Эпикур считается основателем одной из четырех главных школ эпохи эллинизма: наряду с эпикурейцами в это время были популярны стоики, скептики и неоплатоники. Историки обычно начало этой эпохи связывают с завоеваниями Александра Македонского. Однако провести хронологическую черту между классической и эллинистической мыслью непросто. Аристотель фактически жил в эту эпоху, но оставался философом классической Греции, в то время как жившие ранее киники уже предвещали философию эллинизма. Отличие, скорее, заключается в том, что философия эллинизма – это философия империи, в то время как классическая – полиса. Для полисной философии человек, понимаемый как «животное политическое» и как микрокосм, оказывается гомологичным полису, а затем и космосу. Но внутри империи человек не может себя осознавать тождественным социуму – его голос просто не слышен на площади, он не может телесно, глазами, ногами, как того требовал в своей «Политике» Аристотель, измерить империю; он зачастую не может охватить умом процессы, определяемые верховной властью, находящейся далеко от простого человека. Он чувствует себя потерянным в несоразмерном ему мире. Поэтому возникают различные специфические тревоги и страхи, а также необходимость их преодолеть и вернуть человеку гармонию с самим собой и миром.

Вместе с тем появляется частное пространство, которого почти не было в классическую эпоху, выходящее за рамки социального и даже противостоящее ему. Личность должна опираться на какие-то «автономные» добродетели и представления о морали, поскольку общество уже не может предложить ей этические нормы. Именно это является главным устремлением всех эллинистических школ: найти основания автономной этики ради исцеления души. Можно сказать, что главные школы эллинизма были конкурирующими психотерапевтическими школами. Эта деятельность была очень востребована не только любителями мудрости, но и широкой публикой. Философия становилась популярной и, более того, оставалась такой и дальше: сторонники эпикурейцев, скептиков, стоиков были во все последующие времена.

Само слово «эпикур» в переводе означает «защитник», «спаситель». Некоторые исследователи полагают, что это не имя, а сознательно выбранное прозвище. Эпикур родился в 341 или 340 году до н. э., в 10-й или 7-й день гамелиона (конец января) на острове Самосе. Этот остров в 439 г. до н. э. был захвачен афинянами под предводительством Перикла. Отец Эпикура Неокл был афинским гражданином, клерухом, получившим как колонист небольшой надел земли (клер), недостаточный для того, чтобы прокормить семью. Поэтому он зарабатывал на жизнь, будучи школьным учителем, и Эпикур продолжил дело отца. Мать, Херестрата, зарабатывала, читая заклинания в чужих домах, и противники Эпикура распускали слухи, что Эпикур помогал в этом матери. Если это так, то можно понять, почему Эпикур пришел к мысли о тщетности обращения к богам за помощью. В 14 лет Эпикур спросил у своего учителя грамматики, что значит слово «хаос» в «Теогонии» Гесиода. Учитель сказал, что на такой вопрос может ответить только философ, и это стало импульсом для обращения Эпикура к философии. В пятнадцатилетнем возрасте Эпикур оказывается в малоазийском городе Теос, где в школе последователя Демокрита Навсифана знакомится с атомизмом, который ляжет в основу его философской системы. Недруги Эпикура будут потом злословить, что он списал свои труды с «Треножника» Навсифана, поэтому Эпикур часто нелестно отзывался о своем учителе, чтобы подчеркнуть свою оригинальность, вплоть до того, что называл его, как передает Диоген Лаэртский, «слизнем, неучем, плутом и бабнем»[1]. Затем в 18 лет Эпикур отправился в Афины, где по обычаю того времени стал эфебом – молодым человеком, обязанным нести военную службу для обретения полноты гражданских прав. В Афинах он также изучал философию, среди его учителей называют перипатетика Праксифана и платоника Ксенофана. Неизвестно, был ли действительно Эпикур их учеником, однако ясно, что его знакомство с философией не исчерпывалось изучением Демокрита. Сам же Эпикур утверждал, что он не является чьим-либо учеником.

В 322 году до н. э. регент македонской империи Пердикка вынудил афинских клерухов покинуть Самос, и Неокл с семьей перебрались в Колофон. Эпикур вернулся к семье и в 310 году до н. э. основал собственную школу. Затем он долгое время жил в Митилене и Лампсаке, а в 306 году до н. э. обосновался в Афинах, где купил знаменитый сад за стенами города (возможно, он так и не обрел всех прав, позволявших покупать землю в самом городе), в котором и собирались его ученики.

Остаток жизни он прожил в своей школе, получившей название «Сад», лозунг на воротах которой гласил: «Гость, тебе здесь будет хорошо. Здесь удовольствие – высшее благо», занимаясь написанием трудов и общением с учениками.

Эпикур был очень плодовитым автором, написавшим около 300 книг, однако сохранились лишь три письма (к Геродоту, Пифоклу и Менекею), собрания афоризмов, известные под названием «Главные мысли» и «Ватиканское собрание», фрагменты труда «О природе», обнаруженные в XVIII веке в геркуланских папирусах и содержащие множество трудов эпикурейцев, прежде всего Филодема Гадарского (предположительно это рукописи из его библиотеки), Метродора Лампсакского, Деметрия Лаконского, Колота, Полистрата и других.

Главная часть учения Эпикура – этика, учащая счастливой жизни. Однако, прежде чем обратиться к этике, необходимо очистить разум от ошибок в мышлении и неправильного восприятия мира. Чтобы избавить человека от тревог и дать ему душевное равновесие, нужно понять причины страхов, главными из которых являются страх перед богами и страх перед смертью. Поэтому Эпикур исследует логику (или, точнее, канонику, как он это называл) и физику. Но, изучая эти дисциплины, нужно иметь в виду конечную этическую цель. Эпикура интересует не то, как устроены мышление и мир, а то, как мы должны мыслить и воспринимать мир, чтобы стать счастливыми: «Если бы нас не смущали подозрения, не имеют ли к нам какого отношения небесные явления или смерть, и если бы не смущало неведение пределов страданий и желаний, то нам незачем было бы даже изучать природу»[3].

Стоики, соперники эпикурейцев, также делили философию на эти три дисциплины и выражали их соотношение при помощи метафоры сада: логика – ограда, физика – деревья, этика – плоды. Сад Эпикура стал как бы воплощенной метафорой.

Учение о познании Эпикур называет каноникой, от слова «канон» (правило), а не логикой или диалектикой, как у других философов. Эпикур полагал, что сложные гносеологические теории, вроде платоновской или стоической, только запутывают людей. Он также не считал нужным выделять канонику в особую часть философии, считая ее предварительной частью физики.

Человек может мыслить ясно, если он будет полагаться на три простых «критерия» познания: ощущение (αἰσθήσεις), предвосхищение (προλήψεις) и претерпевание (πάθη). Содержание ощущения всегда является истинным: даже если нам что-то видится во сне или в состоянии умопомрачения, все равно то, что мы ощущаем, равно самому себе. Мы не можем опровергнуть ощущения ни другим ощущением, поскольку все ощущения равноценны, ни рассуждением, поскольку все рассуждения основаны на ощущениях. Об истинности ощущений говорили еще софисты, согласно которым «человек есть мера всех вещей»: если человек с больной гортанью воспринимает мед как горький, то он для него именно таков, равно как для здорового – сладок. Но софисты полагали, что ощущения не дают нам основания выносить разумные суждения о том, каковы вещи сами по себе, каков вкус меда на самом деле. Согласно же Эпикуру ощущение дает нам прямой доступ к вещи. Ведь вещи постоянно испускают свои материальные копии, эйдолоны, сохраняющие их характеристики, которые на нас физически воздействуют так, как если бы вещь воздействовала непосредственно (подробнее об этом в разделе про физику). Разумеется, порой мы видим оптические иллюзии, например, переломанную ложку в стакане с водой. Однако совершенно истинно, что ложка в воде нам представляется такой, и было бы странно, если бы она казалась целой. Обманываемся мы, только если выносим суждение, что ложка сломана; однако при ближайшем рассмотрении, вынув ложку, мы убеждаемся в ее целостности. Конечно, есть ряд факторов, которые препятствуют нашему восприятию: удаленное расстояние до воспринимаемого предмета, состояние нашего организма и органов восприятия, среда (туман, темнота), сохранность полученного впечатления. Однако благодаря опыту все эти препятствия устранимы. Проблема, которая ставила в тупик софистов и скептиков, – какова башня, видимая издали, круглая или прямоугольная в плане, – решается легко, нужно лишь подойти к башне. Ошибочные и поспешные выводы, которые мы можем сделать, не дискредитируют чувственное познание в целом; напротив, сомнения могут основываться только на несомненном основании. Эпикур делает софистам и скептикам такое возражение: «Если ты борешься со всеми ощущениями, тебе не на что будет сослаться при суждении о тех из них, которые, по твоим словам, лживы»[4]. Схожее рассуждение высказывает крупнейший философ и логик XX века Людвиг Витгенштейн, разрабатывая свою теорию достоверности: «Попытавшийся усомниться во всем не дошел бы до сомнения в чем-то. Игра в сомнение уже предполагает уверенность» (О достоверности, 115). Ученик Эпикура Колот в сочинении «О том, что невозможно жить, если следовать учению других философов», обращенном к правителю Египта Птолемею, подверг критике все скептически направленные учения, в которых высказано сомнение в истинности чувственного знания: Демокрита, Парменида, Эмпедокла, Сократа, Мелисса, Платона, Стильпона, киренаиков и Аркесилая. Каждый пассаж он начинал со слов: «Как можно жить, если…» – люди, отрицающие истинность чувств, не смогут есть или перемещаться, защититься от угроз и, более того, не смогут даже сказать, живы они или мертвы.

Однако в гносеологии Эпикура возникает другая проблема: как нам познавать небесные объекты? Ведь о полетах тогда люди лишь мечтали. Этот вопрос очень важен, ибо именно неправильное восприятие небесных явлений, грома, молнии, образов, рождающихся в облаках, порождает страх перед богами. Эти проблему можно решить, если строить гипотезы, которые не должны противоречить земному опыту; таких равно истинных гипотез может быть несколько, однако все они исключают «баснословие», то есть возведение небесных явлений к деятельности богов. Эта позиция вызывала удивление у критиков Эпикура, а порой и смущение у его последователей. Ведь если существуют противоречащие гипотезы, то только одна из них может быть верной. Сторонники Эпикура указывали на то, что любое физическое явление может быть результатом множества причин, и теория Эпикура имеет в виду это. Другие указывали, что, например, затмение Луны, может вызываться в одном случае тем, что между Землей и небом возникает какой-то объект, в другом – что на Луну падает тень Земли. Лукреций вообще высказывал смелое предположение, что если гипотезы радикально исключают друг друга, то это значит, что в одном из множества миров истинной оказывается одна гипотеза, а в другом – другая (О природе вещей, V, 526–533). Но целью Эпикура отнюдь не было отыскать истинную причину снегопада или затмения: даже исключающие друг друга гипотезы в любом случае исключают действия богов, поэтому чем больше гипотез, тем лучше. Только в главных вопросах, касающихся достижения блаженства, нельзя допускать такой неопределенности.

Еще одна проблема в том, что главные понятия физики Эпикура – атомы и пустота, равно как их свойства, неявны (ἄδηλα), бесчувственны, как выражался Михайло Ломоносов – не даны нам в опыте. К представлению о таких вещах Эпикур приходит путем рассуждения, отталкиваясь от фактов опыта, которые рассматриваются как «знаки». Например, мы видим, как в мире происходит движение, и это понуждает нас принять, что существует пустота, в которой вещи могли бы двигаться. Позже принципы выведения явного из неявного подробно разрабатывает Филодем в трактате «О знаках». Согласно ему существует два способа рассуждения. Первый способ, исключения, предполагает жесткую логическую связь между неявной и очевидной вещами, такую, что если исключить неявную вещь, то придется исключить и очевидную. Например, в случае с движением и пустотой: если исключить существование пустоты, то придется исключить и существование движения. Второй способ, подобия, состоял в том, чтобы по очевидной вещи заключать о подобной или аналогичной ей неявной (например, если все известные нам люди смертны, то любой подобный им человек вне пределов нашего восприятия тоже смертен).

Претерпевания – наш внутренний опыт, наши чувства, из которых главными являются наслаждение и страдание. Они тоже всегда истинны: боль, которую ощущает человек, всегда боль, даже если она фантомная или неврологическая. Претерпевания определяют наше поведение: будем ли мы стремиться к чему-либо или избегать этого.

Предвосхищение, пролепсис, это образ некой вещи, сложившийся благодаря многократному опыту: если мы много раз видели лошадь, у нас формируется нечто вроде эмпирического понятия, которое всплывает в уме при слове «лошадь» и затем нам позволяет опознавать других лошадей и отличать их от коров. Природа предвосхищения вызывала споры. Порой пытались видеть в них априорные понятия, то есть существующие до опыта и определяющие опыт. И действительно, некоторые понятия имеют такой априорный характер, например, идея божества, существующая у всех людей, несмотря на то, что божество мало кому встречалось в опыте. Впрочем, тот факт, что у людей есть такая идея, также является эмпирическим. Однако остальные понятия едва ли можно счесть априорными. Сам Эпикур считал, что все без исключения понятия берутся из опыта: «все наши помышления возникают из ощущений в силу их совпадения, соразмерности, подобия или сопоставления, а разум лишь способствует этому»[5]. В отличие от концепций других философов, полагавших, что понятия нужно определять, и разрабатывавших сложные процедуры вроде диалектики или платоновского «припоминания» врожденных идей, пролепсис Эпикура как раз не нуждается в определении, поскольку базируется на чувственной очевидности. Чтобы правильно мыслить, нужно лишь держаться «первого значения» слова. Это первое значение не случайно и не является результатом соглашения: «Сама человеческая природа у каждого народа, испытывая особые чувства и получая особые впечатления, особым образом испускала воздух под влиянием каждого из этих чувств и впечатлений, по-разному в зависимости от разных мест, где обитали народы; лишь потом каждый народ установил у себя общие названия, чтобы меньше было двусмысленности в изъяснениях и чтобы они были короче»[6]. Такая теория позволяет разрешить проблему, которую в философии языка обсуждают до сих пор: если мы будем давать определение каждому слову, то нам потребуется давать определение словам, из которых состоит предыдущее определение, и так до бесконечности, и мы в таком случае вообще не сможем о чем-либо рассуждать.

Последователи Эпикура также разрабатывали четвертый критерий, «фантастический бросок мысли», эпиболэ: человек предполагает, что некий предмет в тумане – лошадь, а затем он может это проверить.

Гносеология Эпикура по большей части обращена к зрению как к основному чувству, но слух и обоняние действуют таким же образом. Что касается осязания и вкуса, то Эпикур отдельно не рассматривает их, по-видимому, из-за того, что в этом случае непосредственное воздействие предмета на орган чувств очевидно, а то, что очевидно, не требует объяснений.

Древнегреческие натурфилософы постоянно искали «архэ», первоначала, элементы, из которых создан мир. Найти такие первоначала непросто, они должны соответствовать ряду жестких критериев. Эти начала должны быть действительно первыми и простыми, такими, чтобы их нельзя было свести к еще более простым началам. Они должны быть понятными для нашего ума, поскольку являются не только онтологическими началами, частичками, из которых создано все существующее, но и гносеологическими, то есть основаниями познания сложных вещей. Они при всей простоте должны содержать в себе креативные принципы для создания бесконечного разнообразия предметов, свойств и событий. В кандидаты на роль первоначала выдвигались различные элементы, обнаруживаемые в природе: вода (Фалес), воздух (Анаксимен), огонь (Гераклит). Эмпедокл создал своего рода «таблицу Менделеева» из четырех элементов (вода, воздух, огонь и земля) и двух сил (любви и ненависти). Эта простая таблица, дополненная Аристотелем квинтэссенцией, пятым элементом, эфиром, из которого создан надлунный мир, прослужила людям более двух тысячелетий. Но некоторые натурфилософы не удовлетворялись поиском таких элементов в природе и полагали, что найти эти начала мы можем только путем размышлений. Так появились апейрон (беспредельное) Анаксимандра, гомеомерии (мельчайшие подобочастные) Анаксагора, а также атомы и пустота Демокрита, которые затем будет использовать Эпикур.

К идее атомов и пустоты, не данных нам непосредственно в опыте, можно прийти при помощи рассуждения. Пустота обосновывается тем фактом, что в мире есть движение. Обосновать существование атомов сложнее. Но очевидно, что все вещи в мире разрушаются. Если мы допустим, что любая из частей в свою очередь также разрушима, то непонятно, почему всё давно уже не стерлось в мельчайшую пыль и как из этой непрерывно разрушающейся пыли могут собираться вещи. Поэтому в основе всех изменений, любого возникновения и уничтожения, должны быть атомы, то есть буквально «нечто неделимое» (отметим, что сам Демокрит не использовал субстантивированное прилагательное «атом» как термин). Эпикурейцы усиливают этот аргумент таким рассуждением: если частицы делятся бесконечно, но обладают ненулевой протяженностью, то любой предмет состоит из бесконечного числа частиц, и сколь малы ни были бы частицы, их бесконечная сумма дает бесконечную величину. То есть любой предмет нашего мира должен был бы иметь бесконечный размер.

Концепция Демокрита была подвергнута критике Аристотелем. Какими бы малыми ни были атомы, они имеют некоторую пространственную протяженность, а значит, обладают частями и потенциально делимы. Любая протяженность делима, поэтому мы никогда не можем дойти до неделимого элемента, имеющего протяженность. Неделимой может быть только математическая точка, не имеющая вовсе протяженности, однако из таких точек мы не можем составить физическое тело. Это критическое замечание Эпикур, учившийся у перипатетика Праксифана, по-видимому, учел. Он не отрицает протяженности атома и наличия у него частей, однако не считает, что любой протяженный предмет обязательно должен быть делимым. Делимо только то, между частями чего имеется пустота, а атомы абсолютно плотны.

Аристотель также критикует концепцию движения Демокрита. Демокрит не считал, что у атомов есть собственный принцип движения, и допускал только внешний толчок, который запускает вихревое движение, подталкивающее затем само себя. Но откуда берется первоначальное движение? Что объясняет хаотичный характер движения атомов? Эпикур считает таким источником движения тяжесть атомов, которая побуждает их падать вниз, причем не хаотично, а прямо и с одинаково большой скоростью (тем самым предваряя эксперименты Стевина (1586) и Галилея (1589), доказывающие, что тела разных масс падают с одинаковым ускорением). Эта концепция в свою очередь также вызывала критические замечания. Где, собственно, у бесконечности верх и низ? Плутарх иронизировал, что Эпикур наделяет пустоту головой и ногами (Об упадке оракулов). Также возникает самая сложная проблема эпикурейской физики – как объяснить взаимодействие эти летящих параллельно друг другу атомов?

Помимо этого, есть и другие принципиальные отличия эпикуровской атомистики от демокритовской, не позволяющие говорить, что Эпикур «украл» физику у Демокрита. Согласно Демокриту, неделимые частицы могут иметь различные размеры, даже величиной в стол или Землю (впрочем, как бы ни был велик атом, мы все равно не сможем его увидеть в силу того, что атом, будучи простым, не может испускать «видностей», состоящих из атомов же). Они также имеют различные сложные формы, угловатые, шероховатые, крючковатые и т. д., и бесчисленное множество различных видов. Будучи различными по массе, они хаотично движутся с разной скоростью (Демокрит, в отличие от Эпикура, считал, что скорость падения пропорциональна массе тела). Они сталкиваются, схожие атомы притягиваются по принципу симпатии (впрочем, при этом сохраняя определенный промежуток), а порой и цепляются крючками и образуют различные вещи и бесконечное множество миров.

Однако самое большое и принципиальное отличие атомистических учений Демокрита и Эпикура заключается в их трактовке необходимости и свободы. Мир Демокрита оказывается абсолютно детерминистическим: состояние мира в настоящий момент предопределяется предыдущим состоянием как своего рода судьбой. Для Эпикура такая позиция еще более неприемлема, чем представление о том, что в события в мире происходят по воле богов. «Лучше уж верить басням о богах, чем покоряться судьбе, выдуманной физиками, – басни дают надежду умилостивить богов почитанием, в судьбе же заключена неумолимая неизбежность», – отмечает Эпикур в письме к Менекею. Поэтому его учение об атомах должно быть построено так, чтобы допускать в мире случайные события и свободные действия разумных существ.

Эпикур разрабатывает теорию клинамена (мельчайшего отклонения), самую сложную и оригинальную свою концепцию, призванную решить сразу несколько проблем – объяснить взаимодействие параллельно летящих атомов, спонтанные события в мире и поддержать свободу воли в этике. Для того, чтобы атомы вступили во взаимодействие, нужно допустить отклонение на минимально возможное расстояние, которое невозможно ни увидеть, ни помыслить. Физика и этика здесь оказываются максимально переплетенными: с одной стороны – коль скоро существуют спонтанные события в неживой природе, то тем более существует спонтанность и в нашей душе, с другой – от воспринимаемого нами факта свободы воли мы можем заключить, что в мире не все подчинено необходимости.

Эта концепция постоянно подвергалась критике и даже насмешкам. Плутарх писал: «Если нужно смеяться в философии, то смеяться можно над эйдолами, безмолвными, слепыми, бездушными, которые бродят бесчисленные смены лет, показываясь и блуждая всюду, вытекшие от всех еще живущих, от давно преданных сожжению и сгнивших»[7]. Более развернуто критикует идею клинамена Цицерон: «Эта выдумка <…> детски наивна <…> ведь само это отклонение мыслится совершенно произвольно (он говорит, что атом отклоняется без всякой причины, а разве может быть что-нибудь более недостойным (nihil turpius) для естествоиспытателя, чем утверждать, что нечто происходит без причины?). И он без всяких оснований лишает атом этого естественного движения всех тел. Или атомы бросают между собой жребий, которому отклониться, которому нет? И почему они отклоняются на ничтожнейшее расстояние, а не на большее?» (О пределах блага и зла). Он также выдвигал другое возражение: даже если допустить произвольное отклонение, то непонятно, как случайные столкновения могут породить столь сложные образования, как живые организмы, целые миры и даже блаженных богов, «всю красоту мира». Созерцание совершенства космоса, прекрасно организованного целого, издавна подталкивало философов к созданию телеологического доказательства бытия Бога: Бог существует, иначе, без существования божественного плана, сложно объяснить целесообразность, наблюдаемую в природе. Однако этот аргумент мало смущал эпикурейцев, не считавших мир совершенным. Лукреций разделывается с этим аргументом предельно кратко: «…отнюдь не божественной волею создан // Весь существующий мир: столь много в нем всяких пороков»[8] (О природе вещей, 2).

Однако в XX веке эта идея становится актуальной. Ее сравнивают с представлением о «свободе воли электронов» в современной физике, когда невозможно рассчитать, на какую орбиту перепрыгнет электрон. Литераторы и литературоведы также обращаются к идее клинамена – Альфред Жарри разрабатывает свою парафизику, она была важна для группы УЛИПО, Харолд Блум называет клинаменом одну из стратегий избегания подражания, Младен Долар отмечает влияние этой концепции на Джойса: «Знаменитое начало первого предложения «Поминок по Финнегану»: «…river run, past Eve and Adam’s, from swerve of shore to bend of bay…» (в переводе А. Волохонского: «…бег реки мимо Евы с Адамом, от береговой излучины до изгиба залива…»). Отклонение (в русском переводе – излучина) появляется в самом начале, и некоторые комментаторы усматривают здесь отсылку к Лукрецию и клинамену – самое уместное начало для романа, который должен объять всю вселенную». Неомарскисты Луи Альтюссер и Ален Бадью («Теория субъекта»), создавая концепции встречи и события, которые ничем каузально не обусловлены, также вдохновлялись этой идеей.

Взаимодействие атомов, основанное на едва постижимом разумом клинамене, приводит к тому, что возникают огромные совокупности атомов, порой образующие замкнутые системы, миры, в которых достигнут определенный гомеостаз, позволяющий существовать мирам достаточно долго. Этих миров может быть бесконечно много, они могут иметь различные формы, круглые или треугольные, и в них могут присутствовать различные формы жизни в зависимости от тех или иных семян, попавших в этот мир.

На атомистической теории основана своеобразная теория восприятия Эпикура. Образы предметов, называемые Эпикуром типами (оттисками) или эйдолами, видностями, (ед. ч. эйдолон, уменьшительное от эйдос (вид, идея); на латинском языке Лукреций называет их симулякрами), состоят из наиболее тонких атомов, непрерывно испускаемых телами и долго сохраняющими их «положение и движение». Атомы видностей настолько тонки, что непрерывное их испускание почти не уменьшает массу или объем предмета, тем более что некоторое умаление возмещается пополнением из окружающей среды. Поскольку эти атомы очень тонкие, они пролетают в промежутках между крупными атомами и практически не сталкиваются с ними, поэтому их скорость «невероятна», ведь именно такова изначальная скорость атомов, летящих в пустоте без сопротивления, и замедление происходит лишь тогда, когда атомы замедляются от столкновения с другими. Разумеется, минуя большое расстояние, видности истончаются и искажаются, встречают все больше препятствий, а также они поглощаются нашими глазами, предназначенными для уловления этих малых атомов.

Тело испускает эйдолон каждое минимальное мгновение, ненулевой промежуток времени, постижимый только разумом и не воспринимаемый чувственно. Мы же воспринимаем образ в течение чувственно воспринимаемого мгновения, охватывающего множество постижимых умом мгновений. Поэтому мы воспринимаем такой образ как единый, а не как серию дискретных образов. Это можно сравнить с видимым движущимся образом в кино, который состоит из смены 24-х неподвижных кадров в секунду, но зрением мы не успеваем воспринять каждый кадр отдельно. Это же объясняет удивительную насыщенность, живость и динамичность образов, которые, несмотря на их предельную тонкость, воспринимаются не как статичные призраки, а как копии плотных тел, ведь в любом минимальном схватываемом чувствами мгновении содержится множество образов, которые «всегда в месте любом в наличности и наготове» (Лукреций).

Проникновение видностей в глаза порождает ощущение, которое мыслится Эпикуром как реальное присутствие атомов видимого тела в наших органах восприятия. Таков же и механизм мышления – наиболее тонкие атомы, не улавливаемые даже глазом, проникают в мысль и становятся мысленными образами. Именно такое непосредственное вторжение предметов в нас может породить адекватные окружающему миру ощущения и мысли, чего не случилось бы, если бы ощущение происходило теми способами, которые описывают прежние натурфилософы, например, если вещь воздействует на воздух, который затем воздействует на наши органы (Демокрит), или благодаря тому, что вещи отражают лучи света, или же наш глаз испускает луч света (Эмпедокл).

Душа человека также состоит из атомов – из самых мелких, округлых и гладких частиц. Об этом свидетельствует скорость, с которой свершаются наши намерения, а также то, насколько подвижен наш дух. Эти частицы настолько мелкие, что в совокупности они обладают ничтожно малым весом, ведь вес человека практически не меняется после отделения души в процессе умирания.

Однако природа этих частиц не проста. Душа представляет собой смесь из ветра, жара и воздуха (или подобных им субстанций), а также четвертой, наиболее тонкой, субстанции, названия которой у нас нет (ἀκατονόμαστον), и мы не можем даже сказать, чему она подобна. Это своего рода «душа души», которая отвечает за ощущения и мышление, и приводит в движения остальные части, а затем и тело. В зависимости от того, воздействует ли эта четвертая субстанция на жар, ветер или воздух, мы чувствуем гнев, страх или умиротворенность. Преобладание той или иной субстанции определяет наш природный характер, равно как характер того или иного вида животных: рычащих львов, боязливых оленей или равнодушных быков.

Однако в процессе чувственности и мышления также большую роль играет тело, с которым переплетена душа. Тело не является помехой для мышления, как полагали платоники, или пассивным сосудом, через отверстия которого взирает душа. Сам зрачок видит, а не душа через него, ведь в таком случае душа видела бы еще лучше, если бы зрачок был удален. Душа заключена в теле, как вода в сосуде, и, находясь в ограниченном пространстве, непрерывно совершает колебательное движение, что и объясняет способность мыслить и чувствовать. Именно человеческое тело задает некую конфигурацию, определяющую особые движения души, поэтому невозможно ни их существование отдельно, ни переселение в нечеловеческие тела. Само тело также перенимает от души способность чувствовать. Если же этот сосуд будет разрушен, то атомы души разлетятся с большой скоростью по всему миру и, таким образом, не будут сохранять единство среди бурных ветров и ничего ощущать; равным образом лишится способности ощущать покинутое тело.

Лукреций единство души и тела обосновывает тем, что они вместе рождаются и гибнут, вместе проходят через различные этапы развития – младенец одинаково слаб и душой, и телом, у стариков одинаково заплетаются ноги и разум. Телесное заболевание вызывает расстройство души и наоборот. Вино одинаково туманит тело и дух.

Такое атомистическое понимание устройства души устраняет еще один источник страхов – смерть и угрозу загробных наказаний. Смерть – это отделение материальной души от тела. Следовательно, с одной стороны, атомы души неуничтожимы (и могут сложиться таким же образом вновь за бесконечное время), а с другой – после распадения тела и души нас не ждут какие-либо мучения в Аиде. Смерти не нужно бояться: пока мы есть, ее нет, когда она приходит, нас нет. Кроме того, мы уже были мертвы до нашего рождения и переживаем нечто близкое смерти во сне. Также такая позиция приучает к терпеливому перенесению боли (а Эпикур был очень больным человеком). Боль – это определенное состояние атомов, и нас больше страшит ожидание боли. Боль небольшая – переносима, а при непереносимой мы теряем сознание.

Наука о небесных явлениях составляет особую часть физики Эпикура. Создается впечатление, что метеорологические процессы интересуют его куда больше, чем земная физика, или же он полагает, что разумный человек при помощи собственного опыта может сам разобраться с явлениями поднебесного мира. При этом Эпикур формулирует принцип многообразия объяснений: любое метеорологическое явление можно объяснить множеством различных, порой взаимоисключающих, причин. Единственное требование заключается в том, что эти интерпретации не должны противоречить «тому, что происходит у нас на земле». Тем самым Эпикур выдвигает принцип единства занебесных и поднебесных законов, которые большинством философов разделялись, и только после наблюдений Тихо Браге и Иоганна Кеплера за эллиптической орбитой Марса и замедлением его движения в афелии этот принцип становится общепринятым. Однако в отличие от нововременных астрономов, стремящихся найти те данные, которые подтверждают одну и опровергают другую гипотезу, Эпикур перечисляет различные объяснения, данные прежними натурфилософами и изобретенные им самим, через «или», как совершенно равноправные. Так, «Величина солнца и других светил для нас такова, какова кажется <…>; сама же по себе она или больше видимой, или немного меньше, или равна ей»; все эти предположения не противоречат тем наблюдениям, которые может сделать любой пастух, идущий к костру, свет которого визуально мало меняется от приближения.

Почему Эпикур вводит принцип многообразия? Отчасти потому, что на то или иное явление может воздействовать множество факторов; так, град может приобретать округлую форму и потому, что капля воды замерзает равномерно, и потому, что неравномерности устраняются при трении градин друг о друга. Но главная причина в другом – «…наука о небесных явлениях, отдельно ли взятая или в связи с другими, не служит никакой иной цели, кроме как безмятежности духа и твердой уверенности»[9]. То есть главная цель метеорологии не построение научной картины какого-либо явления, а «бестревожное житье», которое невозможно, если люди тревожатся относительно гнева богов или ждут от них милости. А наши представления о богах в первую очередь порождаются наблюдением за небом, в котором блуждают оторвавшиеся от своих источников «метеорологические симулякры», как выразился Лукреций, принимаемые нами за богов. Наблюдая за явлениями земными, мы, как правило, воспринимаем оболочки, отлетающие от вещей, в единстве с самими вещами, и для богов остается мало места. Поэтому и предлагает Эпикур проверять? опыт наблюдения за небом нашим земным опытом.

Принимая в качестве верной только одну гипотезу из ряда столь же правдоподобных, мы рискуем соскользнуть в баснословие, то есть мифологический взгляд на мир. Ведь у древних греков не было возможностей научно обосновать именно эту гипотезу, поэтому основание приходится искать в божественном произволе. Напротив, даже если по мере совершенствования технологий наблюдения за небом окажется, что ни одна из предлагаемых гипотез не верна, это не опровергнет главный постулат Эпикура: «никакая божественная природа не посажена надзирать» над тем, что происходит на земле или на небе. Ведь если возможно простое объяснение явления, то нам нет нужды допускать неких божественных духов. Скажем, человек может, глядя на часы, помыслить механическое устройство, которое объясняет движение стрелок, и таким образом делает вывод, исходя из принципа простоты, что там нет придуманных Эдуардом Успенским маленьких «гарантийных человечков», которые двигали бы стрелки. Но, открыв часы, мы обнаруживаем, что они электронные. Получается, что этот человек ошибся относительно конкретного устройства этих часов (впрочем, Эпикур приводит открытый список возможных объяснений, «механические или…», так что для исправления ошибки ему нужно будет только добавить слово «электронные»), но он оказался прав, исключив «гарантийных человечков». А ведь именно в этом и состояла цель исследования.

Но на основе таких аналогий можно выдвигать самые разные гипотезы, например, «повороты в движении Солнца и Луны происходят, быть может, от искривления неба, с необходимостью происходящего время от времени; а быть может, и от сопротивления воздуха, или оттого, что всегда необходимое вещество отчасти уже сожжено, а отчасти еще нетронуто; или же оттого, что с самого начала эти светила получили такое кругообращение, что пошли по спирали». Гром может происходить «от вздувания ветра в полостях туч, как бывает и у нас в сосудах; или от рева огня в них, раздуваемого ветром; или от разрыва и раздвигания туч; или оттого, что тучи, затвердев, как лед, трутся друг о друга и ломаются»[10]. Все эти объяснения не противоречат очевидности и согласованности с видимыми явлениями.

То есть нам не обязательно знать истину о таких вещах, достаточно лишь стремиться, чтобы наши знания не противоречили очевидности. Ведь для Эпикура важно не знание о движении Солнца, а знание о том, что это движение происходит по естественным причинам, а не по воле богов. Таким образом устраняется главная причина наших страхов и надежд.

Однако неверно было бы считать Эпикура абсолютным атеистом. Он признавал существование богов, которые, как и все остальное, состоят из атомов и пустоты, потому теология оказывается у Эпикура частью физики. Боги, которых великое множество, столько, сколько людей (по принципу исономии), обладают совершенными телами, созданными из самих лучших атомов, поэтому они фактически бессмертны, абсолютно счастливы и не нуждаются ни в чем, прислушиваются к мольбам, не требуют ничего от нас и не угрожают наказаниями. Это обосновывается знаменитым аргументом: боги всеблагие, всезнающие и всемогущие. Но с этими свойствами несовместим контакт с нашим несовершенным миром, потому что получается, что боги либо не знают о наших бедствиях, либо не хотят нам помочь, либо не могут этого сделать. Но эта отстраненность богов к лучшему. Если бы боги слышали наши молитвы и исполняли их, то все бы люди погибли, поскольку мы часто желаем ближним зла.

Однако такую позицию, которая во времена Просвещения будет очень распространенной и будет названа «деизмом», некоторые критики, например Цицерон, считали криптоатеизмом. Что это за боги, если они не управляют Вселенной? И не является ли их существование в интермундиях (то есть межмировых пространствах) равнозначным для нас их несуществованию? Цицерон полагал, что на самом деле Эпикур был атеистом, но поскольку неблагочестие могло караться смертью, он, как благоразумный человек, не желал прямо отрицать существование богов и размещал их подальше от человека.

Однако эпикурейские рассуждения о богах можно счесть и весьма благочестивыми – ведь не оказывая физическое воздействие на нас, боги оказывают моральное, гораздо более сильное воздействие: они являются для нас вдохновляющим образцом правильной жизни. Сам же Эпикур воздавал должные почести богам, а его ученик Филодем из Гадары сочинял молитвы.

Из эпикуровской физики прямо следует ряд этических постулатов: не следует бояться смерти или богов. Но это лишь негативная терапия, избавляющая человека от тревоги. Эпикур разрабатывает и положительную терапию, наставляя людей в том, что им надлежит делать: избегать боли и стремиться к наслаждению (что одно и то же, так как наслаждение и есть отсутствие боли), причем между этими двумя состояниями нет каких-либо средних.

Наслаждение, основное понятие эпикурейской этики, должно быть совершенно ясным, причем даже для младенцев и животных, которые хорошо умеют отличать удовольствие от страдания. Однако критики Эпикура обращали внимание на то, что по существу это понятие не очень ясно и вызывает множество вопросов: тождественно ли удовольствие отсутствию страдания; что значит, что нет средних состояний, а есть либо наслаждение, либо страдание, ведь очевидно, что между пиршеством и пыткой есть множество других ситуаций? Эпикур негативно оценивает слишком сильное наслаждение, но где четкий критерий «слишком сильного»? Почему богатые люди, имеющие возможность предаваться любым удовольствиям, не свободны от страха богов и смерти? Напротив, распутник или отцеубийца, не боящийся ни богов, ни смерти, вовсе не становится блаженным?

Поэтому эпикурейцы были вынуждены проанализировать это понятие, выделить различные его типы. Наслаждения делятся на естественные и суетные, а естественные, в свою очередь, на необходимые и не необходимые. Счастье приносят только естественные необходимые удовольствия (хлеб для голодного, родниковая вода для жаждущего, немного вина и сыра по праздникам). Не необходимые тоже бывают полезны (например, деньги, ведь самому Эпикуру понадобилось 30 мин., чтобы купить Сад), но их наличие или отсутствие не предопределяют счастье. Что же касается суетных удовольствий (например, обжорство или половые излишества), то они приводят только к разочарованиям и болезням, поэтому их следует избегать. Следовательно, по утверждению самих стоиков, по образу жизни эпикуреец, в сущности, не отличался от стоиков. Другая классификация удовольствий – это «удовольствие движения» (κινητικόν) и «удовольствие состояния», или покоя (καταστηματικόν), выработанное в полемике со школой киренаиков, которую основал ученик Сократа Аристипп. Эпикура часто упрекали в том, что он заимствовал этику именно у киренаиков. Киренаики полагали, что удовольствие возникает в процессе удовлетворения потребностей или легкого возбуждения чувств, в то время как страдание – резкое возбуждение чувств и препятствие в удовлетворении потребностей. Таким образом, удовольствия возникают в движении и могут иметь различные степени (средние). Человек, находящийся в полном покое, не мог бы получать удовольствие. Но для эпикурейцев состояние наивысшего удовольствия и есть покой, когда человек не страдает от голода, холода или страха перед будущем. «Кинетические» же удовольствия не являются необходимыми, хотя и могут нас приводить к удовольствию покоя.

Хотя никакое наслаждение само по себе не зло, средства их достижения могут быть связаны с большими неприятностями и хлопотами, чем наслаждениями. Поэтому такие наслаждения следует обходить. Страдания также бывают разными. В принципе, страданий следует избегать, тем не менее, часто бывает так, что именно кратковременное страдание приводит к счастью – горькое лекарство или действия хирурга. Нужно оценивать сложную совокупность факторов, соизмеряя взаимосвязанные удовольствия и страдания. Но и в случае, когда человек не может избегнуть значительных страданий, это не мешает ему оставаться счастливым. Долгое страдание никогда не бывает непереносимым, а непереносимое – долгим, «а затяжные немощи доставляют плоти больше наслаждения, чем боли»[11]. Поэтому мудрец будет счастлив и в темнице, вспоминая о счастье, и даже под пыткой, зажаренный живьем в медном быке, в котором, согласно легенде, казнил своих политических оппонентов тиран города Агригента Фаларис. Сам Эпикур в предсмертном письме, описывая сильные боли, тем не менее испытывал счастье он сознания хорошо прожитой жизни.

Смерть, представляющая собой не более чем рассеяние атомов, еще менее, чем страдание, страшна мудрецу – пока мы живем, ее нет, когда она наступает, нас уже нет. Однако для эпикурейца, высоко ценящего дружбу, страдания может вызывать смерть друга. Эпикур советовал в таком случае предаваться радостным воспоминанием о дружбе с этим человеком. Добрая память о человеке – это своего рода бессмертие.

Также человека может тревожить не сам факт, что он умрет, а то, что он не знает, когда именно, и что жизнь может оказаться слишком короткой. Но жизнь любого человека бесконечно коротка по сравнению с вечностью. Счастье же измеряется не временем, а совершенством. Если человек достиг высшего блаженства, то он в этом становится равным богам, живущим бесконечно долго. В некотором смысле мудрец тем самым приобщается к вечности и бессмертию.

Хотя эпикурейцев упрекали в пренебрежении социальными и политическими проблемами и даже в сознательном эскапизме, у них была своеобразная социальная теория. Для эпикурейцев главным было малое общество, союз друзей, а не полис или империя. Хотя целью дружбы также является наслаждение, это наслаждение состоит не в выгоде, а в радости от духовного общения. Изначально отношения могут завязываться ради пользы: «нужно, чтобы что-нибудь ей положило начало (ведь и в землю мы бросаем семена), но потом она уже держится на том, что вся полнота наслаждения у друзей – общая»[12]. Эпикуреец испытывает удовольствие, когда делает благодеяние другу, а не когда получает. Ради друга он готов терпеть страдания и даже пойти на смерть.

Вместе с тем эпикурейцы вырабатывают и принципы жизни в большом социуме, из которых главный – «живи неприметно». В превратностях имперской политики нужно искать свой Сад, круг друзей.

Также Эпикур высоко ценит общественный договор, положенный в основу общества: не делать вреда и не претерпевать вреда. Этот принцип не тягостен мудрецу, поскольку он и так не желает никому вредить, но в той или иной степени защищает его от вреда со стороны других людей.

Эпикуреец Филодем позже сформулировал этику в виде тетрафармакоса, четырехчастного лекарства:

Сложилось так, что образ Эпикура стал жить своей жизнью отдельно от его учения и, по большей части, вопреки ему, что создает определенные сложности для читателя: Эпикур как бы двоится. Легенду об Эпикуре стали сочинять его недоброжелатели и конкуренты еще при его жизни, видя, как растет его популярность. Пожалуй, ни одних из философов не заслужил так несправедливо столь дурной славы, как Эпикур. Слово «эпикуреец» на протяжении веков было синонимом безбожника, эгоиста, эскаписта, сибарита, материалиста, человека, полностью погруженного в чувственные удовольствия. Противники Эпикура распускали о нем разнообразные слухи – что он страдал от обжорства, его дважды в день рвало с перекорма, был невоздержан… Ходило 50 писем непристойного содержания, приписываемых ему.

Негативное отношение к Эпикуру усугублялось по мере того, как после его смерти стал складываться и распространяться культ, подобный религиозному. Эпикуреизм стал распространяться не только в виде идей, но и в виде портретов, изображений на чашах, которые могли использоваться как предметы культа. На современном языке это можно было бы назвать мемами или медиавирусами – информацией, распространяющейся при помощи ярких визуально-вербальных образов. Примером такого мема может служить серебряная чаша для вина в форме небольшого модиуса, найденная при раскопках римской виллы Боскореале, расположенной неподалеку от города Помпеи и уничтоженной при знаменитом извержении Везувия в 79 году. На этой чаше изображены античные философы в виде скелетов; один из них представляет Эпикура. Он тянется к блюду, лежащему на трехногом столе, над которым написано изречение τὸ τέλος ἡδονή («цель – наслаждение»), а у его ног изображается поросенок на задних лапах, тянущийся к этому же блюду. Поросенок – образ, который с эпикурейцами связывали их противники; Гораций писал: «Хочешь смеяться – взгляни на меня: Эпикурова стада // Я поросенок: блестит моя шкура холеная жиром»[13]. Напротив Эпикура изображен также в виде скелета стоик Зенон с посохом и сумой нищего бродяги. Он неодобрительно указывает перстом на Эпикура. Отметим, что семантика «наслаждения» в этом изображении передается сразу на двух уровнях (даже не считая прямого лозунга): как при помощи отдельных элементов (блюдо на столе), так и при помощи главного приема, который организовывает изображение в целом – философы в виде скелетов, что должно нам напоминать о скоротечности жизни и тщете наших усилий. Таким образом получается, что Зенон как персонаж спорит с Эпикуром, однако, будучи изображенным, как и Эпикур, в виде скелета, он демонстрирует правоту эпикурейцев. Функционально эта чаша соответствует нашим гаджетам – это не одноразовый пластмассовый стаканчик для утилитарных нужд, а предмет роскоши, подчеркивающий престиж хозяина (как последняя модель айфона) и используемый для коммуникации – передачи друг другу, содержащий изображения и текст, его можно поворачивать (как бы скроллить) и комментировать в ходе дискуссии, причем не только устно, но и письменно, написав реплику непосредственно на кубке, как это сделала некая Гавия, начертавшая на кубке свое имя. Разумеется, у многих людей, не занимающихся тщательным изучением эпикурейских текстов, представление об эпикурейцах формировалось именно такими изображениями. Но хотя эпикурейцы (как и представители других школ) любили пиры, однако на этих пирах главной роскошью было общение, а стол был весьма скуден – бобы, сушеная рыба, глоток митиленского (то есть самого дешевого) вина.

Помимо упреков в безнравственном поведении Эпикуру выдвигались и другие обвинения. Распространено было мнение о заимствованиях и эклектизме. Физику он якобы украл у Демокрита, а этику у Аристиппа. Писатель и политик Плутарх из Херонеи в антиэпикуровском сочинении «Колот» подробно сравнивает Эпикура с Демокритом, Эмпедоклом, Парменидом, Платоном, Сократом и другими философами и приходит к выводу, что Эпикур заимствовал у них все ложное, но не понял истинного. Это мнение затем неоднократно воспроизводилось на протяжении веков; даже в XVII веке Лейбниц повторяет характеристику Эпикура как «неспособного заимствовать лучшее».

Некоторых апологетов былых римских доблестей возмущала аполитичная позиция эпикурейцев. Тому же Плутарху принадлежит ряд полемических сочинений против эпикурейства. В трактате, оспаривающем один из главных этических принципов эпикурейства «Хорошо ли сказано: «Живи незаметно?»», он писал: «Если бы Фемистокл скрывал свою жизнь от афинян, Камилл – от римлян, Платон – от Диона, то ни Эллада не одолела бы Ксеркса, ни город Рим не сохранил бы своего существования, ни Сицилия не была бы освобождена. Подобно тому, как свет делает нас друг для друга не только заметными, но и полезными, так, думается мне, известность доставляет добродетели не только славу, но и случай проявить себя на деле»[14]. Также в других трактатах – «Против Колота» (имеется в виду эпикуреец Колот из Лампсака) и «О том, что, следуя Эпикуру, невозможно жить счастливо» – Плутарх в противовес эпикурейской позиции обосновывает тезис «Хорошо жить – значит жить общественной жизнью».

Особенно негативное отношение к эпикуреизму было у христианских мыслителей. Уже в «Деяниях апостолов» изображается спор Павла с эпикурейцами (17, 16–18). Христианские мыслители охотно повторяли те обвинения, которые высказывали античные противники эпикурейцев. Августин изображает Эпикура в крайне комическом виде – как старика, ухлестывающего за служанками, заменяя пустоту темнотой: «…этот любитель роскоши, дозволивший атомам, как бы молодым служанкам (т. е. маленьким тельцам, которые он, наслаждаясь, ловил во мраке), не держаться своего пути, а уклоняться то туда, то сюда весьма произвольно, расточил через тяжбы все родовое имущество»[15].

Однако негативное отношение было вызвано не столько якобы развратным поведением эпикурейцев, сколько тем, что они отрицали бессмертие души. Именно это было абсолютно неприемлемым. Христианские клише емко и точно подытожил Данте в «Аде»:

Вместе с тем некоторые просвещенные христиане, считавшие эллинскую философию ступенькой к Христу, отмечали и положительные черты эпикуреизма: Климент Александрийский одобрительно относился к учению о познании, согласно которому вера (если быть точным, уверенность) есть предвосхищение рассудочного суждения, а, следовательно, никакое познание вообще не может быть без веры. Описывая различные удовольствия, необходимые и обходимые, естественные и неестественные, Иоанн Дамаскин воспроизводит схему Эпикура. А Августин вообще утверждал, что философию Эпикура можно признать наилучшей, если только согласиться с тем, что душа смертна.

Однако, несмотря на противодействие оппонентов, не чуждавшихся даже клеветы, влияние Эпикура ширилось. Согласно Диогену Лаэртскому, число его учеников «не измерить и целыми городами, и все ученики, прикованные к его учению словно песнями Сирен (кроме одного лишь Метродора Стратоникейского, который перебежал к Карнеаду едва ли не оттого, что тяготился безмерной добротою своего наставника)…»[17] Эпикурейцы старались во всем следовать доктрине своего учителя и редко привносили в эпикуреизм что-то свое, и то не целенаправленно. Зато они сохранили учение Эпикура, многочисленные труды которого, кроме нескольких писем и сборников цитат, были утрачены. Так, в Геркулануме Филодем из Гадары создал эпикурейский кружок и собрал богатую библиотеку. Но эти тексты были уничтожены и парадоксальным образом вместе с тем сохранены извержением Везувия в 79 году в виде обгоревших свитков, напоминающих кривые поленья, коими их и сочли первые изыскатели. А в малоазийском городе Эноанда последователь Эпикура Диоген велел высечь тексты эпикурейской школы на огромной каменной стене. Этот памятник эпикурейской мысли был уничтожен другой стихией, землетрясением, и ученые до сих пор собирают из крошечных камней слова и строки.

Почитавший Эпикура, нашедшего лекарство от страха, выше Цереры, подарившей людям обработку земли, и выше Либера (Вакха), научившего людей земледелию, латинский поэт Лукреций создал поэму «О природе вещей», в которой наиболее полно изложен эпикуреизм. Излагают эпикурейское учение и мыслители, не бывшие его сторонниками. Цицерон претендовал на то, что его изложение полнее, чем сочинения приверженцев, и описал в трактате «О пределах блага» своего друга, эпикурейца Луция Манлия Торквата. Некоторые важные идеи Эпикура излагает скептик Секст Эмпирик. А стоик Сенека, друживший с эпикурейцем Ауфидием Бассом, в «Письмах к Луцилию» приводит почти 50 «прекрасных, полезных и целительных» изречений «сорванных в чужих (то есть эпикурейских) садах».

Эпикур стал одним из наиболее популярных философов, к идеям которого обращались люди в различные времена. Однако и тексты самого Эпикура, и его последователей, и различные изложения можно уместить всего лишь в одну книгу. Восприятие Эпикура менялось. Долгое время его воспринимали как создателя довольно простой этической доктрины. Даже Гегель в своих «Лекциях по истории философии» полагал, что «мы… достаточно знаем о его учении, чтобы быть в состоянии правильно судить о нем в целом»[18], и даже совершенно серьезно молил богов, чтобы не нашлись и остальные произведения Эпикура. Будучи уверенным в том, что в целом ему философия Эпикура ясна, он часто снисходительно относился к тем или иным идеям эпикурейства: «Но мы не желаем дольше останавливаться на рассмотрении таких пустых слов и бессодержательных представлений. Мы не можем питать уважения к философским мыслям Эпикура, или, вернее, эти его соображения вовсе и не представляют собою мыслей».

Но постепенно на первый план выходили многочисленные противоречия и загадки эпикурейства. В XX веке историки философии скорее концентрировали внимание на темных местах, на лакунах эпикурейства. Возможно ли надеяться, что появятся новые источники, которые могут помочь нам лучше понять Эпикура?

В настоящее время современные технологии помогают ученым обнаруживать новые тексты, которые, казалось бы, навсегда утрачены. Значительная часть обширной библиотеки Филодема, похороненной под пеплом Везувия, сохранилась в виде обгоревших свитков, которые были сначала приняты за дрова и которые, казалось, были обречены остаться непрочитанными. Некоторую часть удалось прочитать при помощи специальной машины, созданной в конце XVIII в. Антонио Пьяджио, которая разворачивала свитки по несколько миллиметров в день. Однако многие из них не поддавались такой процедуре. Современные ученые начали изучать плохо сохранившиеся фрагменты при помощи гиперспектрального анализа, а в 2017 году спекшиеся свитки подвергли рентгеновской фазово-контрастной томографии. Томография делает виртуальные срезы свитка, на которых проступают полоски от букв, затем из этих полосок можно сложить буквы при помощи компьютерного 3D-моделирования.

Библиотека Филодема, состоящая из папирусных свитков, чудом уцелела в огне вулканического извержения. Другой последователь Эпикура, Диоген, живший во II в. в ликийском городе Эноанда, планировал навечно сохранить «спасительное лекарство» для потомков в камне: он создал площадь с портиком, на стенах которого были выбиты эпикурейские тексты. Однако по иронии истории свитки сохранились в огне Везувия, а каменные книги не уцелели: землетрясения и хозяйственная деятельность людей разрушили замысел Диогена.

О жизни Диогена нам ничего не известно, но мы можем предположить, что это был довольно богатый и влиятельный человек, раз ему удалось воплотить такой масштабный проект. Также известно из его писем, что у него было много друзей в разных городах, что свидетельствует о существовании обширной сети поклонников эпикурейской философии («Уверяю, мне больше всего хочется снова встретиться и с вами, и с другими друзьями в Афинах, в Халкиде и Фивах, и я полагаю, что у всех вас есть такое же чувство»[19], – писал он в одном из писем.). В молодые годы он много путешествовал и жил на Родосе. В конце жизни, будучи тяжело больным, Диоген решил воздвигнуть стену с надписями: «Я, Диоген, даю эти указания моим родственникам, семье и друзьям. Я настолько болен, что сейчас нахожусь в критической стадии, не понимая, буду ли я продолжать жить или нет; боли в желудке сокрушают меня. Если я выживу, я с радостью приму продолжение жизни, предоставленной мне; если же я не выживу, [смерть не будет нежелательной для меня…]». В других письмах он также жалуется на колики, описывает свое лечение простоквашей, которая должна умерить боль, и надеется в соответствии с эпикурейской доктриной, что сильная боль не может быть продолжительной.

Изучение каменных книг началось в 1884 году, а в 1892 опубликовано 64 из 88 найденных фрагментов (в настоящее время почти четверть оригиналов утрачена). Затем в течение долгого времени работы не велись, поскольку требовали значительных усилий: нужно было отыскать множество фрагментов, собрать из них гигантскую головоломку, прочитать стершиеся и расколотые надписи. Только в 1968 году этим занялся британский исследователь эпикуреизма Мартин Фергюсон Смит, до этого выполнивший перевод поэмы Лукреция на английский язык. В 1968–1973 годах он работал самостоятельно, затем создал команду исследователей. Ученые использовали как традиционные методы эпиграфики – фотографирование, набивание отпечатков на мокрой бумаге щеткой, так и современные – 3D-сканирование, 3D-моделирование, консервацию (поскольку блоки подверглись воздействию среды) и геотегинг (необходимый для локализации блоков), а также заново изучили и перевели найденные в XIX веке фрагменты. Случайно обнаружив блоки, вмонтированные в источник в нескольких километрах от площади, исследователи поняли, что местные жители использовали обломки, и расширили зоны поиска. Работа продолжается и по сей день: в 2017 году было найдено еще 7 новых фрагментов, один из которых представляет собой хорошо сохранившееся начало письма; общее число составило уже 305 фрагментов. Согласно вычислениям, каменная книга имела 3,25 метра в высоту (включая верхний ряд в 50 см без надписей) и около 65–81,25 метров в длину. Предположительная длина была рассчитана, исходя из ряда, в котором содержатся эпикурейские максимы, известные из других источников. Таким образом, зная место, занимаемое найденными фрагментами, можно предположить, сколько занимают не найденные, и такая же длина должна быть у остальных рядов. Вся надпись содержала около 25 000 слов; в настоящее время частично переведено лишь около 30 процентов текста. Она состояла из семи рядов, посвященных особым темам: этике, физике, а также включала «Тракт о Золотом веке», письма Диогена к друзьям, письмо к Антипатру о бесчисленных мирах, эпикурейские максимы и письма Эпикура. Это самая большая надпись на камне философского содержания, излагающая целостную доктрину. Добавим, что, помимо эпикурейских текстов, в Эноанде обнаружили и множество нефилософских надписей, что позволило назвать этот город «эпиграфическим Эльдорадо». Хотя, в соответствии с эпикурейскими представлениями, стиль надписей довольно лаконичный, в соответствии с эпикурейскими представлениями, он совсем не является лапидарным, как можно было бы ожидать от надписи на камне. Напротив, в них неожиданно много юмора, поэзии, полемических оборотов, эмоций.

В надписях Диоген сам подробно излагает мотивы, побудившие его к сотворению этой огромной книги. Он «оплакивал людей, впустую тратящих свои жизни, и считал обязанностью доброго человека оказывать доброжелательную помощь в максимально возможной степени». Поэтому и решил в преддверии смерти сделать все, что в его силах, для того чтобы помочь людям излечиться от заблуждений, распространяющихся как чума, которыми люди заражают друг друга подобно овцам. Его помощь обращена ко всем людям, единство с которыми он чувствовал во времени и пространстве: к будущим поколениям, к путешественникам из других стран, ведь, «в то время как в различных частях земли разным людям даны разные страны, мир, во всем его охвате, предоставляет всем людям одну страну, всю землю, один дом: мир».

Целью Диогена было увековечивание эпикурейской доктрины, он не претендовал на оригинальность, да оригинальность и не поощрялась в эпикурейской школе. Однако из труда Диогена мы можем узнать многое как о несохранившихся трудах Эпикура, так и о развитии эпикурейства, которое все же происходило, а возможно, и о собственных идеях Диогена (к сожалению, мы не можем с достоверностью распознать, где мы имеем дело с эпикурейской традицией, а где собственно с Диогеном).

Так, например, Диоген обращается к анализу высказываний, которые использует для полемики с оппонентами, то есть к тому, что называлось в то время диалектикой, которую Эпикур считал совершенно излишней. Стоик Зенон, отождествляя блаженство с добродетелью, создает языковую ловушку, в которую люди попадаются «как птицы в клетку». Их ошибка в том, что они отождествляют средство (добродетель) с целью (блаженством). Однако между добродетелями (средствами) и блаженством (целью) существуют сложные причинно-следственные связи. Диоген выделяет три типа таких связей: причина предшествует следствию (например, прижигание приносит боль, но спасает жизнь больному, таким образом, боль является причиной последующего удовольствия); причина совпадает со следствием (люди испытывают удовольствие во время еды или совершения полового акта, а не после) и причина следует за следствием (человек совершает подвиг, ожидая похвалы в будущем, возможно, даже после смерти). Только во втором случае можно говорить о совпадении причины и следствия. Согласно Диогену, добродетели важны, но они являются средством достижения блаженной жизни, а целью является удовольствие. Мы не должны стремиться избегать любого страдания и не должны бросаться за всем, что нам кажется удовольствием, и в этом поведение эпикурейца может быть столь же добродетельно, как стоика, но эпикуреец делает это во имя большего блага как цели.

Интересен также последовательный историко-философский экскурс. Эпикур не занимался историей философии, для него взгляды других философов – предмет пристрастной полемики. В отличие от Эпикура Лукреций дает систематическое изложение взглядов различных философов, разумеется, в критических целях. Диоген представляет довольно оригинальный очерк истории философии, полемизируя с философами, отрицающими пользу или возможность изучения природы, к которым он причисляет сократиков, скептиков, утверждавших непостижимость природы, киренаиков и, как ни странно, Аристотеля, который, якобы, полагал, что вещи меняются слишком быстро, чтобы мы успели получить о них точное и устойчивее знание. Почему Диоген приписал Аристотелю такие взгляды, неясно; исследователи Диогена выдвигают гипотезы, что либо Диоген пользовался текстом, в котором излагалось учение последователя Пиррона Аркиселая, в котором его имя было сокращено (АРК), что можно прочитать как начало имени Аристотеля (АРΙΣ), или использовал аргументацию Колота либо какого-либо другого эпикурейца, знакомого с ранними, платоническими сочинениями Аристотеля, которые не сохранились.

С древними натурфилософами Диоген спорит относительно первоэлементов, отвергая огонь Гераклита, воду Фалеса, воздух Анаксимена и Диогена Аполлонийского, элементы Эмпедокла, гомеомерии Анаксагора, стоические материю и божественные силы. Двоякое отношение у Диогена было к Демокриту, который, с одной стороны, разрабатывает правильное учение об атомах и пустоте как первоэлементах, с другой – «совершает ошибку, недостойную его самого», указывая, что истинной реальностью обладают только элементы, не видимые нами, а все видимое представляет собой акцидентальное явление, эпифеномен. Диоген укоряет его: «Следуя твоему мнению, Демокрит, мы не сможем даже жить, не говоря уже о том, чтобы открыть истину, поскольку мы не сможем защитить себя ни от огня, ни от убийства, ни от какого-либо другого насилия». Также Диоген, верный эпикурейскому деизму, полемизирует с теорией сновидений Демокрита, полагавшего, что во сне с нами могут беседовать боги.

Как и другие эпикурейцы, Диоген обращается к анализу смутного маргинального опыта, который редко становится предметом философской рефлексии в других школах. Например, как объяснить отражения в зеркалах? Или сновидения, зарождающиеся в спящем сознании (если не считать их божественными посланиями, как это делали большинство греков, даже Демокрит?). Согласно Диогену, эти аномальные явления оказываются хорошо объяснимыми гипотезой истечений и, таким образом, служат подтверждением этой гипотезы.

Истечения, проникая в наши чувства и разум, как бы застревают в самых мелких порах. И когда чувства оказываются «как бы парализованы и погасшими во сне», разум все еще остается бодрствующим, но в силу того, что он не может опираться на показания чувств для постоянной проверки истинности представляемого им, формируются ложные и путаные представления, порождающие сновидения. Оказывается, что природа сновидения и мысли одна и та же, различие лишь в том, что мыслимые образы опираются на данные бодрствующих чувств и являются истинными, а в случае сновидения не получают чувственного подтверждения и оказываются ложными. Вместе с тем сновидения нельзя назвать «пустыми иллюзиями ума», как это делали стоики, что, по крайней мере, является неточным выражением, поскольку слово «пустое» обычно понимается как не имеющее тело, но сновидения обладают пусть очень тонкой, но материей. Будучи материальными, они в состоянии порождать вполне материальные эффекты; например, увидев во сне, что мы поражены мечом или стоим на краю пропасти, мы вскакиваем, охваченные страхом, а занимаясь во сне любовью, мы получаем вполне реальное удовольствие. Но образы, являющиеся в сновидениях, не разумны и не болтают с нами, как утверждал Демокрит. Таким образом, и стоики, и Демокрит сбились с пути, но в противоположных направлениях: стоики лишают сновидение силы, которой оно обладает, в то время как Демокрит наделяет его силой, которой у него нет.

Эпикурейское учение выделяется оригинальным представлением о богах, не вмешивающихся в человеческую жизнь. Это представление становится основанием для упрека их в атеизме. Диоген критикует прежде всего традиционный аргумент в пользу участия в нашей жизни богов, согласно которому люди не могли сами изобрести сложные техники, которые используют в своей деятельности, такие как ткачество, архитектура или использование огня. Во многочисленных архаических мифах рассказывается о божественных культурных героях, которые дарят людям топоры и другие блага цивилизации. Эти устройства казались людям поистине божественными и не могущими быть результатом просто человеческой находчивости. Однако, согласно Диогену из Эноанды, все искусства являются «порождением потребностей и опыта в сочетании со временем». Так, люди укрывают свое тело растениями и шкурами животных, затем изобретают такие примитивные процессы, как валяние, а со временем придумывают кручение нити и начинают ткать ткани.

Еще один важный инструмент цивилизации – язык, появление которого сложно объяснить иначе, чем божественным даром. Но Диоген отрицает как божественность языка, так и его намеренное изобретение: «А что касается вокальных звуков – я имею в виду слова и фразы, из которых рожденные на земле люди произвели первые высказывания, – давайте не будем представлять Гермеса как учителя, как некоторые утверждают, что он был (поскольку это совершенная чушь), и давайте не будем верить тем философам, которые говорят, что это было преднамеренное изобретение и учение, что имена были присвоены вещам, чтобы люди могли иметь отличительные обозначения для них, чтобы облегчить их общение друг с другом. Абсурд, даже более абсурдный, чем любой абсурд, а также совершенно невозможный, считать, что какой-то один человек мог бы собрать такие огромные массы людей (ведь в то время еще не было королей, и более того, не было ни какой-либо вокальной речи, ни письменного языка, и таким образом совершенно невозможно было издать указ, без чего собрание такого множества людей не состоялось бы), а собрав их, взял бы жезл и стал учить их как школьный учитель, прикасаясь к каждому предмету и говоря: «Пусть это будет называться «камень», это «дерево», «человек», «собака», «бык» или «осел»». Принцип «опыт + время» верен и для создания психического инструментария.

Вместе с тем Диоген подчеркивал благочестивость эпикурейцев и отвергал обвинения в атеизме. Его стратегия защиты заключалась в том, чтобы перевести обвинение на тех людей, которых можно в большей степени счесть атеистами. Например, Диагора из Мелоса (V в. до н. э.), который впервые указал на «ошибку выжившего» как источник заблуждения в том, что боги помогают людям, ведь от погибших в кораблекрушениях мы не видим подношений, или Протагор, который утверждал, что не знает, существуют ли боги, что, по мнению Диогена, любившего лингвистический анализ, равносильно атеистическому утверждению «знаю, что богов не существует», поскольку Протагор не уравновесил свое суждение другим, «не знаю, что богов не существует», что позволило бы утвердить агностическую позицию.

Эпикурейцы, напротив, почитают богов и отвергают лишь расхожие человеческие представления, оказываясь на самом деле даже более благочестивыми. Люди мыслят богов такими, как они представлены у Гомера, – хромыми, вороватыми, пораженными копьем, и создают их неуместные изваяния с луками и стрелами или в сопровождении охраняющих их зверей, злящихся и мстящих, как Немезида. Согласно Диогену, «мы должны делать статуи богов доброжелательными и улыбающимися, чтобы мы могли улыбаться им в ответ, а не бояться их» и благоговейно почитать их. Напротив, обвинять их в наших несчастьях и обременять обязательствами по отношению к нам, как это делают часто люди, считающие себя верующими, нечестиво.

Также нечестиво, по мнению Диогена, представление о боге как творце. «Прежде всего невозможно, чтобы бог нуждался в городе и согражданах, а также было бы совершенно абсурдно, чтобы он, будучи богом, стремился к тому, чтобы люди были его согражданами. Кроме того, если бы он создал мир как жилище и город для себя, я хотел бы узнать, где он жил до создания мира. Я не нахожу ответа на этот вопрос, во всяком случае, соответствующего учению тех людей, которые заявляют, что этот (сотворенный) мир уникален. Получается, что в течение бесконечного времени бог этих людей был без крова и без дома, и, как несчастный человек, не достойный имени «бог», не имея ни города, ни сограждан, он был бы нищим и бродил без цели. Следовательно, если считается, что божество сотворило все вещи ради себя самого, то это абсурдно, а если ради людей, то выходят еще более абсурдные последствия». Если земля создана для людей, то почему чрезмерно большая доля ее приходится на море, которое несет множество опасностей людям, а его вода создана горькой и соленой, как бы созданной специально, чтобы люди не могли ее пить? А кроме того, «существует еще и море, именуемое Мертвым, которое и вправду мертвое, неподвижное море, которое действительно мертвое, засоляющее окрестные земли, как будто защищая их от того, чтобы люди могли провести хоть одну борозду плугом».

Однако не только мир, но и дела самих людей не очень хорошо устроены божественным провидением. Можно ли человека назвать разумным существом, одаренным предвидением будущего и способным вести блаженную жизнь? Даже если некий человек будет столь добродетелен, как того требуют стоики, и обстоятельства сложатся наилучшим образом, «великое безумие всех людей» помешает ему. Как Зевс, если он слышит нас, может допускать тиранию и войны, несущие бесчисленные бедствия, или обычаи племен, кажущиеся нам бесчеловечными (наверное, Диоген имеет в виду каннибализм). В Древней Греции люди уделяли большое внимание гаданиям и оракулам, считая, что так с ними общаются боги. Часто исход сражения или успех предприятия зависел от поведения птиц, созерцаемых авгуром, или ауспиком. Но все эти сообщения двусмысленны и запутанны, и верующие попадаются в эту двусмысленность, как в ловушку. Диоген вспоминает случаи подобных пророчеств. Например, лакедемоняне вопросили дельфийский оракул: могут ли они завоевать всю Аркадскую землю, и Пифия велела им завоевать Тегею, «…Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой»[20]. Но в результате тегейцы захватили спартанцев и заковали их в принесенные ими же цепи, и тем пришлось мерить землю веревкой, как и сказала Пифия, но не как хозяевам, а как рабам. Или случай с бегуном, который видел во сне преследующего его орла и решил посоветоваться с прорицателем Антифоном о предстоящих бегах в Олимпии. Антифон сказал, что тот будет побежден, но, не удовлетворившись этим, бегун обратился к гадателю, давшему желаемый ответ. Диоген отмечает, что мы склонны психологически доверять той информации, которая подтверждает желаемое нами, вместо того чтобы усомниться в прорицании из-за противоречивости интерпретаций. Таким образом, наша вера в божественные прорицания скорее имеет негативные последствия.

Диоген изображает эпикурейский идеал человека: не зависящего от богов, пророчеств, судьбы, обладающего разумом и свободой воли. Если люди достигнут мудрости, «то истинно жизнь богов перейдет к людям. Ибо все будет наполнено справедливостью и взаимной любовью, и не будет необходимости в крепостях или законах и во всем, что мы придумываем друг против друга». Это будет мир без рабства, ведь для удовлетворения естественных потребностей каждый человек может вырастить и собрать урожай сам. Конечно, никто не застрахован от несчастного случая, но никакой случай не может главенствовать над тем, что наиболее важно для нас. Диоген описывает случай, произошедший с Эпикуром, когда тот плыл из Митилены в Лампаск. Произошло кораблекрушение, но волны выбросили его на берег, и он лежал на скалах, израненный, захлебнувшийся морской водой. Каменная стена, воздвигнутая Диогеном, это не просто прочный носитель текстов, но и сама по себе символ человеку, который может сопротивляться волнам судьбы.

Эта стена, как и учение Эпикура, не смогли устоять перед временем и землетрясением. Но остались фрагменты, которые читателю нужно восстановить подобно тому, как археологи складывают кусочки эпикурейских эпиграфий в Эноанде.

I. О выборе и избегании

1. Диог. Л. X. 136 – Узенер, фрагм. 2. Безмятежность [атараксия] и отсутствие страданий тела суть удовольствия покоя [пассивные удовольствия], а радость и веселье рассматриваются как удовольствия движения [активные удовольствия].

II. Недоуменные вопросы

2. Плутарх, Против Колота, гл. 34, стр. 1127 А – Узенер, фрагм. 18. Сделает ли мудрец что-нибудь, воспрещаемое законами, зная, что это останется неизвестным? Простой ответ нелегко найти.

IV. Против Феофраста

4. Плутарх, Против Колота, гл. 7, стр. 1110.С – Узенер, фрагм. 29. Но даже помимо этого аргумента я не знаю, как можно утверждать, что эти предметы, находясь в темноте, имеют цвета.

V. Пир

5. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1109 Ε = Узенер, фрагм. 58. Полиэн сказал: «Ты говоришь, Эпикур, что от вина нет согревания?» – Кто-то перебил речь и заметил, что, по его мнению, вино не вполне способно согревать. – Немного после: «Да, кажется, вино вполне не способно согревать; но столько-то вина, можно сказать, способно согревать известное тело».

6. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1109 Ε = Узенер, фрагм. 69. Так вот почему не следует говорить вообще, что вино способно согревать, но [надо говорить], что столько-то вина способно согревать такую-то природу [такое-то тело], находящуюся в таком-то положении, или что столько-то вина способно охлаждать такую-то природу. Ибо в таком сложном теле есть такие природы [атомы, частицы], из которых мог бы составиться холод, если бы в случае надобности они, соединившись с другими, образовали природу, производящую холод. Вот почему, введенные в обман, один говорит, что вино всецело способно охлаждать, другие – что оно способно согревать.

7. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1110 А = Узенер, фрагм. 60. Часто вино входит в тело, даже не внося в него согревательной или охладительной силы; но когда сочетание частиц нарушено и произошла перестановка телец, то атомы, образующие тепло, то сходятся в одно место и своим числом дают тепло и воспламенение телу, то, выпавши, охлаждают его.

9. Филодем, О реторике 11, кол. X. Странно, что возраст, как ты сам можешь сказать, нисколько не мешал тебе, несмотря на твою молодость, далеко превосходить в искусстве реторики всех современников твоих, людей старых и знаменитых… Странно, говорю я, что возраст нисколько не мешал тебе быть выдающимся в искусстве риторики, что, как кажется, требует много практики и навыка; а изучению свойств природы возраст может мешать, чему, как может показаться, более способствует знание, чем практика и навык.

VI. О цели жизни

11. Плутарх, О том, что нельзя счастливо жить по наставлениям Эпикура, гл. 4, стр. 1089 Д – Узенер, фрагм. 68. Устойчивое благосостояние тела и твердая надежда относительно его [тела] доставляют величайшую, вполне уверенную радость людям, могущим рассуждать.

12. Афиней XII, 546f = Узенер, фрагм. 70. Красоту, добродетель и тому подобное следует ценить, если они доставляют удовольствие; если же не доставляют, то надо с ними распрощаться.

16. Схолии к Дионисию Фракийскому – Узенер, фрагм. 92. Атом есть тело твердое, непричастное примеси пустоты; пустота есть природа, недоступная прикосновению.

19. Филодем = Узенер, фрагм. 99. Если бы даже случилась война, он не счел бы ее страшной, если боги милостивы. Он провел жизнь в чистоте и будет вести ее с самим Матроном, если боги милостивы.

Анаксарху

23. Плутарх, Против Колота, гл. 17, стр. 1117 А = Узенер, фрагм. 116. А я зову тебя к непрерывным удовольствиям, а не к добродетелям, плоды которых – надежды пустые, тщетные и полные тревог.

Апеллесу

24. Афиней XIII, 588а – Узенер, фрагм. 117. Счастлив ты, Апеллес, что устремился к философии, чистый [свободный] от всякого образования.

Φемисте

Идоменею

28. Стобей, Антология XVII, 24 = Узенер, фрагм. 135. Если хочешь сделать Пифокла богатым, не прибавляй ему денег, но убавляй страсть [к деньгам].

29. Стобей, Антология XVII, 14 = Узенер, фрагм. 135а. Мы стремимся к ограничению желаний не для того, чтобы всегда употреблять пищу дешевую и простую, но чтобы не бояться этого [употребления такой пищи].

Колоту

31. Плутарх, Против Колота, гл. 17, стр. 1117 В = Узенер, фрагм. 141. Из уважения к тому, что я тогда говорил, тебе пришло желание, несогласное с учением о природе, – обхватить мои колени, обнять меня и оказать мне знаки уважения, которые обыкновенно оказываются людьми при почитании некоторых лиц и обращении к ним с мольбами. Таким образом, ты заставляешь и меня ответить поклонением тебе и уважением. Ходи у меня бессмертным и меня считай бессмертным.

Письмо, написанное в последние дни

36. Филодем – Узенер, фрагм. 177. На седьмой день, когда я это пишу, у меня получилось полное задержание мочи и были такие боли, какие приводят к последнему дню. Так если что случится со мною, ты имей попечение о детках Метродора года четыре или пять, но не трать на них нисколько больше, чем теперь тратишь на меня в год.

Отрывки из неизвестных писем

37. Стобей, Антология XVII. 34 = Узенер, фрагм. 181. Я ликую от радости телесной, питаясь хлебом с водою, и плюю на дорогие удовольствия, – не за них самих, но за неприятные последствия их.

43. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 187. Я никогда не стремился нравиться толпе. Что им нравилось, тому я не научился; а что знал я, то было далеко от их чувств.

44. Порфирий, К. Марцелле – Узенер, фрагм. 200. Не считай нисколько не согласным с учением о природе [т. е. неестественным] то, что, когда кричит плоть, кричит душа. Голос плоти: не голодать, но жаждать, но зябнуть. Душе трудно помешать этому и опасно не внимать природе, повелевшей той вследствие присущего ей ежедневного довольства своим.

45. Порфирий, К. Марцелле = Узенер, фрагм. 202. Итак, кто следует природе, а не вздорным мыслям, тот довольствуется своим во всем, ибо по отношению к тому, что достаточно природе, всякое владение есть богатство, а по отношению к безграничным стремлениям и огромное богатство есть не богатство, а бедность.

46. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 203. Поскольку ты находишься в затруднении, ты находишься в затруднении вследствие забвения о природе; ибо ты сам себе создаешь безграничные страхи и желания.

47. Ватиканское собрание изречений XIV.

48. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 207. Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол.

49. Филодем = Узенер, фрагм. 202… Вспоминая письмо от тебя и рассуждение твое о людях, которые не могли усмотреть ни аналогии между невидимыми предметами и видимыми явлениями, ни согласия между ощущениями и невидимыми предметами, ни, наоборот, противоречия…

50. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 28, стр. 1105 Д = Узенер, фрагм. 213. Приятное дело – воспоминание об умершем друге.

51. Максим, гл. 8 = Узенер, фрагм. 214. Не избегай делать мелкие услуги: будут думать, что ты также способен и на большие.

52. Максим, гл. 66 = Узенер, фрагм. 215. Если попросит враг, не отвращайся от его просьбы; но только принимай меры предосторожности для себя: ведь он ничем не отличается от собаки.

54. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 221. Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое страдание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так и от философии, если она не изгоняет болезни души.

Физика

55. Плутарх, Строматы 8 – Узенер, фрагм. 266. Ничто новое во Вселенной не возникает вне уже происшедшего безграничного времени.

56. Филодем = Узенер, фрагм. 356. Ведь мы не будем представлять их [богов] более счастливыми и неразрушимыми, если они не говорят и не разговаривают друг с другом, а похожи на немых людей.

57. Филодем = Узенер, фрагм. 387. Мы по крайней мере будем приносить жертвы благочестиво и правильно там, где подобает, и будем исполнять все правильно, по законам, нисколько не тревожа себя [обычными] мнениями относительно существ самых лучших и самых уважаемых [т. е. богов]. Кроме того, будем свободны от всякого обвинения по отношению к высказанному мнению: ведь так можно жить согласно с природой.

58. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 388. Если бы бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая много зла друг другу.

Этика

59. Афиней XII, 546 f = Узенер, фрагм. 409. Начало и корень всякого блага – удовольствие чрева: даже мудрость и прочая культура имеют отношение к нему.

60. Стобей, Антология XVII, 35 = Узенер, фрагм. 422. Тогда мы имеем потребность в удовольствии, когда из-за отсутствия его страдаем; а когда, находясь в сознании, мы не испытываем этого страдания, тогда нет никакой потребности в удовольствии, потому что не удовольствие, возникающее от природы, делает извне зло человеку, но стремление, связанное со вздорными мыслями.

61. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 7, стр. 1091 А = Узенер, фрагм. 423. То, что производит радость непревосходимую [выше которой ничего нет], есть избавление от большого зла. Природа блага состоит в том, что человек правильно постигнет его, потом остановится и не будет разгуливать, попусту болтая о благе.

62. Аристокл у Евсевия – Узенер, фрагм. 442. Лучше вытерпеть эти некоторые страдания, чтобы насладиться большими удовольствиями; полезно воздерживаться от этих некоторых удовольствий, чтобы не терпеть более тяжких страданий.

63. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 445. Не будем винить плоть, считая ее виновницей великих зол, и не будем наши неприятности сваливать на обстоятельства.

64. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 36 В = Узенер, фрагм. 447. Большие страдания быстро выводят из жизни, а длительные не имеют величины [не велики].

65. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 36 В = Узенер, фрагм. 447. Чрезмерное страдание приведет к смерти.

66. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 457. Истинной любовью к философии уничтожается всякое желание, тревожное и тягостное.

67. Стобей, Антология XVII, 23 = Узенер, фрагм. 469. Благодарение блаженной природе за то, что она сделала необходимое легкодобываемым, а труднодобываемое – необходимым.

68. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 471. Нередко можно найти человека, бедного по отношению к конечной цели природы и богатого вздорными мыслями. Ведь ни один безумец не довольствуется тем, что имеет, а скорее горюет о том, чего не имеет. Таким образом, как больные лихорадкой вследствие дурного свойства этой болезни постоянно чувствуют жажду и желают самых вредных вещей, так и люди, у которых душа в дурном состоянии, постоянно бывают бедны всем и по своей алчности впадают в многообразные страсти.

69. Элиан, Пестрая история IV, 13 = Узенер, фрагм. 473. Кому малого недостаточно, тому ничего недостаточно.

70. Климент Алекс = Узенер, фрагм. 476. Довольство своим – величайшее из всех богатств.

71. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 478. Большая часть людей, боясь простоты стола, из страха обращается к действиям, могущим в очень большой степени произвести его [страх].

72. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 479. Многие, получив богатство, находят в нем не избавление от зол, но перемену на большие.

73. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 480. От зверских занятий количество имущества накапливается кучей, но жизнь образуется несчастная.

74. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 485. Человек бывает несчастлив или вследствие страха, или вследствие безграничной, вздорной страсти; обуздывая их, он может приобрести себе способность счастливо мыслить.

75. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 486. Страдание заключается не в том, чтобы не иметь недостатка в этом, а скорее в том, чтобы переносить бесполезное страдание от вздорных мыслей.

76. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 488. Низкая душа от удач [способна] возгордиться, а от несчастий смириться.

77. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 489. Природа учит считать ничтожным то, что дается случаем, и, находясь в счастье, признавать себя несчастным, а находясь в несчастье, не придавать большого значения счастью и принимать без шума [спокойно] блага, которые даются случаем, и быть готовыми к бою с кажущимся злом, которое дастся им: ведь бренно все, что толпа считает благом и злом, а мудрость не имеет ничего общего со случаем.

78. Плутарх, О спокойствии духа, гл. 17, стр. 474 С = Узенер, фрагм. 490. Кто наименее нуждается в завтрашнем дне, тот с наибольшим удовольствием приступит к завтрашнему дню.

79. Афиней XII, стр. 547а = Узенер, фрагм. 512. Я плюю на красоту и на тех, кто попусту [зря] восхищается ею, когда она не доставляет никакого удовольствия.

80. Климент Алекс = Узенер, фрагм. 519. Величайший плод справедливости – безмятежность.

81. Стобей, Антология XLIII, 139 – Узенер, фрагм. 530. Законы изданы ради мудрых – не для того, чтобы они не делали зла, а для того, чтобы им не делали зла.

82. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 6, стр. 1090 C = Узенер, фрагм. 532. Если даже могут они [преступники] остаться скрытыми, то получить уверенность в том, что останутся скрытыми, невозможно. Поэтому постоянный страх за будущее, гнетущий их, не дает возможности радоваться и не тревожиться за настоящее.

83. Геркуланские свитки = Узенер, фрагм. 533. Кто достиг конечной цели человеческого рода, тот одинаково хорош, хотя бы никто [при этом] не присутствовал.

84. Парижский сборник изречений – Узенер, фрагм. 531L. Кто кажется страшным, тот не может быть свободным от страха.

85. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 37. Узенер, фрагм. 548. Благополучие и счастье – не в обилии денег, не в высоте положения, не в должностях каких-либо или силе, но в свободе от печали, в умеренности чувств и расположении души, полагающих [всему] пределы, назначенные природой.

86. Плутарх, Правильно ли сказано «Живи незаметно», стр. 1128 и сл. = Узенер, фрагм. 551. Живи незаметно!

87. Плутарх, Против Колота, гл. 31, стр. 1125 С = Узенер, фрагм. 554. Надо сказать о том, как лучше всего человек соблюдает цель жизни, назначенную природой, и как никто не будет добровольно стремиться с самого начала к власти над массами.

Поэма «О природе вещей» написана Титом Лукрецием Каром (ок. 99 – ок. 55 до н. э.), поэтом и философом, о жизни которого сохранилось мало противоречивых сведений. Хотя о поэме Лукреция упоминают Цицерон и Овидий, она была мало известна на протяжении многих столетий и лишь в начале XV в. к ней возродился интерес. Поэма сыграла большую роль в распространении идей эпикуреизма в эпоху Возрождения и в последующие времена. Лукреций не претендует на статус оригинального мыслителя и стремится точно излагать эпикурейскую доктрину на латинском языке. Однако именно это сочинение дает такой целостный образ эпикурейской философии, который нельзя найти в оставшихся оригинальных текстах или других изложениях. Лукреций приводит доводы в пользу эпикурейских доктрин, подробно излагает неясные концепции (например, клинамена), некоторые учения (например, о происхождении общества и религии, о развитии цивилизации) излагаются только здесь.

Однако Лукреций явно противоречит своему учителю в форме изложения доктрины, которой Эпикур уделял особое внимание. Эпикур считал, что речь должна быть предельно простой, прямо схватывающей суть дела. Лукреций же ставит целью представить эпикурейское «ученье… в сладкозвучных стихах пиэрийских, // Как бы приправив его поэзии сладостным медом» (Пер. А. Ф. Петровского).

Тиндарова дщерь – имеется в виду Елена Прекрасная, дочь Зевса и Леды, жены царя Спарты Тиндара (Тиндарея).

[Материя вечна] ⁶⁴⁰ Если же, кроме того, не была бы материя вечной, То совершенно в ничто обратились давно бы все вещи, Из ничего бы тогда возрождалось и всё, что мы видим. Но, раз уж я доказал, что ничто созидаться не может Из ничего и всё то, что родилось, в ничто обращаться, Первоначалам должно быть присуще бессмертное тело, Чтобы все вещи могли при кончине на них разлагаться, И не иссяк бы запас вещества для вещей возрожденья. Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны. Иначе ведь не могли бы они, сохраняясь веками, ⁵⁵⁰ От бесконечных времен и досель восстанавливать вещи. [Бесконечность Вселенной] Нет никакого конца ни с одной стороны у Вселенной, Ибо иначе края непременно она бы имела; ⁹⁶⁰ Края ж не может иметь, очевидно, ничто, если только Вне его нет ничего, что его отделяет, что б видно Было, доколе следить за ним наше чувство способно. Если ж должны мы признать, что нет ничего за Вселенной, Нет и краев у нее и нет ни конца, ни предела. И безразлично, в какой ты находишься части Вселенной: Где бы ты ни был, везде, с того места, что ты занимаешь. Всё бесконечной она остается во всех направленьях. Кроме того, коль признать, что пространство Вселенной конечно, То если б кто-нибудь вдруг, разбежавшись в стремительном беге, ⁹⁷⁰ Крайних пределов достиг и оттуда, напрягши все силы, Бросил с размаху копье, то, – как ты считаешь? – оно бы Вдаль полетело, стремясь неуклонно к намеченной цели, Или же что-нибудь там на пути бы ему помешало? То иль другое признать придется тебе неизбежно, Но ни одно не дает тебе выхода, и согласиться Должен ты, что без конца распростерто пространство Вселенной. Ибо мешает ли тут что-нибудь и препятствием служит, Не допуская копье до намеченной цели домчаться, Или летит оно вон, – оно пущено все же не с края. ⁹⁸⁰ Так я и дальше пойду и повсюду, где б ты ни наметил Крайних пределов, спрошу: «Что ж с копьем, наконец, этим будет?» Выйдет лишь то, что нигде никакого конца не поставить, И для полета всегда беспредельно продлится возможность. [Бесконечность тел] ^1013а Ибо, коль был бы предел положен пустому пространству, ^1013б Всех бы бесчисленных тел основных оно не вместило; ^1013в Если ж в пространстве пустом их число ограничено было б, То ни моря, ни земля, ни небес лучезарная область, Ни человеческий род, ни тела бы святые бессмертных Существовать не смогли даже часа единого доли. Ибо материи всей совокупность, расторгнув все связи, Вся унеслась бы тогда, в пустоте необъятной рассеясь, Или, вернее сказать, никогда не могла бы сгуститься ¹⁰²⁰ И ничего породить, неспособная вместе собраться. Первоначала вещей, разумеется, вовсе невольно Все остроумно в таком разместилися стройном порядке И о движеньях своих не условились раньше, конечно, Но многократно свои положения в мире меняя, От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь, Всякие виды пройдя сочетаний и разных движений, В расположенья они, наконец, попадают, из коих Вся совокупность вещей получилась в теперешнем виде И, приведенная раз в состояние нужных движений, ¹⁰³⁰ Много бесчисленных лет сохраняется так и при этом Делает то, что всегда обновляется жадное море Водами рек; и земля, согретая солнечным жаром, Вновь производит плоды; и живые созданья, рождаясь, Снова цветут; и огни, скользящие в небе, не гаснут. Всё это было б никак невозможно, когда б не являлось Из бесконечности вновь запасов материи вечно, Чтобы опять и опять восполнялася всякая убыль. Ибо, как все существа, лишенные пищи, тощают И начинают худеть, так же точно и всё остальное ¹⁰⁴⁰ Должно начать исчезать, как только материи станет Недоставать и приток постоянный ее прекратится. Да и наружных толчков недостаточно, чтоб отовсюду Всю совокупность вещей сохранять и поддерживать в целом. Частым ударом они удержать ее могут отчасти, До появленья того, что вещей совокупность восполнит, Но и назад между тем им отпрядывать надо, и этим Место началам вещей и время давать для побега Так, чтоб свободно могли они оставлять сочетанья. Значит, всё новый приток изобильный начал неизбежен, ¹⁰⁵⁰ Да чтоб и сами толчки непрерывно могли повторяться, Необходимо должна материя быть бесконечной. Тут одного берегись и не верь утверждению, Меммий, Что устремляется всё к какому-то центру Вселенной, Будто поэтому мир и способен держаться без всяких Внешних толчков; и никак никуда разложиться не может Верх или низ у него, ибо всё устремляется к центру (если, по-твоему, вещь на себя опираться способна), Что, находясь под землей, стремятся к ней тяжести снизу И пребывают на ней, обернувшись кверху ногами, ¹⁰⁶⁰ как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем: Будто бы вниз головой и животные также под нами Бродят, и будто с земли упасть им никак невозможно В нижние своды небес, как и наши тела не способны Сами собой улететь к высоким обителям неба; Будто бы солнце у них, в то время как ночи светила Мы созерцаем; что мы взаимно меняемся с ними Сменой времен, а их дни ночам соответствуют нашим. Но лишь надменным глупцам допустимо доказывать это, Ум у которых всегда к извращению истины склонен. ¹⁰⁷⁰ Центра ведь пет нигде у Вселенной, раз ей никакого Нету конца. И ничто, будь даже в ней центр, совершенно Не в состоянии в нем удержаться поэтому больше, Чем, по причине другой, от него быть отторгнутым вовсе. Всё ведь пространство и место, что мы пустотой называем, Иль через центр или не через центр уступает дорогу Всяким весомым телам, куда б ни влекло их движенье, Нет и места к тому ж, куда бы тела попадая, Тяжесть теряли свою и могли в пустоте удержаться; И пустота не должна служить для другого опорой, ¹⁰⁸⁰ В силу природы своей постоянно всему уступая. Так что не могут никак в сочетании вещи держаться Лишь потому, что они отдаются влечению к центру.

Поэма посвящена Гаю Меммию (98 – до 46 гг. до н. э.), политическому деятелю, оратору и поэту, который был покровителем Лукреция.