24 VIII 1928

Абастуман

Молитва, чтобы в рай я мог идти с ослами

<1932>

Гл. I. Уже десять лет прошло с тех пор, как мы выезжали в город… и т. д. втроём. Теперь, когда умер второй, остался один я.

Гл. II. На пути к городу 4-х алмазов. Мы подходим к стране Великих стен. Город щели.

Гл. III. Происшествие на Сладкой площади. Петра Иваныча ловят крючком за ребро, приняв за… Мы вынуждены остаться в городе некоторое время, чтобы он поправился. Администрация извиняется и предлагает вознаграждение.

Гл. IV. Пустыня Кшанин. Область Медных пауков, поющие камни, цветы с человеческими лицами, страна людей Медного горла. Опять задержка.

Гл. V. Невозможность попасть в город 4-х алмазов из-за горизонтального дождя. Голод. Наконец въезд в город.

Гл. VI. Люди с птичьими головами. Состязания. Простодушие или жестокость. Рынки. Кабачки. Местные певцы. О том, что случилось с одним молодым парнем, который женился на царской дочери. Пир. Я делаюсь свой человек в г. 4-х алмазов. Я ссорюсь со спутниками, которые упрекают меня за мою доверчивость к жителям г. 4-х алмазов. Мои спутники исчезли.

Гл. VII. Вести от них. Министр предлагает мне вести их войско на страну Великих стен. Это будет только забава. Я соглашаюсь.

Гл. VIII. Я веду войска. Поход. Мы у стен. Резня и разгром города. Я в ужасе удерживаю от бесполезной резни. «Молчи, дурак», – отвечают мне. Покинутый, избитый я лежу на камнях и плачу.

Гл. IX. Меня находят старые путники. Всё, что мне говорили о них, – ложь. Они были похищены. Бегство от невидимых сторожей.

Конец

Десять лет прошло с тех пор, как я вернулся из города Четырёх алмазов. Десять долгих лет. Уже умерли мои славные товарищи и нет их больше. Они ушли, покинув меня, и я живу один, слабый и старый, без надежды попасть туда и без желания остаться здесь. Я сижу и думаю. Это всё, что от меня осталось. Я погружаюсь в воспоминания. Отдельные картины прошлого встают передо мной, сначала неясные, потом они становятся ярче, светлее, и мне кажется, что я опять там. Но это может только казаться. Трудно попасть туда. Ещё труднее выбраться, но тот, кто рано ушёл оттуда, никогда больше туда не возвращается.

А я был там и исходил всё вдоль и поперёк. Я посетил страну Красного камня, жители которой – пастухи и не имеют городов, а правитель носит пастушеские одежды.

Я был в храме Жёлтого слона, который стоит на берегу благословенного моря. Я проходил мимо камня, который зовут Зубом земли. Он белого цвета. Говорят, что его стерегут змеи, чтобы никто не смел подойти. Но я видел камень только издалека и потому не знаю, правда ли это.

И ещё я шёл через круглую пустыню и видел там паука, который пьёт человеческую кровь. Он был ростом с быка и хотел напасть на караван, с которым я шёл. Но нас было много и мы прогнали его криком.

И ещё проходил мимо логова поющего Тигра, но он спал тогда и не вышел и не тронул нас.

И ещё много, много видел я разных чудес и через многие страны я проходил, теперь я расскажу всем о городе 4-х алмазов, о том, как я туда попал, что думал и почему вернулся сюда.

Не ждите, что я начну вам рассказывать, как я попал туда, в страну сказок. Этого никто, кроме меня, не должен знать. А в город 4-х алмазов я совсем не собирался и решил идти туда, только встретив Амина и Махмуда <пропуск в тексте>, которые везли туда продавать ковры.

Был тёплый светлый вечер. Солнце не успело зайти и усердно красило в тёплый цвет прозрачную воду бесчисленных каналов, <пересекавших> сочные луга страны Великих <стен>. Дорога широкая, ровная и прямая как линейка, делила их пополам от горизонта до горизонта. Я плёлся по ней, шлёпая полуоторван-ными подошвами и смотрел вперёд, ожидая увидеть город. Мне не хотелось оставаться ночевать на дороге. Я уже шесть дней шёл от людного города и всю дорогу только ждал, что увижу очертания прославленного города.

Вдруг я задел ногой какой-то свёрток. Передо мной лежал тщательно свёрнутый ковёр. Я осмотрел его не развязывая. Он был новый и очень тонкой работы. Вероятно, кто-нибудь уронил его. Я положил его на плечо и пошёл дальше. Денег у меня не было уже ни копейки, так что этот ковёр являлся существенным подспорьем. Не прошло и получаса, как я наткнулся на отдыхающий караван бедуинов, верблюды были разгружены, тюки развязаны и в них возилось несколько человек.

Не успел я сообразить, в чём дело, и чего они там копаются, как один из них подбежал ко мне и стал отнимать ковёр, радостно визжа. Я ударил его ногой в бок и выругался. Тот же час от тюка поднялись две одинаковые головы с жиденькими усиками и бородками и одна сказала другой по-персидски:

– Тоже оттуда!

– Тоже оттуда, – подтвердил я. – Это ваш ковёр?

– Наш, – согласился один. – Ты как сюда попал?

– Пришёл – ответил я. – А вам, кажется, тут тоже быть не полагается.

– Пойдём чай пить, – уклончиво ответил тот, виновато заморгав глазами. Тут я увидел, что они разные. У одного были все зубы, у другого не хватало двух верхних зубов.

Пока слуги их укладывали снова тюки, мы расположились у костра, где в котелках кипела вода.

– Слуги тоже оттуда? – начал я.

– Нет, эти из Медного горла, бери сахар.

– Спасибо, я хочу сегодня поспеть в город.

– Пей, не торопись, попадёшь с нами, поспеешь.

– Дело есть? – сказал второй.

– Не без того!

– Ты сам из какого города?

Я сказал.

– Не перс?

– Русский.

Они замолчали, потом мы долго сидели и пили чай. Когда кончили, старший сказал:

– Меня зовут Махмуд, а это брат Амин.

– А я – Джирджи, – ответил я.

– Читай, писай умеешь? – спросил вдруг по-русски Амин.

– Умею, – удивился я.

– Хорошо, – засмеялся он и похлопал меня по спине.

– Он хаджи, – объяснил Махмуд, – в Мекку ездил, а сын у него в Казани. Так он у сына в гостях немного жил. Там и по-русски научился.

– Пойдём с нами, – предложил Махмуд, – ты ведь и по-персидски писать можешь?

– Могу.

– Хочешь с нами, у нас служить будешь?

– Хочу, – сказал я.

– Верблюд готов, – сообщил подошедший слуга.

Мы двинулись и до полночи вошли в прохладный город Великих стен.

С севера на юг тянутся Великие стены. Далеко на севере начинаются они и бог знает куда заходят на юг. В одном месте в стенах есть щель. Высокая узкая щель. И около неё расположился город. Население там трудолюбивое и простое. Когда они пришли сюда впервые, они не могли придумать имени для щели, а называли просто «щель».

Стены так высоки, что задерживают иногда облака. Наверху у Щели живут шестнадцать отшельников и глядят по очереди вдаль, чтобы не попал кто-нибудь внезапно в город.

Описание города[1].

– Ну, Джирджи, – сказал Махмуд, – ты сам знаешь, что с нами будет, если откроется, откуда. Ты за кого сходил?

– Пока я был у кужинов и в Медном горле, я выдавал себя за жителя <города> Четырёх алмазов. А здесь, право, не знаю. Пожалуй, можно говорить то же.

– Что ты! Что ты! – замахал руками Махмуд. – Твоё счастье, что тебя у кужинов не поймали, а здесь алмазных хоть отбавляй. Сразу сцапают. Ты на каком здешнем языке говоришь?

– На языке Медного горла.

– Гм… Ну вот, запомни раз навсегда. Мы из Больших лесов, а ты из страны Медного горла, только живёшь с нами с детства. Племянник наш… Понял?

– А верблюды откуда?

– Здешние. Не видишь, рогатые.

Тут нас догнал Амин.

– Сапоги-то у него обносились, ничего, новые хорошие купим, как приедем.

Потом похлопал меня по плечу и сказал по-русски «харош».

Наконец мы подошли к заставе. Из круглого домика вышли три человека с фонарями и стали осматривать наши лбы и затылки, чтобы проверить, не больны ли мы болезнью крурч (описание болезни). Потом они взяли с нас по мелкой монете за осмотр и пустили в город. Мы шли по тёмным узким улицам. Было тихо. Только звякали бубенцы верблюдов и тяжко хлопали их толстые шершавые ступни.

– Здесь, – сказал Махмуд. Он остановился перед большими серыми воротами и ударил в них ногой и палкой. За воротами кто-то завозился. Послышалось шлёпанье босых ног и в воротах открылось небольшое окошечко.

– Кто? – спросила высунувшаяся голова. Он говорил на языке Медного горла.

– Свои: Цырцылжай, Цырмакимлай да ещё племянника маленького привели.

– А, заходите, сейчас открою, – он отворил ворота, и все восемнадцать верблюдов вошли во двор. Когда кончилась возня с ними, тюки были сняты в кучу, а верблюды улеглись на покой, человек повёл нас к хозяину.

Он не спал. В его небольшой круглой комнатке, обитой пёстрыми материями, висел красный с жёлтым фонарик, наверху к полочке был привязан соловей. А сам он лежал в углу на подушках и перебирал струны тыквообразного инструмента.

– А… радуйтесь, и я радуюсь, – крикнул он, увидев нас. На нём были зелёные шаровары от плеч до щиколоток и тёмно-синий плащ, а руки были голые.

– Много новостей, садитесь. Зей, мальчик, принеси умыться и вели приготовить ужин. Почтенный Цырцылжай не откажется выпить со мной тыкву Благословенного напитка. А это ваш младший брат? Племянник? Радуюсь, радуюсь. Как зовут?

– Пыржамаки, молодой ещё, взяли с собой, – сказал Махмуд, – пусть посмотрит людей и какие страны бывают на свете.

– Это хорошо, – кивнул хозяин, и увидев, что Махмуд вынимает какие-то книжки, прибавил: «Дела потом, завтра. А сейчас умывайтесь и рассказывайте, куда идёте и сколько здесь останетесь».

Слуга подал нам на руки сперва холодной воды, потом какой-то благовонной смеси.

Освежив руки, лица и шеи, мы расселись на мягких подушках и замолчали, наслаждаясь долгожданным отдыхом. Махмуд, глубоко вздохнув, первый нарушил тишину.

– Мы идём в город Четырёх алмазов и трогаемся через два дня. Надо дать отдых людям.

– В город Четырёх алмазов! – крикнул хозяин, – да вы в уме? Вы, значит, ничего не слыхали. Здесь нет больше ни одного алмазного. Все ушли. Со дня на день ждут оттуда войск. Дальше двух часов пути никто не уходит от города.

– Как же это так? – удивился Амин, – мы ничего не знаем. Почему война?

– Это немногие знают, мне не следовало говорить. Ну, да здесь свои. Я вам расскажу. Я всё знаю.

Тут в глазах Амина и Махмуда выразилось некоторое смущение. Но они не могли открыть хозяину моей тайны, и Амин ограничился тем, что энергично погрозил мне пальцем за спиной Махмуда.

Слуги внесли громадное продолговатое блюдо, уставленное кушаньями, четыре кубка и несколько тыкв, полных ароматным напитком. Блюдо поставили на середину комнаты на ковёр. Мы подползли к нему и принялись утолять свой голод. Затем мы перешли к вину, и хозяин, прихлёбывая из кубка, начал свой рассказ.

– Ты знаешь, почтенный Цырцылжай, как высоки наши Великие стены. Мой дед последний измерил их высоту и нашёл в них места ниже восьмисот человеческих локтей. Только два

входа есть наверх, один на север, другой на юг. До каждого не менее трёх дней пути отсюда, и входы так хорошо скрыты, что никто не найдёт, хоть и будет ходить вокруг да около целый день. Но я знаю это.

Так вот, алмазные послы пришли к нашему славноволосому правителю и сказали: «Пусти наших астрономов на свои стены. Они де хотят посмотреть звёзды. Оттуда видно». Правитель им отвечает: «Я рад бы, да не могу. Я ваших астрономов очень уважаю и всё хорошо понимаю, что надо. У нас такой закон, нельзя чужих на стены пускать, хотят ко мне на башню, пожалуйста, а на стены нельзя». А послы говорят: «Хотим на стены». На стены совершенно нельзя. Поговорили, поговорили, вот послы и говорят: «Придётся нам силой лезть на стены. Ничего не поделаешь». А правитель подумал и говорит: «Да уж, видно ничего не поделаешь».

– Идите низом, раз боитесь за верблюдов, – сказал я. – Идите низом. Кружите себе сколько угодно. А я пойду через Красные горы.

– Нам всё равно, – сказал Махмуд. – Ступай в горы, держать не будем. Только глуп ты, потеряешься и нас не найдёшь.

– Ну, это посмотрим. Ещё ждать вас на той стороне буду.

Эмин и Махмуд ещё поговорили немного и отпустили, так как работы на эти дни мне не было.

Я оставил их и пошёл вверх по ущелью к кроваво-красному хребту, который, как петушиный гребень, украшал самую возвышенную часть Проклятых гор. Днём он был матово-красного цвета всех оттенков, а ночью светился как китайский фонарик, и походил на опрокинутую перед свечой чашу с кровью.

Я пошёл по ущелью, навстречу бежал, прыгая по камням и брызгая во все стороны, чистый прозрачный поток. Дорога часто переходила с одного берега на другой, и не раз мне приходилось погружаться в воду по пояс. Чем выше я поднимался, тем холоднее становилась вода.

Впрочем, я оставил за собой несколько притоков, поток стал мельче и, кроме того, было жарко, и входить в воду не было для меня неприятно.

В полдень я заметил, что вода порозовела. Я подумал, что это игра лучей солнца, по мере того как я продвигался вперёд, вода становилась ярче и ярче окрашенной, перешла в тёмно-розовый, а потом и в тёмно-красный цвет.

Я дошёл до поворота – поток вытекал из-за скалы. Взглянул вверх и увидел картину, к созерцанию которой я совершенно не был подготовлен. Несколькими саженями выше налево открывалось узкое ущелье. Среди двух стен бархатно-чёрных скал по дну ущелья бежала тёмно-красная, почти чёрная вода, а по берегам росли какие-то странные цветы с невиданными листьями, пьяный запах которых я ощущал ещё до поворота.

Я поспешил добраться до необыкновенной реки и принялся исследовать её со всех сторон.

Вода оказалась непрозрачна и тепла. Я попытался измерить палкой глубину, но это не удалось. Узенькая речка, которую я свободно всюду перепрыгивал, имела в глубину более моего роста. Наконец я попробовал её вкус и тут же не мог оторваться, я припал к её поверхности и пил без конца, чем больше я вливал <её> в себя, тем неудержимее становилась жажда. Вода, впрочем, это была не вода: странная жидкость не была ни сладка, ни кисла, она не имела никакого вкуса, известного мне до тех пор. Но её вкус превосходил всякое представление о приятном. Я уже начал глотать её быстрее и быстрее, как вдруг почувствовал, что кто-то крепко держит меня за пояс, и в тот же миг на мою голову посыпались палочные удары. Обозлённый, я вскочил, собираясь дать отпор поверженному врагу.

Передо мной, или, вернее, сбоку стояло новое чудо. Громадная жёлтая птица с большими крыльями стояла на паре когтистых чёрных лап. Третьей лапой держала меня за пояс, четвёртой опиралась на мою же палку. «Проклятье, – сказал я, – что это такое?» Птица посмотрела на меня своим большим чёрным глазом и сказала на непонятном языке – но сказала: «мммми кукуко» или что-то в этом роде.

Я почувствовал такой прилив страха, что не мог двинуться, я взглянул на свои руки и увидел, что они ярко-красного цвета. Я взмахнул ими. И вдруг совершенно непроизвольно запрыгал, захохотал и стал махать руками. Птица сердито сказала мне «Крр букибез» или что-то в этом роде, ткнула в спину мне палкой и, не выпуская кушака, погнала вверх по ущелью, я же махал руками, прыгал, бежал туда, куда меня толкала птица, и думал: «Когда же это кончится и в чём, собственно, дело?»

В одно из моих странствий, летом, я попал в страну Тюйф. В страну людей с птичьими головами. Пограничной областью, по которой я шёл, управлял мудрый и справедливый Пиуфт. Тот самый, что велел навалить кучи больших камней по сторонам больших дорог, а в пустынных местностях приказал вырыть колодцы. Колодцы были вырыты в таких местах, где ни до, ни после этого никто не ходил, и сейчас же высохли. Камни же, по недоразумению, свалились на перекрёстках. Несмотря на это Пиуфт был хороший и добрый правитель.

Я остановился в главном городе области, недалеко от границы. Мне хотелось провести здесь несколько дней, а затем направиться дальше. Поселился я в небольшом домике одного из бедных кварталов. Хозяева были люди рабочие, как я узнал из разговора. Жена занималась сушкой насекомых, годных в пищу, а супруг приклеивал облезшим старикам новые перья. Он сказал мне, что ремесло это хорошо оплачивается.

У хозяев была дочь. Особа тяжёлого нрава, вероятно, потому что постоянно каркала и скрипела клювом. Меня накормили и отвели на сеновал. Когда я проснулся, было темно. Всё моё тело было опутано тонкими, но крепкими нитками, отчего болела кожа и я не мог шевельнуться.

Передо мной с зажжённой лучинкой стояла хозяйка. В этой стране у старых людей отпадают второй и четвёртый пальцы на ногах. Прочие же пальцы покрываются чёрными когтями. И нога человека похожа на птичью лапу. Хозяйка была без обуви и стояла на правой ноге, приподняв левую.

Она щёлкнула клювом и сказала: «Не волнуйтесь. Сейчас мы перетащим Вас в огород. У безпёрых жирное тело, и я намерена развести в Вашем теле жёлтых жуков, тех, на которых жёлтые пятна».

Она собиралась сказать мне ещё что-то, но тут я услышал позвякивание медных бляшек, которые носят на шесте перед правителем области и его сыновьями. Очевидно, кто-нибудь из них возвращался с затянувшейся пирушки.

– А…, – крикнул я.

– Молчи, – зашипела старуха и больно клюнула меня в темя.

– А-а-а, помогите! – ещё громче заорал я на птичьем языке.

Проезжавший остановился и спросил:

– Что тут происходит?

Тогда хозяйка сжала клюв и бросилась распутывать меня, а проезжавший перескочил через ограду. Это был старший сын Пиуфта. Следом за ним появились восемь слуг.

Молодой человек, узнавши в чём дело, рассердился, похлопал глазами и сказал:

– Старуха, наш уважаемый и добродетельный отец – не только мудрый правитель и справедливый судья. Не велел ли он заботиться о приезжих людях с неоперёнными головами? И не запретил ли причинять им вред?»

Хозяйка кончила развязывать меня и я встал.

– Подобные поступки не должны более повторяться, – прибавил он, – теперь будь поприветливей с приезжим народом.

Старуха низко поклонилась ему, сказала, что станет ухаживать за мной как за родным сыном, и предложила мне прилечь. Я отказался. Тогда сын правителя пригласил меня с собой на ночное собрание к одному вельможе.

– Вы там развлечётесь, – заметил он. Но и от этого <я> отказался:

– Ночь такая ясная, и я не прочь побродить.

Потом я бросил хозяйке золотой, поблагодарил сына Пиуфта и пошёл к границе.

Перейдя границу, я сошёл с дороги, зарылся в траву и заснул.

Авантюры графа Кугыкова, им самим изложенные, с присовокуплением сведений от знатных иностранцев и граждан Быбрейских, а также некоего виноторговца Бубаки, касательно сего вельможи полученных

Осенью прошлого года мне довелось проезжать через Выбрей. Виноторговцы здешние имеют препакостный обычай сливать недопитое посетителями вино в особую бутыль, которую, наполнив, пускают вновь в обращение. Но вообще городок изрядный, и табак здесь стоит недорого. А народ Быбрейский люди живые и словоохотливые. Кругом всякие театры и учебные заведения. Увеселительные места чуть ли не на каждой улице. Хлеб очень дёшев, и в городе много университетов.

Так вот сеньор Спарафучиле, проживавший тогда на улице Трёх Александров, рассказал мне со слов одного из местных нотаблей следующую историю.

Оказывается, здесь была собака. Чёрная дворняжка, довольно паршивого образца и даже лохматая. Всё лежала против таверны Доброго Якова и грелась на солнышке. Никогда не лаяла, никого не трогала, никого не беспокоила. Вдруг достаёт где-то деньги, идёт к парикмахеру, бреет себе морду и передние лапы, отправляется к лучшему портному, заказывает себе платье необычайного вкуса и требует сейчас же. Перепуганный портной немедленно исполняет требование. Затем собака посещает один за другим целый ряд магазинов и на следующее утро появляется в канцелярии Университета. Подрыгивая ножкой, обутой в шёлковый чулок и лакированную туфлю, и покуривая сигару, пёс обращается к секретарю: «Государь мой, – говорит он, – не будете ли вы любезны сообщить мне, какие бумаги необходимо приложить к прошению о разрешении держать магистерские экзамены по такой-то и такой-то специальности, и не будете ли вы любезны снабдить меня соответствующей программой».

Тут всеобщее смятение. Один чиновник сходит с ума. Какая-то курсистка падает в обморок. Кто-то из бухгалтеров волнуется, становится религиозным и начинает проповедовать о конце мира. Находившийся случайно в университете офицер генерального штаба генерал Буйба пытается вывести пожарных или по крайней мере карету скорой помощи, но звонится в гинекологический институт. Все в ужасе. И в это время входит сам граф Кугыков. Он смотрит кругом, потом на собаку и, один среди суматохи и смятения сохраняя хладнокровие, с неподражаемым спокойствием спрашивает: «Что это такое?»

А собака нахально берёт свою шляпу, никому не кланяется и уходит, покуривая сигару.

В доме № 7 по Муниципальному переулку у г-жи Пфиффель в верхнем коридоре проживая лично, графа видал и в изрядной близости. Сплетни, различными интриганами про сего достойного вельможу пускаемые, будто он пса дворового содержит и с оным по Академиям да по Университетам разговоры ведёт, суть досужего ума измышления, ибо и пса-то никакого не было. А был сапожник Собакин, у коего граф себе сапоги заказал и очень доволен остался, чему я свидетель. Лет же графу от роду 45. Волосом чёрен. На ноги крепок и до дамского полу весьма охоч. А видал я его на прошлой неделе. Из бани возвращаясь и голову тёплым платком укрыв, а на теле салоп, добросердечной хозяйкой моей любезно одолженный, накинув, домой во мраке шествовал.

Граф же, на меня в темноте набредши и за отсутствием лантерн не признав, в игривость чувств впал и силу оных, меня обняв, доказать пытался. По преклонности лет и здоровья слабости рот раскрыть опасаясь, в молчании тщился я от мощных его дланей освободиться. А оный проказник, меня сильно помяв и в заблуждении собственноручно убедившись, с досады за шиворот мне троекратно плевал и, так оставив, скрылся.

Граф Кугыков весьма богатый человек. Живёт широко. Спортсмен. Любит музыку. Крайне религиозен и каждое воскресенье бывает в церкви. От природы необычайно настойчив. Не останавливается ни перед чем, раз ему что взбрело в голову. В декабре он заинтересовался самоедским языком, выписал все существующие исследования, изучил язык, пел самоедские песни и подражал их графике.

Прошлым летом он созвал членов магистрата на обед «Вокруг собора». К приходу гостей столы с особо прикреплёнными стульями были укреплены на длинных стержнях, расположенных радиусами вокруг шпица соборной кирки. 20 искусных акробатов втащили перепуганных гостей наверх и привязали к соответствующим стульям. А потом принялись обносить гостей яствами, двигаясь с поразительной ловкостью по натянутым меж стульями канатам. Граф поднялся сам и весь обед просидел, потчуя своих гостей и призывая их к веселью.

В заключение раздался звук охотничьего рога и все столы понеслись вокруг шпица наподобие карусели. После чего гости были сняты и отпущены на свободу. Эта затея обошлась графу в один миллион золотом. Граф весьма образованный человек. Говорит на многих языках. Лет ему 27–30. Несмотря на выдающиеся физические данные и редкую привлекательность, он избегает женского общества и ведёт крайне целомудренный образ жизни. Видеть не может собак.

Года два тому назад в одном из номеров газеты «Вольный Быбреец» появилось объявление, текст которого помещаем ниже:

На следующий день палаццо был осаждён толпами желающих. Но все те счастливцы, которым удавалось добраться до входной двери и, протиснувшись сквозь, добраться до графа, быстро возвращались обратно. Они выходили бледные с трясущимися подбородками, комкая в холодных руках влажные носовые платки.

Они не отвечали на предлагаемые им вопросы или отвечали очень отрывисто «Нет, не надо». Граф шептал что-то на ухо каждому ученику, что-то такое ужасное, что каждый, дрожа, отступал и отказывался от намерения пройти чудесный курс. Лишь один Барбахан де Петрили, проведший все последние 40 лет в таверне Доброго Якова, покидая её лишь изредка на ночь, чтоб заявиться домой для благопристойности, бывший вахмистр 2-го эскадрона Желтопузых Гусаров, который был известен тем, что никогда никого не боялся, <у>платил гонорар и приступил к занят<иям>. Через час он послал домой записку, в которой требовал прислать карету, а окна чтоб были завешены чёрным. Карету подали тотчас же, но он вышел не раньше, чем стемнело, закутавшись в чёрный плащ, молча сел в неё и навсегда уехал из города. После этого за графом установилась репутация чернокнижника, и все горожане были убеждены, что он занимается колдовством.

Отслужив всенощную, я возвращался домой со о. Диаконом. Ночь была тихая, и звёзды мерцали, как лампады, вожжённые во славу Творца и Промыслителя мира. Горожане, покончив с делами житейскими, отдыхали в лоне семьи, а кто, быть может, в одиночестве, делая оное с душеспасительными сочинениями отцов церкви или же кого другого. Лишь немногие окна были освещены. Большинство населения опочило от трудов, чтобы, восстав до зари, встретить наступающий день славословием Господа. Остановившись сам и остановив о. Диакона, я воскликнул: «Что за ночь! Подлинно природа в торжественном спокойствии созерцает Вседержителя!» При этих моих словах, в подъезде дома, у коего мы остановились, показалась фигура высокая, дородная и в исподнем платье. В левой руке сей муж держал белую розу, десницей же обхватив изрядных размеров бутыль, потрясал оной над своею головой. При сём, невзирая на мороз, он был бос.

Встав на пути нашем, принялся он, понюхав розу, выкрикивать непристойные и недозволенные слова. Страшно подумать, какие он произносил богохульства и какие проклятия лились с его уст. «Безумец, – вскричал я, – остановись! Доколе будешь ты испытывать Господа. Брось сию мерзостную скляницу и возвратись в своё жилище».

А о. Диакон добавил:

«Гм!»

Но незнакомец не усмирился.

«Дурак! – ответствовал он. – Чёртов поп. Знай, что это не скляница, а подушка! Знай, что граф Кугыков спит лишь с бутылью под головой. А ты окури меня ладаном, ибо во сне мне кот привиделся». Произнеся всё это, он сел на сугроб и крикнул:

«Джок. Подай ведро виски и полпуда закуски». И так было по его слову. А оттуда нас не выпускал, доколе мы ведра не выкушали и закусок не усидели. А что дале было, не упомню.

В декабре 1ххх года к графу приехал кучер, выписанный им специально из Исландии. Граф положил ему хорошее жалованье и харчи. Кучер получал 1¾ ф. белого хлеба, ¼ ф. зернистой икры, ½ ф. сливочного масла, ½ ф. сухих фрукт<ов>, ½ ф. макарон, 2 плитки шоколада и одну унцию варенья. Это была его дневная порция. Через день ему выдавали ½ ф<унта> сахара и несколько золотников разнообразных специй, как-то: цейлонская корица, имбирь мадрасский, йеменский кардамон и всяких других пряностей.

Граф пытался заставить кучера примешивать к пище ладан, смешанный со смирной и константинопольским розовым маслом. Он думал, что это обострит его вкус и благотворно отзовётся на его духовном росте.

Но кучер не вынес такого добавления, его рвало, словно он был на пароходе.

По средам его заставляли выкуривать 11 трубок опиума, а в воскресенье он выпивал ½ бутылки коньяку, ½ бутылки рому и ½ бутылки бенедиктину. Каждый день его массировали опытные массажисты, а после массажа умащали его всякими благовониями.

Кроме этого, его головной мозг через определённые промежутки времени подвергался электризации.

За три года граф заставил его выучить древнегреческий, русский и полинезийский (диалект о-ва Фиджи) языки и на этих языках написать «Кугыкиаду».

Произведение кучера превзошло все ожидания. Он немного страдал от непривычного режима и от того, что с лошадьми и каретами ему не приходилось иметь дело. Но тем не менее его «Кугыкиада», которую он написал <на> исландском, показалась выше всяческих там Гомеров и Одиссеев.

Полинезийский текст был послан в Полинезию, но его никто не смог там прочесть, так как кучера по недосмотру заставили выучить язык, по-видимому, нигде и никогда не существовавший, а просто выдуманный автором руководства. Но граф открыл в Полинезии университет, в котором сравнительно мягкими мерами туземцев заставили изучить этот язык, прочесть «Кугыкиаду» и высказать одобрение.

Что касается до остальных изводов, то их никто не читал, так как затея эта графу надоела, и он прекратил их печатание с половины заглавного листа. Он дал кучеру отступного и предложил ему остаться в качестве повара или заведующего библиотекой. Кучер отказался, и его отправили на родину.

… Кугыков не граф, а…

Я родился и вырос в городе Быбрее. Мне 45 лет, и я хорошо знаю графа. Я помню его с тех пор, как помню самого себя. Он всегда очень хорошо одевался и следил за своей причёской. Брился и стригся и причёсывался он сперва у моего деда, потом в отцовском салоне, потом у меня, а теперь вот уже два года, как он ходит в ателье моего старшего сына. С именем графа связано много самых неправдоподобных историй. Но могу вас уверить, что всё это ложь. Я знаю графа как свои пять пальцев. Это весьма достойный человек. Мы часто бывали с ним на чистой половине у Доброго Якова, и он выложил мне про себя всё, что было выкладывать. А ещё рассказывали про него, будто он выучил какую-то собаку играть на шарманке и ходил с ней по дворам. Она будто играла, а граф раздетый бегал вокруг шарманки на четвереньках.

Говорят, что собака не будь дура стянула у него крупную сумму и документы, отправилась в ателье, постриглась и приоде<лась> и пошла гулять по университетам и всяким музеям. Это ложь. Никогда никто в Быбрее не стриг ни одной собаки, а если бы стриг, так я сейчас узнал бы.

Я думаю, что это извращение истины. Действительно, у графа была года два тому назад, когда он ещё ходил в мою цырульню, любов<ница> Мими, так, может, её смешали с собакой, ну уж…

Горного при Быбрейск бумылта

Орŏниŏса

Из собственных графа Кугыкова мемуар отрывки, личным его сиятельства секретарём Пиаендисом доставленные

1. Тетрадь № 4

О посещении города Четырёх алмазов

I. Приключение в столице страны людей с птичьими головами.

II. Худай Чомогодонг.

III. История юноши, смертельной опасности подвергавшегося, принцессу Прыку лечившего и, в неё влюбившись, взаимно оной любимому, и как оную принцессу посещал.

IV. История о весёлом мореходе, о странствующем всаднике и о пяти тыквах.

В город Бумпелю прибыв и любезных попутчиков в предместье покинув, двинулся я на базар.

Тыквы сии многие произрастают здесь в изобилии и странностью отмечены, что с двух корней две тыквы взрастят якобы бутыль и, соприкоснувшись, являют якобы одну двурогую.

Тыквы сии вкус яблока имеют, форму же и внешний вид, как и просто и соответственно та и другая одно имя носят: вроде Сундук, но с грубейшим нашего Быбрейского говора произношением.

Джо дремлет за столом. Экономка у камина. Сид у стола с кубком. Входят Джок, держась за левый бок, старый Пэт и Джон.

Джок

Ну что?

Пэт

Спит, как ангел.

Сид

Гм. Смачный парнишка (пьёт).

Пэт

Да, настала и для нас жизнь. Сегодня я вспомнил доброе старое время. Это граф, так граф.

Сид

Гм. Смачный парнишка… (пьёт).

Пэт

А как пьёт! Исусе чистый, как пьёт!

Экономка

Что же, много он в<здесь текст обрывается>

В некоторой стране жил да был славный и знаменитый король. Звали его Пеоаорл Бугустнай. Он был добрый король и имел единственную дочь – принцессу Прыку. А жены у него не было. Бугустнай был вдов.

И он любил свою дочь очень сильно и ни в чем ей не отказывал. Один раз принцесса сказала:

– Папа Пеоаорл, я хочу замуж.

– Отлично, – отвечал король, – мы найдём тебе жениха.

– Это не так легко, – возразила принцесса. – Я хочу не простого жениха, а графа, и не простого графа, а Кугыкова.

– Попробуем, – сказал король и в тот же вечер созвал совет.

На другой день по всему свету были разосланы гонцы с царским королевским указом, что все холостые и вдовые графы, у которых фамилии начинаются на «К», в такой-то день приглашаются на вечер в главный королевский зал, чтоб принцесса им смотр устроила и из них достойного избрав, женихом своим нарекла.

В назначенный вечер женихи стали съезжаться в новый королевский зал на 1 190 000 человек.

Отрывок из личных графа записок местного о-ва любителей географии секретаря и почётного члена Дона Коксе де Пидраменте любезностью доставленный

…Мы шли три дня вдоль по ложу зелёной реки. Она выходит из Серых гор и течёт, по временам низвергаясь с порогов. Дно её покрыто камнями. На камнях зелёный мох и земля кажется зелёной.

Мы спустились на плоскость, не было видно ни куста, ни травинки.

Мы спустились к большой мутной реке, она текла по плоскости, местами крупные глыбы нарушали однообразие местности. Нам нужно было переправляться. Темнело. С севера, откуда мы пришли, поднималась грозовая туча.

Георгий Михайлович Шпуга родился в 1898 году в городе Влодаве. Сын священника. После беспутной и бурно проведённой жизни сочетается законным браком с научной работницей Еленой Ивановной Турбиной, после чего имеет наследницу, заболевает туберкулёзом и, переехав в Гульрипш, попадает непосредственно под моё руководство. Он вступает в Клуб веселящихся покойников и состоит там завхозом вплоть до отъезда из Гульрипша 2/IV 1928 года. Дальнейшая судьба его неизвестна.

В бытность свою в Гульрипше растит неестественную бороду и предаётся похищению пальм. Мания кражи пальм у него доходила до невообразимых пределов, и наконец он стал воровать кипарисы.

Научные труды

1) Einfall timus insuffizienz bei Hündchen (Virchov’s Archiv)

2) Модификация операции Павловского желудочка

3) Действие инъекции сперматозоидов на организм мужской и женский (у собаки)

Стихотворение, написанное Шпугой

<1928>

§ 1. Членом клуба может быть всякое лицо, действительно умершее или могущее к тому представить доказательство.

§ 2. Клуб помещается в комнате почётного весёлого мертвеца Г.М. Шпуги за № 36 по 3-му этажу Красного кладбища и имеет на своей стене надпись:

Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate[2]

§ 3. Основным лозунгом, объединяющим членов клуба, является формула “memento mori”.

§ 4. Если поступивший в клуб свежий покойник недостаточно подготовлен и проявляет неосведомлённость о своём состоянии, то он должен поближе познакомиться с медициной, дабы не сомневаться в непоправимости своей смерти.

§ 5. Члены клуба должны убеждать и лиц, в клубе не состоящих, в том, что они скоро умрут.

§ 6. Члены клуба, рассказывая историю своей жизни, не должны говорить «я могу то-то», «я думаю то-то» и обязаны изъясняться в прошедшем времени, придерживаясь установленных образцов (см. приложение № 1).

§ 7. Члены клуба должны иметь коллективный портрет, под коим пишут:

§ 8. Члены клуба могут носить в петлице значок установленного образца, сделанный из прессованных В К (= бактерий Коха).

§ 9. Члены клуба переименовывают свои ложа (постели, кровати) в гробы.

§ 10. Вместо «спокойной ночи» члены клуба говорят «приятной смерти».

§ 11. Вместо «как поживаете» нужно говорить «как разлагаетесь».

§ 12. Вместо пожелания доброго здоровия говорят «удачного посева», разумея заразу и смерть, которые член клуба распространяет вокруг себя.

<1928>

К<урорт> Абастуман находится в Грузии. К концу пятилетки он должен занять первое место среди курортов ССРГ, СССР и всего мира. В курорте находятся Курупр, который следит за благосостоянием курорта, милиция, которая следит за порядком, кооператив, ведающий снабжением, и санатории Соцстрах. Кроме того, там проживают больные.

Курупр повышает квартирную плату, отравляет собак и проводит воду. К сожалению, проведённая вода не течёт, а естественные источники прекратили давать воду, и, таким образом, Абастуман, особенно в верхней его части, лишён питьевой воды.

Милиция взыскивает в срок деньги, которые проживающие в Абастумане пенсионеры и инвалиды не в состоянии уплатить.

Кооператив снабжает больных продуктами. Сперва он выдавал сахар по 350 грамм на больного, потом по 300, в дальнейшем же сахар, керосин, макароны и масло будут выдаваться исключительно держателям коопкнижек.

Больные. Предположено, что к концу пятилетки в Абастумане не останется ни одного больного.

<1928?>

Жил в Москве молодой человек Василий Михайлович Петухов. Служил бухгалтером в каком-то тресте. Пришёл раз на службу. Сидит, работает. Вдруг кашлянул. Раз кашлянул, другой. Во рту солоно. Посмотрел на платок – кровь. И так до конца занятий, то кровь, то сгусточки. Пришёл домой, говорит: «Вот так и так. Что-то кровь идёт». А с ним тётя жила его, Марья Петровна. Она его сейчас уложила. Дала выпить горячего, поставила банки, горчичник на грудь прилепила. А ему всё не лучше. Ночью пошла кровь, уже как бы рвотой. Позвали врача – говорит, это от лёгких. Посоветовал перевестись на страхкассу.

Па другой день пришли друзья, расспрашивают, и посоветовали ему ехать не в санаторий, а куда-нибудь на частное житьё. «Поезжай, – говорят, – хоть в Абастуман. Знаменитый курорт. Прямо мировой. Там уже всё приспособлено. А насчёт средств – продай ты свой рояль, на кой чёрт он тебе, всё равно не играешь. А пока что ссудим тебе, а ты сейчас и поезжай». Взял Василий Михайлович билет до Тифлиса – оттуда он думал на автомобиле прямо в Абастуман – и поехал. Приехал в Тифлис, сдал вещи на хранение. А вещичек у него кот наплакал, только рубашек несколько, фуфайку захватил и ещё кое-какую мелочь, даже ни подушки, ни одеяла не взял. «Куда же на курорт с подушками – там всё достать можно». Сдал он, значит, вещи на хранение и прежде всего разыскал Курупр. «Можно снять у Вас комнату на месяц?» «Пожалуйста». Сейчас же принесли планы, сдали ему комнату, взыскали за месяц всего сорок рублей за помещение с кроватью и обстановкой. «А за освещение, – говорят, – вы потом расплатитесь». В.М. обрадовался, как тут всё легко и просто, и двинулся на автостанцию. Нашёл, говорят: «Мы в Абастуман доставить Вас не можем, в Абастуман автомобили от Боржома ходят. А до Боржома по железной дороге». Вернулся на вокзал, взял билет до Боржома. В кассе спрашивают: «Вам до Боржома?» Он говорит: «В Боржом». И вскоре сел <нрзб.>, поехал. Пароду набилось, как в трамвае. <Нрзб.> ехали. Стемнело. Приехали на большую станцию, потушили огонь в вагоне, и, кто не спал, все вышли. Слышит, вагон отцепляют. В.М. вышел, спрашивает: «Это Боржом?» «Нет, – говорят, – это Хашури, вагон здесь останется». Схватил В.М. свою хурду-мурду, бросился переходить в другой вагон, еле успел. Закашлялся и всё боится, как бы кровь опять не пошла. Стали подъезжать к Боржому, кондуктор отбирает билеты, спрашивает: «Вы куда?» «Я, – говорит, – в Абастуман». «А, – говорит, – это на следующей». В вагоне всего три-четыре человека осталось. Опять подходит кондуктор, взял билет и стал на него кричать: «Ты, – говорит, – на шермака хочешь кататься. Хохол проклятый! В Боржом-парк едешь, а до Боржома платишь. Давай 8 рублей». Взял с него восемь рублей и отпустил. Пришёл носильщик. В.М. так затошнило, что он говорит: «Вот, товарищ, мой чемоданчик». Тот взял, вынес, поставил на землю и спрашивает: «Вы куда?» «В Абастуман». «Тогда дальше другой возьмёт». В.М. смотрит, видит объявление: «За 1 кусок не свыше 2<-х> пудов 20 коп<еек>» и другое: «Если носильщик берёт больше, заявляйте пред<седателю> артели». «Эх, – думает, – чёрт с ним, дам рубль». Дал. Тот говорит: «Э? Это что? Смеёшься». Дал ещё. Тот взял два рубля и сказал: «Если денег нет, не надо носильщика звать», и ушёл. Остался В.М. один. Холодно. Мороз. Подходит человек: «Я вам, – говорит, – отнесу». «В гостиницу», – говорит В.М. Пошли в гостиницу. Номеров нет. Когда спустился оттуда человек, сказал: «Здесь номеров никогда нет. Здесь свои живут», Вас. Мих. рассердился: «Чего же ты меня сюда таскаешь?» «А я что, знаю? Я думал, у вас здесь знакомый есть». Пошли в другую гостиницу. Там номера были, только истопленные. Холоднее, чем на дворе, и на постели одно байковое одеяльце. «Ну, – говорит В.М., – придётся на вокзале пересидеть». «Хорошо», – говорит человек, привёл его назад. «Сколько же тебе дать?» – говорит В.М. «Сколько дадите». В.М. дал ему три, говорит: «Мало», дал ещё два, говорит: «Мало. Что я на эти деньги куплю?» Тогда В.М. взял у него два и дал трёшку. Тот плюнул и говорит: «Знал бы что такой, не стал бы связываться». В.М. зашёл в буфет, спросил чаю. Нет, говорят, чай сейчас не время. Спросил боржому. Боржому не держат. Поесть, говорит, что-нибудь, нет, и поесть нет. Вот коньяк есть, папиросы. Нет, говорит, этого мне не надо. Сел на стул, задремал. Вдруг кто-то его за плечо берёт и говорит: «Выходите, вокзал закрывается». «Куда же я, – говорит, – пойду? Я больной. У меня кровохарканье было». «Ну, – говорят, – здесь мы таких, как вы, больных, видели. А поторапливайся». Вышел он на мороз и сел на свои вещи. Потом к нему подходит человек и говорит: «Хотите переночевать у меня? Десять рублей». В.М. согласился. Переночевал, действительно, ничего. Утром пошли на автомобиль. Человек говорит: «У вас знакомый есть?» «Нет», – говорит. «Давай мне деньги, я билет достану». Помёрз на дворе часа два. Принесли ему билет и за это пятишку взяли лишнюю. А когда поехали, оказалось, в Абастуман всего трое едут. Ну уж тут В.М. обрадовался. От мороза прямо дух захватывает, а ему всё равно: уже почти дома. Наконец после долгих остановок уже затемно приехали в Абастуман, а В.М. забыл, как его дача зовётся. Ну, нашёлся грамотный человек, посмотрел квитанцию. «Это, – говорит, – выше». Шли, шли, пришли. Видит, кругом снег и темно, будто нежилое. Носильщик взял с него немалую толику и говорит: «Сейчас сторожа пришлю, откроет». В.М. сел на вещи на веранде и скоро замёрз. Сидит, зубы стучат. Минут через сорок пришёл сторож. «Здравствуй, – говорит, – ты здесь жить будешь?» «Да, – г<ово>рит Вас. Мих., – открой». Зашли. «Вот ключ, – г<ово>рит сторож. «А что же здесь темно?» «А ты лампочку не привёз?» «Нет». «Лампочку надо. А свет есть. Без лампочки не будет». Зажёг спичку, видит: железная кровать, стол, стул, тумбочка, ещё стул и всё. «А тюфяк?» – говорит. «А у тебя нет?» «Нет». «Ну, даёшь мешок, можно потом набить соломой». «У меня мешка нет. Как же я спать буду?» «Ну, сегодня так спи, а завтра будем искать». «Слушай, а дров нельзя сейчас где-нибудь занять, я завтра куплю». «Можно», – и через некоторое время принёс охапку дров. Дрова быстро вспыхнули, затрещали, но из печки повалил дым. «Это ничего, – сказал сторож, – первый раз. Потом пройдёт». «А ресторан близко?» – спросил В.М. «Ресторан нет. Столовая есть, завтра открыта, сейчас уже поздно». «Ну, ладно, ладно», – сказал В.М. Ему хотелось спать. Сторож ушёл. В.М. постелил бельё, накрылся сверху пальто, положил под голову чемодан и задремал. Когда, проснувшись, он пошевелился, он почувствовал, как с него посыпалось с писком что-то живое. «Мыши», – сообразил он, глубоко вздохнул и поперхнулся. Вся комната была полна дыму. Он бросился открыть окно. Окно не открывалось, пришлось распахнуть дверь. Сторож унёс с собой спички. Дрова тлели и не поддавались никакому раздуванию. Ночь В.М. провёл, бегая по веранде и хлопая руками. Когда рассвело, В.М. стал искать уборную, но не смог найти и обошёлся так.

Настало утро, и сторож всё не шёл. В.М. промёрз, хотел <пить и есть и пошёл его искать сам. Вышел на улицу, посмотрел налево, направо и увидел> через речку «Абастуманское Лесничество». Зашёл. «Нельзя ли дров получить, я только что приехал!» «Нет, товарищ, никак нельзя. Сами посмотрите. Вот сколько заявлений в очереди». «Позвольте, а как же мне отапливать?» «Ничем помочь не можем». «Ну, можно хоть записаться?» «Пожалуйста». В.М. вынул блокнот, вечное перо, написал заявление и заплатил вперёд за ¼ сажени. Двинулся дальше. Зашёл в кооператив, хотел купить закусок каких-нибудь, но там были только ликёры, керосиновые печи и миндальные отруби. «Может, печь пока купить?» – подумал он, но потом решил подождать. Спросил лампочку, лампочек не было. Зашёл в столовую, выпил чаю и поел лобио. Ничего, вкусно. Спросил, где милиция, пошёл прописался, получил карточку и довольный вернулся домой. Через некоторое время пришёл сторож. «А, – сказал он, – ты уже встал. Хочешь дрова купить?» «Я уже в лесничестве заказал», – ответил В.М. «Э, зачем заказал, пропали твои деньги, а то сегодня бы привезли и дешевле». «Ну, ладно, – сказал В.М., который решил сперва пересчитать финансы. – Это после. А вот где уборная?» «Уборная в том конце улицы есть и в лесничестве есть». В.М. удивился: «А умыться где?» «Сейчас принесу», – сказал сторож и ушёл. Через час он принёс какую-то караклятину и положил на неё жестяной умывальник. «Сейчас гвозди принесу», – сказал он и опять ушёл. В.М. лёг на железную сетку. Он был в хорошем настроении. Кровь легко и ровно пульсировала, он чувствовал прилив сил. Прочитав третий раз купленные в Тифлисе газеты, он сел и стал рыться в чемодане. «А! Термометр, – сказал он, – надо аккуратно мерить температуру. Кажется, 15 минут». Термометр показал 38,7. «Чёрт, это, кажется, жар», – подумал В.М. Когда стемнело, пришёл сторож. «Матрац хочешь?» – сказал он. «А гвозди где?» – спросил В.М. «Сейчас принесу», – ответил тот и повернулся уходить. «Постой, постой, – закричал В.М., – ты мне сейчас доктора приведи». «Доктор в амбулатории, когда кончит, придёт, я скажу», – и он опять ушёл. Потом пришёл доктор. «Сколько у Вас градусов?» – спросил он. «38,7», – ответил В.М. «Не! Не! Не это. А вот здесь, в комнате, сколько?» «Не знаю». «Очень холодно. <И> потом у вас дымом пахнет». В.М. забыл утром купить спички. Доктор слушал его в темноте. Выслушав, он сильно засмеялся и сказал: «Вот здесь хрипы, и здесь и здесь сильно скрипит, тут выдых, жёсткое дыхание. Потом простудные хрипы. Надо компресс, хорошее питание и лежать. Только сильно натопить и чтобы не было дыму». «Вот я на ферму», – сказал В.М. и почувствовал, что ему трудно говорить. «Не. Нет, – сказал доктор. – Нельзя. Я завтра днём приду, когда светло». В.М. предложил ему гонорар, доктор с негодованием отказался. Когда он ушёл, пришёл сторож. «Гвозди принёс?» – спросил В.М. «Сейчас», – сказал сторож и повернулся. «Подожди, подожди, – закричал В.М. – Лампочку здесь достать нельзя? Вот, достань лампочку, сколько тебе?» «Не знаю, посмотрим, будем искать». «Потом, где здесь вода?» «Вода на том конце улицы есть, на этом конце тоже есть». «Сколько возьмёшь носить мне воду? Носи ведро в день». «А ты ведро привёз?» – спросил сторож. «Конечно, нет. Разве здесь вёдер нет?» «Будем смотреть, может, найдём», – сказал сторож. «Ну, а сколько возьмёшь?» «А сколько дашь?» «Чёрт его знает, – подумал В.М., – такое симпатичное лицо. По гривеннику? Или мало? Дам по 20 коп<еек>, всего – 6 р<ублей>». «Хочешь шесть рублей?» – сказал он громко. «Шесть рублей? Нет. Что я на шесть рублей куплю? Сейчас одна курица шесть рублей стоит». «Действительно, неудобно, – подумал В.М., – такой почтенный человек». «Сколько ты хочешь?» – спросил он. «Я Вам за уважение буду носить за 12 рублей». «Ладно, – сказал В.М., – только затопи печку». Сторож принёс растопок, растопил печку и ушёл. В.М. заснул. Проснулся он опять в дыму и остаток ночи провёл опять на морозе на веранде. Но утром у него уже не было желания идти куда-нибудь. Умывальника не было, воды не было, он устроился на кровати, обмотал ноги и руки бельём и тщетно пытался согреться. Его знобило. К полудню в дверь заглянул какой-то зверский мужчина и, сделав сладкое лицо, спросил: «Ну, как здоровье?» «Ничего», – ответил В.М. «А, хорошо», – сказал тот и исчез. «Кто бы это мог быть? И откуда он меня знает?» – удивился В.М. Незнакомец его очень заинтриговал. Потом пришёл какой-то ражий детина с головой, повязанной чёрной тряпкой, и принёс в корзине яйца. «Сколько?» – спросил В.М. Тот молчал. «Сколько? Почём?» – повторил В.М. «Десять штук. Он тана, – закричал тот. «Да, я знаю, что десять. А почём? Деньги, деньги. Сколько?» «Сабун», – закричал пришедший и <сел>, при этом он показывал свою грязную рубаху и демонстративно чесался. Наконец он ткнул пальцем в кусок мыла, лежавший в открытом чемодане. «Ах, это он по-французски “savon”, – догадался В.М., – контрабандист, должно быть». «Нет, милый, – возразил он, – савона мне не надо, а вот яйца продай». Чужеземец схватил корзинку и ушёл, стукнув дверью. Потом явился ещё один такой же человек с молоком. На все вопросы В.М. о цене он кричал: «Парча». «Да не надо мне парчи, ты мне молока продай». В это время пришёл сторож и объяснил, что это он требует в обмен материи, а на деньги продавать не хочет. «А этот, значит, за мыло хотел», – сообразил В.М. Он был очень догадлив. Молочник ушёл. «Ты гвозди принёс?» – спросил В.М. сторожа. «Эх, опять забыл!» «Ну, хорошо, подожди. Матрац купить можно?» «Можно, – вздохнул сторож, – будем смотреть, искать». «Найди, пожалуйста, сегодня». Сторож ушёл искать матрац. Днём пришёл доктор. Очень смеялся: «Как вы живёте? Без постели. Вы не привезли с собой посуды, керосинки, матраца, подушек, лампы? Почему?» Он выписал ему несколько рецептов и рекомендовал бояться простуды.

К вечеру пришёл сторож ввинтить лампочку. «Я пять рублей платил», – сказал он. В.М. дал ему. «Растопи печку», – попросил В.М. Сторож заглянул туда. «Вай, – сказал он, – вчера не сгорели». «Нет, – сказал В.М., – до утра дымило». «Э, зачем так, надо печника позвать». «Позови», – согласился В.М., он чувствовал страшную слабость, ему было жарко. Он вспоминал, что ещё нужно. Да, он хотел водой прополоскать свою плевательницу. И умывальник. «Гвозди принеси», – сказал он. «Хорошо, хорошо», – отвечал сторож и вскоре принёс два кривых гвоздя. «Молоток есть?» – спросил он. «Какой молоток у меня? Нет», – удивился В.М. «Ну, хорошо, я свой принесу», – согласился сторож и ушёл.

<1932>

Сцена представляет открытую настежь <пропуск в тексте> широкие горизонты, но также и холмы, скалы, посередине столб с лестницей.

Герой (стоя на возвышении): Кордамон Фебострофей гранит… Непомук рододендры архистратеотига впрекраю на стрдзенные медранты горотопонти йефонты. Прыть (бешеные аплодисменты. Кричат:)

– Мукей

– Выбома

– Кызл Кызопер

– Хырхыр (расходятся).

Появился иностранец, хочет получить справку:

– Пундосек, тифлн куаандель пыхага?

– Мужмяхмо хуляга вокзал

Двое полицейских (подозревают его в злоумышлении):

– Пукапуй?

– Сняхался вофряга нюхни (уводят в участок).

Герой (вышел на авансцену, говорит языком чувств):

о лямая вевга минетная. Снораю олжирею люмпарей

(Поёт.) Сарам барган вали манха набуми

(Пришли звать героя сражаться.

Поёт воинственную песнь):

(ушёл)

Хумрай пришла, рыдав, говорит:

Эй Макерой, макерой. Тинь блям мусаать пекаха ворнема Хухело <пропуск в тексте?>, тельно, куби. Нукасей?.. Веопяти колбе Терлянь бять (любовь, стихи)

<Первая половина 1920-х?>

Поют

Хориссимо

Вдруг Епископ выбегает Рубль тридцать предлагает Ловко дрыгает ногами Угощает пирогами.

Пианиссимо

Раёшник:

Епископ, тихо помахивая брюками, призывает всех к песнопениям:

<1926>

Сцена большая, мрачная. Высокий человек выходит на середину, меряет себе лицо сперва аршином, потом сантиметром, потом даже каким-то прибором вроде штангенциркуля, чтобы публика знала, как он неискренен и подл. В это время старец белобородый вышел на авансцену, задумчиво говорит:

В наше время было не так: всё было крепкое, ладное. И народ был крепкий. Люди по закону жили. Хлебали и дело делали.

Лицемер кончил измерять, отошёл в сторону.

Выходит Воин, к публике басом:

Хочу сражаться (топнул и отошёл).

Поэт танцует нечто вроде фокстрота, а поёт как бы на мотив частушек:

Отошёл в сторону и пишет стихи до конца пиэсы. Из окна или из двери на сцену выглядывает лицо, которое вещает:

Я дама

после чего прячется

Поэт волнуется и пишет стихи, слышно, как за сценой сражается Воин. Появляется человек в кепке и толстовке, полноватый с незлым лицом, он отдаёт всем честь по-военному и марширует к авансцене.

Лицемер (подойдя к нему, скороговоркой): Нехорошо красть, убивать, насиловать, обманывать, лгать, клеветать.

Честный человек (резким и немного <нрзб.> голосом): Да (отдал честь, ушёл).

На сцену вышел Атлет без головы, но с плакатом, где начертано «СМЫСЛ». Выбегают шестнадцать врачей, из коих некоторые женского пола и недурны.

С инструментами, микроскопами, один даже с аппаратом для пневмоторакса, каковой и пытается наложить, но не выходит, у Атлета слишком толстая кожа.

Его слушают, берут на исследование кровь, харкотину и т. п., обмеряют, заявляют хором:

Абсолютно здоров.

Выбежали средние люди, среднего роста, посередине схвачены бантом, ликуют, окружив Атлета. Лицемер упал на колени, кричит: «Как я рад».

Средние люди (хором): Чистота – залог здоровья. Туберкулёзные больные заразны.

Они говорят эти фразы медленно и со смаком, мелодекламируя под музыку. Врачи и врачихи танцуют шимми или фокстрот. Один врач бежал в окно или дверь, откуда являлось лицо дамы.

Лгун-юморист (громко): 2 X 2 = 8.

Средние люди (не понимая юмора, хоролЦ: Нет! 2 X 2 = 4.

Выбегает вестник, кричит: Пиэса называется «Жизнь».

Занавес

10. VI. 1928

Абастуман

Старец: Помню, довелось мне проходить через Абастуман. Говорят, редкая красавица проживает здесь в одном из замков. Кто она?

Старожилы: Это Мария Шаумян.

Архивариус (выступил): Мария – Море в раме, ром и мирра, Рим и Мир, Малярия романов.

Бегут мысли Марьи Давидовны, тщательно закутанные.

У одной подмышкой керосинка.

Ночь (обратясь к М.Д.):

Не решаясь соперничать с цветом волос М.Д., ночь скромно удаляется. С.М. с завязанными руками и пятном от сажи готовит прощальный обед, предварительно обливая керосином мясо.

М.Д.: Ну, ничего, я скоро вернусь. Только, Ю.Н., напишите мне гимн.

Осень 1928

октябрь

Тариэл сидит на берегу озера Онтарио в мечтательной позе и как бы думает. Перед ним стоят четыре татарина (разумеется, духи) с тарелками.

Тариэл:

Т а т а р е (почтительно): Уважаемый товарищ Тариэл. Нотариус из Торонто предлагает вам по радио квартиру. Это же вам совсем недалеко будет.

Тариэл (успокоенный): Отлично. (Начинает интересоваться окружающей его природой, фауной и т. п.) А что это такое?

1-й Татарин: Это вампир в стиле Ампир.

Тариэл: А это?

2-й татарин: А это-с Марокко в стиле Барокко.

Тариэл: А это?

3-й татарин: А это Молоко в стиле Рококо.

Тариэл: А это?

4-й татарин: А это Сотерн в стиле Модерн.

Тариэл удовлетворён. В воздухе слышны боковые пристишия с музыкой:

Тариэл: А что это у Вас на тарелках?

Татаре:

Тариэл (отведав):

Не станцевать ли нам по этому поводу

(танцуют танец Квинтет)

За на вес

Написано XII1928 какой-то день

по поводу отправки Тариэлу супругой

оного печения.

Basso adorato:

Осьмиглас – одноглав – осьмител – унисон:

Basso adorato:

Осьмител – одноглав – восьмиглас – унисон:

Убийца:

Старый профессор:

Хор молод<ых> студентов, состоящ<их> в союзе охотников:

Восьмиглас – одноглав – осьмител – унисон:

<Март 1929>

<29.10.1921>

Дорогой Петрович.

Живу. Денег ни копейки. Но жратва есть, а скоро будет молодое вино. Написал стих:

Вот. За бумажки Ваши, душка Петрович, очень тебя мерсикаю. Но она не помогла, местные власти нанесли неизгладимое оскорбление Кавистархину, взыскав с меня вооружённой силой (т. е. комиссар приходил 2 раза, на второй привёл человека с винтовкой) 45 000 налога, хотя взыскавший цих'ский комиссар говорил, что он зависит от чохатаурского, а тот сознался, что от меня.

Чохатаурскому Предревкому соответствующее внушение. Попроси написать бумагу в Кавросте, и ежели увидишь Шанидзе, тоже. Ежели сам, то и сам. Кроме того, м. б., Микадзе пришлёт мне разрешение на бесплатный провоз пудов Десяти. А то у меня будет хорошее вино, а если его нельзя будет провезти, то какой толк.

Я придумал новое всеобщее слово «Пыкса», оно очень и удобно и даже незаменимо.

Бумага от Микадзе очень важна, если принять во внимание Алкоголическ<ий> институт и моё желание свезти пудик папашке.

Засим целую тебя и ручки Нины.

Соф<ья> же Мих<айловна> наоборот.

Остаюсь тот же

Бедный Жорж

в нов<ой> роли

Привезу дивное описание нравов и быта Гурии с присовокуплением некоторых непристойностей.

P.S. Ничего не надо (т. е. не надо никаких внушений. Я сам. Плевать, скоро едем).

16 окт. ст. ст. 1921 года

<Январь 1925?>

Дорогой Петрович

Надеюсь, что ты от Иустина оттиски получил. Душка! С Новым Годом! И тебя и Нину и Ольгу. Не могу иначе, трудясь весь год, один день встрече года Нового посвятил. В сего результате дружеское тебе письмо послать спешу. От тоски по тебе и Нинке и Ольге похудел и слаб стал есмь, не плотию, но умно. Впрочем, читаю доклады, пишу статьи, составляю словари ит. и. И мне нужно на лыжах бегать и верхом ездить, тогда я нормален. Впрочем

Стихи

<17.03.1928>

Желая Вам объяснить,

что со мной, пишу

ПИСЬМО

Случилось, что после долгих блужданий и приключений, пережив бесчисленное множество страданий и мучений, я заболел и был отправлен на излечение в тёплые страны на берег Чёрного моря.

стих

Не буду говорить о том, что я переживал. Скажу только, что, удручённый тяжестью недуга, я старался не вспоминать о прошлом и не думать о будущем, когда внезапно получилось известие от Вас.

Тогда картины прежней жизни встали перед моими глазами, и я сказал:

поэма

Ю. М.

Таким образом я изъяснил Вам, что со мной.

Прилагаемое письмо передайте Павлу Ингороква.

Светл<ой> памяти

покойный

Юрий Марр

25. VII. 1928 Абастуман

Любезнейший

Гордеев

Получил письмо от Смбата. Мне интересно было бы знать, сколько листов отпущено на издание КИАИ отдельных книг? Я проектирую издать музыкальный сборник с привлечением Аракч. и местных артистов + материал персидский. Об остальных проектах доложу по приезде осенью. Если достаточное количество листов и возможны таблицы, я бы к намеченному сборнику мог получить интересный материал из Тегерана. Вообще же из Персии материал дополнительный у меня есть.

Не помню, записана ли у тебя моя поэма (написано в 1920 г. примерно):

(Стихотворение, думаю, можно было бы назвать «Второе рождение» и дать эпиграф: «Аще не оживёшь, но умрёшь» или что-то в этом роде.)

Кроме того, купи, пожалуйста, и вышли простой бандеролью (купи в медицинск<ом> магазине) книгу: Зимницкий, Болезни почек. Казань, 1924.

Напиши, сколько стоит, мне (!), я тебе гамузом тогда перешлю. Книга нужна моему эскулапу-локопесу, я с него не желаю брать денег. Поэтому не пиши ему, сколько стоит. Впрочем, ничего не поделаешь.

стих

И тому подобное

Юрий

Целую обоих

Софья

<10.09.1928>

«Емгай» давно написан. Больше писать не буду. Пришли форму для завещания, на какой бумаге писать и т. и., т. к. я хочу написать такое, чтобы было действительно:

С приветом Юрий Марр

Кроме того, немедля раздобудь и пришли адрес Татианы Вечорки в Москве, а также её собственное имя. (Дальнейшее вслух не читать, ибо это вольный экспромт.)

Созвучия

Ждите с нетерпением баллады «Емгай Ноама».

27. IX. 1928 Абастуман

Дорогой Гордей

Письмо это любезно взялся передать тебе Тариел. Внутренний смысл его имени разворачивается в поэму следующим образом:

Тариел ел тарань, еле трогая струны старого тара.

Кроме того, он искусный художник, как ты сам сможешь убедиться, и человек высокого ума и благородного образа мыслей.

Тариел

(поэма)

боковые

Если ты что-нибудь нарисовал, покажи ему, он похвалит. Прочти ему что-нибудь из своих стихов – он тонкий критик: так, напр<имер>, мои произведения эпохи «4Г» очень ему понравились.

Покажи ему Гургенова: он не знаком с этим гением. Но чтобы ты имел о нём более ясное представление – хотя и не сомневаюсь, что он очарует тебя сейчас же, как ты увидишь и услышишь его, – пишу ещё небольшое стихотворение:

Таким образом я постарался нарисовать тебе внутренний портрет этого эрудита, , конечно, будет первое время из скромности скрывать. Покажи ему Нину. Он тонкий ценитель прекрасного.

Остаюсь вечно твой

Б<едный> Жоржик

ЖДИТЕ

С НЕТЕРПЕНИЕМ ПОЭМУ

ЕМГАЙ ИОАМА

Отзыв Марии Давидовны (супруги Тариела): «Недурно» и т. и.

Октябрь

l. X. 1928

Абастуман

Дорогой Гордей, только что уехал Тариел Херхеулидзе. Я закончил поэму о его отъезде, к<отор>ую прочти, пожалуйста, ему, когда он зайдёт.

Отъезд Тариела

(поэма)

Глашатай: Тариел!!!

Выходит Ночь, символически одетая врачом в чёрных очках:

Выступает опять Глашатай:

Тариел!!!

Тариел: Благодарю Вас, любезная Ночь, пусть другие времена продолжают.

Среднее время, не показываясь:

Мысли Тариела бегут, закутавшись. Их преследуют художники с мольбертами и сачками. Но тщетно: неуловимы они. Ставши в позицию, художники поют:

ЗВУК:

Глашатай: Тариел!!!

Тариел, раскланявшись, уезжает.

Отрывки из поэмы Сысь

…… ……

Склеп (юмореска или весёленький напев)

покойник тихо рыдает

Приближённые за стеной внятно поют:

Занавес.

София написала экспромт:

Мораль: сыр – похож на навоз.

<3.Х. 1928>

Копия письма Павлу Порфирьевичу Богданову, отправленного в начале 1928 года ему в Харькив.

Кончалась зима, приближалась весна, подходил весёлый праздник Нбуруз, и природа, не спеша, одевала пышные одежды цвета надежды. Звери, птицы, растения и даже камни вдыхали аромат надвигающейся весны. Что камни! Больные, ускользнув от бдительности палатных врачей или аккуратных палачек и вырвавшись из-под надзора заботливых сестёр, потупя взор, прокрадывались на соседний двор, где любовались на красавиц, стройных, как кипарис, и прерасных, как полная луна. Многие восклицали, забыв о кавернах:

«Как хороша жизнь!»

Иные же поступали согласно сказанному одним из Великих Поэтов:

стих

Словом, жизнь превратилась в пышный сад, по которому гуляли приговорённые к смерти, и, глядя на некоторых из них, я произносил следующий

стих

вестник дивной красоты ко мне вбежал, он весь дрожал и подал мне Ваше послание, от изумления я потерял голос, которого врачи доселе мне вернуть не в состоянии. Но, прочитав письмо, я возликовал и прошептал

стих

и ещё стих

ЕМГА́Й ИОА́МА

Заслуживает того чтобы её ждали

с не тер пе нием

25. XL 1928

Дорогой Петрович, проснувшись утром, вспомнил гульрипшскую докторшу М.А.Г. и, вспомнив часть припева: «Жарь, жарь, Марья», написал ей посвящение:

Хотел я этот стих снабдить комментарием:

1) Жарь, жарь = вливай кальций, при коем ощущение жара.

2) Марья = имя врача. 3) Дарья = имя одной из сестёр, с коей она как бы беседует. 4) Пиво = лекарство и т. и. Денег не проси = что она на Государственной службе, а не частный врач и т. и. Словом, всё же думаю, а вдруг обидится? Как ты думаешь? Пока изложил те же мысли в иной, менее художественной форме, но для неё, думаю, более непонятной, и так думаю послать. Странные люди женщины! На художественную вещь могут обидеться, а лунный фиолетик (иронию) способны принять за произведение искусства.

(боковое пристишие: умеют там искусно и т. д.)

Написал также две эпиграммы на двух дам, но даже не написал, а в сердце храню. Также одна девица просила написать ей поздравление к свадьбе. Написал, но вышло как-то неловко, что даже стыдно тебе послать. Ну, это после.

_________________________________________

Я передумал и переделал рефрен в «Жарь, Марья» так:

<23. IV. 1929>

Милейший Гордеев,

Последние часы свои я занят размышлением над артистической фразой Малашкина. К сожалению, всей вещи не читал, а лишь цитату в «Чудаке»: 1929, № 11, стр. 11.

«Сочинение Евлампия Завалишина о народном комиссаре», стр. 120:

«Кухарка остановилась, оттопырила широкий зад, так что обе половинки отделились друг от друга…»

Мне кажется (хотя здесь и имеются особы с достойным задом и тазом), что здесь никто не может этого мне показать. Справься, в женоклубе как! Какое направление оттопыриваться? Тут уподобление крылам папильона? Спроси?

голова стих

Прим<ечание>: на блатном жаргоне «титьки» называются «маркоташками», а как называются ягодицы женск<ие>, неизвестно. Не помню.

Душка, м<ежду> пр<очим>, нет ли у нас в библ<иотеке> КИАИ случайно романа Alexandre Dumas “Sultanetta ” из Дагестанск<ой> жизни? Мне он нужен для сличения с перс<идским> переводом. Но выписывал из Парижа, не удалось.

21. XII. 1929

Любезный Димитрий Петрович,

Посылаю тебе стих

ДИКИЙ АНГЕЛ

Дражайший! Нельзя ли просить к<а>кого-либо живописца нарисовать картину: я как бы напился воды и с изумлением взираю на небо, а по небу, опережая ласточек, комаров и т. и. пернатых, удирает Дикий Ангел.

А сзади пейзаж. Можно меня изобразить при шпорах и в брюках и высок<их> сапогах. Зритель в недоумении будет спрашивать себя: «А где же конь?», что будет боковой рифмой к слову «огонь/ладонь». Точно так же «круг» ждёт после себя слова «вокруг». А вместо сего вдруг появляется Дикий Ангел.

Не заинтересовался ли бы подобной темой Ладо Гудиашвили? Или, м. б., есть ещё живые художники? М. б., ты?

Лоб (жую) рий

Кроме того, нельзя ли иллюстрировать ещё одну вещь:

Собачий город

____________

Изобразить. Утомлённый странствием, с посохом библейского старца, я сижу в углу картинки, с тоской взирая на бутыль кахет<инского> вина, и держу в руке якобы кубок, но при ближайшем рассмотрении – плевательницу. На заднем же плане кобели и суки в разн<ых> одеяниях лают и воют по ночам и без нот. Там же город.

Тут нужна гравюра в стиле Альбр<ехта> Дюрера. Не мог бы ты изобразить?

<27.12.1929>

Абастуман

Любезный Гордей

Существует выражение «домашний врач», след<овательно>, должны существовать и дикие врачи.

Поэма

Комментарий. Когда я начал писать, я имел в уме образ: «Гордей дрыгай ногой»

отсюда всё и пошло.

На ту же тему

За беспокойство. Больше ничего не надо, на днях буду. Лобызни всех от меня.

Нурий Марр

Передай, м<ежду> пр<очим>, и Нине.

P.S. С.М. просит кланяться и повторить, что мы думаем выехать 31 декабря 1929 года, 1 января 1930 г. или 2 января того же 1930.

P.P.S. Выехать в Тифлис.

P.P.P.S. Вы знаете, что H.Я. и А.А. выехать должны из Л<енин>града 30-го и намерены остановиться в Институте?

26/V 1930

Безумец Гордей

Не пишу тебе, ибо не знаю, где ты, в Харькове ещё задержался, или уже в Тифлисе.

Стихов написал немало, но пошлю в Тифлис, если приедешь. Скажу только одно. Умер Маяковский и кроме меня никого не осталось. Поистине появление моих стихов в печати было бы благотворно для молодых писателей, т. к. они смогли бы на моих стихах изучить тайну творчества и поэтического ремесла.

Сейчас закончил и к отправке приготовил ещё заметку для «Изв<естий> КИАИ».

Всё же посылаю тебе один стишок

В заключение, любезнейший или почтеннейший, ты забыл приобрести мне на предмет лечения супры от малярии, «Фито-феррин» несколько тюбиков, хотя и обещал (сдвиг). У Софьи опять эти дни лихоманка или гнетучка, почему и пишу.

Если ты в Харькове и имеешь к тому сроки приобрести, и вышли, а Нина вычтет. Если же уехал, то ничего.

Лобжу и твой

Иурий

<28. VH. 1930>

Дорогой Дм. П.

У нас масса происшествий, так, одна моя собака (кобель чёрного окраса, кличка Доктор или Джекилл) оказалась ослом. Кроме того, несмотря на отсутствие некоторых продуктов (напр<имер>, мяса, кур, жиров, мук и ещё чего-то), С.М. так удачно питает меня здоровой пищей, что у меня припухает талия и, приехав в Тифлис, я смогу сказать

стих

Мать привезла мне мой портрет в арабском одеянии, коий С.М. поставила предо мной на возвышении для справочных книг, я же сказал:

стих

Всё же мозг мой работает и производит «перлы» или «перловые супы» вроде следующих:

Как бы Щи

_________________

Филка

Примечание

В бытность мою на хуторе Рогозянка <?> Купянск<ого> у<езда>, слышал, к<а>к крестьяне именовали напиток «Фиалка» Хвиявкою.

Или ещё

Или ещё юноша поёт о дамах, у коих de ссуси из-под юбок виднеются:

Или ещё «Как!?»

Стоял сентябрь… Летняя жара кончилась. Прозрачные ясные дни, как золото, рисовались на голубом небе. Пахло айвой. Днём горы парили в лёгкой дымке тумана, вечером они становились синими и отчётливо рисовались на бледном небе.

В такой сентябрьский вечер, вырвавшись из компании драгун, не трезвый и не пьяный, а так, что в голове шумели идеи, а на уста просились стихи, в такой тёплый тёмный вечер после золотого осеннего дня вошёл он в дом на Верийском.

Высокая комната была почти пуста, дверь была открыта на широкую веранду, посередине комнаты под электрической лампой стоял круглый стол, за ним, кроме Гордеева, сидели все незнакомые женщины. Он растерялся. Стихи, которые просились быть прочитанными, застыли на его губах. Ах, он отвык от людей. Он спрятался за свои большие очки и молчаливо смотрел вокруг. Он не хотел приходить, но Дмитрий Петрович взял с него слово. За столом болтали и читали стихи. Женщины, сидевшие за столом, внимательно смотрели на него. Так это он, этот бледный черноволосый человек в серой рубахе, подпоясанной тонким кавказским ремешком, – тот молодой учёный, поэт, драгун, гуляка, о котором Дм<итрий> Петр<ович> всегда таинственно сообщал: «Юрий Марр приехал». Женщины всегда спрашивали: «А он интересный?» «Да-а, – протягивал он, не совсем понимая, что они подразумевают под этим словом, – интересный, путешествует, знает восточные языки». А, это хорошо!

Высокая брюнетка Нина читала свои стихи. Чёрные волосы оттеняли бледное лицо, голос её звучал напевно, он заметил её прекрасные руки. Друг Гордей улыбался напротив. Он тоже читал какие-то заманчивые, необычайные стихи. Юрий хотя и писал стихи, но подобных этим он не знал. В былые годы в Петербурге стихи эти дерзко звучали с эстрады многих литературных клубов, ещё в те годы, когда Маяковский выступал в жёлтой кофте. Но Юрий занимался в эти годы больше спортом и не знал поэтических выступлений футуристов, как их тогда называли, или, вернее, они сами себя называли.

Стихи эти давно отзвучали в столице, а теперь они вдруг всплыли в Тифлисе, вспыхнули, как догорающая свеча. Вдохновителем этого движения явился поэт Илья Зданевич, который основал «41 градус», поэтическое содружество.

В то революционное время, когда ломались старые приятные формы, эти футуристические стихи звучали революционно, как уверяли приверженцы новой поэзии. Стихи эти не укладывались в обычные формы, они звучали часто резко и грубо, но казалось, тут открывалась возможность обогатить поэтический язык необычайно выразительными яркими формами. Юрий оживился, его поэтическое чувство было затронуто. Встреча с футуристами показалась ему знаменательным фактом в его поэтической биографии. Ему уже не хотелось читать своих обычных стихов, но так как его просили, то он стал читать персидские и арабские стихи.

Пили чай из каких-то металлических консервных баночек, как будто бы из-под английского трубочного табака. Он обвёл повеселевшими глазами окружающих.

Блондинка с большими голубыми глазами, казалось ему, насмешливо смотрела на него, её соседка, молчаливая девушка, улыбаясь, передала ему чай.

сказал он себе мысленно. Вдруг он произнёс:

Он вдруг разошёлся, читал стихи и пел песенки, и рассказывал забавное. Стало весело. Хохотали, дурили, потом его увели на веранду. Ему смертельно хотелось спать, найдя тёмное местечко, он там заснул. Проснувшись, опять читал стихи, персидские и арабские.

Домой он вернулся поздно, подъезд был уже закрыт, он влез по карнизу на второй этаж и через окно попал к себе.

Дни шли, уже наступал ноябрь. Юрий много занимался. Масса планов теснились в голове. Он начинал и то, и другое. В сущности, он не имел ни своего рабочего стола, ни книг, ни словарей. Но всё же жизнь его приобретала некоторую устойчивость.

Жил он всё ещё на Ольгинской, 40, в Историко-археологическом, где директором был Е.С. Такайшвили.

Всё более и более чувствовал он потребность в серьёзной работе, но условий не было, к тому же он голодал, к тому же его посещали иногда драгуны… К тому же он увлёкся писанием футуристических стихов, школу которых возглавляли здесь Илья Зданевич, Игорь Терентьев, противопоставляя себя «Цеху поэтов», где председателем был С. Рафалович, представитель как бы официальной школы поэтов, с которой футуристы вели борьбу.

Писание футуристических стихов стало для Юрия увлекательной игрой. Это было что-то новое. Его знание иностранных языков, в особенности восточных, придало этим стихам особую выразительность. Им было написано много подобных стихов, можно было бы составить маленькую книжечку. Многие стихи отражали его настроение, другие писались в защиту футуризма, третьи говорили о фактах его жизни. Всё требовало своего комментария. Но понимать их было трудно. К некоторым стихам он писал объяснения, такие же, впрочем, загадочные, как и сами стихи. Д.П. Гордеев, который разделял с ним интерес к подобным стихам, понимал их и часто являлся их истолкователем.

Вот, например, стихи, касающиеся жизни в Институте, вернее, частной жизни его членов.

Р.К. Блэйк будто бы убил кота.

Встреча с футуристическими стихами имела большое значение для поэтического творчества Ю.Н. Марра. Почему он остался вне раннего Маяковского?! Общение с ним могло бы иметь для него решающее значение как для поэта.

Теперь же в Тифлисе знакомство с этим новым течением вызвало в нём целый поэтический вихрь. Сразу зазвучало какое-то многоголосие разных мотивов. Возможность выразить путём звукосочетаний хаос различных, трудно выражаемых, невыразимых чувств, ощущений, переживаний, состояний, происшествий, возможность выразить свою ритмичность и определить свою поэтическую жизнь таким путём была очень заманчива. Эта жизнь была так красочна, она, казалось, переливалась и сверкала, как вино в хрустальной чаше. Ему так казалось. Он не позволял себе грустить. Его весёлость была единственным средством, которым он боролся с неудачами, с горькими мыслями, отчаянием. Позже эта весёлость примет трагический оттенок, когда образ смерти станет для него ощутимым. Его эротика и сексуальность блещут иногда в его дерзких и хлёстких стихах и в насмешливой прозе.

Роберт Блэйк, американец, кому были посвящены стихи об убийстве кота, отмечал день своего рождения. Он пригласил некоторых своих знакомых англичан, которые в то безвременье пребывали в Тифлисе с какими-то политическими задачами, впрочем, очень неопределёнными. Грузия была оторвана от Советской России, приходили сюда и немцы, но англичане продержались дольше. Были и шотландцы. «Шотландцы в юбочках гуляют» (из детских стихов).

За круглым столом сидел Блэйк со своими англичанами, а за другим, четырёхугольным, сидели Д.П. Гордеев, Юрий Марр, Нина Николаевна Васильева, которая работала в Институте секретарём, и ещё несколько женщин, там же была Надя Крыжановская, Надежда Николаевна, которая позже вышла замуж за Блэйка и уехала в Америку.

В комнату влетела опоздавшая Софки Пэ (прозванная так Гордеевым по случаю того, что работала учительницей русского языка и литературы в недавно открытой в Тифлисе еврейской школе неким Шустером), она была смущена торжественностью обстановки и тем, что у неё, верно, растрепались волосы. Её посадили рядом с Ю. Марром. Он сидел широкоплечий, с тонкой талией, затянутой ремешком, в гимнастёрке и галифе, оживлённый, в пенсне. Он работал в Университете и уже меньше возился с драгунами. Он узнал в ней ту молчаливую девушку, которую встретил в сентябре на Верийском, он её смутно помнил. Она и сейчас была молчалива, но этому спокойствию как-то противоречил беспокойный взгляд. Неужели это тот сонливый драгун, которого она видела месяца два тому назад?? Впрочем, в нём и тогда было нечто интересное, т. е. стихи, которые он читал на разных языках. А теперь он был просто увлекателен. И опять слышались эти странные стихи, с гортанным придыханием рокочуще-ликующие стремительные звуки.

Он артистически пел французские шансонетки. И откуда он всё это взял? Пел также песенку:

Все остальные припевали. И в дальнейшем эта песенка распевалась на их собраниях. В неё ещё были введены строки из Гумилёва:

……………………………………

И вот несётся слон-пустынник,

Лев стремительно бежит,

Обезьяна держит финик

И пронзительно визжит.

Было много смеха, шуток, экспромтов, и этот молодой Марр своей живостью, остроумием, каскадом экспромтов, неожиданностями и тем, как моментально он осуществлял всякую фантазию, напоминал молодого Дюма. Он мог сказать самые неожиданные вещи. Он вдруг сказал своей тихой соседке: «Когда я увидел ваши пальцы, я понял, что вы предназначены мне». Она засмеялась этой шутке, но он настойчиво повторил: «Без вас невозможно». Она подумала: «Вот болтун», хотя и получила удовольствие от того, что эта шутка была обращена к ней. Но эта шутка продолжалась, когда сидели они на зелёном диване, он сказал ей: «Вы интригуете, в вас есть что-то таинственное… у вас глаза ведьмы». Пошёл её провожать и уверял, что без неё его жизнь немыслима. Впрочем, вся беседа велась в форме гротеска. Она хоть и понимала, что всё это мальчишество, но яд его лести кружил ей голову, она не была высокого мнения о себе.

Они встречались изредка, то в Институте, то на литературных вечерах, тогда в Тифлисе было необычайное оживление литературных течений всех родов: приехавшая в 1917 году из Петербурга молодая поэтесса Татьяна Вечорка у себя на дому собирала поэтическое общество «Альфа-Лира». У неё бывали и поэты, и художники. Эти собрания перенесены были затем во вновь открывшийся расписанный художниками «Фантастический кабачок», где бывали уже и представители грузинской поэзии «Голубые роги». Приехал Сергей Городецкий, основан был «Арс», читались лекции по вопросам поэтики то в клубах, то в недавно образовавшемся Союзе писателей. Юрий страстно увлёкся писанием футуристических стихов, а также писал самые обыкновенные стихи о любви.

Вот хотя бы:

Это стихотворение о продаже масла в тифлисском магазине. В голодные годы при меньшевиках изредка появлялись продукты в магазине. Однажды Ю.Н. шёл и увидел в магазине бочку масла, откуда кусками продавали его. Масло тогда было для Тифлиса белым слоном – чем-то необычайным. Слова рассечены, и в тексте ясно, что это не о слоне, а о масле.

Воспоминание о поездке в Сирию. В.С. Путуридзе – представитель Восточного факультета – «Эфиопа три губы пухнут». Араб и арап – игра слов. «Бей в литограничный бомбай» – в университетской типографии тогда очень трудно было добиться печатания чего-либо, и Юрий мечтал о более лёгком способе – литографском.

Посвящено Союзу русских писателей (в Тифлисе), председателем которого был Рафалович.

Поэт-футурист Терентьев писал, что там выступали люди XVIII века – Вольтер, Дидро и Рафалович.

«Шалашная буква – от слова ш а л а ш, т. е. – Ольгинская ул., № 40 (т. е. теперь ул. Ленина), где был расположен Институт, где Ю.Н. спал на столе, закутываясь в ковёр и делая шалаш. «На всех языках» – подразумевается ближневосточный заумный интернационал – это и есть «шалашная буква».

«Пёсий сосок» – это дог П. Яшвили.

«и Кафры» – арапы играют в рафли – писание протоколов при ничтожном содержании.

«Ты выйди и послушай шалашную букву на всех языках» – противопоставляется «храму», где «даже бабы и кафры играют в рафли».

«Запупой» построено как у персов карских? Берутся слова, разрезаются, и остаётся самое существенное. Вроде: «опупели» и «запой» – получится «запупой».

Тфл. 13.1.1920

Подруги

С Софьей Михайловной Марр (урождённой Михайловой) я познакомилась летом 1973 года, когда впервые приехала в Грузию собирать материалы о приюте богемы «Фантастический кабачок». Тогда же я встретилась и с её старейшей подругой Ниной Николаевной Васильевой – неизменным секретарём «Фантастического кабачка», посвятившей его обитателям одноимённую поэму. И Софье Михайловне, и Нине Николаевне уже перевалило за восемьдесят. Обе охотно делились воспоминаниями, а главное – неопубликованными текстами. Софья Михайловна подарила свой рассказ «Как это бывало…», написанный в начале двадцатых годов, из которого я узнала, что название «Фантастический кабачок» носила «длинная узкая низкая комната с неглубокими нишами, стены были украшены неопределённой импрессионистической, фантастической живописью. Комната слабо освещалась тремя свечами, на стенах колебались тени». Нашла я в этом рассказе о любви невинной девушки к местному Дон-Жуану и описание доклада А. Кручёных «Фиоль Игоря Северянина»: «“Фиолетовый вечер” начался. Поэт-футурист старался выяснить роль звука “ф” у Игоря Северянина: фиоль, фиолетовый, фиалка, сиреневый, сирень. Эти слова склонялись на все лады. Докладчик, желая быть убедительным, не останавливался и перед довольно рискованными положениями: “Фиалка – символ нежного, все девушки до семнадцати лет пахнут фиалками”».

Нина Николаевна в свою очередь подарила мне поэму «Фантастический кабачок», в которой перечислялись практически все поэты, читавшие там стихи, в том числе и Тициан Табидзе и его друзья из поэтического ордена «Голубые роги»:

Вскоре я узнала, что Нина Николаевна была влюблена в Тициана Табидзе и посвятила ему два стихотворения. В этой же поэме была строфа о Григоле Робакидзе, грузинском критике и поэте, которым в 1918 году была увлечена Софья Михайловна:

Софья Михайловна, узнав, что я особо интересуюсь этой личностью, подарила мне посвящённую Робакидзе миниатюру «Маки»:

«Маки в низкой вазе пламенеют на письменном столе. Огненные и блистающие угли, они растопляют холод строгой серой залы.

И эти же цветы, приколотые к отвороту его чёрного корректного пальто, как будто зажигают огнём его небольшую стройную фигуру и сообщают пламенность его взгляду и речи.

Он кажется таким изящным и увлекательным в своём строгом пальто с красными маками, весь отдавшийся стремительному ритму бешеных слов и блестящих метафор, которыми он сметает все возражения.

Мой взгляд скользит по серым стенам и опять возвращается к этим цветам, к огню, которым горит его лицо и от которого зажигается моё сердце…»

И Софья Михайловна, и Нина Николаевна рассказывали мне о петроградской поэтессе Татьяне Вечорке, которая приехала в грузинскую столицу в конце 1917 года и организовала поэтическое дружество «Альфа-Лира», которое подруги посещали. Особенно подружилась с Татьяной Вечоркой Софья Михайловна. Фотография поэтессы времён просуществовавшей около года «Альфа-Лиры» стояла на её письменном столе. Софья Михайловна была дружна с дочкой Вечорки – литератором Лидией Либединской, которая одарила свою маму четырьмя внуками и, приезжая в Тбилиси, нередко останавливалась у маминой подруги. Естественно, расспрашивала я и о футуристах. Софья Михайловна рассказала, что Татьяна Вечорка была увлечена А. Кручёных, чего она сама понять не могла, а Нина Николаевна вспоминала, как всегда голодный Кручёных приходил обедать к её далёкой от поэзии сестре, у которой всегда имелась сытная еда. Про литературное творчество мужа Софьи Михайловны я тогда не знала, да и услышав, что он пишет стихи, не сразу ими заинтересовалась. Дмитрий Петрович Гордеев, муж Нины Николаевны, привлёк меня тем, что печатал в журнале “Ars” обзоры деятельности футуристов в Грузии, а сам был братом харьковского поэта-футуриста Богдана Божидара. Друзья Нины Николаевны рассказывали мне, что в 1937 году Дмитрия Петровича арестовали. Нина Николаевна написала письмо вождю и случилось чудо. Его вернули домой с этапа.

У каждой из подруг была главная история юности. Софья Михайловна училась в Петрограде на Бестужевских курсах и влюбилась в Александра Блока. Старалась бывать на всех его поэтических вечерах. Написала поэту письмо и послала ему свои стихи. Правда, о своих стихах она никогда не вспоминала, а говорила, что Блоку послала стихи её сестра. Однако, как теперь известно, стихи Софьи Михайловой также сохранились в архиве поэта. Нина Николаевна в отроческие годы увлеклась эсеровским движением настолько, что в 1909 году её посадили за хранение нелегальной литературы. В камере вместе с ней сидели меньшевички и большевичка, которой угрожала каторга. Большевичке прислали записку с планом побега. Записку обнаружила надзирательница. Заключённых стали стыдить. Нина Николаевна, страдавшая от рождения сильнейшей близорукостью, попросила показать ей записку. Выхватила бумажку из рук начальницы и тут же проглотила. За такую дерзость всю камеру лишили передач. В знак протеста политические заявили, что не будут пить кипячёную воду и умрут от холеры. Протест подействовал, и через неделю запрет на передачи был снят.

Два раза в месяц Нина Николаевна устраивала у себя литературные субботы, неизменной посетительницей которых была Софья Михайловна (эти субботы начались, кажется, ещё в 1917 году). У Нины Николаевны собирались местные поэты и прозаики и просто любители литературы. Хозяйка дома часто читала свои стихи. Обсуждали новинки из «Нового мира», передачи русской службы «Би-Би-Си». Нина Николаевна получала мизерную пенсию – 30 рублей, экономила, но два раза в месяц стол ломился от еды. Гости тоже не являлись с пустыми руками. Нина Николаевна плохо слышала. Гостям приходилось кричать, и она кричала в ответ. Была резкой и прямой. Постоянными посетителями Нины Николаевны была супружеская чета Бобро – Виктор Порфирьевич и Тамара Феофановна. Они работали на заводе, но следили за литературой. Виктор Порфирьевич в небольшом подпитии любил петь политические частушки, такие как: «Ленин умер, Троцкий рад, Зиновьев едет в Петроград…» Часто приходила Тата Боярская, автор неопубликованного романа о детском доме в годы войны. Иногда появлялся известный библиофил Константин Сергеевич Герасимов, специалист по Брюсову, который писал сонеты. Приходил старый тбилисец по фамилии Антонов с двумя сыновьями Целиком и Воликом. Волик был известным экскурсоводом, водил небольшие туристские группы в походы по окрестностям Тбилиси. Бывал у Нины Николаевны вечный студент Литературного института, прозаик Миша Размадзе с женой Валей, скрипачка Светлана Пирадова, автор солнечных стихов о природе. Эти же люди приходили и к Софье Михайловне, но не все сразу, а по отдельности. Фиксированных дней для приёма гостей у неё не было.

Улица Энгельса, 44

На этой улице, в старом спокойном районе Тбилиси Сололаки, жила Софья Михайловна. На горе, у подножия которой располагалась длинная улица Энгельса, находился старинный Ботанический сад, где я довольно часто гуляла, когда приезжала в Тбилиси. Если к Нине Николаевне я регулярно приходила в гости и не только через субботу, то у Софьи Михайловны несколько раз останавливалась. Когда в 1974 году я решила приехать в Грузию на несколько месяцев, то написала Софье Михайловне. Она быстро откликнулась письмом: «Как я Вам говорила, приезжайте прямо ко мне, а потом будет видно, где Вам будет удобнее и лучше…» Привезти она попросила только «2 пачки бумаги для машинки – здесь не достать, и 2 чернильные ручки по 35 коп.», – письмо от 19 октября 1974 года. В другом письме она вспомнила, что в Тбилиси дефицитны ленты для пишущей машинки. Только однажды Софья Михайловна попросила меня купить ей плащ, на который выслала деньги. Я выбрала в «Пассаже» плащ классического фасона песочного цвета и послала его по почте. К моему огорчению Софья Михайловна хотя и похвалила меня за выбор, но сообщила, что плащ слишком для неё наряден, поэтому она подарила его молодой приятельнице.

Комната Софьи Михайловны располагалась на третьем этаже большого пятиэтажного дома. Окна выходили во двор. Кухня и большая кладовка также принадлежали ей, а вот уборная, совмещённая с душем, была общая с соседями. Я спала на диване рядом с обеденным столом, а хозяйка, «премудрая Софи», как её называли некоторые из гостей, на кровати за красивой ширмой. Кроме кровати за ширмой находился стеллаж с любимыми книгами. Другие книги хранились на полках, а наиболее ценные в старинном шкафу. Комнату украшали привезённые из Ирана резные чашки, ложки и другие сувениры, которые охотно показывались гостям, а иногда и дарились. Мне была подарена деревянная резная чашечка красного цвета, кое-где склеенная воском. Дно чашечки было покрашено в золотой цвет.

Телефона у Софьи Михайловны не было. Гости приходили просто так, что в Тбилиси было нормой. Хозяйка неизменно угощала гостей кофе или чаем. Приносила на большом подносе чашки, сахарницу с серебряными щипчиками для колки сахара, конфеты и печенье в вазочках. Гости приносили пирожные, сдобный, прослоённый перетёртыми с сахаром и мукой орехами круглый пирог – каду, домашние заготовки, импортные дефицитные консервы фирмы «Глобус». Постоянно навещавшая Софью Михайловну преподавательница русского языка Оля Гогитидзе, дочь её старинной подруги, приносила запечённую в фольге сладкую тыкву. Друг Оли, Гурам, однажды принёс белила и покрасил оконные рамы. Практически каждый день к Софье Михайловне забегали соседи. Учительница Нора с первого этажа, у которой был телефон. Ей звонили, чтобы передать Софье Михайловне важное сообщение. Соседи показывали, какое хорошее мясо купили в магазине, иногда приносили попробовать только что приготовленную еду. Девяностолетняя старушка, пани Стефания, владевшая когда-то шляпной мастерской, рассказывала, как на базаре к ней подошёл старичок её возраста, похвалил за опрятность и предложил жить вместе. Сама Софья Михайловна со смехом вспоминала, как на могиле мужа к ней подошёл водонос и спросил, какую пенсию она получает. Узнав, что 70 рублей – минимальная пенсия была 30 – зауважал и спросил, не хочет ли она выйти замуж за простого, но порядочного человека, который будет её любить до конца жизни. Получив вежливый, но твёрдый отказ, водонос попросил разрешения поцеловать на прощание понравившуюся ему даму и удалился.

Почти всегда я видела Софью Михайловну ровной и спокойной. Она имела своё мнение по каждому вопросу, но никогда не давила на окружающих, старалась в каждом человеке найти что-то хорошее, предупредить возможную просьбу, принести людям радость. Однажды мы пошли вместе к её старинной знакомой, учительнице Нине Комовой, которая писала стихи. Софья Михайловна посоветовалась, сколько пирожных принести к чаю. Я предложила четыре. Софья Михайловна купила дюжину. Комизм заключался в том, что Нина Комова стала читать нам стихи и так увлеклась, что забыла и о пирожных, и о чае. А через несколько дней Софья Михайловна получила от подруги покаянное письмо. Только один раз я была свидетельницей стресса, случившегося с моей гостеприимной хозяйкой. У неё умер племянник. Жена племянника прилетела в Тбилиси, чтобы лично сообщить о горе, чем вызвала уважение всего окружения Софьи Михайловны. На следующий день к Софье Михайловне пришли друзья. Она не выдержала подчёркнутого внимания и заботы. Когда Софье Михайловне не позволили самой открыть консервную банку, она закричала и выскочила на лестницу. Минут через десять вернулась, а на следующий день сказала мне, что после нервного срыва ей полегчало.

Каждое утро после завтрака, а иногда и до завтрака Софья Михайловна садилась за пишущую машинку «Ундервуд» и перепечатывала материалы из архива Юрия Николаевича, его письма, стихи, отдельные заметки. Машинка была старая, буквы скакали. Софья Михайловна быстро уставала и делала много опечаток, но работу не прекращала. Научные материалы она давала затем перепечатывать приходившей к ней машинистке-азербайджанке, которая всегда оставалась пить чай, рассказывала о грузиноведах-иранистах, для которых работала, в особенности о Иосифе (Сосо) Мегрелидзе, ученике Николая Яковлевича Марра, друге и соавторе Юрия Николаевича. Нередко навещал Софью Михайловну и сам Сосо – большой и вальяжный. Когда он вспоминал, как в 1930-е годы некоторые учёные боялись Николая Яковлевича, Софья Михайловна, знавшая языковеда как своего свёкра, отказывалась верить. Она отличалась доверчивостью и наивностью. Как вспоминал Юрий Николаевич в письме к К. Чайкину от 1934 года, Софья Михайловна поверила в сочинённую им историю о крокодиле, который приполз на балкон туберкулёзного санатория в Абастумани и потребовал еду.

Чаще других к Софье Михайловне приходил иранист Александр (Шура) Гвахария, ставший со временем академиком. Вместе с Софьей Михайловной они работали над изданием переписки Юрия Марра с Константином Чайкиным по вопросам грузино-персидских связей. В последний том этой переписки наряду с научными рассуждениями вошли и шуточные стихи Марра, передающие ту игровую атмосферу, в которой двое молодых людей делали научные открытия. Обаятельный, добрый человек и хороший друг, Шура Гвахария помог Софье Михайловне опубликовать в академическом журнале «Мацне» и в неакадемической «Литературной Грузии» главы из её воспоминаний о покойном супруге. Другом Шуры Гвахария и Софьи Михайловны был ленинградский иранист Юрий Ефимович Борщевский, написавший статью о переписке Чайкина и Марра. Осенью 1976 года мы почти одновременно оказались в Тбилиси. Я остановилась у Софьи Михайловны, а Юрий Ефимович – у Шуры. Борщевский почти каждый день заглядывал к Софье Михайловне и приносил ей что-нибудь вкусное, а мне наказывал «заботиться о старушке и по утрам подавать ей кофе». За то время, когда я жила у Софьи Михайловны, к ней заходили такие ленинградские гости, как заведующая Кавказским кабинетом Русудана Рубеновна Орбели и археолог Анна Ивановна Болтунова, вполне оправдывавшая, по словам Софьи Михайловны, свою фамилию.

О том, что Юрий Николаевич писал стихи, я узнала от Софьи Михайловны и вначале не придала этому значения. Значительно позже Софья Михайловна показала мне рукописные футуристические тексты своего мужа, которые заинтересовали меня фактурой начертания и в особенности буквосплётами принципиально различных алфавитов – кириллицы и «арабицы». Софья Михайловна разыскивала листочки со стихами, которые попадались в письмах Дмитрию Петровичу Гордееву и Константину Чайкину, копии которых Юрий оставлял себе. Стихи она перепечатывала на пишущей машинке в нескольких экземплярах и дарила друзьям. Шанса напечатать их отдельно в советское время не было. При перепечатке она старалась прокомментировать непонятные тексты. Так, например, к строчке: «Но где я достану вышитые Сильвестрами штаны», которую я истолковала как штаны, расшитые серебром, она приписала, что Сильвестром звали лучшего в Тбилиси портного.

Последовательно и подробно Софья Михайловна о Юрии Николаевиче мне не рассказывала, а я, к сожалению, и не расспрашивала, но часто упоминала о нём к слову. Как-то зашёл разговор об эзотерике. Мои грузинские друзья увлекались антропософией, а я со школьных лет увлекалась йогой. Софья Михайловна сказала, что Юрий интересовался и теософией Блаватской, и йогой, а в доказательство достала с книжной полки несколько популярных книжек йога Рамача-рака, вышедших в начале XX века. В другой раз мы говорили о разнице в возрасте между супругами. Большинство сошлось на том, что лучше, когда муж на несколько лет старше жены. Софья Михайловна возразила. Она считала, что от того, что женщина старше мужчины, проистекает только хорошее, и с мягкой настойчивостью доказывала это на личном примере. Об этом я вспомнила, когда уже после кончины Софьи Михайловны прочла её рассказ «Мой первый роман», героине которого 27 лет, а герою – 20. Он любит футуристов и вертит в руках стек. Юрий не расставался с тростью, был, как и герой рассказа, щёголем и интересовался футуризмом. В мемуарном очерке «В Тегеране» Софья Михайловна пишет, что Константин Чайкин, добрый и деликатный, принимал увлечения своего молодого друга снисходительно, как старший. Похоже также относилась к Юрию его жена, заботившаяся о нём как о сыне. В разговорах она без горечи констатировала, что Юрий был большим повесой, любил выпить и время от времени, ещё до болезни, принимал одурманивающие средства, чтобы проникнуться духом Востока. Возможно, неслучайно она много раз перепечатывала его перевод, а может быть, стилизованное под перевод стихотворение про терьяк:

Софья Михайловна не просто сопровождала супруга в поездках в Персию, но и занималась в Тегеране вместе с ним персидским языком, изучала этнографию Ирана, а после возвращения в Грузию написала статью о персидской свадьбе, опубликованную в 1929 году в сборнике Музея антропологии и этнографии.

Мы переписывались с Софьей Михайловной до конца 1970-х. В одном из последних писем она сетовала, что её дружеский круг разваливается: «Всё как-то распалось здесь, все мы ужасно постарели…» И действительно, в конце 1979 года умерла Нина Николаевна Васильева, не дожив нескольких месяцев до 90-летия, а весной 1980-го не стало и Софьи Михайловны. Когда летом 1980 года я после двухлетнего перерыва приехала в Тбилиси, всё было уже не так, как прежде. О том, как же сильно любила Софья Михайловна Юрия Николаевича, я узнала только несколько лет назад, когда обнаружила в его небольшом архиве в Музее искусств Грузии её блокнот (ед. хр. 6), содержащий несколько записей, которыми я и хочу закончить эти воспоминания:

1937 г. Ленинград.

О Юрии: неужели возможно жить долго после него.

1943 г.

Я не сумела быть Мари Кюри.

1955 г.

Я прожила не два года после него, а 20 лет. И я всё ещё стараюсь что-то сделать.

21.11.70 г.

Случайно нашла эту тетрадку… прошло уже 35 лет с его смерти.

13. IV.73r.

Работаем над перепиской с Шурой Гвахария. Юрий и Чайкин. Мало и плохо сделано то, что сделано.

Добавить к этим дневниковым записям что-нибудь трудно. Такие высочайшие требования предъявляет автор к себе.

Емгай Иоама. НЦР, ед. хр. 168, л. 3—боб. Впервые: Избранное, 2, 19–25. В одном из рук. вариантов поэмы в подзаголовке было указано: «лирическая баллада», затем вычеркнуто (там же, л. 7). Замысел поэмы возник, очевидно, ещё в 1910-х – нач. 1920-х гг. С.М. Марр замечает, что она начинается стихами, набросанными в Ливане в 1914 г. (см.: Марр в Сирии, 136). С ней связаны некоторые стихи 1920–1921 гг. – «Чаша водки, смешанной с водою…» (см. т. 1, с. ПО) и такой небольшой отрывок:

(НЦР, ед. хр. 163, л. 27)

Ноговицы — см. коммент, к стихотв. «Я сафьянные надену ноговицы…».

Бешмет — надевающийся обычно под верхнюю одежду (черкеску) длинный кафтан со стоячим воротником. Национальная одежда народов Кавказа, а также казаков.

Чачский лук — изготовленный в Чаче (Ташкенте) лук, имеющий высокую дальнобойность.

Намёт — синоним галопа, самый быстрый способ передвижения лошадей.

Козодои — небольшие птицы, активные в основном в сумеречное и ночное время суток.

Франсис Жамм. Молитва, чтоб идти в рай с ослами. АТН. Рук. кн. с тремя рис., на титульном листе указано: «Перевод, предисловие и иллюстрации XYZ. Москва, МСМХХХП, XI» (т. е. ноябрь 1932 г.). Впервые: Корная сырка, 23–38. Подр. описание кн. и филолого-биографический коммент, см. там же, с. 45–48. Сочинение состоит из переведённого Марром с франц, языка стихотв. Ф. Жамма “Prière pour aller au Paradis avec les ânes” (1898) и его собственного поэт, предисловия, которое, по сути, представляет собой самостоятельную поэму. В том же году предисловие было «издано» Марром в виде отдельной рук. кн. «Медитация о латинском языке, римском поэте Вергилии, урбанизме, природе и французском поэте Франсисе Жамм», хранившейся в ныне недоступном для нас архиве А.А. Гвахария (см.: Корная сырка, 46). Франсис Жамм (1868–1938) – франц, поэт-символист, его «Молитва…» на рус. язык впервые была переведена И.Г. Эренбургом (1913).

Тратта, римесса — типы векселей, ценных бумаг.

Флексии — лингвистические окончания, изменяемые при склонениях и спряжениях слова.

Ювенал — Децим Юний Ювенал, рим. поэт-сатирик кон. I – нач. II в.

Гораций — Квинт Гораций Флакк, рим. поэт I в. до н. э., автор знаменитых «Од».

Сальдо — бухгалтерский термин, означающий разность между доходами и расходами за определённый период времени.

Транспорт — в бухгалтерском учёте перенос итога с одной страницы на др.

«Двойная итальянская» – изобретённый в Италии в конце XV в. и применяемый сегодня метод двойной записи в бухгалтерии.

Аканф (акант) – субтропическое и тропическое травянистое растение.

Хризалида — куколка насекомого.

Читая о Галльской войне… – имеются в виду «Записки о Галльской войне», сочинение Гая Юлия Цезаря, где описано завоевание им Галлии в I в. до и. э. Считается первым произведением классической латыни.

«Энеида» — неоконч. эпическое произведение рим. поэта I в. до и. э. Вергилия.

«Анналы» — сочинение рим. историка I–II вв. Публия Корнелия Тацита.

Ливий Тит — рим. историк I в. до и. э. – I в. и. э.

“Eheu! Fugaces.. Л — начало известной 14-й оды из 2-й кн. «Од» Горация.

N…ckoü гимназии… – речь идёт о гимназии К. Мая в С.-Петербурге, где Марр учился с 14 лет, см. «Художественную автобиографию» (т. 1, с. 21–22) и коммент, к ней.

Шамбертен — сорт красного бургундского вина.

«Буколики», «Георгики» — поэмы Вергилия, «пастушеская» и «земледельческая».

Феокрит — древнегреч. поэт III в. до и. э., родоначальник буколической традиции в мировой поэзии.

Здесь представлены отдельные главы и отрывки неоконч. повести «Город Четырёх алмазов», а также её предварительный план. Все они написаны, как можно предполагать, во второй пол. 1910-х гг., а затем в разные годы перепечатаны на пишущей машинке. По этим копиям тексты воспр. в наст. изд. Последовательность фрагментов выстроена нами.

В КЮМ отмечается родство этой прозы с сир. записями Марра 1914 г. Там есть и такие слова: «Несомненные отзвуки этого путешествия можно уловить и в рассказе “Город Четырёх алмазов”, где мечты об Ани слились с впечатлениями от Сирии, где фантастическое смешивается с реальным» (КЮМ, 104). Можно также указать на некую связь «Главы о том, как посетил я Отшельника Красных гор» со стихотв. «У подножья гор Проклятья…», сочинённым в 1919 г. (см. т. 1, с. 54).

Остаётся неясным, все ли это дошедшие до нас части повести или где-то хранятся др. главы, как можно заключить из статьи С.М. Марр о путешествии в Сирию. В частности, она пишет: «В своей повести “Город Четырёх алмазов” он рассказывает о старце-отшельнике, которого посещает герой. Это искатель истины; она является для него богом, он ищет её во всём и прежде всего в самом себе. В поисках истины переходит от одного бога к другому и, достигнув высшего, идёт путём, “который не имеет правой и левой стороны и не идёт вверх или вниз, вперёд или назад, но вечно имеет одно направление”» (см.: Марр в Сирии, 137). Мы, однако, находим упоминание об этом отшельнике лишь в названии «Главы о том, как посетил я Отшельника Красных гор», а в самом тексте речь о нём не идёт.

Повесть имеет некоторое отношение и к «Кугыкиаде». Во фрагменте «Из собственных графа Кугыкова мемуар отрывки…» есть прямые отсылки к её главам (см. с. 62). Также можно полагать, что с ней или с сир. дневниками как-то связан «Отрывок из личных графа записок…», где рассказывается о путешествии среди гор по ложу зелёной реки (см. с. 74).

План. МИГ, ед. хр. 2, л. 107 (маш.). В таком виде план повести, скорее всего, реализован не был, а известные нам главы или части глав с ним совпадают лишь частично.

Город Четырёх алмазов. МИГ, ед. хр. 2, л. 99—106 (маш.). В этом фрагменте даны начальные главы повести. Глава II (за исключением 1-го абзаца) опубл, с небольшими разночтениями в: Марр в Сирии, 141–142.

…встретив Амина… – здесь в маш.: Эмина, однако в этой части повести далее действует Амин. Тот же персонаж под именем Эмин действует в отрывке, опубл. С.М. Марр и в «Главе о том, как посетил я Отшельника Красных гор».

…этот ковёр являлся существенным подспорьем… – здесь угадывается аналогия с одним случаем из жизни Марра, рассказанным в КЮМ. После отступления груз, войск во время столкновения с тур. соединениями в районе Ахалцихе в 1919 г. Юрий остался абсолютно брошенным – на его лошади ускакал какой-то офицер, а все вещи пропали. Тогда он забрал с кухни и потащил с собой огромный медный котёл. По дороге в сторону Боржоми он встретил такого же отставшего, и они вместе по очереди несли котёл, надевая его на голову, а дойдя до Ацкури, продали котёл в местном духане.

Джирджи — араб. – перс, вариант имени Георгий (Юрий). Как указывает С.М. Марр, это имя здесь возникло из имени Гирги сир. дневников (см.: Марр в Сирии, 142).

Глава о том, как посетил я Отшельника Красных гор. МИГ, ед. хр. 2, л. 92–94 (маш.). Перед текстом приведены следующие слова автора: «Посылаю неотделанную тему, полглавы, чтобы не забыть. Спрятать. Приеду, возьму в отделку».

Красные горы — возможно, здесь отражено название Jabal al-’acinar (Красные горы, араб.), используемое по отношению к разным горам, расположенным на Ближнем Востоке, в частности, в Сирии и в Ливане. Благодарим за это пояснение Е.Д. Гутову.

Приключение в столице страны людей с птичьими головами. МИГ, ед. хр. 2, л. 95—96об. (маш.). Заголовок вставлен от руки, в конце текста вписано: «Из повести “Город Четырёх алмазов”».

Вещи, составляющие «Кугыкиаду», или роман «Граф Кугыков», как С.М. Марр называет это неоконч. произведение (или лишь его прозаическую часть), были сочинены, согласно КЮМ, в деревне близ Чохотаури в 1921 г. Супруги пробыли там, очевидно, всю осень и вернулись в Тифлис в декабре. Марр писал тогда Д.П. Гордееву:

«Имение оказалось в упадке. Родич мой пытался прибрать его в свои руки. Мы явились как Deus ex machina. Пикантность и игривость неслыханны. Все в странности. Интриганы и кознестройцы слабо взыгрываются, но потускнели» (МИГ, ед. хр. 3, л. 289, маш.). Возможно, здесь идёт речь о родственниках Юрия по линии первой жены его деда. Впервые конфликт из-за дома произошёл после её смерти, когда Иване Марр, сын Якоба и Факунды, вместе со своими детьми попробовал завладеть имением. Впоследствии они пытались отсудить эту собственность у Н.Я. Марра, утверждая, что тот является неродным сыном Якоба (см.: Эбралидзе М. Гениальный учёный Нико Марр. С. 7).

Здесь уместно привести слова Т.Л. Никольской, которая полагает, что «“Авантюры графа Кугыкова”, представляющие пародию на плутовской роман, содержат многочисленные биографические детали и аллюзии, восстановить которые теперь вряд ли возможно» (см.: Избранное, 1, 10). Граф Кугыков – это сам Марр, вспомним здесь о его «графском» происхождении и о Г.И. Кугыкове, псевдониме поэта. Так же и Выбрей – это представленные в пародийном виде какие-то реалии тифлисской и чохотаурской жизни поэта, а в названии городка угадывается г. Бобров, где Юрий в юности бывал у своего дяди И.А. Жуковского. Текст сопровождается несколькими рис. с подписями, где изображены граф, его отец, др. персонажи «Кугыкиады» и быбрейские виды.

Авантюры графа Кугыкова, им самим изложенные, с присовокуплением сведений от знатных иностранцев и граждан Быбрейских, а также некоего виноторговца Бубаки касательно сего вельможи полученных. НЦР, ед. хр. 175, л. 74—79об. Впервые: Избранное, 1, 17–22.

Лантерна — фонарь (итал. lanterna, франц, lanterne).

В течение одного часа научаю говорить на всех языках мира… – по мнению Т.Л. Никольской, это аллюзия на слова А.Е. Кручёных в его кн. «Взорваль» (СПб., 1913): «27 апреля в 3 часа пополудни я мгновенно овладел в совершенстве всеми языками. Таков поэт современности» (см.: Georgica I, 56).

Из собственных графа Кугыкова мемуар отрывки, личным его сиятельства секретарём Пиаендисом доставленные. НЦР, ед. хр. 175, л. 87–88. Впервые: Избранное, 1, 23.

Действие I. НЦР, ед. хр. 175, л. 89–92. Впервые: Избранное, 1, 26–27. Автограф представляет собой своего рода конспект, имена действующих лиц и реплики нередко сильно сокращены, что затрудняет нормальное восприятие текста. Мы восстановили большинство сокращений, не используя для этого редакторские скобки, обилие которых в тексте неизбежно вызвало бы новые трудности чтения.

Действие II. НЦР, ед. хр. 175, л. 24, 24об. Впервые: Избранное, 1, 28. Здесь авт. сокращения также восстановлены без редакторских скобок.

«В некоторой стране жил да был славный и знаменитый король…». НЦР, ед. хр. 175, л. 93, 93об. Впервые: Избранное, 1, 23–24.

Отрывок из личных графа записок, местного о-ва любителей географии секретаря и почётного члена Дона Коксе де Пидраменте любезностью доставленный. НЦР, ед. хр. 175, л. 73. Впервые: Избранное, 1, 23.

К «поздней прозе» отнесены короткие тексты, сочинённые после 1927 г., когда Марр поехал на лечение – сначала в Гульрипш (первые два текста), а затем в Абастумани.

Биография Георгия Михайловича Шпуги. НЦР, ед. хр. 175, л. 40–41. Впервые: Корная сырка, 21–22. Георгий Михайлович Шпуга (1898–1962) – учёный-медик, автор научных работ и изобретений, долгое время занимался проблемами пересадки почки, с 1937 г. – зав. кафедрой Ивановского государственного медицинского института, с 1958 г. – доктор наук, профессор. Лечился в Гульрипше, вместе с Марром и И.И. Богдановым входил в Клуб веселящихся покойников, см. его «Устав», публ. далее.

Влодава — город Седлецкой губернии Царства Польского, сейчас – в Республике Польша, на границе с Украиной и Белоруссией.

Алкинст — сокращение от «Алкоголического института», как Марр иногда называл КИАИ, см. коммент, к подразделу «Стихотворений» «Грузия и военная служба. 1918–1921» и к Приложению 1. Он указан как место написания одного из стихотв. 1919 г. (см. коммент, к стихотв. «Затверзел сернокаменный…»), упоминается в письме к Д.П. Гордееву от 29 октября 1921 г. (с. 120), наконец, его заседаниям посвящена пьеса «Чего мы боимся» (с. 95—100). См. также «поэму» в письме к Д.П. Гордееву от 17 марта 1928 г. (с. 125).

Устав Клуба веселящихся покойников (незарытых мертвецов). НЦР, ед. хр. 175, л. 14—15об. Наверху надпись карандашом: «Из письма от 11.III. 1928». Упоминаемое в тексте «Приложение № 1*>в архиве не найдено.

Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate — «Оставь надежду, всяк сюда входящий» (шпал.), концовка надписи над вратами Ада в «Божественной комедии» Данте.

…коллективный портрет… – перед стихотв. помещены шаржированные портреты трёх членов клуба – Шпуги, Богданова и самого Марра (см. илл. 2). Павел Порфирьевич Богданов встречается как адресат одного из писем Марра, см. раздел «Письма к Д.П. Гордееву».

Описание курорта Абастумана. НЦР, ед. хр. 175, л. 61. Об условиях жизни и порядках в Абастумани Марр писал в публ. далее рассказе о бухгалтере В.М. Петухове и в некоторых письмах к Д.П. Гордееву, хранящихся в НЦР. См. также отрывок из его письма жене от 18 июля 1928 г.:

«Более мерзкой и нездоровой дыры, чем Абастуман, я в жизни ие видел:

1) Ничего не достать.

2) Сплетничают. Про меня рассказывают, что я шулер, ничего не работал и так играл в карты, что отец изгнал меня из дома, после чего меня выгнали из всех учреждений. Недавно отец прислал мне письмо с проклятиями.

3) Погода омерзительна. Свинцовые облака и по временам гнусный дождь, гаже которого не видел. Солнца нет, облака настолько гнусны, что сюда, по-моему, следует ссылать не желающих выздороветь больных, а здоровых государственных преступников, которые сойдут с ума от тоски, глядя на окружающую погоду» (НЦР, ед. хр. 198).

<Василий Михайлович Петухов>. НЦР, ед. хр. 173, л. 1–7. По краям рук. оборвана, текст стёрт. Части текста, которые нам не удалось прочесть, предположительно восстановлены по маш. С.М. Марр (МИГ, ед. хр. 2, л. 108–116). Рассказ, связанный, очевидно, с воспоминаниями самого писателя и с историями других больных, в чём-то близок к описанию поездки в Абастумани, которое годом позже в своих письмах к жене оставил художник К.С. Петров-Водкин (за ознакомление с текстами его писем к М.Ф. Петровой-Водкиной и к А. Белому благодарим Е.Э. Пондину, сотрудницу Хвалынского худож. – мемориального музея К.С. Петрова-Водкина). Он находился на лечении в туберкулёзном санатории с июня по октябрь 1933 г., в круг его абастуманских знакомых вошли супруги Марр, а также с Т.Г. Херхеулидзе (о нём см. коммент, к стихотв. «На картину Херхеулидзе “Двайнйк”»). Приведём выдержку из его письма от 22 июня:

«Что за путешествие! Что за путешествие! Можно только посмеяться над моей судьбой, которая закинула меня в это чёртово логово, Абае-Туман, куда я попал в первый и, конечно, в последний раз в моей жизни (если только я не подохну здесь, среди его красот). Дорога из Тифлиса была отвратительна; для здорового человека она могла быть, пожалуй, и занятной. Представь себе ночь, никто не имеет понятия о направлении, о расписании поездов, и ни одна собака не вышла меня встретить на вокзал (мои 13 рублей за телеграмму пропали даром); было жарко, и первый раз после Питера я согрел свои кости. Один служащий Саратовского ГПУ, злой рок которого направил его также сюда, взял меня в спутники, и мы с ним выехали в 11 ч. ночи в Хашури <…>. Никто не мог объяснить, когда мы приедем в эту злополучную дыру, нам говорили: “Нымножко, нымножко, светать будет”.

Моё до гнусности грязное купе было вымыто нефтью и керосином для борьбы с паразитами, которые всё же продолжали свою работу. Мой военный спутник, долго путешествовавший до этого в твёрдых вагонах, испытывал теперь удовольствие давить их на себе. Одним словом, я чувствовал себя в своём купе как в керосиновой лампе. В два часа ночи я вылез в Хашури, чтобы пересесть в другой поезд на Боржом-Парк. Мы сели в открытый вагон вместе с крестьянами, погода была прекрасная. Один кавказец угостил нас в дороге очень хорошим вином (не то что в Пищетресте).

Местность до Боржома очень живописная, со всех сторон высокие горы, покрытые лесом. Я так устал, что глаза смыкались сами собой.

Наконец, из Боржома мы сели в автомобиль – невероятную дрянь для таких дорог, изрытых непрерывными дождями.

С каким удовольствием уехал бы я отсюда вместе с этим письмом; это моя ошибка и на этот раз, зачем я поверил обещаниям пьяницы» (ГРМ, ф. 105, ед. хр. 10, л. 43).

24 июня, в следующем письме к жене, художник пишет: «Итак, приезд в эту дыру, сдавленную горными ущельями, был очень тяжёл. Утомлённый бессонной ночью, с моим чемоданчиком и пальто, я принуждён был бегать сверху вниз по Абае-Туману в поисках и расспросах – куда меня поместят. Если бы обратное путешествие было удобно, я уже был бы на пути к Вам. Наконец меня заставили спуститься совершенно вниз, в каменный дом: 2-ю санаторию, прежний военный госпиталь, Кремлёвское сан. управление. Здесь это название было незнакомо. Доктор, маленький чёрный грузин, очень мило меня принял, видя меня почти в истерике от бешенства. Мне дали комнату внизу, где я мог наконец уснуть. Был час отдыха, меня накормили яичницей. Я не могу себе объяснить, чем было вызвано такое плохое состояние духа, такая смертельная тоска по тебе и Леночке; это место показалось мне таким мусорным ящиком, загрязнённым людьми, что думалось: я схожу с ума. Было холодно, шёл дождь, под моим окном неумолкающий шум бешеного потока. Захотелось вновь искать помещение… Я заснул. К чаю, в 6 часов, меня не разбудили, но вот в 8 часов во время ужина я увидал моих тюремных товарищей. <…> Я провёл ночь с открытым окном, под солдатским одеялом, под шум водопада и дождя; я заснул сном приговорённого к смерти.

Надо сказать, что санатория ещё не оборудована: недохват во всём, нет ни раскидных стульев, на которых можно было бы вытянуться, ни шкафов, чтобы убрать свою одежду. Уборные, как на улице, без сидений, грязные. <…> Всё меня пугает. Дождь не прекращается. Нет чемодана, а в нём мои галоши. Таким вот образом прошли мои первые дни в Абас-Тумане» (там же, л. 44).

7 августа Петров-Водкин вновь рассказывает об абастуманских бедах жене: «Мой милый Кхеркхенелидзе <Т.Г. Херхеулидзе> болен, у него кровохарканье. Один молодой человек из наших мест, который лечится здесь, как и я, болен с температурой 40,2. У многих больных кровохарканье из-за того, что горное солнце очень резко действует. В особенности при грозовой погоде, когда солнце светит сквозь тучи, – оно сжигает мозг. Всё это означает, что прославленный Абае-Туман не так уж благотворен для лёгочных заболеваний. Тем более что повсюду приходится с большим трудом подыматься на гору» (там же, л. 59).

По возвращении с лечения художник сообщает писателю А. Белому из Детского Села (27 октября): «Из Абастумана вернулся я – с потерей веса и с температурой. Неудобное, загрязнённое для жизни место. Когда я из этой трясины выбрался на плоскогорья – я задышал иначе» (цит. по: Пондина Е.Э. Два путешествия К.С. Петрова-Водкина на Кавказ // К.С. Петров-Водкин и мы: искусство на сломе эпох. Саратов: Буква, 2014. С. 99).

Страхкасса — районная страховая касса, первичное территориальное подразделение Главсоцстраха, финансировала медицинскую помощь работникам и их иждивенцам, оплачивала лекарства, убытки по нетрудоспособности и т. п.

Чего мы боимся. МИГ, ед. хр. 7, л. 84–88. Как и в пьесе из «Кугыкиады», имена действующих лиц и реплики во многих местах авт. рук. сильно сокращены. Для удобства чтения большинство сокращений восстановлено без привычных публ. скобок. В расшифровке некоторых мест рук. помогла маш. пьесы, сделанная, по-видимому, С.М. Марр (МИГ, ед. хр. 7, л. 80–83). На ней в скобках рядом с названием вписано от руки: «Шутка». Также рядом со списком персонажей раскрыты имена реальных лиц. Некоторые упоминающиеся здесь люди и реалии возникают во фрагменте из КЮМ, воспр. в Приложении 1 (с. 163–175).

Господин Блэк — имеется в виду Р.П. Блэйк (С.М. Марр называет его Робертом Карловичем), о нём см. коммент, к стихотв. «Затверзел сернокаменный…».

Мадемуазель Надежда Николаевна (г-жа Блэк) – Надежда Николаевна Крыжановская, жена Р.П. Блэйка.

Председатель — Д.П. Гордеев, о нём. см. коммент, к «Художественной автобиографии».

Нина Васильева — Нина Николаевна Васильева (1889–1979), поэтесса, автор кн. стихов «Золотые ресницы» (Тифлис, 1920), один из авторов сб. «С.Г. Мельниковой», участница дружества «Альфа-лира», секретарь Союза русских писателей в Грузии (1921–1922), жена Д.П. Гордеева. Её стихотворение о встречах друзей в КП АП см. в Приложении 1 (с. 169). Воспоминания о ней Т.Л. Никольской см. в Приложении 2 (с. 179–184).

Господин Миша — Михаил Георгиевич Калашников (1886–1969), архитектор, автор архитектурных проектов в Тбилиси и др. городах Грузии, а также в Армении. С 1917 г. художник-архитектор, затем штатный учёный архитектор КИАИ, с 1919 г. руководитель студии живописи и архитектуры при Народном университете, где преподавали Д.П. Гордеев, художник К.М. Зданевич и архитектор Н.П. Северов. Рис. Калашникова помещён в сб. «С.Г. Мельниковой». Двоюродный брат Н.М. Карпович, жены И.Г. Терентьева.

Мадам Ольга — Ольга Николаевна Мондоева, сведениями о которой мы не располагаем.

Мадемуазель Софки Пэ (С., С.М.) – С.М. Михайлова (Марр).

Бедный Жоржик — Ю.Н. Марр.

…уже без дивана у Гордея… – как рассказывается в КЮМ, Марр устроился ночевать на зелёном диване в одном из залов КИАИ, «заведующим квартирой» которого был Д.П. Гордеев; об этом диване см. также в Приложении 1 (с. 172).

«Ниам-ниам» — песенка «Гонолулу», которую на дружеских встречах исполнял Марр, см. также Приложение 1 (с. 169 и 171).

Шанидзе — Акакий Гаврилович Шанидзе (1887–1987), филолог, ученик Н.Я. Марра, специалист по груз, языку и лит-ре, один из основателей Тифлисского университета, груз, академик (1941). Ю. Марр в эти годы посещал его занятия.

Чубинов — Георгий Николаевич Чубинашвили (1885–1973), искусствовед, историк груз, архитектуры, груз, академик (1941); в эти годы был профессором Тифлисского университета и сотрудником КИАИ.

Завриев — известен Кириак Самсонович Завриев (1891–1978), учёный в области строительной механики и сейсмостойкости сооружений, груз, академик (1941); в 1919–1921 гг. занимал должность начальника службы железнодорожных путей Армении. Как подсказала нам Т.Л. Никольская, возможно, речь идёт о его брате Давиде Самсоновиче, который в 1921 г. входил в Союз русских писателей в Грузии.

<Пьеса>. МИГ, ед. хр. 3, л. 288, 288об. (маш.). Перед текстом карандашом вписано: «Пьеса». Не исключено, что копия этого заумного и, как можно полагать, не всегда разборчивого текста содержит те или иные ошибки. Выскажем предположение, что пьеса написана в Ленинграде в первой пол. 1920-х гг., во времена появления терентьевской заумной «трагедии» «4ордано Бруно» (1924), которую автор читал на публике, а также планировал к изданию и к постановке на сцене (см.: Терентьев И. Вот трагедия 4ордано Бруно в наборе и в авторской рукописи – письме Илье Зданевичу ⁄ Под общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея; А и Б, 2000). Эта вещь одного из членов «41°», предвосхитившая некоторые произведения обэриутов, могла послужить своего рода атмосферой и для марровского текста, близкого к ней по духу и по поэтике.

…(любовь, стихи)… – слова могут быть как авторской ремаркой, так и поясняющей вставкой, сделанной кем-то при перепечатке рук. (более очевидное вмешательство подобного рода нами из текста исключено).

Епископиада. НЦР, ед. хр. 165, л. 29. На обороте рук. коммент. С.М. Марр 1936 г.: «“Епископа” Ю.Н. придумал ещё в 1926 г. “Епископом” он как-то назвал С.Ф. Ольденбурга и И. Зарубина. “Епископ” был его мотив, кот<орый> он чирикал на разные лады, без смысла, просто любуясь шуткой, иногда созвучием, иногда подставляя в разговоре, даже деловом. Такая же тема – “брюки”, “щи”, их можно часто встретить». До поездки в марте 1925 г. в Иран и после возвращения оттуда в конце 1926 г. Марр работал в Азиатском музее, директором которого был С.Ф. Ольденбург, знавший Юрия с детства. Сергей Фёдорович Ольденбург (1863–1934) – учёный-востоковед, индолог, рос. академик (1903), будучи министром просвещения Временного правительства России способствовал созданию КИАИ. Иван Иванович Зарубин (1887–1964) – специалист по живым иран. языкам, профессор Ленинградского государственного университета. В ЛГУ в 1926–1927 гг. Марр читал лекции по перс, литературе.

Хориссимо, пианиссимо — эти слова играют роль музыкальных обозначений, показывающих характер исполнения вещи. От разрозненных голосов пение переходит к хоровому (хориссимо), подобно чередованию оркестрового и хорового исполнения в заумных драмах И.М. Зданевича. Pianissimo – очень тихо.

Раёшник — сам автор-рассказчик.

Пиэса. НЦР, ед. хр. 175, л. 20—21об.

Пневмоторакс — скопление воздуха или газов в плевральной полости.

Обозрение. МИГ, ед. хр. 3, л. 225, 225об.

М.Д. Шаумян-Херхеулидзе — Мария Давидовна Шаумян, жена художника Т.Г. Херхеулидзе (см. илл. 8 и 9). Также лечилась в Абастумани от туберкулёза, об этом упоминает К. С. Петров-Водкин в письме к жене от 31 июля 1933 г. (ГРМ, ф. 105, ед. хр. 10, л. 57).

<Тариэл>. НЦР, ед. хр. 175, л. 97, 97об. Впервые: Транспонанс. 1986. № 34 (без пагинации, с примеч. С. Сигея). Перед текстом – рис. голов четырёх татар с тарелками. Вверху карандашная надпись: «Получил 5.1.1929» – очевидно, текст был приложен к одному из писем к Д.П. Гордееву. Др. тексты о Тариэле (Тариеле) находятся в письмах к нему (см. с. 131–136). Главное действующее лицо всех этих вещей – художник Тариел Херхеулидзе, но в имени героя, возможно, также содержится отсылка к персонажу поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре», которой Марр активно занимался в те годы, исследуя перс. – груз. лит. связи.

Сотерн — франц, белое десертное вино, производимое в одном из регионов Бордо.

Ново дуэт. НЦР, ед. хр. 165, л. 21—21об. Впервые: Избранное, 2, 15–16 (ошибочно как два разных текста). Вверху карандашная надпись: «Получ<ено> 1.IV. 1929». Рядом с названием дано авт. пояснение: «Бок<овые> пристишия: Новый | | Novem». Novem – девять (лат.), т. е. название можно понимать и как «Новый дуэт», и как «Дуэт вдевятером» (т. е. дуэт Basso adorato и Осьмигласа). Некоторые реплики сопровождаются музыкальными обозначениями, поясняющими характер исполнения произведения на публике. В первой реплике Осьмигласа помещён его рис. (см. ил л. 3).

Есть хочу я, есть хочу… – рядом с этими словами дан авт. коммент.: «На мотив кутаисской песенки: “პაშოლ კუჩერ და и т. д.”» (груз, буквами здесь написаны рус. слова: «Пашол кучер»). В конце всего текста есть авт. приписка карандашом, вероятно, дополняющая это пояснение: «Песню эту пели наши дамы и девы, но как они вертели брюками, я не видел».

Basso adorato — обожаемый бас (итал.).

Ко мне епископ подбежал… – на полях рядом с репликой Убийцы вписано: “tenore di”, т. е. роль исполняется тенором, однако его характер, лирический (tenore di grazia) или драматический (tenore di forza), не указан (м. б., не дописан).

Юноша, коль ты не пыщ… – к последнему слову дано такое авт. пояснение на полях: «Пыш = дутик. Ср. “Телемахиду” Тредьяковского». Поэт приводит собственное примеч. В.К. Тредиаковского к 11-й строке 1-й кн. его эпической поэмы «Телемахида» (1766): «Рцы, коль-без-кротости Юноша пыщ, без скромности дерзок». Рядом с репликой Старого профессора также вписано: “tenore moralista”, т. е. «поучающий тенор» (итал.).

Щи да щи да щи да щи… – перед репликой стоит двойное “f”, т. е. fortissimo – очень громко.

Вшам гулять не разрешай… – под словами вписано: «Вар<иант>: Ползать вшам».

В массиве писем Марра к Д.П. Гордееву, хранящихся в тбилисских архивах (главным образом, в НЦР), основную часть занимает корреспонденция научного характера. Для наст. изд. были отобраны письма лит. – биографического содержания. Одно из них (№ 8) представляет собой копию письма другому адресату.

1. НЦР, ед. хр. 190. Стихотв. «Всеблагой Лылыбай…» опубл, вт. 1 наст. изд. (с. 118).

Нина — здесь и в др. письмах имеется в виду жена Гордеева Н.Н. Васильева, см. коммент, к пьесе «Чего мы боимся».

2. МИГ, ед. хр. 7, л. 21 (маш.). В копии текст письма, возможно, приведён в сокращённом виде. Стихотв. тексты сверены с их отдельной маш. копией, где указана предположительная дата: «1925?» (МИГ, ед. хр. 3, л. 275). Письмо, вероятно, написано в нач. января 1925 г. в Ленинграде.

… трепукас — это слово возникает в некоторых записях Марра как имя, которым он называет самого себя: маркиз Трепукас.

3. НЦР, ед. хр. 195.

…на берег Чёрного моря… – речь идёт о санатории в Гульрипше, где Марр пробыл на лечении с ноября 1927 г. по май 1928 г.

Как собирался совет нечестивых ⁄ Поклонявшихся алкоголю… – речь идёт об «Алкоголическом институте» (Алкинсте), см. коммент, к разделу «Стихотворений» «Грузия и военная служба. 1918–1921» и к «Биографии Георгия Михайловича Шпуги».

Павел Ингороква — Павел Иессеевич Ингороква (1893–1983), груз, историк и филолог. Был известен своим критическим отношением к сов. власти. В течение нескольких лет после советизации республики, как нам сообщила Т.Л. Никольская, ходил в знак протеста исключительно в чёрной чохе. В начале 1930-х гг. был исключён из Союза писателей Грузинской ССР. Долгие годы был болен туберкулёзом.

4. НЦР, ед. хр. 199. Мини-поэма, включённая в письмо, опубл, в т. 1 наст. изд. (с. 70), но в др. редакции.

Гамузом — здесь: вместе, совокупно.

5. Избранное, 2, 29. Впервые: там же. В процессе подготовки наст, изд. оригинал письма не был найден ни среди бумаг И.В. Мегрелидзе, откуда он был скопирован для первой публикации, ни среди прочих писем Марра к Д.П. Гордееву в НЦР.

«Емгай» давно написан… – речь идёт о поэме «Емгай Ноама» (см. с. 13–19), датированной 24 августа 1928 г.

6. НЦР, ед. хр. 202. Впервые: Транспонанс. 1986. № 34 (без пагинации, с примеч. С. Сигея).

…взялся передать тебе Тариел… – имеется в виду Т.Г. Херхеулидзе.

Гургенов — Константин Гургенов, автор кн. «Стихотворения» (СПб., 1907), жил в Тифлисе. Вызывал интерес поэтов «41°» как самобытный чудак и лит. аутсайдер. По рассказу Т.Л. Никольской, Н.Н. Васильева вспоминала, как однажды с друзьями пришла к нему домой, чтобы пригласить на какой-то лит. вечер, но он отказался. См. о нём в парижском докладе И.М. Зданевича «Илиазда» (1922): Зданевич И. (Илъязд). Философия футуриста: Романы и заумные драмы ⁄ Предисл. Р. Гейро, подг. текста и коммент. Р. Гейро и С. Кудрявцева, сост. и общ. ред. С. Кудрявцева. М.: Гилея, 2008. С. 685–686.

Витриол — сарказм, язвительность, купорос (англ.); витриолом также называют серную кислоту; в герметической алхимии – кислота, разрушающая металлы, в метафорическом смысле – работа по растворению трудных и грубых аспектов человека с целью достижения философского камня; акроним V.I.T.R.I.O.L. раскрывается как “Visita Interiora Terrae, Rectificando Invenies Occultum Lapidem”, т. e. «Посети глубины земли, очищением обретёшь сокрытый камень» (лат.).

7. НЦР, ед. хр. 203. Поэма «Отъезд Тариела» впервые опубл, в: Транспонанс. 1986. № 34 (без пагинации, с примеч. С. Сигея). Существует её отдельная рук. с небольшими разночтениями, подзаголовком «Героическая поэма», а также с надписью: «Тариэлу Херхеулидзе сентябрь 1928 г.» (МИГ, ед. хр. 3, л. 226–227).

8. НЦР, ед. хр. 204. Письмо представляет собой копию письма знакомому Марра по Гульрипшу, члену Клуба веселящихся покойников (см. «Устав клуба веселящихся покойников»). Содержит приписку С.М. Марр, где речь идёт о бытовых вопросах.

Ноуруз (Новруз) – 21 марта, праздник весеннего равноденствия и начала нового года у иран. и тюрк, народов.

9. НЦР, ед. хр. 205.

Ах, Марья! Марья! Марья! – над вторым «Марья!» карандашом вписано: «Марр я», скорее всего, не как замена слова, а как фонетическая игра.

Клубятся рек шумливых воды… – «клубятся» вписано над «катятся».

10. НЦР, ед. хр. 220.

Малашкин — Сергей Иванович Малашкин (1888–1988), рус. сов. писатель.

…цитату в «Чудаке»: 1929, № 11, стр. 11… — речь идёт о фельетоне «К барьеру!» в сатирическом жури. «Чудак», где

А.С. Пушкин «хвалит» С.И. Малашкина за эту фразу из его романа «Сочинение Евлампия Завалишина о народном комиссаре и о нашем времени»(1928).

Намёк на качели Сологуба… – строка, к которой сделан этот авторский комментарий, напоминает о строчках стихотворения Ф.К. Сологуба «Чёртовы качели» (1907).

…роман Alexandre Dumas “ Sultanetta” из дагестанск<ой> жизни… – роман «Султанетта» (1862), переделанный А. Дюма из повести А. А. Бестужева-Марлинского «Аммалат-бек» (1832) и подписанный им только своим именем.

11. НЦР, ед. хр. 225. Стихотв. «Дикий Ангел» опубл, в т. 1 наст. изд. (с. 169). Стихотв. «Собачий город» впервые опубл, в: Дзуцова, 37.

Ладо Гудиашвили — Владимир (Ладо) Давидович Гудиашвили (Гудиев, 1896–1980), известный груз, и сов. живописец и график. Входил в возникшую в конце 1917 г. в Тифлисе лит. – худож. группу «Синдикат футуристов», членами которой также были С. Валишевский, И.М. и К.М. Зданевичи, А.Е. Кручёных и др. Принимал участие в росписи лит. кабаре «Фантастический кабачок» (1917), был одним из иллюстраторов сб. «С.Г. Мельниковой».

12. НЦР, ед. хр. 226. Впервые: Избранное, 2, 33 (не полностью). «Поэма» впервые опубл, в сб.: Искусство авангарда: язык мирового общения. Материалы международной конференции 10–11 дек. 1992 г. ⁄ Под ред. А.В. Гарбуза. Уфа: Музей современного искусства «Восток», 1993. С. 63.

Иурий Марр — своё имя поэт пишет в груз, варианте, используя «иу» вместо «ю», которое отсутствует в груз, языке. Ниже он поместил шаржи на себя и жену с подписью «Ю.Н. и С.М.».

Н.Я. и А. А. – отец Марра Николай Яковлевич и его мать Александра Алексеевна.

13. НЦР, ед. хр. 229. Впервые: Избранное, 2, 34–35 (не полностью).

«Известия КИАИ» — «Известия Кавказского историко-археологического института в Тифлисе», ежегодное издание, существовавшее с 1923 по 1927 г., преемник научного жури. «Христианский Восток» (1911–1922). Автор, вероятно, имеет в виду «Бюллетень Кавказского историко-археологического института в Тифлисе», который начал выходить в 1928 г. В 1927–1929 гг. Д.П. Гордеев редактировал оба издания.

14. НЦР, ед. хр. 231.

…мой портрет в арабском одеянии… – см. т. 1, фронтиспис и илл. 5.

…мук комки… – в этом и следующем стихотв. курсивом выделены места, которые Марр пометил красными стрелками под или над словами. На полях письма он добавил: «Красные стрелки поясняют инструментовку».

Купянский уезд — территориальная единица Харьковской губернии (до 1923 г.).

НЦР, ед. хр. 47а, л. 217–227 (маш.). Приводятся две главки из главы «Тифлис» КЮМ, включающие эпизоды из поэт, биографии Ю.Н. Марра 1919–1921 гг. и рассказ о его знакомстве с будущей женой. Три заумных стихотв. – «Слоназа резали…», «Выступай сольма пустыни…» и «Выйди вбок да послушай…» – воспр. в маш. с явными ошибками. Факсимильные версии этих стихотв. опубл, в разделе «Стихотворения».

…дом на Верийском… – имеется в виду Верийский спуск в Тифлисе, теперь – ул. М. Джавахишвили. Улица шла от конца Головинского проси, (ныне – проси. Ш. Руставели) и начала Ольгинской ул. (ул. М. Коставы) к Верийскому мосту через Куру (мост Г. Табидзе).

Высокая брюнетка Нина… – Н.Н. Васильева, о ней см. коммент. к пьесе «Чего мы боимся».

Зачем мне чай?! Я чаю не хочу… – экспромт Марра впервые опубл, в: Письма о перс, лит-ре, 270.

С. Рафалович — Сергей Львович Рафалович (1875–1944), поэт, прозаик, драматург. В Тифлисе жил с 1918 по 1922 г., вступил в «Цех поэтов», организованный С.М. Городецким. В 1919 г. выпустил восемь кн., редактировал жури. «Орион». В 1920 г., после отъезда в Баку Городецкого, а также Ю.Е. Дегена, основавшего свой «Цех поэтов», Рафалович стал председателем объединённого «Цеха поэтов». В 1921–1922 гг. возглавлял Союз русских писателей в Грузии, затем эмигрировал во Францию. О его деятельности в Тифлисе см.: Никольская Т.Л. «Фантастический город».

Р.К. Блэйк будто бы убил кота… – см. стихотв. «Затверзел сернокаменный…» (т. 1, с. 49), а также коммент, к нему. В архивах также есть две близкие к публ. ниже тексту версии стихов об убийстве кота, вероятно, и послужившие для него основой. Они сохранились в неоконч. черн. рук. (НЦР, ед. хр. 170,л. 6) ив маш. С.М. Марр (МИГ, ед. хр. 3, л. 11, 11об.). В маш. к слову «церебер» добавлено примеч.: «Уборщица Анеля, которая присматривал<а> за порядком в Институте». Эта же Анеля упоминается и в стихотв. «Затверзел сернокаменный…».

Было нам и радостней, и слаще ⁄ Пить вино из баночек консервных… – эти строки Н.Н. Васильевой о заседаниях друзей в КИАИ перекликаются с куплетами Марра из «гимна» для «Алкоголического института», приведёнными в письме к Д.П. Гордееву 1921 г. (сохранилось в неполной маш. копии, МИГ, ед. хр. 3, л. 289):

Софки Пэ — под этим именем С.М. Михайлова (Марр) также фигурирует в пьесе «Чего мы боимся» (с. 95–96).

И вот несётся слон-пустынник… – строки (первая слегка изменена) из стихотв. Н.С. Гумилёва «Лесной пожар» (1909).

«Голубые роги» — груз. поэт, группа, существовавшая с сер. 1910-х гг. до 1930-х и ориентировавшаяся на франц, «проклятых» поэтов и рус. символизм. В неё входили В. Гаприндашвили, Г. Леонидзе, К. Надирадзе, Г. Робакидзе, Т. Табидзе, С. Цирекидзе, П. Яшвили и др. Поэты «Голубых рогов» дружили и одновременно полемизировали с поэтами-футуристами, участвовали в их поэт, вечерах, а также опубл, стихи в сб. «С.Г. Мельниковой».

«Арс» — тифлисский лит. – худож. жури. “Ars”, эстетически ориентировавшийся на рос. ежемесячники «Золотое руно» и «Мир искусства». Вышло три номера в 1918–1919 гг. (первые два редактировал С.М. Городецкий). В нём, в частности, печатался Д.П. Гордеев.

В. С. Путуридзе — Владимир Сардионович Путуридзе (1893–1966), востоковед-иранист, близкий друг Марра, один из редакторов его посмертных научных изданий. Марр, в свою очередь, был ответственным редактором его «Начальной хрестоматии персидского языка» (1935). В мае 1935 г. Юрий писал о нём К.И. Чайкину: «…удручён невзгодой друга моей юности Володи Путуридзе. Это он толкнул меня на путь изучения арабско-персидского стихосложения в 1911 – 12 годах, после чего слегка от меня отстал в этом отношении и выносит терпеливо мои крики и поношения, когда пытается читать при мне персидские стихи. Дело в том – какова судьба-злодейка, что обременённый ныне супругой и 2-мя очень милыми детьми 12-летнего возраста, печётся об их питании и т. и., то корректорство, то переводишки, то переписка, а на основное у него мало времени, между тем он ученик Н.Я. – отца, выпуска 1916 г. Историк, и с 1930 года работает со мной по грузино-персидской линии…» (см.: Письма о перс, лит-ре, 272).

«Эфиопа три губы пухнут» — см. фрагмент из черн. маш.

С.М. Марр: «“Эфиопа три губы пухнут” (у Пут<уридзе> были очень толстые губы)» (МИГ, ед. хр. 7, л. 88).

Юрий мечтал о более лёгком способе – литографском… – интересно заметить, что единственный, 1-й выпуск «Документированного персидско-русского словаря» (Тифлис, 1934), огромного труда, готовившегося Марром в течение ряда лет, был отпечатан литографским способом. К.С. Петров-Водкин писал А. Белому из Абастумани 8 августа 1933 г.: «Окунулся я здесь в Персию через Ю. Марра – он имеет отличные материалы, ибо занят иранскими языками, выпускает дьявольский труд – персидско-русский словарь литографированным способом – сам каллиграфирует его, а его будет 1800 страниц» (ОР ГПБ им. М.Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 60, ед. хр. 63, л. 2–3).

Вольтер, Дидро и Рафалович… – речь идёт о следующих словах И.Г. Терентьева: «…Вольтер, Монтескье, Руссо, Арап Петра Великого и Рафалович – всё это люди восемнадцатого века. Поколение умников» (см.: Терентьев И. Трактат о сплошном неприличии. Тифлис: 41°, 1920. С. 5).

П. Яшвили — Паоло Джибраэлович Яшвили (1895–1937), груз, поэт, участник группы «Голубые роги». Покончил с собой, ожидая арест органами НКВД.

…как у персов карских?.. – в одном из маш. листков, послуживших, вероятно, основой для финального текста (МИГ, ед. хр. 7, л. 88), эта часть фразы звучит так: «как у персов и карских (?)», т. е. одно слово в рук. машинистка не разобрала, а в последующую версию это место перешло с искажением.

Текст написан специально для наст. изд. О С.М. Марр также см. в кн.: Никольская Т. Ещё раз – спасибо! СПб.: Юолукка, 2017. С. 71–73.