Меня били? Кажется, нет. Но рёбра болели так, что становилось трудно дышать, а голова гудела и кружилась, когда Ветер, влетев в распахнутое окно, швырнул меня прямо на пол, как тюк ненужного тряпья. Швырнул — и тут же отвернулся, копаясь в вещах на столе.

Я забилась, путаясь в длинных рукавах свадебного наряда, отползла назад, готовая защищаться.

Он тянул время: бормотал что-то под нос, наклонившись над столом, перекладывал с места на место тяжёлые книги. Когда Ветер, зажав под мышкой толстый фолиант в кожаной обложке, вновь повернулся ко мне, он вздрогнул, будто бы не ожидал кого-то здесь увидеть, но тут же насмешливо поднял брови. Насмешливо… Ещё бы! Как иначе, если не смешно, я могла выглядеть? Растрёпанная после полёта из привычного города навстречу слепящему горному солнцу, дрожащая от холода и непривычно чистого воздуха, забившаяся в угол…

— Н-не подходи… — Вместо угрозы получился умоляющий шёпот.

Ветер небрежно перекинул со стороны на сторону волосы, открывая взору серёжку с заострённым наконечником — крошечное грозное знамя, метка монстра. Он и сам был остёр, как эта серьга: острые скулы, нос, подбородок. Наверняка и слова тоже будут остры. Он развёл руками, прижав книгу локтем:

— И в мыслях не было.

И шагнул ко мне.

Я засучила ногами, силясь вжаться в стену, стать невидимкой.

Он двигался изящно и легко, словно не шёл, а плыл, танцевал по воздуху. Но оттого не менее устрашающе.

Раз, два, три — и вот он уже рядом, тянется, чтобы схватить за волосы, оторвать голову от тела и наступить сапогом…

Я завизжала, зажмурилась, слепо пытаясь нащупать под платьем нож.

— Не прикасайся ко мне!

— А это что ещё такое? — заинтересованно хмыкнул Ветер.

Я открыла глаза, чтобы тут же отпрянуть и удариться затылком: он наклонился близко-близко, я могла ощущать его дыхание на мгновенно вспыхнувших щеках. Ни один мужчина ещё не был ко мне так бесстыдно близко! Разве что… нет-нет, то лишь друг. А Ветер… Ветер — жених.

Но будь я проклята, если позволю ему свершить то, что должно мужу!

Я закусила губу и потянула юбку вверх — стиснуть спасительную рукоять. Не успела.

Толстый кожаный переплёт стукнул об пол — книга, придерживаемая мужчиной, выскользнула и упала. Ветер подхватил меня под ягодицы, приподнял и придавил к стене. Я трепыхалась, пытаясь вырваться, но он лишь теснее прижался бёдрами, не давая шевельнуться. Смуглая жилистая рука скользнула под подол, сноровисто задирая его, погладила обнажённую кожу. И нашарила нож прежде, чем это успела сделать я.

Выхватив оружие, жених отступил, позволяя мне неуклюже плюхнуться вниз. Он не злорадствовал, но и не сочувствовал тому, как сильно я ушиблась и как позорно распласталась перед ним.

Лишь язвительно протянул:

— Ну-ну. С переездом, любимая. Располагайся.

И вышел из комнаты, оставив меня захлёбываться слезами обиды и унижения.

Вышел… Оставил одну, без присмотра, и не запер! Слёзы мгновенно высохли, я на четвереньках перебежала к двери, не заботясь о том, что испачкаю белоснежный свадебный наряд, вышитый матерью, прижалась ухом к дереву.

Снаружи кто-то возился и пыхтел, но я всё же рискнула выглянуть в щёлочку. Полоску света тут же накрыла чья-то тень, и я, подавив вскрик, захлопнула дверь, пожалев, что нечем замкнуться изнутри. Что ж, это не единственный выход.

Я вскочила, подхватывая и комкая юбки, и бросилась к окну, через которое влетел сюда монстр с добычей.

Удача! Не окно, а настоящие ворота разделяли комнату и террасу, укрытую занавесками вьюнка. Я поскорее распахнула нижние створки и выскочила на балкон. От яркого света снова потекли слёзы. Воздух здесь, в горах, чист и светел, аж больно дышать. Дома такое случалось разве что в лютый мороз. Но здесь зеленел плющ, розовели нежные бутоны цветов на нём: лето, хоть и совсем не такое, как в Предгорье. Справа и слева возвышались громадины гор. Их вершины белели снегом. Как могут эти неприступные ледяные пики существовать в том же мире, что и цветущая зелень? Разве не должны тепло и холод разделять долгие слякотные месяцы и затяжные дожди?

Но всё это мелькнуло где-то на краю сознания. Какое мне дело до того, что горы покрыты льдом, а балкон дома монстра украшен растениями? Нужно бежать из его логова, спасаться, пока Ветер не вернулся!

Я перегнулась через перила и… задохнулась. Горы возвышались не только справа и слева. Мы тоже были горой. Особняк господина Ветра стоял на камнях, а вниз убегала, утопая в пене облаков, отвесная стена. Гроздья вьюнка ехидно покачивались, словно серёжка в ухе монстра.

Не сбежать. К чему охрана для глупой птички? Ей всё равно никуда не деться из клетки.

Я села, подтянула колени к груди и тихо, бессильно заплакала.

— Ты шо ето удумала, а?!

Сварливый голос вырвал из спасительного полузабытья. Вслед за голосом пришёл и силуэт: кто-то крупный нависал надо мной, уперев руки в бока.

— Никак застудиться решила? Ну-ка ня сяди на холодном!

Я покорно встала, оказавшись на добрых две головы выше обладательницы силуэта, но бойкую старушонку это не смутило. Продолжая браниться, она схватила длинный рукав свадебного платья и потащила нерадивую невесту обратно в тепло. Тщательно прикрыла и верхние и нижние створки окна, чтобы с балкона не дуло.

— Дай хоть пахлядеть на табя, горюшко! — потребовала она. И, не разделяя слово и дело, заставила покрутиться. — Тако доброе платье испоганила, тьфу! — Старушка попыталась отряхнуть налипшие на белоснежную ткань сухие листья, но от тех всё равно оставались пятна. — Пошли, горюшко!

— К-куда?

— На заклание! — мрачно пошутила она, но, сообразив, что я шутки не уразумела, пояснила: — В покои твои, хозяюшка! Нет, ну ежели хочешь остаться в покоях господина Ветра, я не указ, но так-то он табе приказал собственные подготовить…

Только тут я осознанно огляделась: комната, куда принёс меня мучитель, и правда была обжитой. Измятая постель, на которую с укоризной косилась старушка, не заправлена, книги и бумаги навалены на столе, на спинку стула небрежно брошен сюртук.

— Конечно-конечно, — поспешно согласилась я. — Раз господин Ветер приказал…

— Егоза! — понимающе подмигнула старушонка.

Поглазеть на весь особняк не довелось: пришлось неотрывно следовать за округлым задом моей провожатой, занимающим добрую половину коридора. Она отвела меня совсем не далеко, в одну из соседних комнат, куда более скромную, к тому же, пустую и холодную. Я зябко обхватила плечи, а старушка, истолковав жест по-своему, бросилась закрывать распахнутое окно.

— Проветривала, — сказала она. — Сейчас потеплеет.

Я так и осталась стоять, не решаясь опуститься ни на обитую мягкой тканью кушетку, ни на кровать, пока ещё не застеленную бельём. Всё казалось: присяду — и захлопнется дверца клетки. Признаю, что остаюсь, — и уже не выберусь. Но моего мнения здесь спрашивать не спешили.

— Что встала, как вкопанная? Сымай платье!

Я, напротив, намертво вцепилась в воротник.

— Зачем?

— Нагишом бегать! — фыркнула старушка. Но, видно, сильно я побледнела, потому что, сжалившись, она отступила и принялась перетряхивать постель. — Постираю, починю… Авось ещё сгодится. А ты свежее в сундуке возьмёшь, господин в последнее время их всё одно не носит. — Но и эта прибаутка меня не развеселила. — Деточка, та шо ты ровно неживая?

Неживая… Не сильно-то служанка и ошибается! Я и правда умерла давным-давно, пять лет назад, когда монстр назначил меня невестой. Но разве я так испугалась тогда, чтобы забыть его лицо? Нет, я никогда не забуду того, кто повинен в смерти отца! И это был не тот, кто забрал меня на рассвете с площади.

— Кто он такой?! — выкрикнула я в отчаянии.

Старушка недовольно попыхтела и ковырнула мизинцем в ухе, проверяя, не оглушила ли я её.

— Хто?

— Хозяин поместья. Тот, кто принёс меня сюда.

— Господин Ветер, владелец здешних земель и гор. А ещё жа-а-аних твоёйный! — язвительно добавила бабка.

Хотелось бухнуться на колени и просить, умолять эту добрую женщину выпустить меня на волю. Что если сжалится? Но метка невесты, привычно обжигающая спину последние годы, засаднила особенно сильно, напоминая: он найдёт меня где угодно. Найдёт и отомстит. И хорошо, если мне.

— Пять лет назад… — Я прокашлялась и, чтобы унять дрожь в руках, принялась помогать взбивать подушки. О том, что представляла на них физиономию «господина Ветра» рассказывать, конечно же, не стала. — Пять лет назад господин Ветер оставил на мне метку невесты. — Я задрала рукав, демонстрируя край золотой лозы. — У того, кто принёс меня сюда, была такая же.

— Я бы подивилась, будь она другой, — хмыкнула старушка.

— Но это был не тот человек! — Под строгим взглядом горничной я расправила смятую подушку и аккуратно положила на причитающееся ей место. Повторила спокойнее: — Пять лет назад господин Ветер выглядел иначе.

— На твоё счастье, — старушка ревниво подтянула за угол подушку, взбила по-своему и вернула, где взяла, — это действительно так. Не жди зла, горюшко. Помяни моё слово, табе очень, очень повезло!

— А ему — нет, — пробормотала я.

— Что говоришь?

— Говорю, во что можно переодеться? — улыбнулась я этой полоумной. Все они тут заодно, все что-то скрывают. Ну да ничего, мне терять нечего. А если нечего терять, нечего и бояться.

— А вон тама во.

Горничная указала на ширму и подала платье на смену. Лёгкое и синее, как небо здесь, в горах. После свадебного наряда из тяжёлого плотного льна оно показалось невесомым. Я глянула в зеркало, чтобы убедиться: нет, не обнажена. Просто тончайшая струящаяся ткань облегала так нежно, точно тёплый ветерок легонько касался кожи бёдер… Я содрогнулась от воспоминания, как бёдер касался иной Ветер. И тоже тепло… Нет, жарко!

— Точно нарочно для тебя шили, горюшко! — восхищённо ахнула старушонка. — Аккурат к глазам!

— Тисса.

— Ась?

— Не зовите меня горюшком, — попросила я. — Я Тисса. И я пока никому не принесла бед.

Голос дрогнул: правда ли не принесла? Как там мать, тоскует ли? Проклинает дочь, которая не нашла в себе смелости избежать нежеланного брака, или тоже примеряет новые наряды, купленные на деньги с откупа? Городничий обещал ей добрый откуп за меня… Всяко не такой богатый, как мог бы дать настоящий жених. Однако господин Ветер дал больше — свою милость. И за то, чтобы не потерять её, старый толстяк дорого готов был заплатить.

— А меня баба Рея зови. — Старушка пригладила мои растрёпанные волосы, попыталась распустить тугой пучок, но я не дала. — Правда зови, — с нажимом повторила она, — ежели по неразумению… или глупости обидит кто.

Тут бы дерзко вздёрнуть нос, мол, я сама кого хочешь обижу! Но, поразмыслив, я сказала иное:

— Спасибо, баба Рея.

— Вот и ладненько. Вот и чудненько! Прихорашивайся, горюшко, и ходи завтракать. Прямо по коридору, а дальше не ошибёшься: я на оладушки тесто поставила, по запаху не перепутаешь.

Баба Рея не соврала. Прежде, чем я успела причесаться и заново закрутить волосы, особняк наполнился такими ароматами, что урчание в животе заглушило все мысли и страхи. Не ела ведь ничего со вчерашнего дня, а бессонная ночь забрала последние силы.

Собравшись с духом, я выглянула в коридор, короткими перебежками преодолела его и вышла в большую вытянутую залу, увешанную зеркалами. Свет, бликуя, скакал меж стёкол, и отличить реальность от отражения удалось не сразу. Когда же получилось понять, который из длинных столов, накрытых скатертью, настоящий, я осознала, что уже давненько смотрю на сидящего за ним мужчину. Тот не спешил развеивать неловкость, в свою очередь разглядывая меня поверх заброшенных на скатерть ног и отхлёбывая кофе из фарфоровой чашки.

— Присядешь? — поинтересовался он после невыносимо длинной паузы.

— Как господину будет угодно, — процедила я. Аппетит улетучился в то же мгновение, как мои светлые глаза встретились с его — тёмными, насмешливыми, будто подведёнными угольком.

— Господину будет угодно, чтобы ты не придуривалась. Ты мне тут нужна не больше, чем я тебе.

— Э-э-э… Тогда, может, я пойду? — рискнула предложить я. — Чтобы не мешать…

— Угу, разбежалась. — Ветер отхлебнул ещё глоток кофе, подержал во рту, смакуя, прежде чем проглотить. И, наконец, раздражённо бросил: — Прекрати уже трястись. Никто тебя здесь не обидит. Если, конечно, будешь вести себя благоразумно, — язвительно добавил он, выкладывая на стол нож, который я намеревалась вонзить в сердце жениха. — Ты же будешь?

— Ничего не могу обещать, — буркнула я, после чего растянула губы в неестественной улыбке и торжественно пообещала: — Разумеется!

Сгустившееся напряжение в клочья порвала баба Рея. Громко пыхтя, она распахнула бедром дверь и спиной вперёд вошла в столовую, таща за собой дребезжащий столик на колёсиках. Возвышающиеся на нём стопки оладушек опасно накренились.

— Ноги со стола! — походя скомандовала старушка, локтем спихивая сапоги грозного господина. Тот, как ни странно, послушался.

Ветер цапнул с проезжающего мимо столика оладушку и сунул за щёку.

— Я бы ш бофым удофольшфием ифбафифся от фефе фефас, — прочавкал он.

— С набитым ртом! — возмутилась служанка, а когда мы с господином синхронно повернулись к ней, беззастенчиво повторила: — Не болтай с набитым ртом!

Ветер прожевал и проглотил, а потом холодно заметил:

— Рея, поспешу напомнить, что я всё же твой господин.

— С невестой своейной господинкать будешь! — сварливо отбрехалась та, но, тем не менее, поспешила удалиться, дабы соблюсти хотя бы видимость субординации.

Вслед за нахальной старушкой осмелела и я. Для начала поспешила употребить максимально сытный завтрак, всерьёз опасаясь, что последующий за ним разговор может вывести жениха из равновесия. Ну как передумает быть благожелательным хозяином и отправит в подвал на хлеб и воду?

Наконец, расправив складки на юбке и пригладив выбившиеся из причёски волоски, я рискнула спросить:

— Не сочтите за дерзость, господин, но… — я всё-таки запнулась.

— Но?.. — заинтригованно подбодрил меня мужчина.

— Кх-кх… Кто вы?

Ветер поперхнулся кофе, расплескал напиток на скатерть и, воровато оглянувшись в направлении, в котором скрылась Рея, передвинул на пятно кувшин с водой.

— Ну-ка повтори ещё разок.

Я сдвинула брови к переносице, хотя и прекрасно понимала, что вид мой далёк от устрашающего. Для храбрости тоже сделала большой глоток кофе и тут же пожалела: горько.

— Кто вы такой? Пять лет назад господин Ветер назначил меня своей невестой…

— Да-да-да, — перебил мужчина. — Поздравляю с великой честью и всё такое. А ещё приношу соболезнования, потому что вдовой ты стала быстрее, чем женой.

— Что?

— Господин Ветер, которому ты приглянулась, умер полгода назад, — с какой-то странной горечью пояснил он. — И оставил наследнику это, — обвёл рукой потолок, наверняка подразумевая несколько большее пространство, чем одну только столовую, — и это, — закатал рукав, демонстрируя край золотого рисунка на коже, копирующего мою метку. — Вот только… Прости, любимая, я слишком молод и умён, чтобы ввязываться в такую авантюру как женитьба.

— Так вы…

Я задохнулась: неужели… мы заодно?

— Не имею ни малейшего желания связывать наши жизни, — подтвердил Ветер.

— Так то… тот мужчина был вашим… твоим отцом?

Ветер поморщился как от зубной боли.

— Не отцом. Всего лишь человеком, обрюхатившим мою мать.

Не веря своим ушам, я вскочила с места. Обняла бы мерзавца, не сиди он на противоположном конце длиннющего стола, но успела одуматься.

— Так ты отпустишь меня?!

Ветер смущённо ковырнул оладушек вилкой.

— Отпустишь? — требовательно переспросила я.

— Ну…

— Я ведь тебе не нужна! Не нужна, правда?

— Упаси боги! — поклялся жених. — Будь моя воля, вовсе не забирал бы тебя. Не люблю лишнюю суету, знаешь ли. Но зову метки сложно противостоять. Папаша передал её мне вместе с даром Ветра. Подгадил напоследок. К тому же чревато разочаровывать жителей Предгорья. Они хотели принести жертву монстру. Было бы бестактностью со стороны монстра проигнорировать предложение, не правда ли?

И тут до меня дошло.

— Так ты… не собираешься отпускать меня?

— Верно.

— Несмотря на то, что я тебе не нужна?

— Несмотря на то, что ты основательно меня раздражаешь.

— И я останусь здесь?

— Тут неплохо. Свежий воздух, красивые закаты…

— Несмотря на то, что мой кошмар и убийца моего отца мёртв?

— Да, прежний Ветер был тем ещё ублюдком, — поддакнул гадёныш.

Мальчишка. Ехидный, наглый, самовлюблённый придурок! Он понятия не имеет, что всё Предгорье дрожит от одной мысли, что где-то там, среди заснеженных вершин, живёт монстр! Что он может обрушить камни и отрезать городок от всего остального мира, что может планомерно уничтожать обозы торговцев и посевы, обрекая их на голод и мучительную смерть. Что столетиями Ветру приносили в жертву женщин, выкупая его милость невинными жизнями. И теперь роль монстра будет играть зарвавшийся мальчишка?!

Тарелки были красивыми. Из тончайшего фарфора с изящным кантом по краю. Я взяла одну, повертела… и швырнула на пол. Взяла вторую.

— О-о-о, а девушка с характером! — Ветер откинулся на спинку стула и заложил руки за затылок. — Продолжай, продолжай. Рея потом тебя так выпорет, неделю не сядешь! Но ты продолжай, не стесняйся. Будь как дома, любимая!

Следующая тарелка полетела прямиком в лоб мучителю, но тот едва ощутимо подул и, подхваченная потоком воздуха, она сменила направление.

— А вот это уже излишне.

— Отпусти меня! Ты ломаешь мне жизнь ради глупой шутки! Пять лет я ожидала казни, а теперь, когда поверила, что меня помиловали, ты… ты…

— Я начинаю терять терпение, — спокойно предупредил Ветер.

Но я не услышала. Не захотела слушать, выплёскивая, наконец, накопившийся ужас. И тогда ужас оправдался. Потому что Ветер, может, и был новым, а вот дар остался тем же самым.

Он взмыл вверх легче пера. Шагал по невидимым ступеням, будто танцевал, без труда уворачиваясь от летящей в него посуды. В тёмных волосах сверкнуло острие серьги-когтя, Ветер прыгнул, в ушах свистнуло, а пол выскользнул из-под ног. А потом я оказалась лежащей на спине, а монстр нависал надо мной, как хищная птица над едва оперившимся цыплёнком.

— Кажется, ты не совсем поняла, с кем имеешь дело. Я — Ветер. Я не спрашиваю разрешения, я беру то, что мне нравится. И тебе очень повезло, что ты мне не нравишься, любимая. Постарайся, чтобы это оставалось так же. Для твоего же блага.

В Предгорье никогда не было дефицита сплетен. Отсутствие событий местные с лихвой компенсировали фантазией и хорошо подвешенным языком, да и проезжающие через городок торговцы (тьфу-тьфу, не осерчай господин Ветер!) приносили не только налог в казну за пользование выгодным путём, но и темы для пересудов.

Однако сегодня все разговоры сводились к одному — к невесте Ветра, юной Тиссе, которую на рассвете унёс в своё логово господин.

Куда бы ни пошёл Рой, везде слышал одно и то же:

— Такая молоденькая…

— Ей бы хорошего парня…

— Сожрёт, помяните моё слово!

— Никто не возвращался!

— На этот раз откупились… Хорошо бы через год не затребовал новую жертву…

Шепотки и сочувственные взгляды, жучками ползающие по загривку, загнали его в единственное место, где можно было залить злость. Да и жидкость для заливания здесь предлагали на любой вкус. Рой ввалился в таверну и поспешил спрятаться в самом тёмном её углу.

— Как обычно? — осведомилась девушка в захватанном платье.

Она, как и многие другие девицы, не отказалась бы скоротать вечерок в компании улыбчивого красавца с пшеничными кудрями. Но Рой не уделял внимания ни одной из них. Да сегодня он и не улыбался. Не улыбался с тех самых пор, как, выскочив на площадь в порыве безрассудной смелости, увидел лишь, как чудовище уносит свою жертву в небо. Опоздал. Снова опоздал. Слишком долго думал, набирался духу… И не сумел защитить девчонку, которую город обрёк на гибель.

— Нет. Пива, — выдавил из пересохшего горла Рой. — Два кувшина.

После пива последовало вино, а уже к обеду его место на столе заняла мутная бутыль с самым дешёвым пойлом из представленных.

Но легче не становилось.

Когда пойло уныло заплескалось на донышке, а вывернутый наизнанку кошель изрыгнул лишь две позеленевшие медьки, у Роя остался последний способ заглушить разъедающее изнутри чувство вины. Он повёл мутным, как бутыль из-под самогона, взглядом по залу в поисках достойного противника. Исход драки не был важен: взорвётся ли голова победным ликованием или размозжится о порог, когда его вышвырнут на улицу, но, так или иначе, он не будет думать о светловолосой девчонке, жизнь которой так глупо и бессмысленно оборвалась на рассвете.

Как назло, зацепиться было не за кого. Не то широкоплечий нетрезвый детина, ищущий неприятностей, одним видом вразумлял потенциальных драчунов, не то остальные завсегдатаи предпочитали пить ближе к вечеру.

Что ж, если горе не получается залить, можно разделить его с кем-то. А парень знал лишь одного, для кого гибель Тиссы стала концом света, как и для него. Рой поднялся, пошатнулся, но удержался на ногах, ухватившись за спинку стула. И, ссутулившись, побрёл прочь.

Он с детства знал эту дорогу. Мог бы пройти вслепую, не запнувшись: протиснуться меж колокольней и старой развалюхой близ площади, обогнуть рынок, пригнувшись, перебежать запущенный огород старой Даны, засаживающей его каждый сезон лишь для того, чтобы городничий не отдал землю под лавки, бегом по узкой пыльной улочке, налево — и… Он не был у Тиссы уже лет пять, не меньше. С тех самых пор, как девочка лишилась отца, а богатый дом превратился в покосившуюся хибарку. Но помнил. Первую голубоглазую любовь никогда не забывают. Даже если её не пускают к друзьям.

Однако сегодня Рою тоже не суждено было пройти памятным путём. Потому что неподалёку от рынка до него донёсся голос. Этот голос многажды гнал его со двора, уверял, что Тиссы нет дома или что подруга не хочет его видеть. Рой не верил, конечно же. Но обойти строгую мать так и не сумел. Да и пытался недостаточно рьяно, если по-честному. Тосковать по невесте Ветра — что может быть глупее?

— Я дочери лишилась на рассвете, а ты мне цену скинуть не можешь? — возмущался высокий голос.

— Знаю я, какой откуп тебе за неё выплатили! Небось сама же дитёнка и сговорила! — отбрехивалась торговка.

— Тётя Ара? — растерянно окликнул Рой.

Ей бы, повязав под подбородком траурную синюю ленту, заливаться слезами! Но вместо того женщина стояла у лотка с мясными деликатесами и требовала скидку.

Невысокая молодящаяся женщина на мгновение прижала локтем тугой кошель на поясе, но, опознав парня, успокоилась.

— Мальчик мой! — Ара распахнула объятия, но Рой сделал вид, что не понял жеста. — Горе-то какое! Слыхал, что сделалось?

«Неужто правда удивлена?» — мелькнуло в пшеничной голове.

Да куда там! Всё Предгорье знало, что Тиссу отметил господин. Родная мать вышивала свадебный наряд. Что ж делать вид, будто случившееся — неожиданность? Но Ара делала. Заламывала руки, причитала, собирая вокруг себя благодарных поддакивающих зрителей. И сочувственные ахи собирала, конечно же. Соболезнования и предложения «если надо, подсобим…», «не стесняйся, всегда приходи», «твоя кровиночка всех нас спасла».

И только Рой замечал нечто неправильное в согласных стенаниях толпы. В том, как складно палачи играли роли осуждённых.

— Да примет небо её душу!

— Умничка девочка, себя не пожалела!

— Только хорошая мать могла такую героиню вырастить!

Прониклась и упрямая торговка:

— Ну ладно, — нехотя пробурчала она, — бери за полцены. Ради Тиссы…

Рой не выдержал.

— Заткнитесь! Заткнитесь, вы все! — прокричал он, замахиваясь на Ару, но сдерживаясь в последний миг. — Как смеете вы марать её имя своими грязными языками! Вы обрекли Тиссу на смерть, вы! Никто не попытался защитить за пять лет, что она ждала казни! Вы могли убить чудовище! Могли пойти на него все вместе! А вместо этого радовались, что выбор пал не на вас! И ничего… ничего не сделали!

Народ шарахнулся, как от прокажённого, и умолк. И только в задних рядах какой-то дедок прошамкал:

— А шам-то? Херой!

Фраза пронеслась над макушками горожан и сразу была согласно подхвачена:

— Вольно рассуждать опосля!

— А что мы могли?

— Никто не спорит с Ветром!

— Господину виднее, так испокон веков повелось!

— Девчонка за глупость отца расплатилась! Иначе господин всех похоронил бы под завалами!

А сам-то? У Роя пересохло во рту. У него ведь тоже было пять лет, как и у любого другого в Предгорье. Да, он был мальчишкой, не ведающим опасности, пока та не окажется на пороге. Да, он струсил! Он и сам знал это… Парень понурился и убрался бы восвояси, но кто-то, оскорблённый его пламенной речью, бросил вслед:

— Вот-вот, иди, куда шёл! Языком балакать все мы герои!

И этого Рой стерпеть не мог.

Он ударил прежде, чем понял, кто ляпнул обидную глупость. Кулак просто нашёл самую нахальную рожу из тех, что поближе. И струна всеобщего напряжения, звенящая с рассвета, лопнула.

Нахальная рожа ударил в ответ, но Рой успел пригнуться и досталось мяснику, выглянувшему посмотреть, что за сборище у его лавчонки. Мясник, не разбираясь, съездил в ухо молочнику, на которого давно имел зуб. Молочник плеснул кувшин сливок в харю косоглазой бабе, которая просто ему не понравилась, а баба исцарапала карманника, обшаривающего её корзину.

Драка сравнялась размерами с рынком быстрее, чем Ара смекнула, что пора драпать. Спроси кто на другом краю потасовки, за что машем кулаками, вряд ли мужики ответили бы. Но город, настроившийся на бурю, наконец-то её получил. Отвёл душу и Рой. Безрассудства ему сызмальства недоставало: именно малышка-Тисса втягивала друга в неприятности, а он следовал за ней, как верный пёс-защитник. Но брага затуманила рассудок и выплеснулась неведомой доселе злобой. Она ломала носы и ставила подножки, швырялась глиняными кувшинами, выставленными на продажу, колотила всех, кто попадался, не разбирая. И, когда Рой выбрался из беснующейся ватаги, вся его злость сменилась безысходностью.

Прихрамывая, парень протолкался к фонтану с зазеленевшей водой, намочил под струёй затылок, умылся и бессильно опустился на мостовую у бортика.

Солнце нещадно припекало, драка перетекла в смачную, а после и в вялую обыденную ругань. Рой всё сидел и сидел, не находя в себе сил и желания подняться. Он надеялся, что солнце расплавит его и позволит растечься по мостовой безвольной лужицей, которую не терзают ядовитые мысли. Но от солнца его защитила чья-то тень.

— Я присяду? — поинтересовался незнакомец в широкополой шляпе.

И, хоть места у фонтана было хоть отбавляй, Рой потеснился.

— Хорошая драка. Посмотреть приятно, — хрипловато прокомментировал мужчина, подтягивая к животу одну ногу. — Ты устроил?

Рой с вызовом ответил:

— Ну я. Что с того?

Незнакомец равнодушно передёрнул плечами.

— Ты кто такой вообще? — после тягостного молчания первым подал голос Рой.

— Скажем, друг. — Мужчина опустил шляпу чуть ниже, защищая глаза от яркого света. — Проникшийся твоей пламенной речью.

— Пошёл ты. Издевается ещё…

«Друг» поднял руки вверх, демонстрируя свою полную безоружность.

— Я серьёзен. И согласен с тобой. Монстра следовало убить, пока он не ждал удара. Иначе вы вечно будете откупаться от него, а цена однажды может оказаться выше, чем потянете.

Рой покосился на мужчину: неужели правда не смеётся?

— Так повелось, — осторожно заметил он. — Наши деды и прадеды приносили Ветру жертву. Раз в десять-пятнадцать лет, не чаще.

— И что же они получали взамен?

Вот уж не думал Рой, что придётся защищать образ жизни Предгорья, который и самому ему претил. И уж точно не думал, что придётся разъяснять кому-то такие простые вещи.

— Свою милость. Ветер всегда жил в горах. Если осерчает… Обвал от города ничего не оставит.

Мужчина в широкополой шляпе задумчиво приложил палец к губам.

— И правда, — кивнул он, — ничего не оставит. Так что же, пусть и дальше висит над вами незримой угрозой? Сколько жертв он запросит в следующий раз?

— А не всё ли равно? — На жаре Роя разморило, встал он с трудом, но продолжать бессмысленный разговор не собирался. — Ту, кем я дорожил, Ветер уже забрал. Плевать я хотел, кого он возьмёт в следующий раз.

Он уже направился в узкий перешеек между домами, заполненный спасительной сыростью, где можно будет остудиться, но незнакомец окликнул Роя ещё один раз:

— А что, если я скажу, что девушка жива?

Рой развернулся так резко, что едва не упал.

— Откуда знаешь? Кто ты вообще такой?

Мужчина приподнял шляпу мизинцем и расплылся в удовлетворённой улыбке:

— Я же сказал: друг.

— Звяк! — тихонько заплакали осколки тарелки, когда я мазнула по ним веником.

Нагнулась поднять чудом уцелевшую фарфоровую чашку, но и тут разочарование: край отколот, а через золотистый узор пролегла трещина. Тоже в мусор.

Вот тебе и великая честь! «Избранница, невеста Ветра! Счастливая!» — вздыхали дома соседки, втайне радуясь, что не их дочерей принесут в жертву. Знали бы они, что меня ждёт вовсе не мягкая перина, но и не пытки в логове зверя. Вместо того и другого баба Рея отчитала меня за битую посуду, вручила веник и велела убирать. А сам Ветер, послав издевательский воздушный поцелуй, распахнул окно столовой и бесстрашно шагнул в бездну, чтобы в следующий миг взмыть в вышину.

— Што морщисси? — прошамкала старуха, упиваясь моим унижением. — Здеся табе ня королевкие палаты. Нас в поместье всего двое и работает, а бабушка старенькая, бабушка к кажной вашей разборке поспевать не могёт!

Работа как раз меня не смущала. После смерти отца у нас с мамой не осталось средств держать слуг. Мы сами готовили, убирали, таскали с рынка корзины продуктов… Полоскать бельё в ледяной воде, пропалывать грядки, замаскированные по краям кустами пионов — всё это я умела и белоручкой не была. А вот устранять последствия собственной глупости стыдилась.

Надо же так опростоволоситься! Мало того, что показалась жениху (я снова поморщившись, когда это слово само скользнуло в мысли) несдержанной дурёхой, так ещё и испортила столько утвари… Да уж, всем невестам невеста! Не зря господин сказал, что порадуется, избавившись от меня.

Избавившись… Как, интересно? Отпускать меня Ветер не собирается. Поднимет в воздух да сбросит на острые камни, чтобы не мешалась? Или всё-таки оставит вон… хоть пол подметать? То и другое лучше, чем снова ощутить его пальцы под платьем! Я одёрнула юбку, прикидывая, не найдётся ли у бабы Реи одежды попроще и поплотнее, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Стирающая капли джема с одного из зеркал старуха недовольно поцокала.

— Это ж что такого господин ляпнул, шо ты так осерчала, горюшко? — пробурчала она.

— Да уж нашёл, чем уязвить… — стиснула зубы я.

Но вместо того, чтобы надрать мне уши и приказать отмывать грязь, Рея хихикнула:

— Агась, он умеет. Но ты ня принимай близко к сердцу, горюшко! Господин ня так уж плох…

— Что, — фыркнула я, — расскажете, что вовсе он не такой козёл, каким кажется?

— О! — Старуха утёрла выступившие от смеха слёзы манжетом. — Он тот ышо козёл! И каким кажется, и больше! Но по своей воле такими не становятся. Потерпи его покамест, горюшко. Авось стерпится-слюбится.

Я вспыхнула. Неужто эта добрая женщина и впрямь считает меня невестой Ветра? Невестой, а не глупой птичкой, угодившей в силки? Неужто не понимает, какая беда здесь творится?

— Ни за что на свете! Он насильно меня сюда приволок. Убежать я не в силах, но не лишайте меня права ненавидеть пленителя!

Старушка не воспринимала слова всерьёз.

— «Пленителя»! Ишь! — Она ещё раз провела тряпкой по стеклу, критически осмотрела своё отражение и поправила передник. — Думаешь, ты одна тут не по своей воле? Горюшко-горюшко…

Расспросить Рею подробнее не удалось. Старуха увиливала, отшучивалась и сварливо бранилась, а как до дела — молчок.

Зато, помогая горничной, удалось изучить особняк. Изучить, но не полюбить. Роскошные комнаты, сияющие всеми оттенками золота при ярком солнце, смотрелись аляповато и вызывающе. Просторные залы, где следовало бы устраивать шумные празднества, пустовали, и стук каблучков разносился по ним безжизненным эхом. Обтянутые бархатом кушетки и тяжёлые гардины чихали клубами пыли, стоило к ним прикоснуться, а почти все камины были закрыты заслонками и не использовались, от чего по покоям вечно гулял сквозняк.

Комната за комнатой смахивая пыль с мебели, я вышла в тёмную залу без единого окна, запнулась о что-то из мебели и поспешила распахнуть обе двери: ту, через которую вошла, и ту, что вела в следующее помещение. Свет лентами пронзил взвившиеся в воздух пылинки, а я поспешила закрыть рукой рот, душа крик в зародыше.

Комната была увешана картинами. Нет, не так. Все стены, не оставляя ни единого свободного участка, занимали женские портреты. Блондинки, брюнетки, рыжие, писаные красавицы и те, на кого не взглянуть без сочувственного вздоха, в роскошных нарядах и лохмотьях, ярко разукрашенные и с лицами, хранящими память о синяках и ссадинах. Несколько портретов были совсем странными: обнажённые девушки с кожей, тёмной, как уголь.

Лишь одно было общим у этих женщин — взгляд. Точно такой же я видела в зеркале в ночь перед «свадьбой». Жертвы господина Ветра.

Десятки, может, сотни жертв, ни одна из которых не вернулась домой. Возле глубокого кресла, на которое я налетела в темноте, стоял маленький круглый столик с канделябром. Огарки свечи на нём рыдали воском прямо в пустой бокал с грязными стенками. Наверняка господин Ветер сидел здесь вечерами, смакуя напиток, и любовался на трофеи, прикидывая, найдётся ли местечко для ещё одного портрета — светловолосой светлоглазой дурочки, что сама ему себя предложила.

Живот скрутило так сильно, что я согнулась вдвое. С трудом подавив приступ тошноты, бросилась из комнаты, неуклюже обернув столик. Бокал, упав, всхлипнул осколками.

Неужели это и есть моё будущее? Неужели здесь закончится моя жизнь, в темнице без окон, увешанной паутиной? И много лет спустя мой портрет с такой же тоскливой безысходностью посмотрит на ещё одну юную невесту, угодившую в лапы монстру, который плевать хотел на наши судьбы?

Я неслась по особняку, путаясь в многочисленных сквозных комнатушках. Только бы подальше, только бы спрятаться от сочувственных взглядов мёртвых женщин на портретах… Но они не отставали, сколько бы дверей не хлопнуло за спиной.

— Горюшко, чаго ты? — удивилась баба Рея, но я не смогла остановиться. Я и рыдания-то с трудом сдерживала. Спрятаться, скрыться, запереться где-нибудь, чтобы никто не видел, как больно, как страшно…

За очередной дверью оказалось слепящее солнце. Я резко остановилась, не понимая, куда попала, прикрылась козырьком ладони. Только когда ветер плеснул в лицо капельки влаги, поняла: я пробежала поместье насквозь и выскочила из парадной с другой его стороны.

Свобода! Я вдохнула ледяного воздуха и закашлялась с непривычки. Обернулась на тёмную пасть входа и… пошла прочь. О нет, я не пыталась сбежать! Даже тогда я была благоразумна и понимала, что единственный путь к бегству — прыжок со скалы, ведущий в спасительное забытьё. Я лишь хотела убраться подальше от проклятых портретов.

Расчищенная площадка перед поместьем закончилась почти сразу, а дальше пошло бездорожье. Гора под ногами крошилась и вкрадчиво шуршала, когда мелкие камешки всё более резво катились вниз.

Перед самым носом пронеслось птичье перо. Откуда бы ему взяться здесь, в безжизненной каменной пустыне? Перо кувыркнулось, насмешливо щекотнуло щёку и улетело куда-то высоко, к самому солнцу, что слепило, но не грело. Я зябко поёжилась, но возвращаться в дом не спешила. Вместо этого продолжала смотреть на холодный золотой свет, точно он мог выжечь воспоминание о тёмной комнате, похожей на могилу.

Белоснежные вершины гор отражали лучи и сверкали как драгоценные камни. Наверное, не будь я здесь пленницей, любовалась бы. Но тут одна из гор шевельнулась. Не гора даже, а крошечный кусочек льда на её пике. Двинулся — и снова замер. Быть не может, чтобы кто-то или что-то выжило здесь. Я сощурилась, вглядываясь в белое на белом, привстала на цыпочки, будто это могло помочь. Ветер подсобил: ударил в спину, будто бы приподнимая над землёй, растрепал волосы, застилая глаза и… я оступилась.

Оступись я на равнине, удержалась бы. А и если бы упала, не велика беда: отряхнулась и пошла дальше. В жестоких горах всё иначе. Один неверный шаг может стоить сломанной ноги, руки или… шеи.

Валун под ступнёй пошатнулся, а туфелька, предназначенная для прогулок по бальным залам, а не острым камням, соскользнула с него. Я взмахнула руками, словно крыльями, и полетела. Но я — не Ветер. Шагнув в бездну с кипящим в ней молоком облаков, я не могла через мгновение взмыть в небо. Когда я поняла, что падаю, кричать уже было поздно.

Я бы и не кричала. Разве что посмеялась от нелепости, в которую угодила. Не пыталась сбежать, а всё же ухитрилась. Но прежде, чем моё бездыханное тело навсегда замерло среди гор и покрылось снегом, его пронзила настоящая боль.

В горах холодно? О нет, жарко! Пламя вспыхнуло на спине и пробежалось до кончиков пальцев. Сначала оно было ласковым, но лишь сначала. Почти сразу огонь добрался до костей и взорвался невыносимой болью. О том, что разнёсшийся в тишине вопль был моим, я догадалась много позже.

А потом боль исчезла. Так же быстро, как и возникла. Вместо неё пришёл голос. Низкий, с насмешливыми нотками.

— Идиотка!

Его руки были горячими, как и тогда, когда скользили по моим бёдрам. И, хоть Ветер был почти болезненно худ, держали крепко. Так крепко, что я впервые осознала: не выпустит, как бы я не умоляла. Возможно, разбиться и правда было бы лучшим выходом…

— Дура! — гаркнул Ветер, с трудом сдерживаясь, чтобы не подкрепить слова оплеухой. — Хотела сдохнуть, попросила бы меня — я б тебя сам с удовольствием придушил!

Я уже не падала. Теперь я летела. Летела не так, как утром, когда господин Ветер волок невесту будто ненужный тягостный груз. Теперь он прижимал меня к груди, как великую ценность, хотя наверняка делал это случайно. Я летела с Ветром, была его частью и лишь теперь, познав разницу между падением и полётом, воистину поняла, насколько далёк господин от нас, от тех, кто не способен вознестись к облакам.

Уши закладывало от холода и скорости, но от его тела было тепло. Хотелось прильнуть сильнее, чтобы согреться, и лишь память о испепеляющем жаре, сбегающем вдоль позвоночника, останавливала.

Ветер снова принёс меня на террасу, увитую зелёными плетьми. Поставил и поинтересовался:

— Хотела меня убить?

— Тебя?! — ахнула я.

Не отвечая, он направился в спальню, на ходу стаскивая рубашку через голову и стараясь, чтобы ткань не касалась спины.

Нет, не худой. Скорее, поджарый, сухой, как охотничий пёс, с каждой мышцей, просматривающейся под смуглой кожей… Я залюбовалась и не сразу заметила главное — метку жениха, перечеркнувшую спину Ветра так же, как моя собственная. И тогда до меня дошло, как же сильно она обжигает.

Свадебная метка прекрасна, если не знать, кем она оставлена. Золотистый рисунок, распускающийся изящными перьями, обвивающий тела жениха и невесты, как лоза — колонны. Чем ближе срок свадьбы, тем крупнее разрастается лоза, тем живее перья. Кажется, шевельнись — и они затрепещут, будто настоящие.

Но теперь метка Ветра, протянувшаяся от запястья к запястью через хребет, не была золотой. Она полыхала красным, как раскалённый уголь, и, я знала, жжётся не меньше. Знала потому, что моя пекла точно так же.

— Раздевайся! — приказал господин, не глядя на меня и роясь в ящиках стола.

Я попятилась.

— Нетушки…

— Что сказала?

— Нет! — повторила я твёрже и в отчаянии замотала головой: — Нет-нет-нет!

— Ты не в том положении, чтобы спорить! — отрезал жених, наступая.

Ох, как же он был страшен! Если каждая невеста брачной ночью видит своего суженого таким, немудрено, что краснеет при вопросах о произошедшем.

— Не трогай! — взвизгнула я, пытаясь забраться на перила, но Ветер поймал моё предплечье, сдёрнул вниз и поволок к кровати.

— Сумасшедшая… Как, думаешь, Ветер находит своих невест? Едва обручённые разлучаются, метка раскаляется! Она нас обоих чуть не угробила! Ты нас чуть не угробила! Да прекрати кусаться! Ай!

А кусалась я знатно! Кусалась, царапалась, сопротивлялась что есть мочи!

— Пусти! Не смей!

Но он был сильнее. Швырнул лицом вниз, придавил коленом в пояснице и рванул платье с плеч. Раздался треск ткани, одежда поползла вниз, я задёргалась, пытаясь удержать её, но твёрдая рука стиснула шею сзади, вдавливая в измятые подушки.

— Да не дёргайся ты! Больнее будет!

Я, разумеется, задёргалась втрое активнее.

— Пухти! — пыхтела я в подушку, когда по обнажённой спине скользила горячая ладонь.

Но вдруг хватка ослабла, а жар метки сменился успокаивающей прохладой. Носа достиг запах трав. Ветер, мазнув чем-то по спине ещё раз или два, шлёпнул меня по ягодице и отпустил.

— Теперь мне помоги, — велел он, бесстрашно поворачиваясь и протягивая через плечо банку с зеленоватой смесью.

— Что это?

Он раздражённо обернулся, насильно сунул в ладони лекарство и снова требовательно шевельнул лопатками.

Дрожащим пальцем я зачерпнула мази и коснулась обжигающе горячей метки своего жениха.

— Пх-х-х-х! Осторожнее!

— Прости…

— Это от ожогов. Рея принесла. Иногда метка жжётся очень сильно, тебе ли не знать, — соизволил всё-таки ответить Ветер.

Алый рисунок светлел и становился золотистым, обтянутые смуглой кожей мышцы расслаблялись. А мне хотелось глупо хихикать не то от миновавшей опасности, не то от осознания, что страшный монстр, чудовище, перед которым трепещет всё Предгорье, едва слышно фыркает, стоит ненароком пощекотать ему бок.

— Прости, — виновато прошептала я. — Я не хотела, чтобы… Думала, метка вредит только мне…

— Не ты одна здесь в ловушке, — усмехнулся Ветер.

— Не знала, что тебе будет больно…

— А что будет больно тебе — ничего? Бросаться со скалы вниз — сомнительное развлечение.

— Я не бросалась! — Я смущённо закусила губу и покраснела до кончиков ушей. — Оступилась и упала…

Ветер издевательски расхохотался.

— Вышла прогуляться в горах в туфлях на каблуках и этом? — он дёрнул остатки моего платья, а я, лишь теперь сообразив, что оно сидит куда ниже, чем позволяют приличия, поспешила подтянуть его ошмётки вверх. — Ты превратилась бы в ледяную статую от холода.

— Я случайно. Так получилось…

Он вопросительно изогнул бровь. И вдруг подался вперёд, опрокидывая меня на простыни и нависая сверху. Его насмешливые, будто подведённые угольком глаза, пронзали насквозь, а дыхание опаляло почти так же сильно, как совсем недавно метка невесты. Он коснулся кончиком носа моей шеи, втянул воздух и скользнул выше, к подбородку.

— Уж не пыталась ли ты сбежать, маленькая птичка? — хрипло прошептал он.

Меня передёрнуло. Что, если господин решил, будто я намеревалась нарушить клятву? Что, если обрушит кару на город… на маму, чтобы я знала своё место? Я зачастила:

— Не пыталась, клянусь! Это случайно… Я вышла… вышла совсем ненадолго. И солнце… Показалось, в горах кто-то есть, засмотрелась и… и…

В ответ на мой ужас он засмеялся. Так, будто я вскочила на стул, испугавшись крошечной мышки.

— Когда ты так меня пугаешься, любимая, я и сам верю, что страшен, как сотня ледяных великанов!

— Я… — Не решаясь шевельнуться, я уточнила: — Вы смеётесь надо мной, господин?

Ветер отпустил меня, продолжая хохотать, и саркастично хлопнул в ладоши:

— Умничка! Угадала. А я уж начал подозревать, что ты глуповата!

Я надулась, села рядом, оправляя платье. Обиженно пробухтела, не скрывая сарказма:

— Ну, знаете ли, господин…

— Полох, — сквозь смех поправил он.

— Что?

— Моё имя Полох, любимая. Можешь не звать меня господином, Тисса.

Я запнулась, недоумевая, когда монстр… Полох успел разузнать моё имя. Но мало ли, какие секреты у монстров?

— Спасибо, — я помедлила, решаясь впервые назвать имя чудовища, — Полох. Спасибо, что спас мне жизнь. Я… вела себя недостойно. С самого начала. И приношу свои извинения, гос… Полох.

Он скомкал и отшвырнул рубашку в сторону, встал и потянулся так сильно, что подошвы мягких кожаных сапог оторвались от пола.

— Когда припрёт прогуляться в следующий раз, потрудись хотя бы приодеться соответственно случаю.

— Я не гуляла. — Любопытство брало верх над благоразумием и, понадеявшись на хорошее настроение господина, я выпалила: — Я была в комнате с портретами! Представила, как вы… как ты сидишь там, в кресле, как смотришь на этих женщин и… и…

Закончить я не успела: Полох вспыхнул. Одним движением смахнул со стола книги, чернильницу и полупустую чашку с кофе и прежде, чем утих грохот, схватил меня за запястье.

В первое мгновение я не поняла, что нужно упираться, а когда он волок меня по коридору, едва поспевала переставлять ноги. О том, чтобы спросить, куда меня тащит Ветер, нечего было и помышлять. Когда же комнаты стали узнаваемы, и я поняла, где мы окажемся, стало уже поздно.

Распахнутые мною двери так и остались не прикрытыми. Но менее мрачной комната от этого не стала.

Равнодушно перешагнув через валяющийся на полу канделябр и осколки бокала, Полох пихнул меня вперёд.

— Смотри.

Я, напротив, зажмурилась.

— Нет, смотри! — требовательно повторил он, впиваясь длинными пальцами в мои плечи.

Никто не спорит с Ветром. Особенно когда он впадает в ярость. Подчинилась и я.

Портрет, на который указывал Полох, изображал печальную женщину с некогда насмешливыми, будто подведёнными угольком глазами. Жители Предгорья не назвали бы её красивой: черноволосая, смуглая, тонкокостная. Но было в ней нечто завораживающее. Нечто, что заставляло верить: когда-нибудь золочёная рама картины треснет, и она вырвется на свободу, порывом ветра промчится по пустующим залам, поднимая клубы пыли, и взмоет в небо, как белокрылая птица. Но золочёная рама держала крепче цепей.

Полох смотрел на неё со смесью тоски и обиды.

— Это моя мать, — проговорил он. — Та, кому не повезло понести от Ветра. Она жила здесь намного дольше, чем следовало бы, но куда меньше, чем мне хотелось бы. И ты действительно думаешь, что мне в радость сидеть здесь и смотреть на неё?!

К горлу подступил комок. Стоило попросить прощения… Или утешить? Нуждается ли монстр в утешении? И является ли Полох вообще монстром? Но прежде, чем я нашла нужные слова, он развернулся на каблуках и вышел.

Прежде, чем вернуться в свои покои, я умудрилась изрядно поплутать по поместью и продрогнуть до нитки. Отбросив стеснительность, поспешила прямо так, не раздеваясь, забраться в кровать и укутаться одеялом, но холод никуда не делся, заставляя дрожать, как мокрого птенца. Наверное, я просидела бы так добрую половину вечера, не находя в себе смелости дойти до кухни и попросить кого-то растопить камин, но на закате в дверь постучали.

— Горюшко, ты как тута? — поинтересовалась баба Рея, входя прежде, чем я пригласила. — А я табе вкусненького принесла! — заискивающе начала она. Змёрзла нябось?

Горячий шоколад, которого я не пила со смерти отца, и крошечные белоснежные пирожные не могли не растопить моё сердце.

— Спасибо, — от души поблагодарила я. — Откуда вы узнали, что я была на улице и продрогла?

— А я и не знала, — отозвалась старушка, разжигая огонь. — Мне велели… Ой…

— Что? Кто велел?

Но старушка, вспомнив о чём-то, точно в рот воды набрала.

— Заболталася я с тобой! Недосуг, недосуг!

И оставила меня наедине с потрескивающим камином.

Дрова трещали и безбожно дымили. Искры сыпались на лист железа перед камином и гасли, не найдя корма для нового пламени. Я успела переодеться в сорочку и устроилась поближе к огню, прямо на полу, подтянув колени к подбородку. Рыжие всполохи танцевали по дереву, трепетно гладили, но, стоило засмотреться на один из языков пламени, как он, уличённый, отскакивал назад и злобно шипел.

На душе было гадко. Полох отчитал, хоть за мной и не было вины, напугал и испортил платье. Но извиниться всё равно хотелось мне. Подумать только! Извиниться перед чудовищем, которое похитило меня из родного дома! Да сама мысль смешна! Но образ печальной черноволосой женщины с портрета всё не шёл из головы. Нет, Полох не стал бы любоваться на трофеи, не стал бы сидеть в мягком кресле, потягивая вино и вспоминая, как заканчивала жизнь каждая из невест. И моё предположение оскорбило его сильнее, чем можно было подумать.

Но я продолжала сидеть в комнате, кусая губы и грея ладони о полупустую чашку горячего шоколада. Пусть сначала сам извинится, а там посмотрим!

Дверь тихонько коротко скрипнула и распахнулась во всю ширь. Я напряглась, прислушиваясь: шарканья, неизменно сопровождающего бабу Рею, не раздалось, значит, это господин решил почтить невесту своим присутствием на ночь глядя. Я приложила все усилия для того, чтобы не вздрогнуть и не обернуться. Однако голос, раздавшийся позади, принадлежал не Полоху.

— Тисса?

Чашка полетела на пол. Я встала, не решаясь посмотреть на вошедшего.

— Тисса? — повторили опасливо.

Без сомнения это он! Слёзы сами покатились из глаз, и я поспешила их вытереть. Развернулась и бросилась к высокому широкоплечему мужчине быстрее, чем осознала, как разительно он отличается от малыша-Роя, вечно вляпывающегося из-за меня в неприятности.

Чтобы повиснуть на его шее, оказалось недостаточно привстать на цыпочки. Рой приподнял меня, прижал к себе, не спеша отпускать, целуя в щёки, макушку, лоб.

— Тисса, это правда ты? — спрашивал он, не веря.

А я утешающе шептала:

— Это я, Рой! Я! Я в порядке!

Он стал совсем другим. С тех пор, как Ветер отметил меня, пришлось наблюдать за тем, как растёт старый друг, издалека. Мама заперла меня в доме, опасаясь, как бы не натворила дел и не сбежала с кем-то из мальчишек. И Рой, с его пшеничной шевелюрой и добродушной улыбкой, стал главной опасностью для девичьей чести. Без меня он вытянулся ростом, без меня из мальчишки превратился в красивого мужчину, по которому вздыхала добрая половина девок Предгорья.

И вот он, наплевав на врождённую осторожность, стоял в самом логове монстра. Ради меня.

— Рой, — задохнулась от ужаса я, — что ты здесь делаешь?! Как сюда попал?!

— У меня есть… друзья, — самодовольно хмыкнул он. — Они и провели.

Но расспрашивать дальше времени не было. Я попыталась вытолкать друга за дверь:

— Нельзя, чтобы тебя увидели, уходи, немедленно!

Рой стал похож на упрямого бычка. Крепкий, мускулистый… упёртый.

— Пойдём. — Согласился он, схватил меня за руку и потащил.

— Куда? Рой! Рой! Да объясни же! Я не одета!

Последнее послужило наилучшим аргументом: мужчина отпустил меня, растерянно осмотрел, точно только теперь заметив, что на подруге из одежды одна сорочка. Я невзначай скрестила руки, заслоняя грудь.

— Что ты здесь делаешь?

Рой пригладил вихры и подбоченился.

— Тебя спасаю! — патетично заявил он.

Я же потянулась и потрогала его лоб: не горячий ли?

— Ты дурачок, да? — сочувственно уточнила я.

Рой обиженно надул губы:

— Я герой!

— Дурачок, — понимающе вздохнула я. — Если господин Ветер тебя здесь поймает, на разговоры отвлекаться не станет. Уходи, Рой! Я очень, честное слово, очень тебе благодарна, но… уходи!

— Вот ещё! Я заберу тебя отсюда, верну домой и… и…

— И подвергнешь опасности не только себя, но и весь город! Он не отпустит меня. А я не могу его прогневить и рискнуть чужими жизнями.

— Тогда я убью его!

Я скептически осмотрела друга. Из оружия при нём обнаружилась только выломанная из сухого дерева дубинка, которая, того и гляди, сама вот-вот развалится.

— Чем, позволь спросить?

— Да хоть голыми руками! Чудище больше не будет держать в страхе Предгорье! И обижать тебя я ему не позволю!

— Рой! Рой, милый! Успокойся! — Я ласково погладила его по локтю. — Ветер не обижает меня. Оглянись, — я провернулась вокруг оси. — Я в новой одежде, в уютной чистой комнате. Сыта и причёсана. Мне не причиняют вреда.

Произнеся это, я и сама осознала, насколько везуча. Никто не ждал, что невеста Ветра доживёт до следующего утра, а я не только выжила, но и обзавелась союзницей в лице старой горничной, а ещё едва не угробила господина без помощи каких бы то ни было героев.

— Ты… — Опешив, мужчина отступил назад и опустился на кушетку. — Ты не хочешь идти со мной? — уточнил он.

Я поспешила сесть рядом, утешающе коснулась колена.

— Очень, очень хочу! Но я принесла клятву и намерена её исполнить. К тому же… — поколебавшись, я спустила бретельку сорочки, обнажая спину, — это — метка невесты. По ней Ветер найдёт меня где угодно. А если мы окажемся слишком далеко друг от друга, она причиняет обоим невыносимую боль.

Как в забытьи, Рой поднял руку и провёл ногтем по рисунку. Я мягко отстранилась, поправляя одежду. Вдруг вспомнилось, что пять лет назад, пока нас с другом не разделило проклятие, мы оба были ещё детьми. А детям позволено спать валетом в одной постели, нагишом купаться в речке и влезать в спальни друг друга. Теперь же Рой был сильным мужчиной. А я… а я была в одной сорочке.

Он облизал пересохшие губы. Я встала, но Рой удержал меня, усаживая обратно, чуть ближе к себе, чем до того.

— Тисса… Тисса, я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Он погладил меня по плечу, и бретелька сорочки снова невзначай соскользнула.

И именно в этот миг случилось то, чему случиться не полагалось ни в коем случае: господин Ветер уступил своей совести.

Не потрудившись спросить дозволения войти (а здесь такое, видимо, в порядке вещей), он распахнул дверь с ноги и сразу заговорил:

— Ладно, любимая, признаю. Я слегка вспылил… А это что у нас такое?

Представшая взору жениха картина была воистину недвусмысленной! Невеста в нижнем белье, судорожно пытающаяся прикрыться, соперник, облапывающий неверную девицу…

Я выставила ладони вперёд в тщетной попытке успокоить Полоха.

Мало же есть на свете слов, уместных, чтобы произнести их в такой ситуации. И я вспомнила самые банальные из них:

— Я всё объясню!

— Ну к чему же? — холодно процедил Полох. — Я и так всё вижу.

— Это не то, о чём ты подумал!

Ветер сузил глаза и небрежно перекинул волосы со стороны на сторону, демонстрируя серёжку-коготь.

— Ты и представить себе не можешь, любимая, о чём я подумал.

— И это всё равно не то! — не сдавалась я.

Единственный, кого ситуация полностью устраивала, оказался Рой.

— А ну иди сюда, заморыш! — потребовал он и, не дожидаясь, сам двинулся на господина Ветра.

Надо обладать недюжинной храбростью, чтобы вот так, почти без оружия, вызвать на бой монстра. А Рой всегда был осторожен и в последнюю очередь ввязывался в драку. Но и Полох не выглядел опасно: худощавый, встрёпанный, босоногий, наверняка собравшийся отходить ко сну и вылезший из постели лишь для того, чтобы принести извинения. Я невольно зарделась от оказанной мне чести.

— Ты посмотри, — обратился он ко мне, — и правда верит, что сможет победить! Ну разве это не очаровательно? Кто ты, болезный? — это уже к Рою.

— Я тот, кто оторвёт твою башку! — самонадеянно представился Рой.

Не удержав серьёзную мину, Полох прыснул и взмахнул ладонью. Подхваченный порывом ветра, Рой взлетел к потолку и с грохотом рухнул вниз.

— Не трогай его! — крикнула я, бросаясь на жениха.

— А разве я его трогаю? — саркастично ухмыльнулся тот. — Не прикоснулся, — повинуясь движению бровей, Рой невольно повторил манёвр, — и пальцем!

И он действительно не касался его.

При помощи потоков воздуха Полох перевернул Роя вверх ногами и приблизился.

— Друг мой, — сжал его нос и подёргал из стороны в сторону, — по какой нелепой причине самоубийственная мысль влезть в дом Ветра показалась тебе хорошей?

В ответ Рой плюнул в лицо монстру, но тот ловко увернулся.

— Упс, промазал. Попробуешь объясниться ещё раз?

— Да пошёл ты! — с готовностью «объяснился» Рой.

— Полох-Полох-Полох! — Я повисла на плече жениха, что ничуть не мешало ему продолжать издеваться над пленником. — Это моя вина, слышишь?

— О, я ни на мгновение в этом не усомнился! Что же ещё, как не златокудрая девица с пунцовыми ушами, может спровоцировать подобного дурака на встречу с чудовищем?

Произнося это, он не забывал снова и снова отправлять Роя в полёт.

— Да я тебя!.. Только подойди!.. Дай я тебя… — только и успевал вопить герой, произвольно сталкиваясь частями тела со стенами, мебелью и потолком. — Ну давай, гад, иди… — Бабах! — Сюда!

Ветер позволил Рою плашмя упасть посередине комнаты и предвкушающе поинтересовался:

— О-о-о, благородный господин желает вызвать меня на поединок? На чём предпочтёте сражаться? Снова на плевках или выберем более подходящее для мужчин оружие?

В его ухмылке мелькнуло нечто знакомое. Нечто, что я уже видела пять лет назад в ухмылке монстра, наступающего сапогом на голову моего отца. Они уже забрали у меня одного родного человека, лишили нормальной жизни… Но навредить единственному другу я не позволю!

Наверное, эта ярость всегда была во мне. Наверное, в тот миг она лишь перелилась через край.

Не задумываясь, я вцепилась в жениха, повалив на пол. Рой, не теряя времени, подхватил дубину и бросился к нам, но не добежал: Полох вскинул руку, и нас обоих, меня и Роя, сдуло.

Строгий пучок на затылке растрепался, но я, не обращая внимания на рассыпавшиеся волосы, снова кинулась вперёд.

— Не смей трогать его!

— Любимая, не веди себя как…

Закончить Полох не успел, потому что я напрыгнула на него ещё раз, да так удачно, что оба рухнули на кровать, сорвав балдахин, в котором тут же запутались, как рыбы в сетях.

Колотила ли я подушки, мягкое изголовье или всё же попала пару раз по жениху, не знаю. Но когда Полох выбрался, выглядел достаточно помятым и лохматым, чтобы удовлетворить мою гордость.

На свободе Полоха встретил кулак Роя. Он ударил в подбородок так смачно, что стало слышно, как стукнули друг о друга челюсти господина Ветра, и тут же добавил в живот. Воздух выбило из лёгких Полоха, он взмыл вверх, уходя от третьего удара — уже дубиной. Оружие опустилось на одеяло рядом со мной, я только взвизгнуть успела, а Рой в пылу драки и не заметил, что чуть не угробил ту, кого явился спасать. Он сиганул на кушетку, оттолкнулся и попытался достать врага в полёте, но, если Ветер изящно плыл по воздуху, то Рой, которого немалый вес мышц тянул к земле, был неуклюж, как запечённая индейка.

Полох уклонился, а Рой упал, задев камин и покатившись по раскалённым уголькам, посыпавшимся из него.

Расслабленно коснувшись пальцами ног пола, Ветер сочувственно произнёс:

— Кажется, кто-то здесь злоупотребил моим гостеприимством…

Он небрежно откинул волосы от шеи, обнажая стальное остриё серёжки, поднял руку…

— Нет! — Я бросилась к нему, сама не зная, падать ли на колени или сражаться. — Нет, не трогай его! — Остановилась в шаге от Ветра, как когда-то перед его отцом, стиснула кулаки. — Рой — мой единственный друг. Не убивай его! У… — Я стиснула зубы. — Умоляю…

Рука Ветра дрогнула.

— Ты… что?

— Умоляю, — процедила я сквозь зубы. — Рой не хотел причинять тебе зла, он просто волновался…

— Я убью чудовище! — патетично заявил Рой, невовремя противореча моим заверениям.

Полох вопросительно развёл руки в стороны:

— Не похоже, чтобы твой приятель явился с добрыми намерениями.

— Он всего лишь дурак! — зажмурившись, крикнула я. — Дурак, который хочет стать героем! Ты же не убьёшь мальчишку, лупящего крапиву палкой?

Кажется, Рой уронил дубинку.

— Тисса? — уязвлённо окликнул он. Не верил, что я считаю его дураком. Что та, кого он собирался спасти от монстра, может отплатить ему пренебрежением.

А я стискивала кулаки так сильно, что полукружья ногтей до боли впивались в кожу, и продолжала:

— Он наивный мальчишка, который не понимает опасности!

Тихий гул, пока не оформившийся в звук, прошелестел под ногами. Гора шевельнулась, порыв ветра распахнул окно и сорвал занавески, а снаружи угрожающе заворочались камни.

— Ты споришь с тем, кто может уничтожить твой город. Кто может убить тебя, — напомнил Ветер. — Уверена, что это он, — он кивнул на Роя, — наивный дурак, не понимающий опасности?

Мне бы извиниться и спрятаться под кровать… Но я выдержала надменный взгляд Полоха, не сойдя с места. И посмела ответить:

— Ты обещал, что никто не обидит меня здесь, если буду вести себя благоразумно, помнишь?

— Помню, — поджал губы Полох и многозначительно добавил: — И ты не забывай.

Воспользовавшись открытым окном, он подул, и ветер, повинуясь приказу, подхватил Роя, огромного широкоплечего богатыря, как пушинку, вышвыривая из особняка.

— Рой! — я бросилась к окну. — Он же разобьётся!

Полох равнодушно передёрнул плечами:

— Башка у него крепкая.

— Тогда он потеряется и замёрзнет в горах! — продолжала беспокоиться я.

— Ну как-то же он сюда попал, — резонно возразил Полох. — Выберется тем же путём.

Всё же Рой приземлился удачно. Перекатился по мелким камешкам, остановившись раньше, чем начался обрыв, погрозил кулаком особняку, изобразил несколько неприличных жестов и успел отпрыгнуть от дубинки, отправленной Полохом в полёт вслед за хозяином. Только после этого я, втихаря переведя дух, набросилась на жениха:

— Ты его чуть не убил!

У всякого нахальства есть предел. И свой, видимо, я уже перешагнула.

Господин Ветер приблизился ко мне и усадил на оконную раму.

— Слушай, любимая, ты мне не нравишься, — доверительно сообщил он. — Ты упрямая, нахальная, приставучая, требовательная и шумная. Мне не в радость, что приходится держать тебя здесь.

— Так может… — заикнулась я, но он перебил.

— Но это не значит, что не буду. Поводок метки связывает нас обоих и не даёт разлучиться, но я буду очень, очень благодарен, если ты будешь держаться от меня подальше. Максимально далеко, насколько позволяет метка. К сожалению, этого всё равно недостаточно, чтобы не раздражать меня.

Со ссадиной на челюсти, лохматый, встопорщенный, он походил на галчонка, попавшего в ураган. Наверняка после нашей борьбы и я выглядела не лучше. Спохватившись, я поспешила хоть как-то прибрать волосы и дерзко заявила:

— Ты не хочешь меня здесь видеть? Что ж, я хочу гостить у тебя ещё меньше! Так давай подумаем, как избавиться от нашего проклятья и разойдёмся, чтобы больше друг о друге никогда не вспоминать!

Его тёмные глаза нехорошо сверкнули. Полох перехватил мою руку, не давая заплести косу, и пропустил несколько прядей сквозь пальцы.

— Избавиться от нашего проклятья? Что ж, я знаю один верный способ это сделать.

— Так что же ты молчал?! Давай сделаем это немедленно! — Я заёрзала на подоконнике, намереваясь спрыгнуть, но он так и не отошёл, так что места не нашлось: либо прыгать в объятия жениха, либо оставаться в ловушке оконной рамы, как рисунок на портрете.

— Боюсь он тебе не понравится, — насмешливо приподнял брови он.

— Понравится! Мне понравится любой способ, который позволит оказаться подальше от тебя и, как я понимаю, ты тоже им с удовольствием воспользуешься!

— Я-то, — он сделал длинную паузу и наклонился, опаляя дыханием мой висок, — с больши-и-и-им удовольствием!

Я приготовилась к продолжению, пояснениям, инструкциям, но он так и стоял, не двигаясь и чего-то ожидая. Чтобы до меня дошло, понадобилось позорно много времени и ехидный смешок жениха.

— О. О! О-о-о! — протянула я. — Так метку можно снять, если?..

— Именно, — бесстыже подтвердил Ветер, сжимая мою талию. — Если невеста станет женой. Ну что, — елейным голоском спросил он, — продолжим, любимая?

— Я не стану спать с тобой!

Я сбросила его руки, оттолкнула, как будто говорила с доставучим мальчишкой, а не хозяином гор и ветров.

— Уверяю, спать мы и не будем, — добил Полох.

Я спрыгнула на пол, перебежала к ширме и спряталась за ней. Поспешила завернуться в халат, оставленный Реей среди одежды. Так, на всякий случай… И только после этого решилась выглянуть.

— Уверена, есть другой способ. Мы сможем разорвать связь, и ты меня отпустишь, верно?

По непроницаемому лицу невозможно было прочитать ни единой эмоции, кроме надменного ехидства.

— Ты не в том положении, чтобы заключать со мной сделки, любимая. Особенно сегодня.

— Но мы хотим одного и того же, — нашлась я. Всё же дочь торговца обязана выторговать хотя бы собственную свободу. — Мы вполне можем потерпеть друг друга ради общей цели, да? — Он молчал. Не выдержав неизвестности, я повторила: — Да, Полох?

Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, где закончил свой полёт Рой. Скривился и, прежде чем выйти, бесстрастно поправил:

— Для тебя господин Ветер.

Последующие дни превратились в карточную игру, где нужно держать серьёзную мину и делать вид, что на руках все козыри, тогда как на деле даже смысл правил от тебя ускользает.

Полох был подчёркнуто вежлив. Вежлив настолько, что это становилось подозрительно. Обыкновенно он избегал меня, но, столкнувшись ненароком в коридоре, раскланивался, неизменно интересовался самочувствием и настроением, предлагал проводить «возлюбленную невесту». Как-то за завтраком, на который я и вовсе предпочла бы не ходить, но, получив нагоняй от Реи, послушно посеменила в столовую, господин Ветер постучался прежде, чем войти.

— Д-да? — опасливо откликнулась я.

— Позволите присоединиться к вам, возлюбленная невеста? — ехидно поинтересовались из-за двери.

— Разумеется, — дозволила я, прикидывая, где ещё провинилась перед хозяином и мог ли он об этом прознать.

— Благодарю вас, — пафосно поблагодарил он, присаживаясь, и только искры в тёмных глазах сверкали по-прежнему надменно.

Я вслух удивилась:

— Разве вы должны спрашивать дозволения?

— Ну как же! — Ожидавший этого вопроса Ветер подался вперёд, легко приподнимая бокал с водой за одну только ножку. — Не хотелось бы ненароком помешать возлюбленной невесте, если она вдруг снова… — длинный глоток и звенящая в паузе тишина, — пожелала принять у себя гостей.

Я закусила губу и ощутила, как уши наливаются краской. Прошло уже немало времени, но нежданный визит Роя, о котором никто больше не обмолвился и словом, мне так и не простили.

Я старалась выполнять требование господина и держаться от него подальше, дабы не раздражать и не раздражаться. Лишь однажды, расхрабрившись, решилась зайти к нему, чтобы по-взрослому объясниться и понять, чего ожидать от судьбы, ибо неизвестность мучала куда сильнее, чем постоянные насмешки.

Однако и тут не повезло: едва подойдя к покоям Полоха, я услышала голоса, уже куда более громкие, чем бывает при спокойном разговоре.

— …а ежели так и будешь своевольничать, я табе уши-то поднадеру! Мало я табе зад в детстве розгами стегала? Так я и щас могу напомнить!

Не узнать Рею, единственную во всём поместье, не испытывающую перед Ветром ни малейшего страха, было невозможно.

Полох же, надменный, самолюбивый Полох, не только спускал ей подобное, но и сам по привычке втягивал голову в плечи, когда слышал ругань старушки.

— Рея, я уже не ребёнок! Я хозяин здешних земель, так что, будь добра…

— Хозяин козявок и мокрых пялёнок ты! Ишь, нашёл, перед кем кичиться! Перед девкой несмышлёной! Я разве так табя учила?

— Отец учил относиться к невестам как к сношенным сапогам, так что посуди сама, чьё воспитание запомнилось мне лучше.

— Так и шо таперича, поклоны табе бить? Девка ужо из комнаты выходить не желаить, кабы табя не прогневить!

— Угу, — саркастично отозвался Полох. — Так и вижу, что она глаз на меня поднять не смеет! Ты бы лучше нашу гостью хорошим манерам поучила, чем меня!

— Горюшко хоть от веника не шарахаиться, как от огня! Не боится рук замарать, старушке помогает! А ты, остолоп…

— Рея! — Полох устало вздохнул и заходил по комнате. — Чего ты хочешь от меня?

— А шо я хочу? — как ни в чём не бывало удивилась та. — Я туточки окна мою, чаго я хочу? Так, балакаю покамест…

— Ты же понимаешь, что я не могу отпустить её. Хотел бы, как хотел бы и сам убраться подальше от этого проклятого дома. Но не могу!

— Ну так и шо таперь, волком на неё глядеть? Девочка к табе со всей душой…

— Угу, — Ветер зло швырнул что-то на стол, — со всей душой, как же! Я был добр к ней, Рея. Настолько, насколько это вообще возможно для такого, как я! И чем она отплатила за доброту?

Шлёп!

— Ай, — охнула старушка, — тряпку уронила! Подай, а то спускаться невмоготу. А чем яна табе отплатила? Кабы сама полюбовников зазывала, это одно. А шо к ней заявился рынцарь энтот ваш, так то горюшко и не виновата вовсе! Это, ежели покумекать, твоя вина! Говорила же табе заделать подземные ходы для слуг. Сам бы не поленился, и рынцарь бы не влез. А то шо папаша твой недоглядел, как тогдашний купец пробрался, шо ты таперича… Того и гляди, по энтим ходам к вам целую армию приведут!

— Не посмеют.

— Помяни моё слово, не след недооценивать людские страхи! Они много на шо толкають… Вон матушка твоя покойная, да будут облака ей периной…

— Рея, — предупредительно перебил горничную Ветер, — не надо.

— А шо я? Я ничаго! Ты и без меня знаишь, как яна, болезная, едва табя уродив, с гор бросилась. Хорошая девочка была, как родная мне…

— Рея, — голос Полоха звучал едва слышно, но от сквозящей в нём угрозы по коже побежали мурашки, — пошла вон.

Нечто неуловимое заставило непробиваемую старуху, не домыв окно, броситься прочь из комнаты. Я едва успела спрятаться за поворотом коридора, когда она выскочила из покоев хозяина и, несмотря на почтенный возраст, по-молодецки припустила в сторону кухни. А в комнате послышался грохот, как если бы кто-то вспылил и перевернул стол, заваленный грудой книг.

Поначалу заботливая старушка казалась мне умалишённой. Шутка ли: Рея могла уйти из поместья в любой момент, но предпочитала оставаться с Ветром, не отлучаясь даже за продуктами и сваливая это на безропотного старичка-слугу. Но скоро требовательная бабка стала самым близким человеком. И не только потому, что в особняке нас жило всего четверо, а ещё и потому, что приняла как родную. Не припомню, чтобы мама хвалила меня за вымытый пол или начищенную к обеду картошку. Да и что за них хвалить? Вместе живём, вместе едим… Вместе и работаем. Но когда Рея впервые встретила меня в кухне тёплыми словами, я растаяла.

— А вона и моя помощница идёть! Разжигай очаг, горюшко!

Наверное, именно поэтому я ощутила укол ревности, когда встретила старушку с охапкой опустивших головки, но всё ещё относительно свежих цветов. Она неловко спрятала букет за спину, а я сделала вид, что не усмотрела. Однако с тех пор всё яснее замечала, что Рея преобразилась. Заляпанный передник сменился белоснежным и накрахмаленным, с головы исчез платок, а жиденькие волосы всё чаще заплетались в замысловатые косы.

А раз я и вовсе случайно застала, как второй слуга, дедок с седой бородой-лопатой, зажал горничную в углу у очага и бессовестно щиплет. Я бросилась было спасать старушку от охальника, но вовремя остановилась: она тоже по-девичьи хихикала и, в свою очередь, пощипывала тощие ягодицы старика Лайко.

Когда вслед за горничной начал преображаться и дом, молчать дальше стало невозможно.

— Баба Рея, а что у нас, праздник какой намечается?

— А и верно, горюшко! В Предгорье же Зелёную ночь не празднуют! То-то я и гляжу, не шибко ты и готовишьси! Я, почитай, всю жись в горах провела, ужо и не помню, шо там у вас да как…

А зелёной, судя по всему, праздник делала не только ночь. Зеленел весь особняк. Вычурные позолоченные рамы на зеркалах, перила лестниц, колонны — всё, до чего могла дотянуться невысокая горничная, она украсила ветвями деревьев. В распахнутые окна заглядывали побеги плюща, осторожно проверяющие, можно ли виться внутрь комнат или пока рановато. А сквозняки временно превратились в приятный тёплый ветерок. Когда ещё, как не сейчас? Середина лета!

— Ох, горюшко! Помню свою первую Зелёную ночь, от то было празднество! Почитай, ежели на ней не была, не знаешь, шо тако веселье!

Я постаралась припомнить, когда в последний раз веселилась не то что на большом празднике, а хоть где. И не припомнила. Со смертью отца из нашего дома ушла радость, а из мамы, казалось, и вовсе весь интерес к жизни. Мы издали глядели на торжественные шествия Осенин или на Проводы зимы, но сами не участвовали ни разу. «Нечего нам праздновать», — говорила мама. И правду говорила, если по-честному.

Но теперь… Предгорье спасено, я всё ещё жива, а вот старый Ветер — нет. Может теперь и правда есть, что отметить?

— Господин Ветер, — подчёркнуто вежливо произнесла я, — вряд ли одобрит такое развлечение. Да и отойти от него я толком не могу.

— Господину Ветру, — мрачно пообещала старушка, — ухи-то кто-то может и ободрать, ежели он сильно строг будет.

Я сцедила улыбку в кулак. Может ведь, ещё как может! Баба Рея, если её разозлить, от горной цепи камня на камне не оставит, что ей какой-то Ветер?

— Ты не думай. Сходи, сходи, детенько! — уловила моё сомнение старушка. — Я в означенный час табя провожу. Ежели шо не так будет, воротишься.

Ну как тут отказать? Тем более, что под защитой старой Реи мне не страшен ни один монстр!

Означенный час наступил тем же вечером. Едва солнце приблизилось к пикам гор, готовое кувыркнуться с вершины одной из них, Рея вломилась ко мне в спальню.

— Одевайся, горюшко, одевайся скорее, опаздываем! — Суетилась она, будто не сама только что пришла. — Во енто во надевай, должно подойти!

Она вручила мне свёрток и затолкала за ширму, не дав как следует рассмотреть, что в нём за наряд. Пришлось разбираться почти наощупь: разжигать камин я не стала, а света от окна становилось всё меньше.

Трижды запутавшись в платье и попытавшись пролезть головой поочерёдно в оба рукава, я всё же разобралась, что к чему, и вышла, на ходу завязывая тесёмки.

— Ну что за горюшко?! Во енто сюда, а тут развернуть. Здеся подтянем, а тут потуже… — затараторила Рея.

Наряд походил на мой свадебный разве что цветом. Однако, если полотно свадебного облачения напоминало саван, то это платье делало из меня белокрылую птицу. Ленты-тесёмки причудливо переплетались, походя на перья, почти прозрачная ткань лунным светом ласкала кожу, и всё казалось, пробеги я немного и прыгни вверх, — взлечу! Хотелось смеяться и кружиться, чтобы завивались вихрями и сплетались причудливыми узорами, что через мгновение навсегда исчезнут — уже не повторишь.

Рея украдкой утёрла мокрые глаза.

— Ты ж моё горюшко родное! — шмыгнула она. — Знала я, что платье своего часа дождётся… — И, будто опомнившись, сварливо добавила: — Ну пошли-пошли, чаго встала? Нас нябось ждать не стануть!

— А обуться же! — напомнила я, почесав голень босой ступнёй. Оно и одеться бы не помешало. Я хорошо помнила, какой ледяной воздух в горах, а праздничное платье от него не защитит!

Старуха захихикала:

— Ничаго, сягодня и так не замёрзнем!

На многое я не надеялась. Покрасовалась в обновке, потешила себя надеждой — и хватит. Была уверена, что, стоит выйти из поместья, как поводок тут же натянется, а метка обожжёт, требуя вернуться обратно. Как знать, сколько я успела пролететь, падая с обрыва, прежде чем она вспыхнула в прошлый раз? Но, либо то неудачное падение длилось куда дольше, чем кажется, либо по какой-то иной причине, но Рея оказалась права: клеймо не требовало вернуться.

Зато в ином старуха ошибалась: холод пробирал до костей. Осторожно ступая по острым камешкам, чтобы не пораниться, я с трудом сдерживала недовольное пыхтение. Но сама бабка тоже шла босиком и тоже перед выходом скинула верхнюю одежду, оставшись в одной белой рубахе.

— Ти живая ты ти не, горюшко? — весело поинтересовалась она.

— Угу, — скупо отозвалась я, чтобы не добавить несколько крепких словечек, за которые Рея заставит вымыть рот с мылом.

— Ну так поторапливайся, а то идёт нога за ногу! Не поспеем же!

Прежде я думала, что горы напоминают огромные ледяные шатры. Словно насыпал кто сахару: одна острая вершина и крутые склоны от неё. Теперь же знала, как ошибалась. Вершин у гор было множество. Они вырастали одна из другой, нависали, обламывались в пустоту и выныривали прямо из молока облаков чуть поодаль. Горная цепь тянулась далеко вперёд, насколько хватало глаз, и, лишь пожив на одном из пиков, я осознала, насколько беззащитно перед Ветром и его владениями наше крохотное Предгорье. Городок словно был окружён суровыми великанами. Побеспокой одного, повернись он ненароком — и не станет поселения и всех его жителей.

Я с тоской покосилась вниз, но огней родного города, конечно же, не разглядела. Знать бы хоть, стоит ли на прежнем месте?

Идти по ровной площадке было непросто, но потом дорога забрала вверх, к очередному холму, и холод как рукой сняло. Теперь от усталости становилось жарко, пот заливал глаза, а бабка как ни в чём не бывало топала впереди, время от времени и меня поторапливая.

Когда я смирилась с тем, что так и умру с видом на бодро подскакивающий зад Реи, и приготовилась пасть ниц прямо на едва заметной тропке, петляющей меж валунов, старуха завернула за крупный камень.

— Горюшко, ну где ты там?

— Видом залюбовалась, — процедила я, скрывая одышку.

— Сюды ходи, тут виды всяко лучше!

На небольшом выступе за валуном, грозящем вот-вот обвалиться и рухнуть в бездну, до краёв наполненную периной из облаков, нас уже ждал старик Лайко. Заметив меня, он смутился и лезть к Рее с поцелуями перестал, но та, впрочем, всё так же по-хозяйски держала его под руку.

— Гляди, милка! — скомандовала старуха. — Нябось прежде такого не видала!

Закаты я видала и прежде. Нет, бесспорно, этот был очень красив. Солнце таяло багрянцем на снежную вершину и растекалось по ней медовыми подтёками. Холод между тем начал заползать под платье и колоть разгорячённое прогулкой тело. Я вежливо кивнула, мол, да, красиво, и простучала зубами нечто невразумительное, пожалев, что послушалась и не накинула сверху плащ.

И тогда случилось чудо.

Облака вскипели и поднялись, затопив и выступ, и нас вместе с ним. И только рыжая вершина виднелась сквозь дымку. Вопреки всем правилам она не светлела, а, напротив, становилась ярче, точно на горе разгоралось пламя. А когда солнце окончательно скрылось, вспыхнула, как сухой мох. Но не задымила, не сгорела и не осыпалась, а вытянулась длинной полосой в нашу сторону и паутинкой уцепилась за край скалы.

— Ну чаго тарищисси? Поспешай, поспешай! — скомандовала Рея, первой подходя к узенькой тропке, сотканной из заката.

Когда она ступила на неё, я вскрикнула, а Лайко захихикал своим лающим сухим смехом.

— Ить, молодёжь! — прокомментировал он, следуя за старухой. — Ну ходи, что ты? А то солнце сядет, так новая тропка до рассвета не явится!

Наблюдая за тем, как по щиколотку тонут стопы стариков в пламени дорожки, я серьёзно усомнилась, что хочу посетить праздник. Но Рея и Лайко шли бесстрашно, а силуэты их всё сильнее размазывались облачной дымкой. И я тоже решилась.

Стоило, конечно, ощупать мостик, проверить на прочность, потыкать хоть какой палочкой… Но я, зажмурившись, прыгнула прямо на него: будь что будет!

Ох! Ровно в горячий кисель нырнула!

Тепло пробрало от босых ступней до самой макушки, под ногами точно оказалась мягчайшая трава и хотелось бежать, бежать, бежать по ней! Я неосторожно глянула вниз, вспомнив, что нахожусь над обрывом, но плотная пена облаков обступила со всех сторон: вытяни руку — кончиков пальцев не видно. Только рыжая тропка мерцает. И я двинулась, ориентируясь на затихающие голоса стариков впереди.

И, чем дальше шла, тем отчётливее понимала, что мертвенная тишина гор сменяется гудением, какое можно услышать на лугу жарким летним днём. Гудение уступило место свисту, тот — чириканью, а ему на смену пришла… музыка! Звуки смешивались в единую трель, и та становилась песней — гимном жизни и теплу, такому редкому и такому желанному здесь, у заснеженных исполинов. Я ускорилась, надеясь застать невидимых музыкантов, и звуки стали громче, веселее, словно заманивали в танец.

А потом ночь и правда позеленела. Зелень вилась по закатной тропке, невесть когда успев захватить её в плен, поднималась по голым камням, росла прямо из них и расстилалась скатертью на равнине, укрытой туманом. Только избранные, те, кто знает про волшебный мост, те, кого пригласили, могли попасть сюда. И вот я оказалась среди них.

Среди странных существ, похожих не то на диких животных, не то на ожившие цветы, не то на людей в причудливых костюмах. Листья росли прямо из их пальцев, из длинных ушей, из ноздрей и глаз, из масок, словно пустивших корни в лица танцующих.

Я робко ступила на поляну. Спрятанная в чаше горы, она зеленела ярким островком, а поднимешь голову — повсюду снег. Да не просто снег! Я пискнула, осознав страшное: сверху-вниз, с камней за танцующими наблюдали снежные великаны. Неповоротливые и огромные, они дышали так медленно, что с трудом удавалось уловить, как вздымаются их груди. Но теперь я ясно видела и улыбающиеся рты, и согнутые колени, и руки, сомкнутые в недвижимом хороводе.

Кабы не баба Рея, я развернулась бы и бросилась обратно по тропинке, уже начавшей таять, как льдинка по весне. Но старуха, успевшая разжиться где-то зелёными масками, поймала меня за юбку.

— Горюшко, шо ты? Испужалась?

Я отрицательно замотала головой, хотя весь мой вид не оставлял сомнений: не просто испугалась, а пришла в ужас!

— А ты нябось думала, Ветер в горах токмо в потолок плюёть? А во табе! — В мой нос уткнулась старушечья фига. — Господин наш не погулять вышел! Он слядить, чтобы жители гор с Предгорскими не пересекались! Испокон веков Ветры за тем следять!

Жители гор… Значит, засмотревшись на сверкающий под солнцем снег, я не просто оступилась, а заметила кого-то из ледяных великанов! Высоко над нами один из них тяжело вздохнул, а на макушки осыпались снежинки.

К нам поспешил старый Лайко. Он заботливо отряхнул снег с рубашки любимой и опустил на глаза зелёную маску, похожую на те, что носили плясуны.

— Чаго вштали? — прошепелявил он, притопывая. — Ляшы точить явились али прашновать? Ать!

Лайко присел и подпрыгнул, выставив одну ногу в сторону, и Рея не устояла (а кто бы устоял перед таким кавалером?!) и, сунув мне маску из листьев жасмина, позволила увлечь себя в танец.

— Праздник, горюшко! — только и крикнула она, ныряя в толпу.

А я уставилась на листья, доверчиво прильнувшие к ладоням. Маска, точно не сплетённая из зелени, а живая, распушилась и пустила робкий побег цветка. Затем второй и третий, красуясь.

Все вокруг были в личинах и белоснежных нарядах. Шиповник, дуб, клён, тополь, сирень — разные маски, цветущие и зеленеющие, веселились, отбросив заботы и сомнения. Зелёная ночь! Середина лета!

В Предгорье тоже праздновали середину лета. Чинно кланялись друг другу, исполняли заведомо отрепетированный танец и рассаживались вдоль большого стола — каждый на своё место.

В празднике на горе своих мест ни у кого не было. Как не было и горестей, и страхов. Я поднесла маску к лицу, вздрогнув, когда прохладные листья коснулись скул, и позволила ветвям виться по волосам. Тронула строгий пучок на затылке… Не дело распускать его на людях… Ну да и людей здесь, кроме Реи и Лайко, нет! К тому же я в маске… А значит, уже не совсем я.

Я вынула шпильки и с облегчённым вздохом растрепала причёску.

Песня ли стала громче или я отбросила сомнения?

Я сделала несмелый шаг и засмеялась, как девчонка. Кто увидит меня здесь? Кто узнает? Маска скрывает личину, праздник пьянит, музыка заглушает скорби, а неведомые существа с хвостами, рогами и зелёной кожей заманивают в пляс.

Чья-то тонкая рука ухватила меня под локоть, покружила и выпустила. Ленты на платье завихрились, поднимаясь и снова опадая. Я поддалась порыву: пробежалась и прыгнула, на миг поверив, что и правда лечу. А потом приземлилась и провернулась, чтобы снова быть подхваченной под руки и понестись единой цепью меж волосатым мужичком с козлиными ногами и девицей, кудри которой были зелены, как гирлянды винограда.

— Поспешай, поспешай! Зелёная ночь не вечна! — звенели их голоса. — Радуйся, празднуй!

Музыканты отплясывали не хуже остальных празднующих: вот флейтист, ударяя друг об друга в воздухе копытцами, упал на колени, выдавая хитрую трель специально для девицы, кожа которой была прозрачна так же, как и её одеяние, не скрывающее прелестей. Девица увлекла музыканта за собой и скрылась в тумане, а их место в ручейке заняли Рея и Лайко. Я с трудом узнала их: скачущие как молодые, они не в такт подпевали, удивительным образом не портя песню, а придавая ей ещё больше красок.

— Старый охальник! Куды, куды лапы-то тянешь? — напоказ возмущалась старушка, не давая Лайко отнять рук от пояса.

Старик игриво ругался в ответ:

— Вертихвоштка! Ишь, заворожила!

Полузмей с тамбурином пощекотал кончиком хвоста рыжую, как лисичка, девчушку, а та отобрала у него инструмент, добавляя его звон в перестук браслетов на запястьях, поросших редкой медноватой шерстью.

Мне бы испугаться… Но Зелёной ночью я была одной из них: одной из странных хохочущих существ, лишь отдалённо похожих на людей. Жасминовые ветви маски переплетались с моими волосами, точно с лучами солнца, а платье стало крыльями. Я всё плясала и плясала, поддавшись всеобщему хмельному настроению и, не задумавшись, пригубила напитка из дымящейся чаши, к которой прикладывались поочерёдно все празднующие и, я видела, Рея и Лайко тоже.

Что пьянило больше: странное зелье, которым маленький человечек с бубенцами на шапочке и хитрющими глазами обнёс гостей, или сам танец? Того не ведаю. Но плясала я, будто последний раз. Скакала, изгибалась, взмахивала руками и свистела, вторя незнакомым словам. И никто не осуждал, не смотрел косо, не оценивал, насколько изыскан танец и заучены движения. Мы — маски. Мы — не мы. Было бы, перед кем притворяться!

— Зелёная ночь не вечна!

— Радуйся, празднуй!

— Поспешай, поспешай!

— Танцуй, пока не настало утро!

Я — жасминовые побеги. Нежные белые цветы, готовые осыпаться от неосторожного касания, распускающиеся лишь когда на них не смотрят, самозабвенно пахнущие после дождя, когда некому следить за ними. Увядающие, стоит только сломить ветку и поставить в вазу.

А рядом со мной — Левкой, Трилистник, Клевер и Хмель.

Хмель чудо как хорош! Высок и статен, двигающийся так, словно сам создавал мелодию, изящен и расслаблен.

— Потанцуй со мной! Нет, со мной! — нараспев требовали девушки вокруг него.

Но мужчина в маске Хмеля не снисходил ни до кого, всецело отдаваясь лишь одной женщине — музыке. Многие красавицы надеялись увлечь его за собой, тянули под одеяло тумана, но он был непреклонен и оставался на поляне, храня верность избраннице-песне. Он глянул на меня мельком — остро и цепко — и тут же отвернулся, потеряв интерес. И я тоже не стала навязываться: плясунов, хоть и не таких искусных, было хоть отбавляй.

Меж мной и хмелем вырос другой танцор. Приземистый и крепкий, с лягушачьей блестящей кожей, посверкивающей капельками влаги. Из-под маски-кувшинки, попахивающей тиной, виднелся лишь широкий безгубый рот от уха до уха. То и дело мелькал длинный липкий язык, облизывающий этот рот и собирающий росу с маски. Лягух ухватил меня за бёдра и потянул в сторону, туда, где клубился непроницаемый туман.

— Нет-нет, — засмеялась я, не поддаваясь, — танцуем!

Лягух послушно зашлёпал вокруг своими широкими ступнями с длинными перепончатыми пальцами, я только успевала убирать ноги, чтоб не оттоптал!

— Красивая! — обдал он меня запахом застоявшейся воды. — Пойдём!

— Зачем же? — вновь отшутилась я. — Тут и так хорошо!

— Со мной пойдём, со мной! — захохотала пробежавшая мимо девица с беличьими ушами, хватая Лягуха за край плохо выбеленной рубашки.

Он отошёл немного, но оглянулся и вернулся ко мне.

— С тобой хочу! — пояснил он, неловко и всё более раздражённо пританцовывая.

— Знаю я, чего ты хочешь!

Я погрозила Кувшинке пальцем и отвернулась, дескать, натанцевалась с тобой, боле не интересен. Но он упрямо вырос с другой стороны.

Из тумана, обступившего поляну, слышался пошлый смех и жаркие шепотки. Я, может, и наивна, но не глупа. Того, для чего туда уходят, мне не надобно! И, хоть явилась сюда повеселиться, рассудок не теряла. Всё-таки у меня имелся жених, пусть и нелюбимый. А раз принесла клятву верности, приняв клеймо невесты, негоже её нарушать!

Зелье, которым обнесли гостей, на кого-то действовало расслабляюще, на иных веселяще. Лягуха же оно раззадорило и добавило упрямства, коим он, видно, и так обделён не был. Он сжал в кулак ленты моего платья и натянул, как поводья, не давая ускользнуть. Я растерянно огляделась: ни Реи, ни Лайко рядом нет. Не за кем спрятаться! Пригрозила ухажёру:

— Не заигрывайся!

Но он проигнорировал, наматывая ленты на кулак плотнее и заставляя приблизиться, иначе платье порву.

Липкий язык по кругу медленно очертил безгубый рот.

— Пойдёшь со мной, — не то спросил, не то приказал Лягух.

— Вот ещё! — фыркнула я, наступая на широкую перепончатую ступню пяткой и проворачиваясь, надеясь скрыться.

Ох и зачем я притащилась на этот праздник! Верно мама говорила: от веселья ничего хорошего ждать не приходится! Сидела бы себе в особняке, в комнате у камина, радуясь, что никому не нужна…

А Лягух оказался крепок — не вырваться! Он притянул меня к себе и заявил:

— Моя будешь!

И что теперь? Кричать и рваться, портить обидой праздник? Нет уж! Мать учила меня справляться самой! Увести спор в шутку не удавалось, и я, не пытаясь боле быть вежливой, размахнулась и дала ухажёру затрещину.

— Не лезь!

Глаза под маской кувшинки опасно сверкнули жёлтым, зрачки сузились.

— По-хорошему не хочешь? — прошипел Лягух. — Пойдёшь по-плохому!

Он набрал в грудь воздуха, раздуваясь и увеличиваясь. Вздох, второй, третий — и вот уже не приземистый лягушонок придерживает меня за талию, а настоящее чудовище выше иного богатыря ростом! Кожа его натянулась, просвечивая нечеловечески изогнутые кости. Казалось, вот-вот лопнет! А лапищи, каждая из которых стала в две моих ладони, обхватили меня и оторвали от земли.

Вот утащит в туман — и… Мамочки, что же это чудище со мной сделает?! Я забилась, приготовившись кричать и позорно звать бабу Рею на помощь, но кто-то, мне пока невидимый, подпрыгнул и звонко шлёпнул Лягуха по лысой макушке.

— Не порти праздник, — спокойно, но непререкаемо, велел мой спаситель.

— Пош-ш-ш-шёл! — зашипел на него монстр, но тут же неловко упал навзничь, уронив и меня.

А защитник в маске хмеля стоял как ни в чём не бывало, будто это не он поставил Лягуху ловкую подножку, а тот сам оступился. Он протянул мне руку, а я, не дожидаясь, пока нежданный кавалер очухается и развяжет драку, подала свою, лишь бы скорее оказаться от него подальше.

Хмель вздёрнул меня с земли, приобнял за плечи и шепнул:

— Не бойся. Пойдём.

Позади разъярённый Лягух, который теперь уже из одного своенравия от меня не отстанет, впереди — клубы тумана, в который одна за другой ныряли парочки. Вестимо, зачем! Но знакомых стариков всё не видать и иного защитника, кроме того, что нашёлся, не было. Я опасливо спросила:

— Не тронешь?

— Не трону, — засмеялся он и добавил: — Если сама не захочешь.

Он был чем-то смутно знаком, этот танцор в маске хмеля. Но волшебный напиток пьянил, а мысли ускользали, едва пощекотав рассудок пушистыми хвостиками. Не для того здесь собрались празднующие, чтобы думать, а для того, чтобы оставить тяжкие думы за пределами зелёной поляны. Утром они вернутся, но сегодня, Зелёной ночью, можно творить безрассудство. И я доверилась Хмелю, ведь что-то внутри и правда подсказывало: не тронет. Если не захочу.

Захочу ли?

Он приподнял мою руку за кончики пальцев, едва касаясь, и позволил провернуться под своей. Ветер поиграл лентами платья, и на мгновение снова показалось — сейчас взлечу!

А Хмель, не допуская неприличных объятий, танцевал со мной к краю поляны. Наверное, ему тоже хотелось скрыться от навязчивых девиц, жаждущих уединиться с ним под облачным навесом.

Я улыбнулась, не в силах скрыть гордость. Пусть мы ныряли в перину тумана не ради общества друг друга, но всё же Хмель был красив. Лицо его прятала маска, но стати не спрячешь: с гордо выпрямленной спиной, но расслабленно опущенными плечами, со смуглыми предплечьями, увитыми нитями жил, как плющом, с длинной шеей и тонкими пальцами, с босыми ступнями, он был хорош собой. На диво хорош! И он кружился со мной, на зависть всем вокруг.

Он склонил голову в ироничной благодарности за танец, и тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины, упали на лицо, скрывая насмешливый взгляд. Я тоже ответила ему поклоном, куда менее выверенным, чем его собственный, конечно. А потом Хмель по-доброму рассмеялся и толкнул меня в туман.

Музыка стала тише, точно мы были не в шаге от лужайки, а намного дальше. Шёпот других парочек вился над травой, но увидеть ни одну из них было нельзя. Да оно и к лучшему: вряд ли они занимались чем-то, что уместно для посторонних глаз.

— Спасибо, — от души поблагодарила я своего рыцаря. — Напиток раззадорил гостей. Не каждый способен понять слово нет…

Хмель небрежно пожал плечами, усаживаясь в заросли клевера:

— Напиток пригубили все, но не каждый позволил себе лишнего.

Подумав, я опустилась рядом. А куда ещё деваться? Бродить в тумане до рассвета, рискуя наткнуться на одну из парочек?

— В маске всякий чувствует себя свободнее… — неожиданно вступилась я за Лягуха. Всё же он не желал зла. Это я пришла на праздник, к нравам которого оказалась не готова.

Подтянув одну ногу и обняв колено, Хмель покачал головой:

— Зелёная ночь не надевает маски. Она снимает их.

Он повернулся и наклонился ко мне, а я, отпрянув, неловко упала на локти. Хмель не стал насмехаться, лишь улыбнулся краем рта моей неуклюжести.

— Кто ты? — спросил он. — Я тебя знаю?

— Как знать… — развела руками я.

— Сними маску.

— Нет.

Он не потянулся, чтобы самому сорвать жасминовые листья. Лишь спокойно кивнул: Зелёной ночью всякий имеет право скрыть личину, сама магия праздника тому помогает.

Ладонь незаметно переползла по траве и его длинные пальцы едва коснулись моих. Я хотела отдёрнуть руку, но не нашла в себе сил. Быть может, касание случайно? В тумане мы друг друга-то с трудом можем разглядеть!

— Ты знакома мне, — уверенно повторил он, прикрыв глаза, надеясь ухватить какую-то мысль, но, не сумев, растерянно улыбнулся. — Не помню. Зелёная ночь не даёт нарушить свои правила… Все останутся в масках. Но я хочу запомнить тебя.

Он убрал мои волосы за уши, провёл ладонями по плечам сверху-вниз. И подался вперёд, легко, едва ощутимо касаясь губами губ.

— Ты обещал, что не тронешь! — обиженно вскрикнула я, вскакивая, как ошпаренная.

— Соврал, — как ни в чём не бывало ответил Хмель, не делая попыток подняться или остановить меня. — Неужели осудишь за такую малость?

Поразмыслив, я не стала злиться. Всё же танцор не обидел меня, а легкомысленными поцелуями обменивались все на поляне. Меня трижды за ночь успели чмокнуть в щёки и один раз в губы, но то была смешливая девчонка с зелёными волосами.

Я осторожно опустилась на колени, расправив платье.

— Больше не тронешь?

— Ни за что на свете! — поклялся наглец и тут же нарушил слово, заключив меня в объятия.

Поцелуй был долгим, горячим и сладким. От него скручивало живот, а дыхание опаляло шею и плечи. Мягкие губы ласкали мои бережно, вопросительно: не оттолкнёшь ли? И я, хоть мысленно ругала себя последними словами, не отталкивала, но и не притягивала его к себе, опасаясь потерять рассудок. Так и сидела, опустив руки по швам и позволяя ему обнимать меня, запускать пальцы в волосы, натягивать их на границе боли и наслаждения.

Когда его руки скользнули ниже, стягивая платье с плеч, я встрепенулась. Что же это такое я делаю?! Я — невеста Ветра! Та, что поклялась ему в верности, та, что не имеет права нарушить слово во имя спасения города!

— Пусти, пусти!

Я судорожно стиснула ворот его рубашки, притянула к себе, не желая признавать, как сильно не хочется вырываться из хмельных объятий, и оттолкнула.

— Проклятая ночь! — выкрикнула я сквозь слёзы, разрываясь надвое между желанием и долгом. И, не оглядываясь, убежала.

Хмель ничего не крикнул мне вслед, не попытался остановить или погнаться, хотя, стыдно сказать, часть меня желала этого. Но, я чувствовала, он смотрел мне в спину до тех самых пор, пока я окончательно не скрылась в тумане. И нехорошим был этот взгляд…

До рассвета мне не было покоя. Сумасшествие Зелёной ночи схлынуло, а пьянящее разум дымящееся зелье быстро выветрилось. Я опасалась столкнуться с кем-то из тех, кто разделил со мной пляску, и просидела на краю поляны почти до самого утра, когда Рея и Лайко засобирались домой и начали выискивать меня. На их расспросы я не отвечала, да и старики не слишком-то пытали. Всё же возраст брал своё: к рассвету они с трудом переставляли ноги, а пересекая волшебный мостик едва не сверзились вниз.

Возвращаясь в особняк, Рея вела себя подозрительно тихо, будто провинилась в чём. Не отражался от стен её зычный голос, собирающий домашних к завтраку, бойкие шаги сменись робким топоточком. А доведя меня до спальни она и вовсе смущённо замялась на пороге.

— Горюшко, ты б это… — Она поправила узел на переднике, который надела первым делом, как только вошла. — Платишко вернула бы… Не моё оно. Ежели на место не положу прежде, чем хозяин спохватится, шибко осерчает.

По виду горничной можно было предположить, что мы совершили нечто чудовищное и, пока она не заговорила, я успела напридумывать страшных кар для обеих. Теперь же перевела дух: всего лишь платье!

— Конечно-конечно, — засуетилась я.

С лёгкой тоской вернула наряд, сменила его на зелёную накидку длинною до самых пят. А когда Рея, наказав маленько вздремнуть перед завтраком, чтобы не пугать господина отёкшими веками, ушла, глупо улыбнулась.

— Зелёная ночь… — пробормотала я и покружилась, повторяя хмельной танец. — Зелёная ночь!

Рея была права: если не побывал на этом празднике, считай, что веселья и вовсе не видел.

Я, не глядя, упала на кровать, раскинув ноги и руки, и немигающе уставилась на балдахин. Сна, конечно же, не дождалась: куда здесь спать?! Зато иная мысль не давала покоя.

Проклятый Хмель, как всякий доставучий сорняк, раз пустив корни, уже не шёл из головы. Его длинные пальцы в моих волосах, до сих пор распутно растрёпанных, насмешливый взгляд и губы… Боги, какие это были губы! Мягкие и горячие, ласкающие и робкие, нежные и сводящие с ума!

Я вспыхнула и резко села. Не подглядел ли кто бесстыдную фантазию?

Но в спальне не было никого, даже рассветные лучи пока не совались к окошку.

Я закусила губу, всё ещё хранящую жар чужого прикосновения. Стиснула зубы сильнее, чтобы прояснить рассудок болью. Но жар не уходил.

— Да что же это я?!

Вскочила, ринулась к столику с кувшином воды, плеснула на ладонь и умылась.

Жар не уходил.

Плотнее запахнула накидку, будто кто-то с насмешливым взглядом мог снова погладить плечи, стаскивая с них платье.

В зеркале, обрамлённая золочёной рамой, металась лохматая златокудрая девушка с раскрасневшимися от стыда ушами. Я глянула на неё осуждающе. Повернулась спиной, приспуская зелёную накидку. Метка невесты сияла золотом, и листья на лозе, казалось, вот-вот выпустят бутоны цветов. Я в ужасе прошептала:

— Что же я наделала?!

И верно. Невеста, избранница Ветра. Та, что поклялась хранить верность жениху. Ну и пусть жених уже не тот, клятва-то прежняя! А я так подло, так мерзко обманула Полоха! Разве так наставляла меня мама? Нет! Она велела слушаться господина, не поднимать глаз и не злить.

А я миловалась с незнакомцем, оправдываясь тем, что Зелёная ночь с её зельем затмила разум!

Нет мне оправдания! Ложь есть ложь!

Я ударила себя по щекам. Приказала отражению:

— Не раскисать!

Мой жених и господин оставался здесь и хранил верность, покуда я развлекалась. Раздражающий, ехидный и невыносимый Ветер!

Одинокий. Всеми покинутый.

Нахальный и холодный!

Держащий своё слово.

Решение принялось само собой. Быть может, послушайся я Рею, отдохни и выспись, нипочём не рискнула бы признаться в содеянном. Но, мучимая виной, уставшая, опьянённая пережитыми восторгами, я не смогла удержать себя.

Потуже затянула пояс и твёрдым шагом, чтобы не передумать, направилась к Полоху.

Пусть накричит! Может хоть это выбьет из моей дурной башки воспоминание о горячих ласковых губах! Пусть осерчает, пусть убьёт! Лучше страдать за правду, чем за обман…

Но поговорить с женихом тем утром не довелось. Ещё издали я услышала, как в его покоях что-то рухнуло и разбилось, а следом раздался крик:

— Старая сводня!

Так страшно Полох ещё не кричал. Да он, если подумать, не кричал на меня вовсе, обходясь едкими шутками и издевательскими комментариями. Но сегодня он был в бешенстве.

— Думала, я не узнаю платье собственной матери?!

— Та а шо, жалко, что ли? Ей, болезной, яно уже ни к чему! — из последних сил защищалась горничная.

— Кому ты его подсунула?

— А табе якое дело? Може сама надела, и шо с того?!

Полох зарычал и швырнул что-то тяжёлое на пол. Старушка охнула и выскочила в коридор, я едва успела юркнуть за занавеску.

— По лбу сябе постучи! — сварливо напутствовала она хозяина, не успев увернуться от следующего снаряда: скомканное и испачканное, в неё полетело платье. То самое, в котором я встречала Зелёную ночь. Рея подхватила его на лету, сунула под мышку и поманила Полоха: — Ну ходи сюды, неслух! Ишь, бабушку обижать вздумал! Ходи, я табе уши-то поднадеру, не посмотрю, шо ты нонче не тот малец, которого я розгами охаживала!

— Рея!

— Шо Рея, шо? Ты бабушку-то не зли! Бабушка стара, но ушатать ыш-шо могёт! Шо ты волосся топорщишь, шо ты? Ну ходи, коли не боишься!

Полох не боялся. Он бросился за Реей, и та, сообразив, что хватила лишку, припустила на кухню, под защиту сковородок и ухватов. Там-то ей никакой разгневанный господин не страшен!

Я перевела дух, не рискуя высовываться из укрытия, пока ругань и топот не стихнут. Выглянув же, обнаружила, что Полох так спешил на перебранку с горничной, что забыл закрыть дверь спальни. Да и чего её закрывать? От кого? Разве что от любопытной невесты, сующий свой нос в чужие дела.

Я и заглядывать-то не собиралась… Так, бросила короткий взгляд внутрь комнаты. И обомлела.

На кровати, небрежно смятая, валялась маска из листьев хмеля.

Рея не обманула, предположив, что Зелёной ночью метка невесты не доставит хлопот. Конечно, она не жгла! И вовсе не потому, что праздник проходил поблизости особняка, а потому, что Ветер тоже был там. Был куда ближе, чем мне бы того хотелось.

— Вот же старая сводня… — почти восхищённо прошептала я.

Ночь не задалась у Роя с самого начала. Вышибала грубо выпнул его из таверны, посоветовав просохнуть.

— А то зачастил к нам в последнее время, — почти сочувственно добавил он, но на предложение принять в уплату долга почти новый кафтан всё равно ответил отказом.

Потом прицепилась какая-то шавка и тащилась за ним следом две улицы, жалобно поскуливая.

— Что ноешь? — Замахнулся на неё Рой. — Без тебя тошно! Пш-ш-шла!

И тогда собака, с виду безобидная, испугавшись, вцепилась ему в ногу, да как раз в ту, на которую парень и так сильно прихрамывал после знакомства с господином Ветром.

Попытавшись забыться сном дома, он нарвался на отца, принявшегося браниться и оттаскавшим его за чуб. Да так хорошо оттаскал, что вырвал клок волос, хотя ростом был разве что по грудь вымахавшему сыну.

— Да что с тобой твориться-то, остолоп?! — бессильно крикнул он, когда Рой, поскрипев зубами, достал из кладовой заначку с брагой к завтрашнему празднику Середины лета и, покачиваясь, вышел во двор.

И правда, что с ним творится? Разве что то, что он, униженный и слабый, сидит в городишке и ежеутренне молится, чтобы монстру с гор не попала под хвост какая шлея и он не завалил камнями всё их селение. А Тисса, пожертвовавшая ради них… ради него, Роя, свободой и честью, ублажает поганого зверя.

Рой приложился к горлышку и сделал большой глоток.

Да, ублажает! Лежит нагая на простынях, кусает губы от отвращения, а над нею, мерзко хохоча, стоит монстр. Вот он хватает её за золотистые, как солнечные лучи, волосы, заставляет покорно встать на колени…

Рой поправил ставшие вдруг узкими штаны и сглотнул слюну.

Он спас бы её! Освободил от насильника, вернулся в Предгорье героем, взял бы женою… Обесчещенную и поруганную? Да, даже такую! А что, разве он не хороший человек? Разве станет осуждать девицу за то, что чудовище над нею надругалось? Нет, он благородно примет и простит её…

Рой нащупал скамью у забора и с кряхтением опустился на неё. Дома продолжал браниться отец, но, наконец, захлопнул ставни с таким грохотом, что соседи выругались, потушил свет и умолк. Рой блаженно вздохнул, наслаждаясь стрёкотом цикад, а потом перевёл взгляд чуть выше и гаркнул:

— Что уставились?!

Но горы, нависающие над крышами, ничего ему не ответили. Они и слушали-то вряд ли: что им бессильный крик какого-то пьнчуги?

Зато ответили соседи:

— Спать иди, ирод!

— Рот закрой!

— Разорался!

— Хочу и смотрю!

Собаки согласно подгавкивали.

Горы в Предгорье было видать отовсюду. Они возвышались над зданиями, бросали тени на площадь, пронзали небо и заслоняли солнце. Чтобы преодолеть гряду, требовалось несколько дней, если не недель, и в каждый из них осерчавший Ветер мог устроить обвал, похоронив неудачливых путников. В Предгорье не было героя, способного освободить их из каменой тюрьмы. Лишь один нашёлся пять лет назад, но и тому не повезло.

Куда бы ни пошёл Рой, где бы не пытался спрятаться, каменные пики напоминали о его позоре. О том, что Тисса где-то там, страдает и мечтает о спасении, а он не смог забрать её. Был рядом, прикасался к ней, но не увёл! Более того, не он её, а она его защищала от монстра! И боги знают, как и чем выпрашивала потом милость!

Рой улёгся на скамью, отвернувшись к забору. Становилось зябко, но вместо того, чтобы вернуться в дом, он поджал ноги и сунул меж них заледеневшие ладони.

— Чудом спасся, — пробормотал он, задрёмывая. — Кабы не был таким проворным… Не утёк бы…

Сверху послышался ядовитый смешок.

— Что, проворный, повезло тебе?

Не сразу сообразив, где сон, а где явь, парень подхватился и навернулся со скамьи. Мужчина в широкополой шляпе, облокотившийся о забор, с интересом наблюдал, как он встаёт, потирает ушибленное место и поднимает бутыль, пока из неё не вылилось всё содержимое.

— Ты тут откуда? — отозвался Рой, сделав вид, что издевательства в голосе знакомца не заметил.

Тот требовательно протянул руку и, получив тару с брагой, брезгливо отпил.

— Дрянь, — прокомментировал он пойло и только после этого уклончиво ответил: — Так, мимо проходил. Смотрю — ты живой. Не ожидал, не ожидал… Что, не заметил тебя Ветер? Или помиловал?

— Или побоялся вызов принять! — фыркнул Рой и попытался схватить приятеля за грудки. — Ты меня подставил! Сказал, по ходу для слуг можно незамеченным пройти! А я чудом спасся!

— Но спасся же, — равнодушно скривил губы собеседник.

— Ты знал, что Ветер меня поймает! Нарочно на смерть отправил! А ещё другом назвался!

Мужчина поправил шляпу, хотел было ещё раз отпить самогона, но передумал и вернул бутыль.

— Я же не говорил, что я твой друг, — заметил он. — Просто враг у нас один, а это почти то же самое. Смотри, — не-друг кивнул на одну из гор, вершина которой едва заметно светилась в темноте. — Как думаешь, что это?

— Зарница, — не задумываясь ответил Рой. — Гроза наверняка.

— Нет, не гроза. Это Зелёная ночь, — со странной тоской произнёс мужчина. — Праздник. Ветер танцует там, поёт песни, пьёт и тискает девок. Наверняка и твою девку тискает тоже. А может дал кому другому позабавиться на время, если настроение хорошее. А ты, — он уничижительно плюнул под ноги, — сидишь здесь в грязных штанах и утираешь сопли.

Рой поднёс к губам горлышко бутылки, но пить не стал. Посмотрел на него, на подсвеченную странным сиянием вершину, на болтливого человека в шляпе… и отбросил подальше.

— А что я могу?! — вскрикнул он отчаянно. — Что?!

— Заткнуться! — порекомендовали с соседнего двора.

— Кто сказал? Иди сюда, ну-ка ходь сюда, повтори! — пригрозил здоровяк, и сосед сразу умолк.

Мужчина в широкополой шляпе задумчиво потеребил мочку уха, точно не знал, что ответить. Но даже простоватый Рой понял: знал, знал с самого начала, что предложить! Просто прикидывает, стоит ли с ним, с Роем, связываться.

— Ты, пожалуй, не можешь сделать ничего, — нехотя признал он, а потом подался вперёд и вкрадчивым шёпотом добавил: — А вот мы вместе можем что-нибудь придумать. Ты ведь знаешь, что Ветер не бессмертен?

Колени сами собой присогнулись. Рою потребовалось усилие, чтобы выпрямить ноги.

— Нет, — растерянно признался он. — Я вообще мало о нём знаю. Никогда прежде не видел… Впервые встретил тогда, в поместье и…

— И что? — подбодрил Шляпа.

— И… Мелковат он, — поразмыслив, выбрал слово Рой. — Помельче меня будет. Я думал он… страшнее.

— Не видел, значит, — ухмыльнулся мужчина и неспешно стащил шляпу.

Он оказался старше, чем представлял Рой. Виски заметно посеребрила седина и от этого казалось, что на черноволосой голове надет боевой шлем. Брови его постоянно находились в движении: скакали вверх-вниз, топорщились, сходились к переносице…

— Да его вообще мало кто видел! — оправдался Рой. — Чего на него смотреть? Да и ему чего показываться?

— И то верно. Чего ему показываться? Он держит вас в страхе и без этого. Вы сами себя пугаете достаточно. Так может… Ветер не так уж и силён, как считается?

Рой помялся с ноги на ногу — вывихнутое колено нехорошо хрустнуло. Нет. Он точно знал, что Ветер силён достаточно! На себе испробовал!

Но змеиный шёпот продолжал соблазнять:

— Ведь может, к примеру, найтись кто-то, способный победить монстра?

— Угу, один уже, помнится, нашёлся… Дочь сейчас расплачивается за него…

— У него не было меня, — обезоруживающе честно улыбнулся соратник. — И не было готовности стать героем. А ты готов, Рой? Спасёшь Предгорье? Освободишь девушку? Ты готов стать героем?

Рой крепко задумался. Он всё ещё помнил, как дрожали плечи Тиссы, заклеймённые меткой чудовища, когда он прикасался к ним. Так же хорошо он помнил, как больно падать на камни, будучи вышвырнутым ураганом из окна.

Но Тиссу он помнил всё-таки лучше.

Сама не зная для чего, сегодня я нарядилось в белое. Да ещё и волосы заколола шпильками, увенчанными зелёными листьями. Однако Полох не соизволил выйти к завтраку, так что вся подготовленная красота отражалась во множестве зеркал столовой, но радости не приносила.

Что ж, случались дни похуже и поступки глупее, чем этот. Я прихватила с собой чашку кофе и направилась в спальню жениха.

— Могу я войти? — поинтересовалась я уже после того, как переступила порог.

Полох вздрогнул, резво убрал ноги со стола, обернув и расплескав при этом чернильницу, уронил что-то на пол и, быстро подняв, спрятал за пазухой глубоко расстёгнутой рубашки.

Тщетно попытавшись принять достойный вид после произошедшего, жених протянул:

— Разве у нас принято входить без стука?

— По всей видимости, да, — беззастенчиво ответила я, ставя перед ним чашку. — Я лишь следую заведённым вами правилам, возлюбленный жених.

— Любимая невеста, — ответил он в тон, — вы крайне внимательны! Чем обязан такой заботе? Вы снова припрятали под корсажем нож и планируете перерезать мне горло?

Ветер нахально оттянул ворот моего платья, заглядывая в вырез, якобы убеждаясь в отсутствии оружия.

— Что вы, любимый жених? — и бровью не повела я. — Всего лишь хотела убедиться, что вам сладко спалось сегодня ночью.

Многозначительный тон не возымел ровным счётом никакого эффекта. Бессонную ночь не выдавали ни синяки под глазами, ни зевота. Разве что постель была аккуратно застелена, что могло свидетельствовать о двух вещах: либо её уже успела застелить Рея, либо вовсе не расстилали со вчерашнего дня.

Хмель не узнавал меня. Он уже надел маску невыносимого ехидного и самовлюблённого Полоха. Или, напротив, снял личину нежного танцора?

Я гневно выдохнула через нос и, пока Полох элегантно подносил чашку ко рту, вырвала её и сделала большой глоток. Пришлось, правда, тут же высунуть язык, остужая, — обожглась.

— А мне, знаете ли, — сообщила я, хоть никто и не спрашивал, — не спалось этой ночью. Ни разу не сомкнула глаз!

Я уселась перед ним прямо на стол. Ну? Догадаешься? Куда уж понятнее сказать о том, о чём так страшно говорить?

— Мои соболезнования, — равнодушно сёрбнул Ветер напитком. — Попроси у Реи снотворное в следующий раз.

— Что вы, возлюбленный жених! Не стоит беспокоиться! Такая бессонница случается разве что раз в год!

Ветер поспешил убрать маску хмеля, что валялась на столе.

— Хочешь что-то мне сказать, любимая? — грубовато поинтересовался он.

Я вспыхнула. Неужели все мужчины так глупы?! Или это магия Зелёной ночи продолжает действовать, не давая раскрыть тайну личности участников праздника?

Я отняла маску и прикинула её к своему лицу.

— Разве что поддержать беседу, если моему дражайшему жениху…

Закончить я не успела, ибо Полох не отличался терпением. Он поднялся и упёр ладони в стол по обе стороны от моих бёдер. Наклонился, вынуждая отодвинуться.

— Зачем ты явилась, любимая? Не заметил, чтобы мы стали друзьями.

Его тонкие пальцы, пальцы, которые так бережно гладили мои ночью, нетерпеливо побарабанили по дереву.

— Просто пыталась быть вежливой, — нехотя процедила я.

Нет, не узнает. Да и нет в этом насмешливом мужчине ничего от моего Хмеля. То было опьянение праздника, обман, украденный поцелуй — не более. Утром всё развеялось, как развеялось и обещание Хмеля запомнить меня.

— Хочешь быть вежливой? Отлично! Давай поможем друг другу и разойдёмся. Из вежливости.

— Не понимаю тебя.

— Всё ты понимаешь, любимая. — Тёмные брови дрогнули вверх-вниз. — Давай снимем метки прямо сейчас. Раз-два, и готово. Ты и не заметишь! Я буду ласков… насколько это возможно.

Платье поползло вверх, а шею обожгло прикосновение губ. Тех самых, мягких и нежных, которые ласкали меня ночью. Я отклонила голову назад, едва сдерживая стон, но почти сразу одумалась. Полох — не Хмель. Пародия на него, шарж, отражение в кривом зеркале. Он посмеётся над моей слабостью, унизит, получив желаемое.

Я толкнула жениха в грудь, и из-под его рубашки выпала ветка жасмина. Полох неловко кашлянул и подобрал её прежде, чем я успела что-то спросить.

— Тогда зачем ты явилась, женщина? — Он зачесал волосы назад, обнажая серёжку-коготь. — Если не хотела… этого, для чего расфуфырилась?

— Я… — Я растерянно икнула. Нет, Полох, я наряжалась не для тебя. Я наряжалась для того, кто не знает моего лица. — Это случайность. — Скомкано закончила я, спрыгивая с мебели. — Прошу прощения. Я действительно хочу снять метку и оказаться подальше от тебя. Но… не такой ценой.

— Тоже мне, цена! — фыркнул Ветер, отворачиваясь.

— Наверное и правда стоило заколоть его в первую брачную ночь… — проворчала я, одёргивая платье.

Полох рассмеялся.

— Что-что? Ну-ка повтори, любимая?

— Наверное и правда стоило заколоть тебя в первую брачную ночь! — с вызовом повторила я, вздёргивая нос и упирая руки в бока.

Он оказался рядом в мгновение ока. Оторвал босые ступни от ковра, вспорхнул… И вот уже нависает, испытующе буравя нехорошим тёмным взглядом.

— Так что же не заколола? Рука не поднялась?

— Н-настроения не было! — как могла дерзко выкрутилась я, стараясь не стучать зубами от страха.

— Жаль…

Полох задумчиво почесал подбородок и будто забыл, что я тоже нахожусь рядом. Опустился на пол, обмерил комнату шагами, отпил кофе. Когда я уже решила, что разговор окончен и пора ретироваться, он поймал меня за талию.

На какой-то миг показалось: вспомнит! Его пальцы гладили тонкую ткань. Смуглые на бледном. Брови сошлись к переносице… Нет. Ветер ухмыльнулся краем рта и произнёс:

— А знаешь, ведь ты права.

— Да-а-а-а? — удивилась я.

— Сам в шоке. Но ты права насчёт цены.

Я крепко задумалась. Не припомню, чтобы озвучивала какое-нибудь дельное предложение, но, на всякий случай, сделала суровое и умное лицо.

— Чего это тебя так перекосило, любимая? — походя удивился жених и продолжил: — Метку снять можно. Как только мы становимся мужем и женой… э-э-э… фактически, — протянул он, наслаждаясь видом моих пунцовых ушей, — она исчезает. Это её цена. А что если можно заплатить равную цену, но другой монетой?

— Я тебя не понимаю.

— Я и не надеялся. — Полох плюхнулся на кровать, подхватив сапог, и, завалившись на спину, принялся его шнуровать. — Ну чего встала? Накинь на себя что-нибудь более удобоваримое. Нас ждёт прогулка.

Я непреклонно скрестила руки на груди.

— Куда?

— Туда. — Полох мотнул головой в сторону окна.

— Зачем?

— Затем… Любимая, я что-то не понял, ты хочешь снять метку невесты или жить со мной долго и счастливо?

— Я хочу… — Я позорно задумалась, но всё же закончила: — Снять метку. Но я тебе не доверяю. Что ты собираешься делать?

Ветер заложил ладони за затылок, рассматривая меня с некоторым удивлением.

— И где же та невинная глупышка, которую я похитил из Предгорья? Разве тебе не полагается трястись от ужаса и выполнять все мои команды?

Я изобразила конвульсивный припадок.

— Вот. Трясусь. Доволен? А теперь расскажи, куда собрался?

Жених хохотнул, и в этом смехе послышались звуки песни Зелёной ночи. Но наваждение исчезло так же быстро, как появилось.

— К самым древним из горных существ. Если кто-то и знает секреты метки, то они. И поверь, любимая, я с удовольствием совершил бы это путешествие без твоего навязчивого общества, но, к сожалению, на таком расстоянии метка нам обоим доставит некоторый дискомфорт.

Один сапог так и остался незашнурованным, а Полох сел на кровати, уперев локти в колени. Я же опустилась в его кресло и бездумно поднесла к губам чашку с недопитым кофе. Глотнула, облизалась и, наконец, сформулировала:

— Если с самого начала можно было просто спросить у этих существ, как избавиться от метки, почему ты до сих пор этого не сделал?

— Ну, во-первых, — Ветер встал, чтобы отнять и осушить кружку, но в ней обнаружился только кофейный осадок, так что он брезгливо скривился, но от плевка удержался, — с чего бы мне тебе помогать? По доброте душевной? Много ты видела благородных монстров?

Я кивнула, принимая аргумент к сведению.

— А во-вторых?

— А во-вторых… — Полох вынул из-за пазухи помятую веточку жасмина и, блаженно зажмурившись, принюхался. — Считай, что у меня не было мотивации.

— То есть, теперь она есть?

— Более или менее.

— И ты хочешь от меня избавиться?

— Отныне и вовек, — пафосно произнёс Ветер ритуальную свадебную фразу и элегантно поклонился.

— Что ж… — Я закусила губу, чтобы сдержать торжествующий смех. Закинула ноги на стол, подражая жениху. Правда, когда он заинтригованно наклонился, заглядывая под юбку, пришлось подобрать её и зажать меж коленей. Но всё же я проговорила это не менее самодовольно, чем мог бы сам Полох: — Тогда заинтересуй меня.

— Что?!

— У тебя есть мотивация, чтобы снять метку, — пояснила я. — А у меня… Ну даже не знаю… Меня неплохо приняли. Дом уютный, опять же, виды и закаты… Рея готовит чудесные блинчики!

Видеть, как он меняется в лице, было невыносимо приятно! Удивлённое выражение сменилось растерянным, в том скользнула надежда на шутку, которая перетекла в раздражение и, наконец, понимание.

— И что ты предлагаешь, любимая? — вздёрнул брови он.

— Выгодную сделку. Я отправлюсь с тобой узнать насчёт метки.

— Пока что это выгодно нам обоим…

Полох попытался меня перебить, но я закончила невозмутимо и не прерываясь:

— Если ты позволишь мне повидаться с матерью.

О, я поняла правила игры! Просить, умолять, быть милой и вежливой с этим мерзавцем, наступая на свою гордость, — тщетно! Шантаж, только шантаж! Этот язык он понимает.

— И в котором из миров эта сделка мне выгодна?! — обалдел от наглости Ветер.

— Во всех, в которых ты хочешь избавиться от… как ты говорил? Упрямой, приставучей, требовательной и шумной девицы. Ну что, по рукам?

Полох приподнял одну бровь и бесцветно произнёс:

— Тебе полагалось бы благодарить меня за призрачный шанс заполучить свободу.

— Угу.

— Да даже за то, что ты вообще до сих пор жива и не поругана.

— Ага.

— А ты выставляешь мне ультиматум?

— Я лишь следую заведённым вами правилам, возлюбленный жених, — безропотно склонила голову я.

Полох поднял палец, собираясь сказать что-то ещё, набрал в грудь воздуха, но не стал. Его брови изобразили странный танец, серёжка сверкнула на солнце… Вот сейчас шуганёт, напоминая, кто у кого в гостях, и прощай, моя выгодная сделка!

— По рукам, — неожиданно согласился монстр.

Когда он нёс меня сквозь облака домой, восторг смешивался с паникой. Хотелось развернуть крылья и распробовать радость полёта, но Ветер щёлкал меня по носу и шипел:

— Не вертись, а то брошу!

Ослушаться означало распластаться на камнях, таких же острых у подножия гор, как и на их вершинах. И я послушно замерла, нехотя прижимаясь к его груди и вслушиваясь в судорожные удары сердца.

— Нам туда, где алый флаг, — попыталась руководить я, но в ответ Полох чувствительно укусил меня за ухо.

— Раскомандовалась! Ничего, пройдёшься пешочком. Ты же любитель прогулок.

Я обиженно надулась, но указывать, куда лететь, перестала. А то ещё правда сбросит вниз…

Он приземлился за несколько улиц от моего дома. В той части города, где хибарки-развалюхи чаще становились пристанищем бродячих животных, чем людей, а низкорастущие деревья почти полностью скрывали дорогу.

— В вашей низине воняет, — брезгливо скривился Ветер.

Я оскорбилась:

— И ничего подобного!

Вдохнула густой тёплый воздух, так отличающийся от горного, и… едва подавила тошноту. Прежде незаметные, привычные запахи вызывали дурноту.

Кошачьи метки и крысы, падаль и свежеиспечённый хлеб, копчёности и сладковатый душок пахучих масел, которым заманивают клиентов самые дорогие лавки. Всё это смешалось, прогрелось солнцем и варилось в котле ароматов. Недвижимый воздух густел и оседал. Ветра в Предгорье не было, поэтому вонь не исчезала со временем, а наслаивалась. Никогда прежде я её не замечала…

— Ну и пусть! Притерпишься. Зато здесь тепло!

Я попыталась скинуть плащ, которого едва хватало, чтобы защититься от пронизывающего холода гор. Здесь же в нём сразу стало трудно дышать от зноя.

— И не думай, — предупредил Ветер, тоже накидывая капюшон.

— Но жарко!

— Ничего, притерпишься, — передразнил Полох. — Лучше, чтобы в честь твоего мнимого возвращения устроили праздник? Может мне, чтобы не портить веселье, ещё и торжественно заколоться на площади кухонным ножом?

Показалось или насмешка и впрямь отдавала горьким привкусом страха? Продираясь сквозь плотно сомкнутые ветки деревьев, я краем глаза следила за Полохом. Изящный и ловкий, он держался так, словно идёт по коридорам собственного особняка. Прямая спина, ровный шаг, гордо приподнятый подбородок. Нет… Почудилось! Откуда бы взяться страху в этом мужчине? В конце концов, это же сам Ветер! Хоть я и начинаю иногда об этом забывать…

Не сказать, что две закутанные в балахоны фигуры в середине лета привлекали меньше внимания, чем могло бы явление монстра в Предгорье. Но всё же больше, чем на тихий смешок или изумлённое хмыканье никто из редких прохожих размениваться не стал. Мало ли на свете чудаков? Поэтому прокрасться к моему старому дому и нырнуть в заросли пионов не составило труда.

Я с облегчением скинула плащ и, не удержавшись, вырвала несколько сорняков с морковной грядки: совсем они заросли без меня… Полох же придирчиво выбрал местечко в тени вишнёвой кроны и растянулся на земле, закинув ногу на ногу и прикрыв глаза.

— Будешь и дальше любоваться на меня или всё-таки поздороваешься с матушкой? — поинтересовался он, не поднимая век.

Я вспыхнула, пойманная с поличным, и поспешила к крыльцу.

Всё здесь было таким же, как я оставила. Разве что двор стоило бы подмести, покосить газон и помыть окна. Но разве матери, потерявшей единственное дитя, до этого?

Я бесшумно поднялась по ступеням, привычно пропустив третью — скрипучую. Занесла кулак, чтобы постучаться, но одумалась. Я всё-таки дома! Нажала на ручку.

И… не сумела войти!

Прежде никогда не запирающаяся дверь была под замком. Я растерянно толкнула её ещё раз, но ответом мне было металлическое звяканье: здесь гостям не рады!

— Мама? — негромко окликнула я, не готовая упустить призрачную возможность встречи.

Полох не станет сидеть по дворе до вечера, ещё и издеваться начнёт, дескать, никто моего возвращения не ждёт.

Я запустила пальцы в волосы, соображая, как быть, и только тут заметила, как сильно растрепался после полёта строгий пучок. Мама за такое бесстыдство отхлестала бы полотенцем… Я вынула шпильки, чтобы переплести волосы, и услышала голоса у калитки. Один из них принадлежал незнакомому мужчине, а второй, высокий, звонкий, смеющийся — хозяйке дома.

— Охальник! Ну куда, куда лезешь? Я только проводить дозволила, ничего не обещала! — хихикала мама.

— Ну дай хоть поцеловать тебя на прощание! Дай! А то корзину не верну! — шутливо угрожал кавалер.

— Вот ещё! Ишь, чего удумал! Целовать!

Женщина пеняла, но, тем не менее, не забирала у спутника полное лукошко продуктов, намекая, что он мог бы его и в избу занести, и не запрещала идти следом. Да и весь вид её говорил о том, что привлечь внимание она не прочь. В косы вплетены цветные ленты: одна траурная синяя, одна алая и одна белая — свадебные. Не дело вдове и недавней матери невесты их носить, разве что если сама ждёшь жениха.

— Мама, — прошептала я.

Навернулись слёзы. Я опустила ногу на третью ступень, и та предательски скрипнула.

Она вздрогнула и повернулась на звук.

Румяная. В новом платье и бусах. В ушах сверкают серёжки, которые не может позволить себе обычная горожанка, а вот мать той, кто спас город, — вполне. Она переменилась в лице и выпихнула мужчину со двора:

— Милый, зайди к вечеру.

— Да ну как же? — растерялся тот. — А корзина-то?

— Корзину давай.

Она нащупала плетёную ручку и так же, не глядя, притворила калитку. Молча прошла мимо меня, не с первого раза отомкнула замок и, опасливо оглядевшись, впихнула внутрь.

Корзина с продуктами упала, из неё выкатилась колбаса и головка сыра, испещрённая аппетитными дырками. Изданный женщиной звук получился чем-то средним между криком и писком.

— Ты что натворила, глупая девчонка?!

— Мама…

«Я жива, я в порядке! Я скоро вернусь!»

Но слова застряли в горле. Вместо них по щекам побежали солёные ручейки.

Она распахнула объятия, и я с готовностью бросилась в них, но вместо того, чтобы погладить по спине и успокоить, она кинулась забирать волосы, которые я не успела заколоть.

— Мама…

— Как додумалась-то… маленькая… эгоистичная… Что делать-то теперь? Как вернуть… — бормотала она, сильно дёргая пряди и неловко выдирая волоски.

Я с трудом отстранилась, иначе рисковала остаться без волос вовсе: руки женщины тряслись и никак не могли удержать мелкие шпильки.

Я утёрла слёзы рукавом и заулыбалась.

— Мама, всё в порядке! Я…

Закончила фразу звонкая оплеуха.

— Вижу! — процедила она, потирая ладонь и снова засуетилась: накинула крючок на дверь, плотно задёрнула занавески.

— А если увидит кто? — она схватила меня за воротник рубашки. — Тебя видели, признавайся? Кто? С кем говорила?!

Загривок всё ещё болезненно пульсировал после удара, а я не могла проронить и слова. В чём провинилась? Чем обидела? Я с усилием разжала её пальцы. Удобной одежды у меня не нашлось, так что Полох, посмеиваясь, велел надеть в путешествие свою, и порвать её не хотелось.

— Мама, что с тобой? — я осторожно отшагнула назад.

— Со мной?! Что со мной?! Это с тобой что, глупая, самовлюблённая девка?! Как ты додумалась… Как посмела сбежать от своего господина? Представляешь, что он сделает со всеми нами? Представляешь, что сделает со мной?!

— Да нет же! Ветер…

«Он во дворе, он не так плох», — хотела сказать я. Но не сказала.

Моё чудовище и правда оказалось не таким монстром, как принято считать. Монстр подкрался с другой стороны. Втёрся в доверие, лишил нормальной жизни и внушил, что пожертвовать собой ради города — счастье и честь.

И я поверила. Вот уж правда глупая девчонка…

Предгорье щедро отблагодарило Ару за жертву. Чтобы сиротинушка не тосковала, ей выплатили выкуп, на который можно купить множество нарядов и украшений. Её угощали деликатесами и одаривали приятными мелочами. Проводить до дома внезапно разбогатевшую вдовушку, а то и взять в жёны, дабы спасти от одиночества, готовы многие. Не зря мама обрядилась в ленты невесты. Кто она, если не невеста? Без мужа, без детей, с приданным… Да и выглядит моложе своих лет.

Ара погладила кошель при поясе, собрала рассыпавшиеся из корзины товары и водрузила их на стол. А потом и меня притянула к нему, усадила.

— Вот что… — она поцеловала меня в лоб, обняла ладонями за щёки. — Ты должна вернуться, пока господин Ветер не спохватился.

Вот здесь бы вновь политься слезам, но теперь глаза были сухи.

— Что я должна сделать? — сипло переспросила я.

— Вернуться к господину! Умолять его о прощении, врать, что ушла погулять и заблудилась… Тисса, доченька, ты же умница! Чему тебя мама учила? От тебя наше счастье зависит! Весь город на тебе держится! Ты должна…

— Я должна… — бездумно повторила я.

О, как часто за пять лет я это слышала! Я должна спасти город, должна выполнить долг! Должна, должна, должна!

— Вот-вот, милая! Ты же понимаешь! — закивала мать. — Ежели тебя кто здесь увидит, меня на части порвут! Отберут всё, что имею! Уходи, возвращайся к нему, доченька! Не будь эгоисткой!

Так, как я смеялась, мог бы смеяться только умалишённый. Я растрепала волосы и шуганула мать, потянувшуюся снова их заколоть. К чему это притворство? Строгий пучок невесты, что жених должен разобрать первой брачной ночью. Я ведь никогда и не была невестой! Даже жертвой не была! Лишь товаром…

— Тебе хорошо заплатили за меня?

— Доченька, ну что ты? Разве деньгами измеришь?..

— Хорошо? — повысила голос я.

Мать прикусила язык.

— Достаточно.

Я в последний раз окинула взглядом дом. Он был почти таким же, каким я его оставила. Вот только добавились занавески из тяжёлой дорогой ткани, новая скатерть и посуда, а в открытую дверь моей бывшей комнаты виднелось отвёрнутое к стене разбитое зеркало.

Меня здесь больше не ждали.

— Если я уйду сейчас, ты потеряешь меня навсегда.

Материно лицо осунулось, на нём разом проявились морщины — следы прожитых лет и пережитых потерь.

— Я уже потеряла тебя. Тогда же, когда потеряла мужа, — ровно произнесла она. — Пора строить собственную жизнь.

— Надеюсь, это была выгодная сделка.

Я твёрдым шагом направилась к выходу.

Мать ничего не ответила, не окликнула, не попрощалась. Наверное, она боялась, что я передумаю и вернусь.

Когда я возвратилась к Полоху, невыносимому, самодовольному и ироничному, готова была к насмешкам. Собиралась защищаться и отшучиваться в ответ. Но он лишь дёрнул меня на себя, молча прижал к груди и с места взмыл в небо.

Внизу послышался треск, какой бывает, когда ураган ломает деревья. С таким же треском разбилось на кусочки моё сердце.

Горы утонули в серой дымке мороси, и Полох снизился, виртуозно огибая каменные уступы.

После того, как встала на твёрдую землю, я ещё долго с непривычки пошатывалась, но сразу потребовала:

— Летим дальше! Почему мы остановились?

— Потому что я могуч, но не всесилен, — невозмутимо ответил Ветер, примеряясь к небольшой пещере, арочный вход в которую завешивали ветви бука. Дерево искривилось от постоянных бурь, но настолько тесно переплело корни со скалой, что продолжало расти почти вверх ногами. — Очи-то к небу подними, любимая!

Я нетерпеливо повернулась туда, куда указал жених.

— И что?

Полох раздражённо вздохнул, встал позади, приподнял мой подбородок, чтобы я смотрела точно в нужном направлении.

— Гроза. Видишь?

— Вижу. И что?

— И нам нужно её переждать.

Он начинал злиться, но что мне его злость? Я всяко негодовала сильнее!

— Но ты же Ветер! Страшный и непокоримый! Что тебе гроза?!

— Дай-ка подумать, — он иронично наморщился, будто и правда пытался сообразить. — Молния, ураган, ливень стеной… По-моему, трёх аргументов достаточно, чтобы немного повременить с нашим путешествием.

Он был прав. Ну конечно же, он был прав! Вершину скалы окутывала тёмная туча, стекая вниз чернильными щупальцами. Где-то в глубине её набитого пуза уже сверкали искры.

Охраняемая буком, как цепным псом, пещера показалась вдруг страшно уютной: сухой и относительно тёплой, закрытой от сквозняков со всех сторон. Места маловато, но, если устроиться на одном плаще и накрыться вторым, будет почти как на зелёной поляне, спрятанной от посторонних глаз.

— Нет, летим сейчас!

— Хочешь, — лети, — разрешил жених.

Они снова делают это! Решают за меня мою судьбу, отмахиваются, смотрят сквозь, будто мои желания — это детский лепет. Так делала мама. Так делал со мной город. Так делает Полох, мой неожиданный хозяин и господин.

Я больше никому не позволю так со мной поступать!

Я перегородила жениху дорогу.

— Ты хочешь избавиться от метки или нет?

— Хочу. Но не сдохнуть от удара молнии тоже входит в мои планы, — усмехнулся он и потянул меня в укрытие. — Успокойся, любимая. Я придумаю, как нам скоротать время, — многообещающе подмигнул он.

— Хватит играть со мной, как котёнок с мышью! — Я сбросила его руку и отпрыгнула, яростно скалясь. — Я вам не игрушка, ясно?! Я сама управляю своей судьбой! Я избавлюсь от проклятой метки… Я от всех вас избавлюсь! Видеть вас больше не могу! Я… Я…

Я подвернула рукава рубашки и полезла в гору.

— Любимая, ты умом тронулась? — задрав голову, сочувственно спросил Полох.

Я молча показала ему оттопыренный средний палец и карабкалась дальше, в кровь царапая ладони.

Ветер взлетел, скрестив руки на груди. Поравнявшись со мной, он доложил:

— Ты убьёшься или сейчас или когда будешь спускаться.

Неустойчивый камешек выскользнул из-под сапога и покатился вниз. Я проследила за ним, удивляясь, как это так быстро и так высоко взобралась. Наверное, и правда будет больно падать… Сцепила зубы и полезла дальше.

— Зато свободная!

Да уж, умереть свободной всяко приятнее, чем жить разменной монетой.

— А стать свободной на пару часов позже никак нельзя? Мы с тобой в одном положении и…

— В одном положении?! В одном положении?! А-а-а-а-а!

Я наступила на пучок травы вместо валуна и сорвалась. Полох поймал меня и сдержанно повторил:

— В одном положении. Я хочу избавиться от тебя так же, как ты от меня…

— Я разменная монета, понимаешь? — перебила я и ударила его в плечо. — Мною расплатились! Отдали тому, кому я даже не нужна! Да лучше бы меня забрал твой отец!

Ветер выпрямил руки, позволяя мне упасть.

— А-а-а-а!

И прежде, чем я размозжила голову о камни, вновь подхватил и опустил на землю.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — процедил он, отталкивая меня. Тёмные глаза его сверкали похлеще молний, неотвратимо спускающихся к нам по склону. — Он убийца, садист и мерзавец. Он мучал мою мать, пока она была ему нужна, а как только… Когда ему наскучило, выбросил, как ненужную вещь! Он сломал ей жизнь!

Гроза догнала нас и окутала мокрой пеленой. Дождь лил ровными прямыми струями, рубашки липли к телу, а я кричала, не замечая ничего:

— А ты?! Ты разве не ломаешь мою жизнь?! Я не нужна тебе, но ты всё равно не позволяешь уйти!

Его волосы облепили голову, капающие с них бусины воды затекали в ворот, очерчивая ключицы. Полох рванул на себе рубашку и повернулся спиной. Метка на ней горела алым, а когда соприкасалась с влагой, от неё поднимался пар, как от раскалённой.

— Да потому что я связан так же, как и ты! Но мой ошейник ещё и не даёт отойти от гор! Я здесь в клетке! Я, а не ты!

— Тогда освободи меня и страдай дальше один, чтобы никто не смел отбирать у тебя это право!

Разорванная рубашка тряпкой висела на его смуглых плечах, а буря трепала её, как знамя поверженного города.

— Да что же тебе так неймётся?! Я — не мой отец! Я ни разу не обидел тебя! Почему для тебя так важно освободиться?

— Да потому что ничего другого у меня не осталось! — бессильно крикнула я.

Дождь смешивался со слезами. Где заканчивалось одно и начиналось другое уже не разобрать. Казалось, солёные струи льются из низких облаков, рыдающих вместе со мной.

— Мама не ждала меня, ясно! Она прогнала меня, потребовала вернуться к тебе! Но тебе я не нужна тоже! Я никому не нужна! У меня ничего… ничего не осталось, кроме свободы!

— Ах, тебе нужна свобода? — Полох скинул ставшую бесполезной рубашку, подлетел ко мне и сжал предплечье. — Ты жаждешь свободы, любимая?! — Он болезненно впился в мои губы, укусил и на мгновение отстранился, точно кто-то оторвал его от жертвы. — Я дам тебе свободу! Иди сюда!

Он впихнул в пещеру, бросил на оставленные там плащи и навис надо мной.

— Хочешь свободы? — прорычал он. — Ты её получишь прямо сейчас.

Капли с его волос стекали мне на грудь, а ладони, горячие и нетерпеливые, шарили по телу. Секунда промедления стоила мне многого — воспоминания о губах Хмеля, таких желанных, таких невозможно близких. Губы Полоха были на вкус такими же, как губы моего танцора… Я прильнула к нему в тщетной попытке дождаться тепла и заботы.

Ветер сжал мои растрёпанные волосы, нелепо повторяя свадебный ритуал, расплетая причёску невесты. Приглушённо рыкнув, разодрал на мне рубашку.

— Нет, стой! Пусти! — запоздало затрепыхалась я.

— Ты хотела свободы! Так вот она! Забирай и можешь катиться на все четыре стороны!

Его губы опустились ниже, прильнули к груди, ладони стиснули бёдра… Так жарко! Я зажмурилась.

— Нет!

Я не сразу поняла, почему стало холодно и одиноко. А когда открыла глаза, увидела, что Полох сидит спиной ко мне, обняв колени, а метка его медленно затухает.

Два глубоких вдоха, чтобы успокоиться… Мамочки, я же почти раздета! Собрала обрывки рубашки, чтобы прикрыться, завернулась в плащ.

Ветер не оборачивался. Плечи его осунулись, точно у провинившегося пса. Я боялась издать лишний звук: вдруг снова набросится?

— Прости, — наконец выдавил жених. — Я… Дерьмовый из меня утешитель…

Я облизала пересохшие губы, плотнее запахнула накидку и села рядом с ним.

— А из меня дерьмовая невеста.

— Меня не учили разговаривать с женщинами, — тихо сказал Полох. — Меня вообще не учили общаться с людьми…

Молния ударила совсем близко, кажется, искры залетели в наше убежище. Листья бука затрепетали, добавляя мокрых горошин к и без того сумасшедшему ливню. Я неосознанно прижалась к жениху, а он так же бездумно обнял меня.

— У тебя не так плохо получается, — слукавила я, вздрагивая от воспоминаний о его прикосновениях.

— Ну-ну, — не поддался на враньё Полох.

Ледяной дождь стачивал острые грани гор, но сделать их гладкими камнями ему всё равно было не под силу. Я смотрела на его непрерывные струи и безучастно шевельнула губами:

— Мама прогнала меня. Она сбыла меня, как товар. Обменяла на тряпки. И велела уйти, когда решила, что я сбежала от тебя.

Не думала, что он услышит. Не думала, что вообще станет слушать.

— Если тебе некуда идти…

— Мне есть куда идти, — отрезала я. — Подальше отсюда. И, если нам не удастся снять метку другим способом… Я покосилась на подобие смятой постели, на которой только что ласкал меня жених, и уверенно закончила: — Я готова на этот.

— Эй, а моего мнения спросить? — прыснул Полох. — Может, не для тебя моя роза цвела!

— Моя тоже не для тебя, — грустно признала я. — Но так уж вышло…

Полох убрал за уши мокрые пряди, и в ухе сверкнула серьга, напоминая, что рядом не просто брошенный мальчишка, а сам господин Ветер. Он потеребил остриё украшения, натянул, точно надеялся оборвать цепочку.

— Если бы я только не был… Ветром… Возможно, я бы составил тебе компанию в путешествии, — мечтательно произнёс он и ехидно добавил: — По крайней мере, до тех пор, пока ты не выведешь меня из себя окончательно.

— Ещё неизвестно, взяла бы я тебя с собой или нет! — обиженно вскинулась я и легонько ударила его по бедру.

Он засмеялся, от чего в уголках глаз пролегли невидимые доселе морщинки, но вдруг резко замолчал.

— Что?

— Тш-ш-ш…

Рядом громыхнул гром, да так сильно, что мы оба подпрыгнули.

Полох отпихнул меня и осторожно выглянул сквозь листья завесы, пытливо вглядываясь в ливень. Рассмотрев что-то, он недовольно вздохнул.

— Надеялся, что мы с ними разминёмся…

— С кем? — шёпотом спросила я.

Молнии ударяли прямо перед входом одна за другой, грозя обрушить свод. И тогда Ветер гордо расправил плечи, вскинул подбородок и вышел в дождь.

Я поспешила за ним, не понимая пока, что происходит, но испуганно отпрянула, как только золотая стрела вонзилась в землю почти у самых ног. От неё осталась почерневшая вмятина и паутинка дыма.

— Что вам угодно, господа? — сдержанно поинтересовался Полох в пустоту.

Из-под струй, как из-за штор, начали появляться фигуры низкорослых коренастых существ. Некоторые из них несли барабаны и, стоило в них ударить, как сверкала и била молния, и только потом раздавался звук.

— Познакомьтесь, возлюбленная невеста, — представил меня Ветер. — Это дети гор.

Если бы не свистящий ветер и покорённая ими молния, они не были бы страшными. Как будто вытесанные неаккуратным мастером из камней, покрытые мхом в тех местах, где человек был бы покрыт волосами. Но широкие рты, из которых криво торчали желтоватые зубы, не внушали доверия и не сулили ничего хорошего.

Вперёд вышел старик, заросший мхом и травой так сильно, что потрескавшаяся каменная кожа едва просматривалась сквозь них.

— Дети гор приветствуют тебя, молодой господин! Ты явился в наши владения, чтобы представиться, не так ли? Дети гор вышли встретить тебя!

— И добровольно-принудительно познакомить с обычаями, — мрачно закончил за старика Полох.

Нехорошо это прозвучало. Невесело. Я подозрительно поинтересовалась:

— С какими обычаями?

— О, сущая безделица! — с готовностью ответил Ветер. — Они попытаются меня убить.

Дети гор загалдели и закивали, подтверждая намерения.

— Дети гор не имели цели напугать прекрасную госпожу! — с трудом перекрыл гомон старик. — Дети гор следуют заведённым правилам! Новый Ветер должен доказать свою власть в бою. Иначе дети гор не смогут доверить ему свои жизни!

— Ну, это мы вполне сможем пережить, — неловко пошутила я. — Доверие вообще штука редкая, не за чем раздавать его всем подряд… — Внутренне содрогаясь, я коснулась обнажённой спины жениха: — Нам, наверное, уже пора бежать.

Он бессильно развёл руками:

— Боюсь, ты запоздала с предложением, любимая. Рано или поздно мне всё равно пришлось бы сделать это. — И иронично добавил: — Правда, я всё же надеялся на поздно.

Дети гор не выглядели злодеями. Некоторые из них сами топтались растерянно, иные привели с собой детей, жмущихся к каменным коленям старших. Но они обступили нас со всех сторон и держали наготове барабаны, способные вызвать молнии, если мы вздумаем улететь.

— Полох?

Я неосознанно прильнула к нему.

— М-м-м?

— Ты что, действительно будешь драться с ними?!

— О нет, любимая, что ты! — успокоил меня жених. — Я не буду драться с ними. Я буду драться с ним.

То, что я приняла за выступающий из скалы валун, шевельнулось и вышло вперёд.

— Честный бой один на один, — нервно хохотнул Ветер.

Каменные зрители расширили круг, огородив арену. Противник Полоха занял её центр. Но, стоило жениху двинуться к нему, как я ухватилась за ремень его штанов и что есть сил потянула назад.

— Ты что делаешь, любимая?

— Тебя спасаю! Он же втрое тебя больше! И каменный!

— В каменной голове мозгов меньше, — возразил Ветер. — Так что у меня есть шансы. К тому же, ты ведь сама хотела меня убить.

— Вот именно! Если кто-то тебя и убьёт, то это буду я! — безапелляционно заявила я и вцепилась ещё сильнее.

— Ну-ну, прибереги признания в любви для более подходящего случая!

— А я и не… — от неожиданности я отпустила жениха, и тот, воспользовавшись ситуацией, вышел на арену.

О-о-ох… Рея убьёт меня, если не верну его домой в целости!

— Только попробуй умереть! — крикнула я, пытаясь заглушить гром. — Я тогда сама тебя убью!

Вместо ответа он послал воздушный поцелуй.

Я привстала на цыпочки, чтобы не пропустить ничего из происходящего на ристалище и понимать, когда голосить от страха.

Каменный старик встал меж бойцами и поднял узловатую палку, служившую ему посохом.

— Дети гор, признаёте ли вы истинную силу?

— Признаём! — гулко ответили ему зрители.

— Дети гор, станете ли вы свидетелями проявления силы?

— Станем!

— Да будет так!

Палка ударила о землю, а старик, придерживая поясницу, заспешил прочь с поля боя, потому что дожидаться, пока он окажется на безопасном расстоянии, враг Полоха не собирался.

Огромный, воистину ребёнок горы, он занёс над Ветром сложенные кулаки и с грохотом опустил их. Гора вздрогнула, к звукам дождя добавился шорох камней, скатывающихся по её склону.

— Ух! — синхронно отпрянули и тут же снова придвинулись к арене наблюдатели.

Но в том месте, куда истукан опустил кулаки, Полоха уже, конечно же, не было. Здоровяк изучил собственные лапищи, но мокрого пятна от противника на них не обнаружил и обиженно надулся.

— Не попал? — сочувственно поинтересовался у него Ветер.

Палкой можно изрубить кусты крапивы, но попасть по перу, зависшему в воздухе, невозможно. А Полох был этим самым пером, успевающим увернуться от удара за мгновение до того, как тот обрушится.

Неповоротливый великан взревел.

— Ну-ну, не расстраивайся так! В следующий раз повезёт, — насмешливо подмигнул Ветер.

Он был так же красив, как мой Хмель. И сражался так же, как танцевал: грациозно, уверенно, гордо. Струи дождя гладили его обнажённый торс, повторяли рисунок вен на руках. Молнии обливали мертвенно-золотым светом, подсвечивая смуглую кожу.

Полох не принимал сражение всерьёз даже тогда, когда пропускал атаки. Ухмылялся и шутил, когда, отброшенный удачно развернувшимся врагом, врезался спиной в каменный склон. Я видела: он сильно содрал кожу, хоть кровь почти сразу смылась ливнем, но лишь доброжелательно отсалютовал здоровяку:

— Это действительно было неплохо, друг мой!

Ветер взлетел, закрутился волчком и стрелой ринулся к противнику. Но когда великан с готовностью подставил каменную грудь для столкновения, вильнул в сторону, ударил каблуком в квадратную челюсть, оттолкнулся от макушки и кувыркнулся в воздухе.

Дитя гор покачнулось, осоловело оглядываясь и не находя вёрткого мерзавца, зацепилось ногой за собственную голень и упало. А на грохот отозвался крик одной из зрительниц и плачь маленького существа с покатым лбом, придерживающего мать за палец.

Полох опустился ниже, благожелательно интересуясь:

— Ты устал, друг мой? Ну полежи, отдохни. Я никуда не спешу…

Поверженный противник резко перевернулся с живота на спину и схватил опустившегося пониже Ветра за ступню. Полох, растеряв всю спесь, заорал, а великан раскрутил его за ногу и с силой опустил на арену, точно выбивал им коврик.

Теперь настала моя очередь кричать, но возглас потонул в торжествующем гвалте.

Разом ударили все барабаны, вспыхнули молнии, столбами ударяя с четырёх сторон.

Полох болезненно застонал, великан поднялся на колени, собираясь придавить его своей неподъёмной тушей, я завизжала, проталкиваясь к жениху…

— Полох!

Он перекатился, согнулся вдвое, хватаясь за рёбра, но всё же взлетел.

Дразнясь, пнул противника в затылок и тут же, перевернувшись вниз головой, ударил в нос.

— Что ж так больно-то?! — взвыл он, потрясая ладонью.

Бух!

Бух!

Бух!

Барабаны стучали, а молнии били без остановки. Лужи взрывались под ногами дерущихся, камни безостановочно сыпались сверху, и я начала опасаться, что уступ отломится и рухнет в никуда вместе со всеми нами.

Полох порхал вокруг великана, как доставучий слепень вокруг быка. Нет-нет, да бык задевал его, заставляя терять направление полёта, а то и падать. Но Ветер вновь и вновь поднимался и жалил толстую шкуру.

Шаловливая молния ударила в бук над пещерой, расщепив его надвое. Тот заскрежетал, пытаясь удержаться на месте, но не сумел: дымящийся кусок дерева рухнул, едва не придавив часть зрителей. Великан неуклюже отпрыгнул от него аж до самого края уступа. Полох же увернулся легко, ещё и изящно пробежался по стволу.

Перепугавшиеся дети гор не сумели удержать кольцо. Живое ограждение пропало, и противники оказались у самого обрыва.

Великан ударил — Полох поднырнул под его локоть.

Один бросился — второй уклонился.

Один скользнул по грязи — второй, доверившись переменчивой буре, закрутился в воздухе, как флюгер.

Неожиданно для обоих они оказались лицом к лицу: каменный великан, балансирующий на краю уступа, и Ветер, зависший над бездной.

Великан осклабился и замахнулся, Полох нырнул вниз и сразу вверх… Но летать мог только один из противников. Осознав, что совершил страшную ошибку, великан нелепо замахал руками, но равновесие уже было потеряно. Он накренился над пропастью, качнулся вперёд…

Где-то в толпе заплакало маленькое существо, держащее мать за палец…

Я закусила ноготь, чтобы не визжать. Сейчас, ещё мгновение — и Полох победит!

Но что-то пошло не так. Вместо того, чтобы дать врагу свалиться, Ветер упёрся в него всем телом, поднатужился и завалил дитя гор на край уступа.

Сам, тяжело дыша, упал рядом. Я ждала, кто вскинется первым, чтобы драка закипела заново, но ни один не шевелился. Оба безучастно глядели в небо.

Через несколько бесконечно длинных секунд раздался крик, а жена, распихав сородичей, бросилась к поверженному (или всё же победившему?) возлюбленному.

Старик прервал забурливший было гвалт, подняв вверх узловатую палку. Все послушно уставились на неё, ожидая, что решит шаман. Он прокашлялся, давая себе ещё немного времени на раздумья, и, наконец, порешил:

— Только истинной силе свойственно благородство. Дети гор признают победу господина Ветра!

Ливень оказался не к месту. Не то чтобы жители Предгорья были непривычны к непогоде, но когда разверзшееся небо портит загодя подготовленный и вынесенный на площадь стол со всей снедью к празднику, волей-неволей начнёшь сетовать. Середину лета ждали едва не с начала года, к торжеству готовились, выгребая из закромов самое вкусное и дорогое, а тут ни с того ни с сего началась такая буря, что не успели хоть натянуть над тарелками дерюжку. А ведь с рассвета не было ни облачка!

Рой двигался к площади короткими перебежками, пугливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда сверкала молния. Всполохи подсвечивали изнутри нанизанные на горы облака; казалось, что вот-вот раскалённая лава потечёт по склонам и разом слизнёт город.

А вот его спутник грозы не боялся, словно понятия не имел, как страшен гнев господина Ветра. Из-под широкополой шляпы виднелась только ядовитая ухмылка.

— Шоб те пусто было! — неубедительно копировал он деревенскую речь, когда останавливались перевести дух под стрехой. Грозил кулаком каменным вершинам и желал господину Ветру всяческих невзгод, начиная от несварения желудка и заканчивая выворачиванием наизнанку. — Мало тебе, скоту, наших жертв! Решил потопить всех?!

Соседи по укрытию роптали и поддакивали: и верно! Всего месяц как господину отдали в жертву девицу, а он уже снова выказывает недовольство!

Но небеса не снисходили до ответа, лишь добавляли струй воды, через которые, как через густой туман, не разобрать дороги. Да и была ли она, та дорога? Лужи давно вышли из берегов, затопив не только подвалы, но и первые этажи. Ниже по улице мальчишки пытались плавать на вырванной из чьего-то забора доске, но были загнаны в дом, стоило молнии ударить в нависающую над ними липу.

— Боги, помогите! — очень правдоподобно запричитал Рой, когда дерево встрепенулось и задымилось. — Убьёт нас всех, как есть убьёт!

— И не пожалеет! — поддержал его друг. — Что ему наш город? Так, развлечение! У-у-у, нелюдь!

Оставляя за собой волну согласного негодования, они добрались до рынка, под навесом которого толпились явившиеся на праздник горожане. Большинство из них предпочло бы укрыться по избам, поближе к Северному углу, где, укутанные в кружева, стояли деревянные истуканы богов: авось хоть они защитят от гнева чудовища! Однако гроза до того разошлась, что высунуть нос решались немногие.

Рой в очередной раз передумал и присел на корточки, схоронившись под высоким столиком, который выставил, понадеявшись на жару, хозяин уголка со сбитнем. Промокший до нитки здоровенный детина меньше всего походил на героя-освободителя, поэтому приятель, которого Рой начал про себя именовать просто Шляпа, брезгливо скривился и присел к нему, полоща в луже подол плаща.

— Ну? — коротко потребовал объяснений он.

— Они мне не поверят! — испуганно прошептал в ответ Рой. — Ну что я скажу? Что?

— Всё, что необходимо, они скажут сами, — отрезал Шляпа. — Я уже разложил трут, тебе осталось лишь разжечь искру.

— Да разве я смогу? Кто я такой?!

В очередной раз шарахнула молния, подтверждая, что Рой действительно никто по сравнению с Ветром.

— Ты — тот, кто пережил встречу с ним, — почти ласково напомнил приятель, однако, если бы Рой лучше разбирался в людях, понял бы, что улыбка Шляпы граничит с оскалом. — Ты тот, кто спасёт красавицу от монстра. Ты же хочешь забрать красавицу себе?

Перед внутренним взором новоявленного героя вспыхнуло воспоминание о гладкой шелковистой коже Тиссы, о её встрёпанных волосах, об обнажённых плечах… Он с усилием проглотил слюну и кивнул.

— То-то же, — потрепал его по щёчке Шляпа. — А вот это поможет тебе быть более убедительным.

Он быстро раскрыл протянутый кулак, в свете зарниц вспыхнул металл. Рой принял и поднёс к глазам вещицу.

— Это же…

— Спрячь, дурень! — Шляпа торопливо заслонил приятеля. — Не доставай раньше времени!

— Откуда она у тебя?

— А тебе не всё равно?

В мысли Роя закралось пока ещё неоформленное подозрение, но он отогнал его усилием воли. И правда, не всё ли равно? Главное, чтобы их план удался. Тисса ведь ждёт!

Он сунул подарок в карман и поднялся во весь рост, стукнувшись макушкой о столик.

— Всё равно.

— Вот и умничка, — не скрывая высокомерия, похвалил Шляпа.

— Разжечь искру… — пробормотал Рой. Можно подумать, это так просто!

Но отступать уже некуда. Рой протолкался к условленному месту под навесом, откуда дальше всего разносилась речь. По пути он понял, что трут Шляпа и правда разложил неплохо: то тут, то там вспыхивала ругать в адрес господина, сыпались на его бренную голову проклятия.

— Праздник попортил!

— Всё ему мало!

— Не ровен час, снова жертву потребует!

Улучив краткий миг испуганной тишины после того, как небо разрезала надвое кривая молния, Шляпа отчётливо произнёс, как бы обращаясь к Рою:

— Тихо ты! Ещё услышит кто…

Как и предполагалось, услышали все, в особенности те, кому это не было необходимо. Тем же, кто оказался глуховат, почти сразу передали, что по центру базара назревает некая тайна, готовая прорваться гнойным нарывом.

— И какой он? — будто бы не замечая любопытно растопыренных ушей, громким шёпотом поинтересовался Шляпа.

Рой в ответ как бы равнодушно передёрнул плечами и коротко бросил:

— Монстр как монстр.

— Крылья, зубы, когти? — пытливо уточнил Шляпа.

Народная молва временами одаривала господина Ветра и тем, и другим, и третьим, добавляя змеиную пасть и петушиные лапы.

Рой отрицательно мотнул подбородком, и описание этого жеста, сдобренное дополнениями и пояснениями, прокатилось по толпе.

— Неужто ты и впрямь видел… его?! — с суеверным ужасом спросил Шляпа и отступил назад, позволяя слушателям придвинуться плотнее к рассказчику.

— Ну?

— Видел?

— Видел самого Ветра?

— Видел и выжил?

— Как? Когда? — понеслось со всех сторон.

— У, трепло! — погрозил Рой приятелю, а сам тихонько перевёл дух: внимание они привлекли, это уже немало. Наконец, тяжело вздохнув и припав на травмированную ногу, он признал: — Видел…

— Ах! — отозвалось сборище.

— Отыскал ход для слуг и прокрался.

— Ух!

— Залез в егойную хибару…

— Ай! И чё и чё?

Народ жался к нему всё теснее, грозила начаться давка, но никому не хотелось пропустить рассказ из первых уст.

— И выжил! — с вызовом фыркнул Рой, выйдя ненадолго из образа немногословного богатыря.

Подслеповатая бабка, отдавившая ноги всем, с кем рядом стояла, резонно поинтересовалась:

— Ето ж и на кой ты туды полез, милок?

К этому вопросу Рой подготовился заранее! Ему и притворяться-то не пришлось: покраснел он вполне натурально. Он достал лоскуток белоснежной ткани, вышитой алым. Узор нитей на нём повторял разводы крови. Кровь была свежая, ещё не успела почернеть. Шляпа с утра приволок бродячую кошку, чтобы было, чем обмазать трофей.

— А вот зачем! — победоносно вскинул руку Рой.

Должного эффекта не последовало.

— Это что это?

— Поближе, поближе покажи!

— Ась? Чаго сказал?

Пришлось снова вступать Шляпе, затесавшемуся среди зевак и будто бы вовсе с Роем не знакомому.

— Да это, никак, кусок платья! — «догадался» он.

— Платья невесты Ветра!

— Это же Тиссы, дочки нашей Ары!

— А я и смотрю, узор знакомый!

— И верно, я лично то платье видала!

Если поначалу Рою казалось неправильным обманывать горожан, то теперь он признал правоту друга.

«Они тупое стадо», — говорил Шляпа. — «Укажи им в нужную сторону, попрут, не задумываясь».

«И верно, тупое стадо», — печально признал парень. Лоскуток он стащил вчера из папашиной кладовой. На нём даже вышивка была не свадебная, я обычная, на удачу. Но жители Предгорья уже божились друг другу, что передают из рук в руки кусок того наряда, в котором невеста Ветра покинула город.

— Я видел Тиссу! Она в плену у этого зверя! И я вернусь, чтобы спасти её!

Всё шло как по маслу, пока лоскуток не добрался до женщины, стоящей обособленно, задумчивой и будто бы вовсе не участвующей в сборище. Она испуганно вздрогнула, когда её тронули за плечо, — задумалась о своём.

— Тётя Ара, — аж присел от неожиданности Рой.

Вот её он никак не ждал на празднике! Кто-кто, а родная мать опознает платье дочери. Никак, сама вышивала!

Шляпа поправил головной убор и двинулся ко вдове. Как знать, что за способ он избрал бы, чтобы не дать ей произнести слова, но, к своей удаче, Ара заговорила раньше, чем тот её настиг.

— Признаёшь?

— Твоё?

— Тиссы платье? — наседали сплетники. — Неужто парень правду говорит?

Поверх многочисленных голов переселись два взгляда. Роя — испуганный, затравленный. И Ары — понимающий.

— Да, — помедлив, выдавила она, — это действительно лоскуток платья Тиссы. Точно знаю… Чувствую! Моя девочка ещё жива! Рой, сыночка! Спаси её! — проговорила она не надрывно, а совсем тихо, с дрожащими губами. Как будто просила по-настоящему.

Что ж, Рой и в самом деле собирался по-настоящему спасти возлюбленную. Голос зазвенел уверенно. Наконец-то он говорил то, что давно саднило в глотке:

— Поганая тварь испокон веков держит нас в страхе. Он не позволяет нам уехать! Он забирает еду и утварь, какие вздумается. Он похищает наших женщин! Сколько можно терпеть унижение? Пять лет назад Лерий решился выступить против Ветра, ну так, скажу я вам, правильно сделал! Я, Рой из семьи ткачей, продолжу его дело!

Кто-то, спрятанный под широкополой шляпой, прокричал:

— А чего это ты один! Всю славу себе хочешь! Мы тоже пойдём на Ветра! Хватит этот твари нас стращать!

— Пойдём! — подтвердил мясник, потрясая огромным пузом.

— Хватит с нас плату взимать, мы лучше сами его богатства разберём! — алчно потёр ладошки хозяин таверны.

— Шо мы, не мужики, шо ль?! — икнул пьянчужка, не слишком соображая, на что подписывается.

— Пойдём!

— Пойдём!

— С тобой! — выла толпа, вторя раскатам грома.

Но когда желание рвать монстра на куски изъявил внучок той самой подслеповатой старухи, она прописала ему смачную оплеуху и прошепелявила:

— Один сходил ужо, шо пришлось деукой рашплачивасся! Шо, ыш-шо лишние бабы в городе ешть?!

Рой долго всматривался в дождь. Он не слишком-то хорошо выучил речь, которую написал для него Шляпа, да и с самого начала не хотел её читать. И вот теперь он решил говорить так, как должно герою, — от сердца.

— Лерий был хорошим человеком. Мы с Тиссой частенько бегали к нему в лавку помогать, а он платил леденцами на палочке за труд. Лерий любил меня сильнее, чем родной батька. И я тосковал по нему не меньше, чем Тисса. Но Лерий был дураком! — Зрители осуждающе засвистели: негоже о мёртвых плохо! Могут явиться и вырвать язык! Рою пришлось перекрикивать, он едва не сорвал голос, но закончил: — Он должен был позвать меня с собой! Я хотел бы пойти с ним! Но он этого не сделал! Я не совершу его ошибок. Я зову вас с собой! Зову пойти на чудовище!

За прямолинейность Роя вознаградила тишина, в которой слышался только шум стекающей с крыш воды. Кажется, даже гром и молнии замерли в ожидании. И тогда Рой достал из кармана то, что получил в подарок от друга.

— Ветер силён, но не всесилен! Я сражался с ним и выжил! Я могу победить его!

Он поднял руку и тогда, как по команде, совсем рядом с рынком, сбоку от площади ударила молния и раздался такой грохот, что впору закладывать уши. Но никто из зрителей не подпрыгнул от испуга. Никто не пошевелился и не пикнул. Потому что в руке у Роя, новоявленного защитника Предгорья, сверкала серьга с наконечником в виде острого когтя — метка монстра.

Когда дети гор конвоем встали впереди, позади и по бокам от нас, я решила, что дело плохо. Кому понравится, когда их лучшего бойца не просто побеждают, но ещё и унизительно спасают от собственной глупости? Когда же скала расступилась, открывая проход в своё чрево, а туча добавила прыти, хлестнув плетью молнии, я и вовсе начала вспоминать молитвы богам. К сожалению, вспоминались только урожайная и свадебная, а они к ситуации не слишком подходили.

Но Полох шёл спокойно и не предпринимал попыток сбежать, так что я жалась к нему в надежде, что это спокойствие обосновано чем-то кроме готовности умереть с достоинством.

Изнутри гора громыхала ещё страшнее, чем снаружи. Я всё ждала, когда на головы посыплются осколки. Подземный коридор напоминал кротовые норы. Не было ни факелов, ни отшлифованных стен. Только высокие ступени, вырубленные прямо в скале, давали понять, что ходами пользуются. С трудом карабкаясь по ним то вверх, то вниз, я забывала пугаться и, грешным делом, начала надеяться, что нас накроет обвал и тащиться оставшуюся часть пути не придётся. Удобно было только Ветру: он парил в нескольких пальцах над полом, с небрежной лёгкостью перескакивая лестницы, и наверняка ехидно посмеивался, наблюдая, как я обливаюсь потом.

Старик-шаман размеренно постукивал клюкой, но пыхтение выдавало: ему путь тоже давался нелегко.

— Дети гор… Уф-ф-ф-ф… Честь… Ф-фф-фы-ы-ы… — отдувался он. — Господина… Ф-ф-ф… — Наконец, он просто пропустил нас вперёд и коротко закончил: — Проходите, в общем. Гостями… того.

Стоило ему коснуться палкой цельной на вид стены, как та пришла в движение и осыпалась щебнем.

Мы вышли в огромную яму в горе, похожую на глубокую плошку. Её склоны были испещрены нишами, подобными той, где мы оказались, точно ласточкиными гнёздами. Каждая — коридор или домишко, в каждой стоял каменный житель, приветливо машущий или опасливо всматривающийся в пришельцев. Высоко-высоко «плошку» закрывал кусочек неба, такого синего, точно давешней бури не было вовсе, однако раскаты грома всё ещё доносились откуда-то снизу.

Я ахнула:

— Что это?!

Полох положил локоть мне на плечо и ответил:

— Гостеприимство. Нас выволокли в грозу из укрытия, изваляли в грязи и испортили одежду… — Щёки его слегка порозовели, и Ветер поправился: — Часть одежды. Было бы невежливо так нас и бросить, верно?

Я осторожно кивнула, прижимаясь к жениху сильнее. И плевать, что он изварзан после драки! Я, небось, выглядела не многим лучше.

Дети гор быстро разбредались по своим жилищам, но шаман поймал одного из них и что-то приказал.

— Дети гор приглашают тебя и твою жену, господин.

— Я ему не… — заикнулась я, но Полох приложил палец к моим губам.

— Господин и его жена, — подчеркнул он последнее, — принимают приглашение. А заодно горячую ванну и новую одежду, — нахально потребовал он.

Старик раздал указания и откланялся, пока гость не соблаговолил принять что-нибудь ещё. Нас же, уже без конвоя, проводили к самой верхушке поселения. Если бы это и правда была плошка, то нас расположили на её бортике. Я уж испугалась, что снова придётся тащиться по ступенькам, но Полох подхватил меня на руки и преодолел склон за считанные секунды.

Здесь было невыносимо холодно, зато открывался поистине сказочный вид. С одной стороны на детей гор, суетящихся в своих норках, как муравьи, с другой — на скалы, выныривающие из бурлящей тучи. Буря всё не утихала, опускаясь в низину. Я лишь надеялась, что она наиграется до того, как достигнет Предгорья, а то ведь и затопить городок может.

Никогда не могла бы подумать, что доведётся побывать выше облаков! Что буду любоваться на них сверху, а сама стоять под чистейшим небом. Однако восторг сходил на нет сразу же, стоило подуть ветру. Промокшая, я дрожала крупной дрожью и стискивала полы плаща негнущимися пальцами. Но спрятаться было негде. Вокруг, кроме валунов, были только странные железные котлы с кострищами под ними.

— Это сколько же в них можно супа наварить? — присвистнула я.

— На пару человек хватит, — прыснул Полох.

Причину его веселья я поняла чуть позже, когда под одним из «котлов» развела огонь приставленная к нам женщина. Она же принесла полотенца и свёртки с одеждой, а после ритмично сыграла на маленьком барабанчике, привешанном к поясу. И — о чудо! — от грозовой тучи отделилось маленькое серое облако, остановилось над котлом и пролилось прямо в него.

— У меня плохое предчувствие… — начала что-то подозревать я.

— А у меня хорошее! — отозвался Полох, смачно, до хруста костей, потягиваясь. — Прямо-таки отличное!

Не дожидаясь, пока смущённая женщина уйдёт, он скинул плащ и стянул штаны — я едва успела отвернуться, только заметила, как наливаются цветом синяки у него на рёбрах. И забрался прямо в посудину, точно готовился свариться всмятку!

— Ты что делаешь?! — пискнула я.

— Принимаю ванну, — без тени иронии ответил жених, откидываясь на край «котла». — Что и тебе советую.

В странной супнице без труда поместились бы двое, а каменная женщина, которую можно было бы попросить развести костёр под ещё одной, успела сбежать. Холод, между тем, уже пробрался под одежду и хлюпал в сапогах, так что предложение жениха было более чем заманчивым, но…

— Ты ведь там голый!

Полох наклонился, внимательно осматривая себя ниже пояса, а потом доложил, понизив голос:

— Как правило, я принимаю ванну именно так.

— А я нет! Я… Я…

Я озиралась в поисках спасения, но придумать ничего не могла. Даже если из чистого упрямства отправиться в обратный путь до особняка и допустить, что метка не попытается при этом сжечь меня заживо, я успею либо простудиться, либо превратиться в ледышку.

— Тут та-а-а-ак приятно и тепло! — соблазнительно протянул Полох. — Его торс сверкал капельками воды, тёмные волосы облепили шею, точно росчерки чернил, а от воды поднимался пар. — Давай, любимая, присоединяйся. Обещаю, что не стану приставать!

Я шмыгнула носом, признавая, что в противном случае путешествие придётся закончить бесславной простудой, и потребовала:

— Отвернись!

Последовала собственному совету и тоже повернулась к Ветру спиной, неловко развязывая пояс. Когда же, освободившись от липнущих к коже тряпок, вновь повернулась к Полоху, обнаружила, что он не только не послушался, но ещё и подался вперёд, положив подбородок на сцепленные ладони, чтобы получше меня рассмотреть. Слава богам, я решила купаться в рубашке! Насквозь мокрая, она более чем вызывающе повторяла контуры тела, но всё же хоть немного его прикрывала.

— Ты же обещал отвернуться!

— Ничего подобного. — Полох и не подумал отвести от меня потемневший взгляд. — Я обещал, что не буду приставать. Остальное ты додумала сама.

— Козёл! — буркнула я, а Полох бессильно развёл руками, мол, да, козёл. И ничего не могу с этим поделать.

Закрутив волосы в тугой жгут и завязав узлом, я вскарабкалась по валунам, на которых стоял котёл, и осторожно попробовала воду.

— И правда горячая…

— В этом весь смысл, — заговорщицки пояснил Ветер.

Его не смущала ни собственная нагота, ни моя стеснительность. Он с тихим мурчанием, похожим на кошачье, смывал с волос грязь и, кажется, вовсе меня не замечал.

Ванна и правда довольно большая. Если притулиться с краешку, я даже случайно не прикоснусь к нему… И, разумеется, я поскользнулась, едва не опрокинув котёл вместе с нами обоими и с головой скрылась под водой. Полох ухватил меня под мышки и усадил ровно, не преминув съехидничать:

— Возлюбленная невеста, ваше изящество бьёт меня в самое сердце!

— Это врождённое, — польщённо зарделась я, выплюнув струйку.

Горная ванна была странной. Ветер и стужа никуда не делись, но вода была горячей, при этом не обжигая, а расслабляя сведённые от усталости мышцы. Холод мешался с жаром, пар закручивался цветочными узорами, маленький костерок потрескивал, выстреливая искрами. Если забыться и не думать о том, кто я и как здесь оказалось, было бы волшебно! Но я строго одёрнула себя, не позволяя нежиться.

Рубашка стала почти прозрачной. Полох нет-нет, а косился на неё. Я осторожно подтянула колени к груди, чтобы не провоцировать мужчину. Полох же, словно нарочно, перестал наводить чистоту и всё своё внимание обратил на меня. Он развалился, небрежно обнимая бортик котла, а я, как ни старалась, не могла оторваться от созерцания его жилистых рук.

— Что на тебя нашло, любимая?

— Что?

Уши загорелись от стыда, а я поспешно перевела взгляд выше.

Он закинул одну ногу на колено другой, высунул ступню из воды и игриво пошевелил её пальцами.

— Почему ты не пускала меня драться?

Вспомнил же! Да я просто была напугана! Вот ещё, не пускать его драться! Да если бы тот истукан прихлопнул жениха, я только порадовалась бы!

— Не понимаю, о чём ты! — выпалила я.

Полох приподнял брови и придвинулся.

— О боги! — Ещё ближе… — Любимая! — Он уже был совсем рядом, ещё немного, и я ощутила бы его дыхание на пылающих щеках! — Неужели… — О, этот невыносимо насмешливый тон, будь он неладен! — Ты волновалась за меня?

— И ничего подобного!

Он наклонился и коснулся моих волос. Распустил узел и осторожно, прядка за прядкой, разложил их по мокрым плечам, походя поправив сползшую с одного из них рубашку. Сам того не подозревая, он расплёл мои волосы, как и полагается жениху в первую брачную ночь. И я очень старалась не думать о том, какая часть ритуала следует за этим…

— Ты беспокоилась, что твоего любимого и неповторимого жениха убьют, а ты останешься без тепла и ласки?

А мне-то казалось, что вода горячая! Нет, по-настоящему горячими были его пальцы, очерчивающие контур моего рта.

— Ты обещал, что не будешь приставать! — возмутилась я, вжимаясь в край ванны.

— А может я соврал, — выдохнул он прямо в мои губы.

Податься навстречу, поднять голову, да хотя бы просто разомкнуть губы — этого движения было бы достаточно для поцелуя. Но Полох… невыносимый господин Ветер, ни во что меня не ставящий, не получит его!

Я нахмурилась и фыркнула:

— Я волновалась только о том, что тебя убьёт кто-то другой. Хочу сама это сделать!

Он засмеялся, поймал меня за запястья и потянул на себя.

— Ну давай, — вызывающе предложил он.

Положил мои ладони себе на шею и нырнул, не закрывая глаз. Он насмешливо смотрел на меня из-под воды: ну давай же, что тут страшного? Утопить того, кто не защищается, — что может быть проще?

Я попыталась отдёрнуть руки, но он держал крепко.

— Прекрати! — велела я.

Он не пошевелился. Улыбнулся, выпустив глоток воздуха и продолжил пытливо смотреть.

— Ну всё, подурачились и хватит!

Он лежал там, как мертвец. Недвижимый и спокойный. И только самодовольная ухмылка выдавала: жив! Ещё как жив и наблюдает, ждёт, что я буду делать.

— Полох!

Надеешься меня напугать, господин Ветер? Ну посмотрим, кто из нас сдастся первым!

Я оседлала его и перенесла вес на руки, надавливая. Достаточно, чтобы устрашить?

Кого другого — возможно, но не Ветра. Он с готовностью булькнул пузырями и расслабился, отпустив мои запястья.

— Ты издеваешься?!

Я надавила сильнее, под пальцами забилась жилка, мышцы его шеи напряглись. Я некстати подумала, как бесстыдно выгляжу верхом на обнажённом мужчине и тут же отбросила мысль. В душе поднималось новое чувство — ненависть. Он забрал меня из родного дома. Его отец убил моего, а мне теперь даже отомстить некому! Ветер держит в заложниках всё Предгорье и ему нет дела до того, что жители не рискуют лишний раз упомянуть имя господина!

Если убью его, меня поблагодарят…

Насмешливый взгляд, полуулыбка, полное доверие и беззащитность.

Я вернусь в Предгорье победительницей, а не жертвой, и никто больше не посмеет фальшиво-сочувственно вздохнуть мне вслед.

Смуглая шея, выступившие жилы, заострившиеся скулы.

Мама откроет дверь и скажет, как соскучилась…

Мама…

А кто обменял меня на корзину колбасы да новые занавески? Мама или… господин Ветер?

Судорога свела тело Полоха, он дёрнулся подо мной, но сдержался и не начал борьбу.

Ветер — редкостная скотина, которой плевать на всех, не только на меня. Но если я не верну его домой, Рея как следует выпорет меня и точно не приготовит больше блинчиков.

А ещё его глаза, тёмные насмешливые глаза, смотрят так, что хочется утонуть вместе с ним.

Я сделала это раньше, чем признала, что собираюсь. Обхватила жениха за шею и потянула вверх, выволакивая из воды. Он закашлялся, откинул назад волосы и положил руки мне на талию, не давая отстраниться.

— Так я и думал.

— Что ты там думал, что?! — Я ударила его в грудь, но хватка на талии стала только сильнее.

— Что ты беспокоишься за меня, любимая.

— И ничего подобного!

Его ладонь прошлась вдоль позвоночника вверх-вниз, а я неосознанно выгнулась, как дождавшаяся ласки кошка.

— Неужели?

Я навалилась на него, снова немного притопив, но на этот раз отпустив сразу, как только он разомкнул объятия. Хорошо бы ещё вода была холодной, способной остудить пыл мужчины! А то так игра его только раззадорила… Я отодвинулась подальше и пояснила:

— Я просто боюсь Рею!

— Я тоже её боюсь, — охотно согласился Полох. — Это же инстинкт самосохранения!

Я погрызла ноготь, не зная, можно ли лезть не в своё дело, но всё же спросила:

— Кто она тебе?

— Рея? — Полох крепко задумался. Вряд ли он и сам прежде задавал себе этот вопрос. — Она самый… единственный родной человек для меня.

Окунулся в воду по нос, пустил несколько пузырей, как ребёнок.

— Блна блунунуся бубу мну…

— Что?

Он вынырнул и нехотя тихо повторил:

— Она заботится обо мне…

Он казался таким беззащитным и одиноким. Сколько лет Полох провел в горах, без друзей, с тираном-отцом?

— Ты родился здесь?

Сочувственный тон не понравился ему. Беззащитный одинокий мальчик тут же надел маску невыносимого господина Ветра.

— Мать выпихнула меня из чрева в горах, — цинично заявил он. — И сбросилась с обрыва, как только сделала это.

Я вытянула ноги, случайно задев жениха бедром, но не вздрогнула от прикосновения и не отпрянула.

— Она не должна была бросать тебя…

— Но бросила, — жёстко отрезал Полох. — И оставила «лучшему», — он иронично хмыкнул, — на свете папаше. Если бы не Рея… — Полох замолчал и уставился на заснеженные вершины. Я решила, он не закончит фразу, но Ветер всё же выдавил: — Я мог бы стать таким же как он.

Меня передёрнуло от отвращения. А ведь и правда, Полох мог быть другим. И горячую ванну в горах со мной мог бы делить иной мужчина. Жёсткий, жестокий, самовлюблённый… Ну, положим, последнего Полоху и так хватало. Но всё же он не был похож на того, кто убил моего отца. Совсем не был.

Не подумав о том, как это будет выглядеть, я встала на колени и подалась к нему. Погладила пальцами острый подбородок, прижалась лбом к его лбу.

— Ты не похож на него. Ты никогда-никогда не стал бы им! — горячо зашептала я.

Он ядовито искривил губы.

— Откуда тебе знать? Этого не знать даже мне.

— Я знаю! Потому что ненавидела его, а ты… ты…

Я замолчала, с ужасом осознав, что именно хотела сказать. Но у Полоха, конечно же, не хватило такта, чтобы сделать вид, будто не заметил.

— А я тебе нравлюсь? — ехидно подсказал он.

— Нет!

— Да, любимая!

Мы были так близко… Ну что стоило признать поражение и кивнуть? В конце концов, он и так мой жених. И не противен мне, а, напротив, притягателен и возмутительно красив!

Я нервно облизала губы, не находя в себе сил отдёрнуть ладони от его лица.

— Всё в порядке, любимая, — его рука скользнула по моей ягодице и замерла где-то внизу, где так сладко сводило мышцы. — В этом нет ничего дурного…

Я тяжело и часто дышала, задевая грудью его торс, и только когда ресницы Ветра дрогнули, поняла, что перешла границу.

— Нет!

Я выскочила из воды так быстро, будто она вскипела. Закрутилась в полотенце, яростно вытираясь, словно надеялась стереть ожоги от его ладоней. Метка невесты горела, растекаясь по телу истомой, требуя, чтобы я вернулась и прильнула к жениху, отдалась воле богов.

— Ты совсем! — рычала я, натягивая выданную одежду. — Совсем мне не нравишься! Ни капельки!

Я едва не вырвала все волосы, промакивая их, и больше всего на свете боялась оглянуться и увидеть, что Полох всё это время смотрит на меня. Ведь точно знала: этот взгляд не сулит ничего хорошего… Я не хотела видеть его, не хотела слышать, что он скажет. Но услышала.

— Обманщица, — одобрительно протянул Ветер.

Он так и сидел в котле, обняв его бортик и положив подбородок на предплечья. Рассматривал меня с каким-то странным выражением, которое приводило в ужас и завораживало одновременно.

— Мы снимем метки и навсегда расстанемся! — напомнила я. — Ты говорил, что я не нужна тебе!

Полох не стал спорить:

— Говорил.

— Вот именно! И я тебе ни чуточки не нравлюсь, помнишь? Я раздражительная и шумная!

— Не нравишься.

— Поэтому… Поэтому нечего терять время! Я жду тебя внизу.

Очень хотелось верить, что последняя произнесённая им фраза мне послышалась. В конце концов, когда я спускалась по ступеням в селение детей гор, ветер свистел в ушах. Но часть меня уже тогда знала, что Полох отчётливо произнёс:

— И я тоже обманщик.

Куда быстрее мы преодолели бы этот путь в полёте. Но после того, что произошло между нами в селении детей гор, я боялась прикасаться к Полоху. Казалось, помимо метки невесты моё тело заклеймили его прикосновения, уши начинали гореть, стоило вспомнить о ладонях, ласкающих спину и скользящих вниз, а по шее начинали стекать капельки пота.

— Ноги ещё не натёрла? — насмешливо поинтересовался Ветер.

Он летел рядом, заложив руки за голову. Будто не летел даже, а лежал на кушетке, а потоки воздуха услужливо перемещали его с места на место.

Я упрямо стиснула губы.

— Справлюсь сама.

— Ну-ну…

Подаренная нам одежда была куда удобнее, чем нарядные шелка из особняка Ветра. Сразу видно, что дети гор ходят по камням пешком куда чаще, чем господин Полох, привыкший к полётам.

Кожаные сапожки удобно облегали ногу и ничуточки не натирали, хоть и были шиты не на меня. Квадратная меховая телогрейка не только не пропускала холод, но и прятала от многозначительных взглядов жениха. Только клетчатая юбка всё норовила задраться, когда я карабкалась по валунам, но вряд ли это выглядело так уж привлекательно, ведь под ней имелись портки из некрашеной тонкой шерсти. Зато жених в безразмерных одеждах горных жителей смотрелся поистине комично. Дети гор, в большинстве своём, были ниже, но куда шире людей, поэтому коротенькие штанишки открывали верх его сапог, а в куртку могло поместиться ещё трое таких же поджарых Полохов. Но несмотря на это я любовалась им. Украдкой, конечно же. Когда жених улетал вперёд, проверяя дорогу, и шаловливо кувыркался в воздухе, соскучившись по движению.

— Любимая, мы так к осени не доберёмся!

— Можно подумать, ты очень спешишь, — пробормотала я.

— А?

Я крикнула погромче:

— Говорю, спешу как могу!

Отдалённо напоминающая тропинку полоска земли давно растаяла. Теперь приходилось лезть через камни и оскальзываться на островках льда, сверкающих меж ними. Вот-вот предстояло попроситься к Полоху на руки, и я с содроганием ждала этого момента.

Но негодовала я лишь до тех пор, пока Полох не скрылся из виду. Сразу же потеряв направление, я закрутилась веретеном, но повсюду были лишь камни и небо.

— Полох? — позвала я, в последний момент сдержавшись от крика. Мало ли, ещё обвал устрою своими воплями. Или хуже того — вызову насмешки жениха.

Он не ответил, а я растерялась. Неужели Ветер решил сыграть жестокую шутку и бросить меня здесь? Развлекался, как развлекался с невестами и его отец.

Или обозлился, что я не ответила на ухаживания? Оставит меня скитаться по бездорожью до тех пор, пока, обезумевшая без воды и еды, я соглашусь на любые унижения…

Я помотала головой, отбрасывая глупые мысли. Впереди показался огромный валун с неестественно ровными гранями. Время придало ему такую удачную форму, что можно влезть наверх без труда, как по ступеням. И я намеревалась воспользоваться возможностью.

Не стану звать Ветер и молить о помощи. Справлюсь сама. Заберусь повыше, осмотрюсь…

— Ай!

Щиколотка запуталась в пучке травы. Растения редко выживали здесь. Только самые выносливые, колючие и стелющиеся по безжизненной почве впивались корнями в недра земли, высасывая из неё последние крохи питательной силы. Одно из таких обхватило мой сапог, пронзив его колючками.

— Пусти!

Высвободиться не получилось. Пришлось присесть на корточки и распутывать вьюнок вручную. А он, как на зло, только сильнее стягивал узлы.

— Ты живой, что ли?! — я дёрнулась изо всей силы, покачнулась и завалилась, больно ушибив локти.

Но ушиб показался такой малостью, что о ней и говорить стыдно. Потому что крошечный пучок травы, лежащий на поверхности засохшим сорняком, высунул из-под земли свою основную часть.

Длинный и тонкий, извивающийся подобно змее, утыканный шипами-иглами и очень… очень голодный!

Первым позывом было кликнуть жениха. Я уже открыла рот, вдохнула… И промолчала.

Перед внутренним взором всплыло воспоминание.

Мне шесть. Время спать, но обнаружилось страшное: на стене, у самого изголовья сидит огромный паук. Все его восемь лапок растопырены в стороны, мохнатое тельце похоже на пятнышко, за которое я его и приняла, по недосмотру сначала улёгшись и только потом повернувшись к нему лицом.

Я цепенею. Скатываюсь с кровати, стою там на четвереньках, открывая и закрывая рот, но вместо крика получается лишь жалкий писк. А паук… Нет, он не сидит на месте! Он перебегает туда-сюда, норовит спрятаться меж одеялом и стеной, чтобы потом, когда я усну, выбраться из укрытия.

Я боюсь отвести от него взгляд. Хуже, чем паук на стене, может быть лишь одно — его отсутствие.

Наконец голос прорезается.

- Мама!!!

Она прибегает почти сразу. Бледная, с расплетённой косой… Но, проследив направление, в котором указывает крошечный дрожащий палец, фыркает:

- Это всего лишь паук!

- Но я боюсь его, мама! Помоги!

По щекам вот-вот побегут слёзы. Лишь оцепенение морозит их, не давая вырваться.

- Вот ещё! Я тоже его боюсь!

- Я не могу! Мама, мама, мне страшно!

- Не выдумывай! Справишься сама.

Она выходит из комнаты, оставив меня наедине с монстром. А я не могу спать. Сжимаюсь в углу, обхватив колени, и слежу, слежу, слежу… Пока, наконец, пошатываясь, не приближаюсь к нему и не пришлёпываю с размаху сапогом.

Побег извивался, то приподнимаясь, то кольцами опадая. Шипы царапали сквозь толстую кожу обувки, а узел на щиколотке стал настолько тугим, что стопа онемела. Я распутывала вьюнок, шипя и ругаясь, но, стоило освободиться от захвата, на его месте тут же возникал новый.

Нужно всего лишь позвать жениха. Крикнуть «Полох!». Он не чудовище, он прилетит и спасёт меня. Но я медлила. Я справлюсь сама.

— Зар-р-р-раза!

Вместо ответа побег выстрелил плетью, но я вовремя пригнулась, и он шлёпнул по камням.

Мне пятнадцать. Я стою на площади, судорожно цепляясь за юбку матери, а она неотрывно смотрит на помост. Туда, куда спустился с небес Монстр.

Его слова звучат как шутка. Кажется, я вот-вот очнусь ото сна, потому что такое не может происходить наяву.

- Я хочу жену этого идиота.

И никто (никто!) не вступается за нас. Она делает шаг, и из онемевших пальцев выскальзывает спасительный край юбки.

- Не-е-е-ет! Мама!

Кажется, я кричу. Кричу и умоляю о помощи, но никто не отзывается. Никто не слышит… не слушает. Никому нет дела.

Я справлюсь сама.

Мне не нужна помощь.

- Забери меня! Я расплачусь за него.

— Ай! — капельки крови выступили на ладонях, и растение жадно впитало их.

Кажется, ногу проще отрезать, чем высвободить из смертельных объятий. Вьюнок норовил опутать меня коконом, как гусеницу. И, если бы я не распускала всё новые и новые петли, уже преуспел бы в этом.

В горах выживать тяжело. Земля не держит тепла и лишь из самой её глубины можно высосать немного влаги. Безжизненные камни, здесь, наверху, ещё и покрытые тончайшей коркой льда, — единственные, кому нипочём жестокая чистота небес.

— Я тебе не по зубам!

Тут я ошиблась: зубов у существа и не было. Лишившись солнечного тепла и жира удобрений, горные сорняки нашли другую пищу: они подстерегали грызунов и птиц, польстившихся на редкую зелень, обвивали и переваривали внутри кокона, питаясь кровью вместо дождя.

Хорошо, что тогда я не знала этого. Ведь иначе нипочём не решилась бы на то, что спасло мне жизнь. У вьюнка зубов не было, но у меня-то они имелись!

Я стиснула челюсти на бледно-зелёном теле побега, и тот заметался, не ожидавший такой прыти от попавшей в силки птички-переростка.

Мне шестнадцать. Папы не стало совсем недавно и непривычные к работе руки краснеют от мозолей. Я сижу среди грядок и утираю сопли, смешанные со слезами. Бледная ладонь быстро покрывается волдырями, а проклятый сорняк так и сидит, замаскировавшись среди моркови.

- Мама!

Женщина промакивает рукавом потный лоб, глаза её блестят: она тоже предпочла бы перекинуть эту заботу на плечи слуг, но мы больше не можем себе позволить их содержать.

- Ну что?! Что?! Что ещё тебе от меня нужно?! — болезненно вскрикивает она, точно это я виновата в том, что папы больше нет.

Я шепчу:

- Мне больно, мама…

- Не выдумывай! — Она поджимает губы и возвращается к работе, буркнув напоследок: — Справишься.

Я хватаюсь за игольчатые листья. Пусть будет больно, пусть полопаются волдыри, пусть потечёт кровь! Тогда она заметит, она поймёт, что мне тоже страшно…

В первое мгновение трава кажется пушистой, но тоненькие иглы, которыми усыпаны листья, острыми крючьями цепляются за кожу, и выдрать их можно только с крошечным кусочком живого мяса. Я стискиваю руки сильнее, упираюсь в грядку, откидываясь всем весом… Сначала он трещит: вот-вот оторвётся вершок, а корни так и останутся разъедать грунт и мешать росту урожая. А потом он поддаётся и идёт вверх.

Я кувыркаюсь назад, сминая поросль на соседней грядке. Ладони горят, но победно сжимают проклятую травину с длиннющим тонким, но вырванном до самого края корнем.

- Куда! Свёклу помнёшь, бестолочь! — кричит мама, и я испуганно вскакиваю, опускаю голову и, сцепив зубы, хватаюсь за следующий сорняк.

— Р-р-р-р!

Я рычала как дикий зверь, меж губ сочилась кислая густая жижа, текущая по жилам растения.

Не стану кричать и звать Полоха на помощь. Подумаешь, сорняк! Я таких уже немало выкорчевала из борозд! Я сильнее сжала зубы, вцепилась в стебли обмякшей раненой твари, потянула, откинувшись назад всем телом…

Что-то глубоко под землёй лопнуло, и растение, только что сопротивляющееся, легко пошло вверх. Земля больше не держала мёртвое существо, кольца на сапоге ослабли. Только руки, исколотые иголками, горели, да искусанный стебель в тщетной попытке наесться перед смертью впитывал алые капли.

— Решила передохнуть без меня, любимая? — саркастично поинтересовался Ветер, присаживаясь на облюбованный мною валун с ровными гранями. — Чем развлекаешься?

Устроившись, он наконец обратил внимание на зелёного змея, распластавшегося под моими подошвами. Почти уверена, что на лице Полоха мелькнул испуг, а после облегчение, но то могла быть игра клонящегося к закату солнца.

Я пожала плечами и невозмутимо ответила:

— Да вот, прополкой занялась…

Он неопределённо хмыкнул, но расспросы прекратил.

— Если брать западнее, придётся огибать скалу, успеем на место разве что к темноте. А мы и так порядком задержались. Не знаю, как ты, любимая, а я не любитель ночёвок в горах.

— Ночёвок? Разве ты не сможешь отыскать… — Я запнулась. Когда мы с Полохом вылетели из дома, речь шла о небольшой спонтанной прогулке. Однако приключение затянулось до вечера и не спешило заканчиваться, так что теперь я отчётливо осознала, как мало знаю о существах, к которым мы двигались. — Место. Разве ты не сумеешь отыскать нужное место по темноте?

Ветер растянулся на камне, закинув руки за голову.

— Не уверен, что и при свете дня его отыщу, — простодушно доложил он. — Никогда прежде не бывал у ши.

— У кого?

— У ши. Древний горный народец. И не слишком гостеприимный. Посему, — он спрыгнул и поманил меня, — предлагаю не терять время понапрасну и выбрать кратчайший путь.

— По воздуху? — опасливо уточнила я.

Снова горячие объятия, снова дыхание у самого уха и жаркий смешок. Боги, как же не хотелось этого! Или хотелось?

— Нет, по морю, — саркастично фыркнул жених. — С грузом я долго не пролечу, но, думаю, на этот обрыв меня хватит.

От вида кручи, на которую указал Полох, у меня сами собой подогнулись колени. Высота впечатляла. Скала убегала вниз так резко, точно неведомый мастер обтесал её ножом. Виднелась только одна-единственная тропка, которую и тропкой-то не назвать. Так, трещина, излом в каменном теле. Огибать гору и правда было бы дольше, но перелетать от одной вершины к другой, страхуясь перешейком в шаг толщиной, прижимающимся к почти отвесной стене, ещё неприятней.

Я проглотила слюну, но горло оказалось пересохшим от страха.

— А ты меня не уронишь?

— Может и уроню, — не стал раздавать обещания Ветер. Он показушно вздохнул: — Грустно тогда тебе будет…

— И больно, — нехотя закончила я.

Я переминалась у края. Страшно было не то что сигануть с него, доверяясь непостоянному Ветру, но и стоять рядом. Я уж решила, что достаточно прожила в особняке жениха и перестала бояться высоты, но, скинув камешек мыском сапога и наблюдая, как он уменьшается до песчинки и тонет в пробегающих внизу облаках, поняла, что так высоко ещё не забиралась.

Оба раза, что мы поднимались из низины, Полох держался не слишком далеко от земли. В день свадьбы я и не задумывалась над этим, а сегодня узнала, что Ветер попросту быстро выдыхается, если отягощён грузом. Потоки воздуха, держащие его самого подобно легчайшему пёрышку, отказывались нести невесту Ветра.

Что будет, если силы покинут его раньше, чем из пропасти вырастет вторая скала?

— Ну что, летим?

Оказывается, Полох стоял совсем рядом, я аж вздрогнула от неожиданности и чуть не рухнула вниз.

Ветер же обхватил меня за пояс руками, но почему-то медлил, не спешил взлетать. Так и стоял позади, прижимаясь всем телом, и, чуть наклонив голову, дышал в шею.

Я напряглась: впереди — смерть; позади — тесные объятия. И ещё неизвестно, что хуже.

Его пальцы бездумно скользили по моему животу и оставалось только радоваться, что их жар не проникал сквозь плотный тулупчик. Не проникал? Тогда почему же пот прошиб меня, волосы на лбу взмокли, а дыхание сбилось?

Я робко спросила:

— Может всё-таки в обход пешком?

— В чём дело, любимая? Боишься?

Его дыхание обожгло мочку уха. Боюсь! Ещё как боюсь! Вот только не уверена, что падения…

— Тогда, — я осторожно высвободилась из кольца его рук, — здесь. Но я сама.

Я спустилась к узенькой тропке, цепляясь за редкую поросль и очень надеясь, что она не окажется ещё одним охочим до крови чудищем. Ступила на дорожку. Не так уж и страшно, если подумать. Закатный мостик в Зелёную ночь был разве что вдвое шире. А его я пересекла бесстрашно. Быть может потому, что тогда переправу со всех сторон обступал туман, и не видно было, как высоко придётся падать, если споткнусь.

Ветер завис неподалёку.

— В чём дело, любимая? Тебе не хватило приключений? Дай помогу!

Я прижалась к скале, стараясь смотреть только на саму тропинку, а не на бездну, цепляющуюся за её края. Шмыгнула носом и твёрдо отказалась.

— Я справлюсь сама.

Распластаться по стене, ощущая спиной холодное дыхание камня. Выдохнуть, чтобы стать как можно меньше и поместиться на крошечном выступе. Тропинки едва хватало, чтобы поперёк поставить на неё ступню. Ещё немного — и мысок свисал бы. Наверное, тогда я ни за что не решилась бы сделать первый приставной шаг.

«Совсем не страшно», — убеждала я себя. — «Ничуточки!».

В детстве мы с Роем бегали по брёвнам недостроенной папиной лавки. Они были почти такой же толщины. Правда, когда мы соскальзывали с них, падали на песок и траву. Здесь же… Я опрометчиво посмотрела вниз, голова сразу закружилась, а к горлу подступил комок тошноты.

— Любимая, прекрати дурить, — откуда-то издалека донёсся голос Полоха. — Иди сюда.

Перед глазами возникла его рука. Нужно всего-то оторвать свою, кажется, намертво прилипшую к камню, и довериться. Он перелетит вместе со мной в безопасное место.

Я процедила:

— Справлюсь сама.

Ветер, не мой, летящий поблизости, а настоящий жестокий горный ветер, бросался снежинками и норовил оторвать меня от скалы. Я мешала ему, точно настырная муха, лезла туда, куда людям ход воспрещён. И ураган боролся со мной, обдирая кожу со щёк. Сапоги скользили по корке льда, которая становилась всё толще и толще, а чистейший ледяной воздух выжимал слёзы.

Можно попросить о помощи. Глупая девчонка, я ищу опасность там, где можно её избежать! Но в памяти звенел мой собственный крик пятилетней давности:

«Помогите! Кто-нибудь! Мама! Остановите же его!»

А в ответ — тишина. Никто не поможет, если ты не справишься сама. И Полох… Господин Полох потребует плату, когда на него в следующий раз нападёт благость. Положит горячие ладони на бёдра, поведёт ими вниз… Напомнит, что подарил свою милость и, как и его отец, захочет за неё жертву.

Жених парил рядом. Он смотрел в сторону, якобы нисколько не интересуясь, как там я, но нет-нет, а зыркал, проверяя, не сорвалась ли неуклюжая невеста. Он танцевал по потокам ветра, и тот принимал его за своего. Полоху не возбранялось появляться на вершине горы. Порывы, которые норовили скинуть меня в пропасть, принимали его как дорогого гостя.

Я старалась увидеть в нём чудовище. Старалась… но больше не могла.

Разве он — монстр, держащий в страхе Предгорье? Нет! Он — Хмель. Легкомысленный плясун, хитрец и обманщик. Тот, чьи пальцы горячи, а поцелуй сладок до горечи.

— Ах!

Уступ под ступнёй осыпался мелкой крошкой. Сердце забилось в горле, желудок перекувырнулся, а я вжалась в скалу так сильно, что, наверное, могла бы продавить ямку в форме невысокой упрямой девицы.

Ветер оказался рядом в мгновение ока. Прижал ладонями мои плечи, чтобы не покачивалась, рявкнул:

— Ну? Развлеклась? Хватит тебе?

А я не могла проговорить ни слова. Ледяное дыхание бездны проникло под кожу, и сердце трепетало, как птица в тесной клетке. Меня била крупная дрожь и, если бы не Полох, от одного этого я свалилась бы.

— Я спр… спр… ра-равлюсь-с-с-са…

Впервые показалось, что он хочет меня ударить. Глаза, будто подведённые угольком, сузились до щёлочек, в глубине которых мерцало пламя.

— Справишься? Отлично! — Он отпустил, отлетел назад и, выжидательно переплетя руки, принялся наблюдать. — Ну иди, что ты? Давай-давай! Сама! — подбодрил Полох.

Уступчик под сапогами просел: не стой! Иди или прыгай, но стоять нельзя! Но ужас заморозил конечности. Ногти скребли по бурой коре скалы и не находили опоры. Я отчётливо поняла: одна не сдвинусь с места.

— Полох… — голос дрожал так же сильно, как и колени. — Полох…

Не знаю, как он услышал меня, осипшую. Но приблизился.

— Полох… — Есть вещи, с которыми невозможно справиться в одиночку. Наверное, я слабая и безвольная. Наверное, мать стыдилась бы меня. Наверное, я так и не смогла победить монстра и сдалась ему, умоляя о защите. — Полох, пожалуйста, помоги мне…

Он не заставил просить себя дважды. И куда только делся циничный насмешник?

Горячие пальцы сжали и приподняли подбородок.

— Смотри на меня, любимая. Только на меня.

Я подчинилась, и сковывающий тело озноб немного отступил, испугавшись огня в тёмных зрачках.

Он обхватил меня за талию.

— Умница. Вот так. А теперь обними меня за шею.

Руки не слушались, не гнулись, не желали отлипать от камня.

— Просто доверься, любимая. Я держу тебя.

Доверится. Просто доверится. Так ли это сложно, когда самый близкий человек только что предал тебя? Я попросила:

— Держи крепче.

— Крепче, чем ты можешь себе представить.

Я качнулась вперёд…

Он исчезнет. Вильнёт в сторону, не удержит, испугается… Быть не может, чтобы поймал!

Я качнулась вперёд и угодила в стальные объятия, крепче которых не бывало в моей жизни. Только папа обнимал меня почти так же сильно, почти так же горестно, когда уходил в последний раз.

На мгновение показалось, что у меня тоже есть крылья. Что вот-вот они развернутся, наполненные воздухом, и мы полетим уже не как господин Ветер и его ноша, а как равные.

Полох взмыл вместе со мной к облакам и пугающе твёрдо произнёс:

— Я ни за что тебя не отпущу.

Я задыхалась от восторга, страха и холода. Ледяной пик надвигался на над бездушной громадиной, солнце облизывало его пламенем заката, а Ветер всё набирал и набирал высоту, устремляясь к самой вершине горы. Я ощущала, что его силы на исходе: самая резвая птица не может лететь вечность.

— Ты когда-нибудь поднимался так высоко?

— Никогда, — просто ответил Полох.

От сияния ледника можно было ослепнуть. Его жестокое серебро манило, но вместе с тем предупреждало: если ступишь сюда, обратно не вернёшься.

И я старалась не думать о том, что будет, если ледник окажется нежилым, а таинственные ши — всего лишь легендой.

Хоть Полох и выбрал для приземления местечко поудобнее, мы всё равно провалились в снег по пояс. Ветру пришлось снова взлетать, выволакивая и меня, и себя, и искать более подходящую стоянку.

Позволив себе короткую слабость, он слепил снежок и нахлобучил его мне на голову.

— Эй!

— Что?

Сквозь маску господина Ветра снова проступил одинокий мальчишка, дорвавшийся до легкомысленной забавы.

— Ничего.

Я отряхнулась, тоже слепила снаряд и бросила в жениха.

— Ты что себе позволяешь, любимая? Разве так обходятся с господином?

Наверное, скажи он это строже, я бы впечатлилась. Но Полох давился от смеха, поэтому я запустила в него следующим снежком раньше, чем он закончил говорить. Ветер сплюнул набившееся в рот месиво в сторону.

— Вы перешли границу, возлюбленная невеста!

Он рванул ко мне с места, прямо по воздуху. Подхватил под мышки, протащил по целине и отпустил, позволив упасть в мягкую белоснежную перину. Сам же очутился сверху. Наклонился, пощекотав кончиками волос лоб.

— Ну что, сдаёшься? Чудовище победило?

— Вот ещё!

Я обхватила его за шею и откатилась в сторону, но манёвр не удался: Полох провернулся лишний раз и снова прижал к земле. Теперь он не нависал, а лежал на мне. Я ощущала его вес, сердце от этого колотилось как тогда, когда я чуть не свалилась с обрыва. Хотелось… странного. Оплести его ногами, прижать к себе ещё теснее, коснуться полураскрытых губ.

— Попалась, — прошептал Ветер.

А спорить не хотелось. Я убрала за уши его тёмные волосы и подтвердила:

— Да…

Серёжка с остриём в форме птичьего когтя качнулась и сверкнула, как оружие, возвращая нас к реальности. Снег сразу начал противно таясь за шиворотом и холодить поясницу. Полох смущённо кашлянул и отодвинулся.

— Расскажи мне о ши, — попросила я, чтобы не допустить тягостного молчания.

Жених пожал плечами:

— Всё, что знал, уже сказал тебе. Они живут на Звёздном пике — самой высокой точке цепи. Они древние и не любят чужаков. Они единственные, кто знает о магии свадебной метки, как и о любой другой магии.

— А откуда ты знаешь о них? Тебе… рассказали?

Я осеклась. Кто мог поведать юному Ветру о тайнах гор? Только отец. Но поминать того, кто сделал меня сиротой, до сих пор больно.

«Он мёртв, он мёртв, мёртв», — снова и снова повторяла я в мыслях, но воспоминания о Монстре всё ещё причиняли почти физически ощутимую боль.

Полох не заметил заминки. Или не пожелал её заметить.

— Я… — он вытер нос рукавом и смущённо докончил: — Я читал о них… В детстве.

А я-то себя считала безрассудной дурой! Добровольно пошла на смерть, чтобы защитить мать, спорила с самим господином Ветром…

Нет, оказывается, не только я способна на глупости. Полох принёс меня на Звёздный пик, потому что… читал в детстве сказки!

Но что уж. Сказка лучше, чем ничего. Сказка даёт надежду.

— И они могут нам помочь?

Ветер не был словоохотлив. Да что уж, до сегодняшнего дня он и вовсе предпочитал одаривать меня только уничижительными комментариями. И теперь вопросы сыпались один за другим. Я всё опасалась не узнать чего-то важного до тех пор, пока Полох снова потеряет ко мне интерес.

— Вряд ли сможет кто-то, кроме них, — осторожно переформулировал он.

Я хотела узнать кое-то ещё. Кое-что, что волновало меня куда сильнее, чем прочее.

«Почему ты сжалился? Почему помогаешь мне?» — спросила бы я.

Но смолчала. Боялась ли я услышать ответ или что Полох одумается, хлопнет себя по лбу и отправится домой? Не ведаю… Но задать самый главный вопрос я так и не смогла.

— Думаю, им довольно холодно здесь… — Я зябко обхватила себя за плечи и попрыгала на месте, согреваясь.

— Да, пожалуй.

Полох осматривался обеспокоенно. Ожидал ли он, что прямо на вершине раскинется деревушка волшебных существ?

— Как их можно отыскать?

Ветер ехидно приподнял бровь и коротко ответил:

— Искать.

И мы искали. Искали очень долго, до самой темноты, которая здесь, на высоте, наступила куда позже, чем в низине. Мы искали пешком и лётом, искали в снегах и во льду, но… не нашли.

Когда Ветер, тяжело дыша, спустился после последнего облёта, мне показалось, что в его словах сквозит облегчение.

— Не судьба, любимая. Кажется, придётся нам остаться в связке. Ши — всего лишь легенда. Как и всё хорошее.

Свобода, едва поманив крылом, упорхнула. Надежды рухнули в одночасье, а я, утомившаяся, села прямо на лёд.

— Этого не может быть. Ты же… обещал! Говорил, что мы найдём их и снимем метку.

Я негодовала. Злилась, готова была разреветься. Но голос звучал устало и бесцветно.

Полох же, напротив, вспыхнул:

— Я ничего тебе не обещал! И я ничего тебе не должен, многоуважаемая невеста. Не забывай, что ты в моей власти, а эта милая прогулка — жест доброй воли, а не моя обязанность!

Я процедила:

— Простите, господин. Я забылась.

Он грубо схватил моё предплечье, заставляя подняться. Будто я в чём-то провинилась!

— Отправляемся домой. Здесь мы замёрзнем насмерть.

— Да… господин, — покорно кивнула я.

Печальный же был, наверное, у меня вид, если господин Полох виновато ссутулился. Он наклонился, подхватил пригоршню снега и кинул в меня. Но я не попыталась защититься и подавно не ответила: куда мне отвечать господину! Снежинки попали за воротник, но какая теперь разница?

Ноздри Ветра хищно расширились. Он повторил:

— Отправляемся домой.

Жар его прикосновений пытался отогнать стужу, но та всё равно проникала под одежду. Какой смысл бороться? Спасения не было с самого начала, я отдала себя на волю чудовища и не лелеяла мечту освободиться. А Потом Полох подарил мне надежду, и я поверила. Доверилась… Наивная дура!

Я не шевелилась в его объятиях. Пусть делает, что хочет, берёт, что вздумается. Ветер испокон веков поступал так. Чем ниже мы спускались, тем теплее становилось, но грудь так и сковывала ледяная пустота. Я бросила на Звёздный пик, где осталась моя надежда, прощальный взгляд и…

— Стой!

Меня не сумел бы удержать никто, как тогда, когда я рвалась защитить мать. Я выгнулась, дёрнулась и вывалилась на ледник, уже в падении подумав, как хорошо, что Полох держался близко к земле. На четвереньках проползла несколько метров, встала, запуталась в окоченевших ногах и свалилась вновь, вздымая тучи белой крошки.

— Там! Там! — лепетала я, когда Полох спустился проверить, не тронулась ли невеста рассудком.

Под снежным навесом, в синеватом полумраке действительно что-то сверкало. Я углядела это случайно, из-за излома лунных лучей. Быть может, всего лишь отражение звёзд? Но сердцем я чуяла, что это нечто большее. Нечто, что можно найти лишь однажды.

Снежный навес, со стороны кажущийся обычным барханом, скрывал целое ущелье. Я кубарем скатилась в него, боясь упустить из вида притягательную искру. Чудо! Чем дальше, тем светлее становилось в тайнике. Огонёк подрагивал, заманивая в пещеру, обещал открыть великие тайны.

— Становится теплее, — заметил Полох ни к кому не обращаясь.

— И дышать легче, — добавила я.

То, что снега становилось всё меньше, мы заметили тоже. Уже можно было идти не проваливаясь, а вскоре и вовсе показалась ровная дорожка, которую иной человек мог бы опрометчиво назвать утоптанной. Да вот только кому её утаптывать здесь, в необитаемых горах? Или всё же в обитаемых?

Вскоре синеватый огонёк разделился надвое, а те двое — ещё раз пополам. И так неисчислимое количество раз, пока светлячки не разлетелись по всей пещере. Они сверкали на сводах и под ногами, ненадолго гасли, если случайно на них наступить, но почти сразу наливались сиянием вновь. Я рассмотрела одну поближе — льдинка как льдинка. Зимой в Предгорье таких вдоволь. Детьми мы посыпали их сахаром и обсасывали, как конфеты. Но эти кристаллы не холодили руку и не грели, а только сияли, как свечки.

Следом изменилась и пещера. Своды стали выше и ровнее, камни, мостящие дорожку, — правильной формы, словно их намеренно кто-то обтесал прежде, чем уложить. А валуны всё меньше походили на природное явление и всё больше на развалины домов.

— Я видела такой камень на пути сюда.

Полох ничего не ответил: видела и видела. А я всё крутила в голове какую-то догадку, пока ещё не оформленную.

Но пришёл и черёд Ветра удивляться. Он ошарашенно остановился, трогая торчащий из камня корень.

— Этого быть не может! Здесь не могут выжить деревья!

Полох ошибся. Деревья не просто выжили здесь. Они росли, как в глухом лесу, коих не так много в наших краях, теснились и сплетались кронами где-то высоко-высоко наверху. Их корни выходили на поверхность из стен и ныряли в недра горы на полу.

А потом догадка сложилась.

— Полох, — я бездумно схватила его за рукав, не то надеясь на защиту, не то деля ликование. — Это не камни. Это город!

Деревья захватили эти развалины давным-давно. Наверное, ещё раньше, чем их покинули жители. А скала похоронила руины, чтобы никто не смог потревожить разлагающееся тело селения.

Камни, первый из которых я увидела на соседней горе, вскоре начали менять очертания: этот — обломок ворот, там — осыпавшийся колодец, левее — покосившаяся арка.

Я не рискнула говорить громко, чтобы не разбудить призраков мёртвого города.

— Думаю, ши всё-таки не совсем сказка…

— Сказка, — не согласился жених. Он сжал ладонь и притянул меня поближе. — Просто очень-очень злая.

Повисая на ветках, впиваясь ногтями в стволы, к нам спускались существа. Кожа их отливала синим из-за света волшебных камней, волос почти не было, а одежда напоминала жухлые листья. Они издавали звуки и шипели то, что мы уже сами поняли:

— Ш-ш-ши… Ш-ш-ш-ши…

Звуки причиняли им боль. Рты кривились, а глотки судорожно дёргались, когда существа пытались говорить.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш… Ши-и-и-и… Ши-ши-ши…

Ближайший ши, припадая к полу, двинулся к нам. Он всё пытался выпрямиться, но искривлённый хребет мешал и опасно щёлкал; приходилось снова ползти, как дикое животное.

— Давай к выходу. — Полох пихнул меня в ту сторону, откуда мы пришли.

— Нет.

— Что?

— Я сказала, нет, — спокойно повторила я, вцепившись для верности в куртку жениха, чтобы он не отправил меня в полёт насильно. — Я… — Я зажмурилась: произнести это оказалось куда страшнее, чем смотреть, как приближаются существа. Я выпалила: — Я боюсь!

— Ясное дело! — насмешливо фыркнул Полох. — Они же жуткие!

— Да я… — Я ударила его кулаком. Вот ведь непонятливый! — Я за тебя боюсь!

Тут же позабыв об опасности, Ветер развернулся ко мне.

— Ты… что?

В этот раз выдержать его взгляд оказалось несложно. Наверное, потому что было темно.

— Я боюсь за тебя! — с вызовом повторила я. — Забочусь я о тебя, ясно!

Полох не сумел сдержать улыбку.

— Ясно, — спокойно ответил он.

Ши почти окружили нас. Путь к бегству ещё оставался и, наверное, именно поэтому Ветер был невозмутим. Он вскинул руки — и ближайший ши, кувыркнувшись, отлетел. Приземлился по-кошачьи, на все четыре конечности, и видимых увечий не получил. Но его место тут же занял другой:

— Ш-ш-ш-ш-ши, — силился выговорить он. Горло хрипело и пульсировало, как от непривычной работы. — Ши-ан-реш…

Слово проскрипело, как колесо несмазанной телеги. По мне, так звучало оно так же угрожающе, как и звериный рык, но Полох почему-то отступил.

— Что происходит? — шёпотом спросила я.

Жених от неожиданности ответил тоже вполголоса:

— Я… Кажется, я их понимаю.

— Шиан…реш… — повторило существо и закашлялось, как мог бы закашляться заговоривший после тяжёлой простуды человек.

— И что он сказал?

Полох неуверенно двинулся вперёд, опустился на одно колено и выставил руку ладонью вперёд. Ши с видимым усилием поднял своё подобие длани, балансируя на трёх оставшихся конечностях, и приложил ладонь к ладони.

Ветер сам себе не верил. И уж точно не верил ожившей сказке. Но всё-таки перевёл:

— Помощь.

Голова ши судорожно задёргалась, как бы изображая кивок. Мне подумалось, что она вот-вот отломится от тощей шеи, но обошлось.

— Шиан…реш!

Они молили о помощи!

Ши заполонили пещеру. Теперь стало ясно, кого они напоминали! Пока папа был жив, у нас была малина. Изумрудные заросли, приносящие здоровенные сладкие ягоды. А когда отца не стало, мать забросила их. Не потому что была плохой хозяйкой, а потому что кусты посадил отец. Она так и не смогла к ним притронуться, да и мне казалось кощунством ломать прошлогодние побеги, чтобы дать жизнь новым. И постепенно пушистые кусты заполонили голые омертвевшие прутья. Сначала они торчали костлявыми перстами, указующими в небо, а потом сгубили нежные зелёные ветви, пряча их от солнца.

На эти голые прутья походили ши. Тени живых существ, некогда полных жизни. Жались друг другу, боясь нас не меньше, чем мы их. Засохшие цветы…

Я выдвинулась вперёд слишком резко, и ши, напуганные, отпрянули. Я виновато присела на колени рядом с Полохом.

— О чём они просят?

— Ты меня спрашиваешь? Понятия не имею!

— А они думают, что имеешь.

Безволосые, тощие, они смотрели на Полоха с надеждой: мы ждали тебя, господин Ветер! Мы ждали именно тебя!

— Я понятия не имею, как с ними общаться!

— Но ты понимаешь их язык! И их приветствия, — я кивнула на всё ещё выставленную ладонь жениха, который тут же спешно её отдёрнул.

— Я не знаю, почему! — бессильно признал он. — Не знаю, как!

Я всегда сначала делала, а потом, с запозданием, думала. И очень дивилась, когда другие поступали иначе.

— Да какая разница! Попробуй! — Я несмело погладила его плечо. — У тебя получится, я знаю.

И насмешливый господин Ветер растаял от этого прикосновения, как мальчишка. Он закрыл глаза и, доверяясь инстинктам, нараспев произнёс:

— Шианреш. Шлаан. Доренпра ниш. Шлаандо.

Раздавшийся гвалт мог означать лишь одно — ликование. Ши заскакали, затряслись, как облезлые котята после дождя. Кто-то пытался издавать звуки, но получалось плохо.

— Шианреш! Шианреш!

Тот, который говорил лучше прочих, опасливо приблизился и, схватив Полоха на край тулупа, потянул вглубь пещеры.

Ветер безнадёжно вздохнул:

— Ты на меня плохо влияешь, любимая, — и двинулся за ним.

— Я?! — растерянно уронила челюсть я, стараясь не отставать.

Ши проводили нас через разрушенный город к развалинам чего-то большого, что некогда могло быть дворцом или храмом. Здесь полагалось бы царить кромешной тьме, но камней-огоньков становилось всё больше. Они жались к руинам, как светлячки к трухлявому пню. Поэтому синеватое свечение заменяло луну и рассеивало мрак.

— Шианреш. Шиван!

— Шиван, — пояснил для меня Полох, — вода.

— Шиван, шиван! — обрадовались ши, указывая на оплетённые засохшим хмелем колонны.

Казалось, только мёртвое растение и поддерживает камни на месте. Входить в остатки этого строения, рискуя остаться похороненными под ним навечно, — что может быть глупее?

— Ну же, пойдём! — поторопила я Полоха, первой взбегая по ступеням. — Они же просят о помощи!

— Или готовят крайне оригинальный ужин, — пессимистично предположил Ветер.

Ши не стали спорить с последним. Более того, они не стали нам и помогать. Расползлись, прячась во мраке, как мышки. Наблюдали ли они оттуда? Не знаю. Но беспокойства не было, точно я прогуливалась по собственному двору.

— Вот и помогай после этого людям… — недовольно пробормотал Полох.

— Они просто не захотели мешать, — заступилась я за тощих ши.

— Мешать чему?

Ветер отодвинул занавеску жухлого вьюнка и прошёл внутрь. Всё же когда-то это был храм. Если хорошо присмотреться, угадывались остатки фресок, а у дальней стены не иначе как возвышался алтарь. Странным было лишь углубление в центре зала. Оно не выглядело делом рук человеческих… или вообще чьих бы то ни было рук. Наверное, оно образовалось здесь само сто… нет, тысячу лет назад. Гладкая отшлифованная галька выглядывала из отдающего серебром песка, поблёскивала в синем свете подземных звёзд рыбья чешуя.

— Вода! — я неосмотрительно спрыгнула в углубление и подняла чешуйку. — Вот о какой воде оно говорили! Они просят вернуть воду сюда!

Полох присел на берегу иссохшего, как и сами ши, озерца и подтянул колено к груди.

— И я не имею ни малейшего понятия, как это сделать.

— Может нужно провернуть какой-то рычаг?

Я обежала дно по кругу, но не нашла ни малейшего подобия механизма.

— А может ши просто полудикий народец, который всех пришлых принимает за всесильных богов? Хватит, любимая. Нет здесь никакого волшебства. Надо уходить.

— Нет! Они же просили помочь! Они надеются на нас!

— Значит их надежды не оправдались. Так часто случается! — рявкнул Полох.

Я не сдавалась, отчаянно нажимая на все подряд выступы в надежде открыть секрет. Что-то должно случиться! Что-то обязательно должно произойти! Быть не может, что весь путь, все испытания зря! Они что-то да значат!

— Но ши могут помочь нам! Мы не оставим их, они могут снять метку!

Ветер побагровел. Всё же он не выносил непослушания. Ох и тяжко ему со мной, наверное, пришлось…

— Я сказал, уходим! Немедленно!

Я попятилась.

— Нет! Если мы можем разорвать связь…

— Я решаю, когда и как мы разорвём связь!

Он спрыгнул ко мне, чтобы вытащить и поволочь домой. Сжал предплечье, отдёргивая от чем-то привлекшего меня голыша. И тогда волшебство всё же случилось.

Вода заструилась прямо из-под камней. Она мгновенно пропитала песок и Ветер поспешил взлететь, чтобы не промочить сапоги. Тихое журчание становилось увереннее, а вода, синяя, как летнее небо, наполняла подземное озеро.

Полох считал, что жизнь с таким чуждым человечности существом как отец давно отучила его бояться. Но глядя, как ключи со звоном наполняют подземное озеро водой, он тоже наполнялся этим давно позабытым чувством. И причиной страха были вовсе не ши, которые ещё неизвестно как отблагодарят своих спасителей, и не жители Предгорья, которые, Ветер знал, лелеют надежду порвать монстра с гор на куски. Причиной страха стала та, от кого меньше всего можно было этого ожидать. Светловолосая девчонка, краснеющая от каждой нелепой шутки, вспыхивающая яростью, как маленький костерок. Наивная, глупая, раздражающая… Нежная и заботливая даже с теми, кто этого не заслуживает.

Тисса носилась по развалинам храма, с восторгом наблюдая, как из ниоткуда возникает живительная влага. Растрёпанные золотистые пряди падали на лицо и румяные скулы.

— Тоже мне, чудо, — фыркнул Полох, скрещивая руки на груди.

— Но откуда-то же вода взялась! Это волшебство!

Господин Ветер скривил губы, выражая наигранное недовольство. С его точки зрения, чудом было совсем другое. Чудом было, что жертвенная дева со скорбным выражением лица, которую он нехотя забрал из Предгорья, превращалась в любопытную упрямую женщину, способную переспорить кого угодно. Да что уж! Способную переспорить его самого! Чудом было, что она пыталась отговорить его от посвящения детей гор, тогда как должна была радоваться возможности разом избавиться от нежеланного жениха и всех проблем. Чудом было, что она не побоялась встать против самого господина Ветра, чтобы защитить того придурка, что вломился в его дом. Вспомнив незваного гостя, Полох скрипнул зубами. Вдруг захотелось прижать Тиссу к себе так сильно, чтобы на бледной коже остались алые следы. Смять её губы своими, чтобы знала: она принадлежит ему! Никто другой не имеет права прикасаться к невесте Ветра!

Надо было всё же догнать и раскатать этого… как его… Роя на камнях. Тисса не узнала бы. А если бы и узнала, Полох пожал бы плечами: ну не добрался парень до дома. Горы жестоки.

Он украдкой любовался ею. Тонкокостной, в нелепо огромной телогрейке, растерянной… искренней. Он давно отвык от искренности, да и, если по-честному, не слишком к ней привыкал. Старая Рея была единственной, кто заботился о нём, и теперь, когда за него, Полоха, пугалась не строгая бабка, а красивая женщина, он не знал, что делать.

Он правда собирался её отпустить. Быть может, часть его надеялась, что ши они всё же не отыщут, но другая упрямо твердила, что избавиться от невесты — правильно. Для них обоих.

— Чтоб тебя, — негромко процедил Полох.

— А?

— Нервируешь меня, любимая, — повысил он голос.

— А, — Тисса легкомысленно отмахнулась. — Я привыкла!

Не стоило оставаться с ней наедине надолго. Чувство, заставляющее подтрунивать над невестой, дёргать её за косички, как мог бы взбалмошный мальчишка, превращалось в нечто, что пугало его до дрожи. В нечто тёмное, жаркое и требовательное. В нечто, что заставляет мужчин получать желаемое несмотря ни на что.

Набегавшись, Тисса присела рядом. На небольшом отдалении, к некоторому сожалению Полоха, но всё же рядом. Убаюканная журчанием, она начала клевать носом. Полох и сам провёл бессонную ночь, но он к этому был привычен. А вот невеста безнадёжно засыпала, уже не обращая внимания на творившуюся вокруг магию.

Полох пожалел, что девушка не видит, как разбегающиеся от озерца ручьи потихоньку оживляют всё вокруг. Как наливаются поникшие листья, как напитывается мох, как развалины зеленеют и распускаются цветы. Но он не стал её будить, потому что Тисса завалилась набок и уложила голову ему на колени. Она свернулась калачиком, озябнув, и Ветер накинул на неё сверху ещё и свою куртку. Ничего, сам он не замёрзнет — он всё же вырос в горах.

Тисса сжала тонкими пальцами ткань и натянула «одеяло» до самых ушей. Она сквозь сон прижалась к Ветру, и тот замер, боясь пошевелиться.

— Стоило избавиться от тебя раньше, — зло прошептал он, как можно осторожнее убирая с её лба золотистые пряди. — Пока не было слишком поздно…

Интересно, насколько крепко она спит? Полох немного наклонился, прислушиваясь к ровному дыханию.

«Просто убедиться, что она не перепугается и не заорёт, если встану», — успокаивал он себя.

Потом наклонился ещё немного, вдыхая запах её волос, ни с чем не сравнимый, сладковатый, успокаивающий, пьянящий… Хотелось зарыться в эти волосы лицом и не думать ни о чём. Он наклонился ещё немного… И тут же отпрянул, словно застигнутый за преступлением, — позади что-то зашуршало.

Потребовалось усилие, чтобы не отбросить наблюдателя порывом ветра. Но тогда Тисса неизбежно проснулась бы, и Полох, к собственному недоумению, сдержался.

— Что тебе нужно? — спросил он тихо, не оборачиваясь.

— Ты помог нам, мальчик. Я хочу отблагодарить тебя.

Со стороны их диалог показался бы обычным шипением. Когда Полох пытался разобрать речь, он всё ещё удивлялся: язык был ему незнаком. Но, если прикрыть глаза и вслушаться в смысл, а не слова… Почему-то он понимал ши. А ши понимали его.

— Это вышло случайно, — не стал лукавить Ветер.

— И всё же ты пришёл. И спас нас.

Полох нехотя высвободился, подложив Тиссе под голову рукав куртки. Будь она менее усталой, обязательно очнулась бы. Но обошлось.

Пришедшая к нему женщина уже почти не походила на то измождённое существо, что встретило их в ущелье. На человека она тоже походила не слишком. Скорее, на помесь растения и живого существа. Она выправлялась, как выправляются измученные жаждой цветы, если вволю напоить их.

Ветер дёрнул подбородком, мол, выйдем. И ши, всё ещё с трудом стоящая на двух ногах, придерживаясь за стену, первой покинула храм. Вместе с ши оживал их таинственный город: повсюду вспыхивали островки зелени, кроны деревьев пушились и переговаривались, как давно не видевшиеся друзья.

Полоху полагалось бы разделить восторг невесты. Или хотя бы с одобрением смотреть на явившее себя диво. Но в груди было пусто и холодно, точно произошло нечто непоправимое.

— Вы — ши, — сказал он.

Женщина не стала кивать. И без того ясно.

Когда он читал сказки в детстве, думал, что при встрече задал бы древним существам множество вопросов. Откуда берётся магия? Почему ши скрываются от людей? Как они явились на свет? Теперь к этим вопросам прибавился ещё один: с чего вдруг именно он, Полох, стал их спасением и почему проснулось подземное озеро? Но вместо этого он спросил другое:

— А я? Кто я такой?

Творящееся безумие напоминало Зелёную ночь. Но вместо музыки шумела листва и звенела вода, разносящая по разрушенному городу жизнь. На лицах ши не было масок из листьев — они сами были растениями, неведомым образом переплетёнными с похожими на человеческие тела. Ши жадно пили и с усилием вспоминали, каково это — ходить прямо, а не припадать к земле.

— Древняя магия проснулась, стоило тебе ступить на нашу землю, — осторожно поведала жрица. — Она откликнулась на часть себя.

— Не говори со мной загадками.

Листья на лице жрицы зашумели, издавая нечто схожее со смехом. Она присела на верхнюю ступеньку храма и приглашающе погладила место рядом с собой. Полох упрямо мотнул головой и прислонился плечом к колонне.

— Давно… Очень давно, — проговорила жрица, оглядывая свои владения, — магия начала исчезать из мира. Никто не знал, почему это случилось, но стало ясно: есть те, кто рождает силу, а есть те, кто её потребляет. И последних становилось всё больше. Тем и другим стало невозможно уживаться рядом. И тогда те, в ком осталась искра волшебства, ушли в горы. — Она подняла на Полоха лукавый взгляд. — Мы назвали себя ши.

Ветер спешно натянул маску равнодушия: ещё не хватало, чтобы эта… зелёная заметила, как он загорелся любопытством!

— Спорю, люди не захотели расставаться с магией, — саркастично хмыкнул он.

Жрица грустно улыбнулась:

— Не захотели. И тогда нам пришлось выбрать одного, того, кто способен вместить в себя достаточно силы. Чтобы он нас защитил от живущих под горой. Его мы назвали Ветром.

Полох всё же опустился на ступеньку — ноги попросту перестали его держать.

— Так я… Я — один из вас?

— Ветер оберегал нас многие столетия. У него появился сын; у сына — сын. А потом, спустя время, появился ты. И дар перешёл к тебе. Древняя магия откликнулась на твой зов, потому что ты и есть вместилище древней магии. Подобное тянется к подобному.

— Я не просил об этом, — сказал Полох мыскам своих сапог. Потом в упор посмотрел на ши и громко повторил: — Я об этом не просил!

Он не знал другой жизни. Только ту, что показал ему отец. Если бы не Рея, и вовсе стал бы точной его копией. Он не стремился сбежать, древня магия не была ему в тягость. Он просто жил… потому что не было выбора. Но в храме спала та, кого выбора тоже лишили. И она готова была выгрызать его зубами, идти к цели, невзирая ни на что. Теперь Полох знал, что так тоже можно.

— Ты — наш защитник. Как и твой отец и отец твоего отца…

— Мой отец был чудовищем, — отрезал Ветер. — Монстром, которого вы создали. Он мучал невиновных…

Жрица опустила голову.

— Стража должны бояться. Иначе он не сумеет отогнать от нас людей…

— Отогнать? Так вот, кто мы для вас? Мы не стражи, мы — сторожевые псы! Так может пора псу сорваться с цепи?

Зеленоватая прохладная рука коснулась его локтя.

— Мне жаль, мальчик мой, но ты не сможешь. Магия не отпустит тебя, она…

— Моя цепь? — горько подсказал Полох. — Такая же, как связывает невесту и жениха?

— Мне жаль, — тихо повторила жрица. — Чтобы все мы могли выжить, кто-то один должен охранять…

— И верно. Что одна жизнь против многих? — Ветер вырвал руку. — Между прочим, свою я могу оборвать в любой момент. И тогда вы останетесь одни против целого мира.

— Магия перейдёт к наследнику.

— У меня нет детей, — Полох ядовито приподнял край рта и добавил то, что больше ранило его самого, чем жрицу: — И вряд ли когда-нибудь будут.

— Тогда мы останемся одни против целого мира, — безропотно согласилась ши.

— Паршиво же вам тогда будет! Не очень-то хорошо вы тут выживали без меня, верно? Что если озеро снова пересохнет? Что, если тогда никто не придёт и не пробудит его? — Он наклонился к жрице и с нажимом проговорил: — А ведь никто не придёт.

Листья снова зашуршали, и Полоху почудилось, что в этом звуке сквозила печаль.

— Мы всё же будем надеяться, — смиренно улыбнулась жрица.

Почему-то Полох оглянулся на храм. Туда, где сопела наивная светловолосая девчонка, не имеющая ни малейшего понятия о том, что её жених оказался в точно такой же ловушке, что и она сама.

— Надежда не доводит до добра, — глухо сказал Полох.

Жрица больше не стала говорить. А что она могла бы? Попросить прощения за свершившееся века назад колдовство? Снова поблагодарить за спасение? Она поднялась и хотела уже уйти, но Полох задержал её и, с трудом выдавливая слова из горла, спросил:

— Как снять метку невесты?

— Сделать невесту женой, — ответила жрица. — Тогда метка пропадёт.

Полох судорожно сглотнул слюну.

— А если… Если кто-то передумал жениться? Если кто-то, например, хочет просто… освободить невесту?

— А этот кто-то — хочет? — недоверчиво уточнила ши. Полох промолчал, и тогда она, передёрнув плечами, ответила: — Тогда кто-то должен отпустить невесту.

— Просто… отпустить?

— Ши-анха шаалм диаре — я отпускаю тебя. Магия — не тюрьма, мальчик.

— Что-то непохоже, — пробормотал Полох.

— По крайней мере, не её тюрьма, — едва слышно прошуршала ши.

Нечто у него внутри оборвалось. Просто отпустить. Отпустить невесту — и разом избавиться от того кипятка, что разъедает его изнутри. Если бы он с самого начала знал, что всё так просто…

Он вошёл в храм и сел возле Тиссы, скрестив ноги. Протянул руку, чтобы разбудить, но почему-то передумал. Вместо этого улёгся рядом, прижимаясь всем телом к спине девушки, обнял за пояс, запустил ладонь под одежду и, впитывая тепло её кожи, вдохнул сладковатый запах волос… Он прикрыл глаза всего на секундочку, но почти сразу провалился в сладостную дрёму.

Ещё не до конца разделяя сон и явь, Полох ощутил в ладони нечто горячее и нежное, как шёлк. Он ощупал выпуклость, но, едва понял, что именно попалось в горсть, добыча ускользнула. То, как подорвавшаяся Тисса покраснела, было видно и в полумраке, разрезаемом синеватым светом подземных звёзд.

Девушка торопливо одёргивала задравшуюся рубашку и косилась на жениха: понял ли, что произошло?

Полох приподнялся на локте, перехватил её в поясе и заставил снова улечься.

— Спи. Отправимся домой на рассвете.

О том, что в ущелье рассвет, скорее всего, не наступит никогда, он умолчал. Да и не хотел Ветер, чтобы он наступал. Он хотел снова ощутить под пальцами жар тела и почувствовать, как заколотилось сердце невесты от его прикосновений.

Озерцо наполняло храм мерцающими бликами, в воде отражались сияющие камни, а зазеленевшие ветви, заменившие потолок, шуршали наверху, точно их ласкал невесомой рукой сквозняк. Лежать на жёстких камнях было не слишком удобно, да и холоду следовало пробирать парочку до костей. Но почему-то не ощущалось ни того ни другого. От воды шло тепло, точно её нагрело солнцем за день, а жёсткая постель с лихвой компенсировалась приятным соседством.

Тисса попыталась высвободиться из хватки жениха, но тот, воспользовавшись темнотой, не пустил, дескать, сплю, не мешай. Она осторожно провернулась, чтобы выползти из объятий, и оказалась лицом к лицу с Полохом. Тот не спал, а внимательно смотрел на неё широко открытыми глазами.

Девушка завозилась: пусти. Ветер и не подумал шевельнуться. Тогда Тисса шёпотом спросила:

— Почему не спишь?

— Выспался, — спокойно ответил Полох, накрывая ладонью узкую полоску её кожи между тулупом и штанами.

От ушей Тиссы понесло жаром — так смутилась.

— Что ты делаешь? — с суеверным ужасом зашипела она.

Полох скользнул ладонью выше, вдоль позвоночника. Хотелось объяснить ей, что он делает. Очень хотелось! Да не словами, а так, как должен объяснять это мужчина!

— Обнимаю свою невесту, — проговорил он ровно, стараясь не выдать сбившееся дыхание. — Разве есть закон, запрещающий мне это?

Тисса закусила губу. О, как же тянуло коснуться этой губы пальцем, обрисовать её контур! А лучше и вовсе прильнуть ртом. Разве у него нет на это права? Разве Тисса не сама согласилась стать невестой Ветра?

— Не надо, — почти умоляюще пропищала она.

Полох придвинулся ближе и второй рукой расстегнул её тулупчик.

— Почему?

— Потому что… потому…

Она сама не знала, что творит. Понятия не имела, насколько близка была к его, Ветра, безумию. Просила остановиться, а сама горела от его прикосновений, изгибалась навстречу рукам. Требовательная ладонь забралась под рубашку, и Тисса не смогла её остановить. Она распахнула рот, когда он коснулся груди, и Полох, воспользовавшись мгновенной слабостью девушки, прижался к её губам.

— Не надо… — слабо повторила она в поцелуй, но остановиться не смог бы ни один мужчина в мире.

Всё прекратило существование. Исчезло журчание воды и шелест листьев, пропал синеватый свет и твёрдость камня под телами. Остались лишь они — двое.

Руки скользили по телу, неловко, торопливо стягивая одежду — скорей, скорей, пока не ушло мгновение неистовства! Золотистые пряди спутались с чёрными, глаза в глаза и одно дыхание. Тонкие пальцы Тиссы бродили по его плечам, дёргали вверх рубашку, касались живота.

Одно дыхание. Одно сумасшествие. Одно желание на двоих.

Исчез храм, ущелье и камни. Двое скользили в воздухе над полом, придерживаемые некой бесконтрольной силой, а Полох снова и снова ловил вздохи и стоны невесты, словно это они заставляли его лететь.

— Моя! — прошептал-простонал Ветер.

Тисса встрепенулась, точно вспугнутая птаха. И волшебство разбилось вдребезги.

Они так и рухнули на пол — не разжимая объятий. Они действительно парили в воздухе, хотя Ветер и не заметил, как это произошло.

Невеста тут же завозилась, освобождаясь, и Полох нехотя выпустил её: держи дальше, и девушка решит, что её к чему-то принуждают. А и так ли было бы это плохо? Она дрожала в его руках, просила ещё и ещё ласки… Быть может, стоило с самого начала не тешить невесту надеждами? Она смирилась бы, приняла свою участь и стала бы ему женой… со временем.

Тисса оправляла одежду и приглаживала волосы. Полох усмехнулся: можно подумать, если она расправит смятую рубашку, он забудет, как горела кожа под ней!

Он сел и опустил ладони в воду, надеясь, что хоть так сумеет унять распирающий его жар. Жар всё не уходил.

— Полох… — тихо позвала девушка.

— М-м-м?

— Я не…

Что она скажет? Что не хотела его поцелуев? Что испугалась? Что он должен был спросить дозволения? От подобных мыслей в груди у Ветра снова разгорелся костёр. Будет она ещё здесь командовать! Никто не смеет спорить с Ветром! Ветер берёт то, что ему вздумается! И возьмёт её, если захочет. Здесь и сейчас! Пусть только попробует обвинить его, сказать, что не хотела… Он мигом докажет обратное!

Но Тисса не стала врать, будто не она целовала его в ответ. Она переплела ноги узлом, оперлась локтями о колени, собираясь с духом.

— Я была на празднике Зелёной ночи, — выпалила она.

Полох как полоскал в воде смуглые ладони, так и остался. Даже головы не поднял.

— Это я, — Тисса запнулась, но всё же закончила: — Я была под маской из жасмина.

— Я знаю, — спокойно ответил Полох.

— Ты… Что?!

— Я не идиот, любимая.

— Но магия Зелёной ночи… Мы же должны были остаться неузнанными!

— Мы и остались неузнанными. До утра, — пояснил Ветер. — А когда колдовство отступило, сложить два и два оказалось нетрудно. Да и Рея слишком уж старалась, чтобы я заметил на празднике девушку в… знакомом мне платье. Ты ведь тоже как-то догадалась, что хмелем был я.

— Я… Да, догадалась, — согласилась Тисса.

Полох напоказ вздохнул:

— Хотя догадывалась ты на диво долго. Я уж и не знал, как понятнее намекнуть, а ты всё не понимала…

Девушка устыдилась, но возмущаться не стала. Вместо этого спросила:

— Поэтому ты согласился мне помочь? Мы отправились к ши из-за Зелёной ночи? Ты ведь с самого начала мог слетать сюда, но почему-то не сделал этого.

Полох покосился на невесту. Наивная глупая девчонка. Доверчивая, когда и не следовало бы. Требовательная. Упрямая. Шумная. Она наполнила место, где он родился, чем-то новым. Сделала это место домом. Почему он не подумал о ши, способных разорвать связь невесты и жениха, сразу? Потому что не верил в сказки? Или потому что яростная Тисса, не убоявшаяся ни его, ни его отца, затронула что-то в сердце?

— Просто с самого начала мне было плевать, — соврал Полох.

— А после Зелёной ночи — нет?

«Нет», — подумал он. — «После Зелёной ночи я и в самом деле хотел тебя отпустить».

Но он не произнёс этого вслух, лишь небрежно передёрнул плечами.

— Ты ведь мог отправиться сюда давным-давно. Мог попросить помощи и… — Тисса понизила голос, — освободиться от отца. Уйти от него…

Мог ли? Полох крепко задумался. С тех пор, как отец умер, а дар раскрылся в полной мере, прошло полгода. Более чем достаточно, чтобы понять: он не может покинуть горную цепь. Более чем достаточно, чтобы хотя бы попытаться это изменить. Тиссе необязательно было об этом знать. И он ответил полуправду:

— Мне некуда было идти.

Девушка решительно поднялась:

— Всегда есть, куда идти! Ну же, — поторопила она жениха, — нам надо спросить у ши, как разорвать связь! — Она уперла кулаки в бёдра и пафосно изрекла: — Свобода ждёт!

«Свобода», — саркастично подумал Полох. — «Да что она знает о свободе?!»

Глупая девчонка понятия не имеет, ради чего так рвётся на волю. Что ждёт её там? Мать, не пустившая на порог? Горожане, которые поднимут невесту Ветра на вилы, решив, что она сбежала и подвергла их опасности? Или весь остальной мир, в котором нет места одинокой девице, не способной за себя постоять? А вот он, Ветер, сможет её уберечь. От таких, как самовлюблённая эгоистичная мамаша. От друзей, распускающих лапы. От чего угодно.

«Если бы она позволила детям гор убить меня, связь исчезла бы сама собой», — некстати подумал Ветер.

Но произнёс иное:

— Я уже говорил с ними.

Тисса упала на колени как подкошенная. Схватила его за руку, прижала к груди.

— И что? Что они сказали? Мы сможем освободиться?

Восторженная. Полная надежд. Беззащитная.

Как он может выпустить эту дурёху в полный опасностей мир?

Судорога свела горло Полоха.

— Мне очень жаль, любимая.

Восторг в её глазах сменился недоверием: ты ведь шутишь, верно? Ты снова смеёшься надо мной?

«Просто отпустить, как и сказала жрица. Ши-анха шаалм диаре — я отпускаю тебя. Магия — не тюрьма. Нет! Моя. Только моя».

Полох твёрдо закончил:

— Метка исчезнет только тогда, когда ты станешь моей женой.

Баба Рея была крайне довольна собой. Конечно, для пущей уверенности, она предпочла бы лично приволочь деток за уши в одну комнату и удостовериться, что те поладили. Но и так, вроде, всё сложилось неплохо.

Полох, которого она с младенчества лелеяла как родного, заменив погибшую мать, никогда не отличался смирным нравом. Ну так и девица, попавшаяся ему по нелепой случайности, не лыком шита: Рея сразу углядела, что горюшко не кроткого нрава и от своего не отступится. Самое оно, чтобы коса нашла на камень!

— Охо-хо-хо-хо… — неодобрительно покачала головой старушка, заглянув в спальню хозяина. — Учишь их, учишь!

Она было схватилась за поясницу, показывая, как тяжко нагибаться за валяющимися на полу книгами, но вспомнила, что господин с невестой улетели ещё вчера, а значит никто не оценит её стараний. Поэтому выпрямилась и, как молоденькая, вспрыгнула на обитый бархатом стул, чтобы смахнуть пыль с верхних полок. Ей ещё предстояло поправить балдахин и унести чашки из-под кофе, которые малец, по обыкновению, вечно забывал на столе. Сколько раз Рея пыталась отучить его от пагубной привычки, но снова и снова выметала из-под кровати припрятанные грязные кружки и крошки от бутербродов: Полох сызмальства допоздна читал и заедал сказки стащенными с кухни лакомствами. Дав себе зарок устроить грозному господину хорошую трёпку, она подхватила посуду и отправилась в кухню.

Ещё из столовой она услышала подозрительный звон. Насколько Рее было известно, крышки с котелков не склонны соскакивать сами собой, а значит, к томящемуся на очаге джему из крыжовника подобралась вражина.

По пути вооружившись половником на длинной ручке, она на цыпочках подкралась к суетящемуся у котелка человеку. Тот не заметил её — слух был уже не такой острый, как в былые времена — и продолжил шерудить в повидле куском хлеба.

— А х ты ж старый пень! — взвыла старушка, замахиваясь.

Лайко аж присел от неожиданности. Он резво развернулся, запихивая в рот остатки еды, и заверил:

— А я хляжу — чайгой-то тута без присмотра… Надобно ж присмотреть, шо яно? Пригорить!

— Я табе пригорю! — Половник грозно взвился над теменем старика и со звоном опустился бы, но Лайко с несвойственной возрасту резвостью порскнул в сторону. — Я табе ща так пригорю! Сказано, — варенье деткам! А ты куды лезешь, хрыч?!

— Та я токмо отпробывать! Ну как кислое? Сахару надо добавить!

— Я табе ща добавлю! Ща так подслащу — мало не покажется!

Она натянула рукав на ладонь и сдёрнула котелок с огня, одновременно грозно наставляя разящий половник на Лайко.

Вряд ли дело закончилось бы без членовредительства. Рея была на диво строга, когда дело касалось сохранности припасов. Впрочем, как и во всех остальных случаях. Но разборку прервал новый звук. Звук, которому не полагалось разноситься по пустым коридорам особняка.

— Хтой-то стучить? — опешил Лайко.

Но нет, то был не стук! Стучат — это деликатно костяшками пальцев или нарочно привешанной у входа колотушкой. В этот же раз отчётливо грохотали. Да так, что казалось, стены крепкого каменного дома вот-вот рухнут!

Рея прижала к себе котелок как самое ценное, что осталось в мире.

— Старый ты гриб! — прошептала она, осеняя защитным знаменем почему-то повидло, а не себя. — Ты ход для слуг заделал али как?

Стоило Полоху выйти за порог, управление особняком приняла на себя горничная. Не то чтобы в остальное время главным считался кто-то иной, но всё ж при Ветре она делала вид, что слушается. А потому строго наказала Лайко заколотить подвальный лаз только вчера, когда Полох отправился на прогулку.

Лайко выпятил впалую грудь:

— Обижаешь, ладушка! Как наказала, так я сразу…

— Ой не к добру… Ой, помяни моё слово, не к добру…

И верно: к добру так не стучат. Обнаружив на указанном командиром месте прочную дверь с железными полосами вместо обещанной норы, незваные гости принялись размеренно проколачивать себе путь чем-то тяжёлым.

— За мной! — скомандовала Рея.

— Схоронимси? — с надеждой вопросил Лайко.

— Вот ышо! Шобы я от кого-то пряталася? Ня бывать ентому!

Старая горничная не ошиблась насчёт источника звуков. Да и не могла она ошибиться в доме, где провела последние полвека. Колотили действительно из подвала, из хода для слуг, которым, сказать по правде, давненько уже никто не пользовался.

— Говорила же, завалить камнями от греха! Говорила же мальцу! — причитала Рея, семеня по коридору на нижний этаж.

Лайко поддакивал, с трудом за ней поспевая.

Спустившись в подвал и оказавшись рядом с крест-накрест забитой досками дверцей, Рея приложила ухо и почти сразу отскочила от сотрясшего её нового удара.

— А хто тама? — сварливо потребовала она ответа.

Удары временно прекратились: за дверью совещались. Не ожидали пришельцы, что вместо монстра голос подаст старуха.

— Бабушка, мы люди не злые! Открой, сделай милость, — отозвались с той стороны подземелья.

— Валите-ка вы, добрые люди, отседова подобру-поздорову, — рекомендовала старушка, поудобнее перехватывая горячий котелок.

Хоть беседовавших и разделяла толстая стена, дубовая дверь и перекрывающие её доски, было ясно, что баламуты крепко задумались. Рея не знала, но, пока жители Предгорья поднялись в горы, они растеряли не только половину спеси, но и некоторых бойцов, готовых поначалу поднять голову монстра на копьё. Это пока кровь бурлит в жилах вольно кричать о том, что ты герой! А когда пот застилает глаза, а дороге к логову чудовища всё нет конца, кажется, что воротиться в город и жить, как предки жили, проще.

Наконец предгорцы заговорили снова. Заговорили ласково, сообразив, что иначе потратят остатки сил на прорыв обороны, и на Ветра попросту не хватит.

— Бабушка, а ты кто такова? Тебя, небось, Зверь силой держит, мучает? Ну так мы защитим!

— Я, милок, — невеста Ветра, — не без кокетства ответствовала старуха. — Юная и прекрасная. Отдамси таму херою, шо мене спасёть!

Оборонитель не спешил забирать обещанный приз. Напротив, недовольно забурчал и было слышно, как он отчётливо произнёс:

— Умом тронулась…

— Шо, паря, кишка тонка? — победоносно прошамкал Лайко.

Он смотрел на старуху с обожанием, хоть и несколько опасливо, и намерен был сам её от чего-нибудь спасти (да хоть от котелка с джемом!), коль скоро у горничной сегодня игривое настроение.

Тем временем атакующие поняли то, что поняли бы неизбежно: кроме двух стариков в подвале боле не было никого. А значит и опасаться некого.

— Вот что, бабушка, — хмуро вздохнул пришелец, — ты посторонись-ка. Не ровен час, зашибём.

Дверь грохотнула так, что едва не слетела с петель. Прикинув, что долго она, хоть и заколоченная, не продержится, Рея выписала оплеуху старику.

— Сказано было табе, хорошо колоти! А ты?! — И тоненько пропела ещё раз: — Хто тама?

— Гости! — заверили её.

— А никаго нету дома! Приходите завтречка!

Но гости не желали приходить завтречка. Во-первых, потому, что Рой с другом совсем не были уверены, что сумеют собрать горожан ещё раз. Во-вторых, потому что не верили ни единому слову старухи: наверняка монстр заховался где-то рядом и просто боится выйти на честный (ну, почти честный) бой. И, наконец, потому что Шляпа всю дорогу подстёгивал боевой дух товарищей россказнями о том, какие несметные богатства хранятся в логове Ветра. И богатства эти, конечно же, должны были достаться смельчакам, что положат конец своевластию Зверя.

От следующего сокрушительного удара посередине двери появилась узкая трещина. В неё тут же сунулся посмотреть кто-то из героев-освободителей, но Рея метко плюнула в рожу, и та скрылась в темноте.

— Итить вас растудыть! — выругалась она. — Куды ломать-то, куды ломать?! Вы енту дверь ставили, шобы её ломать?!

— Да яна старше вас, остолопы! — поддержал Лайко, наугад тыкая в щель подобранной где-то тут же щепой. В подземелье охнули — попал.

Но отступать никто не собирался ни по ту сторону препоны, ни по эту.

Бух!

Рея заохала и огляделась в поисках оружия: уж она оборонит как и место, ставшее её домом, так и деточек, если они невовремя воротятся.

Бабах!

Лайко неуверенно пожевал вставную челюсть и прикинул, сумеет ли выволочь старушку из подвала, если дойдёт до рукопашной.

Быдыщ!

Дверь покосилась, повиснув лишь на прибитых досках.

Следующий, последний, удар превратил вход в дыру с неровными краями, а четыре молодца, протаранившие его, пробежали до противоположной стены подвала, не в силах остановить взятый разгон.

Проём же собою заполнил рослый молодец с копной пшеничных волос. Он был столь широкоплеч, что мешал пройти остальным. Но Рея видела: за его спиной толпился ещё по меньшей мере десяток мужчин, и все они были вооружены — кто вилами, а кто и мечом либо самострелом.

— Пашторонишь! — заорал Лайко.

Старик подхватил слетевшую с гвоздей доску и с размаху припечатал ею молодца. Тот подался назад, но совсем от удара увернуться не сумел — подвела хромая нога, поэтому завалился сам и заставил упасть нескольких товарищей позади себя. Рея, не теряя времени даром, размахнулась и выплеснула на мужчин горячее повидло, а котелок надела на голову одному из парней, что влетели внутрь подвала. Ещё и половником шарахнула для пущей уверенности, что тот нескоро встанет. Потом же подобрала юбки и, увлекаемая Лайко, рванула вверх по лестнице, разом забыв про больную поясницу.

Выбравшись в коридор, старики заперли подвал и, поднатужившись, перегородили его стоящим в коридоре комодом. Но надолго ли это задержит взбудораженных горожан?

— Ох, чуяло моё серденько, ох чуяло… — причитала старуха, распихивая самое ценное из комода по карманам. Небось не пожалеют нелюди ни кружевной салфетки, ни вазы, которая ещё помнила молодость Реи.

И верно: не пожалели. Комод отлетел, как пушинка, а пшеничноволосый молодец, вышибший замок с плеча, небрежно отпихнул стариков с дороги, не заметив сопротивления.

— Тисса! — позвал он. — Тисса, где ты!

Рея посмотрела на драгоценную вазу, на ломящегося следующего за пшеничноволосым мужика с жирной шеей и, взвесив за и против, расколотила драгоценность об его голову.

— Ну-ка мне! — крутанула она в ладони половник. — Пшли отседова!

Но Жирная шея и не подумал испугаться. Он показал кривые зубы и без замаха ударил бросившегося на защиту любимой Лайко кулаком в лицо. Челюсть полетела в одну сторону, сам дедок в другую. Рея же — на мерзавца, не уважающего старость. Тот, видно, не имел вовсе никакого представления об уважении, потому что следующий удар сбил с ног саму старушку.

Но недолго предстояло ему торжествовать, потому что взявшийся из неоткуда порыв ветра подкинул жирношеего в воздух и с размаху ударил об потолок.

Хозяин Ветров и гор вернулся домой как раз вовремя, чтобы застать драку.

Полох стоял в коридоре, бледный от ярости. Он сжимал и разжимал кулаки, глядя на вломившихся в его дом людей, и тому, кто хоть немного знал господина Ветра, стразу стало бы ясно: ничего хорошего этот взгляд не сулил.

Стоит ли говорить, что теперь я боялась господина Ветра едва ли не больше, чем в нашу первую встречу. Весь предыдущий месяц он насмешничал, колол меня едкими шутками. Но очутившись наедине с невестой открылся с иной стороны. Или ласки Полоха были розыгрышем и, едва возвратившись домой, он снова наденет маску?

Я думала об этом весь обратный путь. Не решалась поднять глаз, потому что точно знала: Полох смотрит на меня так же внимательно, как и ночью. Будто разглядел нечто новое и силится понять, нравится ему это или нет. А я вместо того чтобы забрасывать его вопросами, пока Ветер не показал опять свой нрав, так и эдак пробовала подойти к страшной мысли: метка исчезнет только тогда, когда я стану ему женой. Когда отдам жениху то, что он и так имел право взять, не спрашивая.

Сделает ли он это, как только влетит в спальню?

Ветер опустился на балкон особняка, пощекотал кончиками пальцев распустившийся у окна цветок и впустил меня в комнату. Я невольно покосилась на тщательно заправленную постель и спешно отвернулась.

Полох же, не обращая на меня ни малейшего внимания, скинул тёплую одежду на спинку стула и уже до середины расстегнул рубашку.

— Что? — опешил он, перехватив моё взгляд.

— Ничего!

Я покраснела и принялась изучать книги на столе вместо рельефной груди своего жениха. Но самодовольную ухмылку Полоха заметить успела.

— Не мешало бы помыться после полёта, — как бы равнодушно высказался он. — Пойду попрошу Рею нагреть воды. Ты, если хочешь… — он посмотрел в сторону, — можешь… присоединиться.

К счастью, отвечать не пришлось. Из коридора раздался шум, кто-то окликнул меня, а следом вопль Реи:

— Пшли отседова!

Полох не стал рассуждать, что такое могла учудить в его отсутствие старуха. Да я и сама, не раздумывая, кинулась на крик.

Выскочив в коридор, я почти сразу с разбега налетела на спину Ветра. Он стоял недвижимый, с напряжёнными плечами, кулаки вытянутых вдоль торса рук сжимались и разжимались.

Один, два, три, четыре… Мужчин было уже пятеро. Они, один за другим, выбегали по лестнице из подвала. Повсюду валялись обломки старого комода, на полу корчился, зажимая сломанный нос, Лайко, пытался выхватить из-под грязных сапог нападающих вставную челюсть. Рея лежала рядом. И, хоть тоже согнулась в три погибели после чьего-то жестокого удара, упорно колотила проходящих мимо по голеням половником на длинной ручке.

Прежде я не видела буйства Ветра. И навряд смогла бы так смело ему перечить, если бы узрела. Полох проговорил низким хриплым голосом, будто предупреждая пришельцев:

— Прочь.

Один из врагов упал рядом со стариками: несомый порывом ветра, грохнулся от потолка вниз.

Предупреждению Полоха никто не внял. Щёлкнул самострел, свистнуло железо — и лежать бы мне со стрелой под сердцем, если бы не жених. Полох выбросил руку вперёд, и летящий в нас болт вильнул, пронзая картину на стене.

Я пошатнулась, обескураженно разглядывая жёсткое оперение, подалась вперёд и только тогда узнала Роя.

— Тисса! Тисса, держись!

Он хромал на одну ногу. Видно, не прошло без последствий знакомство с монстром с гор. Егу руку, непривычную к оружию, оттягивал широкий короткий меч, а волосы слиплись и покрылись паутиной после петляния по подземным коридорам. Однако он был всё так же преисполнен решимости, как и в первую нашу встречу.

— Рой, уходи отсюда! — взмолилась я.

— Послушай девушку, — бесцветно поддержал Полох. — Уходи.

Когда с тобой говорят таким голосом, невольно расхочется спорить. Потому что так говорят только те, кто стоит на грани. Полох, не отводящий взгляда от с Реи, находился на самом краю безумия. Чуть подтолкни — и уже не остановить!

Но Рой оказался глух к тому животному ужасу, который спасал жизни, заставляя отступать, многим героям. Он двумя руками поднял меч и наставил на чудовище.

— Я спасу тебя, Тисса! Я тебя не брошу!

Если Полох от гнева бледнел, а говорил всё тише и спокойнее, то Рой вёл себя ровно наоборот. Широкое лицо раскраснелось, точно он не в горах находился, а в бане, волосы прилипли к мокрому лбу, голос срывался на крик.

— Рой, спасайся! Уходите, скорее! — я рванула вперёд, готовая самолично заталкивать нерадивых заступников обратно в подвал, но Полох удержал меня за край рубашки и дёрнул назад.

И это движение стало сигналом. Точно тетива тренькнула! Рой заорал, подбадривая себя, и бросился на нас, едва не наступив на скукожившуюся Рею.

На этот раз Полох не стал откидывать противника вихрем, опасаясь, что при падении детина заденет стариков. Он схватил меня в охапку и сам взмыл вверх, ловко провернулся через голову и снова опустился. Пол и потолок поменялись местами, я заверещала, цепляясь, сама не знаю за что, и не сразу поняла, когда встала на ноги. Рой, пробежав под нами, уже находился в другом конце коридора.

Для друга мой крик мог означать только одно — Тисса в беде!

Из подвала продолжали появляться мужчины. Кое-кто из них походил на воинов и внушал трепет видом оружия. Полох не устрашился нисколько. Он двинул бровями — и обломки комода, крутанувшись в воздухе, ударили по атакующим.

— Знай наших! — победоносно завопила Рея в ответ на грохот, с которым крепкие тела скатываются вниз по лестнице.

— Рея, — тихо окликнул Полох и, поймав взгляд старушки, коротко мотнул подбородком, мол, прячься.

— Шо Рея, шо Рея? Бабушка оборону, може, ещё почище некоторых держала! — привычно выругалась старушка.

Сообразив, что к чему, высокий тощий мужичонка, вооружённый двумя мясницкими ножами, подскочил к старушке, многозначительно обнял её (польщённая Рея аж зарделась!) и приставил к горлу нож.

— Ну-ка ты! — Коленки мерзавца дрожали, выдавая испуг, но он не отступился: — Давай-ка, вываливай своё добро! А не то…

Что именно супостат не то, он не договорил. Лайко, казалось бы, плохо ориентирующийся из-за залившей лицо крови, напрыгнул на него и впился беззубыми дёснами в ухо — поди оторви! Рея добавила пяткой по ноге, а когда тощий её выпустил, ещё и половником по лбу.

— Ать, херой! — почти всерьёз похвалила она Лайко и кокетливо погрозила половником: — Нябось на нахраду надеишьси, старый развратник?

— А то як же! — прошамкал Лайко.

Полох закатил глаза и отправил стариков в полёт в сторону кухни. Его благородство пришлось по нраву предгорцам. Когда Ветер отвлёкся, пряча слуг в безопасном месте, они ринулись на него всей толпой: сразу пятеро спереди и Рой, стоящий пятерых один, сзади. Они выставили вилы, как копья. У кого-то нашлась и пика, отмеченная ржавчиной. Ощерившимся ежом покатились на господина Ветра — взлетай-не взлетай, всё достанут! Наверное, один Полох смог бы сбежать, но рядом с ним стояла невеста, по глупости решившая, что без неё тут не справятся. Да и не привык Ветер убегать.

— Сдохни, монстр! Сдохни, умри! — рычали противники.

В воздухе неуверенно свистнула и сразу ушла в потолок вторая стрела: арбалетчик вовремя смекнул, что скорее попадёт в своих же.

— Тисса, сейчас же иди сюда! — приказал Рой, тщась вывести меня из-под удара. — Ко мне!

И столько в его речи было несвойственной другу властности, что я бездумно вцепилась в рукав Полоха: защити! Это, кажется, только сильнее взбесило Роя. Он предплечьем отбросил мокрые волосы со лба и заорал:

— Иди сейчас же, тупая девка! Убьём же!

Показалось, что остаться на месте, рискуя быть нанизанной на жала, всяко безопаснее, чем оказаться рядом с пучившим глаза Роем. Старого друга и милого мальчишки, которого я знала когда-то, и след простыл. Его место занял некто незнакомый, жестокий. По щекам потекли слёзы. Неужто так сильно напугалась? Или попросту оплакивала добродушного парня, подбиравшего выпавших из гнезда птенцов по весне?

— Рой, у меня всё хорошо! Мы никому не причиним вреда! — поклялась я. — Пожалуйста, уходите!

— Говори за себя, любимая. — Голос Полоха обжигал спокойствием, но в мочке уха угрожающе сверкала серьга-коготь — метка зверя. — Я очень даже собираюсь причинить им вред. Эти люди вломились в мой дом и едва не убили дорогих мне людей.

Железные наконечники оказались совсем близко — я зажмурилась, готовая ощутить их ледяное прикосновение. А потом меня дёрнуло вниз и сразу вверх. Я взвизгнула, кувыркаясь без опоры в воздухе. Полох, оставшийся на земле, вскинул руки и ударил так быстро, что никто не понял, почему направленное на него оружие вдруг повело неведомой силой к полу. Метал заскрежетал по дереву, оружие намертво застряло и стало помехой для своих владельцев, не давая добраться до ненавистного чудовища. А Ветер развернулся к Рою.

— Ты привёл их сюда?

Вместо ответа Рой размахнулся, чтобы располосовать клинком плечо врага. Рой был силён и своей силой по праву гордился. На ярмарках он опускал кулак на деревянное поленце и иной раз разбивал его в щепы. И пусть мечом он владел совсем не так мастерски, как приличествовало бы воину, но зато с лихвой компенсировал неповоротливость мощью.

Однако в том месте, где сталь должна была встретиться с плотью, Полоха почему-то не оказалось.

Он оказался чуть правее. Самую чуточку, чтобы лезвие, неосязаемо коснувшись рубашки, не задело кожу. Но вполне достаточно, чтобы ударить снизу-вверх по локтю Роя. Раздался треск — здоровяк, не плакавший сызмальства, взвыл, как маленький ребёнок.

— Ты, — удовлетворённо кивнул Полох. — Конечно же, их привёл ты. Я зря пощадил тебя в первый раз. И второго уже не будет. Отец был прав насчёт тех, кто живёт под горой: вы не заслуживаете жалости.

И тогда пришёл Ужас. Ужас и прежде тёк по жилам господина Ветра, передаваемый от отца к сыну вместе с даром. Но Полох держал его в узде, как норовистого коня, не позволяя вскипеть. Однако любому терпению приходит конец.

— Полох! — позвала я, надеясь оградить жениха невесть от чего. Забарахталась под потолком, пытаясь спуститься.

Он не ответил. Он вскинул руки, открывая беззащитные рёбра, и враги незамедлительно воспользовались преимуществом. Но нанести удар не смог ни один, потому что особняк вдруг мелко, но ощутимо задрожал. По стене прошла трещина, роскошный ковёр соскочил с креплений, карнизы покосились. Из трещины посыпалась крошка, а снаружи донёсся звук, который ни с чем не могли спутать жители Предгорья: с таким звуком ворочаются в своих ложах камни.

Следом заорали люди. Это уже был не боевой клич, а разноголосый вопль боли. Вес тел перестал существовать: дюжина мужчин взмыла под потолок, неуклюже крутясь и пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Но, если меня Полох держал осторожно, не давая ни обо что удариться, то о незваных гостях он заботиться не собирался. Напротив, они с силой сталкивались друг с другом и с мебелью. Ветер швырял их вниз — и снова резко вверх. Кости ломались с отвратительным звуком, но Ветер всё неистовствовал.

— Вы вломились в мой дом. — Удар! — Вы пытались убить моих людей! — Удар. — Вы пытались отобрать мою женщину! — Удар, удар, удар! — Никто из вас не уйдёт отсюда живым.

То была не драка. Ветер не сражался с глупыми людьми; он лупил их, как надоедливых комаров, не считаясь с тем, что у каждого имелась семья, дети, матери…

— Ты сдохнешь! Сдохнешь! — поклялся Рой сквозь слёзы.

Он был не в силах не то что сражаться, а и удержаться на месте. Полох приподнял угол рта и швырнул недоделка вдоль коридора.

— Рой! — Я попыталась дотянуться до жениха, но куда там! — Полох, пожалуйста! Они не понимают, что творят!

— Они прекрасно это понимают. Не стоило слушать тебя в прошлый раз, тогда этого бы и не случилось.

Я бессильно заскулила. Полох был в своём праве. Он защищал свой дом, а за обиженную Рею я и сама хотела поотрывать конечности головорезам. Тогда почему же было так страшно и тянуло свернуться в комочек где-нибудь далеко-далеко отсюда?!

Кто-то из предгорцев безвольно обвис, не в силах справиться с шоком. Кто-то больше не пытался сопротивляться, баюкая сломанную руку или ногу. Рой сыпал проклятиями сквозь сцепленные зубы.

Одно слово крутилось на языке — бойня.

От потолка отвалился кусок, придавив потного мужика с жирной шеей. А в глазах Полоха мелькнуло доселе незнакомое чувство — жажда.

— Отец был прав…

С трудом спустившись наземь, я ухватила за руку жениха.

— Полох, ты не такой! Ты же не убьёшь их!

— А может я именно такой. Откуда тебе знать?

И верно: откуда мне знать? Из глубины его глаз смотрел монстр, для которого чужие судьбы ничего не стоили. Такой же монстр, какой когда-то оставил меня сиротой.

Ветер расшвырял людишек кого куда. Некоторые бежали, иные пытались ползти, но их нагоняли осколки.

Кровавые брызги, расписавшие особняк, крики, ругань, витающий в воздухе густой страх… Могла ли я сделать хоть что-то, чтобы остановить безумие?

Я проглотила слёзы и поймала лицо Полоха в чашу ладоней. С усилием заставила отвернуться от корчащихся врагов и посмотреть на меня.

— Ты не такой! Пожалуйста, скажи, что ты не такой!

А потом… Я поцеловала его. Со всей горячностью, на которую была способна. Неумело, неловко, боязливо. Застучали, падая на пол, камни и тела.

— Прочь! Отступаем! — кричали люди, оттаскивая раненых товарищей.

— Будь ты проклята! — раздельно проговорил Рой, но и он не рискнул продолжить битву, скрываясь в подвале.

А я всё целовала и целовала жениха, сама не понимая, что ведёт меня: ужас или страсть.

Он пугал меня. Пугал как никто другой. Личина ласкового танцора Хмеля оказалась очередной маской жестокого чудовища. Но я целовала, не позволяя себе думать ни о чём. Я знала лишь одно: этот поцелуй спасёт чью-то жизнь. Быть может, и мою.

После стычки с предгорцами Полох не сказал ни слова, а я тому была только рада. Он взмахнул рукой, и обломки камней завалили подвальный ход для слуг, и показалось, что обрывается последняя пуповина, связывающая меня с домом. Но Ветер не утешил меня. А что ему меня утешать? Ему и своих дел хватало: проверить, будут ли дальше стоять стены после случившегося, вымести мусор из коридоров маленьким ураганом, чтобы не гнула спину пострадавшая Рея.

Стариками тем временем занялась я. И вовсе не потому, что они сами не умылись бы и не обработали ссадины, а потому лишь, что находиться рядом с Полохом стало невыносимо.

— Горюшко, не пачкайся! — причитала Рея, когда я споласкивала побагровевшие тряпки, которыми утирала залитого кровью Лайко. — Лучше поди глянь, как там господин!

— В порядке, — ровно ответила я.

Как там господин? Жалеет ли, что отряд героев сумел унести ноги? Собирается ли в погоню? Планирует спуститься в город и показать, что тревожить Ветра не след?

Я проверю его после. Когда старики прилягут отоспаться после пережитого кошмара. И когда у меня самой перестанут подгибаться колени от страха.

В голове всё не затихали крики людей, ломающих кости. Плохих людей, наверное. Обидевших стариков, польстившихся на чужое. Но заслуживших ли то, что сотворил с ними Ветер?

Рея отнимала примочки и мази.

— Дай сюды, шо я табе, безрукая?

Но я не отдавала: самой надобно убедиться, что ушибы несерьёзные и заживут через седмицу.

Лайко же принимал помощь с благодарностью, знай охал, когда щипать начинало. Я проверила каждый сустав и каждый синяк, но, кажется, оба старика больше увечий нанесли осаждающим, чем причинили себе. Тем не менее, я проводила Лайко к нему в комнатушку, а после подала локоть Рее.

— Нябось думаишь, шо не дойду? — фыркнула она. — Вот ыш-шо! Знай наших!

Я послушно пропустила горничную вперёд, но без присмотра не оставила. Довела до постели, уложила. Собралась уже уйти и дать старушке покой, но не сдержалась. Присела на пол у её кровати, якобы проверить, как уснёт. Бабка и правда вскоре ровно засопела и только тогда я позволила себе всхлипнуть.

— Горюшко, чагой-то?! — тут же встрепенулась она.

— Испугалась, — прошептала я. Ни слова лжи: я и правда трепетала. Да только вовсе не потому, что в дом ворвались чужаки…

— Не боись! Мы туточки все друг за дружку. А господин табя оборонит, тут не сумлевайся.

— Я и не сомневаюсь…

Я помолчала ещё немного, а потом всё же спросила:

— Баба Рея, почему вы не ушли отсюда?

— А с чаго бы нам уходить? — сразу же ответила она.

С того что Полох куда сильнее похож на отца, чем я думала.

Не дождавшись пояснений, Рея продолжила:

— Я туточки, почитай, усю жизнь провела. Твоейной согодкой была, когда в горах очутилася. Лайко тада ужо работал у господина Ветра. Ну и я осталася. А потом… — она мечтательно улыбнулась, вспоминая что-то приятное. — Потом Полох родился.

— Но вы же могли пойти в город! Могли жизнь прожить, семью завести…

— А у мене и была семья. Как и у всех: може не всегда ладили, но всё ж вместе. Полох опять же… Как внучок мне. Ты потерпи маленько, горюшко. Наладится усё, успокоится. И серденько перестанет заходиться.

Я погладила старушку по лбу, заодно проверяя нет ли жара.

— Верно говорите, — грустно улыбнулась я. — Всё наладится. Спасибо, баба Рея. За всё спасибо.

Я вышла от неё на редкость спокойной. Страх растворился, спрятался под кровать мудрой горничной. Я знала, что делать.

Ноги сами несли меня. Сквозные комнаты, высокие двери, тяжёлые занавески, из которых я едва-едва успела выбить пыль. И страшная комната с портретами, как нарыв на теле дома. Я вошла.

Портреты висели на прежних местах, даже столик, что я обернула месяц назад, никто не поднял: сюда вовсе не заходили. На месте висел и портрет женщины с тёмными глазами, будто бы подведёнными угольком, — покойная мать Полоха.

Шаги гулко далеко разносились в тишине. Я подошла ближе, привстала на цыпочки и коснулась кончиками пальцев рамы. Некий печальный художник навеки заключил её в эту клетку. Искусная резьба, сияющие золотые вензеля по углам. Красивая клетка. Но всё ещё клетка.

— Что мне делать? Что мне делать?

Я вытерла слёзы рукавом, не заботясь о том, как выгляжу. Рея прижилась здесь. Обороняла особняк из последних сил, не отдавала врагу. Она звала это место домом. Сумею ли и я назвать его так же… когда-нибудь? Быть может, через полвека, когда у сына господина Ветра родится свой сын, я буду нянчить его, как старая горничная нянчила Полоха. Быть может, мой портрет окажется в этой комнате, навеки запечатлев юную глупую птичку, застрявшую на пике горы с подрезанными крыльями.

Портрет молчал. Женщина с тёмными глазами уже сделала свой выбор давным-давно. Её не удержал ни богатый дом, ни маленький сын. Птичка всё-таки упорхнула из ловушки. И пусть она так и не научилась летать, но в краткий миг падения с вершины она была свободной.

А на что ради свободы готова я?

Решилась! С самого начала я знала, что это случится. По моей воле или против неё, со щемящей нежностью или болезненным отчаянием. Я знала это, когда надевала расшитый алым свадебный наряд.

— Спасибо, — поблагодарила я женщину и быстро, пока не передумала, направилась в свою спальню.

Закусила губу, чтобы высушить слёзы. Я сильная, я справлюсь. Я сделаю всё с достоинством. Но почему-то руки дрожали, когда я стаскивала рубашку, подаренную мне детьми гор. Грубая ткань затрещала у самого ворота, нитки разошлись, когда я освобождалась от одежды, нарочно грубее, чем могла бы. Хотелось боли — она отрезвила бы.

Одежда упала к ногам, и я пнула комок тряпок под кушетку. Он мог бы понадобиться мне позже, когда заполучу желанную свободу, но всё, что будет, после, казалось сном, фантазией. Сбудется ли?

Я притащила с кухни горячей воды и обмылась. Наплескала на пол, ну да и пусть. Имеет ли это значение? Тщательно расчесалась и, подумав, не стала забирать волосы, так и оставила лежать на обнажённых плечах. Достала из сундука сорочку: нежнейшая ткань, тончайшая, не скрывающая тела, окутанного ею. Возмутительно! Бесстыдно! То, что мне и нужно.

Выйти из покоев так я не сумела. Ну как попадётся по дороге кто из слуг? А может я попросту хотела обманывать себя подольше и сделать вид, что не знаю, для чего всё это. Я накинула сверху струящийся халат, зелёный, напоминающий о счастливой ночи, когда я увидела в Полохе Хмеля. Боги, неужели Зелёная ночь случилась со мной так недавно? Казалось, минула вечность…

Сегодня, грея постель господина, рассматривая балдахин его кровати, я буду думать о нём. Не о чудовище, устроившем бойню, а о Хмеле. А может, да простят меня боги Предгорья, и не буду вовсе. Буду смотреть в тёмные насмешливые глаза, позволю себе сгореть в их пламени, а потом вновь ожить. И так раз за разом, снова и снова, пока жар метки не разольётся до кончиков пальцев и не взорвётся — освобождением. А может всё будет совсем иначе, не так, как рассказывала мне мать. Может будет больно и страшно, может он унизит и обидит меня, выгонит, получив желаемое.

Есть ли разница теперь, когда решение принято?

Я прошла по коридору, вслушиваясь в шуршание одежды. Босая и простоволосая. Готовая.

Хотела постучаться, но, по здешней привычке, не стала. Лишь тихонько отворила дверь.

Полох сидел за столом, уронив голову на перекрещенные руки. Он не шелохнулся, когда петли скрипнули — не осталось сил.

— Уйди, — пробормотал жених.

Стоило, наверное. Но я ослушалась. Потому ли, что твёрдо намерена была довершить начатое, или потому, что плечи его осунулись, как под весом большого несчастья, и хотелось коснуться их, утешить?

Я подошла и провела ладонью по его спине. Полох вздрогнул и… расслабился. Ладонь скользнула по плечу, размяла сведённые мышцы. Он поймал её, притянул и прислонил к губам. И только потом посмотрел на меня.

Глаза господина Ветра расширились от непонимания… или понимания? Я немного отступила, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться наутёк. Жадный взгляд пугал и манил. Он забирался под полы халата, угадывал, что под ним есть нечто тайное и запретное. Я потянула узел на поясе. Больше не делала ничего — шелковистая ткань сама соскользнула, оставив меня в одной сорочке.

Он поднялся осторожно, не отводя взгляда: ну как видение исчезнет? Я стояла там, ещё одетая, но уже обнажённая. Ещё девушка, но уже женщина.

Не невеста. Жена.

И словно невидимый поводок, удерживающий его, лопнул. Полох сорвался с места, подхватывая меня под бёдра. Он не сразу сумел замедлить ход, поэтому пробежал вперёд и прижал меня к стене. Как тогда, в нашу первую встречу… Но теперь ножа для защиты не было, а прикосновения страшили не сами по себе. Они страшили своей желанностью. Он впился в мой рот — нет мочи на нежность! Укусил, лизнул, снова укус…

Я застонала. Слишком страшно, слишком сладко! Откинула голову, подставляя под поцелуи шею, сама не зная, на что надеясь. И получила ровно то, о чём не догадывалась — горячие губы опустились ниже, к ключицам, и ещё. Бретели сорочки сползли. Ещё немного — и откроют то, что и так почти не прятали.

Руки жениха… нет, мужа! Мужа в своём праве! Судорожно сжимали ягодицы, скользили к коленям и снова вверх. Казалось, он хотел охватить всю меня разом. Будь у него сотня рук, все ласкали бы меня одновременно!

Мне бы воспротивиться. Где подушки и простыни? Где балдахин, который можно разглядывать, пока всё не закончится? Мне ведь нужно всего-то перетерпеть немного, а потом броситься наутёк от монстра с гор, который, хочет того или нет, навсегда останется чудовищем.

Но нет. Я делала нечто, о чём и не мечтала. Зарывалась пальцами в его волосы, будто это я должна расплести их жениху в первую брачную ночь. Тянула и дёргала: ещё, ближе!

— Хочу, чтобы ты осталась! — прошептал Полох.

— Хочу тебя… — покраснела в ответ я.

Губы оставляли ожоги на коже, метка горела…

— Как давно я мечтал об этом… Как давно ждал… — Дыхание сбивалось, мышцы сводило судорогой, но он лишь сильнее прижимался. — Ты моя! Только моя, слышишь? Никогда не отпущу! Скажи, что ты принадлежишь мне!

Нужно было дать ему то, чего просит. Согласиться, поклясться, а потом уйти. Тихо, пока он, вымотанный, не проснулся.

Но я всегда говорила не то, что следует.

Слово смешалось со стоном, когда Полох коснулся меня под сорочкой.

— Нет!

— Нет? — Он похолодел и отстранился. — Любимая, что ты говоришь?

Как хотелось вернуть безумный жар в его глаза! Хотелось, чтобы он касался меня больше и дальше. Но я никогда не умела лгать.

— Я не твоя, Полох. Я сниму метку и уйду. После того, что случилось… Я не могу остаться. — И пусть! Пусть я раз за разом буду вспоминать его прикосновения, хриплый голос и глаза. Пусть лучше в моей памяти навсегда останется Хмель, чем сидеть в клетке Ветра! — Думала, ты понял…

Он осторожно опустил меня и отступил. Жар покидал тело, а хотелось задержать его ещё хоть на мгновение. Я подалась к жениху, оплетая его шею руками, сама поцеловала в угол недвижимого рта.

— У нас нет иного выбора. Мы можем освободиться только так. Ты ведь сам сказал, Полох. Полох?

Показалось, что он согласится. Растрёпанный мужчина в расстёгнутой до середины рубашке, такой желанный, такой невозможно недоступный. Я была уверена, что он согласится. Поймёт. Но он сказал:

— А что, если я не хочу освобождаться?

— Но… — Щёки похолодели. — Ты говорил, что я не нужна тебе…

— Говорил. Когда-то.

— Что ты с удовольствием избавишься от меня.

Он крепко сцепил зубы — скулы заострились. Процедил:

— Я передумал.

— Что с удовольствием снимешь метку этим способом, — безнадёжно пролепетала я.

Его пальцы стиснули мой подбородок, а губы быстро-быстро коснулись моих. В голосе сквозила горечь. Полох едва сдерживался, чтобы не выплеснуть её на меня.

— Ты представить себе не можешь, как я хочу этого, любимая. Но, если кроме метки тебя со мной ничто не держит, что ж… Значит, будет метка. Ты — невеста Ветра, Тисса. — Он отпустил меня и вышел на балкон. И прежде, чем взлететь с него в небо, почти бесконечное, ограниченное лишь поводком метки, закончил: — Ты принадлежишь мне. Смирись.

Рой скулил, как побитая шавка. Когда немногие уцелевшие соратники выбрались из тоннелей, они наградили его столь нелестными комментариями, что парень вжал голову в плечи и только покорно выслушивал. Да, он идиот. Да, привёл их на погибель. Да, ему самому бы шею намылить и лучше вообще не показываться в Предгорье. Будь отряд чуть менее потрёпан, у них бы слово с делом не разошлось, и Рой бы получил нагоняй прямо на месте. Но, то ли вид у парня был уж очень жалкий, то ли предгорцы спешили восвояси зализывать раны, то ли попросту торопились убраться из мест, где ещё можно было разглядеть стоящий на вершине горы дом Ветра.

— И чтобы больше в моей лавке не показывался, понял? — напоследок плюнул ему под ноги мясник.

— Понял, — процедил Рой, глядя, как удаляются друзья, не далее как сегодня утром прославлявшие его смелость. Тот самый мясник громче всех вопил, что надобно потеснить зад городничего и на его место посадить смельчака, выступившего против чудовища.

Рой не спешил их догонять. Во-первых, хромая нога быстро уставала, во-вторых, локоть, который выломал ему паскудный враг, горел огнём. И, наконец, взаправду могли поколотить.

С ним остался только Шляпа, до последнего времени держащийся в стороне. Он задумчиво пожевал губами и бросил:

— Нда, не вышло из вас спасительного отряда.

— А ты что? Ты-то что?! — накинулся на единственного, кто от него не отвернулся, Рой. — Клялся, что поможешь, а сам? Где был, когда нас Ветер мутузил?

— В безопасности, — спокойно ответил приятель. — Я же не дурак лезть на рожон.

— Но ты же обещал, скотина! — Рой схватил его не пострадавшей рукой за грудки. — Помощи от тебя что с козла молока!

Не на того напал! Шляпа играючи вывернулся и болезненно прихватил парня за выбитый сустав. Тот взвыл и присел на колени от боли, а «помощник», брезгливо глядя на него сверху-вниз, посоветовал:

— Если не умеешь пользоваться языком, лучше прикуси его и не вякай. Уразумел?

— У-у-уразумел! Пусти-и-и!

Шляпа усилил нажим.

— Я сказал, что мы убьём Ветра. И мы его убьём. Если бы я надеялся, что от твоих прихвостней будет толк, я бы с вами не пошёл. Так что, дурень, слушай, что умные люди говорят, и не перечь.

Он не повышал голоса и не угрожал. Просто советовал, как правильно поступить. И верно, Рой никогда не отличался умом. Послушать смышлёного друга — что может быть правильнее?

— Если бы вы убили его сразу, было бы хорошо. Но вы — сборище простофиль, которые не знают, за какой конец меча хвататься. Ветер умер бы разве что от смеха на вас глядя. К тому же, — Шляпа осклабился, — зачем тебе делить славу с кем-то ещё? Ты покончишь с монстром самолично. Справишься один там, где не сумела дюжина. Ведь, если бы твоих дружков не поколотили, они могли сказать, что монстр попросту ослаб, а тебе повезло, не так ли?

Рой неуверенно кивнул:

— Наверное…

— А испытав на своей шкуре его гнев, они уже не станут выступать.

— Не станут… Признают, что я самый смелый… Ай! Локоть!

— А ты не отвлекайся, тугодум! Нам нужно сделать дело, а потом уже рисовать твоё славное будущее.

— Да понял я, понял! Пусти руку-у-у-у!

— Тш-ш-ш-ш, — Шляпа присел на корточки, не отпуская больной конечности, и почти ласково потрепал парня по щёчке. — Спокойно, друг мой. Нам осталась самая малость. Ты ведь не откажешься от победы в последний момент? Пойдёшь до конца?

Рой дёрнулся, но вырваться не смог. Приятель ударил его ступнёй под зад и уложил носом в пыль, продолжая придерживать руку.

— У-у-у-у! — взвыл Рой, забрызгивая слюной землю.

— Терпи, друг мой, терпи и слушай. Отряд идиотов не справился с Ветром, но изрядно его измотал. Сейчас он наверняка отлёживается. Ослабленный и…

— Беззащитный?

— Ха-ха, я знал, что не ошибся в тебе! Всегда готов напасть на малосильного, да? Именно такого героя заслуживает Предгорье! Но не обольщайся: Ветер не беззащитен. Просто достаточно рассеян, чтобы у тебя появился шанс на то, ради чего мы и явились. Слушай внимательно. Сейчас ты отправишься обратно к особняку… Да не дёргайся! — он ткнул лицом в камни Роя, задумавшего было не согласиться. — Ветер ничего тебе не сделает. Сейчас он и не заметит тебя. Ты пойдёшь к особняку и заберёшь оттуда девку.

— Она не пойдёт со мной!

— Если хочешь её спасти, найдёшь способ убедить. Ты же хочешь её… спасти? — сделал многозначительную паузу искуситель.

— Да…

— Вот и чудненько. Ты убедишь её выйти из особняка и отведёшь в условленное место.

— Но она же невеста Ветра! — Рой попытался двинуться, чтобы локоть не ломило так сильно, но не преуспел. — У неё метка! Тисса говорила, что не может уйти…

Шляпа наклонился низко-низко и сладко прошептал в самое ухо:

— А ей не обязательно идти. Ты можешь волочь её за волосы. Ты вообще можешь сделать с ней, что захочешь.

Рой хотел возмутиться: за кого друг его принимает?! Неужто он, герой Предгорья, способен скрутить беззащитную девушку, отнести неведомо куда, бросить на траву и… и… Рой облизал пересохшие губы, с ужасом понимая: способен. После того, как Тисса унизила его, как он рисковал жизнью и стал из-за неё хромым калекой… Он покажет ей, где место женщины!

— Вот и чудненько. — Шляпа удовлетворённо кивнул. — Да смотри, торопись. Как только девка окажется достаточно далеко от жениха, времени останется немного. Ты уж постарайся не заигрываться с ней.

От последнего Рою совсем поплохело. Он ведь не желал Тиссе зла! Он в самом деле хотел спасти подругу. Это она предала его, предпочла монстра! Что ж, стало быть, правильный выбор за Тиссу сделает он, Рой. Девка потом ему ещё спасибо скажет.

— Но Ветер же почувствует, где она! Известно: Ветер найдёт невесту где угодно!

Шляпа наконец выпустил приятеля. Более того, помог подняться и заботливо отряхнул гальку со штанов.

— Именно на это, мой маленький герой, я и рассчитываю.

— Смирись. Смирись. Смирись.

Я сидела на пороге особняка Ветра, обняв колени, и всё повторяла одно-единственное слово. Но легче не становилось.

— Я невеста Ветра. Я принадлежу ему.

Было бы куда страшнее, окажись на месте Полоха его отец. Мне бы радоваться… Так почему же тогда так больно?!

Холод пробирал нутро. На прозрачную сорочку я накинула лишь суконный плащ, но пойти в комнату и одеться теплее, даже зная, что господина нет, я не могла. Это значило бы, что нужно закрыть дверь. Нужно войти в дом, признавая, что останусь в нём навсегда. Наверное, долго я бы так не просидела. Но когда зубы начали стучать от стужи, мне послышался плач. Нет, не плач вовсе, а глухой скулёж. Я подскочила, готовая прятаться: если это вернулся кто-то из предгорцев, сама я с ними навряд справлюсь.

Плач повторился.

Но что, если кому-то из них нужна помощь?

Многие из штурмовавших получили тяжёлые раны. Некоторые имели все шансы не спуститься с горы.

Ну и пусть! Они едва не убили Рею и Лайко! Они изуродовали то подобие размеренной жизни, что у нас было. Я собралась уйти, положила руку на дверную ручку…

— Тисса!

— Рой?

— Тисса, помоги мне! Пожалуйста…

Нет, нет, нет! Тот, кто явился с мечом, не был моим другом! Он был кем-то жестоким и способным на убийство!

— Тисса, мне больно!

Нужно дождаться Полоха и попросить… Я закусила губу. Если Полох найдёт здесь уже дважды разозлившего его парня, друг не выживет. Если увидит, что я его защищаю, придёт в ярость. А я не хочу снова столкнуться с яростью Ветра, способной расписать стены и потолок алыми брызгами.

— Что случилось?

Я плотнее запахнула плащ и пошла на звук, готовая, чуть что, броситься наутёк. И ниже по склону, распластавшегося среди каменных глыб, увидела его. Беззащитного. С гримасой боли на некогда красивом лице и слипшимися пшеничными кудрями.

— Рой!

И куда делась хвалёная предосторожность?! Я бросилась к раненому, будто это не он сегодня утром шёл на приступ.

— Тисса… — слабо шевельнулся он.

Его бросили. Ну конечно же, его бросили! Если это именно Рой привёл предгорцев, они наверняка попытались откупиться главарём от господина Ветра. Мол, выдаём зачинщика, не серчай! И он истечёт кровью раньше, чем Полох явится, чтобы добить жертву.

Ох, не бывать мне лекарем! Когда я пыталась привести Роя в чувство, больше вредила, чем помогала, потому что парень исправно стонал, стоило к нему прикоснуться. Хуже всего выглядела сломанная рука. Будто Полох не просто выбил локоть, а ещё и подёргал его несколько раз, чтобы сустав точно не встал на место.

Несколько раз сбегав в кухню и обратно, я худо-бедно сделала лубок и обработала ушибы. Но Рой всё продолжал причитать, карабкаясь в сторону того света:

— Я хотел спасти тебя, Тисса! Я просто хотел тебя спасти…

— Отхлестать бы тебя по щекам! — сквозь слёзы пеняла я. — Я же просила, умоляла тебя! Ну зачем, зачем вы явились?!

— Я тебя не брошу… Не оставлю зверю…

Самое время защитить Полоха. Сказать, что вовсе он не чудовище, что никого, а в особенности меня, не обижает… Но слова не шли из горла: слишком свежо воспоминание о чудовище, играючи раскидывающем отряд добровольцев.

— Это не твоё решение, Рой! — вместо утешения отрезала я. — Я невеста Ветра. И нам всем пора бы с этим смириться.

Я хотела встать и уйти. И без того ясно, что Рой больше страдает, чем умирает — из серьёзных повреждений у него только перелом и имелся. Но он ухватил меня за предплечье.

— Давай сбежим, Тисса! — горячо зачастил он. — Давай бросим их всех! Сейчас! Нам нет дела до Ветра. И до Предгорья тоже нет. Пусть живут, как вздумается! Только ты и я, Тисса! Прошу! Я спасу тебя! Я стану твоим героем!

На секунду показалось, что вернулся старый друг. Тот, кто мальчишкой прибегал ко мне в гости и выворачивал карманы с гостинцами: яблоками и цветными камешками. Тот, с кем я и правда готова была на край света… Но солнце передвинулось с места на место, и над нами нависла тень дома Ветра.

— Где же ты был раньше… — прошептала я.

Рой обиженно надул губы.

— О чём ты?

— В ночь перед тем, как Полох… как Ветер забрал меня сюда, я мечтала, чтобы ты пришёл. Ждала и смотрела в окно. Не спала до рассвета. Я надеялась, что ты… хотя бы попытаешься отговорить меня.

— Но у нас не было выбора! У тебя же метка… и Предгорье… Тебя не выпустили бы из города!

Он прав. Конечно же, он прав. А я и тогда отказалась бы от побега, ведь от покорности невесты Ветра зависело не только её благополучие, но и благополучие всего города. Жизнь мамы. Но я так надеялась, что он хотя бы попытается…

— Не было. Тогда у нас действительно не было выбора, — признала я. — Но теперь он у меня есть. И, если когда-нибудь я покину это место, я покину его одна, Рой.

Я вырвалась не с первого раза. От резкого движения плащ распахнулся, и Рой открыл рот, заворожённо рассматривая почти не спрятанное сорочкой тело под ним.

В его глазах снова зажёгся сумасшедший огонёк. Рой встал в полный рост, точно это не он валялся только что, умоляя о помощи, не в силах шевельнуться.

А позади послышался голос, от которого судорогой свело желудок.

— Я же говорил, за волосы её притащить проще.

Я хотела резко развернуться, но двигалась точно в полусне. Этого не может быть! Не этот голос, не этот человек!

Но прежде, чем я встретилась с ним взглядами, говорящий легко соскользнул с валуна, за которым прятался, и перехватил меня поперёк пояса. Второй рукой он придержал волосы на моём затылке, не давая посмотреть на него и убедиться в страшной догадке.

— А я был прав, — прошептал он в самое ухо, едва ощутимо касаясь его губами. — Через пять лет ты действительно стала настоящей красавицей.

Я закричала. Предупредить, оборонить Роя. Пусть хоть сам спасётся, хоть кого предупредит, что…

А потом что-то тяжёлое ударило меня в висок, и солнце погасло.

В первое мгновение показалось, что всё случившееся за последний месяц — сон. В комнате витал знакомый запах цветов и печева, одеяло было таким же мягким, как в детстве, когда я забиралась под него с головой.

А потом пришла боль.

Сначала в виске — словно его раскроили.

Потом в руках — затекли в неудобной позе.

А когда я окончательно очнулась — в спине. Метка невесты вспыхнула огнём вместе с моим сознанием и прожгла насквозь.

Я закричала бы, но только теперь осознала, что и этого не могу: в рот глубоко воткнули кляп, который и дышать-то давал едва-едва. Я забилась, пытаясь избавиться от муки, но не осилила подняться. Кровать жалобно скрипнула, а потом я свалилась на пол, так и не выпутавшись из верёвок.

— Тисса, ну что ж ты?!

Рой сидел здесь же. В моей комнате в Предгорье, на том самом месте, где мы, детьми, строили дом из подушек, мечтая остаться в нём навсегда.

Друг бережно поднял меня и усадил на покрывало. Это далось ему непросто — правая рука всё ещё была в лубке и, стоило ею шевельнуть, парень кривился.

— Ты в порядке? — заботливо поинтересовался он, становясь на колени перед постелью.

В порядке ли я?! Я?! Метка мучала раскалёнными углями, связанные руки ныли и мелко подрагивали, а ужас от случившегося выжимал пот.

— М-м-м-м!

— Да, конечно! Очень жаль, что пришлось тебя напугать… — повинился Рой. — Сейчас вытащу кляп. Только не кричи!

Не кричать? Вот ещё!

Стоило глотнуть немного воздуха, как я незамедлительно заорала:

— Мама! Помогите-е-е-м-м-м…

Рой захлопнул мне рот широкой ладонью, опрокинув на спину.

— Просил же не кричать!

Я лягнула его (благо, хоть ноги не связали!), но друг ловко придавил бёдра коленом, навалившись сверху. В его глазах зажёгся знакомый алчный огонёк: он смотрел туда, где полы плаща расходились, открывая прозрачную сорочку.

— Я не причиню тебе вреда!

Я укусила его, но мозолистая кожа почти не почувствовала сопротивления.

— Тисса, успокойся! Давай поговорим!

— М-м-м-м!

Быть не может, чтобы никто не выручил! Меня притащили в собственный дом, а мама ни за что не допустила бы подобного непотребства! Она где-то тут, рядом! Если извернуться и позвать, наверняка прибежит и приведёт помощь…

Но надежды рассыпались в прах, когда дверь приоткрылась, а заглянувшая в спальню женщина робко поинтересовалась:

— Тисса, доченька, как ты?

— М-м-м! — взвыла я, пинаясь из последних сил. Спаси, оборони! Мама!

Но она и не подумала броситься на Роя и стащить его со своей дочурки. Лишь потупилась, якобы не замечая происходящего.

— Уйдите, тётя Ара! — жёстко приказал Рой.

— А девочка моя как же?

— Тисса не в себе, как я и говорил. Но ничего, скоро мы вернём ей рассудок.

— Дай хоть поговорю с ней… — взмолилась женщина.

— Ара, — Рой прижал меня к кровати сильнее, выдавив остатки воздуха из груди, чтобы не рыпалась. — Пойдите вон.

Нет, такого она нипочём не стерпит! Схватит нахала за чуб, как не раз случалось в отрочестве, да выволочет за порог! Ну же, ну!

— Хорошо, сынок… — пролепетала она, тихонько притворяя дверь. — Только верните мне её.

Навернулись слёзы. От того ли, что метка выжигала всё живое из тела, или от того, что мать предала? Перед глазами стояли рыжие всполохи, сквозь которые не разглядеть ни знакомой комнаты, ни озабоченного лица Роя.

Бывший друг ослабил хватку, и стало возможно снова дышать. Кликнуть бы на помощь, вот только кого? Во всём мире остался лишь один человек, который защищал меня, рискуя собственной жизнью. Но он не придёт. Я очень надеюсь, что он не придёт, потому что я обидела Полоха и хотела бросить.

— Рой, послушай… — пока звала на помощь, я сорвала голос, и ему пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. — Я в своём уме. Ветер не обижал меня и не пытал. Он никому не причиняет вреда, он…

— Он чуть не убил меня! Видела, что он сотворил с парнями? Никому не должно иметь такую власть!

— Вы напали на нас!

— Мы пытались тебя защитить!

— Чуть не убили безвинных стариков! И кто после этого чудовище, Ветер или ты?!

Крепкая рука снова заткнула меня.

— Ты ничего не понимаешь. Не видишь того, что делается у тебя под самым носом! — рыкнул Рой. — Я спасаю тебя, дура! Только ради тебя я полез к Ветру, потому что… Потому что… Я же столько лет тебя…

Он приподнял мою голову и впился поцелуем.

— Пу-м-м-ти!

Но он не давал увернуться. Требовательно прижался, не соображая, что меньше всего я собираюсь отвечать страстью на страсть.

Как же в этот миг я благодарила Полоха, сломавшего Рою вторую руку!

Я сжала зубы, готовая откусить влажный язык, протиснувшийся в мой рот, если потребуется.

— Ай! За что?! — непонимающе взвыл Рой.

— Мне не нужна твоя помощь! Слышишь? Я сама согласилась стать невестой Ветра! А твоей — не соглашалась! Когда-то очень давно, быть может, я этого хотела. Но мы были детьми тогда!

Он улыбнулся мне, как умалишённой.

— Ветер запутал тебя. Запугал. На самом деле, ты меня любишь!

— На самом деле, — отрезала я, — после всего случившегося я тебя презираю.

Слова ударили куда сильнее пощёчины. Некогда добродушное лицо окаменело, губы вытянулись в узкую полоску.

— Я убью монстра, и ты станешь моей, — твёрдо заявил Рой. Он распахнул мой плащ, насколько позволяли верёвки, и стиснул грудь. — Будешь благодарить меня и умолять простить за то, что ляпнула.

— Убери лапу!

Лапа и правда убралась с одной груди, но лишь для того, чтобы ущипнуть вторую, а потом скользнуть по животу вниз.

— Нужно только убить эту мразь, и ты полюбишь меня, — повторил он как заклинание. — Мне обещали, что так и будет.

Я дёрнулась, и голова взорвалась спазмом. Рою помогали! Я же слышала кого-то за мгновение перед тем как… В памяти всплыл голос. Тот, который я не забуду, даже если буду молить об этом всех богов. Голос, который я успела узнать прежде, чем нырнуть в темноту.

— Рой, да замолчи ты! — Горло отозвалось резью на крик. — Полох — не тот Ветер, что мучал нас последние годы! Это его сын!

— Мне нет до этого дела…

— Тот, кто помогает тебе, это и есть Ветер!

Лепет Роя наконец стих.

— Что ты сказала?

— Он оставил на мне метку пять лет назад! Тот, кто помогает тебе, и есть монстр!

— Но… Как же?

— Он обманул тебя, Рой! Он всех обманул, и сына тоже! Не знаю, что ему нужно, но это не доброе дело! Он… — Последнее оказалось произнести сложнее всего. — Это он убил папу…

Ответить Рой не успел, потому что нас прервал низкий хрипловатый голос.

— Пожалуй, этого достаточно.

Не будь я связана, раньше заметила бы, что мы в комнате не одни. И как знать, решилась бы тогда говорить о настоящем монстре или просто забилась бы в угол.

Он был таким же, как тогда, пять лет назад. Старше Полоха, но неуловимо на него похожий. С седыми прядями на висках, делавшими волосы похожими на боевой шлем. С вечно подвижными густыми бровями. Не хватало только серёжки-когтя в ухе.

Господин Ветер подошёл и небрежно облокотился на плечо Роя. Он не пытался скрыть насмешку, но Рой всё равно прислушался к нему куда внимательнее, чем до того к моим сбивчивым объяснениям.

— Какая разница, кто был первым монстром? Разве не Полох забрал твою женщину? Разве не он унёс её на вершину горы и там издевался? Разве не он унизил и сделал тебя калекой, друг мой?

Кадык Роя судорожно дёрнулся вверх-вниз.

— Он…

— И он всё ещё твой враг. Его нужно убить, чтобы стать героем. Сейчас он — Ветер и чудовище, держащее в страхе Предгорье. И ты освободишь от него город. Парень молод и неопытен. Тебе будет несложно сделать это.

— Да…

— Рой, не слушай его! Это он, он убил папу!

Будь у меня хоть малейшая возможность двинуться, я набросилась бы на него. С ножом или без, против зверя или человека. Я зубами перегрызла бы ему горло, но… Рой прижимал меня к кровати и не собирался выпускать.

А господин Ветер отечески потрепал его по пшеничным кудрям, после чего грубо сдёрнул с меня.

— Вот и разобрались. А теперь оставь нас.

Рой хотел воспротивиться, но промолчал. Он посмотрел на монстра, уже не пытающегося прикрывать лицо шляпой, и прямо на четвереньках двинулся к выходу.

— Рой!

Но он, не оглянувшись, выскочил на кухню.

Кровать прогнулась — Ветер присел рядом с моим бедром.

— Ну здравствуй, — искривил он губы в улыбке. — Было интересно, какой ты станешь через эти пять лет. — Он протянул руку и пропустил прядь моих волос через пальцы. Потом осторожно скользнул ладонью ниже, едва сдерживаясь, чтобы не сжать шею. Расстегнул плащ и с некоторым сожалением осмотрел скрытое им тело. — Жаль, что не удалось поиграть с тобой. Ты и правда хороша. Достойный подарок моему сыну. Надеюсь, хоть он воспользовался шансом?

Наигранная забота мгновенно сменилась жестокостью. Он схватил меня за плечо, поднял, уложил животом себе на колени и содрал со спины сорочку. Недовольно цокнул:

— Так и знал, что он вырос слабаком. — Палец повторил узор метки, сильно нажимая на кожу, я заскулила от боли. — Я преподнёс ему такой замечательный подарок, а он и не подумал использовать его по назначению. Что ж, тем лучше. Было бы жаль убивать сына, который похож на меня.

Что подстегнуло меня? Ненависть, хранимая в сердце годами, или вспышка злости в ответ на его заявление? Но я вцепилась зубами в ногу, как волчица. Прокусила кожаную штанину и почти ощутила металлический привкус крови. Ветер за волосы отбросил меня в сторону.

— Очень, очень жаль, — сочувственно вздохнул он. — Люблю приструнять таких, как ты. Особое удовольствие смотреть, как вы ползаете на коленях, умоляя о милости.

— Даже если это будет последнее, что я сделаю, — поклялась я, — я увижу твою смерть.

Он засмеялся. Хрипло, издевательски.

— О, девочка моя! Ты понятия не имеешь, как иронично это звучит!

Достал из-за голенища сапога короткий нож и, придавив меня предплечьем, прислонил к щеке. Остриё жалило холодом, по спине растекался огонь метки невесты. Но я не замечала ни того ни другого. Только тварь, сделавшую меня сиротой.

Я испугалась ярости Полоха. Он пустил кровь тем, кто причинил вред дорогим ему людям. Испугалась настолько, что готова была сбежать от жениха на край света. А теперь поняла его. Теперь сама хотела вскрыть жилы монстру.

— Ну давай, — процедила я, — убей меня. Я не стану просить о жалости.

Он приподнял бровь.

— Жалость? Прости, дорогая, этого товара у меня не водится.

Он чиркнул лезвием по коже — выступила кровь, но я сдержалась от крика. Не дождётся!

Последние пять лет я провела в страхе перед именем этого существа и вот теперь, встретившись с ним, не дрожала. Наверное, весь ужас успел выкипеть.

Нечем мне было ему грозить. Некого назвать заступником. Но хотя бы умереть с честью, как мой отец, я могла.

Внезапно он игриво щёлкнул меня по кончику носа.

— О, злючка! Не кусай так свои пухлые губки, дорогая. Я не собираюсь убивать тебя. По крайней мере, не сейчас. И не я.

— Лучше бы тебе это сделать, потому что иначе я освобожусь и сама тебя прикончу.

И куда делась напуганная послушная девочка? Была ли я вообще ею когда-то?

Он одобрительно цокнул, а потом стиснул мой подбородок, заставляя приподнять голову. Провёл костяшками пальцев по оцарапанной щеке и с видимым удовольствием слизал с них кровь.

— Вкусная.

— Подавись, — от души пожелала я и, если бы обладала хоть каким-то магическим даром, это незамедлительно сбылось бы: столько ненависти я вложила.

Он повернул мою голову набок и порадовался невесть чему:

— Замечательно! Ты — лучшая из невест, что у меня была!

Наклонившись, с оттяжкой лизнул щёку. Меня едва не вывернуло от отвращения, и только потом дошло, что боли от пореза не было. Я вытерла влажный след плечом и ещё раз убедилась: только что оставленная рана исчезла. Спрашивать об этом я побрезговала, но, видно, господин Ветер был из тех, кто жаждал похвалы. Поэтому он ответил на так и не заданный вопрос:

— Знаешь, для чего ши, к которым, по величайшему недоразумению, отношусь и я, оставляют на невестах метки?

— Чтобы не перепутать с другой девушкой, — ядовито фыркнула я.

Он будто и не услышал.

— Это поводок. Тот самый, что связывает Ветер с горной цепью. Он же соединяет невидимой пуповиной невесту и жениха. Когда-то очень давно мне подумалось, что, если избавиться он носительницы этой связи, удастся освободиться и от цепи тоже. Но, представь моё разочарование, когда оказалось, что раны невест передаются мне! Сколько бы девушек я не забирал, как бы не пытался, какие бы способы не изыскивал… Связь нерушима. Подумать только, если бы за последние пять лет ты сломала шею, свалившись с яблони, убила бы и меня заодно. Это было бы неловко, ведь так?

Неловко… Я едва не взвыла от обиды. Знать бы, что Ветер вручил мне топор и сам лёг на плаху! Я убила бы себя в тот же день, что получила метку! Но теперь… теперь метка жениха не у него, а у Полоха. И… Боги! Так вот, куда делся порез! Где-то далеко отсюда он расцвёл на коже моего жениха!

«Я не собираюсь убивать тебя. По крайней мере, не сейчас. И не я»

— Ты хочешь убить… Полоха? — пролепетала я.

Самодовольного, нахального, невыносимого… Нет! Я не могу этого позволить!

— Хочу? О нет, у меня нет ни малейшего желания его убивать! Впрочем, это не значит, что я этого не сделаю. Видишь ли, дорогая невеста, — я скривилась, — дар Ветра — как вода. Как только один носитель умирает, он тут же заполняет другой подходящий сосуд. И, если Полох вдруг случайно погибнет, единственным подходящим сосудом станет твой покорный слуга, вернувшийся с того света.

— Очень жаль, что ты не соизволил остаться мёртвым. — Мне не хотелось знать ни как он распрощался с жизнью, ни как воскрес. Единственное, что было важно, сказал мне Полох в первый же день: прежний Ветер сдох и больше не вернётся. Очень жаль, что это не оказалось правдой… — Полох знал?

— Что я не умер? Я не стал делиться с ним планом, ведь в него входила смерть нового обладателя дара. Вряд ли сынок счёл бы благородным поступком умереть ради меня. А Рея умеет хранить секреты…

— Рея?!

— А кто, как ты думаешь, смешал зелье? Выпив его, я пролежал без дыхания достаточно, чтобы сынок взглянул на тело и пожелал мне скорейшего съедения червями. А потом я благополучно отправился в ваш поганый городишко. Мерзкое местечко!

— Оно не было таковым, пока ты в него не явился.

Он едва заметно поклонился, как бы принимая похвалу.

— Ничего. Как только Полоха не станет и дар вернётся ко мне, я сравняю это место с землёй. Оно порядком мне надоело за годы.

Я нервно хихикнула. Потом ещё раз. И, наконец, расхохоталась в голос. Брови собеседника поползли на лоб: неужели невеста сошла с ума?

— Да ты болен! Ты идиот! Для чего всё это?! Дар и так был твоим, пока ты сам не передал его Полоху!

— Тш-ш-ш-ш, — смуглый палец прижался к моим губам. Кажется, издевательский смех здорово нервировал монстра. — У меня был дар. Но было и кое-что ещё. С силой Ветра в комплекте идёт поводок. Мы не можем покинуть горную цепь. Мы — грёбаные сторожевые псы. А я намерен сломать эту клетку. Поэтому я создал нового Ветра. Это было непросто, потому что далеко не каждая женщина способна понести от ши и продолжить наш род! А потом ещё двадцать лет терпел этого ублюдка, не имея возможности куда-то деть.

— Очень сочувствую, — иронично кивнула я. — Подумать только! Воспитывать собственного ребёнка!

Ветер продолжал, не замечая издёвки:

— Всё шло по плану. Просто замечательно! Но кое-кто вмешался. Кое-кто, кому я отрывал бы голову снова и снова, получая от этого неимоверное удовольствие!

— Папа… — прошептала я.

— Да. Этот сукин сын напал на меня ночью. Не слишком героический поступок, не правда ли? Пришлось прикончить его. И знаешь, что выяснилось? Что дар Ветра не желает служить убийце! Магия начала покидать меня по капле и в конце концов полностью перешла к… — он усмехнулся, — более достойному. Пришлось действовать быстрее и грубее, чем я собирался. Пришлось подключить твоего пустоголового дружка, чтобы не убивать вас своими руками. Ведь вряд ли магия ши простит второе убийство.

— Второе?! А как же мать Полоха? Остальные невесты? Я видела их портреты!

Ветер фыркнул.

— Ну ты совсем уж в чудовища меня не записывай, девочка. Пытать — пытал. Пускал кровь, мучал… Каюсь, не без удовольствия. Но убивать ни в чём неповинных женщин? О нет, пожив со мной, они предпочитали сами наложить на себя руки. А если на моих снова окажется кровь, магия, чего доброго, вернётся к источнику, а не ко мне. Разве нам это нужно? О нет, дорогая, нам это совсем не нужно! Не беспокойся, милая Тисса! Ваша с Полохом смерть не будет бессмысленной! С вашей гибелью разорвётся поводок, а дар вернётся к истинному хозяину.

«И тогда на свет явится не чудовище Предгорья, а чудовище, сила которого не ограничена ничем», — мысленно закончила я.

— Не правда ли, подменить мученика — чудесная затея? Сынок, правда, вряд ли бы её оценил… Очень жаль, что изящество задумки испортил твой возлюбленный папаша. К счастью, я хорошо импровизирую. К тому же, — он сделал паузу, — мне всё равно, кто из участников моего плана погибнет. Я ведь всегда могу выбрать новую невесту, зачать нового сына и… попробовать ещё раз.

Не соображая, что делаю, я резко подалась вперёд и боднула его в челюсть лбом. Попробовать ещё раз?! Загубить ещё несколько жизней?! Нет, не позволю!

Он выругался и наотмашь ударил меня.

— Мне очень, очень жаль, что не могу убить тебя лично, — прошелестел он. — Я сделал бы это медленно и с превеликим наслаждением. Но и посмотреть, как тебя убивает дружок-тугодум тоже приятно. Ради такого зрелища не грех и задержаться в вашем городишке.

Ударив, он разбил мне губы в кровь. Я ощущала её привкус и наверняка выглядела как безумная, улыбаясь.

— Тогда ты просчитался. Рой ни за что меня не убьёт.

Ветер достал из-за манжета платок и бережно вытер мне рот. Потом прислушался к чему-то и удовлетворённо протянул:

— Как думаешь, если у него будет выбор между твоей жизнью и спасением всего города, что он выберет?

Я обмерла. Потому что точно знала, что ни один здравомыслящий человек не выберет жизнь одного вместо жизни сотен.

Прокатившийся по улице ветер грохнул оконными рамами о стену. С подоконника сдуло горшок с геранью, он упал на пол и вдребезги разбился.

Пытающий меня всё это время огонь метки отступил.

А снаружи начинался ураган.

— Наконец-то. Я уж было решил, что невеста не настолько дорога моему сыну. Впрочем, зову метки сложно противостоять. Он явился бы даже если бы не хотел.

«Не хотел!»

Уверена, Полох и не хотел спускаться в Предгорье. К чему ему невеста, предавшая и бросившая? Испугавшаяся, как только жених показал своё истинное лицо? К чему ему невеста, не умеющая летать? Он не хотел искать меня, он лишь был вынужден.

И теперь он в бешенстве.

Ветер гнул деревья и срывал черепицу с крыш; он рвал занавески, мечущиеся в непритворённых окнах, и сбивал с дороги торопящихся людей. С истошным мявом вдоль улицы пролетел кот. Попытался уцепиться когтями за ствол яблони, но не удержался и, кувыркнувшись, продолжил полёт.

Господин Ветер гневался. И только я знала, что гневался он именно на меня.

Полох не знал, что я исчезла не по своей воле. Он помнил лишь, что невеста явилась к нему в непотребном виде и призналась, что собирается покинуть дом, где, сказать по правде, ей не чинили ни малейшего вреда. Дом, где к ней отнеслись лучше, чем в родительском. И теперь Полох был уверен, что я попросту сбежала, забыв, что нас всё ещё связывает метка. И он найдёт меня по ней. Найдёт и… боги знают, что сделает.

Одного Полох не знал. Что всё происходящее — план истинного монстра. Что это ему надо заманить в город чудовище с гор.

— Тисса!!! — громыхнуло в небе, и листья посыпались с веток шелестящим дождём.

Нет-нет-нет! Ему нельзя сюда! Пусть метка обжигает, когда мы порознь, но я уже убедилась: не убьёт. В отличие от его отца…

Старший Ветер потянулся и прошёлся к окну. Небрежно опустился на подоконник, любуясь творящейся снаружи вакханалией.

— Я уж и забыл, как прекрасен мой дар, если ничем его не сдерживать. Надеюсь, сын не сотрёт Предгорье прежде, чем до него доберусь я. Как думаешь, дорогая, он на это способен?

Не знаю, на что способен Полох, но свои способности я недооценивала. Их хватило и на то, чтобы тихонько встать, и на то, чтобы подкрасться к врагу.

Я прыгнула на него, не заботясь о том, что руки связаны. Если повезёт, он выпадет из окна. Если сделает это достаточно неловко (помоги мне боги!), — свернёт шею. Если не случится ни того ни другого, я хотя бы буду знать, что не сидела в углу напуганной мышкой, разглядывая спину убийцы отца.

Он перехватил меня, почти не поменяв позы.

— Ай-яй-яй! Какая непослушная девочка! Я не могу убить тебя, но, может, хотя бы хорошенько отшлёпать? Как думаешь?

— Я оторву тебе голову. Сделаю это голыми руками!

— Вот этими руками? — уточнил он, натягивая удерживающую меня верёвку. — Нет, так не пойдёт. Придётся научить тебя хорошим манерам.

Он бросил меня на пол. Руки не подставить — я сильно ушиблась, разбитые губы снова закровили. А он, опустившись на одно колено, уже нависал сверху.

— Тисса! Выходи, любимая, я знаю, что ты здесь! — снова прокричал Полох.

Помнил ли он, где находится дом моей матери? Догадается ли заглянуть сюда? Стоит ли ему вообще соваться или безопаснее забыть про глупую наивную Тиссу?

Суетливые мысли разом исчезли, когда Ветер задрал мою сорочку и шлёпнул по ягодице.

— Интересно, — задумчиво протянул он, — я успею с тобой развлечься?

Я брыкнулась, попыталась отползти, но он ухватил за талию и шлёпнул снова.

— Расслабься, дорогая. Уверяю, тебе понравится. Поначалу, по крайней мере… — Он схватил меня за косу, вынуждая выгнуться, как лук. Пробежался пальцами вдоль позвоночника вниз и вкрадчиво прошептал: — Будь послушной девочкой и тогда, возможно, я не сделаю больно.

Унижения хуже и представить невозможно! Я извивалась змеёй, пот вперемешку с кровью капал на пол, но его мои потуги только раззадорили.

Полох был близко. Он вихрем носился по городу, ломая заборы и уничтожая посевы.

— Если ты не выйдешь, я похороню этот город под обвалами! — крикнул жених, пролетая где-то совсем рядом с домом.

— Полох! — завопила я, но его отец саданул кулаком возле виска, на котором не до конца запеклась ссадина от предыдущего удара.

— Ты встретишься с ним тогда, когда я решу!

Спасение пришло, откуда я его и не ждала. Когда жадные руки уже приподняли мои бёдра и звякнула пряжка ремня, дверь в комнату распахнулась.

— Шляпа! — Глаза Роя походили на два блюдца. — Ты видел, что там снаружи… — Он не договорил. Уставился на представшую его взору картину и захлопнул рот.

— Пошёл вон, — кратко приказал ему Ветер. — Я позову, когда понадобишься.

Но смысл слов до него дошёл вряд ли. В мгновение ока Рой стал ярко-красным.

— Ах ты гнида!

Он подскочил к Ветру с прытью, которая водилась за ним разве что десять лет назад, когда Рой был гибким тощим мальчишкой. И с размаху ударил огромным кулаком. Наверняка Ветер легко мог бы увернуться. Если бы только допустил кощунственную мысль, что его зверушка покажет зубы.

Следующим движением Рой поставил меня на ноги. Как мог бережно вытер слёзы огромной лапищей.

— Ты в порядке?

— Нет! Нет, Рой, я не в порядке! Пусти, я убью эту тварь!

Сам же Ветер невозмутимо ощупал подбородок, на который пришёлся удар.

— Друг мой, ты обиделся? Не беспокойся, девка всё равно досталась бы тебе.

— Н-не… — Рой задыхался от злости. — Не смей прикасаться к ней, понял?

— Понял-понял, — примирительно поднял руки мерзавец. — Не смог устоять. Наша Тисса такая сладенькая, не правда ли? Тебе ли не знать, что она сама напрашивается!

Рой громко сглотнул слюну. Он знал. Он сегодня надеялся сделать то же самое, что не успел Ветер.

— Она моя, ясно? — уже спокойнее буркнул он.

— Разумеется!

— Да пошли вы оба!

Я попыталась сбежать, но в попытке защитить от приятеля Рой схватил меня так крепко, что было не вывернуться.

— Там… Этот явился, — мотнул друг головой в сторону окна.

Что Полох буянит в городе было и так ясно. Ветер свистел, деревья трещали, люди обеспокоенно звали домашних под крыши, которые тоже норовило сорвать ураганом. Кажется, Полох и правда готов был уничтожить Предгорье, если не получит меня.

— Замечательно! — обрадовался злодей. — Значит, пора перейти к самой интересной части нашего сотрудничества.

— Рой, не слушай его! Он обманывает тебя! Он всем врёт!

— И это не отменяет того факта, что каждый из нас получит то, чего хочет, — не стал отпираться Ветер. — Самое время спасти город от чудовища, не находишь? А то ещё немного — и спасать будет нечего.

Рой обеспокоенно покосился на улицу. Действительно стоило торопиться: тучи пыли сгустили воздух, с гор доносился грохот камней.

— Ну? Вперёд, герой! — подбодрил его приятель. — Где твой меч?

Уверена, ноги друга стали ватными. Шутка ли: выйти один на один против монстра, который только утром играючи раскидал целый отряд!

Но он послушался. Вышел в кухню мимо сжавшейся в уголке мамы, а там и на крыльцо, подняв по дороге прислонённый к стене, как веник, меч. Спустился во двор и пошёл по улице. Туда, где столбом стояла пыль. Он и не заметил, в какой момент недруг забрал у него меня, пообещав присмотреть. А чтобы не рыпалась, придавил лезвие ножа к моей шее.

— И чтобы ни звука, — предупредил Ветер.

Если ещё удавалось хранить молчание, пока он тащил меня к площади, то увидев парящего над ней жениха, я потеряла рассудок. Он завис над помостом, заставляя вспоминать тот день, когда спустился за невестой с небес. Одна его нога была прямой, вторая согнута в колене; на щеке кровоточил порез — близнец того, который получила я; руки безостановочно рисовали невидимые узоры в воздухе и тот, повинуясь приказу, закручивался смерчами, набирал обороты и сносил всё на своём пути. Отломились ставни в ближайших домах, алыми всполохами расцветали то тут, то там сдёрнутые флаги, провалилась кровля рынка.

— Полох, беги! — заорала я что есть мочи, за что тут же получила ощутимый тычок кулаком в бок.

Но он услышал. Воздух словно замер вместе с Полохом. Флаги, обломки досок, листья и пыль — всё мгновенно осело, рухнуло и упало.

— Отец?

— Трогательное воссоединение, — прыснул Ветер-старший. — Простишь, если не брошусь в твои объятия, сынок?

— Ты мёртв, — произнёс Полох с такой уверенностью, что покойнику следовало бы вернуться в первоначальное состояние хотя бы из вежливости.

— Какое-то время был, — согласился тот. — Но, как видишь, теперь я в порядке. Благодарю за беспокойство. Хотя похороны, признаться, могли бы быть и поторжественнее. Представляешь, дорогая, — это он уже ко мне, — родной сын не удосужился сложить для отца костёр! Велел слугам сбросить труп в пропасть и плюнуть сверху. Признаться, в этот момент я решил, что не такие уж мы и разные…

Полох медленно опустился на землю.

— Любимая, ты в порядке? — тихо спросил он, благоразумно не делая резких движений: он прекрасно видел нож у моего горла.

— Не очень, — нервно хохотнула я. — Они хотят убить тебя.

— Не удивлён, — обезоруживающе улыбнулся жених, а потом перевёл взгляд на отца. — Хочешь меня убить? Вперёд. Но для этого придётся выпустить мою невесту.

— Не придётся. — Мерзавец вернул улыбку сыну. — У меня есть для этого вторые руки. Рой, мальчик мой, сделай милость: убей чудовище с гор.

Рой с готовностью нацелился остриём меча в грудь Полоха.

— Серьёзно? — приподнял бровь тот. — У этого заморыша нет ни единого шанса со мной справиться.

Злодей ударил себя ладонью по лбу.

— Ах да, совсем забыл! Рой, мальчик мой! Я же обещал тебе секрет, который поможет справиться с Ветром. Ну так вот он! — Он легонько чиркнул ножом по моей шее, совсем слегка оцарапав, и точно такая же рана появилась у моего жениха. Полох растерянно ощупал порез. — Они связаны. Чтобы убить Ветер, тебе нужно всего лишь зарезать эту девку. Намного проще, чем драться с монстром, верно?

— Что? — Меч в руке Роя задрожал.

— Убей эту девку, — раздельно повторил советчик, — и спасёшь всё Предгорье. Убьёшь монстра. Станешь, — длинная пауза, — героем!

— Я не хочу…

— Не хочешь быть героем?

— Не хочу убивать Тиссу!

По виску Полоха скатилась капля пота. Это уже была не ссора жениха с невестой. Он не просто явился забрать меня домой, он угодил в ловушку. В ту самую, в которой уже сидела я. И внезапно оказалось, что она очень и очень крепка.

— Прости, — шевельнул губами Полох. — Я не знал, не думал, что метка так опасна для тебя… Я… Я знаю, что делать! — Он прикрыл глаза и нараспев произнёс: — Я отпускаю тебя. Ши-анха шаалм…

— Не стоит этого делать, — оборвал его отец, пощекотав меня лезвием. — Пока она связана с тобой, я не могу её убить. Но, как ты думаешь, что первое я сделаю, если эта связь исчезнет? Мне ведь нужно будет на ком-то сорвать злость. Ты помнишь, мне всегда нужен кто-то, на ком можно сорваться, сынок.

— Ты отпускаешь? — Нож вдруг перестал существовать. Как и тот, кто его держал, и Рой. Остались только я и жених. — Что это значит?

Раздавшийся над ухом смешок вернул меня в реальность.

— Какая очаровательная наивность! Ненаглядный не сказал тебе? Чтобы снять метку достаточно ритуальной фразы. Не то что бы я когда-то прибегал к этому способу, но он есть.

Полох дёрнулся, но заставить отца замолчать был не в силах.

— Ты знал? — безнадёжно спросила я. — Полох, ты знал, что связь можно разорвать так?

Он процедил:

— Не с самого начала… Я узнал это от ши.

— Так ты врал мне?!

Конечно, он врал! Разве я заслужила правду? Глупая наивная девчонка! Он использовал меня так же, как и все остальные. Как жители Предгорья. Как мама.

— Я… не мог отпустить тебя.

— Почему?! Почему ты не мог, Полох?!

Он посмотрел мне в глаза. И этот взгляд разлился по телу огнём в разы сильнее того, которым жгла метка невесты.

— Да потому что полюбил! После Зелёной ночи я понял, что больше не могу удерживать тебя. Поэтому и отправился искать ши. Но потом… Потом мы застряли в горах. И ты заботилась… Ты была добра ко мне! Я просто не мог тебя отпустить!

«Ты невеста Ветра, Тисса. Смирись»

— И как долго… ты собирался… врать мне?

Полох отвёл взгляд. Он говорил тихо-тихо.

— Ты была бы счастлива со мной…

— Ну разве не прелестно? — влез старший Ветер. — Держать возлюбленную невесту взаперти до конца её дней! Нет, ты всё-таки мой мальчик! Ведь примерно то же самое я сделал с твоей матерью.

— Не смей говорить о моей матери!

Он бросился к нам со скоростью молнии, но и злодей был не промах: развернулся вместе со мной в охапке к Рою.

— Убей её! Живо!

Клинок смотрел в мой беззащитный живот. Много ли надо, чтобы вспороть его вместе с тонкой тканью сорочки?

Но Полох, сменив направление, вдруг бросился на Роя, а не на отца.

Ступня в мягком сапоге врезалась в крепкую грудь, Рой повалился, но тут же вскочил, отмахнулся мечом, и опять рванул ко мне.

— Он уничтожит весь город! — стращал злодей. — Если ты не убьёшь монстра, предгорцы тебе этого не простят!

Полох снова сбил Роя. Треск, крик и свист клинка — всё слилось в единое целое.

— Плевать я хотел на ваш город! Я заберу Тиссу и уйду!

— Вот именно. Он заберёт её. Он ни за что не позволит, чтобы она досталась тебе! Так пусть лучше никому не достанется. Убей. Убей её!

Я кусалась и царапалась, лезвие задевало кожу, из-за чего у жениха тоже одна за другой появлялись раны.

— Рой, прекрати! Ты же мой друг!

Выбрав момент, Ветер глубоко полоснул меня ножом по плечу. Мы с Полохом вскрикнули одновременно, разделяя боль на двоих. Но, если я лишь забилась в крепких руках, жених отвлёкся и получил сильный удар крестовиной меча. Куда более худощавый, чем предгорский силач, он упал и осоловело замотал головой. И, пока не поднялся, Рой развернулся ко мне.

— Я никогда не был тебе другом. Я всегда любил тебя, Тисса. Но, наверное, нам и правда не суждено быть вместе.

Горячее дыхание над ухом стало ещё жарче, нетерпеливее.

— Убей!

Рой шагнул к нам. Полох отчаянно взмахнул рукой, надеясь отбросить его, но Рой устоял. Этот единственный и самый важный удар он сумеет нанести.

— Рой!

— Нет!

— Давай же, мой мальчик!

Клинок с трудом вошёл в плоть. Чудовищный чавкающий звук, растерянный вздох… Руки Ветра отпустили меня — вот сейчас упаду! Вот сейчас придёт боль, а из вспоротого живота польётся… В памяти всплыла алая вышивка свадебного платья.

Нечто тяжёлое упало на землю — не иначе мешок картошки уронили. Больше покойник не издал ни звука.

Я опустила взгляд: лезвие прижалось к боку. Оно клеймило кожу потусторонним холодом, но не моя кровь его испачкала. Меч прошёл рядом с рёбрами, но вонзился в того, кто стоял позади. И это его, Ветра, труп заливал рудой помост. Больше не оживёт.

Рой замер близко-близко, всё ещё не решаясь выпустить из стиснутой ладони рукоять.

— Рой?

Что-то было в нём. Что-то доселе невиданное. Он улыбался, словно где-то впереди рассмотрел нечто, что давно искал.

— Не вышло из меня героя… — проговорил он, а на его рубашке расцвело алое пятно.

Нож Ветра всё-таки не остался без дела. В последний миг он выбрал себе цель и вспорол шею возле ключицы защитника Предгорья.

Рой покачнулся. Вперёд, назад… Точно никак не мог решить, куда падать, и, наконец, завалился на меня.

Полох подоспел как раз вовремя, чтобы не дать ему меня придавить. Едва дождавшись, пока жених подхватит кинжал отца и разрежет стягивающие мои руки верёвки, я уложила голову раненого на колени. Неумело прижала крошечный смертоносный порез, из которого, пульсируя, вытекала жизнь. Пшеничные кудри прилипли к мокрому лбу. Я убрала их, хотя и понимала, что никому это уже не нужно. — Рой! Рой, держись! Всё хорошо будет! Всё будет хорошо, слышишь?

Полох накрыл мою руку своей, куда более уверенно зажимая рану.

— Боюсь уже не будет, любимая…

— Нет! Нет, не говори так! Рой, ну ты не же собираешься умирать?! Рой, не вздумай!

Друг с трудом растянул бледные губы, хотя улыбкой это не назвал бы даже законченный оптимист. Или идиот.

— Конечно, не собираюсь…

— Рой, пожалуйста…

Слёзы капали на его щёки и было уже не разобрать, кто из нас двоих рыдает. Ярко-алая лужа росла, несмотря на наши наивные попытки её остановить. Ещё немного — и станет достаточно большой, чтобы её приметила Дарящая Покой.

Рой опустил веки, и я испугалась, что он сделал это в последний раз. Но парень лишь собирался с силами для прощания:

— Он убил Лаина. Лаин был мне… что батька. Мне жаль… что не узнал мерзавца. А теперь… — Воздух с трудом пробирался в его грудь, а паузы между словами становились всё длиннее. — Теперь я сделал хоть что-то хорошее.

— Ты сделал очень много хорошего… — Пальцы были красными и липкими, но я не обращала на это внимания, успокаивающе гладила друга по волосам. — Ты спас меня…

— Я тебя чуть не убил… Я… знаешь… я ведь хотел… хотел убить тебя. Прости, Тисса.

— Но ты не сделал этого! Ты спас Предгорье, поборол злодея, ты… ты… Рой? Рой! Ты стал героем! — Я легонько пихнула его. Раз, другой. Затем отчаянно потрясла. — Рой!

Прикосновение губ к макушке заставило замереть. Полох обнял меня двумя руками: зажимать рану больше не имело смысла.

— Он не слышит тебя, любимая.

— Нет, не правда! Он сейчас… Сейчас…

Но Рой не открыл глаз. Не веселиться ему на ярмарках, не развлекать девок, играючи поднимая сразу четверых, не мечтать о славе и почёте.

Я всё смотрела на него. Хотела отвернуться, прикрыть мертвенно бледное лицо тряпицей, но не могла пошевелиться. Только где-то далеко-далеко утешающе шептал Полох.

— Мне жаль, любимая. Мне правда очень-очень жаль. Если бы я мог что-то исправить… — Он стиснул меня, до синяков сжимая плечи. А потом решился: — Ши-анха шаалм диаре. Я отпускаю тебя. Прости, что не нашёл в себе сил сделать это раньше.

Это мог бы понять лишь тот, кто после раскалённой бани нырял в ледяной прорубь. Распиравший изнутри жар сменился сковывающим чресла холодом, а потом нутро заново вскипело и… точно лопнула струна. Я всем телом ощущала её натяжение. Она дребезжала от напряжения, держалась из последних сил, а потом отпустила. Так легко и дурно стало! Точно свалились связывающие меня оковы!

Горы шевельнулись. Грохотнул гром, посыпались к подножиям валуны, превращаясь в каменное крошево. А на вершине Звёздного пика, словно огромный нарыв, созрела иссиня-чёрная туча.

Связь разрушилась.

Метка невесты исчезла. Больше нас с Полохом ничто не связывало.

— Что ты наделал?

— То, что стоило сделать ещё у ши. Но я слишком боялся тебя потерять.

Он подался вперёд, но замер, не коснувшись губами моего виска: больше не жених, он не имел права на поцелуй. Я вцепилась в его рукав.

— Прости меня… — Напуганный, одинокий, нелюбимый мальчик, впервые встретивший ту, кто проявил к нему немного нежности. Конечно, он не хотел отпускать меня! И конечно он был напуган куда сильнее, чем я. — Я не пыталась сбежать от тебя, не хотела обидеть!

— Я знаю. Прощай… любимая.

Он отрывисто поднялся. Каждый шаг давался с трудом, точно хотелось развернуться и бежать совсем в другую сторону, но он двигался прочь. Вышел на открытое место, слегка согнул колени и… не взлетел. Полох вытянул руки вдоль тела, но снова остался стоять. Магия больше не поднимала его в небо.

Он недоумённо переступил с ноги на ногу. Уйти красиво не получилось.

— Что произошло? — Бывший жених оглянулся, точно я могла знать ответ.

И я его знала! Догадалась благодаря болтливости покойного Ветра.

— Ты разорвал поводок…

— Это невозможно!

— Ты сделал то единственное, что ни за что не сделал бы твой отец: ты отпустил невесту. Разорвал нашу связь и тем самым разорвал свою связь с горами. Ты свободен, Полох!

Я нерешительно пошевелилась. Хотелось разделить с ним нечаянную радость или утешить. Хоть что-то, но сделать, чтобы он не озирался так потерянно, как оставшийся один в чужом городе мальчишка.

— И теперь у меня нет дара? Я не могу летать. — Он повёл рукой, надеясь сдвинуть с места валяющиеся окрест щепки. — Я ничего больше не могу.

Возможно, оно и к лучшему? Сила Ветра никому не принесла радости, лишь сеяла ненависть и смерть.

Чего мы не знали, так это того, что у нашего с Полохом разговора имелись свидетели. Далеко не все предгорцы попрятались по домам. Некоторые выбрали в качестве убежища полуразрушенный рынок. И, если, пока кипела драка, они не рисковали высунуть из него нос, то теперь всё изменилось. К тому же, как только буря утихла, горожане поспешили выяснить, что же стало с её источником. Во главе этой ватаги, задыхаясь от непривычной нагрузки, бежала моя мама.

— Ну же, ну! Торопитесь! — подгоняла Ара. — Выступим супротив монстра всем миром!

Подумать только, на что способна эта женщина! Собрала соседей и каким-то чудом убедила вооружиться для решающего боя. И, главное, чего ради? Или… кого?

— Тисса, доченька! — Она словно на невидимую стену налетела. Не удержавшись, рухнула после бега на колени. Зажала рот, чтобы не закричать при виде двух трупов, и подползла ко мне. — Доченька! Живая! Прости, прости меня, дуру! Они сказали, что ты рассудком помутилась, что всё сделают сами… А я… Я… Прости меня, Тисса! Прости, родная!

Когда умер папа, она не плакала. Стояла с непроницаемым лицом, не позволяя себе ни кричать, ни лить слёзы. Лишь позже, ночами, я слышала, как из спальни доносились сдавленные хрипы…

А вот теперь Ара плакала. Плакала горько и честно.

— Мама…

Она схватила меня за измазанные кровью руки и принялась их целовать.

— Прости меня, доченька, прости… — судорожно шептала она. — Я всё сделала неправильно! Всё-всё! Нужно было спрятать, когда тебе удалось сбежать от господина, нужно было вовсе ему не отдавать… Я дура, дура! Прости, родная! Век перед тобою буду виниться! Никогда не отпущу больше!

Взбудораженные Арой соседи растерянно топтались на площади. Не было ни драки, ни урагана, а вот задор остался. Куда девать?

И тогда на свет выбрались те немногие, кто прятался на рынке и незримо следил за происходящим. Кто догадался бы, что погибель нам принесёт ребёнок. Светловолосый мальчишка с курносым носом и веснушками меньше всего походил на предвестника смерти. Но именно он ткнул в Полоха пальцем и прокричал:

— А у Ветра-то больше нету колдунства!

Быть может, если бы не он, в суете про Полоха забыли бы вовсе. Наверняка иные узнали бы в одном из покойников господина Ветра, на том и закончился бы век правления монстра. Но теперь все взгляды были обращены к наследнику. К моему бывшему жениху. Ведь все видели, что именно он управлял бурей, едва не разрушившей Предгорье. Именно он угрожал уничтожить город, если не найдёт меня.

И теперь он был беззащитен.

— Бей Ветра! — заверещали в толпе.

И люди, десятилетиями живущие в страхе, сорвались с мест.

Я закричала, указывая на мертвеца:

— Стойте! Это он, он Ветер! Он обманывал вас и прятался на виду!

Но если кто и бросил походя взгляд на лежавшего в чёрном пятне мужчину, то предпочёл не задерживать на нём внимания.

Я рванулась к Полоху.

— Тисса, доченька!

— Мама, пусти!

Но она вцепилась в мои запястья с немыслимой силой.

— Не пущу! Я была плохой матерью, не защитила тебя, когда должна была! Не отпущу тебя больше! Останься со мной, милая!

Полох не мог сбежать или ответить горожанам магией, но и сдаваться без боя не собирался. Он увернулся от одного, кувыркнулся, избегая столкновения с другим; поднырнул под мощную руку кузнеца, заставив того нанести удар ни в чём неповинному усмарю. Он сражался как танцевал. Легко и непринуждённо, изгибаясь и проворачиваясь. Один на один он победил бы любого.

Но против Полоха был целый город.

— Мама останови их! Полох ни в чём не виноват! — Я едва заставила её повернуться в сторону покойного Ветра. — Вот этот убил папу. Это и есть Ветер, и он мёртв! Он обманул всех вас! Полох — его сын!

Женщина с трудом, но узнавала мертвеца. Больше Ветер не прятался под широкополой шляпой, и стало ясно, кого она впустила в дом, поверив в мнимое спасение дочери.

Ара замотала головой, избавляясь от наваждения.

— Ну и пусть! Мы прервём их поганый род, и тебя у меня больше никто не посмеет забрать! Я люблю тебя, милая! Я никому тебя…

Я вырвала руки. На этот раз испачканные рудой ладони легко выскользнули.

А я проговорила:

— Может быть когда-то ты и была способна на любовь. Может быть, когда-то даже снова этому научишься. Но не сейчас. Ты не имеешь ни малейшего понятия о любви.

— А ты?! Ты разве имеешь, глупая девчонка?! Я пытаюсь спасти тебя!

— Я? — Я выпрямилась и посмотрела на мужчину, принимающего последний бой. Господина Ветра. Полоха. Хмеля. Жениха. Да не всё ли равно, как его называть?! — Думаю, что да.

Мой голос прозвучал набатом. В нём сквозил далёкий грохот горы.

— Разойдитесь!

Те, кто стоял ближе, испуганно вздрогнули. Иные предпочли последовать совету и действительно ретировались: всё равно пробиться в гущу событий, где кипело настоящее сражение, не получалось. Но большинство продолжило драку.

— Я сказала, стойте!

На крик отозвался гром, а Звёздный пик пошевелился, вспарывая брюхо чёрной тучи.

Но жаждущих крови людей уже не образумить.

Полох сражался там, в центре площади. По сравнению с тем же кузнецом или крепким мельником он был почти болезненно худ, но зато изящен и отчаянно смел. Но даже безумие сражения не может дать одному сил, способных противостоять сотне.

А вот любовь — может.

Крошечная искра вспыхнула где-то между лопатками. Она пустила корни, раскрыла листья и поползла лозой к кончикам пальцев. Магия наполнила всё моё существо. Она распирала изнутри, рвалась наружу. Её стало так много, что невозможно устоять на земле… и подошвы моих сапог оторвались от неё.

— Я СКАЗАЛА ПРОЧЬ!!!

Вихрь зародился в моих ладонях. Вспорхнул с них маленькой птичкой и тут же развернул крылья, превращаясь в оружие. Он пронёсся через площадь, сбивая людей с ног, ломая оружие. Он расчистил дорогу между мной и женихом.

И я пошла… нет, полетела по этому пути, не глядя по сторонам. Видя только расширившиеся от удивления глаза Полоха. Я подлетела к нему. Протянула руки.

— Это невозможно, — прошептал он.

— Невозможно, — согласилась я.

Но это происходило.

Оторопь предгорцев быстро прошла. Они набросились на нас волной ненависти.

— Бей шлюху Ветра! Она такая же как он! Монстр проклял нашу Тиссу!

Мама пихалась локтями, пытаясь вразумить тех, кого сама же и привела:

— Это же Тисса! Вы что делаете?! Это Тисса! Остановитесь!

Но, видно, чтобы тебя расслышали на земле, воистину нужно подняться в небо.

— Лучше бы тебе спасаться, любимая, — хмыкнул Полох.

Я встала рядом с женихом, стискивая его ладонь, и фыркнула:

— Вот ещё.

Рядом с ним я готова бороться не только с целым городом, но и со всем миром. И плевать, кто победит, если мы будем вместе.

Сумею ли я в действительности убить? Да ещё и там, где сама выросла, тех, кого знала с младенчества?

Навряд ли. И огороди боги каждого от подобного решения!

Но на сей раз решение приняли за меня.

Молния разрезала воздух и огненной стрелой ударила в центр площади, прямо у наших ног. Грома за нею не последовало. Нападающие отпрянули, трое бросили оружие, четверо начали истово молиться.

Горы взяли слово.

Небо потемнело — его целиком заполнила налившаяся на вершине Звёздного пика туча. Накрывшую город тишину не решался нарушить никто. Не скулила собака, прячась от грозы под крыльцом, не скрипели давно не смазанные петли, не голосили люди, явившиеся чинить расправу.

В полнейшей тишине поднебесье разорвала ещё одна молния, на мгновение осветив покрытую мраком площадь. И она осветила кое-что ещё: столпившихся у помоста людей окружили существа. Некоторые из них были высоки и неуклюжи, походили на груды камней; иные словно были сотканы изо льда и снега; и ши, похожие на помесь растений и человека, тоже стояли среди них.

Ещё одна молния, так и не аукнувшася громом, показала, как жрица ши медленно и неотвратимо двигается меж людей. Никто не рискнул преградить ей дорогу. Она подошла к нам, как бы отгораживая от предгорцев, и негромко произнесла:

— Слушайте.

Она говорила на понятном языке. А может вовсе и не так. Может, напротив, язык ши вдруг всплыл из памяти тех, кто внимал ему. Так или иначе, но предгорцы слушали. Слышал даже тот, кто попытался в страхе закрыть уши. Её голос достигал самого глубокого подвала и самой древней старухи, не способной встать с постели и потому оставшейся в избе.

Очередная молния, длинная и яркая, озарила суровое лицо жрицы с трепещущими на нём листьями. И снова гром не отозвался на вспышку.

— Когда-то очень давно народ ши был един. Мы жили в мире, и магия была частью этого мира. Но потом появилось зло. Оно пустило корни в сердца наших людей, и магия начала исчезать. Решение, принятое нами, было тяжёлым. Пришлось разделить семьи, отнять детей у родителей, разлучить любимых. Всё это мы сделали, чтобы уберечь тех, в ком осталась искра, от тех, в ком она погасла. Мы, носители магии, ушли в горы. Мы поселились на Звёздном пике и отгородились от тех, кто мог явиться к нам из низин, стражем.

Полох саркастично хмыкнул — он-то участи стража успел хлебнуть сполна. Но, когда жрица осуждающе на него шикнула, очень правдоподобно изобразил раскаяние и жестами показал, что держит рот на замке.

Ши долго не решалась продолжить речь. Видно, непросто давались ей заготовленные слова. Но, оглядев присутствующих, она всё же набралась духу.

— Но мы ошиблись, — с торжественной горечью признала она. — Добро невозможно без зла, как и зло не существует без добра. Отгородившись от тех, кого считали недостойными, мы не только обрекли их на медленную гибель, но и сами зачахли. Нельзя разделять единое целое. И доказательством тому стала искра магии, зародившаяся в самом сердце тьмы.

Я смогла сообразить, что речь обо мне, только благодаря Полоху.

— Так вот ты кто. Искра в сердце тьмы, — хохотнул он, но почему-то вместо насмешки в его интонациях я уловила восхищение.

Жрица подошла ко мне и матерински погладила по щеке.

— Спустя столетия народ ши должен снова стать единым. Ты показала нам это, девочка. — Закончила она тихо. Я и то едва сумела разобрать, не говоря уже о прочих: — Быть может, тогда каждый из нас сумеет стать лучше.

В легендах пишут, что такие речи принимают с ликованием. На деле же слушатели пребывали в растерянности. Ещё долго речь жрицы передавалась из уст в уста, обсуждалась и перевиралась. К счастью, сама ши была рядом, чтобы пресечь зарождающиеся споры.

Но у нас с Полохом не было желания воочию следить за тем, как воспримут предгорцы новость о волшебных предках и с добром ли встретят новых братьев. Горы успели опостылить нам обоим и, раз уж теперь поводок не мешал Ветру покинуть их…

— Жаль, что нам так и не довелось полетать вместе. Что же, у тебя хватит силёнок меня поднять? — съехидничал жених.

— Но, если уроню, не жалуйся! — предупредила я.

— То есть, как это не жалуйся? Я потерял магию. Жалобы — всё, что у меня осталось!

В нашу шуточную перепалку влезла ши. Она потрепала Полоха по волосам и, подумав, вытащила из его уха серёжку-коготь.

— Почему же ты потерял магию, Ветер? Разве ты лишил кого-то жизни?

— Нет, — сморщился Полох, старательно припоминая, не пришиб ли кого, пока носился по городу. — Но когда поводок исчез…

— То исчез только поводок, — закончила за него ши. — Твой дар на месте. Просто он стал немного… иным. И придётся заново учиться им пользоваться.

Полох наморщил лоб, а потом вдруг по-мальчишески задорно улыбнулся и обнял меня за плечи.

— Что ж, любимая, так просто тебе от меня не отделаться. Станешь моей… — он многозначительно понизил голос и закончил с придыханием, касаясь губами шеи: — учительницей?

Полёт давался легко, как дыхание. Словно последние пять лет я провела не взаперти под материным надзором, а в небе, учась проворачиваться вниз головой, кувыркаться и ввинчиваться в облака.

Рукава платья развевались крыльями, трепетали на ветру, а ледяной воздух бодрил поцелуями.

Я нырнула в наплывшую на солнце тучку, растрепала усыпанные бисером капель волосы и, раскинув руки, снова устремилась вниз, прямо к вершинам гор, угрожающе посверкивающим на свету. Забрала в сторону, огибая Звёздный пик, приветливо помахала ледяному великану, отлёживающему снежные бока. Тот медлительно повернулся, но, пока поднял льдистую ладонь, я была уже далеко.

Полох грозился снова связать меня меткой, если буду улетать без него. Правильно делал, наверное: опьянённая восторгом, я забывала о времени и возвращалась домой тогда, когда покрытые тонкой корочкой льда ноги совсем теряли чувствительность.

Думаю, он просто ревновал. Меня к полётам или полёты ко мне… Бывший господин вынужденно заново осваивал навык. Получалось тяжело, ведь прежде Ветер управлял воздушными потоками, а теперь приходилось доверяться магии ши, как другу.

Вот и сегодня я сбежала полетать сразу же, как Полох отправился в Предгорье. Он спускался туда всё чаще в последнее время и таинственно отмалчивался о цели визитов. И никто, включая Рею, не мог отговорить его от этих прогулок. Хотя последняя и грозилась отхлестать хворостиной.

— Чего мне бояться? — самодовольно хмыкал Полох. — Город под присмотром ши. И, знаешь, действительно кажется, что горожане подобрели после того, как народ снова стал един. Глядишь, к нашему возвращению вы с Лайко тоже спуститесь с гор…

— Чаго я там не видала? — Рея сварливо поджимала губы. — Тьху!

Я с трудом сдержала улыбку, вспоминая, как заботливая старушка командовала нами во время восстановления особняка. Ей бы ещё плётку — получился бы грозный надсмотрщик! Впрочем, Рея справлялась и без плети, одним веником. Вчера я хорошенько получила им пониже спины, когда старая горничная поймала меня на улице без плаща. И сегодня получу, если не удастся вернуться незамеченной.

Уже опускаясь к балкону, я поняла: не удастся. Рея с грозным видом бродила туда-сюда, сердито обрывая потихоньку увядающие листья вьюнка. К груди она прижимала тёплый меховой плащ, который я так и не удосужилась накинуть: летать в нём было сущее наказание!

— Горюшко! — возопила старушка, едва меня завидев. — Застудишьси!

— Наоборот, жарко!

Оправданий Рея не слушала. Цепко поймала за подол, подтянула, заставив опуститься на террасу, и укутала накидкой — один нос снаружи остался.

— Ой, горе-то какое, горе, — причитала она, запинывая меня в спальню Полоха. — Ну хде ж ето видано, шобы молодёжь стариков бросала… Да к самым холодам…

Покамест не до конца собранная поклажа стояла тут же. Рея никак не хотела смириться с тем, что «любимые детушки» намерены упорхнуть из гнезда. Да ладно бы в ближайший город, так нет! В неведомые дали собрались! Мир повидать! Тху!

— Баба Рея, мы же не навсегда уезжаем!

Но старушка знай ругалась:

— Чуяло моё серденько, чуяло! Не жди от табя добра, горюшко! Забрала мою дитятку из дому! А я ж его во такого во махонького на коленках держала! Он же сам сябе поисть не сготовит, куды яму из-под маво крыла?!

— Ничего, прокормимся как-нибудь, — я обняла её в попытке утешить и сразу поняла, что не случайно горничная обнаружила моё исчезновение.

Старушка приволокла очередную корзину провизии и уже распихала по сумкам, замаскировав сверху одеждой. Поэтому теперь от моих платьев завораживающе пахло пирогами с луком, а от книг Полоха — колбасой.

— Баба Рея, ну куда нам столько?! Не съедим!

Я принялась выкладывать, чтобы, как уже не единожды убедилась, обнаружить паёк на прежнем месте уже к вечеру.

— А шо не съедите, то понадку… в смысле, выкинете. Всё лучше, чем оголодать. Вы у мене и без того тош-шие — страх! И ладно ышо Полох, но ты-то, ты как?! Наедай, горюшко! Наедай бока! Как иначе-то женщине? Женщине надобно крепкой быть, шобы разом семерых родить, восьмерых выкормить!

Я смущённо икнула и надкусила пирожок, но от покрасневших ушей это внимание всё равно не отвлекло.

Нам с Полохом далеко было не то что до семерых и восьмерых. Бывший жених вовсе в спальню к себе не пускал, отшучиваясь, мол, теперь я ему не невеста, так что нечего развратничать.

Неожиданно посерьёзнев, старушка подалась вперёд и вцепилась в мои плечи.

— Ты во шо, горюшко… — робко начала она. — Ежели вдруг табе прежний Ветер тогда, в Предгорье, чаго наболтал… Ты б яму не шибко-то верила…

Ну конечно! Рея не раз уже пыталась осторожно вызнать, не рассказал ли отец Полоха мне о роли горничной в своём чудесном воскрешении. Я отмалчивалась: чего волновать старушку? Пусть думает, что я не ведаю правды… Но Рея лучше других знала, что чудовище с гор слишком любит прихвастнуть, чтобы умолчать о такой хитрой затее. И я всё же признала:

— Я знаю, кто смешал ему зелье, баба Рея. И знаю, кто спрятал тело, пока монстр не очнулся.

Сухие узкие губы задрожали: вот проведает Полох, что женщина, воспитавшая его как родного, виновна в его бедах, что тогда будет?

— Горюшко…

— И я ничего не скажу Полоху, — закончила я, прикасаясь к её похолодевшим рукам. — Не только я была здесь в ловушке, верно? Ты тоже не могла ни уйти, ни ослушаться. Ведь в особняке жил одинокий напуганный мальчик, о котором некому было позаботиться, кроме тебя. И, чтобы его защитить от монстра, ты пошла бы на что угодно.

Старушка так и проглотила загодя заготовленные слова. Закусила губу и разревелась.

— Родненькая моя! На кого же вы нас покида-а-а-аете?! Господин к путешествиям непривычный, ыш-шо ноженьки натрёт, у няво кожа-то шо у младенчика!

В этот самый момент в комнату вошёл Полох. Запыхавшийся, румяный! Вольно ему было спускаться в Предгорье с неба. Теперь, путешествуя туда-обратно по вновь разобранному ходу для слуг, он оценил, каково нам, простым людям, преодолевать расстояния на своих двоих. И мысль о том, что его ноженьки непривычны к длительным походам тоже всё чаще посещала бывшего монстра с гор. Однако он лишь усмехнулся, небрежно скинул на кровать сюртук и тихонько звякнувший свёрток сукна и чмокнул старушку в морщинистую щёку.

— Какой я тебе теперь господин, Рея? Это Тисса госпожа гор. Она получше меня летает.

— А коли не господин, — тут же нашлась горничная, — то пущай слухает, шо старшие советуют! Неча вам к осени уезжать! Може по весне… Или летом… А там, глядишь, и вовсе не понадобится…

Будь её воля, старушка привязала бы нас верёвочками к юбке. С её точки зрения, поводок Ветра был не так уж и плох. Кабы он ещё и от дома далеко не позволял отходить без присмотра, было бы совсем хорошо. Но что уж… Птенцы выросли, в клетке их не удержать. Остаётся лишь надеяться, что в гости как-нибудь залетят.

Унюхав захованные в сумках пироги, Полох ловко избежал очередного нагоняя старушки.

— А чем это пахнет так вкусно?

Рея подскочила, точно её укололи шилом в ягодицу.

— Пирожки! Там же… горят… заболтали вы меня! — попеняла она и стрелой выскочила из спальни.

Ветер заговорщицки подмигнул. Он выдвинул нижний ящик стола и рукоятью вперёд протянул мне нож, в котором я узнала тот самый, заготовленный для брачного ритуала. Сберёг на память!

— Это зачем?

— Пригодится, — усмехнулся Полох и потянул меня на балкон, не забыв прихватить свёрток с кровати. — Вдруг я ляпну что-то такое, что тебе захочется снова его использовать?

— Ты постоянно ляпаешь такое, что мне его хочется использовать, — фыркнула я.

Зажав под мышкой свёрток, он упёрся ладонями в перила, собираясь с духом. И как же красив от был в этот миг! Растерянный, смущённый… Ветер беспокойно трепал его волосы, а расслабленная поза не могла скрыть внутреннего напряжения.

Но вместе с тем от Полоха исходила невыразимая решительность и сила. Хотелось прильнуть к нему, отдаться каждой искрой души. Но когда я уже шагнула вперёд, Полох резко выдохнул и развернулся ко мне.

— Это неправильно, — заявил он и начал неудержимо краснеть.

— Что неправильно?

— Неправильно отправляться в путешествие… так.

Я уж испугалась: передумал! Послушался Рею, решил остаться в привычных местах… И, конечно же, я останусь с ним. Если не прогонит. Но смогу ли жить здесь счастливо и не думать больше, что там, за горной цепью?

— Полох…

— Неправильно отправляться в путь, когда мы друг другу никто.

Он опустился на одно колено и развернул суконный конверт.

На мягкой зелёной ткани величественно сверкали свадебные браслеты. Да не просто браслеты! Казалось, золотые ветви затрепещут на ветру, а листья зазвенят под дождём. Узор на свадебных браслетах в точности повторял рисунок исчезнувших свадебных меток.

Так вот для чего Полох снова и снова спускался в Предгорье! Только переселившиеся туда ши могли создать такое чудо!

Когда Полох вновь заговорил, голос его ощутимо осип:

— Вот если мы станем друг другу мужем и женой… Но, — он нервно хихикнул, — если ты предпочтёшь пырнуть меня ножом, как при первой встрече…

Я не дала ему закончить. Бросилась на шею, от чего Полох едва не выронил браслеты. А он вскочил и, оторвав от земли, закружил меня в объятиях. И не нужен был никакой дар, чтобы ощутить в тот миг, как ветер наполняет крылья.

Конец

Ребята, спасибо большое за то, что прошли этот путь вместе с Полохом, Тиссой и вашим любимым автором!

Без поддержки, замечательных комментарев, добрых слов и наград эта история была бы совсем другой или не была бы вовсе!

Я уже вовсю готовлю новую книгу в мрачно-романтичном антураже и очень надеюсь, что она понравится вам не меньше, чем "Ветер".

И вот вам её спойлерный кусочек: