал подробно рассказывать все то, что было давно уже известно Пинкертону.

Слушая пустую болтовню полицейского, Пинкертон только морщился, не желая выдавать своего нетерпения.

— Виноват… — наконец проговорил сыщик, не видя конца красноречию инспектора. — Вы забываете инспектор, что мы здесь не одни; на нас уже начинают обращать внимание, а мне бы этого не хотелось, поэтому я попросил бы вас отправиться сейчас в дом покойного Рейдена, а по дороге вы меня познакомите с деталями этого дела, которым я так заинтересовался… Но что это за дама? — спросил сыщик, заметив еще при своем приближении плакавшую девушку.

— Ах, простите, я и забыл совершенно о глубоко несчастной Бетси Рейден, — виновато спохватился словоохотливый инспектор. — Это единственная дочь покойного, которая лично хотела встретить вас здесь, а я и позабыл познакомить… Простите, — еще раз извинился он.

Нат Пинкертон с видом элегантного кавалера снял широкополую шляпу и вежливо поклонился.

Убитая горем Бетси Рейден видимо пробудила в сыщике сожаление.

— Господа, я еще раз и серьезно прошу вас скрыть мое настоящее имя и выдать меня за дальнего родственника умершего Рейдена, приехавшего утешить его единственную дочь.

Разумеется, как тот, так и другая дали слово молчать и постараться провести свои роли по отношению к сыщику насколько хватит их способностей.

— А теперь, если вам не трудно, я попросил бы вас, леди Рейден, посвятить меня в то, что вам известно лично, — с участием попросил Нат Пинкертон.

Несколько успокоенная девушка устремила заплаканные глаза на сыщика и начала свой рассказ, изредка прерываемый порывами рыданий.

— Незадолго до несчастья я стала замечать, что мой родитель был чем-то озабочен. Несколько ночей он не ложился в свою постель и усиленно занимался. Я догадывалась, что он был со мной не искренен и что-то скрывал. Накануне своей смерти он попросил меня взять с собой служанку и прокатиться к тетке. Я пыталась вызвать его на объяснения, но он так и не сказал, зачем ему это нужно, и категорически подтвердил свое желание, пообещав рассказать все после. Любя отца, я не осмелилась делать ему неприятное, и, быстро собравшись, поехала в путь. Но предчувствуя что-то недоброе, я в тот же день направилась обратно домой и, представьте, мистер Пинкертон: на обратном пути случилось с нами несчастье, чуть не стоившее жизни моей старой служанке. Когда мы проезжали ночью, — наша карета упала в овраг; сломанный экипаж пришлось оставить на попечение кучера и мы, потеряв целые сутки, явились домой, когда было уже поздно.

Что произошло с моим бедным отцом в ту ужасную ночь — я не знаю, а остальное, что знаю — знаете и вы, мистер Нат Пинкертон. Помогите мне. Вы великий человек… — и девушка снова зарыдала…

Успокоив леди Рейден, Пинкертон спросил инспектора, где находится тело покойного.

— Оно на том же месте, — был ответ. — Лишь несколько изменена поза, благодаря старанию доктора, который так и не мог определить причину смерти.

Пинкертон лишь нахмурил брови…

Через несколько минут сыщик поднимался по широкой, устланной дорогими коврами лестнице в гнездо умершего богача, где и принялся за свои расследования.

Прошло добрых полчаса.

Он так увлекся своими наблюдениями, что не заметил тихо вошедшего в кабинет молодого человека, который стоял и, видимо, восхищался работой знаменитого сыщика.

— Если не ошибаюсь, вы мистер Нат Пинкертон? — с приятной улыбкой обратился к сыщику вошедший.

Не отвечая на заданный вопрос, сыщик пытливо осмотрел пришельца.

Молодой человек, как бы угадывая мысли Пинкертона, подал карточку:

«Полицейский агент Робертсон». — И добавил, что явился за указаниями по делу о похищении документов покойного Рейдена.

Тогда Пинкертон подал руку и оба сыщика, после обычных приветствий, принялись за исследование трупа.

— Я уверен, что здесь имело место преступление с целью похищения бумаг, но на теле нет никаких признаков борьбы и насилия. Даже врачи отказались дать какие-либо точные определения и ограничиваются лишь одними смутными предположениями. Какое ваше мнение, дорогой коллега? — не без иронии спросил Пинкертон, втайне любуясь красивым лицом и могучим телом своего нового помощника.

Робертсон долго и пристально осматривал труп.

— Он убит самым обыкновенным способом, — спокойно обращаясь к патрону, ответил молодой сыщик.

Вся фигура Пинкертона приняла выражение крайнего удивления. Так и видно было, что струнка самолюбия сыщика готова была порваться.

— Из чего же вы это заключаете? — тревожно спросил Пинкертон.

Робертсон, откинув длинные волосы Рейдена, указал на чуть заметное пятно на шее.

— Он был убит проколом продолговатого мозга иглой. Это самый верный способ злодеев хоронить концы в воду.

Первый раз в жизни Пинкертон почувствовал поражение в области своей криминологии. На короткий миг глаза его засветились недобрым огнем, но сыщик сумел скрыть это.

Он подошел к улыбающемуся молодому человеку, дружественно потрепал его по плечу и сказал:

— Из вас, мистер Робертсон, выйдет второй Пинкертон. Я рад, что в нашей Англии есть достойный меня заместитель.

Факт убийства таким образом был установлен. Впереди предстояла трудная задача — найти убийц и возвратить N-скому государству похищенные планы…

После продолжительной работы оба сыщика, по приглашению молодой хозяйки, направились в столовую, где их ждал вкусный обед и сама Бетси, одетая в глубокий траур. Несмотря на перенесенные ею нравственные страдания, она была так же поразительно хороша. Печаль и матовая бледность придавали ее лицу какое-то неземное величие. В этот момент она напоминала собой рафаэлевскую Мадонну. При встрече с Жераром на лице ее вспыхнул румянец; она не вынесла пронизывающего душу взгляда и опустила глаза.

Лишь когда молодой помощник Пинкертона при рукопожатии задержал ее руку в своей, она инстинктивно снова взглянула в черные глаза красавца, в которых светилась сильная, душу захватывающая страсть, сулившая ей много неги и счастья.

Эту мимолетную вспышку заметил Пинкертон, и когда хозяйка удалилась в свой будуар, — он добродушно улыбнулся.

Окончив обед и сообщив Жерару некоторые предположения, Пинкертон дал ему поручение выявить убийцу и сообщников, а сам взял на себя более трудную роль — найти государственного шпиона и вырвать из рук грабителей похищенные документы.

Условившись встретиться на другой день, сыщики оставили дом убитого и разошлись…

— Ну что, мистер Робертсон, напали ли вы на какой-либо след? Исполнили ли хоть часть моего поручения? — недоверчиво спросил Пинкертон у поспешно входившего к нему на другой день молодого коллеги. — Я выследил местопребывание международного шпиона по имени Оппенгейм, с которым мне приходилось встречаться раньше, и я крайне был удивлен, увидев этого субъекта на свободе. Впрочем, завтра, как я догадываюсь, у него намечена сделка с похитителями бумаг и тогда-то он не ускользнет из моих рук. А теперь мне интересно было бы знать о судьбе ваших расследований, — неожиданно прервал свое сообщение Нат Пинкертон.

Внимательно слушавший Робертсон поблагодарил собеседника за сообщение и, придвинувшись к сыщику, вперил в него свой бархатный всепокоряющий взгляд. Не отрывал от него своих глаз и Пинкертон. В этих встретившихся взглядах сыщика и преступника происходила душевная борьба. Каждый чувствовал на себе пронизывающий взгляд противника и напрягал всю силу душевной энергии.

— Я за целые сутки открыл то, — приятным голосом заговорил Жерар, — что вам, мистер Пинкертон, стало бы очевидным в течение нескольких часов. Но, будучи только еще начинающим новичком, я очень доволен и этому результату.

Следуя вашим мудрым указаниям, я сразу напал на верный след. Подозрение мое подтверждалось все новыми и новыми уликами и я нашел убийцу.

— Кто же он? — теряя терпение, спросил Пинкертон, взгляд которого начал уже уставать и потерял прежнюю ясность.

— Убийца — это Бетси Рейден, единственная дочь мистера Рейдена, действовавшая под руководством промотавшегося жениха, которому грозила долговая тюрьма, — продолжал мнимый Робертсон, не спуская лихорадочно напряженных глаз с патрона. — Сообщники их — старая служанка, сопровождавшая Бетси в поездке к тетке, и лакей, — видимо догадались о моих разоблачениях и вовремя скрылись неизвестно куда; арестовать их мне не удалось. Арестовать же Бетси можно в любое время, и с этим я не торопился. Улики против отцеубийства налицо: страшная авария в дороге, неизвестная отлучка в течение целых суток в поездке, окровавленная игла с засохшими на ней частями мозга, найденная мной в будуаре красавицы, случайно попавшие под руку отрывки письма ее жениха-картежника, и масса других улик, — все, положительно все говорит в пользу моих убеждений.

Пинкертон встал и устало протянул руку.

— Благодарю, благодарю вас. Вы сделали все, что от вас зависело. Мне остается только проверить все самому. Преступление раскрыто; вы вполне можете отправляться в Лондон, где такие люди нужны. С остальным я справлюсь сам, — и сыщик порывисто приложил руку ко лбу, как бы желая охладить его, и в раздумье отошел к окну. Пинкертон неприятно чувствовал на себе влияние бархатных темных глаз, верил им и не мог сбросить с себя тонкой паутины навеянных посторонних мыслей.

Выходя из дома Рейдена, он отправился на телеграф, откуда послал Лондонской полиции телеграмму:

«Работая с талантливым мистером Робертсоном по расследованию дела о похищении секретных планов и документов N-ского государства, я пришел к заключению, что Рейден убит посредством прокола продолговатого мозга. Убийца — его единственная дочь Бетси, которая, желая избавить своего жениха от тюрьмы, похитила у отца документы, обещанные негодяем известному шпиону за двести тысяч долларов. Бетси Рейден уверяет, что в момент убийства она находилась в дороге, где случилось с ней несчастье, но неумело замаскированная ложь — очевидна. Главный свидетель виновности отцеубийцы — ее старая служанка — скрылась неизвестно куда. Иду по следам преступников. Надеюсь, документы находятся еще в Нью-Йорке. Нат Пинкертон».

Характерно то обстоятельство, что могучая сила воли преступника Мишель Жерара победила несокрушимую волю Пинкертона, и только что приведенная нами телеграмма есть не что иное, как блестящий результат влияния Жерара на загипнотизированного сыщика.

Работа преступного гения, твердо направленная рукой гениального француза, приходила к концу. Преступник не колеблясь обратил невинную прелестную девушку в отцеубийцу, которой грозила смертная казнь. Старая служанка Бетси Рейден и лакей — одна за другим были завлечены его агентом в западню, где и переселились в лучший мир. Преступная сеть, затянутая авторитетом Ната Пинкертона, крепко окутала несчастную жертву преступного гения.

В эту ночь над Нью-Йорком разразилась небывалая гроза. Довольно прохладный вечер не успел охладить раскаленный-за день знойными лучами солнца воздух, как на небосклоне уже появилась серая свинцовая туча. Гонимая усиливающимся ветром она разрослась и окутала собой, как покрывалом, весь город.

Вдалеке уже слышались приближающиеся раскаты грома. Серая туча, сгущаясь, спускалась все ниже и ниже.

Непроглядный ночной мрак внезапно прорезала зигзагообразная молния, за которой следовал громовой удар. Разгулявшийся на просторе ветер свирепо разрушал и мчал все встречавшееся ему на пути; гнал он и осевшую тучу, которая наконец обрушилась на землю проливным дождем.

Стихийная природа как бы подчеркивала все ничтожество «царя природы» — человека.

По направлению к захолустной и отдаленной улице Сити-Олл спешил, прикрываясь плащом, одинокий старик. Безобразное лицо его все было смочено дождем. Неподвижные черты лица не выражали ни усталости, ни нетерпения. Ужасная гроза не страшила его, — он бодро шел к намеченной цели.

Поровнявшись с полузаброшенным мрачным домом удавившегося плантатора Круэрона, старик пристально осмотрелся кругом и убедившись, что за ним никто не следит, порывисто дернул за ручку звонка.

Надтреснутый колокол жалобным хриплым дребезжаньем прервал тишину и снова замер где-то во дворе.

Кругом все было мертво и темно; лишь вспышки молнии на миг освещали затопленную улицу, да крупный дождь немилосердно барабанил по железным крышам строений.

На дворе послышались тяжелые поспешные шаги сторожа, который с грубой руганью подошел к воротам.

На заданный непонятный вопрос прохожий сказал свой пароль. Щелкнул тяжелый замок и широкие ворота растворились, впуская насквозь промокшего путника.

Запирая ворота, сторож, рассыпаясь в извинениях и в благодарностях по адресу вошедшего, не заметил темную фигуру, быстро скользнувшую с улицы в ворота, которая, изгибалась точно змея и прячась в темноте подъезда, скрылась в глубине обширного двора. Не слыхал он и тихих свистков, раздавшихся с разных сторон улицы…

Дойдя до железной двери, ведущей в подвальный этаж, старик снова постучал, снова сказал свой пароль и скрылся в темноте длинного коридора.

Подвал, поглотивший своей массой незнакомца, служил раньше плантатору парником, а теперь, перейдя во владение другого хозяина — китайца, — обслуживал совершенно иные интересы.

В абсолютном мраке здесь уже давно сидел агент по сбыту государственных тайн и документов и нетерпеливо ждал своего сообщника. Дверь со скрипом отворилась: на миг вспыхнул свет электрического фонаря и осветил непривлекательную внутренность подвала.

— Оппенгейм, ты ждешь меня так долго не по моей вине, — сказал вошедший. — Пинкертон слишком хитрая лисица; поэтому мне пришлось немного потрудиться чтоб сделать так, как мне хотелось. У нас была с ним продолжительная беседа, в которой мне удалось поставить его на ложный путь, но он выследил тебя и будь уверен, что он устроит сегодня на нас славную охоту.

— Да, Жерар, я уже сомневался в возможности кончить наше дело сегодня, но данное тобой слово заставило бы меня просидеть в этой могиле хоть до завтра, и я все же был бы уверен, что Жерар не изменяет своим обещаниям.

— Теперь нам нужно спешить. Документы у меня, надеюсь деньги также с тобой. Приступим скорее к делу, а потом ты увидишь своими глазами, как работает Мишель Жерар и как гибнут несокрушимые люди, встающие на моей дороге.

Оба сообщника присели к столу. При свете потайного фонаря было видно, как два темных силуэта устраивали свою преступную сделку. При гробовой тишине без слов один передавал похищенные у Рейдена планы, а другой отсчитывал ценные бумаги и золото.

— Сделка окончена, — наконец проговорил сообщник Жерара, — и я немедленно выезжаю отсюда в…

Вдруг среди мертвой тишины раздался обычный возглас Пинкертона.

— Ни с места! Руки вверх! — и два направленных в преступников револьвера грозили послать немедленную смерть. — Нет, мерзавцы, вы останетесь здесь и я отправлю вас сейчас в тюрьму, в гости к арестованной вашей подруге-красавице Бетси Рейден.

Жерар быстро встал и насмешливым тоном ответил:

— Нат Пинкертон, вы немного перехитрили меня, послушавшись шпиона Робертсона, и поспели вовремя, но вы видите — мы не вооружены, — уберите и ваши револьверы, иначе скоро у вас от напряжения запрыгают нервы и вы потеряете способность спокойно объясняться.

— Негодяи! — зычным голосом кричал, взбешенный спокойным тоном Жерара, сыщик. — Предлагаю вам немедленно сдаться, иначе этот свинец уложит вас на месте.

Я считаю до трех…

Раз… два…

Жерар, стоявший к Пинкертону вполоборота, двинулся вперед.

— Ни с места! — Щелкнул курок, грянул выстрел. Жерар даже не уклонился, лишь порывисто отдернул в сторону голову.

— Мистер Нат Пинкертон! Как видно, вам стали изменять и ваши собственные пули, — продолжал Жерар с саркастическим смехом. — Осмотрите сначала два ваших револьвера, и только потом уже пугайте свинцом… Ага! Вы думаете, может быть, о промахе? Так нет же — вы ударили мне в самую грудь; пуля только лишь отскочила от страшного грешника; ловите ее, — и Жерар бросил кусок свинца к ногам удивленного сыщика.

Вместо ответа раздался другой выстрел. Стоявший преступник, к ужасу сыщика, снова был невредим и продолжал смеяться.

Не оборачиваясь и защищая собой от устремленного Пинкертоном на Оппейгейма револьвера, Жерар приказал сообщнику скрыться.

— Беги, Оппейгейм! Я слышу, как по двору шатается полиция; беги и спасайся! В задней части коридора, не доходя трех шагов до поворота, в левой стене скрыта дверь. Поверни кольцо и ты благополучно выйдешь на другую улицу. Полиция приближ…

Вдруг над головой говорившего послышался легкий свист, раздался стальной удар и речь прервалась.

Воспользовавшись моментом, Нат Пинкертон сделал тигровый скачок и с силой ударил по голове противника своим неизменным хлыстом.

Фальшивый череп и маска, скрывавшие Жерара, разлетелись в куски.

— Робертсон… Негодяй… Убийца… — бессвязно выкрикивал пораженный сыщик. — Ты опозорил свою родину Англию; ты изменил нашему делу и предался в руки грабителей и убийц. Поверь мне, что карьера твоя окончится теперь, а твоя жизнь — под электрическим током!

— Проклятый шпион! Знай же, что Англия мне не родина, — значит я не изменник. Ты знаешь француза Мишеля Жерара, перед которым трепещет вся Европа? И стоит перед тобой не фантастичный Робертсон, а я — Мишель Жерар. И раз встретившись на одной дороге, мы уж не разойдемся. Один из нас должен сойти с нее. Предлагаю вам дать частное слово с этого момента оставить ремесло ищейки, тогда я выведу вас отсюда невредимым.

— Я честное слово даю лишь честным людям, с убийцами же я объясняюсь свинцом…

— Который, как видите, не действует на меня, — подхватил Жерар. — Еще раз предлагаю вам свое предложение, в противном случае один из нас должен погибнуть.

— Так погибни же ты, негодяй! — и вслед за этими словами последними словами Ната Пинкертона, подвал огласился целым залпом выстрелов.

Пороховой дым бросался в нос и глаза, застилая в своих густых облаках свет электрического фонаря.

С проклятьем Жерар отскочил назад. Семь пуль одна за другой, ударяясь в изобретенное им непроницаемое скрытое трико, с силой били его по телу и чуть не лишили сознания.

В этот момент что-то заскрипело, что-то затрещало, — то срывалась с петель массивная дверь под натиском подоспевшей на выстрелы полиции.

Красивое лицо преступника приняло демоническое выражение. Задыхаясь в дыму, он быстро выхватил свой продолговатый снаряд и вмиг очутился около Пинкертона, успевшего снова зарядить свой револьвер и направить на противника.

— Я не погиб! Значит — погибнешь ты, — с адским хохотом произнес свой приговор Жерар и, направив выдвинутое острие своего электрического ружья в искаженного душевной злобой сыщика, нажал пружину.

Послышался сухой треск, сверкнула огненная синеватая змейка, раздался короткий, душераздирающий стон и пораженный насмерть великий сыщик грохнулся на пол.

Тотчас же разбитая дверь упала и во главе с инспектором ворвался целый отряд полицейских.

В этот же момент, скрытый в пороховом дыму, Жерар, избегая новых жертв, скрылся в потайную дверь, через которую выбежал на улицу, где с жадностью стал вдыхать в себя свежий, влажный воздух…

Серая туча, обратившаяся в бурные потоки шумной воды, сбегала по улицам. Грозы уже не было. Небо прояснялось… Лишь изредка доносились далекие утихавшие раскаты грома. Начинался рассвет…

В квартире убийцы Рейдена — Симона была получена из Лондона от Поля телеграмма. Судорожным порывом схватил ее вошедший Жерар и прочитал следующее:

«Составленный леди Озон план удался. Весь монастырь, за исключением настоятельницы и казначейши, в наших руках. Предчувствуя недоброе, настоятельница выписала Шерлока Холмса, который обещал ей свою помощь. Спешите, начальник. Озон теряется в дальнейших действиях и с ужасом ждет приезда старого сыщика. Особенно смущают ее трупы непокорных монахинь… Поль».

— Ну, с этим борьба не легкая, — в раздумье произнес озадаченный Жерар. — Отступать же от драгоценностей святого монастыря не имеет смысла. Итак, Симон, я завтра выезжаю во Францию. Действия свои пока приостанови до моих распоряжений и ограничься пока лишь сообщениями.

Отошедший из Нью-Йорка утром экспресс уносил с собой преступного гения, который с видом сыщика, достойно исполнившего нелегкое поручение начальства, спешил в древний богатый монастырь, где суждено ему было встретиться с Шерлоком Холмсом и где в то время разыгралась кровавая драма, поразившая не только Францию, но и весь мир.

Жерар нервной походкой ходил по кабинету.

Судя по выражению его лица, думы Жерара были нерадостны. По-видимому, какое-то препятствие неожиданно встало на его пути…

Раздался тревожный стук в дверь.

— Можно, — сказал Жерар, быстро отходя к окну, чтобы скрыть свое волнение.

Когда он обернулся, чтобы взглянуть на вошедшего, на лице его не было и следа прежних душевных движений.

В комнату вошел Поль Рише.

— Мы погибли, — сказал вошедший слабым голосом, подавая Жерару руку, которая была холодна и слегка дрожала.

Жерар вопросительно посмотрел на него.

— Леди Озон арестована, — продолжал Поль.

— Знаю.

— По всей вероятности, она выдает нас всех… Надо спасаться…

— Подробностей ареста не знаешь?

— Нет… Но если бы одной монахине не пришла глупая фантазия проснуться в три часа, то план монастыря был бы окончен.

— Быть может, ты знаешь, где она сейчас?

— Кто? — переспросил Поль.

— Конечно леди, а не монахиня, — с легким раздражением сказал Жерар.

— В монастырской тюрьме. Здание очень прочное, бежать из него едва ли можно.

— Ты так думаешь? — с прежней иронией спросил Жерар.

— Как? Неужели у Вас есть план бегства? — изумился Поль.

— Друг мой, не было еще такой преграды, которую не преодолел бы Мишель Жерар. Разве первый раз нам устраивают ловушку? Вспомни Берлин, Нью-Йорк, Лондон… Вспомни всех знаменитых сыщиков всего мира. Со всеми мне приходились иметь дело, и все они попадали впросак.

— Любопытно было бы знать ваш план.

— Во-первых, он не один, а целых три; в двух словах их рассказать нельзя, а тратить на это час будет неблагоразумно: чего доброго нагрянет полиция. Собирайся, нам надо ехать в монастырь.

— В монастырь? — тревожно воскликнул Поль, подскочив на месте. — В самую пасть дракона? Да это было бы безумием.

— Вижу, что страх лишил тебя способности логически мыслить. Слушай: Готье теперь нет в Париже — он уехал в Лиссабон.

— Но ему телеграфируют и он вернется.

— Не спорю.

— Но как бы он ни спешил, мы успеем сделать то, что нам надо.

— Но вы упускаете из виду одну очень важную вещь, — язвительным тоном заметил Поль. — Настоятельница монастыря выписала Шерлока Холмса.

— Я никогда ничего не упускаю из виду. Если бы ты был несколько наблюдательнее и побольше читал газет, тебе было бы известно, что Шерлок Холмс при крушении поезда в десяти верстах от Парижа вывихнул ногу и лежит теперь в госпитале.

— А вы не думаете, что эта хитрая лисица с умыслом пустила такое известие?

— Нет, этого я думать никак не могу, потому что собственными глазами видел, как за ним ухаживали сиделки, видел в списках больных его фамилию, наконец, просмотрел скорбные листы, куда заносится малейшее изменение в состоянии больного.

— Так вот зачем вы исчезали сегодня ночью?

— Теперь, — продолжал Жерар, — во главе тайной полиции — Огюст Мор, этот осел в образе человека. Как все бездарности, он действовал, думаю, по шаблону. То есть в буквальном смысле слова выпытал от леди, что инициатор преступления не кто иной, как я, и явится сюда с дюжиной полисменов, оставив в монастыре одного из своих помощников, — еще более пустоголового, чем сам он. Так что в монастыре мы будем в гораздо большей безопасности, чем у себя дома.

— Но мы были бы еще в большей безопасности на своей подводной лодке.

— А леди? — спросил Жерар. — Неужели ты думаешь, что я оставлю ее на произвол полиции?

Он устремил на Поля испытующий взгляд.

— Нет, я вовсе этого не думал, — смутился Поль.

— Ты просто настолько перепугался, что даже забыл о существовании леди, которая всегда была нашим другом и не раз оказывала нам неоценимые услуги. Благородно, господин Рише, похвально…

— Клянусь вам, я сказал это необдуманно…

— Верю. Я знаю, что ты славный малый. Собирайся же в дорогу, еще будет случай показать тебе свою привязанность к леди.

С этими словами Жерар исчез в соседнюю комнату.

События дня, перспектива встречи с полицейскими агентами сильно подействовали на Поля, еще не такого бесстрашного, как его начальник.

Он нервно укладывал нужные для дороги вещи, стараясь сделать все как можно скорее. Вдруг Поль почувствовал на себе пристальный взгляд. Он поднял голову и увидел, что в кресле около окна сидит какой-то господин.

— Как вы сюда попали? — изумленно спросил Поль.

— Неужели не догадываетесь? — с усмешкой ответил незнакомец. — Через окно.

— Однако, шутки в сторону. Объясните мне, кто вы такой и как попали сюда?

— Я думаю, что вам совершенно безразлично, кто я и как попал сюда. Гораздо интереснее вам будет знать, зачем я пришел. Не так ли?

В голосе незнакомца звучала какая-то оскорбляющая нотка.

— Ничего я не желаю от вас знать! — резко перебил его Поль. — Но если вы тотчас же не уберетесь отсюда тем же путем, каким пришли, я вынужден буду позвать прислугу и вас выпроводить.

Он протянул руку к звонку, но незнакомец жестом остановил его.

— Не трудитесь: слуга не услышит звонка.

— Что вы этим хотите сказать?

— То, что вряд ли с этих пор он будет кому-либо служить.

Поль окончательно вышел из себя:

— Убирайтесь вон! Или я размозжу вам голову.

— Глупец! — крикнул незнакомец, вставая с кресла и выпрямляясь во весь рост. — Неужели ты не догадываешься, что Мишель Жерар и его слуга уже арестованы, что через несколько дней их гильотинируют. Та же участь ожидает и тебя.

Поль сделал движение, но незнакомец выхватил револьвер и крикнул:

— Ни с места!

Тогда Поль также взялся за револьвер и сам направил прицел на противника, решив не продавать свою жизнь за бесценок.

Но каково было его изумление, когда он услыхал знакомый голос:

— Молодец!

— Это вы, господин Жерар! — облегченно вздохнул Поль. — Хорошо, что вы вовремя открылись, иначе я мог бы вас убить.

— Ты вел себя превосходно и вполне достойно той роли, которую я решил на тебя возложить.

— Не пора ли нам ехать? — спросил Поль, когда волнение его несколько улеглось.

Жерар посмотрел на часы.

До отхода поезда еще 20 минут.

— Садись. Мне хотелось бы сказать несколько слов относительно всей этой монастырской эпопеи. Ты знаешь, что леди была в монастыре, но тебе совершенно неизвестно, зачем она туда отправилась.

— Я несколько раз хотел вас спросить, но не решался, — сказал Поль, едва скрывая свою любознательность.

— Чтобы объяснить тебе все, я должен отступить несколько в сторону. Несмотря на то, что вот уже три года ты работаешь вместе со мной, тебе неизвестны ни мои родители, ни мое настоящее имя.

— Судя по некоторым намекам с вашей стороны, я догадывался, что ваши родители были очень высокопоставленными людьми.

— Ты не ошибся. Но это я сам узнал только тогда, когда уже окончил Лондонский университет. Я готовился было к профессорской деятельности, как вдруг получил из Франции письмо, которое перевернуло всю мою жизнь. В нем сообщалось, что я сын Наполеона III.

— Вы наследник престола! — воскликнул Поль.

— Наследник престола, — горько повторил Жерар. — Наследник престола, который вынужден скрываться под чужим именем, за которым гоняется тайная полиция всего Парижа, как стая гончих собак.

— Но кто же вам это сообщил?

— Одно лицо, которое стояло у кормила Правления. Фамилии этого человека я не назову, но он до самой могилы остался верен своим взглядам на престолонаследие. Он был сторонником моего отца — Наполеона, и счел своим долгом открыть мне глаза на мое происхождение.

— Но отчего он сообщил так поздно?..

— Он боялся навлечь на себя ненависть республиканской партии, а потому сделал завещание, по которому это письмо было послано мне после его смерти.

— Значит нет никакой надежды?

— Надежда есть! — воскликнул Жерар, сверкая глазами. — Бумаги, которые устанавливают мое происхождение, хранятся в монастыре св. Элоизы и должны во что бы то ни стало быть у меня.

Узнать, где именно в монастыре они находятся, я и поручил нашему другу — Озон.

Я тебя не посвящаю в подробности: некогда.

Но если я не будировал массы, не выставлял своей кандидатуры и не играл на роялистических струнках националистов, только потому, что не хотел разжигать страсти до времени.

— А как же документы оказались в монастыре?

— Сестра моего покровителя была там монахиней.

Поль задумался и уже начал мечтать о своей будущей карьере в свете, но Жерар перебил полет его фантазии.

— Пора, едем, — сказал он и позвал слугу. — Вот что: сюда может явиться полиция. Ни под каким видом не отпирать дверей, если будут даже грозить взломом. Пусть, если хотят, ломают.

— Слушаю-с.

— Нам надо выиграть время, и я надеюсь, что вы сумеете занять полицейских.

— Уверен, что оправдаю ваши надежды.

— Когда вам нечего будет делать здесь, спешите в монастырь на Луару. Не застав нас дома, полиция не сегодня-завтра догадается, вероятно, поехать опять в монастырь, но до встречи с ней мы, надеюсь, если не кончим, то сделаем большую половину дела.

С этими словами Жерар вышел на улицу в сопровождении Поля.

— Отправляйся сейчас же к товарищу Лемэру. Там все наши в сборе. Скажи, чтобы все, в том числе и ты, мчались на автомобилях к нашей подводной лодке и подплывали на ней к монастырю. Останутся в лодке двое-трое, а прочие под твоей командой пройдут в монастырь. Вы спрячетесь в склепе Маргариты Фредоль: это очень поместительный склеп.

Итак, до завтра!

День клонился к вечеру. Монахини спешили окончить сбор винограда.

Красивая и стройная настоятельница Эвелина наблюдала за работами, сидя в кресле и держа в руках раскрытую книгу.

На вид ей было не более сорока лет, а по ее манерам можно было заметить, что до пострижения она играла в свете не последнюю роль.

Пришла монахиня.

— Вас желает видеть какой-то господин, — обратилась она к настоятельнице.

— Проси его сюда, — ответила та.

Монахиня ушла и вскоре возвратилась с красивым господином.

— Пан Баржинский, — отрекомендовался тот. — Простите, m-me, меня за дерзость, что решился вас беспокоить во время отдыха.

— Напротив, я очень польщена вашим визитом, — сказала притворно Эвелина, хотя в душе и не была рада посетителю. — Чем могу быть вам полезной?

— У вас на кладбище похоронен лет двадцать назад мой отец, польский эмигрант. Быть может, склеп нуждается в поправке и мне хотелось бы на него взглянуть.

— Каждый имеет право сделать это без моего разрешения.

— Но я ни разу здесь не был и просил бы указать его могилу.

— Жанетта, — обратилась настоятельница к монахине, — вы знаете могилу Баржинского?

— Знаю.

— Проводите господина.

Монахиня повела посетителя по извилистым дорожкам и, остановившись около одного склепа, сказала:

— Здесь.

Оставшись один, господин некоторое время сидел в задумчивости, потом поднял голову и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, стал обозревать местность, как полководец перед сражением. Справа серебрилась Луара; прямо перед ним окно, выходящее из какой-то кельи; слева — монастырская тюрьма, вокруг которой расхаживал часовой.

Баржинский несколько раз прошелся от монастырского окна до склепа и обратно.

По тому упорству, с каким он измерял расстояние, можно было судить, что для него это имеет большое значение.

Он несколько раз менял курс и наконец стал ходить от окна до тюрьмы, не доходя однако до последней.

— Я так и думал, — шепотом сказал он. — Если меня не обманывает мой слух, то леди будет спасена.

Улучив момент, когда оба часовых были по ту сторону от него, он, как кошка, подскочил к тюремной стене и начал что-то выстукивать.

В ответ из тюрьмы раздался едва слышный стук, напоминающий телеграфную азбуку.

Все это произошло в какую-нибудь минуту, и когда часовые вновь показались, он был далеко от стены.

— Итак, леди тоже знает о существовании подземного хода от кельи настоятельницы до тюрьмы, — размышлял сам с собою Баржинский, который был не кто иной, как наш герой Жерар. — Но подполье так прочно заделано, что нет никакой возможности взломать не имея необходимых инструментов. О, за инструментами дело не станет. И тогда посмотрим, господин Мор, кто из нас победит: вы или я.

Он быстрой походкой направился вглубь кладбища, раздвигая кусты. Начинало уже темнеть и нужно было очень хорошо знать дорогу, чтобы не сбиться.

Жерар остановился около склепа, на котором была надпись:

«ІСІ GIT MARGVERITTE FREDOLE,

MORTE LE IIVIII MARS IVIIIVIIIV, AGEE IIIVII ANS.

О VOVS GVI PASSEZ DANS СЕ LIEV, PRIEZ POVR ELLE».

PEVT ETRE ISI POVR VOVS LA PLACE EST PREPAREE,

FOVLER AVEC RESPECT CETTE FERRE JACREE[2].

Стукнув условным сигналом, он вошел внутрь.

— Все здесь? — спросил Жерар.

— Все, — господин Жерар.

— Через час вы должны перебраться ближе к тюрьме и укрыться за склепом Баржинского. При малейшей попытке часовых заглянуть в тюрьму, вы стреляете.

— Что же нам делать этот час?

— Сидеть здесь, — сказал Жерар.

— Я должен сказать, — обратился один из восьми, — что мимо нашего убежища несколько раз прошел какой-то человек. Есть основание полагать, что это — полицейская ищейка, и что наше пребывание небезызвестно Мору.

— Ты всегда рисуешь себе все в мрачных красках, Поль, — сказал Жерар. — Огюст Мор охотится за нами по улицам Парижа.

— Ну, а если наше пребывание здесь известно полиции и на нас сделают нападение, — что тогда предпринять? — настаивал Поль.

— Не дать им сделать ни единого выстрела, связать их, а самим перебраться ближе к тюрьме.

— Но это невозможно, — возразил Поль.

— Поль, тебе известно, что возражений я не терплю. Делай так, как тебе приказывают, — резко сказал Жерар и добавил: — Сейчас тридцать минут девятого. В десять с половиной вы должны быть у склепа.

С этими словами он вышел из склепа и направился обратно.

— Доложите настоятельнице, что пан Баржинский желает ее видеть.

— Она сейчас никого не принимает.

— Передайте, что я не решился бы ее беспокоить, если бы не одно очень важное обстоятельство, которое заставляет меня немедленно уехать из Франции на родину в Польшу.

Монахиня удалилась.

Через некоторое время она вернулась и повела Жерара к покоям Эвелины.

Жерар вошел в келью. Из окна был видев склеп его мнимого отца.

— Я не ошибся, когда думал, что эта келья принадлежит настоятельнице, — решил он.

— Я никого не принимаю в это время, — сказала настоятельница, — но у вас очень важное дело, как мне передали.

— Совершенно верно, — с легким поклоном сказал Жерар. — Меня вызывают телеграммой из Франции, а склеп отца нуждается в поправке. Я просил бы об одолжении исправить его в мое отсутствие.

— Сообщите, в чем должна состоять поправка склепа и оставьте только на расход денег.

Жерар отсчитал десять тысяч франков и передал настоятельнице.

— О, это слишком много, — запротестовала она.

— Я просил бы вас то, что останется, употребить на нужды монастыря.

Расположив таким образом в свою пользу настоятельницу, Жерар выразил удивление по поводу того, что в женском монастыре солдаты.

— Если бы вы знали, какое несчастие постигло нас, — со вздохом сказала настоятельница.

— Что такое?..

— Какая-то особа не так давно выразила желание постричься. Ее оставили на послушание и поручили попечениям одной пожилой сестры. Через некоторое время сестре стало казаться поведение ее подозрительным.

— Что же она за ней заметила? — сказал Жерар с притворным интересом.

— Она всю ночь занималась рисованием монастырских стен!

— Скажите пожалуйста! — изумился Жерар. — Зачем же ей это?

— Бог ее знает… А недели три тому назад я легла спать не замкнув на ключ своей кельи. Вдруг ночью слышу шорох… Вскакиваю и вижу, что она загородила меня от света ширмой, а сама роется вот в этом сундучке.

— Что же она там искала?

— И сама не знаю. В нем нет ничего ценного, но им я очень дорожу, потому что он достался мне в наследство от моей предшественницы — покойной настоятельницы Ма-дэлены.

— Если я не ошибаюсь, она была в миру Маркиза Дэнье, сестра известного Франсуа Дэнье?

— Да. Он блистал еще при дворе Наполеона III.

— А вы разве слыхали о нем? — заинтересовалась настоятельница.

— Это друг моего отца, который оказал мне незабвенную услугу. Однако, мы уклонились в сторону… Что же сделали вы?

— Я выписала Шерлока Холмса, но он не мог явиться сюда, потому что пострадал при крушении поезда, но Мор, помощник начальника Парижской сыскной полиции, узнал все же, что мнимая монахиня — сообщница известного преступника — Мишель Жерара.

— Мишель Жерара! — воскликнул Жерар.

— Да. Закоренелого преступника, перед которым дрожит не только Франция, но и вся Европа.

— Так вы говорите, — перебил ее Жерар, — что она рылась в этом сундучке. Не думаете ли вы, что в нем находятся какие-нибудь денежные бумаги?

— Я это не думаю, потому что перерыла его весь и кроме мемуаров Мадэлены, да кое-чего из ее безделушек — ничего не нашла.

— Но раз сообщница всемирного преступника обратила внимание, я уверен, что в нем есть кое-что, что нужно Жерару.

— Что же именно? — с некоторой тревогой спросила настоятельница.

— Быть может, какие-нибудь документы, — развязно сказал Жерар.

— Однако, мне пора остаться одной, — решительно сказала настоятельница, шокированная слишком свободным тоном посетителя.

— Не желаете ли вы при моей помощи пересмотреть сундук еще раз, — тем же тоном продолжал Жерар.

— Нет… Нет… Оставьте меня…

— Вы на этом настаиваете?

— Пан Баржинский, на дворе сейчас десять человек солдат. Не принуждайте меня прибегать к их помощи.

— Только десять! — со смехом сказал Жерар, вынимая револьвер и устремляя на монахиню пристальный взгляд.

— Если вы попробуете кричать, — добавил он, — будете сейчас же убиты. Видите этот револьвер? Он стреляет почти бесшумно. Смотрите…

Он спустил курок…

Раздался звук разбиваемого пистона и пуля врезалась в стену.

Он некоторое время молча смотрел на дрожавшую от страха монахиню.

— Что же вам от меня надо? — заикаясь проговорила она.

— Мне надо знать, где у вас потайной ход.

— Я не понимаю, про что вы говорите, — несколько оправившись, сказала она.

— Не притворяйтесь, сударыня! — угрожающе повысил голос Жерар.

Монахиня сделала шаг к двери, но Жерар опередил ее и запер дверь на ключ.

— Безумная! — добавил он. — Ты хотела произвести тревогу. Так знай, что мои люди давно бы перебили всех солдат, если бы я не избегал напрасного кровопролития. Укажите сейчас же мне подземный ход.

Настоятельница некоторое время колебалась, наконец подошла к портрету и сказала:

— Видите вот этот гвоздок в рамке эстампа? Если его надавить, дверь откроется.

— Извольте же открыть, — сказал Жерар, отходя к двери, чтобы не попасть в ловушку.

Настоятельница повиновалась. Ковер, разостланный на полу, всколыхнулся; раздался звук, как будто бы хлопнули крышкой сундука.

— Недурно устроено. А теперь дайте вашу руку.

— Зачем вам? — трепещущим голосом спросила настоятельница.

— Сударыня, я мог бы вас убить не производя никакого шума, но не сделал этого потому, что не желаю вашей смерти. Верите ли вы этому?..

— Я не могу вам верить, потому что не знаю кто вы и какова цель вашего посещения.

— Я это вам скажу… Ну, дайте же вашу руку в знак доверия. Я явился сюда, — сказал Жерар, со светскостью джентльмена, целуя руку Эвелины и несколько задерживая ее в своей, — чтобы спасти арестованную из цепких полицейских лап и докончить то, что не удалось сделать ей.

— Так вы Мишель Жерар! — воскликнула настоятельница.

— Еще раз говорю вам, что я не терплю крика, — сказал Жерар.

Но настоятельница не слышала. Уколотая перстнем Жерара, внутри которого был снотворный яд, она впала в забытье.

— Теперь вы, сударыня, безвредны и не произведете тревоги. Простите, что я уложил вас спать не в обычное время, но думаю, что без ущерба для дел вы можете соснуть часок-другой. А теперь посмотрим, что в этом сундучке.

Он открыл крышку.

Как и говорила настоятельница, там находились, помимо мелких вещиц, записки, где были отмечены наиболее важные моменты в жизни монастыря.

Жерар перерыл весь сундук.

— Неужели маркиз Дэнье обманул меня?… Нет, этого не может быть… В этом сундучке должны быть бумаги, указывающие на мое происхождение. — Если этот сундук не с двойным дном, тогда все пропало, — решил он.

Измерив его высоту изнутри и снаружи, он нашел, что первая меньше второй на целых семь сантиметров.

— Я так и думал! — воскликнул он.

Не без трепета он стал взламывать дно сундука.

Каждой минутой приходилось дорожить, так как было уже около девяти и Поль мог выстрелить в часового раньше, если бы последнему пришла фантазия заглянуть в тюрьму. Следовательно, пришлось бы отстаивать леди в бою.

Дно сундука подалось…

И Жерар увидел целую кипу бумаг.

Он стал их судорожно перерывать, но это были записки, по которым можно было составить полное представление об интимной жизни настоятельницы. Все это Жерар отбрасывал в сторону, как совершенно не нужное.

Его снова стала оставлять надежда, как вдруг ему удалось напасть на одну записку на английском языке:

«Брат мне прислал бумаги, — гласила записка. — Он говорит, что они очень ценны и велит хранить их в строжайшей тайне. Тот, кто откроет секретное отделение моего сундука, пусть знает, что они находятся под материей, покрывающей заднюю стенку иконы св. Марии; той, которая висит в золотой рамке в правом углу».

Жерар порывисто бросился к киоту и сорвал с иконы полинявший кусок коричневого бархата. Там, действительно, оказались сложенные вчетверо листы пожелтевшей бумаги старого широкого формата.

То были документы…

— Наконец-то я у цели! — воскликнул Жерар. — Осталось спасти леди и тогда счеты со старой жизнью будут окончательно сведены.

Несколько секунд стоял он, как очарованный.

Быть может он простоял бы еще некоторое время, но его отрезвил бой часов где-то в соседней комнате.

«Надо спешить», — подумал Жерар.

— А теперь посмотрим, — проговорил он вслух, — что тут устроили доморощенные инженеры.

Он сбросил с пола ковер и перенес настоятельницу на подъемную дверь. Жерар опасался, как бы настоятельница, проснувшись раньше, чем он до конца доведет задуманное дело, не произвела лишней тревоги.

Люк стал медленно опускаться.

Жерар низко нагнулся. При свете керосиновой лампочки, горевшей в подполье, можно было видеть, как дверь опустилась до каменных плит пола и тотчас же поднялась, оставив настоятельницу в люке.

Жерар прилег к полу, стараясь уловить малейший звук, держа в руках карманные часы.

Раздались шаги… Затем тяжелый удар.

Какая-то возня, как будто что-то волочили. Затем снова все стихло…

— Очевидно, там кто-то есть. Но этот «кто-то» сравнительно далеко от подъемной двери, потому что между тем, как я спустил настоятельницу и шагами неизвестного — прошло около минуты. А этого времени вполне достаточно для того, чтобы сориентироваться в подземелье.

Без колебаний Жерар снова тронул гвоздок, встал на подъемную дверь и сам стал опускаться.

Когда дверь почти достигла пола, он ловко спрыгнул.

Дверь перевернулась в воздухе и быстро захлопнулась. Жерара обдало сыростью.

Плиты пола были скользкими, стены пола покрыты плесенью.

Воздух был насыщен парами.

«Однако, как бы не попасть в воду, — подумал Жерар. — Эта керосиновая лампочка почти не светит».

Он вынул свой электрический фонарь, и слабое мерцание уступило место ослепительному белому свету.

Жерар сделал шаг, но тотчас же споткнулся о какой то предмет.

Он поднял его, но немедленно с отвращением бросил. То был топор, весь в пятнах крови.

— Однако, эта гадина, работающая здесь, не трудится даже вымыть свое отвратительное орудие.

Едва он успел это сказать, как невдалеке раздался выстрел и Жерар с криком упал на каменные плиты.

Фонарь вывалился у него из рук.

В ту же минуту откуда-то выскочил человек и нагнулся, чтобы поднять топор и добить Жерара. Но сильный встречный удар в грудь свалил незнакомца с ног.

— Гадина! — крикнул Жерар, поднимаясь. — Ты хотел убить меня, но лишь царапнул… Попробуй теперь сделать одно движение, и я сам убью тебя; не промахнусь, будь спокоен…

Но незнакомец, упавший затылком, лежал без чувств.

Жерар поднял фонарь, чтобы рассмотреть поверженного противника.

Это был не старый еще человек, с серо-зеленым лицом, скорее истасканным, чем изможденным.

Жерар не без омерзения взял его за плечо и поставил на ноги.

— Кто ты? — обратился он к незнакомцу.

Тот долго щурил свои маленькие злые глазки и после паузы нагло ответил:

— Человек.

— Человек… — иронически протянул Жерар. — Вижу… Но как ты сюда попал?

— Меня приютила здешняя настоятельница.

— Приют, нечего сказать.

— Да, нельзя сказать, чтобы он был очень хорош, — начал незнакомец с деланной развязностью, — но он все-таки лучше рудников. Видите эти рубцы? Это следы кандалов.

Он протянул худые руки и указал на два шрама, которые, как браслеты, охватывали руки.

— Что же ты здесь делаешь?

— Все, что ни прикажут.

— Судя по тому, что я сейчас видел, работа твоя не из приятных.

— Ничего, привык…

Он взглянул на Жерара.

Что-то очень знакомое было в этом взгляде.

У преступного гения, который в течение пяти лет не знал ни сострадания, ни тоски, сильно защемило сердце.

— Ты — Совер! — воскликнул Жерар.

— А, ты только сейчас узнал меня, — злобно зашипел незнакомец. — А я знал, что ты будешь здесь. Я в монастыре уже давненько живу, у настоятельницы, на правах…

— Понимаю, — перебил Жерар, — можете не договаривать.

— … и скрываюсь сюда от слишком нескромных глаз подозрительных посетителей или когда бывает это нужно для других целей… мы ведь с вами идем по одной дорожке…

Жерар хотел что-то возразить, но смолчал.

— Будьте уверены, не перехитри вы Эвелину, полетели бы в люк вы, а не она. От настоятельницы я узнал и про ваши связи с Озон и ждал, что вы явитесь в монастырь. И только час тому назад я слышал как заключенная с кем-то перестукивалась, и я вас узнал, Жерар…

Как вихрь, пронеслись в голове Жерара воспоминания юношества. Когда-то, в годы студенчества, он и Совер были друзьями. Но разлучила их одна девушка, которую они оба полюбили. Красавица предпочла Жерара, и Совер, чтобы отомстить и ей, и другу, убил Луизу. Его судили, но бежав из тюрьмы, он быстро пошел по пути преступлений, и, как рецидивист, был приговорен к пожизненной каторге. Оттуда снова бежал, и нашел приют в монастыре у своей дальней родственницы Эвелины, маскируясь в женское платье и разделяя с ней досуг…

Не имея сил сдерживать чувство душившей злобы к людям, большинство из которых Жерар считал пошляками, он выстрелил в Совера.

— Скорей… Спасти леди… а там отдохнуть… Не видеть этих самодовольных пошлых физиономий…

В эту минуту ему хотелось отравить водопроводы, взорвать целый город… чтобы погибло как можно больше людей…

Не останавливаясь около трупа, он пошел по подземному ходу.

Скоро показался тупик.

Коридор кончался.

Жерар взглянул на потолок. По его расчету, он должен был быть тюремным полом.

Жерар несколько раз стукнул в потолок, но ответа не было.

— Неужели я ошибаюсь?

Он оглянулся вокруг и увидел, что в глубокой нише коридора есть маленькая дверка.

Не без труда он отворил ее и сделал несколько шагов вверх по ступенькам лестницы.

Жерар снова постучал.

Ответ получился.

Жерар быстро стал сверлить потолок.

Вдруг раздался выстрел.

Глухой стон был ему ответом.

— Схватка началась! — угадал Жерар, налегая изо всей силы на бурав.

Провертев пол в четырех местах, он с силою надавил, упираясь обеими руками.

С треском вывалилась часть пола, и Жерар увидел худую и бледную леди, которая лихорадочным взглядом следила за работой Жерара.

— Что они с вами сделали! — воскликнул Жерар при виде страдальческого лица леди.

— Скорее… я расскажу вам… потом…

— Вас подвергали пытке?

— Ужасной! Желали выведать сообщников… Когда же поняли, что нет никакой возможности узнать от меня таким путем что-либо, они пригласили доктора и… загипнотизировав меня, узнали все.

Между тем Жерар и леди спустились в коридор, который быстро прошли.

Дойдя до трупа Совера, леди вскрикнула:

— Вы убили его?

— Я никого не хотел убивать, леди, и не сделал бы этого, если бы не потребовала того самооборона.

Спешно Жерар стал искать кнопки от механизма опускающего дверь из кельи настоятельницы, и опытной рукой человека, знакомого с устройством подобного рода западней, скоро нашел дорогу к выходу.

— С чьей стороны был первый выстрел? — спросил он у леди на ходу.

— Со стороны кладбища.

— Гм… Значит выстрелил Поль. Не можете ли вы сказать, в какой момент раздался выстрел?

— Я ничего не могу сказать. Я видела только, как часовой заглянул ко мне в камеру и тотчас же, схватившись за голову, упал. Я думала, что вы, потеряв надежду пройти подземным ходом, решились освободить меня напав на часовых.

В это время до их слуха донеслось несколько выстрелов.

— Леди, надо спешить…

Они поднялись в келью.

— Переоденьтесь в платье настоятельницы.

Леди торопливо исполнила его приказание.

— Теперь мы можем пройти по монастырскому коридору, не проливая ни капли крови.

Жерар отпер дверь.

Навстречу им бросилась встревоженная служка.

— Матушка-настоятельница! — взмолилась она. — У нас опять несчастье. Слышите?..

Леди ничего не ответила и вышла на монастырский двор в сопровождении Жерара. Придя на кладбище, они застали там целое сражение.

Три солдата валялись в луже крови, остальные же шесть человек яростно нападали на склеп Баржинского, откуда сыпались выстрелы.

Вдруг двери склепа отворились и несколько человек с криками: «В атаку!» — бросились на солдат.

— Ложись! — скомандовал Жерар.

И когда команда его была исполнена, какая-то цепочка из небольших цилиндров взвилась в воздухе.

Упав на землю, она зашипела, цилиндрики стали разрываться один за другим, посылая смерть солдатам, которые стояли в замешательстве. Они побросали оружие и побежали.

Но неожиданный залп остановил их.

Жерар оглянулся.

К монастырю быстрой рысью приближалось человек пятьдесят всадников, во главе которых был сыщик Огюст Мор.

— Не стрелять! — крикнул последний своим солдатам. — Мы возьмем их живьем!

— К Луаре! — скомандовал Жерар.

Но леди, перенесшая пытку, оказалась не в силах бежать. Нервный подъем, поддерживавший ее некоторое время, прошел и она едва сделала несколько шагов.

— Возьмите ее на руки и к Луаре! А я должен остаться на некоторое время здесь, — обратился он к товарищам.

Жерар нагнулся и у стены монастыря что-то поставил со словами:

— Дорого вы поплатитесь за те муки, которые пришлось перенести леди…

Лицо его пылало глубокой ненавистью.

Он бросился догонять товарищей и когда был уже на берегу Луары, почва вздрогнула, покачнулась, раздался грохот, как будто дали залп из сотни пушек, затем все заволокло пылью. Град камней и обломков осыпал вздрогнувшую окрестность…

— Это первый раз так работает радий! — со злобным хохотом сказал Жерар.

В горячей голове преступного гения теснились мысли одна за другой.

«Сколько напрасных жертв?!» — как молния промелькнуло в голове Жерара.

— Ни одной!.. — громко и решительно произнес он вслух, как бы желая прогнать от себя сомнения.

Как электрическая искра пронизала мозг Жерара эта мысль, звуча в его голове грозным укором за страшное преступление во имя эгоизма.

Но стук быстро захлопнувшегося герметического люка и мгновенно вспыхнувшее в камере лодки электричество прервали его размышление.

Подводная лодка «Tenable», устроенная по плану Жерара и обладавшая совершенным механизмом, плавно погружалась в темные воды Луары. Машинист дал ход и «Tenable» стрелою понеслась в глубине Луары к Бискайскому морю.

Преступление в стенах монастыря так всполошило французское общество, что правительство Франции поставило себе целью, не жалея никаких затрат, поймать Мишель Жерара и назначило баснословную награду тому, кто откроет и укажет местопребывание преступника. Несколько позднее, по инициативе Англии и Франции, в Лилле был созван конгресс международных представителей, на котором было постановлено избавить мир от небывалых дотоле преступлений изумительного преступника.

Наш герой, конечно, знал об этом постановлении и, не желая обострять своих отношений, провел в водах Тихого Океана и соединенных с ним морей на своей подводной лодке «Tenable» около трех лет, полных приключениями и интересом, созданным наблюдением и изучением жизни подводного царства.