Иногда цена любви – слишком велика. Оставшиеся сиротами брат и сестра решают помочь воеводе без войска встретиться с любимой когда-то княгиней.
– Орик, смотри!
С ветхого кожаного переплёта осыпалась земля. Видно, когда-то в этом городище был писарь. От него и осталась потрёпанная тетрадь.
– Что мне на писульки смотреть? – плечистый темноволосый парень в простой домотканой одежде и с двухголовой секирой на плече даже не глянул в сторону находки. – А вот ты б лучше во все гляделки глядела, чтоб навья какая не подобралась.
В остове бывшего дома царил рассветный туман, захвативший бывшее поселение вместе с лесными низинами.
– Это ты у нас дозорный, вот и смотри, – отмахнулась тонкая девушка на две головы ниже. Переплетённая шнурками толстая коса доставала ей до расшитого узорами и цветами пояса. Одета она была схоже с парнем, да и во внешности угадывалось немалое сходство.
Пока Орик осматривался, она открыла тонкую, почти рассыпающуюся тетрадь.
«Ведагор, писарь града Княжего, лето 1140-вое от сошествия Духа».
– Ооорииик… – с придыханием произнесла девушка.
– Что, Валька, рецепт хмеля нашла? Это вот ты старосту порадуешь! Тащи сюда, и пошли!
– Дурак, – насупилась девушка. – Летопись тут. Краткая, черновая, но писана она знаешь где? В Княжеграде! И в то лето, когда… ну, когда всё началось. А?! Кто тут теперь писулька?
Орик ухмыльнулся:
– Ну-ну… где Княжеград, а где глухомань эта…
– Да ты погоди! – Валька снова опустила в тетрадь глаза и принялась проглядывать страницы. – Таак… угу, выезд княжеский, пир, тризна по сыну княжьему. Купцы, совет… не то. А вот!
«День седьмой покосного месяца.
Рассветная ора.
Бегают, кричат, как на пожар. Что стряслось? У челядина спросил – у того глаза большие с испугу. «Навьи! – кричит. – Навьи в теремах!» Сам побежал узнать. До светлых покоев добежал. Гляжу – и правда навьи. Кто белый, кто синющий, кто чёрный почти. Что с княжей семьёй, и не ведаю. Со страху как в конуру свою добежал, уж и не вспомню. Собрал ценное – записи свои, Писание о Духе, чернила с пером, нож для писем прихватил, монет сколько было. Да и побёг.
Утренняя ора.
Дороги в город нет. Пожар там стоит и плач. Заперлись в верхних пределах монастыря Духова. Отче с колокольни трубным гласом орёт, чисто архангел о конце времён возвещает. Так и есть же он!
Дневная ора.
Кто был из нас десятники, дорогу прорубить к выходу пошли. Дабы не помереть смертью голодной, али от пожара. Полегли многие, да навью встали, со своими бились. Мы бежать хотели. Да только куда уж? Налетели навьи. Страшные. Бельмами зыркают. Руки тянут, а кто с оружием усоп, те им размахивают. Думал, душенька вон выйдет. Только меня бить не стали. Повели снова в терема.
Привели, в ножки нашей княгине бросили. Только и она теперь навья. При ней же в светлице и детки её усопшие рядком сидят. Вкруг челядь и охрана. Всё, как при жизни было. А тоже без писаря светлейшая не желает. Для пера у её нави руки не гнутся, для буквицы глаза слепы. Так снова сделали меня писарем, да жизнь даровали.
Вечерняя ора.
Страшно мне, маетно. Сны не идут. Всё звуки за дверями жуткие. Будто бродит кто, да хрипит. А то кричат где-то. А что писать для княгини Вецены пришлось? По сей час волосы дыбом. Велит де она людскому миру склониться, да вольно сдаться на милость нави, чтобы стать им добычей, да перейти к ним. Сколько копий написал, все гонцам раздали. Лошади под ними идти не хотели. Избили тогда лошадей, сделали тоже навью. Те под седло княжим гонцам пошли.
День восьмой покосного месяца.
Утренняя ора.
Проснулся в поту. Думал, сон чёрный приснился. Ан в дверь харя синяя бельмастая заглянула. Всех, кто был человек в теремах, княгиня сама выпила, да к нави присоединила. Ходят они чёрные, али синие. В глаза что молоко налили. Не видят, ненавидят, своих за собой тянут, а кто и мается. Просил меня виночерпий, чтоб я его упокоил. Спать, говорит, хочется, мочи нет. А княгиня не пускает. Говорит, кол надобно вытесать из осинки, да в сердце и всадить. Али серебро. Отослал я его. Что я, палач? И без того тошно.
Дневная ора.
Тишина. Будто и совсем вымерли все. Бежать бы мне… Взял краюху хлеба. Писчие надобности, книгу свою с записями, деньжат, да и ушёл через окно по вервию. Недостойно княжеского писчего, а что попишешь? На благо обошёл я все посты, из города по за телегами вышел, да пустился просёлками.
Вечерняя ора.
Обошёл стороной Осинки. Помню это селение шумным, нарядным, когда выезды на праздник учинял князь. Пусто теперь, тихо, мертво. И бродят навьи кругом. Дух святой, помоги мне к людям выйти!»
– Вот! Вооот! Ты представляешь? – девушка победно воздела над головой тетрадь. – Это ж… кладезь!
Словно в ответ на это раздавшийся прямо за стеной хрип возвестил о нежеланных гостях.
– Живыыыыыеее… – прошелестело ветром в туманных клочьях.
– Хватай голубей, и в часовенку! Живо! – брат махнул секирой в сторону чернеющей поблизости башенки. – За святой круг они не полезут. А я щас. Парочку упокою, да за тобой.
"Мы в старой деревне. Четыре оры на юг от крепости. Справа от тракта. Часовня. Заперты. Ждём помощи. Нави немного. Двое конников. Орик сам не сдюжит.
Валькирия и Орислав "
Белая птица взмыла над часовней, исчезнув в утреннем небе через пару минут.
Старая дверь часовни достойно держала удар, окна были заколочены, а огня навьи и сами боялись. Да и на кой им зажаренные тела? Такие не выпьешь. Не возьмёшь себе силу, чтоб по белому свету ходить. Значит, время есть.
Орик поглядел через перильца колокольной башни на беснующуюся внизу нечисть:
– Покидать бы в них чем, да нечем, – философски резюмировал он, усевшись на рассохшийся деревянный настил.
Валька устроила на коленях старую тетрадь, привалившись спиной к перилам.
– Ничего, староста нам кого-нибудь пришлёт.
– О, глянь-ка, расползаются, – брат вновь перегнулся через перила посмотреть. – Засаду, видать, готовят, поняли куда голубь улетел. Ничего, у меня на тот случай тряпица есть красная, сигнал подать.
– Угу, – Валька открыла тетрадь, вновь погрузившись в её изучение.
– Валь… Валька… ну, Валькирия!
– Не нукай, не запрягал. Что тебе?
– А вот если я вдруг навью стану, ты меня убить сможешь?
– Вот ещё! – девушка глянула строго и даже с вызовом.
– Так я тогда тоже тебя заберу. Ты ж семья, а навьи семью первым чередом забирают.
– Не выйдет, Орик. Кто ж тебя к нави отпустит? Я тебя вылечу, да и всё. Скольких мы уже с Ведамиром почитай из чертогов Морены вытащили. На то и лекари.
– Неее, вот если я того, а тебя рядом не будет. А потом я, вон, как эти, синеньким приду.
– А вот тогда я Бориса попрошу тебя изловить. И под замок посажу, изучать буду. Чтобы потом знать, как из навьи обратно человеком сделать.
Орислав с недоумением посмотрел на сестру, а потом расхохотался. Валька насупилась и обиженно повела плечом, будто убирая со щеки помеху.
– Это как же это? Из нави обратно-то? Сдурела что ль? Кто ж с того света возвращается? Вон, и по Писанию Духа, чернокнижие то и ересь.
– Чернокнижие и ересь, это когда навь по земле живых бродит. И творениям Духа покоя не даёт. Я тебе так скажу. Нам, лекарям сам Дух Святой велел жизнь защищать, сколько ни есть. Лекарь обязан помощь оказать любому страждущему, которого встретит. Лекарь должен, как воин в поле, сражаться за жизнь до конца. Лекарь не должен ни вредить, ни убивать. Важно для лекаря тоже и уметь найти способ от новых напастей людей защищать, буде они в виде заразы придут. Ну, хватит тебе, или весь Свод зачитать?
– Ой, выскочка! Знаю я, что у тебя память, как скала. Только не больно-то ваш Свод против нави защищает. Тут уже наши силёнки, да готовность в поле сражаться выручают. Не то что кое-кто, кто и палкой в навью ткнуть не может.
– А мне зачем, коли ты есть? – ехидно улыбнулась Валькирия. Хотя глубоко внутри она с братом согласилась. Нет, причинить вреда, если только это не помощь врачевателя, она не сможет.
– Погоди-ка, погоди… это что там? Наши уже?
С колокольни было видно, как по просёлку из-за леса выезжал отряд конников. Только не разглядеть – свои или навь.
– Рано для наших… – с тревогой проговорила Валька.
– Ладно, синюшным без разницы, что я тут машу. А своим пригодится.
Орик вынул из заплечного мешка алую тряпицу.
Въехавший в разрушенную деревню отряд из пяти конников рассредоточился. Выбирали открытые участки, где не так легко было выскочить из засады. Навьи на своих лошадях развернулись навстречу новоприбывшим. Но это не было дружеское приветствие. Зазвенели мечи и секиры, вынутые из-за пояса.
– Свои! – выдохнул Орик, хотя одеяние пришедших на помощь людей не походило на то, что носили в убежище.
Парень чуть ли не кубарем скатился по ветхой лесенке часовни, и с секирой наперевес кинулся в гущу сражения. Валька осталась внутри. Помочь она никак не могла, а вот погибнуть или помешать – вполне.
Наконец с навью было покончено. Бывшие люди нашли окончательное успокоение. Высокий ратник в кольчуге и гербовом плаще спешился. Чуть раскосые чёрные глаза с интересом оглядывали брата с сестрой из-под густых тёмных бровей. По-южному красивый мужчина явно принадлежал к знатному роду.
– Вы кто будете? – приятным голосом спросил он.
– Мы с засеки. Там, чуть севернее, – махнул рукой Орик. – Нас староста собрал, тех, кто выжил. А теперь мы сами ищем выживших, чтобы вместе нави противостоять.
– Что ж теперь даже девицы воюют? – усмехнулся красавец, глянув на Вальку, и у той невольно ёкнуло сердце.
– Коли надо, то воюют, но сестра не по этому делу. Лекарь она.
Вдруг среди всадников послышался сдавленный стон. Минутная возня, и один охрипшим голосом произнёс:
– Воевода, Светослава ранили…
Словно обтекавшая остров вода, конники расступились, оставив посередине одного, едва сидевшего на лошади и державшегося за бок. Молодой, почти мальчишка, тот испуганно глянул на товарищей.
Воевода повернулся:
– Жаль, друже, – покачав головой, произнёс тот. – Но мы все знаем, что будет…
Всадник, белый как мел, кулём слез с коня. Воевода шагнул к нему, на ходу вынимая меч.
– Стойте! – голос Вальки неожиданно прозвенел в тишине. – Я лекарь, я могу помочь!
– Коли там рана от меча, можешь, – в пол оборота произнёс воевода, – но если навь цапнула… не видал я что-то пока лекарей, что с того света бы доставали. А я уже вижу, рана рваная. Не от меча то.
– Это вы нашего Ведамира не знаете, – вдруг усмехнулась девушка. – Думаете, стоял бы тут Орик, если бы не снадобье нашего ведающего?
– Сестра дело говорит, – хмыкнул Орислав. – Мы с ней тоже от нави бежали, да по пути меня цапнули, твари. Если б не она – не бросила, дотащила, – да наш Ведамир, шлялся бы я сейчас, как эти, синерожим.
Глаза воеводы прояснились. В них плеснула надежда:
– Что ж, мои люди мне как золотые монеты дороги. Поможете – век благодарен буду.
Светослав, кажется, плакал, когда Валька подошла к нему и убрала его руку от раны. Нехорошей, но спасти можно.
– Будет плохо, – предупредила она. – И больно будет. Очень. Но надо терпеть. Может его кто подержать?
И достала из заплечного мешка снадобья.
После процедуры обессилевшего и потерявшего сознание Светослава оставили на плаще воеводы. Сейчас деревня была относительно безопасна, а тряски в седле ратник мог и не выдержать.
Пока оставшиеся трое всадников устраивали временный бивак, их предводитель вновь заговорил с братом и сестрой:
– Благодарствуйте, вовек не забуду! Коли знал бы, что чудо-снадобье такое у кого-то есть, сразу бы сюда ехал. Я Данияр, Всеслава сын. Бывший воевода в Княжеграде.
Валька с Ориком переглянулись. Аукался им сегодня Княжеград.
– Я Орислав, сын кузнеца посадского, это Валькирия, сестра моя. А куда вы путь держите?
– В южный Воложск. Что на речном порту стоит. Говорили, там нави ещё нет. Тут мимо проезжали, да заметили сигнал твой. А тебе, дева, отдельная моя благодарность, – сверкнул чёрными очами Данияр.
Валька вспыхнула, и сердито проговорила:
– В следующий раз, воевода, сперва пытайся спасти своих ратников, а потом уж шашкой размахивай.
– Валька, ты чего? – зашипел Орислав.
Но Данияр, на удивление, не разозлился:
– Ты права, теперь и впрямь буду. Но уж прости оплошность – не впервой мне видеть, как добрые люди неживыми тварями становятся. А про многих я даже не ведаю ничего – когда в Княжеграде случилась беда, я был с посольством у наших соседей. С той поры, как светлый князь Владимир почил, я от княжества ездил на переговоры вместе с боярином Собольским. Там узнали мы сперва, что старший княжич умер от чёрной болезни, а потом и эта беда пришла. Пробиться в стольный город уже не смогли. Собольского потеряли, да половину дружины. Хотя… меня всё тянет туда, будто не на погибель, а на пир.
– Воевода, – Орислав толкнул Вальку локтем в бок. – Кажется, мы нашли то, что вам может быть интересно.
Валька с некоторой неохотой достала тетрадь. Она-то надеялась изучить её сама, да, видно, уже не придётся. Воевода бережно принял из её рук ветхую книжицу и, открыв в указанном месте, принялся бегло читать. Наконец, он поднял на брата и сестру ошалелый взгляд.
– Вот оно как, значит… знал я Ведагора… жаль его. Но теперь я знаю, почему она ко мне каждую ночь приходит. Дева, а твой… Ведамир… он только телесные раны исцелять умеет? Или отпугнуть образ нечистый тоже может?
– Образ… – засомневалась Валька. – Нне знаю… смотря о чём ты.
– Чуть я спать лягу, приходит ко мне… девица, знал я её при жизни, милы мы друг другу были. Да только на беду оставил я её в Княжем граде. А теперь навью она стала, но не забыла меня. Приходит и ластится, зовёт, плачет. Сердце мне рвёт, к себе манит. А сама – серая, как полотно, рот чёрный, да глаза бельмами. Я уж и спать боюсь. А каков воин, коли отдохнуть не может? Уж и молиться Святому Духу пробовал, и священника просил. Да без толку. Может, хоть Ведамир ваш поможет…
– Может… – хмыкнула, совсем как брат, Валька. – То у него спрашивай.
– Да вот наши подойдут, и проводим вас, – подтвердил Орик.
В обнесённом частоколом селении новоприбывших встретили по-разному. Кто с опаской и недоверием, а кто и с интересом. Высыпали на единственную улицу, глазея. Вдоль неё же брехали, выслуживаясь, собаки. Где-то на окраине тюкали молотки – новые люди требовали нового жилья. Тянуло дымком из печных труб.
Выйдя из высокого сруба, староста Гостислав приветствовал пришлых радушно, однако и про охрану не забыл. Двое молодчиков стояли рядом оружные. И, Валька подозревала, что где-то на чердаках засело несколько стрелков.
Пока воевода общался с Гостиславом в его срубе, а брат устраивал свиту Данияра, девушка отправилась к лекарю. Ей нравилось в светлой, пропахшей травами и настоями горнице Ведамира, и сам он чем-то неуловимо напоминал то ли отца, то ли деда, которых теперь Валька помнила смутно. Оба ушли ещё до великой беды с навью. А вот матушке так не повезло…
Стряхнув страшные воспоминания, словно ледяную воду, Валькирия вошла в просторную горницу с большой печью, палатями и красным кутом. Здесь часто лёживали выхоженные травником люди, но поправляться их отправляли по домам.
Белобородый старик сидел у окна, подслеповато щурясь в тетрадь на подобие той, что они с братом нашли в брошенном посёлке.
– Ведамир, – тихонько окликнула его девушка.
Старик поднял голову и, увидев вошедшую, просветлел лицом:
– Ну будь здрава, гулёна. Доколе будешь проверять моё старое сердце на прочность? Ты ж мне тут нужна, как свои руки. А пропадёшь, что тогда? Кто, вон, травы переберёт, да словом умным со мной перемолвится?
– Ну что ты, что ты! – улыбнулась в ответ Валька. – Куда же я пропаду? Со мной, вон, Орик ходит. А уж он такой сильный, что никакая навь мне не страшна.
– Ну-ну, сильный-то он сильный, токмо глупый больно…
– А я за него думаю, – захихикала Валька, зная, что Ведамир больше для порядка ворчит, на самом деле, относясь ко всем молодым поселянам с отеческим теплом.
Говаривали, что пришёл он в тогда ещё только начинавшееся поселение один, невредимый и спокойный, и предложил помощь старосте.
Девушка повесила заплечный мешок на торчавший у двери в стене гвоздь, умылась водой из стоявшей в углу бочки, и пошла к спрятанному за печью столу разбирать травы, принесённые лекарем из леса. В отличие от Вальки с братом, Ведамир и вовсе ходил в одиночку, наотрез отказываясь от любого сопровождения. Пробовали как-то за ним посылать пригляд, но травник словно сквозь землю провалился, а потом, как ни в чём не бывало, вернулся в поселение.
– Ну, что нового, сказывай! Что за переполох?
– Да нас с Ориком отряд воинов выручил, когда мы в церквушке брошенной засели от нави. Оказалось, воевода княжеградский. В южный Воложск они пробирались, вроде там нет ещё этой напасти.
– Воот, а говоришь, зря беспокоюсь. А коли б не воевода, что тогда?
– А тогда бы наши пришли. Мы голубя отправили, – весело отмахнулась Валька, споро отрывая и откладывая соцветия и листья.
– Ну-нуу, а чего воевода вдруг к нам решил заехать? Али вас провожал?
– Дело у него здесь… к тебе.
– Ко мне?! – удивился старик, приподняв седую бровь.
– Ну, он сам и расскажет, – смутилась Валька. – Дело у него… личное.
Вскоре и правда, скрипнула дверь Ведамировой горницы. Староста привёл гостя.
– Здрав будь, лекарь, – почтительно поздоровался Данияр, а Валька поймала себя на участившемся сердцебиении и желании глупо улыбаться.
– Это, Ведамир, сам воевода Княжеградский! – возвестил Гостислав, явно впечатлённый статусом гостя.
– Ну, сейчас, что воевода, а что пёс бездомный, – невесело усмехнулся Данияр. – Дело у меня к тебе, лекарь.
И глянул на старосту. Тот намёк уразумел и выйти собрался. Заметив Вальку, и ей махнул рукой строго, мол, нечего тут путаться. Но воевода остановил:
– Пусть будет. Она мне дружинника спасла. Глядишь, что умное присоветует.
– Ну, как знаешь, – крякнул досадливо староста и вышел в сумерки.
– Устраивайся, коли пришёл, и сказывай, что там за дело, – указал на палати Ведамир.
Воевода повторил свой рассказ, который Валька уже слышала у брошенной часовенки. Слушая его, лекарь хмурился и кусал нижнюю губу. Когда рассказ был окончен, задумался. В горнице повисла тишина, потому что никто не осмеливался ему помешать. Только девушка осторожно и тихо зажгла пару лучин. Уж больно быстро темнело за окошком.
– Ты прости, воевода, но мне спросить надобно… кто та дева, что во сне к тебе приходит? Только говори честно. Многое от этого зависит.
Вопрос, казалось, застал Данияра врасплох. Он собрался, покосился на Вальку, но потом, будто решившись, тряхнул головой:
– То княгиня Ярослава… сдружились мы после гибели князя. Ну и… не только. Знаю, что люб ей был, да и она мне – красивая, умная. Да не уберёг я её от беды. Сперва старшего она потеряла, Василия. А любила его, страсть! Боялись, как бы руки на себя не наложила, да обошлось. Потом это… мне ваши, – он кивнул на Вальку, которая слушала, холодея, – вот, дневник писаря княжьего передали. Говорят, в деревне брошенной нашли. Знаю теперь, что с терема княжьего началось. Видно, проклял кто…
– Сама себя княгиня и прокляла, – отрезал вдруг Ведамир. – Любила, говоришь, сына покойного… а теперь и к тебе во сны ходит? Через сон приходить только старшие навьи могут, что из самого царства Морены силы черпают. Те, что ради любимого умершего весь мир нави поднимают, чтобы только рядом с ним быть. Чёрные то ритуалы. Мало кто их пользует, да, видать, нашла княгиня кого-то, кто дверь ей приоткрыл.
Данияр сидел, будто громом поражённый. Аж с лица спал. Вальке стало его почему-то жалко. Поэтому она тихонько спросила:
– Но а… делать-то что теперь?
– Что-что? Молиться! – проворчал Ведамир. – Есть средство, да только кто ж вас к чёрной княгине-то живыми подпустит…
Данияр перевёл на лекаря жуткий взгляд:
– Подпустят… меня, – охрипшим голосом произнёс он. – Я её оставил одну, я повинен во всём этом. Собирайте снадобье.
Он встал, не собираясь слушать возможных возражений, и, пошатываясь, будто во хмелю, побрёл из горницы в наступавшую ночь.
– Ну, запоминай, Валькирия, что нам нужно…
Валька обновила лучину и села, готовая сохранить в памяти всё, что скажет ей лекарь.
– Первым делом, серебро. Знак нательный должен подойти. Дале воды…
– Освящённой?
– Да хоть колодезной! Главное – чистой. Плошки две. Сон-трава, или Прострел луговой, жмень, три листа Трипутника подорожного, Одолень-травы соцветие, Марьина корня пару веток. Всё, кроме Трипутника есть, но его любой мальчишка соберёт. Осиновые уголья ещё. Их от лучин возьмём. И рябины ягоды – кисть одну. Всё это уварить, настоять на серебре. И молиться. Потому как надобно это всё выпить дать чёрной княгине. Да заставить её самолично от прошенного у Морены отказаться.
– Ой, а ведь похоже на то, чем мы лечим кто меж навью и человеком стал! – удивлённо подняла брови Валька. – Только без…
– Ты времени-то не теряй. Отвару настаиваться ещё. А чем быстрее, тем, сама понимаешь, больше жизней спасём.
– Доброй дороги вам, детушки! – староста облапил крепкими ручищами Орислава. Посмотрел на Вальку. – Останешься, может, всё ж?
– Пойду я, – отвела глаза Валькирия. – За снадобьем кто ж приглядит? Чтоб не испортилось, чтобы применили верно…
– В Княжеград я их с собой не возьму, – пообещал, как отрезал, Данияр. – Вместе с дружиной моей вернутся.
Валька украдкой сжала кулаки. Орислав, который сестру одну ни в жизнь бы не отпустил, хмыкнул. Староста устало вздохнул и вновь пожелал всем удачной дороги и заступничества Святого Духа. Валька заметила, как у Полюшки Гостомысловой, затесавшейся среди провожавших, глаза покраснели от слёз. Вернётся брат, авось и свадьбу справят. А вот саму Валькирию мало что держало в поселении. Наоборот даже – теперь было ради кого в самое пекло сунуться. Видать же, что воевода на смерть собирается. Только… только кто ж ему даст помереть-то теперь?
Ведамир к воротам не вышел. Спину опять прихватило. Прощался с ученицей в своей горнице. «Ты, Валюшка, на рожон не лезь. Но иди до конца, – он махнул сухой ладонью. – Знаю-знаю, что решила уж. Вижу ведь, чай, не слепой. Коли б не так, и не говорил бы тебе ничего. Ну, с Духом Святым!»
Теперь, при взгляде на Данияра, витавшего помыслами в чём-то своём, Валька чуть ли не краснела. Неужто всем ясно?
Поседлали лошадей – Орику достался конь раненого воина. Того оставили в селении, под приглядом Ведамира и вдовой ткачихи Даны. Вельке сыскали ради надобности и по личной просьбе лекаря смирную лошадёнку. Бросили последний прощальный взгляд на селение и отправились в путь.
Первые оры отряд проделал в молчании, и, как водится в эти непростые времена, на стороже. Вскоре показалась и деревня с часовенкой, где брат с сестрой впервые встретили воеводу с дружиной. Гадать, не завелось ли там новой нечисти не стали. Проехали стороной.
– Эх, пожечь надо было тут всё, – сокрушался Орислав, провожая взглядом колоколенку, где они с Валькой ждали помощи.
– Чего уж говорить? – хмыкнул один из дружинников, кажется, Ратмир. – Коли раньше не подумали?
– Зачем же всё? – возразила Валька. – Нас, вон, часовенка спасла. Авось и кому другому поможет.
Данияр ехал впереди молча. В разговоры не вступал, по необходимости говоря, был сух и холоден. Валька переживала за двоих сразу, но тоже старалась виду не подавать. Ещё не хватало, чтобы все поняли и шушукались за глаза. Орик, тот вообще посмеётся, что на кусок больше рта сестра замахнулась. Ну их! А страшнее всего, если Данияр узнает, и так же холодно на неё посмотрит, как сейчас на всех вокруг.
Постепенно разговоры стихли. Дорога оставалась пустынна. Только в одном месте у родникового сруба при дороге маялся синюшный дедок. Несмотря на протесты Вальки, считавшей, что единичная истощённая навь не опасна, его быстро упокоили и поехали дальше.
Ввечеру уже выехали к плавному изгибу широкой реки. Небольшая деревня, как и засека, обнесённая свежим частоколом, дымила вкусным печным запахом.
– Люди! – радостно высказался Орик.
– Не спеши, – возразил, будто очнувшийся, Данияр. – Может, люди, а может, были ещё час назад. Но проверить надо. Ночевать всё ж лучше под защитой частокола.
Подъехали к частоколу. Покликали дозорных.
На зов высунулся встрёпанный детинушка, явно до того спавший на посту:
– Что надо? Кто будете?
– Воевода я, со своей дружиной и знахаркой. Нам нужен постой на ночь. Утром поедем дальше! – уверенно, будто приказывая, а не прося, крикнул Данияр.
– Погоодь! Я спрошу…
К радости Орика, их всё же впустили. В лёгких закатных сумерках приветливо светились лучинами и печным нутром окошки. Сладко пахло дымом и печевом. На берегу реки покачивались лодочки. Видно, с этой стороны беда не приходила, хотя и тут частокол уходил в речное дно до глубины. А на пологом бережку маялся ещё один охранник.
Только он даже не заметил, как из воды показалась голова. Затем она «поплыла» к берегу, как раз в тот момент, когда Данияр со свитой проезжали мимо, ведомые деревенским пареньком к голове. Валька лишь успела сообразить, что фигура, показавшаяся из воды, женская, как кто-то из дружинников уже натягивал короткий лук.
Видит Дух, ни одна селянка не пошла бы купаться в ещё студёную к концу весны реку, да ещё и практически ночью. Ни одна из них не купалась бы так бесшумно и уйдя под воду с головой.
– Стой! Стой! – наперебой закричали охранник на берегу и парень-проводник.
Но было поздно. Стрела свистнула, рассекая воздух, и с глухим звуком врезалась в грудь женщины. Та качнулась, поглядела на оружие, торчавшее из тела, и попыталась его выдернуть.
– Эх, промахнулся, – проворчал Ратмир, доставая новую стрелу. – Вы чего под руку орёте? Навью не видите?
– Да это наша навья! – пробасил охранник. – Своя.
– Это… как? – выразил общее удивление Орик. – Они ж людей выпивают, и в своих обращают. Как она чьй-то может быть?!
– Ну, вышло так, чего… пущай вам голова расскажет.
На глазах у недоумевающих гостей охранник сам зашёл по колено в воду и помог навье вытащить стрелу, сперва поломав древко. Та не пыталась как-то напасть или выпить стоявшего рядом человека, лишь мерно раскачивалась вперёд-назад, будто её колыхали несильные волны.
В доме головы – потеющего лысого мужичка, было жарко натоплено. Дородная жена сновала туда-сюда, собирая на стол. По полатям сидели пятеро детей разного возраста.
– Ну… воеводу мы с радостью приютим, хотя времена нонче тёмные, не пойми чего творится. Упаси, Дух, ошибиться в гостях, – почесал щёку хозяин после рассказа Данияра. – Но раз уж вы плату сулите… людям-то деньги нужны. Не век же нави шататься. А чем платить, коли торговли нет?
– Верно говоришь, времена тёмные, – прищурился в ответ воевода. – Только, гляжу я, вы и тьму-то себе во благо повернули.
Несколько секунд голова ошалело таращился на гостя, потом стукнул себя по лбу:
– Аах! То вы про Марысю! Да вот, сами не поймём, как она такая смирная, да полезная. Утопла, болезная, аккурат как вся беда случилась. А как всплыла, никого трогать не стала, только ходит к дому своему, а родные-то померли все давно. Днём-то она сети нам помогает расставлять в реке, а ночью смотрит, чтоб другие навьи по реке не полезли. Веришь-нет, а как твоя выпь болотная орёт, если видит чужую навь. А боле и не мешает.
Засыпая в ту ночь в чужой избе, Валька видела под веками тёмный силуэт женщины в воде. Почему же им так не повезло, когда мама?.. Слёзы сами собой навернулись на глаза, но девушка усилием воли заставила себя не думать о былом. С грёзами о Данияре засыпать было куда приятнее и легче.
Ещё день пути принёс небольшую стычку с навью и умирающего от ран охотника, забредшего, видно, слишком далеко от своего поселения. Как Валька поняла из полу-связного бреда раненого, его друг увёл за собой нападавших, и только поэтому найденный отрядом охотник был ещё живым человеком. Помочь ему не могло уже даже искусство исцеления, которое знала Валькирия. Всё, что она сумела – проводить его в мир Морены без боли и опасности превратиться в нежить.
Ночевали на сей раз в брошенной крепостце, которую хорошо проверили. Выбрали самое защищённое место и выставили дозоры, сменяя друг друга ночью. Один раз поблизости Орику послышалась подозрительная возня, но то ли то были звери, то ли навь не решилась подойти к отряду, готовому отразить нападение, а никто так и не вышел на крепостцу из темноты лесного тракта.
На следующий день отряд остановился недалеко от крупной деревни, кишевшей навью. Синие и высохшие, они шатались меж домов, напоминая неуклюжих слепцов. Данияр, его дружинники и Орик с Валькой устроились на лесистом холме, откуда и наблюдали за поведением нечисти.
– Жрать неча, – бросил Орислав полушёпотом. – Людей-то, вишь, всех поели. Может, скоро издохнут.
– Откель ты знаешь? – откликнулся так же средних лет дружинник Ярополк. – Мож, они друг дружку жрут?
– Им жизнь нужна, – покачала головой Валька. – Из смерти жизнь не возьмёшь.
– Так мож, подождать? – гыгыкнул Ратмир. – Они и передохнут.
– Она их пока дальше не пускает, – тихо и обречённо возразил Данияр. – Как выпустит, всем людям придёт конец.
Про кого шла речь, поняла только Валька, но никто не переспросил. Лишь Ратмир пробормотал, что неясно кого они дальше-то жрать будут, когда людям конец придёт.
– Всё, – оценив обстановку, произнёс Данияр, – дальше я один.
– Воевода! – попробовал было возмутиться Ярополк. – Мы ж тебе для защиты даны. Как же?
Данияр положил ему на плечо ладонь:
– Поверь, друже, теперь мне никто не сделает дурного. Меня княгиня ждёт. От неё вся навь пришла, её слушает. Не тронут они меня, а вот вас… вас я терять не желаю. А защитить, боюсь, не смогу.
Валька сглотнула. Уж она-то понимала – по дороге воеводу, может, и не тронут, а вот из Княжеграда живым ему уж не выйти. Да только… что она могла?
Решено было ждать Данияра три дня в брошенной крепостце, а там уходить к засеке, коли навь так и останется навью. Воевода выехал на тракт, ведущий к столице, остальные повернули коней вспять. Валька прямо чувствовала, как сердце тянется, истекает кровью.
«Ты, Валюшка, на рожон не лезь. Но иди до конца», – всплыли вдруг напутственные слова Ведамира.
Поэтому, когда на дороге показалось несколько навьев, Валькирия, воспользовавшись тем, что её спутники заняты нечистью, вновь развернула свою лошадку. И поскакала так, как не скакала никогда. Она знает, как пользоваться зельем! Без неё не получится! А коли помирать, так вместе… Только б догнать! Только б не нарваться…
Когда впереди справа замаячила знакомая деревенька, лошадь уже хрипела, так её гнала всадница. Но длинная вереница нави, выползшая на дорогу, напугала животное. Лошадь прянула, дёрнулась в сторону леса, но у самой полосы придорожных кустов из канавки вылез опухший черноватый местами паренёк с мутными глазами и в лохмотьях.
Кобылка дико закричала и поднялась на дыбы. Валькирия вылетела из седла и ударилась оземь. Почерневший паренёк радостно захрипел и полез к ней. Дальние навьи тоже оживились, ковыляя к месту падения девушки. Лошадь перескочила через канавку и скрылась в лесу.
Ужас ледяным капканом сковал сердце и придавил горло. Вот и всё… дура! Дура, Валькирия! Теперь уж никому не поможешь! Валька попыталась подняться, но дрожащие ноги держали слабо.
Чёрные пальцы протянулись к девушке, обдав холодом щеку.
– А ну стой, тварь! – прогремел знакомый до дрожи голос. – Коли тронете её, убью себя. Слышишь, Ярослава?! Не дамся тебе, пусти девицу!
Холодные пальцы отодвинулись от Валькиного лица. Навьи разочарованно заворчали, но прянули назад, пропуская воеводу на его крупном чёрном коне. Тот подъехал, протянул руку. В другой был зажат кинжал, приставленный к горлу.
– Ну! Чего ждёшь, залезай! – грубовато приказал воевода.
Валька почувствовала, как из глаз потекли слёзы облегчения. Тело било, словно ознобом. С помощью Данияра, она взобралась на седло перед ним. Под недовольное урчание и шипение нави, они проехали деревню.
– Ты какого ляда увязалась? Неужто дружину мою всю побили? – ох и недоволен был воевода.
– Ннет… я думала… хотела… помочь… – Валька и сама теперь понимала, как жалко это звучит. Краска залила ей лицо, благо воевода его не видел. Тем более, что ощущение горячего Даниярова тела рядом только больше путало мысли и вгоняло в смущение.
Вдруг воевода расхохотался. До слёз аж.
– Вот ведь мы с тобой… оба полоумные. Ладно, что-нибудь да придумаем, глядишь.
До Княжеграда был только день пути, но за этот день ощущение, что едут по миру Морены, почти не пропадало. Тут и там кучками, группами, а то и целыми селениями кишела нежить. Кто-то скалился, надеясь на поживу, кто-то – были пару раз и такие – подползал почти к самому Даниярову коню с мольбами упокоить. Их воевода брезгливо отталкивал сапогом, а Вальке было жалко. Мало, что против воли навью стали, так ещё и в сознании человеческом остались, тошно им, маетно, а земля не берёт.
В самой же столице улицы будто вымерли вовсе. То там, то здесь из-за неплотно прикрытых ставень кто-то смотрел, слышался шелест вроде шёпота, или утробное порыкивание. Но навстречу гостям никто не выходил. Княжий терем представлял собой зрелище печальное и страшноватое. Обгоревший с одного крыла, он слепо глядел на город тёмными окнами. Сорванные с петель ворота так и остались открытыми, зарывшись в землю нижним углом. Некому в навьем царстве было чинить да латать.
– Нам туда, – на скулах Данияра заиграли желваки. – Не высовывайся, молчи. Я буду говорить. Даст нам Дух, хоть кто-то из нас да выберется живым. Я ведь правильно твоего Ведамира понял – если княгиню успокоить, то и остальные твари полягут?
Валька уже совсем не так была уверена в исходе, но храбро кивнула:
– Да, должны. Ведамир много знает.
– Откуда только умный такой взялся? – пробормотал Данияр, и тронул поводья, понуждая коня ступить на княжий двор.
Тёмный терем встретил их такой же гулкой пустотой. Лишь в княжьих палатах теплился какой-то синеватый свет. На месте князя восседала сейчас богато одетая женщина – княгиня, поняла Валька. Холодная, белая, как снег, но всё ещё удивительно красивая, несмотря на запавшие глаза и бескровные губы. По обе стороны от неё сидели так же богато убранные дети. Сын постарше неживым истуканом занимал кресло княгини. Ещё трое детишек, синевато-бледных, свесив ножки, алчно поглядывали на пришельцев. Но с места не двигались. Пара таких же мёртвых слуг стояли у светильников, горевших почему-то синим пламенем.
– Да-ни-яр… Пришёл… – прошелестели сухие губы княгини.
– Пришёл, Ярославушка. Пришёл.
Данияр сделал шаг вперёд. Детишки зашевелились – как-то неестественно и оттого страшно. Княгиня поднялась, с трудом, будто была древней старухой, но всё ещё властно:
– Кто девка? – она указала на Вальку. – Подарок мне?
Данияр обернулся, будто впервые видел Вальку. Потом вновь повернулся к Ярославе:
– Любит она меня. За мной пришла.
Валькирия почувствовала мучительную волну жара, полыхнувшего до самой макушки, и тяжесть в груди. Княгиня зыркнула на неё бельмами, зашипела:
– Убью! Мой ты! Мой!
– Твой, Ярослава, да с одним условием, – Данияр вынул из-за пазухи фляжку. Рука его подрагивала, но, может, Вальке только это показалось. – Не мила ты мне такая. Пошто мне юную жизнь на твоё холодное посмертие менять?
– Не будешь мой? Выпью! Станешь! Девку съем!
– Не выпьешь, не съешь, коли я себя да её жизни лишу, – второй рукой воевода прижал нож к горлу. – Навьями мы встанем, да не будет у тебя прежнего Данияра. Не твой я буду – просто тело ходячее. Упырь безмозглый. А коли согласишься, дамся тебе. Сама выпьешь, при тебе буду. Твоим.
Воевода быстрым жестом поманил Вальку, и та пошла, не чуя под собой ног. Смерть пугала сейчас, как никогда раньше. Но чего она ждала? Раз уж пришла в самое сердце навьего мира. Сильная рука обхватила её за плечо, и это успокоило немного.
– Ну что, Ярослава, будешь меня слушать?
Визг и шипение были ему ответом. На лавках бесновались мёртвые дети. Слуги тряслись, закатив глаза, будто в трансе. Только старший сын княгини остался недвижим. Наконец, его мать успокоилась, глянула страшно:
– Что хочешь?
– Вина хочу! – вдруг сощурился Данияр. – Выпьем с тобой, как прежде. А после – должна ты отречься от прошенного у Морены.
– От… сына? – откуда у навьи в голосе материнская боль?
– А ты глянь! Тяжко ему. Нет ему места ни на том свете, ни на этом. Другие твои дети здесь, с тобой. А Белогор – лишь телом.
Юноша на кресле княгини заговорил, но беззвучно. Валька попыталась по губам определить, что он говорит. Выходило бесконечное «Пути», или «Пусти»…
– Нет! – взвилась княгиня. – Нет! Ради него стала! Ради него ушла!
– Ну, тогда давай прощаться, – спокойно хмыкнул Данияр, приставив к горлу оторопевшей Валькирии нож. – Сперва она, потом я. Но коли я её порешу, сделка силу потеряет, так что думай сейчас.
Валька, правда, видела, как побелели костяшки на руке воеводы, сжимавшей кинжал.
– Сссссс… – прошипела княгиня.
Затем выпрямилась холодно. Махнула рукой:
– Вина нести!
Один из слуг заковылял к неприметной дверце за княжескими креслами. Данияр ослабил хватку, но кинжал не убрал. Шепнул:
– Возьми у меня за голенищем ножичек. Коли получится, беги, а нет – лучше сама, чтоб им не даться. Сможешь?
Валька очень сомневалась, что сможет, но несмело кивнула. Присела, вытащила ножичек из-за сапога воеводы. Тот отпустил её, и девушка прижала маленькое тонкое лезвие к шее. Если надо, она сможет… сможет!
Пока ждали, княгиня стояла, сверля пустым взглядом Данияра. Тот смело и открыто смотрел в ответ. Когда слуга пришаркал с двумя серебряными кубками на подносе, Валька вдруг догадалась, что хочет сделать Данияр. Но как он нальёт снадобье, когда все смотрят?
Воевода шагнул к Ярославе, уже ухватившей с подноса бокал, и тут Валька крикнула:
– Госпожа!
Все обернулись, и чтобы закрепить успех, девушка метнулась к окошку.
– Госпожа, не забирай воеводу! Прошу!
– Сссшшшшш! Чернь! Как смеешь?!
Видно, и правда навьи смотрели глазами Ярославы, потому что все бельмастые лица повернулись теперь к Вальке. Данияр зубами откупорил крышку фляги, быстро плеснув содержимого в оба бокала.
– Я… я прошу… – уже тише проговорила Валькирия.
Княгиня отвернулась от неё, вновь поглядев на Данияра. Подняла кубок:
– Отдам что просила! Бери Морена…
Воевода поднял свой кубок и осушил его одновременно с Ярославой. Но чудо медлило, а княгиня, выпив лишь половину, вернула кубок на поднос:
– Мой. Сказал!
– Твой, – упавшим голосом ответил Данияр, и приник к белым холодным губам княгини.
Валька вскрикнула и метнулась было к ним, но дорогу ей заступил синий слуга. Детки со скамьи тоже посползали на пол, стремясь к новой поживе. Данияр сипел, но вырваться из смертельных объятий уже не мог.
И тут с кресла княгини кулём рухнул старший княжич. Стоявший перед Валькой слуга осел на пол с лёгким хрипом. Дети легли там, где стремились к добыче, скорчившись, как младенцы.
Где-то за пределом слышимости раздался визг, и княгиня рухнула поверх бездыханного воеводы. Валька бросилась к ним, забыв обо всякой опасности. Спихнула мёртвую женщину, поискала рукой, бьётся ли сердце. Пусто. Холодно. Безжизненно.
– Нет… – прошептала Валька. – Нееет!
Всхлипы перешли в слёзы, а те – в рыдания. Из-за них Валькирия не слышала, как вошёл кто-то в светлицу. Лишь когда белое мелькнуло перед затуманенным взором, девушка подняла голову. Ведамир стоял перед ней, грустно улыбаясь:
– Так надо было, Валька. Прикипел я к тебе. Не хотел горя твоего, ан по-иному не вышло бы.
– Ведамир? Ты? Как… как ты здесь?
– Хранящий врата Морены, следящий за равновесием. Ведомы мне иные тропы, чем вам, – улыбнулся старик, вмиг словно став больше.
– Хранитель?.. Морена? Ты мог всё прекратить? Мог? И не стал? За что?! Видишь, воевода мёртв! И я мертва с ним!
– Я слежу за равновесием. Могу подтолкнуть к нему. Помочь, подсказать. Сам исправить зло человеческое не в силах. Что сотворено в Прави, то людьми лишь изменится.
– Так помоги! – крикнула Валька в гулкую тишину дворца. – Подскажи как вернуть того, кто собой пожертвовал для других?!
– Можно… только знай, так же и княгиня просила у меня.
– Это… всё… ты?! – Валька почувствовала, как в груди растёт горячая волна ненависти. Мама, друзья, любимый – всё из-за Ведамира!
– Я не могу отказать в просьбе, коли просить правильно. Но могу качнуть весы в сторону тех, кому худо. Вы стали моими пудами на тех весах. Впрочем…
Он достал из рукава тёмный узорчатый ключ с ладонь величиной.
– Этот ключ от царства Морены. Ты можешь взять его и вернуть себе Данияра.
– Вернуть?! Как княгиня?
– Увы, по-другому не получится. Тебе решать.
Ключ поблёскивал медным бочком в лунном сиянии, льющемся через окна. В маленькой крепостце к югу от Княжеграда ждёт её Орислав, а его на засеке – Полюшка. Живые, спасшиеся. Валькирия поглядела на бледное точёное лицо Данияра, и вздохнув, покачала головой.