— Твои зубы — костяная решетка. За ней, в хрустальной клетке, твои скованные слова. Я старше тебя, послушай моего совета: виновных, тех, которые бросили в твой бокал отравленную жемчужину, — отпусти на свободу. В благодарность за милосердие они возведут твоё бессмертие; но тех, невиновных, которые фальшиво щебечут, как соловьи над могилой, — их не щади. Вздёрни их, как палач! Потому что, едва ты отпустишь их с языка или с кончика пера, — они превратятся в бесов. И пусть звёзды упадут на землю, если это неправда.

Однажды, во времена резни, я сидел в тёмной комнатушке и писал. Будто ангел поэзии сказал мне: «Всё в твоих руках. Если твоё пение меня воодушевит, я защищу тебя огненным мечом. Если же нет — не обессудь… Моя совесть останется чиста». В комнатушке я чувствовал себя подвешенным, как язык колокола. Тронь, прикоснись — и колокол тотчас зазвонит.

Сквозь тишину проклёвывались слова.

Кто-то костяшками пальцев постучался в дверь.

Тишина разбежалась по полу, как шарики ртути из разбитого градусника.

«Опасность, друг хочет предупредить». Я отодвинул засов.

На пороге стояла женщина. Похоже, нищенка. Обычное дело. В паузах между смертями, когда царит голод во всей своей костлявой славе, толпы нищих тянутся отовсюду, как тучи саранчи. Но эта нищенка поражала своим нарядом: летняя соломенная шляпа-панама, украшенная засушенными ягодами земляники; старомодный кринолин — ворох тряпок всех цветов радуги; на боку сумка; с шеи свисает тонкая нитка бус из чёрного стекла, на ней болтается бинокль из слоновой кости; носки лакированных туфель — две вороновы головы с разинутыми кроваво-красными клювами.

…Подвал, единственное окно. На еловом лесу морозного узора — отпечатки двух детских ладошек, одна возле другой, так потомки священников воздевают руки, благословляя народ в синагоге. Сквозь ладошки видна улица, и солнце падает в подвал, как труп в могилу.

Одетые мохнатым инеем стены сверкают, как в соляной копи. В углу ложе — расстеленные на полу тряпки, среди них, как золотые зубы, поблёскивают соломинки. Сверху лежит толстый, засаленный женский молитвенник — «Типография вдовы и братьев Ромм».

Рядом, в горшке с песком, — оплывшая восковая свеча, словно птица клюёт своё сердце мёртвым клювом.

Посреди подвала, между детскими ладошками на стекле и молитвенником на куче тряпья, — отливающая бронзой лошадиная голова с серебряным пятном в форме кинжала на лбу и холодными, застывшими глазами из чёрного мрамора.

И детские ладошки говорят со стекла:

«Прости, милая голова. Не мы отрубили тебя от живой шеи. Когда все, все уже обратились в пепел, мы нашли тебя в мясной лавке и потихоньку, под длинной полой чужого пальто, принесли в подвал. Хотели накормить тобой бабушку. Одинокая, как ты сейчас, лежала она тут, в углу. В изголовье — горящая свеча. Но вдруг — псы. Псы. Псы. Они напали на бабушку, набросились на твоё замороженное мясо. Набросились на мальчика, которому мы принадлежали… Как мы хотели ему помочь! Потянулись к снежному лесу на оконном стекле, и где, где мы теперь?..»

Из рассыпавшихся глиняных гнёзд, зарешеченных окошек и разбитых дверей тянутся к закатному небу листы святых книг — дети с протянутыми ручонками, словно солнце породило их на синагогальном дворе, а теперь они улетают вверх, к маме.

Солнце спрятало своих детей за облаком, а их чёрные слёзы — хлопья остывшей сажи — остались на галерее синагоги.

Двухъярусная галерея, что высится пирамидой над руинами улиц и переулков, выглядит теперь совсем не так, как прежде.

Теперь она превратилась в двух орлов, один на другом! Верхний, со звериной головой и голубой грудью, которая просвечивает сквозь пурпурные перья, как речка сквозь заросли цветущих роз, впился в нижнего когтями четырёх бронзовых лап.

У второго, нижнего, орла — голова ангела. Блестящий змей обвил его шею. Крылья — две нависшие над бездной скалы. Он стоит, склоняясь над синагогой. И десять лап — соляных столпов — дрожат под тяжестью крыльев.

Наверху, у бронзовых лап верхнего орла, на фоне его голубой груди, я различаю крошечную человеческую фигурку.

— Кто ты?

— Я художник Янкл Шер, живописец узких улиц…

Её глаза не вросли в плоть, как у всех. Они живут на своём, внутреннем, лице — две намагниченные иголочки.

Эти иголочки притягивают к себе зелёные ветки, солнце и тень, пульсирующие, как вены, цвета, человеческие лица, а главное, лицо её слепого возлюбленного.

Когда-то они встретились, как две ночи. Их каменная слепота высекла искры.

И когда он бредёт ночью вдоль каменных стен, чтобы луна кинула ему серебряную селёдку, а его лицо мокро, как оконное стекло в дождь, он играет на длинной дедовской свирели тоскливую мелодию, птичью похоронную, а она у себя на чердаке видит любимого в зеркале его звуков.

Словно память ангела смерти, луна стремительно подплывает к руинам чёрной улицы и повисает между двух труб. Длинные тени, клубясь, вытекают из лунных жил, как чёрная кровь из зарезанной лошади, и плавят снег внизу, на мостовой. От трубы, как дикая утка от тёмных вод, отделяется человек:

— Шейн-де-ле!

Из другой трубы, напротив, через улицу, появляется ещё один:

— Цал-ка!

— Шейнделе, мы должны выжить.

— Да, Цалка. Давно мы сидим в трубах?

— Недавно, всего лишь третью луну. Тебе не холодно, Шейнделе?

— Холодно? Когда светит луна, видно, что я вся в саже, как в чернобурке. Холода я не боюсь. Лишь бы внизу, в доме, не затопили. Мне всё кажется, из трубы летят искры.

— Там никого нет, никто не живёт на чёрной улице. Это не искры, а звёзды. Счастливые звёзды.

— Нет, Цалка, звёзды холодные, а искры — горячие, колючие. Обжигают, как поцелуи, только куда опаснее.

— Шейнделе, о ком это ты? Давай-ка начистоту. Я сам видел…

— Целуются всегда так, чтобы никто не видел. Как же ты заметил?

— Возле ямы… Перед тем как мы убежали, перед тем как спрятались в трубах, ты кому-то улыбалась, так улыбалась. Кто он?

— Ай, Цалка, ревновать в трубе… Ладно уж, скажу. Это был…

Полукругом, как натянутый лук, возле рва стоит расстрельная команда с закатанными рукавами и целится в «колесо судьбы» — горстку приговорённых.

Вокруг лесок, полуобнажённые скелеты деревьев. Пылает медный костёр, бросая горящие тени на живых мертвецов. Все они выглядят одинаково — будто комья земли, взрезанной плугом.

Две внучки прижимаются к бабушке — старая седая орлица с распростёртыми крыльями, только она сохранила своё извечное лицо.

Бабушка осталась одной из последних.

Внучки помертвелыми губами целуют ей руки:

— Бабушка, почему они падают?

Она поднимает голову. Чистое синее небо. Огромная луна. Из глаза, как из родника, покатилась слеза, которую бабушка таила много лет. Бежит слеза, разливается, застит луну. Потянулись облака, дождь заморосил тёплыми бабушкиными слезами. Они гасят костёр, наполняют ров.

Бабушка закрывает глаза, не глядя хватает одну внучку и пускается бежать.

Кого спасти — Ханеле или Миреле? Раздумывать некогда. Девочка спит, и бабушка повторяет шёпотом:

— Хана-Миреле, Хана-Миреле…

…Кучка тяжело дышавших теней — мы двигались ночью через полузамёрзшие болота, и тонкий, обманчивый, посеребрённый лунным светом ледок каждую минуту то здесь, то там лопался с волчьим воем под нашими усталыми, стёртыми в кровь ногами.

Воды — древние, настоянные на травах и корягах, утонувших птицах и зверях-лунатиках, которых месяц выманил из тёплых нор и завлёк в ловушку трясины, — били в нос терпким, кислым запахом, как вишнёвка, которую поставили бродить тысячу лет назад.

Став тулупчиком, ты остался ягнёнком.

Мама за мешочек соли купила тебя у столетнего киргиза, чтобы сделать мне подарок на седьмой день рождения, и — словно мамино дыхание перетекло в моё тело, и — словно я надел живое солнце… Через снега маршировали косоглазые, располосованные кинжалами дни. В тебе я сочинил свой первый стишок — снеговика. Бесплотным духом становился я, накинув твои крылья. Казался себе невидимым. Семь лучезарных голубей приносили меня домой.

Ты сопровождал меня через времена и страны мелодией детства — тёплая скрипочка.

Видел, как царапнула меня Полярная звезда…

Когда я вырос из тебя, ты отказался от рук — остался без рукавов, чтобы продлить нашу дружбу.

Тебе, тулупчик, я доверял свои листки, которые исписывал в лунном свете кривыми строчками, скачущими, как танец пьяницы на снегу.

А потом, когда моя голубятня исчезла вместе с облаками, кто ещё, кроме тебя и стаи ран, меня провожал!..

Когда моё лицо превратилось в прищемлённый палец, ты не дал фиолетовому льду сковать мою улыбку.

А однажды, в лесу, над замурованными в лёд змеями, у женщины начались схватки… И в тебе, в твоём тёплом гнезде, укрылось бледно-голубое дитя — голубое, как ты.

А в другой раз — набросив тебя на голые плечи, я через поле боя скакал на лошади к восходящему солнцу.

Снег — ясное вечернее небо. Конь — гимн, летящий над снежным покровом. Из раны на его жилистой шее падают золотые рыбки. Мои рёбра вжались в его рёбра. Кожа не нужна. И ты тоже не нужен, или ты ощутил накал борьбы и, как взгляд, исполненный голубой мудрости, опустился в снег?

С горящими, словно согнутые восковые свечи, рогами, окружённый сияющим жёлтым ореолом, из пылающего хлева, хрипло ревя, вылетает бык, будто в его шее застрял блестящий нож резника. Сизый дым валит от присохшего сзади навоза, и шерсть на передних ногах тлеет от копыт до морды, как подожжённая трава.

Солнце, в зелёных пятнах, повисший в небе кусок болота, казалось, решило, что больше никогда не зайдёт.

Замёрзли на полдороге шаги блистающей весны. Её дыхание в лесной глуши — мокрое зеркало.

У кромки леса — два путника.

Иоахим, кузнец из Зослы, — впереди. Тулуп подпоясан верёвкой, на спине стежки от жёлтой звезды, которая здесь, в лесу, исчезла. А на плече у него топор. Топор — блестящий волчий скелет, плоская голова повёрнута назад. Волк, который сам себя разорвал…

Второй путник — я. Пила, зубастые доспехи, защищает мне рёбра. Это Иоахим научил меня так её носить. «Оно ловчее, и пули нипочём».

К тёмному городу под проливным дождём приближается мужчина с тяжёлым мешком за спиной. Молния — кровь треснувшего зеркала — зажигает водяные столбы.

Среди них — мужчина с тяжёлым мешком.

Точь-в-точь чёрный полумесяц, тлеющий по краям.

Нет, вкус такого дождя его языку до сих пор был неведом. Это не дождь — это небесный колдун расплавил время! Вчера, сегодня, завтра — ничего нет. Ничего. Весна первого человека на земле и зима последнего расплавлены в гигантском котле, выкованном из туч. Котёл лопнул, талое время потопом обрушилось на землю и вот-вот поглотит путника с тяжёлым мешком за спиной.

Он уже сам не помнит, кто доверил ему эту тайну. Может, сон.

Во сне карлик на проворных ножках прокрался к нему в душу через окошко, которое он забыл запереть изнутри, и поведал секрет.

А может, думает он, старик, который скрывается на кладбище в склепе и ждёт, что его пурпурная, как гроздь рябины, борода врастёт в землю и породнит его с мёртвыми, — прошамкал ему об этом беззубым ртом.

Или — он не может поклясться, что это не так — секрет выплакала ему на родном еврейском языке кукушка.

Он не помнит кто, но кто-то во время оно нашептал ему, что там-то и там-то, в колодце на Татарской улице спрятана кипарисовая шкатулка, а в ней — ценнейшие бриллианты, подобных которым нет на всём свете.

Огненный хвост войны ещё тащился через мёртвый город, будто гигантская доисторическая тварь.

Чёрные проёмы, где висели сгоревшие ворота, осаждались вязкими облаками, словно те спустились с неба отстраивать город…

После года темноты, выбравшись из канализации в освобождённый город, Бомка напоминал жителя Помпеи, которого лава облила расплавленными бриллиантами.

Его тонкие, прозрачные ноги, живые лапки дохлого паука, остановились в узком переулке — в чёрном гробу. И солнце налетело, как саранча.

Стены по обеим сторонам переулка — игрушки из детства.

Розовые, розовые в розовом мире.

Кто-то шевельнулся у него на плече. Он повернул голову — мышка.

— А, это ты, соскучилась по Бомке? Видно, в канализации не осталось никого, кто спел бы тебе песенку? Ну, мы и здесь будем добрыми друзьями. Ты только посмотри, какие розовые стены! Откуда этот розовый цвет?..

Бомка погладил её, серенькую, что забралась к нему на плечо. И вспомнил, как он когда-то так же ласкал свою Блимеле.

При звуке имени Блимеле розовый цвет исчез. Стены — не игрушки, а кирпичные скелеты. Над ними парит облачко — ангел с крыльями в пятнах сажи.

— Бомка, — теребит его мышка, — а что дальше?

Его память — тропка среди колосьев. Их срезали — и тропки больше нет.

— Бомка, ты тоже мышь, как я. Освобождённый город — не для тебя. Как же твоя месть?

Ангел с крыльями в саже уносит прочь переулок — чёрный гроб.

Перед Бомкой, словно пересохшее речное русло с серебром снулых рыб на песке, открывается широченная улица. Ни одного живого дома. По улице маршируют с оркестром другие солдаты. Гремит медная музыка, будто громы и молнии расплясались на свадьбе.

Оркестр и солдаты скрылись с глаз, но звуки ещё висят в воздухе — столбы пыли от колотого угля.

Босые парни с давно не чищенными винтовочными обрезами в руках ведут среди этих столбов связанного человека.

— Что за счастливчик? — останавливает Бомка прохожего.

— Птица высокого полёта. Бывший городской палач. Вешать ведут.

— Палач, мой палач?

Бомка со всех ног бежит по мостовой и нагоняет «птицу высокого полёта».

Но один из тех, что ведут связанного, парень в овчинной папахе, с бледными веснушками, словно солнце светит ему в лицо сквозь сито, встаёт перед Бомкой, держа винтовку наперевес.

— Гражданин, куда?

— На палача взглянуть.

— Здесь — нельзя. В Бернардинском саду.

Такой эта ночь и останется: старой девой, засидевшейся до седых волос.

Луна оставила на земле всех своих близких, никто её не видит, и она исповедуется на мраморном смертном одре перед единственным живым существом в городе, могильщиком Леймой[5], который корчится внизу, на Рудницкой улице, в груде вздыхающих листьев.

Лейма, могильщик чуть ли не столько лет, сколько себя помнит, он, который засеял человеческими созданиями полкладбища, больше никого не погребёт.

Дети, старики, все, кто здесь родился, отправились в звёздное царство. Сначала — обратились в горящие поленья. И костлявые ветра в разорванных рубахах с шестиконечными звёздами разнесли и развесили их искры кровавой короной черепом земли.

Они унизили его кладбище.

Унизили надгробия.

И те вязнут в земле, наклоняют головы, словно оскорблённые родители жениха, когда невеста сбежала из-под свадебного балдахина.

Унизили Лейму.

— Где ты, лопата? Пора хоронить луну…

Теперь он видит луну стеклянным глазом. На другом глазу висит замок. А серебряного ключа больше нет на этом свете.

Однажды, с полвека тому назад, дикая пчела выколола ему левый глаз.

Эта история с пчелой записана в хронике общины:

Это была моя первая любовь, худенькая, рыжая девочка, на гордо вздёрнутом носике — веснушки, словно рассыпанные маковые зёрнышки. Я даже думал тогда, что у неё их столько же, сколько ей лет: каждый прожитый год приносит по веснушке.

Когда мы познакомились, я насчитал у неё на носу девять таких подарочков.

Улица, на которой мы росли, начиналась на глинистом берегу Вилии, у Зелёного моста, пыхтя, взбиралась на холм и бежала дальше, в горы, где превращалась в тракт на Вилкомир; и почти все дети и даже подростки с нашей улицы звали рыжую девочку: Дочка Ножа.

Откуда взялось это прозвище, почему пристало к сироте? Может, потому что её отец, реб Эля, был резником? Но тогда справедливее было бы звать девочку дочкой резника, а не дочкой ножа. Хотя какая там справедливость, её давно нигде не найдёшь…

Прошли годы. Мне не раз хотелось описать свою первую или почти первую любовь. Но стоило взглянуть на свои ногти, когда я брался за перо, как мне становилось стыдно: девочка, имени которой я не помнил, отражалась в них, словно облачко в воде. И соскальзывала с бумажного листа, как с ледяной горки.

Да здравствует память! Сегодня она услышала мои молитвы и шепнула мне на ухо забытое имя:

— Гликеле[6].

У меня камень с души свалился. Вот теперь я могу рассказать о ней, описать её словами.

Теперь памяти нечем передо мной гордиться. Я так же владею прошлым, как и она.

Уже зима не зима, но и весна не весна. Скоро Пурим[7], вот-вот должен прийти весёлый праздник, но что-то он не торопится. Висит у весны на носу, а она всё не может чихнуть. И гоменташей[8] ещё нет: будто мама в прошлом году посеяла их в огороде, и они скоро должны вырасти на грядках.

А пока они не взошли, мама посылает меня к Рейзе-Эйдл за селёдкой. Моя добрая мама заметила, что я начал с большой охотой выполнять это поручение, с тех пор как торговка Рейза-Эйдл стала заворачивать селёдку в газету; меня влечёт не серебристая солёная рыба, а сладкие, нежные слова, которые говорят друг другу герои и героини газетных романов. Но лавочница не всегда доставляет мне такое удовольствие. Бывает, я возвращаюсь домой обманутый, с селёдкой, но без обрывка промасленной газеты.

В тот день меня ожидало необычайное приключение: в лавке Рейзы-Эйдл я встретил Гликеле. Правда, мы уже давно знаем друг друга. А как же иначе, если мы живём на одной улице, в соседних дворах, разделённых серым, в трещинах, забором. Но то, что её отец — реб Эля, а реб Эля — резник, и я собственными ушами слышал, как куры проклинают его накануне Йом Кипура[9], возвело ещё один, невидимый, забор между мной и его дочкой.

Однако сейчас, в лавке Рейзы-Эйдл, преграда исчезает. Разве Гликеле виновата, что куры проклинают реб Элю? Он же ей отец, а не сын. А уж саму-то Гликеле куры не проклинают, в этом я уверен. Может, даже наоборот, благословляют. В прошлом году её мама умерла от тяжёлого коклюша, из жалости к Гликеле я проводил гроб до Зелёного моста. К счастью, у Гликеле есть бабушка, баба Цвёкла. Она любит Гликеле, а Гликеле любит бабушку Цвёклу гораздо сильнее, чем отца.

Чудесной ночью в тысяча девятьсот сорок втором году я дал обет.

И эхо моей памяти может рассказать, как я дал обет в еловом лесу, где по шею закопался в недавно выпавший рыхлый снег, чтобы волки, сбежавшись на праздник, удовольствовались лишь моей головой, ведь только она отвечает за сладкие и горькие грехи моего тела, так что пусть волки оставят в покое под снегом её невиновных слуг: руки, ноги и иже с ними. Пусть оставят их в покое, в их тёплом укрытии, словно семена из человеческой плоти, которые набухнут и взойдут, когда солнце обольёт их лучами.

Чудесная ночь началась загодя — на исходе дня. Начала двигать стрелки с четверга на пятницу.

В такую ночь мою душу измеряют и взвешивают. В такую ночь я родился и ночью с четверга на пятницу выдохну свою последнюю строку. В такую ночь ко мне приближается ангел смерти и всяческими ухищрениями пытается заманить меня в ловушку, но вдруг ангел жизни встаёт у него на пути, они выхватывают сверкающие мечи и дерутся на космической дуэли. Умертвить смерть ангел жизни, к сожалению, не в силах, но ранить её он может. Однако к следующему четвергу костлявый враг снова здоров и крепок, словно каменная стена, и бьёт себя кулаками по голым рёбрам, предвкушая победу над долгожданной жертвой.

Чудесная ночь началась в погребе.

Чудесная ночь в погребе, где пахнет картошкой. Запах картошки и чудесная ночь в погребе — одно целое, не разорвёшь. Чтобы понять всё, что земля вверяет простой (я бы даже сказал, глупой) картошке в своём чреве, человеческая жизнь, наверно, слишком коротка. Заботливо спрятанный старой крестьянкой в погребе, я улавливаю в картофельном запахе нечто до боли знакомое. Да, мой чуткий нос вспомнил и может поклясться: это запах моего детства. И когда я вдыхаю его, мне становится тепло и спокойно.

И вдруг я слышу негромкое гудение, словно плачет пчёлка, случайно залетевшая в скрипку:

— Не оставайся здесь. Беги, и рука тебя защитит…

Рука. Я уже видел руки, у которых вместо пальцев — виселицы. Но теперь ясно вижу тонкие, благородные пальцы. Рука поднята вверх, так потомки священников воздевают ладони, благословляя народ в синагоге, и у пальцев цвет поднесённого к огню янтаря. И ещё они напоминают белёсые ростки на спрятанной под землёй картошке: они становятся видны, когда солнце набирается храбрости прокрасться в погреб через единственную щёлку в двери.

И прежде чем я успеваю ответить чуть слышному гудению — дверь, моя защита от безжалостных убийц, распахивается настежь, и вот я, с гнойными ранами на ногах, уже снаружи, а вокруг — неприветливый стальной простор. И теперь я вижу, что рука, только что вытянувшая меня из погреба, светится передо мной в ледяной пустоте над чёрной, как глубь колодца, зазубренной кромкой леса. Но благословляющая рука выглядит совсем не так, как в погребе: она приняла облик пергаментного полумесяца.

И это знак, что я должен бежать туда, в лес, который создала для меня эта пергаментная рука.

Лечу стрелой, до леса шагов двести, моё дыхание не успевает за мной. И только добежав, замечаю, что второпях не успел или забыл надеть солдатские сапоги с тяжеленными подковами. Став обитателем погреба, я ни разу не снимал сапог и только сегодняшней ночью с четверга на пятницу разулся. Гнойные раны на ногах умоляли, чтобы я сжалился над ними и хоть ненадолго освободил их из заточения. Вот я и сжалился, освободил. Поэтому теперь я бос. Обитатель погреба босиком стоит на снегу.

Так, тихо. Это неправда. Я стою не босиком, вместо сапог я обут в раны. А ещё? А ещё у меня на плечах висит, как лапсердак, лохматый тулупчик, в котором я и сплю, и надеюсь.

Наверно, вспыхивает во мне спичка, кто-то захотел, чтобы я не надел сапог. Терпение, братец, чудесная ночь ещё не кончилась. И если, не дай Бог, она кончится здесь, в этом лесу, то её эпилог разыграется в том лесу.

И едва спичка погасла в потоке моей крови, тотчас — или мне мерещится? — толпа теней с винтовками за спиной окружает хату с погребом, откуда я только что бежал. На трёх языках мне приказывают сдаваться. Но никто не спешит появиться из погреба, и вот, расписанная золотой кистью, хата превращается в гружённую пламенем телегу, её колёса крутятся над лесом, и она исчезает где-то в вышине, среди испуганных звёзд.

Теперь понятно, что сапоги пожертвовали собой ради меня: если бы я надел их или они наделись бы на мои ноги, я бы никак не успел добежать до леса. Убийцы догнали бы мою хромую тень и вместе с ней взяли бы меня живым.

Наверно, моя тень не сдалась бы. Не позволила бы заковать себя в цепи. Но меня убийцы заставили бы признаться, что я человек. Кто знает, выдержал бы я испытание или нет. Не ручаюсь. Может, и признался бы.

Итак, из обитателя погреба я превратился в обитателя леса. И что дальше? Раз возник такой вопрос, значит, и дальше что-то будет. Попрыгай-ка, братец, под звёздным небом, чтобы ноги не отморозить. Хорошо, что я о них вспомнил, надо о них позаботиться. Я отрываю от тёплой рубахи полосы и обматываю израненные ступни. Неужели я снова стал ребёнком в пелёнках?

Проходит минута за минутой. Убийцы обнаружили на пушистом снегу мои следы. Зелёными фонариками освещают отпечатки моих ног, ведущие к ельнику. Наклоняются над ними, будто собирают ягоды, схваченную морозом клюкву. Но чудесная ночь пока что меня не покинула: она снова передвинула свои фосфорические стрелки, и с неба посыпалась крупная снежная крупа: с вышины спускается мраморный дворец. Пускай теперь убийцы хоть рентгеном снег просвечивают — бесполезно, всё равно моих следов не найдут.

Зелёные фонарики отступают и исчезают в горячем пепле спалённой хаты.

Чья жизнь настолько мне дорога, что за неё мне и соль на раны в радость? Ведь не может быть, что я хочу спасти лишь свою шкуру. Вот, пожалуйста: я разматываю оторванные от рубахи полосы, связываю их друг с другом, перекидываю через еловую ветку и уже примеряю к шее спасительную петлю. Но вдруг чужая жизнь, которая мне дороже, чем моя, освещает своей силой моё отчаяние, и вместо моего тела — в петле болтается чёрный ветер.

Теперь я знаю, что той светлой силой была ты. Твой образ проплыл у меня перед глазами.

И я обратился к себе, говоря:

— Я не могу собственноручно погасить своё дыхание, потому что жизнь, которая мне дороже, чем моя, улыбкой проникла в мои жилы. Отдаю себя во власть чудесной ночи, и пусть она дальше передвигает свои стрелки.

Из снежной тьмы снова выныривают изумрудно-зелёные огоньки. Но не как прежние, когда каждый был сам по себе и они то вместе, то порознь рыскали по снегу, выискивая следы моих израненных ног. Теперь они парами мелькают среди елей в белых шубах. Я слышу вой, от которого кровь стынет в жилах.

Волки. У них сегодня праздник. Этот праздник — я. Неужели волки более голодны, чем моя любовь?

Тогда я лег под деревом, на котором качался в петле чёрный ветер, по шею зарылся в недавно выпавший рыхлый снег и дал обет.

Это был обет из трёх частей, или три обета.

И я сказал так:

— Если чудесная ночь защитит меня от волков в еловом лесу, то, пусть даже потом меня поставят царём над царями, я покину родину и прижмусь губами к каменистой земле Иерусалима.

И ещё я сказал:

— Если чудесная ночь защитит меня от волков в еловом лесу, я буду скитаться по городам и искать, пока не найду, истинный образ, чьё отражение проплыло перед моими глазами.

И мы станем едины, как два зрачка.

А третью часть обета, данного мной тогда, или же третий обет — я не могу доверить бумаге, чтобы кто-то его прочитал.

И тогда дерево склонилось над моей головой, и я ощутил на ресницах взмах его спасительных крыльев.

И волчья волна разбилась об эти крылья, сверкнула и погасла, как облако.

…Когда ты была жива, Янина, я не писал тебе писем. Теперь могу сказать в своё оправдание, что таким, как ты, я должен был писать по-другому, не так, как всем своим друзьям, но как именно, я не знал; или — и это уже ближе к истине: у меня не было твоего адреса. Знал, кому писать, но не знал куда. Свой дворец в Закрете на высоком берегу Вилии, небольшой, из обожжённого красного кирпича, ты покинула сразу после нашей встречи, как только кончилась война. Я слышал, ты в Кракове. Говорили, ты ушла в монастырь. Правды я не знал. Но теперь знаю: Янины больше нет. Теперь я знаю твой адрес: ты там, где все люди собираются на последнее рандеву.

Мне мучительно захотелось рассказать тебе именно сейчас — то, что ты и сама знаешь. Я мог бы рассказать иначе: едва шевеля губами, чтобы никто, кроме тебя, не слышал. Мог бы бросить в свою память, как драгоценный камень в спокойную реку, только один протяжный звук: Я-ни-на, и круги достигли бы твоего духа… Но мне никак не излечиться от многолетней тяги к бумаге. А почтальоном поработает ангел, он доставит письмо по твоему адресу на том свете.

Это было, назовём земную дату, в апреле тысяча девятьсот сорок третьего. Таял снег, и поток талой воды не мог изменить направления, стремился с Понарских гор в долину. Так же не мог изменить направления и людской поток и тоже стремился вниз, в долину, повинуясь закону природы.

Справа от меня поток несёт Церну. У неё за спиной рюкзак, в рюкзаке ребёнок, дочка, которую Церна родила месяц назад. Девочка спит, из рюкзака видны только её ручонки. Чёрные как смоль волосы Церны поблёскивают, будто нож резника в чёрной ночи.

Проплывая мимо небольшой группки сосен, уже совсем близко к ангелу смерти, Церна в отчаянии швырнула рюкзак в мягкие объятия сугроба, который весеннее солнце нарочно оставило под деревьями. Она не повернула головы, но я услышал, как она прошептала:

— Господи, спаси мою доченьку.

Страшную картину того, что творилось за проволокой электрического ангела смерти, Янина, я нарисую тебе позже: когда мы встретимся и у нас в запасе будет вечность. А пока — только пара мазков, не больше: огонь погас, не успев на меня напасть. Дыхание, тёплое, как парное молоко, срывалось с губ Церны и замерзало в воздухе голубыми кристаллами. Я вскочил и втянул его в себя. Не знаю, чьи крылья выросли у меня за спиной и унесли меня прочь.

Уже не один год будильником в этой стране мне служит бумажная птица. Она поднимает меня на рассвете, и, клянусь, она всегда та же самая и в то же время другая.

Каждый день, кроме суббот и праздников, когда она соблюдает заповеди моего народа и не ускоряет тупым клювом чёрный жемчужный вихрь моего с трудом спасённого сновидения, она будит меня с неотвратимостью судьбы.

Давным-давно, в городе моего детства, было по-другому: дикий голубь, умытый слезами ночи, по субботам и праздникам тоже меня будил. Прилетал из ночного укрытия к розоватым морщинкам на единственном окошке моего чердака и, качаясь на самой высокой ветке моей одноногой соседки, старой, временами пепельно-седой, временами красной вишни, ворковал: «С добрым утром!» или «с праздником!»

И всегда приносил в полированном клюве первый солнечный луч.

Ворковать мне добрые вести голубь начал с моей бар мицвы. Так оно и продолжалось, весной и летом, осенью и зимой, пока…

Пока на дворника, охранявшего наш глинистый, холмистый, словно кладбище, двор, не нашла блажь. Дворник взял тяжёлый топор, которым он забивал свиней в зарослях крапивы у забора, и, размахнувшись, подрубил старую вишню у медных переплетённых корней.

И голубь перестал прилетать. Перестал приносить первый солнечный луч в полированном клюве. Голубь, как и человек, ищет опору, если не на земле, то в воздухе.

А дворник себе же сделал хуже. Вместе со старой вишней, в ту же секунду, он подрубил свои сто лет, которые хранил в горбу, как в костяном сейфе: сжимая в руке могучий топор, вместе со своей ветвистой жертвой он рухнул на кряхтящие корни и больше не встал. Ни живым, ни мёртвым.

Но это уже другая история.

Добро пожаловать. Бумажная птица снова здесь. Тупой клюв разрывает за стеклянной балконной дверью на третьем этаже тонкую сеть сновидений, и через прорехи вытекают пойманные за ночь картины и символы моей второй, молодой, души, которая резвится и властвует, только когда я сплю. Сейчас она задремлет, и власть над моими поступками возьмёт другая душа: настоящая, будничная.

Вижу через ресницы, как через струи дождя: из разорванной сети вытекают все пойманные мною сокровища и с издевательским плеском падают в бездонную пропасть.

Я не спеша открываю балконную дверь и приношу бумажную птицу в спальню.

Внизу, на безлюдной улице, я успеваю заметить только разносчика газет в кожаной каскетке. Того самого, который каждое утро ловко забрасывает ко мне на балкон газету, перевязанную красной бечёвкой. Я поражаюсь его меткости. Не сомневаюсь, даже если бы я жил на тысячном этаже, этот парень в кожаной каскетке так же метко попадал бы на балкон газетой, которую он, как волшебник, превращает в крылатую птицу.

Я уже стал суеверным: если он, не дай Бог, не попадёт на балкон с первого раза и ему придётся бросать снова — быть беде…

Я освобождаю птицу от пут и опять ложусь в кровать, чтобы накормить только что проснувшиеся глаза хорошими новостями со всего света.

Человек на Луне? Да простит он меня вместе с Луной: я не потрясён. Я уже побывал и дальше, и выше и не виноват, что об этом не сообщили в газетах. Никто не знает, что я уже успел завоевать Марс. Но что толку кричать: «Я царь Соломон!», если меня нарекли по праотцу Аврааму. А что касается политики, указов и деклараций, сочинённых сильными мира сего — ей-богу, мне стыдно за напечатанные слова: их отлили в свинце против их воли. Что может быть правдивее слова? Разве что Господь Бог. А тут? Надеюсь, слова меня не накажут: на бумаге они превращаются в ложь.

Правдивы только некрологи. Ещё один погиб, восемнадцатилетний…

Я уже хочу отложить газету. Когда совесть покажет рожки из раковины, станет горько. Длинный летний день пойдёт насмарку, вечернее свидание не удастся. Но в тот миг, когда я готов был отодвинуть газету в сторону, моё внимание привлекла коротенькая заметка на последней странице:

Мой новый, долгожданный день перевернулся с ног на голову. Меня поднимает какая-то макабрическая сила, словно хохот оскаленных черепов. Работа на сегодня отменяется. Вечерняя встреча похоронена. Пойду-ка посмотрю да послушаю, как бастуют могильщики.

Распахнутые кладбищенские ворота склонились, будто приглашают на танец. Можно приблизиться, можно войти, но только живым. Покойникам вход воспрещён, как несовершеннолетним на эротический фильм.

Безжалостно, с мазохистским наслаждением, я ущипнул себя за щеку, чтобы убедиться в собственном существовании. Эхо острой боли подтвердило, что я принадлежу миру живых. Боль расходится дрожащими кругами ассоциаций: я вспоминаю своего ребе, рыжего Ицика-Мейшла. Как-то раз он задремал над Талмудом, а я из озорства приклеил гуммиарабиком к странице его бороду. Отдирая её от книги, ребе даже не поморщился. Нечасто мне доводилось видеть у него на лице столь мужественную улыбку. Однако он тут же вычислил виновного и клещами бурых от табака пальцев так ухватил меня за щеку, что чуть кусок мяса не вырвал. Сладостная боль на долгие годы осталась во мне вместе с ароматом крепчайшего табака.

И тут, наверно, тоже подействовало что-то вроде закона гравитации:

Внезапно меня притянул к себе незнакомый, чужой город. В плане моего кругосветного путешествия этого города не было. Я не знал, как он называется, не знал даже, что такое творение вкраплено где-то в наш земной шар.

Всё произошло так:

Когда самолёт соскользнул с наклонного, косоглазого неба на гладкую столешницу посадочной полосы, чтобы на промежуточной посадке выпустить несколько пассажиров и перед долгим перелётом через океан хлебнуть бензина или ещё чего покрепче — я ни с того ни с сего схватил сумку и, словно в трансе, рванулся к выходу.

Чудом выбрался из высокого, прозрачного аэропорта, где люди копошились, будто мухи, накрытые огромным перевёрнутым стаканом.

Не попрощавшись, я оставил в самолёте попутчицу, прекрасную дочь Бенгалии с мерцающим рубином меж тонких, изящных бровей.

И ещё я оставил в самолёте полдня жизни. Кто знает, вернёт ли мне вечность эту потерю.

Вскакиваю в первое попавшееся такси и говорю китайцу со скуластым, как у мумии, лицом:

— На главную улицу!

Пока мы плыли к главной улице, которой на самом деле нигде нет, как нет нигде главного человека, машину стремительно рассекли два чёрных ножа оплавленного солнцем самолёта, в брюхе у которого задохнулись мои полдня.

На бесконечной, узкой, словно голубоватая вена, главной улице я велел шофёру остановиться у почтамта.

По календарю была весна, но мне казалось: сейчас пятое время года. Четыре сезона, как четыре тележных колеса, соскочили с осей и укатились к чёртовой матери. Остался только пятый: избитая кнутом лошадь.

Цвет сумерек, когда луна принимает у солнца пост над землёй, колыхался в душном воздухе между домами.

Узкая улица была усажена деревьями, выложенные мозаикой из толчёных ракушек тротуары кишели народом. На деревьях висели плоды, похожие на налитых соком птиц.

Я вошёл в почтамт и задумался: послать телеграмму друзьям, что мне пришлось остановиться в таком-то и таком-то городе, или сначала найти гостиницу и подставить голову под холодный водопад?

Нащупал в кармане записную книжку. Страницы переворачиваются сами собой. Краем глаза случайно замечаю фамилию Бук. Уильям Бук. Давно забытое имя. Живёт в этом городе. Бук… Бук… Ну да, вспомнил: год назад, а может, и раньше какой-то Уильям Бук написал мне, что издаёт энциклопедию современной мировой литературы, и попросил прислать краткую автобиографию. Выполнив просьбу, я получил в ответ длинное письмо с благодарностями.

Что ж, испытаю судьбу. Я набрал номер.

Из трубки заструился мягкий, как дым гаванской сигары, голос. Представившись, я ощутил на том конце провода зыбкую улыбку.

— Где вы остановились?

— Пока нигде.

— Откуда же вы звоните? — спросил голос с прямо-таки отеческой заботой.

— С почты. Которая на улице, где тротуар из толчёных ракушек.

— Сейчас приеду. Мои приметы: короткая бородка, во рту сигара, на голове оранжевая шляпа с широкими полями, в руке чёрная трость.

Не прошло и десяти минут, как он дружески похлопал меня по плечу, будто не он описал мне свою внешность, а я ему:

— Уильям Бук. Вы мой гость. В отеле «Гонг» вас ждёт комната.

И вот новенький «кадиллак» качает нас на мягких плюшевых сиденьях, как на ласковых, тёплых волнах.

— Должен вас предупредить, — Уильям Бук протягивает мне сигару длиной в добрую половину трости, — в этом городе, кстати, моём родном, лучше одному по улицам не болтаться. У местных жителей, правда, не у всех, глаза как рентген. Спрячьте кошелёк хоть в слепую кишку — увидят и вытащат. — Улыбка наделась на его лицо, как зыбкая маска.

— Мою слепую кишку давно удалили. — Я улыбаюсь в ответ сквозь тюлевую занавеску сигарного дыма.

— И всё-таки не забывайте, куда вы попали. Повернитесь, посмотрите назад. Видите ту красную машинку? Мои телохранители. Не могу позволить себе роскошь разъезжать без охраны. Я как директор сумасшедшего дома, которого некому заменить, если что.

Мы оба взрываемся громоподобным хохотом. Но тут же наш смех прерывается: мы подъехали к гостинице.

Уильям Бук взял меня под руку:

— Примите душ. Прилягте, отдохните. Попозже заеду за вами, поужинаем вместе.

Уильям снова здесь. Совсем другой Уильям. Лицо — ярко-розовое, гладкое, без единой морщинки, как у свежего, только что обряженного покойника.

— Не догадался спросить, как долго вы у нас пробудете. — Он опять берёт меня под руку и ведёт к «кадиллаку». — Но сколько бы вы тут ни оставались, вы мой гость. Я уже распорядился приготовить в вашу честь банкет у меня на вилле — назавтра. С замечательными людьми познакомитесь. Я поговорил с губернатором, он тоже придёт.

Уже глубокая ночь. Красный автомобильчик плывёт за «кадиллаком», как дрессированный тюлень. Стрелки на моих часах показывают несуществующее время.

Пробегают рикши. Голые, худые люди-лошади с перьями в волосах несутся галопом, звякая колокольчиками на шее. Пытаются изобразить настоящих лошадей, чтобы угодить обнимающимся парочкам в повозках. На верхних этажах небоскрёбов загораются синие и красные драконы. Яркие огни реклам за стёклами машины дразнят и завлекают, мельтешат, как микробы под мощным микроскопом.

«Кадиллак» останавливается. Мы выходим и попадаем на аллею под вишнями. Она спускается вниз. Уильям срывает веточку, сначала подносит мне, потом сам доедает оставшиеся ягоды.

В конце аллеи открывается низкая дверь. Приходится наклонить голову, чтобы войти. Свет внутри — как в шторм на закате.

Две фарфоровые девушки в розовых шёлковых одеяниях, помахивая ресницами, как бабочки крыльями, подбежали к нам с медными тазами в руках, опустились на колени, стащили с нас ботинки и носки, омыли нам ноги, вытерли полотенцами и обули нас в ярко-красные туфли. Это было так неожиданно, что секунду я не сомневался: у меня украли ноги и приделали вместо них новые. Но Уильям меня успокоил:

— Здесь так принято. В Европе перед едой моют руки, а на Востоке — ноги. Я неспроста выбрал для вас этот ресторан. Экзотика экзотикой, но тут и кормят отменно. Всякой дрянью желудок можно и в Париже или Лондоне набить.

Сразу было видно, что Уильям Бук здесь частый гость. Ему кланялись. Перед ним расступались. Он еле успевал отвечать на искусственные фарфоровые улыбки посетителей и официантов.

— Знаете, почему они все улыбаются? — Уильям Бук таинственно взглянул на меня, когда метрдотель, похожий на китайского Наполеона, проводил нас к столику. — Каждый хочет показать, что у него есть клыки.

И сам продемонстрировал, для чего нужна широкая улыбка.

Уильям Бук вставил в левый глаз монокль, пробежал взглядом меню и со знанием дела заявил:

— Начнём с кобры. Изысканное, пикантное блюдо. Великое произведение способен создать только великий художник. Я имею в виду, что кулинарное искусство играет тут важнейшую роль. Кобру готовят вместе с ядом. При варке он нейтрализуется. Его смертоноснее лезвие не убивает, но ласкает, как девичий язычок. А запивать лучше всего вином из колибри. Кстати, вот и оно.

Пока Уильям нахваливал экзотическое яство, я придумал отговорку: к сожалению, у меня болит живот и лучше бы мне удовольствоваться… Ну, скажем, тарелкой рисовой каши и стаканом кислого молока.

Но оказалось, Уильям умеет распознавать любую ложь и отговорки ещё до того, как их высказали. Он не дал мне и рта раскрыть:

— Между прочим, это блюдо — отличное средство от несварения. Да, мой друг, как в голове становится легко и приятно от удачной свежей мысли, так и в желудке становится приятно от кусочка хорошо приготовленной кобры.

Он щёлкает пальцами, будто кастаньетами, и я слышу, как мой друг что-то шепчет метрдотелю, похожему на китайского Наполеона:

— Чу-чу-чу…

Мои часы по-прежнему показывают несуществующее время. Может, оно и существует, но не для меня.

Повар с белым сапогом на голове приносит вазу зелёного тибетского стекла. В ней лежат сплетённые в клубок кобры. Словно витрина оптики, но очки живые, они шевелятся вместе с крапчатыми, склизкими лицами. Из-под зигзагообразных очков сверкают глаза.

Уильям указал сигарой, какие змеи ему приглянулись, и повар тотчас ухватил их длинными серебряными щипцами.

Свет в зале меркнет, солнце догорает, как фитиль. На маленькой сцене вспыхнули огни. Карлик поднял занавес.

На сцене — фиолетовый аквариум. На дне аквариума раскрывается раковина, из неё выплывает жемчужина и превращается в обнажённую танцовщицу с флейтой. Девушка легко выбирается из аквариума и танцует между столиков. Её живот колышется под звуки флейты.

Когда танцовщица снова нырнула в аквариум, обернулась жемчужиной и скрылась в раковине, змеи уже лежали на наших тарелках. Побывав в аду, кобры приобрели цвет красного перца. Но их очки, теперь без стёкол, по-прежнему темнели вокруг глазных впадин, как татуировка.

Уильям наслаждался едой, смаковал, запивая каждый кусочек глотком вина. А я из уважения притворялся, что ем и получаю удовольствие, но на самом деле только шевелил губами, как ангел из Пятикнижия…

Эта история произошла в кафе «Аладдин», на высоком, крутом берегу в Старом Яффо. В кафе с очень ярким, цвета синьки, куполом, со старомодными витражами на узких сводчатых окнах, с закопанными, а потом раскопанными мраморными ступенями, которые принадлежали другому времени и другому зданию, а теперь на пару этажей углубляются в гору и приводят на застеклённую террасу, врезанную в её склон.

Иногда я позволяю себе спрятаться там от письменного стола, от работы, людей и духов. Но только днём, когда в кафе почти пусто и никто не мешает мне вплетать плач моря в моё молчание.

Отсюда, с этого берега, пророк Иона бежал в Фарсис…

Сегодня я опять сижу в «Аладдине». День, как назло, невыносимо душный. Ветерок — слабенький, без мускулов. Плывёт на спинах низких, раздробленных волн, и небесный простор над морем в цвет перламутра.

В такую погоду выводится саранча.

Мне в голову приходит мысль и мгновенно оборачивается видением: волны передо мной — не волны. Это внуки того кита, который проглотил Иону.

И пока я беседую с милыми внучатами, терраса стремительно превращается в стеклянного кита. Зловещая темнота опускается над морем и разрезает его сверкающим алмазом. И вот уже по волнистому полю битвы галопом скачет дождь, и матовый молочный свет полудня погас, как свечи в канделябре наверху и в другом канделябре — внизу.

Всё произошло так быстро, что белые чайки, не успев дописать свои письмена, попали в клетку дождевых струй.

Кстати, на часах полдень, а в стеклянном чреве кита всего лишь несколько посетителей: дремлющий старик с газетой в дремлющих руках; молодая парочка — прильнули друг к другу, словно сплетённые ветки, скажем так, древа любви; женщина в чёрной вуали и я, свидетель этого события — и всё же хозяин кафе столь добр, что разрешает зажечь электрический свет. Но лампочки лишь мигнули, как отрубленные змеиные головы, и сразу погасли, зашипев жалами.

За дребезжащими — зуб на зуб не попадает — оконными стёклами пролетает туча, будто клочок небесной земли с огненным плугом в груди. И в его отсвете я вижу: теперь женщина в чёрной вуали сидит за моим столиком. Буря хлестнула стеклянного кита и придвинула ко мне женщину вместе со стулом.

На её обнажённой левой руке выгравированы шесть цифр. Последние — единица и тройка.

Тринадцать. Я связан с этим числом. Единицей и тройкой заканчивается год моего рождения. И номер дома, в котором я родился, тоже был тринадцать. Потом это число пробиралось всюду, где бы я ни поселился, во все дома и гостиницы. Кралось за мной по всему свету, маскировалось, пряталось среди других цифр и дат. Иногда делилось, как амёба, и удваивалось. Вдруг исчезало, казалось, можно распрощаться с ним навсегда, но потом появлялось вновь. И каждый раз — вовремя. Мне проще было бы избавиться от собственной тени, чем от этой заколдованной неразлучной парочки. Но, с другой стороны, а зачем от неё избавляться? Лучше станет?

— Нет, лучше не станет, — вмешивается в мои размышления женщина, и вуаль у неё на лице — словно одно облако с тлеющими полосами по краям закрыло другое. — Не станет ни лучше, ни хуже, будет точно так, как ты написал:

— Кто ты? — Я хватаю её за запястье, где выгравированы шесть цифр с единицей и тройкой в конце. Наши ладони борются, хотят перегнуть друг друга. И при этом моё дыхание борется с её дыханием, тёплым, одновременно солёным и сладким. С моря долетает блеск треснувшего зеркала.

— Кто я? — Её лицо колышется под вуалью. — Хороший вопрос. Много лет я спрашиваю об этом Единственного, и да простит Он меня: я разговариваю со стеной. Может быть, за стеной есть ответ, но мои голова и сердце разбиты на куски. А ты, нетерпеливый, сразу же хочешь узнать, кто я.

Вдруг она рассмеялась, и раскалённые камешки смеха покатились мне в горло:

— Так и быть, расскажу. Единственный давно забыл, но во мне, Его создании, ещё тлеет искорка памяти. Знай: я искала тебя и нашла в этом кафе у моря только для того, чтобы рассказать тебе, кто я.

Я слушаю и всё еще чувствую, как её затихший смех перекатывается у меня в горле. Но теперь он перемешан с рыданием моря и дождя.

— Помнишь такое имя — Мирон Маркузе? Должен помнить, Мирон Маркузе был твоим соседом. Ты жил на Вилкомирской, тринадцать, а он напротив. Если даже не помнишь его, наверняка должен помнить двух его дочерей, вся улица называла их не иначе как двойняшками, хотя каждая была одарена собственным именем и собственной судьбой. Младшую звали Гадасл, а старшую, которая родилась на целых тринадцать минут раньше, Груней. Я и есть эта Груня, старшая сестра.

Я Груня, но я в этом не уверена. Пока мы были маленькими, мы были похожи, как две слезы из одного глаза. Гадасл вплетали в косу синюю ленточку, а мне красную, чтобы нас не перепутать. В гимназии мы шутили над мальчишками: Гадасл назначала свидание под луной, а приходила я, Груня. И наоборот. Очень редко наши ухажёры замечали подмену. Чаще мы сами прекращали игру. Дурачить парней стало нашей привычкой, нашей сутью. Но когда игра зашла слишком далеко, мы покончили с этим театром: однажды один из влюблённых в Гадасл чуть было не наложил на себя руки из-за её сестры.

А вот души у нас были совершенно разные, им не нужно было вплетать ленточки. Гадасл была скрипачкой от Бога. Когда ей исполнилось шесть, она, как Моцарт, дала концерт в городской филармонии. Кто-то даже сказал тогда, что Гадасл кладёт на плечо белый платочек, потому что её скрипка плачет. Учитель музыки не раз повторял, что у неё в крови плавают маленькие красные скрипочки. А у меня в крови гремела музыка революции. Я позволила бы выколоть себе глаза, чтобы моим соседям стало светлее. Но чего стоит какой-то абстрактный свет, если ты сам слеп — до этой элементарной мысли я не доросла. Едва я сдала в реальной гимназии последний экзамен, как меня упекли за решётку. Обвинили, что я помогла прикончить провокатора на Бельмонте — заросшей сосновым лесом горе, которой дал это название Наполеон, когда пришёл в наш город, и на которой мы подростками играли в любовь и антилюбовь.

Мирон Маркузе — наш отчим. Когда случилось несчастье с отцом — он попал под поезд, его нашли мёртвым на путях — мама вышла за Мирона замуж, больше ради нас, чем ради себя. Днём он был ювелиром, а ночью мыслителем, философом. Он носился с теорией, что причина и личных бед, и всенародных бедствий одна — это зависть. Завистник способен на всё. Когда гомо сапиенс исцелится от болезни под названием зависть, он сразу станет ангелом во плоти. Мирон несколько лет ставил психологические и физические опыты на козах, собаках, змеях, сороках и на двух купленных у цыгана обезьянках. У нас во дворе был целый зоосад. В конце концов Мирон ухитрился получить сыворотку и назвал её «антизавистин». Так же он назвал и брошюру, где изложил своё учение. Он напечатал её на трёх языках: на идише, древнееврейском и польском.

Когда у нас в городе гостил Хаим-Нахман Бялик, Мирон Маркузе послал ему эту брошюру и попросил об аудиенции. Поэт принял его в своём номере гостиницы «Палас», они проговорили несколько часов. Потом Мирон Маркузе рассказывал, что Бялик от его теории пришёл в восторг. Он будет распространять её в Палестине, когда вернётся домой. Будет везде выступать с речью, что все, и евреи, и арабы, должны вколоть антизавистин, и тогда между ними воцарится мир. Но сначала он вколет антизавистин себе, чтобы не завидовать молодым амбициозным поэтам.

В стеклянном ките бледнеют убегающие облака. Уже можно разглядеть муху — жужжащий метеор. Морское дно, как вывернутый наизнанку рукав, выворачивается обратно. Груня делает паузу, чтобы не мешать шуму дождя: пусть дождь выплачется, и ему станет легче. Она берёт папиросу, и молния подносит ей огня.

Матовые серные круги, словно обручальные кольца для мёртвых невест, плывут передо мной, повисают у меня на ресницах. К нёбу липнет запах и вкус мёда, который когда-то варили у нас дома к Пейсаху[20].

Чёрная вуаль исчезает. Вместо неё перед Груниным лицом ткётся вуаль из пьяного дыма. Она становится всё тоньше и тоньше, пока не превращается в сеть морщинок. Груня молчит. Но папироса осыпается, и женщина, насытившись пеплом, может продолжить рассказ:

— Антизавистин не успел исцелить человечество, но его — успел. Когда евреев кнутом загоняли в гетто, Мирон Маркузе вколол себе изрядную дозу своей чудесной сыворотки и навеки вылечился от зависти. А маме антизавистин был не нужен. Она и так никому не завидовала — никому, кроме мёртвых. И Господь сжалился над ней и впустил её в Своё царство.

Гадасл стала известной скрипачкой. Моя сестра играла на струнах, а я — на цепях. В лагере смерти струны тоже превратились в цепи. И там мы опять стали похожи, Гадасл на меня, а я на неё, как две слезы из одного глаза. И те немногие, кто в лагере узнал нас, кто помнил нас с наших детских или юных лет, вернули нам почётный титул двойняшек как знак, что мир — пока ещё тот же мир, и что всё осталось как было.

Хотя перед воротами крематория все стали близнецами, сотни, тысячи близнецов, и невозможно было отличить мужчину от женщины, ребёнка от старика, и на всех болтались одинаковые лагерные робы, и все были пострижены наголо, а черепа, как тебе известно, всегда улыбаются одинаково — всё-таки только нас с Гадасл называли близнецами, двойняшками.

Не только наши лица и тела, но и души стали в лагере похожи если не как две слезы, то как две искры из трубы крематория. Да, у каждой из нас были свои амбиции и свои девичьи тайны, любовные секреты, но мы делились ими друг с другом, как хлебными крошками и обглоданными костями. Наверно, подсознательно каждая из нас желала, чтобы другая сберегла её тайны. Тайны тоже хотят жить, хотят дожить до того момента, когда их раскроют. Если одна из нас спасётся, то спасёт и тайны своей сестры.

А теперь — самое главное. Сейчас объясню, почему я тебя разыскивала и какое отношение ты имеешь если не к обеим двойняшкам, то к одной из них.

Итак, мы были соседями. Росли на одной улице, нас поливал один и тот же дождь, и одна и та же пичуга щебетала то на моей, то на твоей крыше. Ты бывал у нас дома. На меня ты даже не смотрел. Мои заигрывания не имели успеха. Я была для тебя слишком земной. Иногда ты заглядывал в мастерскую послушать, как Мирон Маркузе стучит молоточком, или поболтать об антизавистине. А мне не хватало смелости вмешаться в разговор. Но тогда в тебе самом стучал молоточек, и его отзвуки перекликались с молоточком, который стучал в моей сестре. Кто-кто, но ты — никогда нас не путал.

Одной из тайн, которые мне поверила Гадасл, была тайна двух молоточков.

Всё ещё не понимаешь, почему я тебя искала? Мне выпало немало страданий, но осталось только одно: скитаться по свету и целовать облака её памяти. Может, у кого-то сохранился её портрет? Может, жив кто-нибудь из тех, кто слышал, как она играет? Может, где-то ещё бьётся сердце, которое билось с её сердцем в унисон? Не из-за Лувра я летала в Париж. Я в себе ношу Лувр, где безумный бог выставил свои картины. Я летала в Париж, чтобы положить розовый букет на могилу учителя музыки, у которого занималась Гадасл.

Музыка. Не знаю, как назвать это по-другому. Ведь и всех людей называют одним и тем же словом — «человек». Как на свет родился Альберт Эйнштейн, так родился и Зигфрид Гох. Зигфрид Гох, комендант лагеря, уже попробовал все человеческие и животные наслаждения, как шеф-повар в гостинице попробовал все блюда, которые готовят для постояльцев. Ему не хватало только оркестра к Новому году. И он произнёс перед нумерованными скелетами речь: если в их царстве есть музыканты, он ангажирует их на год, не меньше.

И явились музыканты. Великие музыканты из Польши, Венгрии, Австрии, Голландии. Зигфрид Гох распахнул перед ними склады с награбленным добром, и от первого прикосновения тонких, как струны, пальцев и сухих, потрескавшихся губ — ожили виолончели, скрипки, кларнеты и флейты.

Гадасл скрыла своё искусство. Во-первых, не хотела расставаться со своей сестрой-двойняшкой, своей половинкой, во-вторых, не хотела играть для ангела смерти. Но я, словно мать, уговорила её вступить в оркестр. Думала, это станет для неё путём к спасению.

Вот-вот должен был наступить новый тысяча девятьсот сорок четвёртый год. В тёплом белом полушубке и меховой шапке, надвинутой на откушенное левое ухо — в него впилась зубами варшавская девушка, когда её тащили в газовую камеру — на подиуме восседал Зигфрид Гох. Он чистил апельсины, дольки запихивал в рот, а кожуру бросал в корзинку рядом.

Перед ним лежала гимнастическая площадка, на ней возвышалась виселица. Воздух качался в петле, высунув посиневший язык. На фоне виселицы и снега, чёрного, словно между небом и землёй кто-то ощипал ворон, музыканты, босые, распиленные зубьями мороза, исполняли «Героическую симфонию» Бетховена. Дирижёр, маэстро из Венской филармонии, размахивал слишком длинными, широкими рукавами, пытаясь удержаться за палочку, будто утопающий за соломинку.

Оркестр — Гадасл была первой скрипкой — разрезал заиндевелые небеса. Пепельные лица публики выплывали, клубясь, из трубы крематория. Когда маэстро поклонился, раздались бурные аплодисменты. Видно, даже комендант был тронут. Он зачерпнул из корзинки пригоршню апельсиновой кожуры и швырнул музыкантам.

И не успели апельсиновые корки сверкнуть на снегу, как музыканты, словно орлы с перебитыми крыльями, бросились на подачку. Даже маэстро из Венской филармонии, не выпуская из окоченевших пальцев дирижёрской палочки, виртуозно подбирал такой деликатес.

А что же Гадасл? Она, единственная, осталась стоять посреди гимнастической площадки, прижимая к груди скрипку. Перед пепельными лицами, скрипкой и бетховенской «Героической симфонией» моей сестре было стыдно поклониться белому полушубку и апельсиновой кожуре.

…И тогда город превратился в закат.

Надгробия на двух чудом уцелевших кладбищах, старом и новом, прятались под палыми кленовыми листьями или под заплесневелым, хриплым снегом. Все надгробия, и большие, и совсем скромные, заросли мхом, провалились, и казалось, это руки утопающих: люди тонут, уже погружаются в омут, и только руки, только пальцы жадно тянутся вверх, ловят пустоту. Ищут последнюю соломинку летнего солнца, чтобы за неё ухватиться.

Это был первый конец лета после заката и первая — бог знает с каких пор — свадьба в городе.

Очевидно, это она, Рейтл, добилась от Донделе, своего суженого, чтобы они сыграли свадьбу, и провели ночь, и поселились в небольшом, но зато старинном кирпичном доме, где она родилась: в предместье на другом берегу Вилии, где кончается улица, на которой Рейтл любила часы напролёт молчать вместе с горой напротив, а от горы тянутся к кирпичным заводам на берегу гружённые глиной телеги, и ветер играет с кувшинками на заросшем ряской пруду у подножия.

Хотя Донделе родился на той же улице и, как Рейтл, тоже сгорел до самой души, всё-таки что-то в нём противилось, ему не хотелось провести их счастливейшую ночь в небольшом, старинном доме под глиняной горой, где больше не парит ничьё дыхание.

Донделе больше хотел бы поставить свадебный балдахин в еловом лесу, где голубая канва между косматых ветвей вышита птичьим пением и золотыми нитями. Но он вспомнил, что у старых елей тоже есть доля в закате…

Донделе был трубочистом. Очень важная профессия, почти исключительно еврейская. В городе она обычно передавалась по наследству: отцы начинали обучать сыновей с ранних лет, одновременно с алфавитом. Но только один ребёнок в семье удостаивался помазания сажей. Считалось, этого достаточно. Остальные сыновья становились кузнецами, столярами, плотогонами или шли на кирпичный завод. Был даже один трубочист, по имени Мейрем, который обучил своей профессии дочь, потому что жена не осчастливила его сыновьями.

Посторонних в профессию не допускали, потому что, говорили, она не такая грязная, как можно подумать. Есть в ней и свои секреты, и предания: невиданные сокровища скрыты на чердаках, замурованы в трубах. Где-то там спрятана даже корона короля Собеского. Бывает, её бриллианты и прочие драгоценности сверкают в дымоходах тёмными осенними ночами. Беда только, что драгоценные камни очень похожи на летящие по трубе искры, и надо быть большим мастером, чтобы их распознать.

Чуть ли не все горожане, и евреи, и неевреи, смотрели на трубочистов свысока, считая их низшей кастой. На самом же деле как раз трубочисты были наверху. Но они на других сверху вниз не смотрели.

Теперь автор этого рассказа живёт в городе, где почти нет ни чердаков, ни печных труб. А если на крыше нет трубы, значит, в доме нет печи, ни оштукатуренной, ни изразцовой; нет весёлого огня; нет берёзовых дров, что пылают всеми цветами радуги; нет кочерги, веника и вьюшки, за которую берутся рукавицей, чтобы перекрыть дымоход; и не вьётся над крышей дым — серая лестница к звёздам.

А если нет дымоходов и сверкающих сокровищ, то нет и привычных, милых сердцу трубочистов.

Донделе было шестнадцать лет, когда вместе с матерью он попал в тюрьму семи переулков. Он, Донделе, — с полукруглым ведёрком за спиной, верёвкой, ершом и свинцовой гирей, а она, Асна, — с женским молитвенником под мышкой, проперчённым и просоленным слезами и полным сладостных, столь угодных Господу слов.

В гетто Асна незаметно заколола платье на горле серебряной булавкой, которую жених, будущий отец Донделе, подарил ей на помолвку.

Эта булавка стала приметой, чтобы Асну ни с кем не спутали.

Когда начались облавы на стариков и старух, Донделе замуровал мать в дымоходе на проходном дворе. А когда потом освободил её оттуда, Асна съёжилась и почернела, как головешка. Он еле её узнал. Через несколько дней ему пришлось снова её замуровать, потому что началась охота на детей, а его мама теперь выглядела точь-в-точь как ребёнок.

Хотя в её молитвеннике такого и не было, Асна в гетто без конца повторяла: «Господи, сделай милость, позволь мне дожить до того, чтоб умереть в своей постели».

Ведь её постель находилась очень далеко, вот в чём был смысл этой молитвы.

А Донделе, наоборот, жил и хотел жить дальше, не для того чтобы умереть. Он хотел жить и ради мамы, и ради себя. Хотел жить ради жизни.

Поскольку теперь в домах вместо прежних жильцов поселились новые хозяева города, а труб у них над головой никто не чистил, дымоходы заросли сажей, и повсюду стали вспыхивать пожары — новым хозяевам ничего не осталось, кроме как в тюрьме семи переулков разыскать последних оставшихся трубочистов и позволить им свободно передвигаться по городу, чтобы чистить печи. А ночевать трубочисты должны были в гетто, вместе со своими братьями.

Донделе стал одним из немногих, кто поутру с ведёрком и ершом уходил в город и до заката порхал по древним медно-красным черепичным крышам. Издали казалось, что черепица, иссечённая градом, потрескавшаяся, — это черепки, положенные на мёртвые глаза города.

Порхая по чердакам и крышам, Донделе выискивал никому не известные каморки, закутки и переходы с одного чердака на другой. А ещё добирался до бывших соседей с кирпичного завода и покупал у них еду, которую тайком проносил в гетто — на дне полукруглого ведёрка.

Впервые, с тех пор как настало время ножей, как началась резня, Асна улыбнулась. Это произошло, когда Донделе вечером вернулся из города и достал из-под сажи в ведёрке кусок свежего белого сыра. Влажная улыбка едва сверкнула. Так выглядит капля росы на паутине в осеннем саду. Но тут же на белом сыре, который Донделе тайком принёс для неё, Асна заметила чёрные следы пальцев, и капля росы скатилась вниз.

Если бы ведёрко Донделе умело говорить — чего бы оно только не рассказало! Оно могло бы рассказать, например, как Донделе, когда чистил трубу казармы, украл там оружие и в этом самом ведёрке принёс в гетто; или как охранники у ворот, заглянув в ведёрко, посмеялись над сумасшедшим, который таскает из города серую золу себе на ужин: эти глупцы не поняли, что это не зола, а порох.

Оружие и порох Донделе приносил не для себя. Он передавал их своему товарищу Звулику Подвалу — для непокорившихся парней и девушек с горячей кровью.

Впереди двигался огненный столп, и враг — побеждённый — плавился перед ним, как свинец.

А следом через Львиные ворота в стене старого города двигался облачный столп. Всё горело ослепительно-белым, дрожащим пламенем, горело и над землёй, и под ней, в глубине.

И вот облачный столп тоже стал ослепительно-белым, и человеческая колонна между ним и медным огненным столпом впереди забурлила белой пеной, как вскипевшее молоко.

Может, это и есть цвет этой земли?

Значит, вот что подразумевается в стихе «Земля, текущая молоком и мёдом»?

Внезапно звук рога опрокинул кипящую человеческую колонну между столпами. Молодые и старые, босые, голые и облачённые в одежды из сожжённого изгнания, хромые и слепые, беременные женщины и женщины, державшие младенцев над головой, — все жадно припали к стене, сложенной из прямоугольных камней, подобных которым нет на целом свете, и прижались к ним губами. Своими губами и губами отцов и матерей, чей прах развеян по пустыне между землёй и небом.

Люди рыдали, плакали и кричали от радости, что удостоились целовать и грызть эти святые камни, и казалось, шум должен заглушить всё вокруг. Но было удивительно тихо, как в морской раковине, так тихо, что можно было услышать дыхание прямоугольных камней.

Они проснулись от прикосновения губ и беззвучно плакали вместе с людьми.

Я тоже был среди этих людей, своих соплеменников. И моя кожа — белая пыль разрушенной колонны — тонула в прямоугольных камнях.

А потом, когда солнце поглотило огненный столп, камни превратились в человеческие лица. Между лиц росли, отделяя их друг от друга, пучки колкой травы с седыми стеблями, словно морозные узоры на стекле когда-то. На одном стебле сверкала капля крови.

А может, это червь шамир, который затаился тут, когда разрезал все камни для Храма, а теперь проснулся вместе с ними?..

Не успел я додумать эту мысль до конца, как кто-то похлопал меня по спине, будто это дверь, в которую надо стучаться условным стуком, чтобы я впустил.

— Ну, здравствуй, приятель. Слово есть слово. Все эти годы я помнил наш договор, и вот я здесь.

Даже не глядя, я мог бы поклясться, что это он. Этот голос — кисточка, которая ловко и точно нарисовала старого знакомца. Обернувшись, я не удивился, лишь поколебался секунду, подать руку или нет.

Увидев мои сомнения, он сам подал мне руку, и она, как магнит, притянула мою ладонь.

Его пальцы оказались сухими и костлявыми, как обглоданный рыбий скелет.

Теперь мы стояли лицом к лицу. Время во мне побежало назад, как поезд, проскочивший стрелку.

Мой визави был так густо посыпан пылью облачного столпа, что я даже не мог понять, есть ли на нём одежда. Зато его лицо ни капли не изменилось: те же чёрные как смоль, курчавые бакенбарды и бледная, как головка чеснока, кожа; те же глаза, почти без белков, с огромными зрачками, как у лошади, запряжённой в похоронные дроги; те же распухшие губы, на нижней — свежие следы зубов.

— Слово есть слово. Десятки лет роли не играют, — прогудел он, как из лопнувшей бездны, и я сразу вспомнил этот голос, похожий на эхо. — Ну а ты-то меня узнал? Говори смело.

Такое обращение слегка меня смутило. Когда мы виделись в последний раз, он, наверно, был вдвое старше меня и, конечно, мог говорить мне «ты», а я из уважения обращался к нему на «вы». Но счёт изменился: теперь, может, это я стал вдвое старше и, стало быть, имею моральное право тыкать в ответ:

— Что за вопрос! Скорей всего, не поверишь, но я помню тебя лучше, чем себя. Чтоб человек за столько лет совершенно не изменился! Хотя ничего странного, время над тобой не властно. По правде, не знаю, как тебя зовут сейчас, но когда-то звали Трёхглазым Ешиботником[24]. Говорили, у тебя на затылке был третий глаз, который видел куда лучше, чем глаза на лице, да и они острее, чем глаза других людей. Но ты признался мне, что твоё настоящее имя Йонта, хиромант Йонта.

— Вижу, у тебя в голове воспоминаний, как пчёл в улье. — Он отступил на пару шагов, и его ноги отпечатались в пыли, как на рентгеновском снимке. Но почему ты говоришь, у меня был третий глаз? Он никуда не делся, это дар на всю жизнь.

Йонта быстро повернулся, стянул с головы нечто, больше похожее на птичье гнездо из соломы и перьев, чем на шляпу или ермолку, и снова прогудел, как из бочки:

— Вот он, мой третий глаз. Круглый, как слеза. Всмотрись-ка в него, напряги зрение…

Я сделал, как он велел: пристально вгляделся в шарик у него на затылке.

— Ну, друг, что видишь?

— Вижу, как рождается звезда и её дрожащая голубизна вместе с нею.

Едва Йонта приподнял шапку, все прямоугольные камни залила темнота, как со дна колодца. Белопенная пыль, усеявшая всё вокруг, будто неподалёку динамитом взорвали известняковую гору, тоже потемнела, и только не то капля крови, не то червь на стебле по-прежнему сверкал багровым рубином, перемигиваясь с новорожденной звездой.

С карниза над стеной, на фоне древнего серебряного семисвечия, взлетели три голубя, освещённых последним розовым лучом.

Взмыли короной, расправили три пары крыльев и застыли в воздухе.

Йонта взял меня под руку:

— Давай-ка выберемся из толпы. Не годится, чтобы кто-нибудь тут меня узнал. Я открылся только тебе.

Нелегко было плыть против течения теней, которые ночь выпустила из своих шлюзов.

Призывая на помощь все силы этого и того света, применяя всевозможные уловки, мы выпутались-таки из клубка рук и ног, раздвинули шеренгу невидимых, но всё же осязаемых тел, оказались на боковой тропе, вёдшей вверх, к звезде, рождение которой я только что наблюдал, и укрылись в каких-то развалинах.

Сев на пол, откинулись головами на рухнувшие балки и кирпичи заброшенного дома. Сквозь проломы в стенах лился бледно-жёлтый матовый свет, казалось, мимо движутся барханы. Теперь я увидел то, что до этого было скрыто от моих глаз: Йонта не один, с ним костяная трость. Она улеглась у его ног, как верная собака-поводырь.

Йонта снова заговорил. Его голос перекликался с мерцанием и шорохом песчаного света, проплывавшего за стеной:

— Наверно, ты думал, я не сдержу слова. У духа не хватит духу, как осмелился сказануть один французский философ. Я и правда пришёл из истинного мира, но всё, что я пообещал в ложном мире, я выполню.

— С чего ты взял? — Я пытаюсь держать фасон. — Я ждал тебя в любой день. Договор — это вам не хиханьки да хаханьки. Выпал бы жребий мне, я тоже не нарушил бы клятвы. Припоминаю нашу первую встречу. Мне тогда было шестнадцать…

— Семнадцать! — Мой приятель из истинного мира чихнул, и я про себя сказал «будь здоров». — Я тоже маленько помню. Именно маленько, потому как что забыл, то забыл. Так что я хотел сказать? Да, вот что. У меня к тебе просьба: называй меня не Йонта, но так же, как звали моего отца, благословенна его память, и деда, царство ему небесное, — Йонтев[25] или, если угодно, реб Йонтев. Не буду отрицать, у меня сегодня праздник: я вижу тебя живым. Тебе не пришлось восставать из мёртвых, как тем, что плывут в потоке. Извини за эти мелкие замечания. Продолжай.

— Верно, семнадцать! У меня на лбу уже пролегла морщина, наверно, от чьего-то дурного глаза, но как же молод я тогда был! Мог бы молодостью с целым городом поделиться, и всё равно хватило бы, чтобы самому остаться молодым.

Это было в Литовском Иерусалиме. Конец лета. И лето — того же возраста, что моя молодость. Со мной по соседству, на глинистой горе над Вилией, жил вишнёвый сад. Я любил проветривать в нём свои мысли. Сад был не мой, его на десять лет взял в аренду некий Мунька Повторила. Странное имя, но вот так его звали. Говорили, его невеста умерла прямо под свадебным балдахином, и он поклялся, что больше никогда не женится. Садовник Мунька был добр ко мне. Его не беспокоило, что я лажу через забор в его вишнёвый сад. Подумав, он даже дал мне ключ от калитки. Не хотел, чтобы я порвал штаны. И если я немного полакомлюсь вишнями, ему тоже было не жалко.

Однажды вечером, в конце лета, я сидел в саду Муньки Повторилы и вдруг расплакался, просто для удовольствия, чтобы облегчить душу.

Я лёг на зелёную траву. Надо мной качалась вишнёвая ветка. У подножия горы плескалась Вилия. Её волны — не вода, а вино. Наверно, они преодолели садовую ограду и опьянили меня. И вот какая картина привиделась мне во сне.

Я лежу на траве, под вишней в этом самом саду. Из моего сердца вырастает игла. И, лёгкая, воздушная, как чайка, на острие иглы порхает танцовщица. Маленькие, быстрые ножки танцуют и не поранятся. Вижу, как в игле отражается её тело, и мои глаза обращены только на иглу. Когда я говорю: «Красота, красиво» — это всего лишь бледная тень той танцовщицы, движения которой отражались в игле. Но едва я протянул руку, танцовщица и игла тотчас исчезли.

После этого сна или видения на меня напала тоска. В одну ночь сад завял для меня, хотя именно тогда в нём разгорелись огненные вишни, словно кто-то раздул тлеющие угли в горне. Я положил правую руку на сердце, на то место, откуда выросла игла, и сказал своим обманутым пальцам: «Дети мои, вам ничего не поможет. Вы должны коснуться танцовщицы, а не то…»

Хотя я целыми днями просиживал в библиотеке, штудировал Спинозу и уже проникся его интеллектуальной любовью, тоска сосала меня, как пиявка. Объяснить мой сон и помочь дотронуться до танцовщицы на острие иглы Спиноза не мог. Но садовник Мунька Повторила лучше, чем мои домашние, разглядел, что со мной что-то не так и я таю как свеча, и рассказал, что в городе есть хиромант, которого зовут Трёхглазым Ешиботником. Он читает сны, как письма на родном еврейском языке, и линии на ладони для него как тропинки в густом еловом лесу. «Пойди к нему, — посоветовал Мунька, — и Трёхглазый Ешиботник прочтёт твою судьбу и исцелит тебя».

Короче, Мунька дал мне твой адрес, и я пошёл к тебе. Ты жил в проходном дворе. У ворот стояла лавчонка, где торговали ржавым железом, на её двери висела коса. Твой дом облупился, штукатурка осыпалась, почерневшая балка поддерживала его рёбра. Нужна была акробатическая ловкость, чтобы подняться к тебе на чердак по деревянной лестнице без перил.

Помню, у тебя висело зеркало в трещинах и зелёных пятнах, похожих на листья кувшинок. Под зеркалом кипел самовар. На улице было очень холодно, хотя лето ещё не успело собрать зелёные чемоданы. Твой стол трещал под тяжестью еврейских книг в кожаных тиснёных переплётах. А рядом лежала открытая книга на латыни: рисунок ладони, все линии отмечены цифрами. Ты был в лёгкой золотистой накидке и ермолке из красного бархата.

— Всё так. — Мой приятель кивнул острым подбородком и проверил рукой, не свалилась ли с головы ермолка. Всё так, кроме одной мелочи: самовар не кипел, стоял холодный.

— Наверно, ты помнишь лучше, не спорю. Важней другое: не успел я и рта раскрыть, как ты сказал, что меня зовут Авром. Потом внимательно осмотрел мою дрожащую правую руку и дружески похлопал меня по плечу: «Увидеть танцовщицу на острие иглы — уже немало. А ты ещё хочешь к ней прикоснуться? Это лишнее. Разве человек может прикоснуться к душе? Пускай себе танцует. А ты — будь ей верен, люби танцовщицу, которую удостоился узреть на игле, выросшей из сердца. Вы вместе ещё не раз будете грезить и танцевать, и никто вас не разлучит…»

Заперев на семь оборотов обитую медью дверь, я бережно спрятал затейливый ключ с выточенными змеиными зубчиками поближе к сердцу: во внутренний карман красной бархатной жилетки.

За мою мудрость мне медаль полагается: от кого я прячу ключ? Пока вор снаружи, как он овладеет ключом, который находится внутри, а если вор уже внутри — что толку прятать ключ в потайной кармашек?

Я живу на верхнем этаже самого высокого дома в городе, и куда чаще, чем люди, ко мне в гости через единственное окно — заглядывают небесные воинства набухших облаков, тучных, как персонажи рубенсовских картин, а лестницы, чтобы достала до моего окна, даже у пожарных не найдётся, но всё же, ради вящей безопасности, равно как из страха перед космическим сглазом, я закрыл внутренние ставни и безжалостно задёрнул парчовые портьеры.

И всё для того, чтобы ничего не помешало мне в химических и сверххимических экспериментах по преобразованию осиротевшей тени в её бывшего живого хозяина.

Побитая, до блеска надраенная лампа, купленная мною за гроши на цветущем блошином рынке в Старом Яффо и хлебающая старый добрый керосин, запах и привет земного чрева, мне куда милее, куда больше по сердцу, чем безжизненное электричество. Электричество — это электрические провода, электрический стул, и, может, не сегодня-завтра станут популярны электрическая кровать, электрическая свадьба, электрическая семья, начнут рождаться (или умирать) электрические дети.

Мои родные удивляются, что я стараюсь не нажимать кнопку выключателя. Если я всё-таки её нажимаю, то сразу ощущаю, как мне в ноздри ударяет запах горелого человеческого мяса.

А к старомодной керосиновой лампе я питаю самые нежные чувства, словно к живому существу. Она мой первый критик. Ночами я читаю ей свои вещи, которые только что вынул щипцами из тигля, и по её выражению лица, по игре её пламени ясно, отчётливо вижу: вот это — к чёрту, а это — к Богу. Иногда я спрашиваю у неё совета, прошу разгадать какую-нибудь загадку, и её огненный язычок между чёрными губами горелки — маковый лепесток на ветру — подаёт мне знак, да или нет, и разобраться в психоаналитической путанице она помогает мне куда лучше, чем мои живые коллеги. Бывает, лампа заикается, говорит совсем невнятно, как умирающий философ на исповеди, и тогда я понимаю: она обращается ко мне на языке других миров.

Лето покинуло маленький парк. Мы оба, я и закат, сидим и молчим. Правда, наши молчаливые посиделки на колченогой скамье только начались, и вот он, закат, уже собирается в дорогу. Останься, друг, что за спешка? Или тебе приятнее погрузиться в море? Там тебя распотрошат акулы, а кораллы построят дворец на твоём золотистом скелете.

Я вцепляюсь зубами в его космическую плоть. Пытаюсь его задержать. Пусть наше молчание завершит хотя бы свою первую главу. Но, вместо того чтобы удержать его, спасти от морской пучины, я прикусываю язык, и теперь мне трудно молчать.

С миндальных деревьев сыплются искры. Птица в чёрной траурной короне, с перьями в крапинку, возвращается с похорон. И вот я снова не одинок: закат ушёл, зато из багряной аллеи появилась женщина и примостилась рядом со мной на скамейке. «Сроду и молодая, и старая, — шепелявит про себя мой прикушенный язык, — сроду и молодая, и старая».

— Володя, это ты?

Я такой же Володя, как португальский король. Но откуда мне знать, кто я? «Я — это кто-то ещё», — вспомнилось мне изречение поэта. И я киваю, как птица, которая вернулась с похорон и теперь качается передо мной на ветке.

— Да, дорогая, ты не ошиблась…

— Ты жив? Чудеса! Как ты можешь быть жив, если твоей единственной души больше нет у тебя в голове? — молчит она мне в левое ухо, и мне щекотно, будто кожи касаются колючие усики колоса.

— Я живу так с рождения, а может, и дольше, и до сих пор никто не бросал мне в лицо таких обвинений. Правда, я никогда её не видел, своей души, но всё же могу поклясться: она глубоко во мне закопана, и самый ловкий вор не сумеет её выкрасть.

— Нет, не надо. — И незнакомыми, пахнущими корицей пальцами она запечатала мои губы. — Не смей клясться! Ложная клятва — такого греха Всевышний не прощает. Ведь ты её не видел, а я видела.

— Когда и где ты её видела? — Я дышу сквозь её пальцы. Похоже на то, как в детстве на губной гармошке играл.

— Сейчас ты ещё спросишь, как меня зовут. — Она великодушно освобождает мои губы.

— Прости, но я уже спрашиваю. В последнее время память у меня прихрамывает, как лошадь без подковы.

— Лиля. Блондинка Лиля. Разве можно забыть такое имя и такую женщину, как я? — Вдруг она кладёт голову ко мне на колени и поворачивается личиком вверх, чтобы я лучше её разглядел.

И опять я могу поклясться: я вижу это лицо в первый раз. Имя тоже совершенно незнакомое: Блондинка Лиля… Даже в сумраке погасшего парка мне прекрасно видно, что из этой дамочки такая же блондинка, как из вороны. Хватит и того, что у меня есть сила для правды. Или ещё и сила для лжи должна быть? Но всё-таки я не говорю вслух того, что хотел бы сказать. Любопытство притягивает — маяк для заблудших мыслей. И я снова киваю:

— Припоминаю, Лиля, припоминаю.

— Ну, слава Богу. Значит, пока у тебя память не совсем хромая. А сейчас, Володя, ты услышишь, когда и как я видела твою душу и что произошло со мной и с нами обоими.

Ладно, думаю, Володя так Володя, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Ясное дело, Лиля меня с кем-то путает. Что ж, пускай. Мне всё равно, а ей приятно. Но как-то странно, что моё лицо, исключительно моё — тайную рукопись на старинном пергаменте можно спутать с лицом другого человека. Какой-то аферист подделал мой внешний облик?

А может, думаю, Блондинка Лиля не в своём уме? Если она не в своём уме — её ум в ней. Птичья тень поёт лучше птицы.

— Хорошо, Лилинька, начни с «когда»: когда моя душа тебе открылась. А после этого, само собой, станет ясно, как…

Её растрёпанная головка спрыгивает с моих колен, и тело выпрямляется, как освобождённая пружина. Лиля придвигается ближе и обнимает меня. Её ножки не достают до земли, будто у карлика.

— Я не нанизывала время на нитку. Не подсчитывала, так сказать, его жемчужин. Помню только, что это случилось, когда город превратился в чёрные часы с цифрами-людьми на огромном циферблате. По нему крутилась огненная стрелка и скашивала, скашивала цифры.

В городе смерть оказалась к нам неблагосклонна. И тогда мы с тобой бежали в лес, в его застывшую глубь. Стрелка чёрных часов косила и там. И мы бежали в его подсознание, я имею в виду, в его косматые болота, где стрелка лишь отражалась.

— Лиля, хватит, мне ни к чему выслушивать твоё молчание, твой немой рассказ. Я помню, словно это было сегодня и будет завтра. Мы погружались в трясину, и наши тела не могли слиться. Только наши руки, похотливые, покрасневшие, тянулись друг к другу — сутки за сутками…

— Володя, позволь мне закончить. Голод обглодал нас до костей, а мы никак не могли его утолить. Ели горькие коренья и лягушачью икру. И однажды ночью — когда свадебное платье прошелестело над болотами и они начали замерзать — я увидела, как душа выплывает из твоего рта и приближается к моему. Она сияла голубым светом, подобно сапфиру, а размером и формой была как голубиное яйцо. Ты же понимаешь, милый, голод не тётка. Я съела твою душу.

— Спасибо, Лиля. Съела и правильно сделала, иначе она утонула бы навсегда. Я хотел бы пешком пойти на те болота. Где они, в каких краях я смогу их отыскать?

— Я дам тебе подсказку: там, где ночуют звёзды…

Некто молча рассказал эту историю, а его друг записал:

— Два раза я совершал суицид, или, как сказали бы пуристы, самоубийство, и во второй раз это мне удалось. Знаю, ты хихикаешь: видать, у него не все дома. А в первый раз тоже удалось? Так вот, друг детства, объясняю: первое самоубийство я совершил только в себе, внутри, и это было самое настоящее самоубийство, мне его хватило. Совершая второе самоубийство, я уже был до смерти сыт первым.

Одно мгновение так же старо, как время. Не успев моргнуть глазом или, лучше сказать, душой, я стал фанатично верующим. У меня не осталось ни малейшего сомнения, что жизнь продолжается после смерти: я уже не мог себе представить, что Создатель столь милосерден, чтобы оставить меня в покое, когда моё беспокойство утихнет.

Я расскажу тебе историю своих самоубийств, опишу их поверхность и глубину. И пусть мой рассказ будет высечен в чёрном мраморе твоей памяти или в белом мраморе бумажного листа.

Мы с тобой учились в одной гимназии и влюбились в одну и ту же девушку. Её звали Мирьям, помнишь? Я имею в виду реальную гимназию на Рудницкой улице. На песчаном, веснушчатом дворе гимназии росло единственное дерево. Вокруг него кружила карусель из теней, и мы с тобой — две лошадки — вслед за Мирьям. А солнце тогда было свободным, бесшабашным и по субботам тоже зажигало лучи.

Чёрт, не могу вспомнить, что за плоды наливались на дереве днём. Но помню, какие изысканные плоды росли на нём ночью: его ветви вздыхали под тяжестью таящихся в засаде влюблённых кошек с горящими зелёными глазами.

Иногда человеческая жизнь выглядит неестественно, зато всегда естественна любая так называемая смерть, в том числе и та, которую мы храбро принимаем по доброй воле.

Эту естественность я выбрал себе в помощники: чтобы живьём не попасть в алые рукавицы своего палача.

Вечерело. Дождь колол себя кривыми кинжалами, но из его широко раскрытого рта плескала только вода, только вода.

Здание нашей реальной гимназии — окружено пулемётами. Мой палач бросил взгляд на ручные часы и начал молиться своей петле, чтобы ливень иссяк, воссиял светлый, голубой день и небо стало прозрачным до самого дна. Пусть готовая петля найдёт меня во всех скрытых измерениях, даже там, где нет и следа моего дыхания, и ловко обовьёт мою шею, как шёлковый галстук.

Даже если не умеешь держать слово, хоть раз всё равно придётся! И я дал себе слово, что завтрашний день не доживёт до того, чтобы найти меня живым.

«Не мешайте думать, — сказал я своим мыслям, — из-за вас я могу потерять корону своей помазанной на царство смерти!» Но они упрямо вздыбились во мне и ощерились, как волки. Разозлившись, я набросился на них с кулаками и погнал сквозь ливень, чтобы убежать от жизни. Вот так и добежал до уже полуразрушенного здания нашей бывшей гимназии.

Здание было битком набито схваченными людьми. Выходы охранялись и были ограждены колючей проволокой.

На годовщину отца, известного всему миру как портной Монеска, две младшие сестры, Цертл и Циреле, приехали к старшей сестре по имени Тиля в её одинокую, обглоданную временем башенку на берегу моря.

Тиля, старшая, можно сказать, самая старшая, можно сказать, самая живая, обитает здесь, в башенке на берегу моря, с тех пор как утонуло её счастье.

Это случилось, когда её девичество начало угасать и в зеркале стали замечаться первые седые волосы, незваные гости.

Это случилось в давние времена, когда она перебралась сюда из родной Литвы; в те времена, о которых говорят: до потопа.

Тиля перебралась сюда вместе с треснувшим зеркалом.

Это случилось и случалось снова, когда звёздное сито осенней ночи сеяло и пересеивало на узких улицах, «кому жить, а кому умереть»[29]: жить — ещё сутки, а может, и меньше; умереть — навсегда, а может, и меньше.

Звёздное сито растянуто над узкими улицами. Его встряхивает невидимая рука, и во вздыхающей немоте целыми пригоршнями насыпанные, невинные дети человеческие падают сквозь него в пустое, перевёрнутое небо.

Тут и там тишину сверлят молитвы. Выплакан застывший блеск их слов.

У меня в ухе прячется, ищет убежища надтреснутый голос, словно камень заговорил спросонья:

— Братец, а как с ума сходят?

Это горбатый Хема. Единственный горбун, который остался в нашем царстве.

Когда же мы познакомились? Ага, припоминаю: когда оба с тысячами других вплыли в каменные вены узких улиц.

Он сразу привлёк моё внимание своим величественным горбом. Могло показаться, что живой человек несёт на спине собственное надгробие.

Горб — это была лишь форма. Вскоре я убедился, что тут форма и содержание не пара, но законченное целое.

И ещё меня привлекло его имя: Хема. Откуда взялось такое необычное имя?

Когда мы впервые перекинулись словом в каменных венах узких улиц, на мой вопрос, местный ли он, здесь ли родился, Хема просвистел, не шевеля языком:

— Я беженец с другой планеты.

И хоть я уже привык к его демоническим парадоксам и пробирающим до костей прибауткам (я записал их тогда на полях святых книг, запер это сокровище между землёю и небом, но потом — потерял ключ), всё же в звёздном сите осенней ночи я, словно впервые, был поражён его вопросом: как сходят с ума?

Я погладил на счастье его горб:

— Что это ты вдруг?

Хема отвернулся и боднул меня горбом, как козёл рогом:

— До сих пор я свято верил: всё, что видят мои глаза, — мираж, сон. Когда, например, я видел, как собака, крепко схватив зубами пару детских башмачков, бегает, чтобы разыскать и обуть босого ребёнка, или когда я видел повешенную на виселице молодую вишенку, или как тень проснулась и не нашла хозяина, я всё отрицал, повторяя заклинание: сон, сон, сон. Теперь же, в поздний час, от меня ушла сила это отрицать, и я увидел, как из сна течёт кровь.

Человеческая цепь, протянутая над выбритой брусчаткой городских улиц, была настоящей человеческой цепью. Это не метафора и не символ.

Человеческая цепь — свободно скованные звенья вокруг опухших ног узников, чтобы в своих клумпах, деревянных башмаках, люди могли шагать друг за другом по мостовой.

Круглая свобода звеньев была единственной свободой узников.

Во главе человеческой цепи шагал его превосходительство Ангел Смерти в каске болотного цвета. Казалось: он, Ангел Смерти, единственная единица в разбитом на черепки городе, а за ним следом — ряд звякающих нулей.

Человеческая цепь тянулась вперёд и назад: на рассвете из темницы к могильным ямам, а вечером, когда ревёт бойня заката, — от ям к темнице, на ночлег.

Спасёнными головешками слов я могу лишь поддерживать слабое пламя, рассказывая, что совершали узники: из могил они выкапывали жителей города и возводили из кирпича мёртвых тел огненную пирамиду.

И в человеческой цепи жил юноша, имя которому было Я. Так он себя называл, и так называли его прочие узники. Единственным, кто называл его по номеру, был Ангел Смерти.

Но юноша не признавал номеров и цифр: Творец создал мир словами, а не цифрами. Он считал не больше чем до семи…

И хотя юноше суждено было строить из кирпича мёртвых тел огненную пирамиду, всё же он никого не проклинал и никому из человеческих созданий не завидовал. Он не поменял бы своего Я на чьё-нибудь Ты.

И когда кто-то из узников пробормотал в отчаянье, что ему хочется умереть, чтобы не умереть, юноша дружески похлопал его по плечу:

— А мне хочется жить, чтобы не жить…

По правде говоря, он хотел ещё что-то добавить, разъяснить свою туманную мысль, но у него вырвался лишь надтреснутый смешок, как падающая звезда.

Трофим Копелько не любит слёз. Это бабьи штучки, говорит он о них, мужчине они ни к чему.

Он повесил бы слёзы, если бы для них была виселица.

Но его левая нога, деревянная, которую он сам старательно выстругал из молодой, смолистой ели, нет-нет да и пустит несколько золотистых, как мёд, слезинок.

Чаще оно происходит, когда кости его нарядной деревянной ноги согревает низкое вечернее солнце.

Таких слёз Трофим Копелько тоже не любит. Он присыпает их пеплом из трубки. Но от пепла смоляные слёзы загораются, а горящие слёзы Трофим Копелько любит еще меньше, чем потухшие.

И всё-таки Трофим придумал, как с ними поступить. Случилось вот что: Ким, командир партизанского отряда, вспомнил о нём и назначил его палачом лесного суда. Трофим Копелько получил право деревянной ногой топить в трясине свои жертвы. И тогда в болоте, рядом с замёрзшими змеями, замёрзли и смолистые слёзы его деревянной ноги.

Через десятки лет, после того как это случилось, мне было видение над рекой в моём родном городе:

Гневная весна на тихонько шипящей земле совсем не такая, как другие вёсны.

На рассвете она фыркнула глубокими, чуткими ноздрями, подула на бугристый речной лёд и срезала его до сверкающей синевы расколотого зеркала.

И ясно увидела, что не узнаёт в зеркале своего лица.

Гремит, грохочет река, и чёрный пожар клубящихся вод вырывается из глубин.

Как разбуженные выстрелами белые медведи, катятся льдины. Бросаются друг на друга.

Чёрный пожар речных вод затапливает берега — до ближних деревень!

Я только что получил от неё письмо: словно не рукой, а сердцем выведенные строчки, как на гармошке электрокардиограммы: фиолетовые зигзаги крошечных молний предрекают скорый раскат грома.

Не успел я разгадать тайну её письма, как вот она собственной персоной, живая, настоящая, и на её белом, как серебро, лице выгравированы те же фиолетовые зигзаги, что на бумажном листке.

Неужели это Гликеле, моя первая любовь? Та рыжеволосая девятилетняя девочка?

Её косы вытканы из давнего пепла, и заржавели веретёна в волосах.

Но остался голос, он запоминается навсегда, как вкус детских лет. И вкус её голоса ничуть не изменился.

— Не знаю, с чего начать, — начала она. — Ты думаешь, я стала другой, но это не так. Каждый человек и правда похож на кого-то другого, гораздо больше, чем на себя самого, но я похожа на себя, как две капли жёлчи. Да, я не знаю, с чего начать, как не знаю, сколько лет мне было, до того как я родилась. Поэтому буду безжалостно молчать, отпустив язык на свободу: ду-ду, наиграй-ка мой проигранный мир, а то ещё убью кого-нибудь.

Когда Гликеле отпустила язык на свободу, её родной, нежный голос зазвучал, подобно скрипке, как много лет назад. И её глаза, подумал я, те же, прежние, молодые: словно два зелёных циферблата, что фосфоресцируют в ночной темноте. Конечно, эта женщина права: она похожа на себя, как две капли жёлчи. Но почему, стучит у меня в висках, та же самая стала другой?

— Лучший друг — тот, кого ты встречаешь во сне, он всегда предупредит и никогда не предаст, — кормит меня своими размышлениями то ли Гликеле, то ли её язык. — И этот друг тайно приказал мне, как только против меня начнётся война, чтобы, когда я отправлюсь скитаться, я взяла с собой нож, которым отец резал скот. Уже тогда я носила под сердцем живой, тёплый нож, но я так и поступила и холодным ножом защитила свой, тёплый.

— Ты же помнишь, Гликеле, когда мы были детьми, ножом твоего отца я в лесу вырезал для тебя палочку.

— Моя память — моё богатство. Но послушай лучше, что было дальше: втроём, я и оба ножа, мы бежали из Понар, из-под тяжёлого одеяла мёртвых тел. Это было зимней ночью, но я не чувствовала, что я голая, в чём мать родила.

Куда? Куда бы я ни пошла, я не приду в Городок Счастья. Но надо идти, бежать, сколько хватит сил. Снег ни разу не скрипнул у меня под ногами, ведь я была босиком. Когда я оборачивалась, мои следы превращались в светлые ступени, не знаю к кому. Как думаешь, пророк Илия может обернуться крестьянкой?

— Раз может обернуться нищим, фокусником, значит, и крестьянкой тоже.

— Чтоб мы оба так жили, как я с тобой согласна. Девяностолетняя Папуша была пророком Илиёй. Она спрятала меня у себя в хате, в курятнике под печкой: чтобы кудахтанье, гоготанье и петушиный крик заглушали плач мальчика, которого я там родила.

Ты знаешь, что такое день в чёрном саване? Я знаю! В курятнике меня свалил тиф, а оставаться там дальше было опасно для ребёнка. Как ты думаешь, пророк Илия может заразиться тифом?

— Не знаю…

Гликеле взяла меня под руку.

— Давай прогуляемся в те края.

Ты видишь нищего, ходячий ворох тряпья. Или ладонь нищего, ракушку, выброшенную морем на берег, но не нашлось уха, которое бы услышало её плач. Или нищего-калеку, ноги изменили ему и ушли к другому. И с антимагнитными мыслями шагаешь мимо.

Тебе и в голову не приходит с ним познакомиться. Тебе не интересно, как его зовут и где мать его родила. И была ли его мать когда-то девушкой.

Но бывает: проходишь мимо нищего, а за тобой гонится мысль, будто молния-жеребёнок за облаком: хочешь вытащить из себя давний грех, как занозу. Тогда ты останавливаешься и роняешь перед нищим металлическую каплю. Успокоил свою совесть — и всё. И ушёл. Не сказав ни слова. Не улыбнувшись.

Стоит ли отрицать? Я тоже редко улыбаюсь нищим. Даже в ответ на их улыбки, хотя и отвечаю на приветствия скелетов. Так оно было, долго ли, коротко ли, пока… Пока надзирающий за моим пером не решил, что я должен написать этот рассказ.

И не создал для меня нищего в синих очках.

Нищий в синих очках появился на моей улочке, около красного, как солнце на закате, почтового ящика, который я уже не один год кормлю, словно живое существо, своими друзьями и недругами. Может, нищий давно тут стоял и просил милостыню, а я видел его раньше, но вдруг я его увидел. Видеть и увидеть — далеко не одно и то же.

Это случилось так.

Утром я торопливо вышел из дому, чтобы отнести в почтовый ящик ещё тёплое письмо. Улицы были пусты, не успели наполниться паром человеческих тел. Две птицы распевались со сна.

Я уже поднёс конверт к заржавленным губам ящика, как вдруг из-за него раздался голос.

— Жестяному болвану подаём, а нищему нет? — спросил кто-то на моём родном идише.

Тогда я и увидел его в первый раз. Так из тумана выплывает дерево.

Кроме синих очков, в памяти вскоре нарисовалась бородка, похожая на редьку, только что вытащенную из земли.

А очки, о чём они напоминают? О двух осколках синего стекла, которые я нашёл в детстве. Никакое сокровище не обрадовало бы меня сильнее.

Пусть ящик сегодня поголодает, решил я. Даже хорошо, что слова нищего стали тому причиной: я написал письмо сгоряча, по-мальчишески несдержанно, приревновав образ, который я люблю. И если бы, не дай Бог, железный болван всё-таки проглотил моё письмо, пришлось бы бросить внутрь горящую спичку

Я разорвал конверт на мелкие кусочки, и ревность во мне тоже исчезла. Но вместо благодарности с моего языка соскочила иголка и кольнула нищего в синих очках:

— В такую рань уже на работе?

На его лице сверкнула костлявая улыбка:

— Лёгкая жизнь только у мёртвых. Если бы живые знали, кто я, ко мне приезжали бы аж из Гонолулу.

— Допустим, я из Гонолулу. Но давайте сперва познакомимся. — Я протянул ему руку. — Меня зовут…

— Нищему и палачу руки не подают, а если и подают, то с монеткой. — Опять сверкнула костлявая улыбка.

К сожалению, в карманах у меня было пусто. Но нищий в синих очках меня пожалел:

— Порядочный человек принесёт долг на дом. Вот моя визитная карточка.

Тем временем город начинал шевелиться. Со стен осыпался кирпич и превращался в спешащих людей. Машины тасовались, как карты. Солнце поднялось до седьмого неба.

Молодость — это дерево. И дерево молодости, светлая моя, сбрасывает летние одежды, чтобы опять молодо зашуметь, ещё моложе, чем год назад.

Престарелый мужчина рассечёнными губами прошептал эти слова очень молодой женщине, только что сбросившей с себя летний туман.

Вернее, мужчина, мудрец и дурак с терновым чубом, припорошенным известковой пылью, прошептал их не женщине, а лишь её улыбающейся руке, припав рассечёнными губами к её милостивым пальцам, чтобы заново пережить вкус своей молодости.

И тогда престарелый мужчина не только рассечёнными губами и заиндевелым ртом, но и засохшими корнями тернового чуба огненно-ясно ощутил сладостный вкус шершавой малины и запах смолы, струящийся из леса, где малина прячется под переплетёнными древесными ветвями.

И тогда он испытал редкое переживание: что там, где заканчивается его душа, начинается новая, а там, где заканчивается новая, — в нём агонизирует смерть.

Мгновением или полутора мгновениями позже, когда молодая женщина освободила улыбающуюся руку от его губ, та самая смерть перестала в нём агонизировать.

И престарелый мужчина, глядя через увеличительное стекло слезы, погрузился в тайны одного её пальца, того, что длиннее остальных, и снова прошептал рассечёнными губами:

— Дерево молодости дальше, чем твоя прошлогодняя тень. Тебе не суждено пригубить его райского вина. Могу поклясться: твоё истинное лицо — это влажное личико вот этого пальца. Его личико испещрено зарубками; и полукруг солнышка над горизонтом его ногтя уже никогда не поднимется выше, не засияет, чтобы согреть мои кости.

Ты волна, которая поглотила человека.

Эти зарубки старше моего страха. Старше нас обоих.

Ты старше четвероногой старухи, закутанной в чёрный шёлк, той, что возле городского музея кормит горохом милостивых, добрых голубей.

Зачем на небе деньги? И кто чеканит монеты в горних мирах? И что, например, на эти монеты можно там купить: звёзды, облачка над луною?

Такие вопросы, такие мысли больше всего занимали меня, жужжали в моём любопытном мозгу, когда мой ребе Шлойме-Лейб на заснеженном хуторе впервые показывал мне еврейские буквы, и добрый ангел для меня, в мою честь бросил серебряную монету прямо на молитвенник, где на первой странице буквы еврейского алфавита сверкали, как чёрные звёзды.

Я легко могу произнести их ртом, но не глазами.

Много вопросов я задавал себе на ухо, но даже не подумал спросить, правда ли эта серебряная монета предназначена мне, правда ли её подарил настоящий ангел. Шлойме-Лейб врать не станет. Вот, я легко могу убедиться: на монете растут маленькие, таинственно блестящие крылышки. Понятно же, кому они принадлежат.

Я прячу монету в тёплое гнездо ладони, в левую руку. По телу разливается наслаждение. Небесные крылышки трепещут, устраиваются поудобнее. Сегодня ни за что не выпущу их в закат, багровый, как свёкла.

Шлойме-Лейб живёт на соседнем хуторе, недалеко от Иртыша. Мне не хочется думать, как мы оба очутились на сибирской земле, среди сибирских снегов. Конечно, я что-то слышал от родителей и помню их скупые слова: война, бегство… Но если, думаю, солнце бежало со мною вместе, то всё не так страшно.

Ещё я слышал у нас на хуторе, что жизнь или время издавна разрезаны на такие куски, которые здесь называют: годы. Получается, я разрезан на пять равных частей. А когда буду разрезан на сто, мне исполнится ровно сто лет.

Шлойме-Лейб высокий и очень смуглый. Чёрные блестящие глаза почти того же цвета, что кожа на лице. Волосы и густая борода тоже. Вот он шагает по снежным искрам в высоких, выше колена, твёрдых валенках и наскрипывает, нет — наигрывает ими тропинку между хуторами. Я целиком мог бы залезть в один его валенок, чтобы погреться.

Всей округе известно, что мой отец — богобоязненный человек, учёный и умный, так почему же я учу буквы не с ним, а с чёрным Шлойме-Лейбом? Я уже знаю почему: папа заболел тифом, и его отобрали у меня и на санях увезли с нашего хутора.

Небесная монета в гнезде ладони бьётся в такт с сердцем, когда на другое утро я опять бегу к Шлойме-Лейбу, чтобы мой ребе дальше обучал меня волшебным буквам. Теперь, как я себе представляю, не каждой букве по отдельности, но как нанизывать их в слова.

Уже много дней я боюсь разжать пальцы и увидеть в небесной монете своё отражение. Не позволяю своему нечистому взгляду наслаждаться ангельским даром. Так и сглазить можно. Другую монету ангел нескоро пошлёт. Но каждую минуту задираю голову к потолку, отрываюсь от молитвенника.

— Малыш, книга внизу, — будит меня Шлойме-Лейб.

— Нет, наверху, — тотчас отвечаю я.

— Что наверху? Что ты там ищешь на потолке?

— Трещинку. В потолке должна быть трещинка.

— Какая ещё трещинка? Нет там никаких трещинок, что ты выдумываешь?

— Если нет, то непонятно: как монета упала ко мне через потолок?

Шлойме-Лейб совершенно растерян. По смуглому лицу бегут морщины, словно круги в нашем глубоком колодце, когда в него опускают на цепи ведро и взбалтывают водное зеркало.

Я невольно подверг Шлойме-Лейба испытанию, и мне становится жаль учителя. Я пытаюсь его выручить:

— А я знаю! Я видел, там, на монете, птичка, она влетела через трубу.

Сколько мне ещё держать свою тайну взаперти? Понятно, что я должен скрывать её от чужих глаз, но от своих-то? Я-то её не сглажу.

День выкован из снега и резкого солнечного света, но царствует мороз. Плюнешь, и на снег падает льдинка. Но я не плюю, ведь на белой равнине за хуторами сверкают буквы, весь алфавит, и огромный, сотканный из ветра Шлойме-Лейб водит по ним алмазной указкой.

Высокие, бледные, ни клочка одежды на рёбрах, у замёрзшего Иртыша стоят берёзы. Намедни киргизы развели там костёр, и берёзы ожили, от них потянуло тёплым дыханием. А теперь костёр тоже замёрз, и берёзы дышат еле-еле, внутри, как волны Иртыша подо льдом. Но я, в башлыке и тулупчике, с серебряной тайной в гнезде ладони, не боюсь мороза и его кнута.

Среди берёз на берегу Иртыша, вдали от хуторов и людей, я пробуждаю монету от небесной дрёмы и показываю Божьему миру. Её крылышки вздрагивают от счастья. Трепещут, мерцают в ясном чеканном свете.

Вдруг в меня закрадываются странные сомнения. Один вопрос и тут же второй: чем небесные деньги отличаются от земных? И что, интересно, я могу купить на рынке за свою монету?

На второй вопрос ответить легко: и за весь рынок её не отдам.

Отдам только за лекарство, чтобы папа выздоровел.

Я целую свою небесную денежку и прячу в карман.

Поцеловал её, и вдруг стало не по себе. Я даже испугался, от резкого запаха защипало в носу. Мамочки, я же где-то слышал этот запах раньше. Значит, я уже побывал на небесах?

Кто-то плачет во мне, и его слёзы — мои слёзы. Они плавят берёзы на оконном стекле, но облачка на луне ни о чём не ведают.

Кого спросить, кому довериться? Папа далеко, сани забрали его у меня. Мамы тоже нет, она ушла за ним по следам двух ножей на снегу. Может, спросить у моего друга Чангури, киргиза? Он будет смеяться надо мной жёлтым, как солёное масло, смехом. Ничего не остаётся, как побороть стыд и спросить у Шлойме-Лейба.

Сегодня я занимаюсь по-другому, не так, как вчера и позавчера. Не задираю голову к потолку, не ищу трещинку. Пусть ребе помнит, что монета влетела через трубу. Я всё ближе склоняюсь к нему и его указке. Но больше не слышу его грудного голоса и не вижу букв. Теперь я учусь только носом, только ноздрями.

— Что ты всё нюхаешь? — Тень Шлойме-Лейба хлещет меня, как банный веник.

— Монета… Она пахнет…

— Глупыш, разве ты не знаешь, что я по хуторам керосин продаю? Так, давай-ка заниматься дальше.

Этот художник наслаждался даже смертью. А чем, например, наслаждалась смерть? О, она завидовала художнику.

Есть шелковичный червь, и есть шелковичный человек. И пока шелковичный человек не перестаёт прясть своё искусство, тысячеглазый ангел смерти не перестаёт с ним соревноваться: а ну-ка, посмотрим, у кого из нас больше таланта!

Снежным фиолетовым пламенем он заморозил испуганный берёзовый лес вокруг озера. А озёро заморозить не захотел. Только оковал его берега сверкающим серебром.

Между разбитыми зеркалами берёз осуждённые возводили крепости.

Земля — мраморный горб. Топоры и ломы ударяют в него, ломая себе пальцы, словно сосульки. Вот один из узников падает, и голодные тут же бросаются на него, или… С «или» всё не так просто: вырубать в земле могилы у людей не хватает сил. При каждом ударе по упрямому мраморному горбу во все стороны разлетаются волчьи глаза, словно тысячеглазый лежит, скорчившись, под топорами и ломами.

И что тогда делают люди? На озере у берега выпиливают ледяную глыбу, вырубают в ней ложе, кладут туда мертвеца и сверху — накрывают льдиной, чтобы запереть внутри вечность. А потом пускают хрустальный саркофаг по озёрным водам.

Саркофаги плывут, и солнце, мёрзлое солнце не может их растопить. Мёрзлое солнце — тоже человек, горящий человек во льду. Его костлявые лучи прорезают хрустальные гробы, и живые узнают издали своих друзей.

Бывает, мёртвые встречают друг друга. Два саркофага, с мужчиной и женщиной, сталкиваются, и тела расплавляют лёд силою своих губ.

И ночью, в свете единственной звезды — маяка для плавучих саркофагов, художник рисует чёрным углем на снегу. Рисует и чувствует, как сердце перетекает в пальцы. Рисует в пылающем экстазе видение над озером…

Две сотни когда-то рожденных и бывших людьми, все на одно лицо, мы лежали, сплетясь в клубок, как одно многоглазое создание, на заледенелой брусчатке Лукишкской тюрьмы.

Двор — страшное квадратное зеркало в раме стен с зарешеченными окнами. И там, где смыкаются стены, на остро стёсанных углах, стоят надзиратели в стальных касках и из резиновых рукавов, из кишок сатаны, хлещут сверкающими водяными струями нас, когда-то рождённых и бывших людьми.

Это пожарные? Кто-то горит? Никто не горит. Все замерзают. И звонкие клинки водяных струй пляшут на наших голых телах.

Узники понимают, что «пожарные» хотят их заморозить. Такую шутку однажды сыграл с жителями Помпеи вулкан. Когда на рассвете явятся почётные гости, они увидят великолепные ледяные скульптуры.

Женщина с ребёнком на руках скоро совсем замёрзнет. Её дыхание — застывшая в воздухе бриллиантовая голубка, дыхание малыша — скорлупки в разорённом гнезде.

А вот музыкант с прижатой к подбородку скрипкой. От искрящейся бороды тянутся струны. Его окутывают снежные звуки. Скрипка понемногу останавливается: корабль во льдах.

Я слышу голоса:

— Почему снег — не цианистый калий?

— А я вам говорю, братья, Создатель завидует нам!

— Сегодня Ханука[31], пятая свеча!

Может, это голос с небес?

На полузамёрзших зрачках, в которых слёзы смеялись над слезами, сломались решётки, и взгляды потянулись сквозь мраморный воздух. Они ищут голос с небес и находят:

Еврей подпалил себе пальцы, и пять ханукальных свечей с золотистыми язычками пламени поднимаются над белыми скульптурами, плавят их лёд и сжигают «пожарных» и стены с зарешеченными окнами.

В тот год выдался небывалый урожай. Старые вороны, старше старого города, в жизни такого не видали: в садах и огородах по-над Вилией подсолнухи и огурцы, яблоки и груши были исписаны еврейскими буквами. На тонких, детских ручонках стеблей из взрезанной земли вырос алфавит. И там, где был мой дом, где в огненной повозке он вознёсся над временем, мать-земля превратилась в покрытый письменами луг.

Я только что воскрес из мёртвых, голодный и жаждущий, жаждущий жизни. Новорождённый, я припал к плоду глиняными губами. А плод был словно янтарь, поднесённый к пламени, и еврейские буквы светились у него внутри, как солнце.

Мне нельзя рассказать, надкусил ли я плод, но можно рассказать, что я в нём прочитал:

С тех пор я одиноко странствую по этому и тому свету и ищу, пытаюсь узнать имя этого неизвестного певца, пытаюсь найти его, самого счастливого из всех.

Всю жизнь к нему обращались фамильярно, как к мальчишке: Мойше-Ицка. И те немногие, кто его помнит, у кого он ещё шевелится в памяти, называют его так до сих пор.

Мойше-Ицка рассказывал мне, что он родился, потому что хотел родиться. И добавлял по секрету, что целое стадо тёмных сил пыталось не допустить, чтобы он воссиял, но его воля оказалась сильнее, и великий писатель Мойше-Ицка родился — чтобы жить вечно.

— Какой я есть, таким и останусь, — отвешивал он слово за словом. Его лицо будто выглядывало из треснувшего зеркала. — Смерть надо мной не властна. Мы с ней существуем в двух разных мирах. Жаль, через тысячу лет ты не будешь разгуливать по улицам. Ты легко узнал бы меня в толпе. Я не изменюсь, как не меняется камень.

Рассмеялся и с увлечением продолжил:

— Скажешь, камень обрастает мхом? Ну, вырастет на моей великой душе борода. Скажешь, в камне дремлют искры? А в моих жилах они поют! И не родился пока такой ливень, который смог бы их потушить.

Уже тогда я удостоился услышать, как поют его искры. В большинстве строк они гасли, не разгоревшись, но попадались у него и такие стихи, пламя которых и правда не смог бы погасить ни один ливень.

Мы гуляли по Замковой горе, беседовали, и я узнал, что для него почти нет авторитетов: из всей мировой истории и литературы он признавал только трёх великих: пророка Моисея, Наполеона и Достоевского. Остальные — всего лишь книги, а не великие люди:

— Книг-то написаны миллиарды, а ты мне одного живого покажи!

Я пытался спорить. Прибавить к его избранникам ещё хоть одного поэта:

— Ну, а Байрон? Его тоже отвергаешь?

Мойше-Ицка махал волосатой лапой:

— Он и в стихах хромал.

Однажды, в прозрачно-зеленоватом янтаре летних сумерек, когда мы спустились с Замковой горы и добрели до Вилии, я набрался наглости отщипнуть чуток от вечности Мойше-Ицки:

— Моисей, Наполеон, Достоевский — все трое умерли, так почему же ты будешь жить вечно?

Морщина прорезала его ржавый лоб, как молния вечернее облако. Из-под кожи на лице проступила пылающая паутина, и голос Мойше-Ицки прозвучал, как заблудившееся в лесу эхо:

— Один сможет прорваться!

Он жил в переулке Гитки-Тойбы, во дворе Меерки, там же, где жил когда-то Мотка Хабад.

У его отца было две профессии: мясник и стегальщик. Зимой он рубил мясо, а летом стегал одеяла. Что он делал в остальное время, я не знаю. Он считал, что сыну хватит и одного ремесла, того, что благороднее, и сам обучил его работать иглой.

Но горячая кровь Мойше-Ицки тянула его на бойню. Туда, где мычат и ревут приговорённые к смерти телята и быки; где резник играет на их тёплых шеях, как на скрипке или виолончели; где потом отец Мойше-Ицки отрубает у животных раздвоенные короны и стягивает с туш пурпурные сапоги.

Когда подошла его бар мицва, мальчик почувствовал беспокойство. Вдруг он стал не таким, как вчера. И в честь своего совершеннолетия решил спасти хотя бы нескольких быков из-под ножа резника.

Трескучий мороз. Раннее утро. Над бойней повисла одинокая звезда. Через узкое окошко Мойше-Ицка пробрался внутрь.

Единственный бык, как одинокая звезда в небе, стоял, привязанный за рога, и подёргивал копытом.

В горячем бычьем дыхании Мойше-Ицка согрел озябшие уши.

Вскоре пришли двое дубоватых парней с верёвкой и ножами. За ними, в необъятном тулупе, держа под мышкой коробку, явился резник. Отец Мойше-Ицки задержался, он как раз справлял годовщину по своему отцу. И когда резник выбирался из тулупа, Мойше-Ицка выбрался из зарезанной тени, проворно прыгнул к колоде, на которой резник оставил коробку, выхватил из неё нож и засунул в кучу опилок.

Резник даже не усомнился, что сам забыл положить нож в коробку. Парни-мясники ушли, матерясь. Одинокая звезда, бросив на заиндевелое окно кровавый отблеск, схоронила в памяти земную тайну и исчезла.

Внутри остались двое: Мойше-Ицка и спасённый бык.

Тем временем на бойню проникло солнце: спрятанный нож сверкнул из-под опилок, разрезав пустоту.

Мойше-Ицка приблизился к быку и вошёл в ограду, чтобы поближе с ним познакомиться. На душе после доброго дела было легко и радостно.

Но пойди пойми этого быка. Вместо того чтобы улыбнуться своему спасителю и поблагодарить его от всего сердца, он сперва наклонился-таки к Мойше-Ицке и вдруг вероломно поднял его на рога…

Эту картину со всеми деталями, со всеми нюансами Мойше-Ицка описал мне через много лет, когда его стихи уже ревели со страниц газеты «Тог», а он сам вошёл в поэтическую группу «Юнг-Вилне»[32].

Тогда по хриплому голосу Мойше-Ицки я узнал, что бык рогом проткнул ему мозг. И кого-то этот рог одолел.

Когда Мойше-Ицка хвалился, что будет жить вечно и что один сможет прорваться, я на секунду готов был поверить, что этот кто-то, кого на бойне проткнул бычий рог, был не кто иной, как ангел смерти, уже тогда захвативший в голове Мойше-Ицки плацдарм.

Как солдат по раскисшим окопам на бесконечной войне, Мойше-Ицка валялся по сумасшедшим домам, и только когда в его расколотой душе наступало перемирие, он получал отпуск.

В одно из таких перемирий, накануне Пейсаха, Мойше-Ицка возвращался в переулок Гитки-Тойбы, в облупленный домишко, где он жил в полуподвальной комнатке с прихожей, и в нежно-голубом весеннем воздухе увидел, как живодёр в кожаных штанах поймал петлёй на шесте собачонку и тащит её к воющей и скулящей повозке неподалёку.

Затихшая кровь Мойше-Ицки разыгралась, загремела, как весенняя река под тонким, хрустящим льдом. Натянулись жилы-вожжи, и вот кулаки Мойше-Ицки мелькают в галопе перед гицелем в кожаных штанах:

— Это моя любимая собака! Или ты мне сейчас же её отдашь, или я тебе кишки выпущу и по улице размотаю!

Но гицель в кожаных штанах уже успел затащить собачонку в воющую тележку:

— А чем докажешь, что она твоя?

— Гамлет! — рявкнул Мойше-Ицка. — А ну-ка, скажи ему, что я твой хозяин…

(Он назвал собаку Гамлетом, потому что её судьба висела между «быть или не быть».)

Пленённая собачонка протиснула мордочку между прутьями клетки, в которой визжал, скулил и лаял собачий оркестр, вывалила изо рта красную рукавичку и всхлипнула, как ребёнок:

— Ой, ой, ой…

— Ну что, убедился? — Раскалённые угли летели в гицеля изо рта Мойше-Ицки.

Улыбка, как осколок стекла в куче мусора, сверкнула на лице собачьего палача:

— Врёте вы оба. Но, так и быть, дам тебе шанс. Гони десять злотых и можешь забирать эту холеру.

Десятка. Где ему взять такую сумму? Отец, когда навещал Мойше-Ицку, сунул ему в карман синего халата несколько злотых, но по дороге домой Мойше-Ицка купил махорки, химический карандаш и несколько листов бумаги, чтобы помериться силой с Байроном и Достоевским. Потратил чуть ли не всё. Торговаться с гицелем — поэт не может пасть так низко. Значит, надо действовать. Судьба Гамлета висит на волоске. Если повозка тронется с места, будет поздно. Остаётся одно: применить силу! Двинуть собаколову в зубы и вытащить щенка из клетки.

Но вдруг произошло сразу два чуда: из толпы зевак вышла девушка в мужском двубортном пиджаке поверх голубой, в цветочек, будто ранняя весна, блузки и за десять злотых вызволила пойманную собачку.

Девушку звали Етл Гонкрей. И второе чудо заключалось в том, что она спасла не только щенка, но и Мойше-Ицку от одиночества.

Забрали из дома одного, а вернулись трое, и затхлая комнатушка в переулке Гитки-Тойбы наполнилась жизнью.

Отец с двумя профессиями увидел, что он тут лишний, и стал целыми днями пропадать у родственника, где обучился третьему ремеслу: играть в карты и проигрывать своим приятелям-мясникам.

Етл была маленького роста, светло-рыжая, можно сказать, блондинка. На шее даже зимой ожерелье из веснушек. Стоило ей улыбнуться, как она тут же улыбалась снова, стоило улыбнуться снова, как тут же улыбался Мойше-Ицка. Он рассказывал и пересказывал, что сначала Етл поселилась у него в голове, а потом — в сердце. И какая у неё белоснежная кожа; и что если бы при их первой встрече мужской пиджак поверх голубой блузки в цветочек был застёгнут — ничего бы не произошло.

Етл была воспитательницей в детском саду. Она тяжело трудилась. Тяжело, но с лёгкостью: теперь ей было для кого работать. Кроме собственного рта, надо кормить ещё два. Гамлет тоже сидел за столом, как полноправный член семьи.

Вернувшись с работы (Етл перебралась к Мойше-Ицке на седьмой день после знакомства), она сразу закатывала рукава. Готовила, убирала, хозяйничала. Вскоре вся комнатушка заблестела не хуже медного таза, который Етл принесла, чтобы варить варенье.

А принц Гамлет оказался отличным сторожем.

Она не то что влюбилась по уши — воспитательница из детского сада полюбила Мойше-Ицку всей душой. И поверила, что он будет жить вечно, что один может прорваться. Её огорчало только, что лишь один, а не они оба. Мойше-Ицка терпеливо объяснял ей, почему именно он — избранный:

— Етеле, человек умирает, потому что кончаются слова, которые Бог ему дал; но мне дано столько слов, что они не кончатся никогда.

И однажды добавил:

— Знай, Етеле: когда человек вдруг умирает, ему больше не с кем говорить.

Ещё он утешал её:

— Не стыдись, что ты родилась женщиной. О тебе ещё напишут в газетах.

Когда Мойше-Ицка, ревя как бык, читал Етл свои стихи или рассказ из одного предложения длиною с километр, тёмная сторона огнём проступала у неё на щеках. Потому-то Етл так охотно и приняла его жизненную философию. Только к одному она не могла привыкнуть: к его внезапному хохоту. Едва Мойше-Ицка ни с того ни с сего разражался громовым смехом, Етл начинала аккомпанировать на клавишах слёз.

В один прекрасный день комната в переулке Гитки-Тойбы обогатилась швейной машиной фирмы «Зингер»: Етл сделала суженому подарок. Пусть пару часов в день помесит ногами воздух внизу, чтобы легче дышалось воздухом наверху.

В другой прекрасный день Етл пошла с работы не прямо домой, но долго гуляла в вишнёвом саду. Неужели заблудилась? Конечно, нет: Мойше-Ицка сорвал старые обои, провисевшие на стенах не один десяток лет, и, вместо того чтобы писать карандашом, чёрной нитью строчил на них, строку за строкой, новое произведение.

Из-под старых, выцветших обоев появились прежние, новёхонькие, молодые, сверкающие.

С тех пор стены в комнате и прихожей обрели цвета четырёх времён года.

— Ты для меня как живое лекарство, — ласково говорил Мойше-Ицка в спокойную минуту, а раз теперь ты — это я, то мы прорвёмся вместе. Куда я, туда и ты, иначе и быть не может.

Етл верила.

— О нет, мы войдём в вечность не с чёрного хода, — описывал он Етл их светлое будущее. — Вчера я встретил его на Мясницкой улице, подошёл и сказал ему прямо: мы войдём в вечность не с чёрного хода.

— Кого встретил? — Етл убрала ладонью жёсткие волосы с его ржавого лба и уколола палец.

— Глупые люди называют его смертью. Но он — чёрный ангел с булавкой в руке! — И вдруг Мойше-Ицка расхохотался.

Этот эпизод рассказала мне Етл, когда в конце лета я зашёл их навестить.

Это визит обогатил мою память тремя событиями:

1) За пару месяцев, что мы не виделись, Етл заметно похудела: Мойше-Ицка захотел, чтобы её талия стала тонкой, как у швейной машины.

2) Мойше-Ицке приснилось, что дантист удалил ему коренной зуб. Утром, когда он встал — Етл не даст соврать — оказалось, что зуба во рту нет. Теперь Мойше-Ицка ждёт, что врач снова явится и потребует плату.

3) Гамлет стал лунатиком. Видели, как лунной ночью серебряная рука ведёт его на серебряном поводке по карнизам и крутым городским крышам. Потом Гамлет забирается в будку и наутро не помнит ни-че-го.

Пока я у них сидел, стены комнаты посветлели: голубое небо после дождя и золотистая радуга от края до края.

Етл поставила на стол полную миску горячих бобов, а Мойше-Ицка развернул простёганный свиток и начал читать мне пророчество, что голод скоро прекратится: один человек съест другого.

Когда Мойше-Ицка читал, я почувствовал, что игла швейной машины пляшет на моём позвоночнике.

Последний раз мы с ним встретились первой ночью в гетто.

Босой, в рваной рубахе, со свитком под мышкой, он парил, как умирающий в полёте орёл, над застывшими человеческими волнами, которые еле дышали на узких городских улицах.

Чёрный ангел с булавкой в руке, единственный и многоликий, мигал из квадратных кусков неба без стёкол и с расколотых чердаков.

Ночь выкатилась из времени, и время исчезло. Мойше-Ицка опустился предо мной, освещённый собственной кровью.

— Всё ещё думаешь, что один может прорваться?

Он развернул свиток и указал пальцем на стих:

— Человек, я уже прорвался, я уже вечен.

Вдруг он расхохотался.

И его одинокий смех прогремел в тишине ночного гетто.

На Хануку мама связала мне синий шерстяной свитер с высоким, до подбородка, воротом, носи — не хочу. Тёплый, как мамины руки, единственный такой в городе. Свежий снежок радуется за меня, когда я без пальто вышагиваю по улице, чтобы народ лопался от зависти. Ну, если не лопался, то, по крайней мере, смотрел с почтением и восторгом и на свитер, и на того, кто в нём. А главное, пусть завидуют злобные писаки, которые примеряются подрезать мне крылья, ещё до того как они выросли.

Тогда, за много лет до Второй и Третьей мировой войны, я познакомился в Литовском Иерусалиме с молодым художником. Вместе с женой, учительницей, он только что приехал из Парижа. Жена получила временную работу в гимназии, а муж — постоянную у мольберта.

Они приютились в комнате с застеклённым балконом, которую назвали «ателье». И оба сразу же влюбились: влюбились в старинный еврейский город на Вилии, о котором прежде только слышали, но не встречались с ним лицом к лицу. Ведь хотя художник не один год учился живописи и писал картины в Париже, куда они, едва поженившись, с превеликим трудом добрались из маленького польского местечка, там им пришлось хлебнуть лиха. Кроме того, у молодого художника были больные лёгкие, и старинный город в Литве с его речным и лесным воздухом манил издалека, тянул к себе и в конце концов притянул.

Мы познакомились на выставке Рохл Суцкевер[34]. На второй встрече мы почувствовали расположение друг к другу, и он пригласил меня в ателье посмотреть картины.

Художник был мастер молчать. Его короткие фразы были плагиатом из его молчания, если можно так выразиться. Но картины оказались красноречивы и оригинальны. Их своеобразие проступало из-под красок, словно он нарочно скрывал его дополнительными мазками. Так облака скрывают закат перед бурей. Хотя его стиль вовсе не поражал новизной, человек с тонким вкусом, едва проникнув в тайну его картин, сразу ощущал на нёбе их необычность, как знаток вин по одному лишь запаху пробки понимает, из какой местности виноград и какого возраста напиток в бутылке.

Третья встреча произошла у меня дома. С неё и началась наша дружба. Он принёс ящик с кистями, тюбиками краски и прочими принадлежностями и натянутый на раму холст.

Думаю, его вдохновил мой синий свитер. А если не только свитер, но и моя голова с густым чубом, возвышавшаяся над воротом, как дикая утка над волной в паводок, то тем лучше.

На стёклах выросли морозные ёлки. Солнцу нелегко будет их спилить.

Хотя мне и так было тепло, ради гостя я попросил маму затопить печь. Щиток разгораживал наши комнаты, как стена, а топка находилась с маминой стороны.

И вот в синем свитере, прижавшись к щитку и спрятав руки за спину, я сижу на табуретке и терпеливо позирую молчаливому живописцу.

Он не прячет лица за мольбертом, как делают другие художники, нервируя любопытных натурщиков. Холст поставлен так, что мне прекрасно видно, как я рождаюсь на нём во второй раз. Мой портретист каждую минуту поворачивается ко мне и взглядом, как на удочку, ловит линию, нюанс, оттенок, спрятанный над или под моей кожей, над или под моими мыслями, и увековечивает увиденное на белом холсте. Художнику, наверно, и в голову не приходит, что, изображая меня, он сам стал моим натурщиком: я тоже пишу его портрет на солнечном луче в воздухе.

Пока мы рисуем друг друга, я замечаю перед собой чьё-то лицо: глаза — из разных миров, из разных времён. Один цвета синьки, которую мама добавляет в корыто, когда стирает бельё, другой — с янтарным зрачком, поймавшим взгляд совы.

И мы оба заканчиваем портреты, когда догорает последняя спичка заката.

Внезапно, морозной зимней ночью, я решаю убежать из дома и из города. Но не как стреноженный конь, а на поезде. То есть пусть убежит поезд, а я буду у него внутри. Куда? В Варшаву!

А деньги-то у тебя есть? А знакомые, у которых можно остановиться? А маму оставить одну — это как, хорошо? Какой огонь поджёг твои сухие мысли?

Бесполезно спрашивать, бесполезно отвечать.

Среди морозных елей на стекле я вижу кровавую руку, она выковывает на окне решётку. Если завтра-послезавтра не сбегу, рука окуёт всю комнату, и будет поздно.

Маме для меня никогда ничего не жалко, она отдала мне все накопленные деньги.

Почему я замыслил побег, кто в этом виноват? Это всё жестокость злого духа, который вплёл в мамины волосы седые нити. Мне с этим не смириться. Я уже вызывал злого духа на дуэль, но он не явился. И я буду искать его на чужбине, пока не найду. А не найду — вызову на поединок себя.

Поезд-левиафан выплёвывает меня в польской столице. На мне мамин синий свитер.

Холодный фиолетовый рассвет.

Железная рука на крыше трамвая, как утопающий за соломинку, хватается за провода. Они бегут вдоль улицы, рассекают её, брызгают на снег искрами.

Покупаю «Экспресс», нахожу «комнаты на ночь» и выбираю первый попавшийся адрес: Дзельная 27. Вот это повезло так повезло: прямо напротив Павяка[35].

Еврей в кальсонах и пыльной шляпе, покашливая, приводит меня в зал. На всех стенах тяжёлые пурпурные шторы, словно сейчас начнут представление сразу четыре театра.

— Я по объявлению насчёт комнаты.

— На ночь сдаю.

— А днём?

— Нет, молодой человек. Только на ночь.

— Можно посмотреть комнату?

Покашливая, еврей приподнимает пурпурный занавес и вытаскивает раскладушку с просевшими пружинами.

— Вот комната, молодой человек.

— И сколько стоит?

— Вы литвак, так что с вас всего пять злотых в месяц. Но деньги вперёд.

Я протягиваю ему пять злотых, приличную часть своего капитала, записываю в потрёпанную книгу имя и фамилию «для полиции», оставляю в символической комнате чемодан и отправляюсь в город на борьбу со злым духом.

Поздно ночью возвращаюсь в оплаченное жильё и сначала думаю, что заблудился и забрёл в больницу: ряды раскладушек, стоят так тесно, что я с трудом пробираюсь на своё место. Раскладушки, само собой, не пустые, на всех вповалку лежат какие-то парни и девки. Пьют водку. Целуются. Девки визжат. И над визгом качается, как маятник, хриплый, желчно-зелёный кашель еврея, который сдал мне символическую комнату.

Теперь-то я вижу, в какое тёплое местечко попал: воры, блатные, мясники. На день таким комната не нужна. Было бы где со своими визгливыми подружками ночь провести. В нос ударяет запах вымени и коровьих внутренностей. Мычит завязанный в мешке телёнок. Неужели придётся ночевать тут целый месяц? А что поделаешь, заплатил уже.

Я понемногу привыкаю к соседям. С жадностью ловлю их блатной жаргон. Их рассказы увлекают меня, как перипетии пикантного романа. Когда один писатель, с которым я успел познакомиться, предложил переночевать у него, потому что вечером ударил жгучий мороз, я отказался.

Однажды к нам нагрянули полицейские и тайные агенты. Парни и девки не больно-то испугались. Они с полицией запанибрата. А тот, кого искали (какая-то история с убийством провокатора), вовремя скрылся. Можете надеть наручники на его раскладушку.

Голод не тётка. Я работаю подручным у маляра. Выскребаю стены, а он красит. И ещё успеваю ходить в библиотеку, заглядываю на Геншую улицу, на кладбище, послушать замечательные причитания плакальщиц. Знакомлюсь с артистами, поэтами, революционерами.

Была у меня в Варшаве и любовь, правда, недолго: в Библиотеке Гроссера[36] рядом со мной сидит девушка, её лицо пылает, она листает ресницами стихи Тувима. Знакомимся. Её зовут Салча.

Едва успели познакомиться, Салча заявляет, что её папенька хочет меня видеть. Почему бы и нет? Я тоже не прочь увидеть того, кто хочет видеть меня. Салча берёт меня за руку — её ладонь пылает так же, как лицо — и ведёт на Дзикую улицу. Проходим через двор. На карнизах огромные сосульки. По заледенелым горбатым ступенькам поднимаемся в дом. Стрекочут швейные машины.

Выскакивает Салчин папенька с ножницами в руках. Иголки, воткнутые в красную жилетку, сверкают, как искры на оселке.

Замечательный папенька. Но как только я узнаю, что шьют в его мастерской, а шьют здесь фраки, в которые обряжают христианских покойников, поэтому спереди фраки чёрные, элегантные, а спина — из белой лайки, я со всех ног пробегаю по аллее из этих фраков, будто между гигантскими, расправившими крылья воронами, и по горбатым обледенелым ступенькам вылетаю на улицу — навсегда.

Может, я остался бы в своей символической комнате ещё на месяц, но случилось несчастье: утром собираюсь одеваться, а свитера нет. Украли! Кто теперь защитит меня в чужом мире? Утешает только одно: синий свитер остался жить на портрете, написанном молодым художником в моём родном городе.

Униженный, я поехал домой.

Напрасно я рванул в Варшаву: злого духа я не одолел. Пока меня не было, он вплёл в мамины волосы новые седые нити. А может, он гнездится во мне, у меня внутри?

Как же вызвать его на дуэль?

Лиха беда не ходит одна: художник и его жена куда-то пропали, прихватив с собой портрет. Погнались за мной в Варшаву или уехали куда-нибудь на край света?

Я тосковал по портрету десять лет, двадцать лет. До меня дошло известие, что художник погиб в гетто.

Это случилось, когда время встало на дыбы и саранча осадила мой город. Она пожирала не колосья и плоды, но людей, молодых и пожилых, детей и стариков. И, кроме мяса и костей, распиливала своими зубьями ту часть человека, которую называют душой.

Для саранчи это был самый лакомый кусок.

И тогда, ранней осенью, на рассвете, меня схватил в моей чердачной комнате подручный саранчи, который ещё вчера был студентом в белом картузе, мой сосед. На улице он и ему подобные втолкнули меня в шеренгу пойманных за ночь людей, и нас погнали вверх, вверх, к горе, которая начинается там, где кончается улица.

Клёны по обочинам роняли с ветвей жёлтые звёзды.

Улица кончилась, а шеренгу погнали дальше, по расселине между двух гор.

Брюхо одной из этих гор было опоясано колючей проволокой, а внутри, за проволокой, окопы вокруг пещер и крепостных стен с амбразурами, возведённых бывшим властителем города для защиты от врагов.

Шеренга спустилась в окопы.

Ещё один подручный бесчисленной саранчи, одетый в мышиные галифе, выполз из пещеры и произнёс для пленных короткую речь: мы разожгли войну, чтобы захватить весь мир, и должны за это дорого заплатить. Для начала мы перенесём на спине удушающие бомбы из чрева этой горы на другую, напротив.

Раньше казалось, до той горы рукой подать, но теперь, из-за тяжести бомб, путь стал гораздо длиннее. Мало того, земля до самого горизонта превратилась в тесто.

Его превосходительство жребий определил меня в пороховую бригаду (так почему-то назвали тех, кто должен был носить бомбы). Мы шли парами, я оказался в середине колонны.

Мой попутчик сгибался под ношей. Я смотрел на него сбоку. Пот лился с него первым осенним дождём. Лицо в тени соломенной шляпы — напоминания об ушедшем лете — заросло густой серебристой бородой. Шнурок пенсне перекинут через левое ухо, стёкла при каждом шаге подпрыгивают, как влюблённая парочка на карусели (это гротескное сравнение сохранилось в моей памяти с того дня!). На секунду я освободил правую руку и поправил попутчику пенсне, чтобы оно не упало.

Мы шли, но оставались на месте. С каждым нашим шагом гора отодвигалась от нас. Под демоническую музыку хрустящих костей я познакомился с попутчиком. Хрипя, мы перебрасывались отрывистыми фразами, чтобы забыть свою дикую роль и скоротать дорогу, которую нам предстояло проплыть посуху до вожделенной горы.

Его звали Гораций Дик, доктор Гораций Дик. Психиатр в лечебнице для душевнобольных.

Мы оба боимся смотреть вперёд. Доктору Горацию Дику повезло: его пенсне залеплено смесью пыли и пота, и он почти не видит того, чего не хочет видеть. А меня всё сильнее тянет поднять свинцовые веки. Глаза, как алкоголики, умирают от желания глотнуть чистого, крепкого воздушного спирта.

Раздался взрыв. Кто-то впереди упал под ношей. На голубом холсте горизонта взметнулся красный фонтан. Суматоха длилась недолго, но мой попутчик успел ловко сорвать с себя пепельно-серое пальто. Взрыв придал человеку сил.

Доктор Гораций Дик рассказал мне свою родословную: он внук Айзика-Меера Дика[38], того самого, который написал сотни рассказов и романов.

Это было совершенно невероятно. Неплохо зная и биографию писателя, и его творчество, я прикинул, когда он родился, когда женился, когда у него родились дети и когда он умер. Что-то не сходилось. Кажется, никто из исследователей Дика не упоминал, что в городе живёт его внук.

— Может, какой-нибудь другой родственник, правнук? — попытался я уточнить родословную уважаемого доктора.

Мой попутчик стоял на своём: внук. Он даже помнит шутки и поговорки деда. Когда Гораций ходил в хедер и звался Гиршкой, он слышал от старика такую прибаутку: время жевать землю, да зубов не осталось.

Прозрачная улыбка повисла у него на лице, как паутина против солнца.

Кто-то опять упал под ношей, но она не взорвалась.

Гора устала отступать и застыла там же, где была вчера и позавчера.

Подручный в мышиных галифе протарахтел на мотоцикле мимо пороховой бригады, стреляя поверх голов и между людьми.

Когда раскалённая топка солнца опустилась ниже, чтобы испечь из наших тел субботнюю халу, подручный саранчи уже ждал нас на горе. Как пугало, он стоял на краю ямы, которая много лет кормила глиной окрестные кирпичные заводы.

В яме хрипела тишина. С пурпурными сургучными печатями на лбу там дремали несколько человек из пороховой бригады. Казалось, яма родила мёртвых. Мы сгрузили возле неё бомбы, и тварь в мышиных галифе подарила нам час отдыха.

Теперь я смог получше рассмотреть своего друга. Какое отношение он имеет к Айзику-Мееру Дику, я решил выяснить позже. (Я верю во время.) А пока я оторвал от рубахи несколько полос и помог ему кое-как перевязать раны.

Но доктор Гораций Дик даже слегка рассердился, из-за того что я усомнился в его словах.

Я прислушивался к его языку: и правда очень диковскому, архаичному, слегка онемеченному. Казалось, мне читают вслух книжку «Сам Хайцикл» или «Люди из Дурачишка»[39].

Я полюбопытствовал, местный ли он, здесь ли родился, и если да, то почему у него такой старомодный идиш.

— О да, да, мой друг, — ответил он, глядя в сторону, — я родился в этом городе, где даже банщик-гой разговаривал в парной по-еврейски.

Мой попутчик уже говорил о нашем городе в прошедшем времени.

Он увидел на краю ямы цветок и погладил его рукой. Это несколько приободрило доктора.

Я решил прекратить расспросы. Возле глиняной ямы у всех одна родословная.

Гораций Дик разговорился. Он сменил тему. Опершись на локоть, стал рассказывать о своих приключениях в лечебнице: главный врач установил порядок, что персонал нельзя набирать с улицы, из-за стен больницы, но только из своих, из сумасшедших. Более того: был у них один доктор, шизофреник, который лечил больных и сам лечился. Даже шеф-повар был из пациентов.

И вот, как говорится, в один прекрасный день доктор Гораций Дик заглянул на кухню. Вдруг дверь захлопнулась у него за спиной, повара набросились на него и связали, а шеф-повар подошёл к нему с двумя длинными ножами в руках:

— Сейчас я тебя освежую и сварю. В кои-то веки раз пообедаем по-человечески.

Жизнь доктора висела на волоске. Но в ту же секунду он вспомнил, в чём заключается безумие шеф-повара: воры украли всю соль в городе, а что за еда без соли? И внук Айзика-Меера Дика сказал: «Пане Генделес (так звали шеф-повара), что это вы затеяли? Посолить-то нечем, обед же невкусный будет. Отпустите меня, и я вам соли целую горсть принесу».

Так доктор Гораций Дик спасся от смерти.

И сделал вывод: только если согласишься с сумасшедшим, будет шанс избежать его ножа.

У ямы снова возник подручный саранчи: отдых закончился. Теперь мы должны были в том же порядке — отнести бомбы туда, где взяли: за ограду из колючей проволоки на горе напротив.

Но вдруг доктор Гораций Дик поднялся легко, как птица, и я услышал его пламенную речь, обращённую к подручному саранчи: коль скоро говорят, что мы, пленные, разожгли войну, чтобы завоевать весь мир, то пока ещё неизвестно, кто победит, и подручному могут дорого обойтись эти издевательства…

Хотя доктор не был похож на молодого Давида, а подручный саранчи — на Голиафа в доспехах, вся пороховая бригада тут же включилась в смертельный спектакль.

Даже те, кто с пурпурными печатями на лбу дремали на дне ямы, навострили мёртвые уши.

Даже бомбы, казалось, вступили в неравный поединок.

Когда доктор Гораций Дик закончил речь, подручный саранчи почернел и съёжился, как горелая спичка.

— Вы свободны, — бросил он нам. И исчез, даже духу его не осталось.

Но на самом деле мы не стали свободны, потому что свежий осенний воздух уже качался на виселице.

…Что за вопрос, конечно, помню! Твоё имя Мунька, но в лесу все, евреи и неевреи, звали тебя Мунька Повторила. Понятия не имею, откуда взялось это прозвище. Знаю только, что ты с ним сроднился. Без Повторилы уже не было Муньки.

Теперь ты так переделал своё имя на английский манер? Что-то непонятное получилось. Но, так или иначе, для меня ты остался Мунькой Повторилой, который уже не один десяток лет носится галопом по лесу моей памяти. Вижу: с твоих кудрей летят красные искры, как в Мяделе, в кузнице твоего отца, пока в ней не разгорелся огонь.

А хочешь ещё одно доказательство, что ты до сих пор носишься галопом по лесу моей памяти? Однажды ночью, когда мы продвигались к деревне Мисуны, которую заняла банда Гулько-Гулевича, ты принёс мне убитого дрозда утолить голод. Но я отказался от такого подарка: «Мёртвая птица оживёт у меня внутри и склюёт мою душу».

Итак, Мунька, главное в твоём письме: ты находишься при смерти и просишь у меня прощения.

С чего ты взял, что ты при смерти? У моего друга, поэта Лейзера Вольфа, есть такая строчка: «По малой дозе смерти ежедневно». Верно сказано. Но мой друг не погрешил бы против истины, если бы написал не «по малой дозе», а «по крупной». Однако вернусь к главному: ты хочешь, чтобы я тебя простил.

Когда-то ты уже просил меня об этом, и тогда, Мунька, ты был при жизни, а не при смерти.

Это было во время нашей встречи, после того как освободили всех, кто выжил в руинах моего мёртвого города.

Тогда, опершись на винтовку, ты опустился передо мной на одно колено. Я вздрогнул: такое Муньке совсем не к лицу!

Так что же произошло, что ты просишь прощения второй раз? Давай-ка вспомним:

В конце тысяча девятисот сорок третьего, когда поздняя осень уже вставила в нарочанские болота огненные витражи, а ветер, как стрела, сбивал блестящий под луною снег с еловых ветвей, Ким Железняк, тот самый, что зубами перекусил пуповину у Люси, когда она родила ребёнка в лесу, нашёл где-то на собачьей тропе (так партизаны называли свои тайные тропы) замёрзшего, чуть живого цыганёнка. Вместо одежды на нём были листы из тонкой, выделанной кожи, сплошь покрытые непонятными письменами. Но буквы показались Киму знакомыми. Он нередко заглядывал ко мне в землянку и теперь, сообразив, что моё происхождение имеет к этим буквам какое-то отношение, принёс мне свою находку.

Тем временем цыганёнку успели придумать имя Рома, потому что так или как-то похоже цыгане называют себя на своём языке. Еврею, наверно, дали бы имя Йид.

Когда Рома немного оттаял, будто заиндевелое стекло под улыбкой солнца, он рассказал на языке молчания и крови, как в одиночку, голый, он убежал из долины смерти под Куренцом, куда пригнали их кибитку; и как в кибитке три его сестрёнки прижимались к уже остывшему деду; и как их лошадь умерла, стоя в оглоблях. Убежав из долины смерти, морозной ночью Рома оказался в вырезанном местечке и, чтобы совсем не окоченеть, завернулся в куски пергамента от разорванных свитков Торы, валявшихся на улочках Куренца.

Наверно, ты помнишь, как я похоронил эти куски пергамента[40] под единственной берёзой у землянки и прочитал по ним поминальную молитву. А на коре написал несколько строк. Берёзовое надгробие.

Рома остался в моей землянке. Доктор Подольный извлёк пулю у него из плеча.

Никто в лесу не был так одинок, как цыганёнок Рома. Даже наши братья-евреи смотрели на него свысока: мальчишка без роду без племени. Кто ласкал его, щекоча ресницами, и возился с ним, так это Люся, та самая, у которой Ким Железняк годом раньше перекусил пуповину.

Это правда: когда ты, разведчик, пробрался прямо в пасть врагу и вырывал у него один за другим коренные зубы, Люся коротала время, скрашивая цыганёнку одиночество. И когда ты, целый и невредимый, вернулся с победой, да ещё и не одной, мальчишка снова был полон сил. Он научился у меня еврейскому языку, а я немного научился у него цыганскому. Но гораздо лучше, чем я, цыганский язык выучила Люся. И когда Рома расплёскивал над лесом цыганскую песню, птицы подпевали в заснеженных гнёздах.

Мунька, я не знаю, какая битва разыгралась у тебя в крови, когда ты спустился в землянку, а Люся озорно потрепала пальцами блестящий чуб цыганёнка. Я увидел со стороны, что твой взгляд изменился. В тёмной землянке из твоих глаз полыхнуло зелёным огнём, как у голодного волка, с которым ты сражался.

Через некоторое время Рома вошёл в твою разведгруппу. Он с радостью мстил за трёх своих сестрёнок и ни в чём не повинную лошадь, которая умерла, стоя в оглоблях.

В марте сорок четвёртого пришло известие, что за мной отправлен самолёт, он должен сесть в Ушачском районе, забрать меня и перевезти через линию фронта. Когда ты провожал меня, я попросил тебя беречь цыганёнка. Мне было очень нужно, чтобы он дожил до победы. И ты пообещал, поклялся мне всем святым. Хотя слово «святое» в лесу и близко не росло.

Во время нашей встречи, после того как освободили всех, кто выжил в руинах моего мёртвого города (мы искали друг друга!), ты опустился передо мной на одно колено и попросил прощения: Рома переходил минное поле, и его разорвало на куски.

У меня что теперь, дверь вместо спины? Душным тель-авивским вечером, собираясь перейти улицу, когда глаз железного болвана сменит цвет с красного на зелёный, я почувствовал удар по спине. Одурманенный хамсином, я чуть не сказал: «Войдите». Но голова повернулась посмотреть, кто стучится, и я увидел белую трость и её продолжение — белую, жилистую руку. Рука принадлежала старику, совершенно белому, с белыми волосами, словно его родила сама белизна. Глаза — известковые ямы с перламутровыми зрачками.

— Не узнаёшь, как будто мы поменялись судьбами: ты слепой, а я зрячий. А ведь ничего подобного. Я, слепой, учуял тебя. Ноздри уже давно стали мне глазами. Но недавно и они утратили зрение, а очков на них не наденешь. Гаснут, как светляки. Вот я и подумал: белая трость рассечёт для меня темноту. Но не тут-то было. Неизвестный враг выкрасил мою трость чёрным. Я знаю, ведь когда я разбиваю тростью воздух, чтобы перейти улицу, — не помогает. Меня самого один раз уже чуть не сбили. И всё же какая-то искорка ещё тлеет в моих ноздрях: тебя я почуял.

— Но кто вы? — Я взял старика под руку и, когда железный болван опять мигнул зелёным, перевёл через дорогу. И уже там попытался успокоить. — Гоните тростью мысль, что ваша трость чёрная. Не сомневайтесь, она белая-белая-белая, как молоко, которым вас когда-то мать кормила.

— С каких это пор ты со старыми друзьями на «вы»? Мы выросли не только на одной улице, но и в одном дворе с единственной яблоней и ржавой колонкой; вместе гонялись за летучими мышами и играли в футбол на кирпичном заводе; вместе играли в прятки с одной и той же девочкой. По имени Хволька. За яблоко она поднимала ситцевую юбку выше колен. Ты никогда не жалел для неё даже двух яблок.

— Зундл! — воскликнул я. Будто по коже тёркой провели.

— Он самый. Моего отца звали Гора. Пиявочник Гора. Я был и остался у него единственным сыном. Своё имя я всегда ненавидел, но ты, братец, всё-таки называй меня Зундл. Пусть мне кажется, что сегодня — это вчера, и сверкающий на солнце снег упадёт на мою душу.

— Зундл, куда тебя проводить? Ай, да что же я несу? Никуда я тебя провожать не буду, отведу тебя в один ресторанчик, выпьем, поедим и приятной беседой закусим.

— Только ненадолго, — хрипло сказал он. — А то моя не будет знать, что подумать.

Я отвёл его в Яффо, и мы зашли в «Аладдин», ресторанчик на берегу моря, где я нередко скрываюсь от всяких назойливых личностей и где моё перо преданно мне. Когда смотришь через броню оконных стёкол, каждая волна — закат, будь то день, будь то ночь, и каждая хочет обогнать других и разбить алмазным гребнем стёкла «Аладдина». Но волнам не хватает сил.

Официантка уже знала мои пристрастия, и я показал на пальцах: две порции. И ещё заказал графинчик красного вина.

Я хотел начать: «Сколько же мы не виделись?», но слова оказались умнее того, кто взял их в аренду, и затаились, чтобы это «не виделись», Боже упаси, не причинило Зундлу боли.

Но Зундл прочитал суть моих мыслей:

— Хочешь спросить, как давно мы не виделись, но не хочешь грязными сапогами залезть мне в душу. Да ладно, братец, смелей. Твои мысли я читаю, наверно, лучше, чем ты сам, потому что ты читаешь только книги и пока ещё должен ходить в школу учить алфавит своих мыслей, а я читаю их живые иероглифы. Могу сказать точно, когда мы виделись в последний раз: когда в туче нашего гетто прогремел последний гром и мы спустились в городскую канализацию. Там мы потерялись. Я скрывался под землёй шестнадцать месяцев. Не знал, что над нашими могилами наверху уже реет красное знамя. Увидев солнце, я ослеп.

Я наполнил бокалы.

— Давай, Зундл, за встречу.

И бокалы сразу же снова зажглись и погасли.

— Если бы я ревел так же долго, как море, то уже проревел бы все свои переживания. — Теперь его голос звучал знакомо, как когда-то. — Но я не ропщу на судьбу. Ничего не видя, я добрался до Израиля. И мне хорошо.

— У меня тоже есть что тебе прореветь, но лучше оставим это морю. Само собой, наш сегодняшний разговор — это только начало. А теперь на минуту вернёмся к нашей ранней молодости.

— Только давай покороче, а то моя не будет знать, что подумать.

— Расскажи о своём отце, о пиявочнике Горе, как его называли. О твоей матери не спрашиваю, знаю, что она умерла при родах. Она умерла, а ты — родился. Когда-то я даже думал, что она родила тебя уже мёртвой, и поэтому в тебе видна частичка того света. Но твой отец был для меня загадкой. А может, я зря говорю о нём «был»? Прости, если так.

— Нет, ты можешь говорить о нём «был». Соседи смотрели на него свысока: продавать пиявок — не еврейское занятие. Некошерное какое-то. Торговать свиной щетиной и то лучше. Дети на улице пугались: пиявочник Гора идёт!

— А правда, как он стал ими торговать? Говорили, у него в Солтанишке завод, где он их выращивает.

— Дедовское наследство. Пиявки деда славились на всю Россию. Но отец не захотел, чтобы я ввязался в это дело, не раскрыл мне семейных секретов ремесла. Хотел, чтобы я учился, закончил гимназию и пошёл изучать астрономию.

— Почему именно астрономию? Может, он считал, что звёзды — те же пиявки?

— А ты всё такой же, не можешь без своих шуточек. Как раз тогда, когда я был зрячим и видел всё, что надо и не надо, я не мог читать отцовские мысли. Помню лишь, что иногда по ночам отец забирался на крышу и до рассвета разговаривал со звёздами. Что они ему отвечали, я не слышал или не понимал.

— Во дворе шептались, что твой отец второй раз женился на какой-то родственнице из Лунинца, но после первой брачной ночи она исчезла.

— Оказалось, эта родственница родилась с хвостом. Она продавала отцу банки для пиявок и всегда ходила в очень широком платье до пят, чтобы хвоста не было видно. Но это ей не помогло: однажды я заметил след хвоста на снегу. Испугался и рассказал отцу, пока не стало слишком поздно.

Горящие морские волны вздымались до самых окон, чтобы подслушать секреты нашей ранней молодости.

— Ладно, Бог с ней, с родственницей из Лунинца. Будь добр, расскажи всё-таки об отце. Ты хоть раз был на его заводе в Солтанишке? Как он там пиявок-то разводил?

— Если тебе так интересно, расскажу: конечно, был. Этот завод, как ты его называешь, представлял собою небольшой участок, окружённый забором из камней и глины. Поверху в глину вмазаны битые бутылки зелёного стекла. На участке две узеньких речки, как сверкающие сабли, бежали наперегонки. И там, где они сталкивались и сражались друг с дружкой не на жизнь, а на смерть, было озерцо. В него-то отец и запускал новорождённых пиявочек, тоненьких, как иголки. Он выводил их в домишке неподалёку. В озерце они кормились, росли, и вскоре самые сильные уже могли плыть против течения. Было два сорта пиявок: красные и чёрные. Красные ценились выше. Они жили у отца как в раю. На ночь возвращались спать в озерцо. Вода в речках была такая холодная, что посреди месяца тамуз[41] я чуть не отморозил в ней палец. Да, а в озерцо отец кидал тёртые овощи. Приносил их в пакете под рубашкой.

— И кто брал товар?

— Фельдшеры, лекари, знахари и цирюльники из городских бань. Если ставить банки без пиявок, то ни пользы, ни удовольствия. Кто ж не знал пиявочника Гору! Его товар даже из-за границы заказывали.

Зундл взялся за трость:

— Моя не будет знать, что подумать. Ужасно ревнива.

— Я тебя на такси отвезу. Где ты живёшь?

Он назвал адрес в Керем Гатейманим[42].

— И как тебе среди йеменских евреев?

— Это отдельная история. В другой раз.

Его лицо изменилось. Из-под кожи проступил винный оттенок. Показалось: из слепых глаз высунулись две красные пиявки.

Вино разыгралось и во мне. Опьянило мои слова. Но всё же я был достаточно трезв, чтобы понимать: зачем я тяну его за язык? Зачем издеваюсь над слепым? Во всём виновато моё жестокое перо: ему хоть золото в глотку суй, оно останется голодным.

Когда я решил закончить расспросы, Зундл наклонился ко мне через столик так близко, что я почувствовал на лице касание его косматых волос:

— Открою тебе два секрета: секрет жизни моего отца и секрет его смерти. Пиявочник Гора, как его называли, был человек непростой. Доход от завода в Солтанишке он раздавал бедным. Он мечтал вывести такой сорт пиявок, которые будут высасывать не только больную или лишнюю кровь и вылечивать людей, это само собой, но главное — будут высасывать из человека зло. Пиявка, которая будет превращать злодея в праведника. И когда эта святая пиявка уже готова была появиться, дьявол, который живёт на чёрной звезде, спустился на землю и поставил величайшего злодея властвовать над людьми.

И тогда отец пошёл к двум речкам на своём участке, разделся догола, облепил себя с ног до головы пиявками, которые кишели в озерце, лёг на землю, и те, кого он разводил и выкармливал, выпили из него жизнь.

Так погибла мечта того, кого звали пиявочник Гора.

В ресторанчике остались только мы вдвоём. Когда мы встали и, шатаясь, двинулись к выходу, закатные волны, качавшие тишину, превратились в расколотые луны.

Ночь — вытянутая из моря серебряна я рыболовная сеть — сверкала, высыхая под ласковым, тёплым ветерком.

С фонарём боролся одинокий мотылёк. Ему не повезло: фонарь погас.

Подъехало такси. Всю дорогу до Керем Гатейманим мы молчали. Это было продолжение молчания, которое тянулось до нашей сегодняшней встречи.

Мы простились у двери, висевшей на одной петле. Зундл постучался белой тростью, и мне показалось, что он опять бьёт меня по спине.

Когда дверь открылась, я успел заметить, что ручку нажала кошачья лапка.

На плечо Зундла прыгнула кошка с орлиными глазами и обняла хозяина.

— Я же тебе говорил, моя не будет знать, что подумать.

Сколько помню свою единственную бабушку, она всегда была не такая, как бабушки моих друзей: у них бабушки как бабушки, так их и называли, а моя — приёмная. И сколько мама ни вдалбливала мне в голову, что моя настоящая бабушка умерла, а дедушка женился вот на этой, потому-то она и приёмная, это никак не укладывалось у меня в мозгу.

Я так понимал, что кто-то очень хочет поставить под сомнение родовитость моей бабушки, а тогда и моё происхождение окажется под вопросом: если моя бабушка — приёмная, то я приёмный внук. И мне становилось жалко нас обоих.

Жила она, одна-одинёшенька, на берегу речки Виленки, в районе под названием Поплавы.

Друг её отца присылал ей из-за океана посылки, в которые иногда вкладывал по нескольку долларов.

Он присылал ей старомодные свадебные платья, белые как сахар. Им и правда удавалось подсластить жизнь девушкам с обоих берегов Виленки. Острословы говорили, что именно из-за этих широких, длинных платьев девушки так торопятся под венец.

А потом судьба друга из-за океана, видно, переменилась к лучшему: бабушка стала получать в посылках пелерины, широкие, ослепительно-чёрные, сверкающие, как волны Виленки в грозовую ночь; серебристые с перламутровыми чешуйками и такие, что им могла бы позавидовать радуга со всем своим богатством красок.

Однако девушки с берегов Виленки не оценили этого товара. На такие пелерины надо было искать покупателей в домах побогаче.

Моя бабушка уже не была для меня приёмной, я объявил её королевой всех бабушек на своей улице и как-то раз, перебирая и ощупывая у неё дома недавно присланные пелерины, от которых аж в глазах рябило, я дал ей мудрейший совет:

— Ты ходишь по домам, богатые дамы примеряют перед зеркалом твои пелерины, а потом говорят: «Дорого!» Так не лучше ли тебе самой по субботам и праздникам наряжаться в эти пелерины и ходить в синагогу или в гости к соседкам? Или к нам с мамой, чтобы украсить нашу мансарду? А эти дамы будут бежать за тобой и предлагать за каждую пелерину такую цену, что вскоре ты сможешь купить серебряный самовар.

И мой умный совет пригодился ей, как нюхательный табак в Йом Кипур[43].

Когда бабушка в первый раз надела одну из своих роскошных пелерин и отправилась к нам в гости, в мансарду неподалёку от Зелёного моста, на неё и правда глазели, открыв рот. Кто узнавал мою бабушку, те удивлялись: «Надо же, как одежда меняет человека!» А кто не узнавал, удивлялись ещё больше: что за помещица явилась пешком в неказистый, грязный двор?

Когда бабушка поднялась к нам наверх, сняла пелерину, застёгнутую на горле, и бросила своё сокровище на мою вытянутую руку, я сразу увидел, что эта присланная из-за океана пелерина сотворила настоящее чудо: моя приёмная бабушка помолодела на много лет. Не пристало королеве бабушек быть такой молодой. Её чёрное шуршащее платье с острым воротником, ярко-красными, как коралловые бусины, пуговками и широкими манжетами туго затянуто в талии. Так туго, что талию можно пальцами обхватить.

Ещё я замечаю, что из седого кока на бабушкиной голове торчит заколка, украшенная бриллиантовым личиком, и оно ужасно похоже на лицо бабушки, только гораздо меньше, как, например, дождевая капля похожа на дождь.

А вдруг бабушка снова стала приёмной бабушкой?

Нет, она та же самая, просто по-другому одета. Никто в мире не говорит, как она:

— Софокла ждать, когда ты мне уже честь воздашь…

(«Софокла» значит «сколько». До бабушкиных ушей с серёжками имя греческого драматурга ещё не дошло.)

Не играет рояля!

(Это значит «не играет роли».)

Она всегда приносит мне гостинец, оранжевый, круглый плод, который называет на своём языке:

— Умноринка.

Похоже на стеклянную мозаику. Чтобы понять вкус, нужно сначала разобрать, разбить её камнем или молотком. Осколок бабушкиной умноринки однажды чуть не выбил глаз единственной старой деве в нашем дворе. Её звали Шишка. Бабушка одарила её свадебным платьем, последним из тех, что у неё были, и пообещала найти ей жениха:

— Который выучился на рябине.

(На раввина.)

Бабушка — мастерица варить брусничное варенье. Но самое вкусное блюдо, которое она готовит, называется:

— Криминад.

(Вырезка, отбитая и раскатанная бутылкой).

Ест она только:

— Полушёлковый хлеб.

Когда на улице тепло и солнечно, на бабушкином языке это называется:

— Смачный денёк.

В те годы, жаркими летними днями, мальчишки с моей улицы без устали ловили бабочек у кирпичных заводов на берегу Вилии. Ловили кто чем: картузами, старыми цилиндрами и женскими чулками, натянутыми на привязанный к палке проволочный обруч. Пойманных бабочек мальчишки приносили домой, насаживали на булавку и окунали в водку или спирт. И бабочки с золотыми и серебряными крыльями оставались увековечены в коробках под стеклом.

Если у бабочек и мотыльков есть ангел-хранитель, ему известно, что я никогда не издевался над живыми существами. Я трепетал вместе с каждой жертвой и старался держаться от жестоких мальчишек подальше.

Перед Рошашоне бабушка пришла к нам зажечь и благословить свечи. На ней была царская пелерина, вытканная, наверно, из Млечного Пути. Вместо умноринки в этот раз бабушка принесла горшочек мёду.

Наверно, что-то случилось с бабушкиной причёской, или дурной глаз виноват: на секунду бабушка вытащила заколку с бриллиантовым личиком, чтобы поправить кок. И мне показалось — нет, я был уверен! — что бабушка увидела во мне порхающего мотылька и, как те жестокие мальчишки, хочет меня поймать, насадить на свою заколку, а потом окунуть в водку, чтобы я остался жить вечно.

А надо сказать, от бабушки неслабо пахло спиртом, потому что там, где она жила, на берегу Виленки, стояли винокурни и воздух был так пропитан винными парами, что можно было опьянеть, несколько раз вдохнув.

То ли от страха, то ли от воодушевления, а может, от того и другого сразу я испустил дикий крик и выпрыгнул в открытое окно.

Окно нашей мансарды было очень высоко над землёй, на высоте вишни напротив. Из-за небольшого землетрясения, которое я устроил накануне Рошашоне, с неё осыпалась последняя горсть ягод.

Я ничего себе не сломал, но душа после падения стала слегка прихрамывать.

Почему я выпрыгнул из окна, я хотел оставить от бабушки в секрете. Но секрет — это рыба, которая не может устоять перед приманкой на крючке.

Бабушка легко вытянула у меня этот секрет. Это произошло, когда она заметила, что пропала её заколка с бриллиантовым личиком.

— Что за глупая выходка, взять живую заколку и утопить в Вилии!

Откуда ты знаешь, что я утопил?

— У меня одна подруга есть, она знает всё.

— Если всё, значит, она должна знать, за что я отомстил твоей заколке!

— Знать-то она знает, а вот за что ты ей отомстил, не говорит. Но уверяет, что заколка найдётся.

— Бабуль, а скажи, как зовут твою подругу?

— Зовут мадам Трулюлю. Она доктор.

— Если ты расскажешь мне секрет своей подруги, я расскажу тебе, почему утопил твою заколку.

Бабушкина подруга доктор Трулюлю живёт в Пиромонте, недалеко от Старого поля. Женщины со своими болезнями тянутся к ней вереницей, как муравьи по тропке. Из уважения, чтобы показать, что она ничем не хуже врачей-мужчин, женщины обращаются к ней «господин доктор». Или «господин доктор Трулюлю».

Заглядывает к ней и помещик Вернигора. Для него она — «мадам».

А для бабушки — «моя подруга».

Почему бабушка никогда не рассказывала о своей подруге раньше, я уже никогда не узнаю.

Насколько я теперь помню, когда я провожал бабушку домой, она всегда прощалась со мной у Зелёного моста и поворачивала налево, к Старому полю. Ещё помню историю, которую рассказал мне мой друг, голубятник Липа: когда один из его сизарей присел на красную кирпичную трубу доктора Трулюлю, из дымохода появилась огненная рука и затащила птицу внутрь. Было бы это только раз, Липа плюнул бы и забыл, но потом огненная рука утащила в трубу ещё одного голубя.

Понемногу вытягивая из бабушки сведения о её подруге, я должен был обещать, что никому ничего не расскажу. Даже маме.

— А где твоя подруга родилась, если она вообще когда-то родилась?

— В Бальтерманце.

Я никогда не слыхал о таком городе, но, раз бабушка говорит Бальтерманц, значит, Бальтерманц.

А муж, дети у неё есть?

— Пши-пши-пши!

(Это значит «подожди, не спеши».)

— Я пшу, бабушка.

— Был у неё в Бальтерманце муж. Умнейший человек! Однажды ночью вышел из дома и исчез, а через год узнали: он стал священником в Риме.

— Где?

— В Риме. Есть такой городишко. Но пути господни неисповедимы. Затосковал он по своим красавицам дочкам, сел в сани, приехал зимней ночью в Бальтерманц и постучался в дверь…

— И?

— Пши-пши. Ангел смерти носит в себе все болезни, но сам здоров как бык. Когда этот умнейший человек ехал через город обратно, ангел смерти в образе мясника подкараулил его и проверил на его шее, хорошо ли отточен нож.

— А что красавицы дочки?

— Ослепли.

Моё неуёмное желание увидеть доктора Трулюлю собственными, а не бабушкиными, глазами достигло вершины в пятницу, когда бабушка принесла к субботе рыбу, и едва её распотрошили, в ней сверкнула заколка.

Бабушка тут же вставила её в кок.

— Вот видишь. Моя подруга сразу меня успокоила, что заколка найдётся. Теперь понятно, почему в народе говорят: Вилию иголкой не запрудишь. Если будешь прилично себя вести, возьму тебя с собой к доктору. Она мне давеча намекнула, что с мальчиком (то есть со мной) что-то не так, надо бы из него бабочек выгнать.

До того как мы к ней пошли, я вытянул из бабушки ещё кое-какие сведения: медицине доктор Трулюлю училась у посланника из Палестины. И все аптекари в городе и окрестных местечках с радостью принимают рецепт, если на нём стоит замысловатая подпись: доктор Трулюлю.

В городе говорят, она видит кончиками пальцев. Пробегает пальцами по телу больного, и они ясно видят, что делается у него внутри.

Большинство лекарств доктора Трулюлю не купишь ни в одной аптеке на свете. Она сама и врач, и лекарство, и аптека.

Мои попытки узнать ещё что-нибудь особым успехом не увенчались.

— Рот не затем, чтобы жевать, а затем, чтобы молчать.

Но я пристал как банный лист, и бабушка рассказала, что, если бы не подруга, с ней случилось бы то же, что с её соседкой: та легла спать живой и здоровой, а встала мёртвой. Ни с того ни с сего у бабушки разболелась печень. На всякий случай она уже выбила вальком свой запылённый саван, но тут пришла подруга, принесла порошок — толчёную кору неведомого дерева, и боль как рукой сняло, будто у бабушки никакой печени сроду не было.

Помещику Вернигоре она дала жабий язык и велела положить его под рубашку жене Катажине — верное средство, чтобы женщина выболтала во сне все свои секреты. Но вот что Катажина рассказала во сне, бабушка не захотела мне сообщить.

Была ещё странная история с одним евреем, который прямо на пороге с достоинством заявил: он, дескать, уроженец Бальтерманца.

Доктор Трулюлю, взмахнув длинными ресницами, смела с него всю благообразность:

— Будете мне тут рассказывать, господин убийца?

И бабушка добавила комментарий: у него аж душа в пятках потемнела.

Кто попытался отговорить меня от похода к бабушкиной подруге, так это ветреный день. По дорогам уже шагала осень. Облако стряхивало дождевые капли, как вылезшая из реки собака.

Бабушка надела две пелерины, одну на другую. Всё-таки на улице было прохладно. Верхняя пелерина переливалась матовым, тусклым блеском старого серебра, как субботний бокал в опустевшем доме. Как выглядела нижняя пелерина, не знаю, врать не буду.

На плечи бабушка накинула шаль, которую связала сама, когда в первый раз стала невестой.

Заколка в волосах больше меня не путала.

Бабушка кашлянула мне в ухо:

— На-ка, возьми корзинку. Пусть я та ещё богачка, но для подруги кое-чего собрала: тарелку криминада, буханку полушёлкового хлеба и баночку настоящего пчелиного мёда.

Подруга жила за стеклодувными мастерскими в домишке из красного кирпича. Нужно было подняться в гору. Деревянные ступени — стёртые, вогнутые, как корыта. Видно, посетители месили в них свои болезни.

Солнечный луч — вена, перерезанная разбросанными вокруг мастерских осколками стекла, падал на латунную табличку с еврейскими буквами: «Мадам доктор Трулюлю».

Но мне не повезло увидеть её живой, чтобы она выгнала из меня бабочек: когда со вздохом отворилась дверь, доктор Трулюлю, вытянувшись, лежала на полу, одетая в праздничную пелерину — наверно, бабушкин подарок. На глазах черепки, и две восковые свечи горят в головах.

— Пши-пши-пши, — прошептали бабушкины побелевшие губы, — это у неё в головах горят две её слепые дочери.

А я подумал:

«Нет, не слепые дочери горят у неё в головах, а два голубя моего друга Липы».

Прошлое заблудилось в грядущих днях. Пожалуй, послушаю, что оно может рассказать.

Годы бегут быстрее, чем дни. Но вдруг останавливаются на краю пропасти, чтобы я набросил на них аркан и оттащил их, пока не поздно, пока мой взгляд не разбился вместе с ними.

Мой аркан не даёт им упасть. Я испытываю мучительное наслаждение, переживая тех, кто когда-то жил.

Её называли Кира Киралина, а настоящего имени, наверно, теперь не знает никто. Не было оно вырезано и на её поднявшемся в небо надгробии — дыме из трубы крематория.

Если кто-нибудь из мёртвых помнит её настоящее имя — пусть постучится мне в висок!

Почему её называли Кира Киралина? В нашей скаутской организации она первая прочитала знаменитый роман Панаита Истрати[44]. Она вообще гордилась своей начитанностью и, не переставая, повторяла, как любит героев этого романа. Так это имя к ней и пристало.

Была она сладка как мёд и остра как перец. Но не потому, что перцем торговал её отец, лавочник Мейрем с Трокской улицы. Продавай он хоть селёдку с душком, его дочь была бы такой же. Тоненькой, лёгкой, гибкой, как свежий стебель аира с Зелёного озера.

Девчонки перешёптывались, что наверняка есть в ней какая-то нееврейская кровь. Но это из зависти, что ангел по ошибке (он подумал, это мальчик) при рождении щёлкнул её по носу[45]. Курносый носик Киры Киралины сводил с ума всех мальчишек.

Всех, но не меня. Подумаешь, вздёрнутый нос! И её дерзкая улыбка, которая волной поднималась от кончиков пальцев на ногах до ярко-рыжих локонов, не заставляла меня подплывать к ней поближе, когда мы купались в реке. Может, меня отталкивала её заносчивость: у всех мальчишек от неё голова кругом, а она не любит — никого.

Однако моё равнодушие к Кире Киралине становится всё опаснее. Превращается в скрытую ненависть.

Хочу убежать от Киры Киралины, но не знаю к кому. Хочу убежать от себя — тоже некуда.

И вот происходит одно странное, можно сказать, мистическое событие.

В скаутском походе, шагая по маковым следам последних летних дней, мы добрались вечером до реки Жеймены. Решили заночевать на горе у берега, в бору среди старых и молодых сосен.

Тени, как старухи, горбятся между деревьев, собирают ягоды, чтобы отдать их закату.

Закат любит тёмно-красную малину.

Как обычно, наломали сухих веток для костра. Огненный хвост заката поджёг их. Ночь осталась с нами в лесу.

Серебристые волны плещут в отворённых венах земли.

Дразнящий запах смолы наполняет моё тело.

Костёр прыгает с горы в Жеймену. Он одет лишь в дерзкую улыбку от кончиков пальцев на ногах до ярко-рыжих локонов.

Купается в реке и не гаснет.

Каждый человек — загадка, которую не стоит разгадывать. Даже мальчишка.

Вдруг кто-то у меня внутри затрубил в рог:

— Кира Киралина, оставь ребят, иди сюда. Я тебя загипнотизирую.

Босая, но без всяких босых штучек, как мы называли девчоночье кокетство, она подходит и садится передо мной на росистую траву. Костёр освещает растрёпанные рыжие волосы.

Скорпион кусает трубача у меня внутри. И я ощущаю его нестерпимую боль. Объятый его силой, я пронзаю Киру Киралину быстрым взглядом:

— Скажи-ка, мерзкая девчонка, кого ты любишь на самом деле?

Не понять, то ли она смеётся, то ли плачет. Лицо спрятано под растрёпанными рыжими локонами.

— Говори! Я приказываю!

— Да… Я люблю…

— Раз, два, три! Назови имя!

— Кира Киралина… — И падает на траву.

Может, притворяется? Вдруг это одна из её босых штучек?

Её трясут, бьют по щекам — спит; брызгают в лицо холодной водой — спит; даже любопытная луна пытается пальцем приподнять ей веко — спит; я затаскиваю её в крапиву, туда, где старушечьи тени недавно собирали малину, чуть ли не сталкиваю с горы в Жеймену, где купается обнажённый костёр, — спит.

И трубач у меня внутри, который её усыпил, теперь не может её разбудить.

Со всех ног я и ещё кто-то бежим в деревню за врачом. Врача нет, только знахарь. Он так стар, что мы почти несём его на руках. Знахарь вдыхает ей в рот петушиный крик. И она открывает невинные глаза.

Её звали Бадана. Лицо высечено из серой каменной соли карликом, выросшим из карлика. Её защитник: отец всех отцов и матерей — страх.

В первую ночь жёлтого ужаса, ночь, которая длилась без перерыва целых два года, Бадана нашла терновое изголовье в заброшенной квартире на улице Страшуна[46].

В этой разгромленной квартире, во времена этого ужаса, меня тоже лягнуло железное копыто. И вскоре пространство наполнилось незнакомыми лицами, словно утонувшими в пруду, освещённом луной. На дне моей памяти они смешались в одну безликую семью. Но лицо Баданы, высеченное из серой каменной соли карликом, выросшим из карлика, не слилось с другими.

И маленькая, худенькая женщина, можно сказать, старушка, Бадана превратилась в убежище для единственного сына Лейбеле. Она хотела вернуть его к себе в утробу, чтобы с ним, Боже упаси, не случилось чего-нибудь плохого. Но Лейбеле, едва надвинулся жёлтый ужас, как раз куда-то исчез. И убежище в мамином животе осталось пусто.

В детстве я читал, что крестьяне в китайском захолустье, которые в глаза не видели часов и даже понятия не имеют, что это такое, всё равно знают тайну и ход времени не хуже, чем люди, у которых часы есть. Китаец поднимает за шкирку домашнюю кошку и по горящим зелёным стрелкам на циферблатиках её зрачков узнаёт точное время.

Такой китайской кошкой я стал для Баданы. Чтобы ориентироваться не только во времени, но также в пространстве и поворотах судьбы.

В бездонной паузе между бытием и небытием Бадана поднимается на деревянных ногах и пристально всматривается в мои зрачки, чтобы увидеть, что происходит с её единственным сыном. Её лицо отражается в моих глазах.

— Мой Лейбеле не привык к войне. Только бы он цел остался.

Я рассказываю Бадане, что, едва надвинулся жёлтый ужас, её Лейбеле тут же навострил лыжи — бежал за линию фронта.

Радостные искорки вспыхивают в серых щёлочках её глаз.

В другой раз:

— А как называется место, где поселился мой Лейбеле, дай ему Бог здоровья?

Я рассказываю Бадане о краях, что живут в моих снах: её Лейбеле поселился на хуторе, где прошло моё детство, — в Сибири, на Иртыше.

Через несколько секунд слово «Сибирь» доходит до неё, и Бадана обхватывает голову короткими пальчиками:

— Но я слышала, там лютые морозы. Если мой Лейбеле, не дай Бог, простудится, кто ему нагретый кирпич к ногам приложит, кто ложечку варенья поднесёт?

Клубок видений разматывается у меня в голове, я слышу собственный голос, будто издалека:

— Если укрываться медвежьей шкурой, будешь здоров, как медведь. И деревьев там много. Высокие, до неба. Одного дерева хватает, чтобы ползимы печь топить.

На другой день Бадана исчезла. Пропала из разгромленной квартиры. Но потом, слава Богу, вернулась. Поседелая, словно побывала там, где живёт Лейбеле, и огромное дерево наклонилось над ней и осыпало снегом.

— Мало ли что дурные бабы болтают. — Бадана опять требует у моих зрачков правды. — Если Лейбеле там жениться захочет, он найдёт хорошую еврейскую девушку?

Её вера в пророчества моих зрачков околдовала меня. Я сам начинаю верить в свою силу, кажусь себе всезнающим и всевидящим:

— Он уже нашёл невесту.

— Она красивая?

Мой язык превращается в кисть и рисует красавицу невесту во всех подробностях.

Бадана разворачивает тряпочку, и я вижу, как сверкнуло что-то золотистое.

— Это обручальное кольцо… Надо как-нибудь сделать, чтобы оно дотуда докатилось…

И пока обручальное кольцо катится из Вильно в Сибирь — опять вопрос:

— Как её зовут? Я должна знать.

— Гутла.

— Странное имя. Может, Гителе?

— Нет, Гутла.

Ранним утром в моём номере парижской гостиницы зазвонил телефон, и я услышал незнакомый женский голос. Русская речь слегка приправлена еврейскими словечками — намёк на угасающее происхождение.

Из быстрого щебетания я понял: та, что сейчас на другом конце провода, тоже ненадолго приехала в Париж и завтра вылетает домой — в город моей юности; она танцовщица, и сегодня у неё тут последнее выступление. От подруги она узнала, в какой гостинице я остановился. Ей необходимо меня увидеть. Есть два варианта: или в три, или вечером после её выступления, как мне удобней.

На вопросы, известно ли мне её имя и почему ей так необходимо со мной встретиться, она ответила, что её имя и фотографию я, наверно, видел в газетах и журналах. И, хоть я и не узнал её, повидаться со мной для неё дело жизни и смерти.

Я махнул рукой — эх, была не была! — и, как подсудимый, которому зачитали оправдательный приговор, ответил:

— Милая незнакомка, к трём часам буду ждать вас в кафе «Ронсар», у метро Мобер в Латинском квартале.

Я пришёл в кафе «Ронсар» часа на два раньше, чтобы обдумать странные слова незнакомой танцовщицы: «дело жизни и смерти».

Время залечивает раны? Время — это рана и есть! Но, пожалуй, лучше терпение, чем нетерпение. За этот самый столик, где невидимые пальцы играют, как на пианино, на моих чёрно-белых нервах, я присаживаюсь уже много лет. Именно за этим столиком я даже воспел долговязого официанта с бабочкой на шее, который за четверть века ничуть не изменился, как звон мелочи у него на ладони.

Здесь я люблю назначать встречи самому себе. Ронсар! Великий французский поэт шестнадцатого века. Ничего, здесь я могу склониться перед его славой.

Есть и другие причины, почему «Виляж Ронсар» — это полное название кафе — уже много лет влечёт меня. Два раза в неделю я могу наблюдать отсюда, как напротив ловко и проворно возникает маленький рынок, переполненный дарами земли. Не иначе как в садах и огородах, откуда привозят плоды, растут драгоценные камни. Они мерцают горячей кровью и тают во рту. Торговки, что нахваливают товар перед покупательницами с корзинами в руках, достойны играть в «Комеди Франсэз». Одна, которую я назвал Цип-ка-Огонь, так изящно подбрасывает и ловит свои апельсиновые солнышки, что могла бы выступать в цирке. И хотя ароматы рынка воюют друг с другом, они просто восхитительны.

Но особенно живой палитра кафе «Ронсар» становится, когда спускается дождь, чтобы получить свою долю.

Тучи приносят запах аптеки, который лечит слова.

Пытаюсь заговорить себе зубы, завожу беседы с официантом, рынком и дождём, но женский голос, который я недавно слышал в трубке, снова и снова начинает сверлить. Теперь он у меня глубоко в ухе. Словно комар, замучивший Тита[47].

Смерть и жизнь, грех и добродетель записаны на одном свитке. Я разворачиваю его у себя внутри, очень-очень осторожно, чтобы он не рассыпался.

И вот над свитком, который разворачивается во мне, — светящаяся рука. Длинные, острые ногти будто обмакнуты в кровь.

— Здравствуйте. — Я чувствую молодое дыхание, тёплое, как парное молоко.

В кафе почти пусто. До вечера ещё далеко. И ансамбль, который играет на рынке, ушёл со сцены. По мостовой скачут галопом дождевые струи, полощут город. Ко мне за столик, на стул, который я принёс заранее, садится танцовщица. Молодая женщина, для которой время — Яраб. Одета по-летнему, лёгкое платье, от горла к двум сокровищам спускается узенькая тропинка. Соломенная шляпа, украшенная вишнёвой веточкой, широкие поля затеняют лицо.

Сон сразу узнаешь наяву. — Я чувствую пожатие её ладони, и наши руки не спешат освободиться.

Порывистым движением она снимает шляпу, стряхивая с неё капли дождя, и вешает на спинку стула. Прикуривает от маленькой зажигалки сигарету. Похотливый дымок вплетается в её волосы, и они приобретают оттенок лёгкого облачка на восходе.

— Что будете пить?

— Наверно, коньяк.

Теперь я помолчу. Забальзамирую во рту слова. Пусть говорит незнакомка, которой пудра коньяка уже окрасила щёки.

— Я сказала, что мне необходимо вас увидеть, это дело жизни и смерти. Я дочь Аниты. Вы, конечно, помните это имя. В каком-то смысле вы мой отец, хотя другой отец у меня тоже есть. Мама рассказывала, вы спасли её, вот и получается; я родилась благодаря вам.

Свиток продолжает разворачиваться во мне, но его тайны и намёки я смогу прочесть и понять, когда воскресну из мёртвых. Хотя одна тайна открылась мне прямо сейчас: дочь Аниты — реинкарнация матери. Те же глаза. Это о них я написал в «Стихах из дневника»: «Ведь если б только Бог решил создать их зелень снова, / Он стал бы тем же Богом. Как же им не появиться?» Но мои слова по-прежнему забальзамированы во рту. Я даже не переспрашиваю, как её зовут и жива ли её мама. Всё записано на свитке.

С веточки на шляпе танцовщица срывает одну ягодку и вместе с вишнёвой улыбкой кладёт её в мой разинутый рот. Это «Вишня воспоминаний», так называется одна моя ранняя поэма, сверкает мысль, как молния в ясном летнем небе. И кто знает, каким колдовством напитана эта вишенка. Сейчас её волшебный сок забродит во мне, и я, сам того не желая, стану молодым, чтобы снова и снова не понимать, почему ангел наслаждается моими страданиями. Сам того не желая, я стану молодым, чтобы снова и снова переживать прошлое.

На обнажённом плече танцовщицы я замечаю давний след от прививки оспы. Теперь он похож на ноготок её мизинца. Знак, оставленный в детстве. Когда её маме было лет шестнадцать-семнадцать, я видел у неё такой же знак. Помню, я тогда подумал: красивой девушке он даже идёт, но только красивой. Мы оба тогда были окружены каменными стенами.

Однажды вечером, когда закат наверху приносил в жертву свои благовония, а внизу с бешеной скоростью вращал в водовороте людей на узких улицах, я увидел Аниту у белой стены, оставшейся от только что рухнувшего здания.

Я знал: это наш последний закат. И напрасно я в то мгновение прошептал: «Стой, солнце, над гетто…»[48]

Сквозь толпу, что катилась, как камни с горы, я пробился к белой стене, где, застыв от страха, стояла Анита. Я поцеловал её и заклял:

— Этот поцелуй будет тебе оберегом. Никому и никогда его не отдавай. Ты должна сама его возвратить… Дай руку!

— Ещё коньяку?

Серьги в ушах танцовщицы качнулись в сторону: нет. Опасно смешивать разные напитки: коньяк и экстаз, который опьяняет её во время танца. Сегодня вечером у неё последнее выступление.

Да, мой оберег спас её мать. Она пожала мне руку и не захотела уйти на тот свет обманщицей.

— Когда она, босая, бежала по снегу, ваш оберег согревал ей ноги. И когда её загнали в печь, он растворился в слезах, и они погасили огонь. Она пила воду из канавы, где плавали убитые, и глодала мясо павшей лошади, но не отравилась, оберег защитил её. Он придал ей сил бежать из Клооги[49]. Её нашли в болоте, кишевшем змеями. Одно лёгкое было прострелено. Когда её, едва живую, принесли в дом, у неё изо рта шла кровь. Ваш оберег её исцелил. Она вышла за офицера, который вытащил её из трясины. Но вашего оберега она ему не отдала.

Я испугался. Как бы эта история не закончилась мелодрамой: вот вам поцелуй, мама меня попросила…

Танцовщица встаёт. Надевает широкополую летнюю шляпу, на которой теперь не хватает одной вишенки, и наши руки опять не спешат расстаться.

— Приходите сегодня на моё выступление. Я станцую поцелуй жизни и смерти.

Когда закончилась Вторая мировая война, у нас в городе стали появляться люди с коромыслами на плечах. На коромыслах качались алюминиевые чемоданчики, сделанные из подбитых самолётов, которые падали головой вниз, будто совершая самоубийство.

Вернувшись из Москвы и повидавшись с моей мёртвой мамой у кратера в Понарах, который ещё дышал багровым дымом, я сторговал за гроши такой чемоданчик и запихал в него всё, что не уместилось в памяти.

Потом этот чемоданчик сопровождал меня из города в город, из страны в страну, пока не добрался со мной до Израиля.

Дом, в котором я живу, не увенчан чердаком, и несчастный чемоданчик много лет провёл на антресолях между дверью и потолком, в компании партизанской папахи, деревянной ложки и миски.

Но однажды ночью, когда молния расколола мой сон, я увидел чемоданчик в глубине антресолей. Встал, как лунатик, и вернул его с другой планеты на землю. Раздался злобный скрежет: крышка нехотя поддалась.

Будто открываешь собственный гроб и видишь, как тебе машет рукой твой скелет.

Записные книжки, сломанные часы без стекла и без стрелки, — когда-то мама подарила их мне на бар мицву, и теперь они всегда показывают правильное время, старые письма (одно написано на бересте, срезанной с дерева возле светлых Гор Тьмы), и среди всего этого — листок бумаги с жёлто-зелёно-фиолетовыми кляксами, похожими на засохшие фиалки, — бывает, найдёшь такую в старинной книге, купленной по дешёвке у букиниста. Буквы, скачущие вверх-вниз, словно ребёнок учился писать, проступают всё яснее:

Теперь я знаю точно: в устрицах на дне чемоданчика скрыты жемчужины, к которым нельзя прикасаться.

Хватит тут рыться. Я закрываю чемоданчик и кладу в изголовье.

Читаю в темноте свои горящие мысли:

Где я? (Кто я — это уже другой вопрос: всегда тот же самый и всегда другой!) Да, я опять у тёти Малки в Москве, на Русаковской улице… После встречи с мёртвой мамой в Понарах я опять приехал в свой временный дом, к тёте Малке.

Зима тысяча девятисот сорок пятого.

«Извини, что у меня слова прыгают, как слепые птицы по веткам», — вытатуировано на треснувшем зеркале. Когда я смотрю в него, они выскакивают через трещину из серебряной клетки и клюют меня в лицо.

Во-первых, мне стыдно своей руки, которой я пишу, во-вторых, я не знаю, что Пайке ответить. Думаю: «Письма надо посылать через сновидения или писать на бумаге сновидений. И чтобы создатель снов был почтальоном».

Это мои друзья, их просьба многое для меня значит. Мои горящие мысли освещают им лица.

С утра беру письмо и начинаю бегать по кабинетам. Слова и правда прыгают, как слепые птицы по веткам, и долбят клювами. Всюду слышу один и тот же казённый ответ: протезов ждут тысячи военных, в том числе генералы.

Как выражается старший сын тёти Малки, «непутёвый» Вера: «Пусть Мессия говорит хоть по-турецки, лишь бы я слышал его голос».

И вот я услышал его голос. Он спросил, но не по-турецки, а по-русски: могу ли я прочитать поминальную молитву?

Из голоса вырисовывается человек. Худое, белое как мел лицо. Чёрная шляпа. Костюм чернее тени, хотя сегодня солнечный летний день, нагой, как Адам и Ева, до того как попробовали от древа познания. Нет, как Адам и Ева, после того как они попробовали от древа смерти.

Я навещаю мёртвую маму у дымящегося кратера в Понарах, и человек в чёрном спрашивает: могу ли я прочитать поминальную молитву?

— Да, могу, — говорю я, — только скажите по кому.

— Леонид Маркович. Это мой отец.

Я читаю молитву по его отцу. Человек в чёрном одевает глаза в белый платок, как в саван.

— Будете в Москве — заходите. Вот моя визитка.

Он склоняется над кратером, отступает на несколько шагов, поворачивается и исчезает в чреве автомобиля, который ждёт наверху, где висят обрывки колючей проволоки.

Признаюсь: до сих пор я даже не взглянул на визитку. Но сейчас незнакомое чувство подсказывает: найди её. Кто этот человек в чёрном, который одел глаза в белый платок, как в саван?

Чувство не обмануло: человек в чёрном оказался высокопоставленным чиновником из министерства.

Он присылает за мной шофёра в двубортной куртке с медными пуговицами.

Я рассказываю, зачем приехал. Читаю Пайкино письмо, переводя с листа на русский.

— Читайте по-еврейски, — тихо говорит человек в чёрном, — я понимаю.

Читаю: «Извини, что у меня слова прыгают, как слепые птицы по веткам. Я пишу ртом… Держу карандаш зубами».

И вижу, что его лицо становится белее мела, как тогда, в Понарах.

— Эта женщина — землячка вашего отца. И у других женщин та же беда: им нужны деревянные руки и ноги. И Бубеле с улицы Гаона тоже.

Дверь открывается перед шеренгой деревянных людей. Они пришли со мной попрощаться: лесок, у которого ветви в доме, а корни на улице. Впереди Пайка. Я сразу её узнаю. Всё те же молодые, ярко-алые губы.

Я пожимаю твёрдые деревянные руки, как живые. Вот её подруги: Юдис, Мишель, Яблонка, Розетт, Сельма, Темерл… Внизу — Бубеле с улицы Гаона на трёхколёсной тележке.

Отовсюду слетаются птицы и поют у них над головой.

Самые красивые женщины на свете!

Они подают мне деревянные руки: из их плеч и локтей растут ветви с невиданными плодами.

Я провожаю их вниз по лестнице.

Лесок торопится домой, домой.

Впереди — Бубеле, сказочная лесная дева.

Пайка берёт меня под руку:

— Что меня мучает больше всего: Бома Зайчик жив? И если жив, у него руки тоже деревянные? Если нет, вдруг он не будет меня любить, вдруг не захочет обнять.

Ни с соседкой за стеной, ни с её мужем я ни разу даже словом не перекинулся.

Случайно встречались у дверей, на лестнице, на улице, иногда в каком-нибудь кафе и только кивали друг другу, раз уж так принято. И я, и она, и он.

Редко-редко они давали себе свободу высказаться, когда я находился рядом, и, если это случалось, мое ухо щекотали звуки испанского языка. Даже их кошка, дама с роскошными усами, мяукала на языке Сервантеса.

По табличке на двери я знал, что их зовут Клара и Мануэль. Мануэля, чтоб не сглазить, Бог одарил немалым горбом. А Клара всякий раз, когда я её видел, вызывала одну и ту же мысль: женщина с чужим лицом. Чьё у неё лицо, я не знаю. Не знаю даже, кто такая она сама.

Однажды, осенней ночью, соседка за стеной сломала стену молчания между нами. Клара вошла ко мне без церемоний, как к старому знакомому, и голосом, похожим на звук лопнувшей струны, очень тонким и благородным, попросила, чтобы завтра я пришёл на похороны её мужа.

Она говорила не по-испански, а на языке, который мне близок. Но и этот язык дрожал испанской мелодией.

— Мануэль не проклинал смерть. Только показал ей фигу и угас.

Помню это кладбище, когда оно только родилось, и вот оно уже пригрело дедов, бабок и внуков.

Сколько пальцев осталось у двоих солдат-инвалидов, столько народу, считая меня, Клару и могильщика, было на похоронах.

По лицу Клары дождём струилась чёрная вуаль.

После «Эйл моле рахамим»[50] у глиняного холмика остались двое: я и Клара. Холмик напоминал горб Мануэля. Могу поклясться, Клара тоже так подумала.

Наши ноги прилипли к сырой глине вокруг могилы. Эта глина, подумал я, объединяет нас. Она — наша пища, наша вечная диета.

На могилу Клара уложила спать букетик хризантем. Потом, освободившись от глиняной гравитации, подошла ко мне:

— Всех этих, кто только что ушёл, я не знаю. Друзья Мануэля. Он с ними в бридж играл. Мои друзья тоже здесь, но их не видно.

Я огляделся по сторонам. Где же её друзья, за надгробиями, что ли, прячутся? Но вокруг не было ни одной живой души.

— Знаете, кто мои друзья? Это слёзы.

Из-под чёрного дождя вуали сверкнули две маленькие молнии.

Вскоре пошёл настоящий дождь. Капли запрыгали по холмику, как рыбки из ячей тяжёлой растянутой сети.

— Я провожу вас домой. Адрес я знаю. — Я взял Клару под руку.

Прислушиваясь к шуму дождя, я подумал: это не дождь шумит, а мертвецы воюют под землёй. Как же потом узнать, кто выиграл войну?

Кларина вуаль выросла, накрыла нас обоих, накрыла всё кладбище. Потемнело, как перед бурей.

Клара открыла, мы вошли, она сняла чёрную вуаль, и стало светлее. Так выглядит жемчужина, когда её вынимают из раковины.

Я присел за столик, инкрустированный фигурами ацтекских богов. На стене висел портрет Мануэля. Гораздо моложе, чем когда я его знал. Усы — как два серпа. Лацканы увешаны медалями. И никакого горба.

Клара исчезла на кухне и вскоре, держа спину очень прямо, вернулась в комнату с двумя чашками кофе. По её лицу пробежал оттенок хризантем, оставленных на могиле. Она села напротив. Глотнула чёрный напиток, и молния опять сверкнула в её глазах.

— Я знаю, о чём вы думаете…

— О чём думаем мы оба: вы много лет носили чёрную вуаль внутри, пока на кладбище не достали её из-под кожи и не надели сверху.

— Хватит думать, о чём не положено. Чем читать чужие мысли, прочтите лучше цифры.

Клара закатала рукав тонкой блузки и протянула ко мне руку, словно выточенную из слоновой кости.

Я увидел ярко-синие выколотые цифры.

— Хорошо, что мы не знаем друг друга, даже если можем читать чужие мысли. — Клара спрятала цифры под рукавом. — Я знаю, что вы думали, когда наши взгляды сталкивались без слов. Вы думали: высушивая грязь, солнце не становится грязным.

— Нет, Клара, такого мне в голову не приходило. Я думал вот что: вы женщина с чужим лицом.

— Раз вы смогли так подумать, пусть рассыплется невидимая стена между нами! — Обоими кулаками она ударила по ртути воздуха над столом, и ртуть шариками раскатилась по всей комнате. — Никто до вас не заметил этой страшной правды. Если вы смогли так подумать, я сниму перед вами губы.

В комнате нас было четверо: Клара, я, портрет Мануэля и кошка — дама с мужскими усами. Наверно, Клара не захотела говорить при свидетелях и предложила сесть на застеклённом балконе за парчовыми шторами.

Она принесла ещё две чашки кофе, и меня не удивило бы, если бы она стала пить, глотая своих друзей — слёзы.

— Чем дольше живу, — начала она, — тем сильней во мне вера, что я пока не родилась. С другой стороны, есть во мне ещё чья-то жизнь, не моя. Про самоубийцу говорят: покончил с жизнью, а ведь на самом деле он покончил со смертью. Сейчас объясню. Если не скажу этого теперь, то на этом свете не скажу уже никогда. Как я только что выразилась, сниму перед вами губы.

— Не слышал раньше такого выражения.

— Оно не моё. Так говорят там, откуда я приехала.

— Но губы — ваши.

— Наверное.

Звонит телефон. Клара исчезает за шторой и вскоре возвращается:

— Друг Мануэля. Из тех, с кем он в бридж играл. Хочет приехать меня поддержать. Но я сказала, не сегодня, плохо себя чувствую. Я сняла трубку, чтобы нам больше не помешали.

Внезапно град — железная саранча — набросился на балкон и в одно мгновение сожрал электрический свет. Когда опять стало светло, саранча сползала по стёклам, в агонии трепеща крыльями. Передо мной сидела другая женщина: женщина со своим истинным лицом.

— Вот теперь я настоящая Клара. Если ваши глаза хотят пить, пусть пьют моё лицо, пока оно не прогоркло, — улыбнулась она надтреснутой улыбкой. — Вечно лишь прошлое, которого уже не существует. Раньше я была своей лучшей подругой, Гелой. Это моя подруга детства. Мы обе были единственными дочерьми. Кроме мамы, я никого не любила так же, как Гелу, девочку со светлыми волосами и светлой душой.

Не будет большим преувеличением, если я скажу, что в лагере смерти мы друг с другом делились воздухом. Дьявол — не предатель, но я её предала: когда сожгли маму, я больше не могла жить. Я побежала к электрической проволоке, чтобы тоже сгореть. Но мне не повезло. Охранники с электрическими собаками решили, что я хочу бежать из лагеря. Меня схватили и приговорили к повешению. Сколько же мне тогда было? Восемнадцать. И хотя жизнь так коротка, а смерть так долга, меня это не беспокоило. Лишь бы освободиться. Когда мне явился ангел смерти, я поцеловала его.

И опять удача от меня отвернулась: когда перед толпой согнанных кнутом женщин офицер выкрикнул мой номер, Гела рванулась к виселице. Одна зажала мне рот, другая вцепилась в плечо, и никто не успел и глазом моргнуть, как Гела уже качалась между дымом и землёй.

Тогда её лицо и приросло ко мне. Да, я осталась в живых и живу с чужим лицом.

Клара выключила свет на балконе.

— Не хочу, чтобы вы видели двух женщин, когда с вами разговаривает одна. Есть и ещё одна причина: соседи увидят свет, придут.

От града не осталось и следа.

Ночь всеми звёздами заглядывала на балкон.

Я прервал молчание:

— Может, я тогда и звёзды погашу? Видите, как низко они опустились, как близко? Им даже не надо высаживать стёкла, чтобы к нам войти.

— Нет, если бы я хотела жить, они бы меня спасли.

— Как?

— Почти все женщины из лагеря остались лежать в яме застреленными. А я — мёртво-живой.

Ночью яма засветилась драгоценными камнями, жертвы успели их припрятать. Та, которая сняла перед вами губы, выплыла из акульей пасти земли. Трудно было отличить рассыпанные бриллианты от рассыпанных звёзд. Злое начало было велико. Видно, Гела решила меня испытать. Но я выдержала экзамен: схватила пригоршню звёзд и бежала с ними. Меня поглотил и спас — лес.

В лагере Гела рассказала мне о младшем брате своего отца. Этот брат жил в одной испаноязычной стране. А я рассказала Геле о тётке за границей. Мы надёжно записали в памяти их имена и адреса.

Оставшись в живых, я захотела попробовать медовый вкус небытия. Я спрашивала себя: «Зачем создан человек?» И сама себе отвечала: «Чтобы он мог задавать вопросы…»

Я стала как запечатанная бутылка с тайной затонувшего корабля. Бутылка, которую последний живой матрос успел запечатать и пустить по волнам. Куда волны меня принесут, чьи руки выловят из воды и узнают тайну моей жизни?

Тогда моя тётка уже пребывала в раю, там, куда рано или поздно попадают все тётки. Я написала младшему брату Гелиного отца. Жёстко, без сантиментов рассказала, как Гела выхватила у меня петлю.

Очень скоро от него пришла телеграмма: чтобы я оставалась там, где я есть (я тогда находилась среди освобождённых в Ландсберге), и он прилетит меня увидеть.

Чем его так разбередило моё письмо? Я почти не успела об этом поразмышлять: он приехал. Насколько я поняла, хотел не только увидеть лучшую подругу Гелы, но и себя показать: коренастый, низенький, ростом мне по плечо. Череп с залысинами, мышиная седина. Ладно бы хоть шляпой голову прикрыл — так нет же; хоть бы борода была пострижена, причёсана, без колтунов — нет; хоть бы широкое пальто надел, чтобы горба было не видно — нет; так мало того, при первой же встрече он сделал мне подарок — жуткий приступ астмы. Я подумала, сейчас загнётся. А ведь мы и разговаривать-то не могли. Я не знала испанского, а он — ни одного из двух языков, на которых я говорила. Но самое интересное: мы друг друга поняли. И если бы мы оба были глухонемые, всё равно поняли бы. Как вы догадались, это был Мануэль.

В нём привлекало именно то, что он выставляет напоказ лысоватый череп, ужасную бороду, острый горб и астму. Его родство с Гелой тоже сыграло роль. Признаюсь: будь он молодым, стройным красавцем, я бы не смогла к нему прикоснуться.

Меня не смутило даже, что в своей испаноязычной стране он разводит лошадей. Едва закончился приступ астмы, он тут же показал мне серию фотографий со своими лучшими конями. По-испански, вставляя еврейские слова, он рассказывал о них с такой страстью, с такой нежностью, что так даже герои любовных романов не говорят.

Мануэль увёз меня с собой. Я вышла за него замуж.

Каждый из нас начал играть свою роль: Мануэль разводил лошадей, а я писала воспоминания. Писала для единственного читателя: для Гелы.

Детей у нас не было. Да, Мануэль с гордостью рассказывал мне, что у него есть замечательный сын, Цезарь. Один из его жеребцов. Этот Цезарь трижды брал первый приз на скачках. Но после третьей победы случилось несчастье. Цезарь упал и сломал обе передние ноги. Его забальзамировали и поставили в мавзолей, специально для него построенный. Народ не перестал поклоняться своему кумиру.

У меня к Мануэлю никаких претензий. Его любви хватало и на меня. Ему дали медаль за развитие коневодства в стране. На церемонии вручения, в присутствии президента, он выкрикнул во весь голос: «Кто сказал, что Бога нет? Моя жена — вот Бог!»

Неужели ночь за окном рассеклась, и день шагает посуху, как при исходе из Египта?

Клара дремлет с открытыми глазами. Лицо медленно меняется, словно тлеющие угли превращаются в белёсую золу. Сейчас она Клара, а сейчас Гела. Может, она бросила себе в кофе таблетку снотворного?

Я ужасно хочу дослушать её историю до конца. Если она уже сняла передо мной губы, второй раз она этого не сделает. Но я должен обуздать свой эгоизм и оставить её в покое. Я накрываю её шалью и отступаю на несколько шагов.

Клара вздрагивает.

— Мой дорогой друг и сосед, не оставляйте меня в одиночестве, вернее, в моей двойственности. Я почти всё рассказала. Вы же писатель, да? Не понимаю, неужели вам не любопытно узнать судьбу моих воспоминаний, сотен исписанных мною страниц?

— Клара, поверьте, я всеми силами задушил в себе любопытство. Не думайте, что я хотел попросить почитать, чтобы посмотреть на ваши раны. Мне и своих хватает.

— Вы имеете право попросить. В любом случае вы должны знать. Так слушайте же: как я уже сказала, каждый из нас играл свою роль. Мануэль занимался коневодством, я писала воспоминания. А потом в стране произошёл переворот. Всё рухнуло, в том числе и дело Мануэля. Цезарь тоже потерял трон, его выкинули из мавзолея. Толпа склонилась перед другим кумиром, двуногим.

Мануэль вспомнил, что в детстве ходил в хедер и что у нас теперь есть своя страна. Так же быстро, как он прилетел в Ландсберг и забрал меня в говорящее по-испански захолустье, Мануэль бросил павших лошадей, и вот мы оказались в Израиле.

Есть такая китайская пословица: кто едет верхом на льве, тот боится слезть. Это в точности про меня, хотя я ездила не на льве, а на коне.

Итак, что же случилось с моими воспоминаниями? Я писала их только для одного человека: для Гелы. Перед отъездом из той страны я прочитала их Геле и сожгла. А что мне оставалось? Завещать, чтобы их сжёг кто-нибудь другой, как поступил Кафка? Его лучший друг Макс Брод потом показал ему язык.

Давненько же я не видал своего земляка! Тысячу лет, не меньше. Хотя что значит не видал? Как раз таки видал в ту последнюю ночь и в тот вечер, когда закат, хрипя, тонул у горизонта и искал соломинку, чтобы ухватиться. Это было словно в царстве, где каждый человек — полноправный гражданин, но никому не известно, как это царство называется. А называется оно: Царство Сновидений.

Бывает со мной такое, и совсем не редко: сперва художник выписывает в моём Царстве Сновидений чьё-то лицо, закат, бурю, а потом вся композиция воплощается в действительность. Если, конечно, можно сказать, что жизнь — это действительность.

Почему я об этом рассказываю? Потому, что мой земляк, герой или антигерой этой истории, — живой человек, который спрыгнул с тёплой картины в моём Царстве Сновидений, написанной художником в ту последнюю ночь.

Зовут его Карпл Фингергут. Казалось бы, человек с фамилией, которая означает «напёрсток», должен быть портным или хотя бы иметь портных в роду. Однако ничего подобного. Он утверждает, что фамилия никак не связана ни с его ремеслом, ни с ремеслом его отца, деда и прадеда.

— И чем же ты занимаешься, Карпл?

— Да ничем.

— Отличная профессия. А живёшь-то с чего?

— А с ничегонеделанья и живу.

— Выходит, труд ты невысоко ценишь. Свободный человек.

— Пусть за меня мои рабы трудятся.

— И кто же они, твои рабы?

— Солнце, луна, земля, дождь. Они работают на меня, не получая ни гроша. Птица даром поёт для меня, и я ей аплодирую.

— А как же кусок хлеба, чтобы душа в теле держалась? Птичка-синичка не может только щебетать, иногда и поклевать надо. Журавля в небе маловато будет, нужна и синица в руках…

Вот так завязался наш разговор, когда мы случайно встретились и сразу узнали друг друга на набережной в Тель-Авиве.

Закат, прохрипев, выплюнул последнюю волну. В море купальщики всё ещё плавали сажёнками. Другие, в одеждах из прозрачного лунного шёлка или вовсе в чём мать родила, валялись на песке. На променаде зажглись фонари — внуки утопшего заката. Народ прогуливался вдоль берега, глотая наготу тех, кто с наступлением ночи не смог оторваться от водного магнита.

Но тут я спохватился, что, отпуская свои мысли порхать вокруг тех, кто не смог оторваться от водного магнита, я обижаю своего земляка.

— Слушай, Карпл, если у тебя есть время, проводи меня до Яффо. Там у моего друга сегодня выставка открывается, я обещал прийти. Если любишь живопись, вместе зайдём в галерею. Прогуляемся, заодно поболтаем по дороге.

Карпл насупил брови.

— Если кто-нибудь скажет тебе: «У меня нет времени», значит, он недостоин, чтобы время ему принадлежало.

Мой земляк приставил мне ко лбу палец, как пистолет.

— Насчёт вопроса, который ты только что задал: а как же кусок хлеба, чтобы душа в теле держалась? После того как мне вырвали зуб мудрости, я поумнел. Я больше не ем!

Когда он выстрелил из пальца-пистолета последней фразой, ему стало легче перетирать мысли.

— Как все люди, так называемые венцы творения, я тоже немало лет был убийцей кур, коз и телят, пока… Пока средь бела дня вилка, которую я воткнул в куриный пупок, предательски не набросилась на меня, пытаясь уколоть. Нож кинулся ей на помощь. Я еле спасся бегством. Вилка и нож были посланниками зарезанных кур, петухов и прочих Божьих созданий. Да, они пришли отомстить за пролитую кровь и удовольствие, которое мы получаем, поедая несчастных жертв. И я дал обет: не убивать и не участвовать в убийстве невинных созданий. Тогда же я перестал есть хлеб. Ведь, как ты знаешь, его тоже режут, сначала серпом, потом ножом. К обету не есть мяса я добавил обет не есть хлеба. Лишь тогда вилка и нож меня простили. И мне хорошо. Я живу, ничего не делая.

Огни Яффо созревали, вырастали перед глазами, как светящиеся грибы. Напротив Хасан-Бека, мечети с наклонившимся минаретом, мы присели отдохнуть на плоский прибрежный камень. Он излучал тепло, словно под ним спрятался кусочек солнца. Волна приникла к моей ушной раковине, прислушалась и забрала из неё плач моря.

Когда мы встали и двинулись дальше в сторону Яффо, я задал земляку глупый вопрос:

— А всё-таки, братец, я по лицу вижу, ты иногда что-то грызёшь. Ты будто из мёртвых воскрес, но что едят воскресшие, мне не известно.

— Конечно, грызу, конечно, ем, как же иначе? Я ем стекло, только стекло. В первый раз меня совершенно бесплатно угостил им погром у нас в городе. На всех улицах и переулках морозным узором лежал слой осколков. Он походил на манну в пустыне. Не поверишь, я попробовал, пожевал немножко, потом ещё чуть-чуть и насытился. Я не стал собирать этот небесный хлеб к себе в сумку. Был уверен, что завтра он снова выпадет. И не ошибся.

Я прошёл десятки городов, и он выпадал повсюду. Я нигде не голодал. Надо сказать, у каждого сорта стекла особенный вкус. Вот, например, вино. Бывают ведь разные вина: кислое, сладкое, кармель, бургундское. Надо в них разбираться. Так и со стеклом. Самое вкусное, пожалуй, синее, просто пальчики оближешь. Красное тоже ничего, вишню напоминает.

В лесах мне осталось питаться только травой, кореньями, орехами да рябиной. Лягушек и дятлов я щадил. Да, и заключил договор с червями: я не буду есть их, а они меня.

Когда кончилась война, я опять стал стеклоедом. Даже выступал в цирке Медрано. На арену выносят поднос с тремя стаканами чая. Я кладу сахар, добавляю по ломтику лимона, выпиваю чай, а потом разжёвываю и съедаю стаканы. Однажды кто-то из публики закричал, что я мошенник, что стаканы тоже из сахара. Тогда я пригласил неверующего на арену. Принесли ещё три стакана чая, и я предложил ему выбрать любой, выпить чай, а затем съесть стакан. Он больше не кричал: «Мошенник!» Это стоило ему пол-языка. Другие два стакана я выпил и съел сам.

Да, есть стекло надо уметь. Этому искусству надо учиться. Стеклоед никогда не болеет. Микробы ему нипочём. Вот, пощупай-ка мускулы. Как сталь! Да не бойся, не укушу.

Карпл Фингергут приободрился. Потянул меня за рукав.

— Ты тоже неверующий. Ну, ничего, не ты первый, не ты последний. Что-то мне пить захотелось. Давай куда-нибудь зайдём.

Мы вошли в дешёвую кафешку.

— Один стакан чая, — бросил он официанту.

Мой земляк положил две ложки сахара, размешал, добавил ломтик лимона, выпил и разгрыз стакан, как яблоко.

Потом разрезал воздух алмазной улыбкой.

— Кстати, самое главное: ты имеешь право знать, с кем тебе выпала честь разговаривать. Это не тот Карпл, с которым ты был знаком когда-то. Теперешний Карпл — основатель секты стеклоедов. У меня сотни учеников и последователей. Было бы здорово, если бы ты тоже присоединился.

Из переулка в старом Яффо пламенем вспыхнула галерея. К ней тянулись седовласые любители живописи. Были среди них и художники, которые заранее решили, что картины моего друга слишком старомодны.

У входа мой земляк снова приставил мне ко лбу палец-пистолет.

— Да, питаться стеклом надо уметь, этому искусству надо учиться.

Не светлый ангел борется с тёмным в головах умирающего, но человек, вылепленный из земли и глины, ловит в головах умирающего его невнятное бормотание.

Солнце, золотая пиявка, уже высосало цвет из его лица.

Отходит трубочист Эля. Его пальцы, обугленные щепки, которые чудом ещё не рассыпались в прах, из последних сил шарят вокруг, пытаются ухватиться за руку единственного друга.

— Малыш, ты только вчера родился, да?

Малыш уже давно стал дедом. А трубочист Эля — точно такой же, как тогда: как лунатик, шагает по чёрному снегу на смёрзшихся крышах, за спиной привязанное верёвкой ведёрко, и в нём — родившийся вчера малыш.

Трубочист Эля блуждает по крышам, перепрыгивает с одной на другую, за спиной — привязанное верёвкой ведёрко, и в нём — малыш, помазанный на царство печной сажей.

Внизу дома окружены огненными кольцами.

— Малыш, ты только вчера родился, да?

Человек из земли и глины, тот, который ловит в головах умирающего его невнятное бормотание, не знает, что ответить. Но знает, что трубочист Эля вытащил его из трубы, помазал на царство сажей, посадил в ведёрко, прорвался через огненные кольца и принёс крестьянке, а добрая женщина спрятала его в хлеву среди больших, тёплых коров.

— Малыш, постучи мне по сердцу, сильнее — «Ал хет»[51]: грешен я, не спас из другой трубы твою сестрёнку.

Человек, сидящий в головах умирающего, уже не может сдержать галоп своей немоты.

— Эля, ты же сам мне рассказывал, что крыши были скользкими, как змеи. Ты упал вместе со мной и покалечился. А мне повезло. Меня защитила жесть ведёрка. Как же ты мог подняться наверх из огненных колец внизу?

— Малыш, если так, я возьму с собой в дальний путь один вопрос: почему Бог не был тогда трубочистом?

В пачке газет и газетёнок, что приходят ко мне пешком и прилетают на самолёте изо всех уголков мира, мне бросилось в глаза одно имя, обведенное чёрной рамкой: Бера-Лейб. Знакомое имя.

Бывает, колесо перекашивается и слетает, не удержавшись на оси, когда телега несётся под гору. Вот так и время перекосилось, слетело со своей оси и колесом упало к моим ногам. И пусть другие воспоминания, как собаки, рвутся с цепи, рычат и завывают! Сейчас я расскажу о времени, которое колесом лежит у моих ног, а ты, Бера-Лейб, на том свете услышишь и вспомнишь, что произошло когда-то на этом свете, где мы встретились и я сыграл в твоей любви довольно необычную роль.

Насколько неожиданно я увидел тебя в чёрной рамке, настолько же неожиданно я увидел тебя в первый раз. Это было в библиотеке Страшуна много-много лет назад, если про годы вообще можно сказать «назад» или «вперёд».

Даже звёзды хотят читать в библиотеке Страшуна! Они приходят, но в библиотеке слишком много народу, и их не пускают. Им остаётся читать только развёрнутый снежный свиток на улице.

А внутри над двумя длинными столами в зале склонились алчущие лица. И хотя мысли читателей и рыдают, и смеются, и бьются, и кричат, здесь необыкновенно тихо. Шёлковые пальцы листают шёлковые страницы. Слышно, как за окном падает каждая снежинка; слышно, как растут волосы.

Здесь я читаю, учусь, в основном зимой, со второй половины дня до позднего вечера; вхожу, как только открывается тяжёлая дверь библиотеки, и ухожу, когда колокольчик звоном разбивает тишину: «Спокойной ночи».

Передо мной «Так говорил Заратустра». Мой мозг превратился в улей. Со страниц в него влетают огненные пчёлы. Поднимаю голову, чтобы переварить очередную порцию горького мёда, и вдруг вижу напротив незнакомое лицо, которое тоже нелегко переварить, столько муки в каждой его черте, в каждой морщинке. Лицо аскета, бледное, как головка чеснока.

Кто этот молодой человек, воплощение одиночества? Он не читает, не занимается, только перелистывает страницы. Какой злой дух не впускает его внутрь? Но, может, он листает и читает себя, а я не вижу? Вижу только отчаяние, дрожащее на его висках.

То же самое завтра, то же самое послезавтра. И всякий раз, где бы я ни сел, ты — напротив. Не иначе как ты явился, чтобы затуманить учение Заратустры. Я решаю: надо познакомиться со своим визави. И когда колокольчик снова разбивает звоном тишину и читатели встают и по аллее между двумя столами направляются к выходу, я не спускаю с тебя глаз, стараюсь не потерять.

Пройдя через железные ворота с двумя фонарями, в которые забрались две звезды, ты поворачиваешь налево, к еврейскому кварталу, в ночь. Стекло луны покрыто морозным узором. Твоя изголодавшаяся тень одета теплее, чем ты. Любопытство — моя натура, я иду за тобой по следу в лабиринте переулков. И вдруг вижу: ты замертво рухнул в сугроб, и его клавиши всхлипнули под твоим телом.

Так мы познакомились. Зимней ночью у сугроба.

Наверно, Бера-Лейб, у твоих родителей было хорошее чувство юмора, если они, когда ты родился, запрягли в одну упряжку двух разных зверей[52]. А может, эти звери помогали тебе нести твою измученную душу?

В ту ночь я узнал, что ты бежал в Вильно из Слонима; что твой отец — мельник, которому жернова перемололи жизнь. На мельнице за городом ты был его правой рукой. У тебя в голове поселились птички и, пока не случилось несчастье (что за несчастье, я тогда ещё не знал), пели в ней. Теперь ты живёшь недалеко от того самого сугроба, в комнатушке у пекаря. Он не только не берёт с тебя платы, но и сам доплачивает несколько злотых за то, что ты отлично разбираешься в сортах муки, которую грузчики на припорошённых плечах приносят в пекарню.

Лишь через пару недель, когда мы уже перешли на «ты», ты стал разговорчивее. И на вопрос, почему упал в сугроб, ответил:

— Потому что я хочу покончить с жизнью, но не знаю как.

— Хочешь сказать, ты до сих пор ни разу не умирал?

— Не смейся надо мной. Если ты поможешь мне покончить я с жизнью, я этого никогда не забуду.

— Давай-ка, Бера-Лейб, выкладывай свои секреты. Давеча ты сказал: «До несчастья». Что это за несчастье?

— Я влюбился…

— С каких пор влюбиться — это несчастье?

— Её отец ювелир, ему это не нравится. Упёрся как бык: «Сын мельника тебе не пара. Твои чёрные косы скоро побелеют от муки». Она согласилась бежать со мной, но потом всё же предпочла мне отца.

— Кто она, как зовут красавицу, ради которой ты готов принести себя в жертву?

— Её зовут Минда.

— И ты хочешь покончить с собой из-за девушки с таким именем? Если бы так звали хоть принцессу, я бы в неё не влюбился.

— Её губы на вкус как птичье молоко.

Услышав такие слова, я сразу проникся к тебе глубоким уважением.

— Знаешь что, Бера-Лейб, я заколдую её и доставлю прямо сюда, в каморку у пекаря.

— Не знаешь ты её отца.

— Да пусть хоть десять отцов встанут на пути, они меня не остановят. Я напишу этой Минде такое любовное послание, что она тут же растает и прибежит. Ты перепишешь его своей рукой, чтобы она ничего не заподозрила. Но надо, чтобы ты рассказал мне об этой девушке, о вас обоих, о вашей любви. Всё до мельчайших подробностей: как она выглядит, какие украшения носит дочь ювелира, какую еду предпочитает, холодные или тёплые у неё ушки. Тут любая мелочь важна. И ещё я должен знать, делал ли ты ей комплимент, что её губы на вкус как птичье молоко.

— Делал.

— Бера-Лейб, я напишу Минде такое письмо, что оно поднимет её и принесёт сюда, как орёл.

Я сгрёб мысли, как сено граблями, и сочинил послание. Я вложил в него всю свою ревность, всю тоску по другой девушке. Не обошлось в письме и без стихов, которые проклюнулись у меня в голове. И ты, Бера-Лейб, переписал письмо своей рукой, положил в конверт, и оно благополучно добралось до Минды.

Мы, твои ноги, тоже можем кое-что рассказать.

Наверно, ты больше ценишь руки, потому что они могут держать перо или нож? Потому что могут ласкать и душить? У нас тоже есть пальцы, но они никому не причиняют зла. Они никогда не пытались впиться ногтями кому-нибудь в горло.

Твоя правая рука не угонится за нами, если мы начнём рассказывать твои секреты. Тысчонку могли бы рассказать, не задумываясь. Но нам суждено рабски тебе служить. Ты редко поминал нас добрым словом. Но ещё неизвестно, чьи следы окажутся глубже и продержатся дольше, наши или твоих рук.

А ты знаешь, что твои ноги мечтают? Тоскуют? Молятся?

Я расскажу одну короткую историю. Это было много лет назад, но прошлое для меня — такое же настоящее, стоит только руку протянуть. Сознание бьётся во мне, словно это моё сердце. Бьётся не столько ради меня, сколько ради моего соседа по двору на берегу реки Вилии.

Его имени во дворе не знали и за глаза называли «этот Никто». Или просто: Никто. А в глаза называли «уважаемый сосед». Аптекарь из нашего двора обращался к нему: пане сосед.

Жил он в дальнем углу, возле сарайчиков, где жильцы держали всякое барахло и берёзовые дрова, по осени купленные у мужиков на зиму.

У двери, где жили Никто и его жена — а у неё-то имя было, её звали Деревянная Блума — стояла на страже груша-дичок, чьими плодами кормились разве что вороны.

Единственной трубой, над которой зимою не вился дымок, была труба Никого и его жены, Деревянной Блумы.

Думал я думал и наконец додумался, почему труба моего безымянного соседа вместе с дымом испустила дух: да потому, что Никто — это дым и есть!

А если оно так, работала дальше моя мысль, то отец и мать Никого — огонь! Но почему у их сына, моего соседа, нет имени, всё равно оставалось загадкой.

Во дворе ненароком подслушали, что Деревянная Блума обращается к нему не так, как принято звать людей или даже собак и кошек. Она зовёт его: он. Он обедать будет? Он в баню собирается?

Бывает, среди ночи кто-то стучится в нашу дверь над скрипучей лестницей. Я вскакиваю с кровати (у меня есть привычка допоздна читать лёжа) и с любопытством спрашиваю:

— Кто там?

Из-за двери раздаётся негромкое покашливание:

— Никто.

Я прекрасно знаю, что это мой сосед, но прикидываюсь дурачком:

— Что вам надо? Как вас зовут?

Он притворяется ещё большим дурачком, чем я:

— Говорю же, Никто. Открой.

— Если там никого, так я и открывать не буду, — нахально отвечаю я, но мне тут же становится его жаль, и я отодвигаю засов.

В свете подвешенной к потолку керосиновой лампы его усы кажутся золотыми. От него пахнет водкой.

Разве дым может быть пьян? Но кто же тогда пьян, если не дым!

— Чем могу помочь, уважаемый сосед? — Я пододвигаю ему табуретку.

— Будь добр, одолжи иголку.

Или:

— У тебя луковицы не найдётся?

Или в другой раз:

— Звезду не одолжишь? Я верну.

Чего только не рассказывали о нашем соседе по имени Никто и его жене Деревянной Блуме!

1) Блума родила от него троих деревянных детей, двух девочек и мальчика. Дочки сгорели на свадьбе прямо под балдахином, а сын — это не кто иной, как груша-дичок в углу двора.

2) Никто — лунатик. В лунную ночь видели, как он ходит по крышам и играет на скрипочке; что сама луна ходит по крышам, играя на скрипочке, никого не удивляло.

3) Нашего соседа приговорили к повешению за то, что он стрелял в какую-то большую шишку. Но как только его подвели к виселице, она исчезла.

Есть ли в этих россказнях хотя бы толика правды, я не знаю. Но и на этом свете, и на том готов поклясться, что именно этот человек постучался в дверь моего убежища в гетто.

Снег, заколотый, лежал на огороженном клочке земли. Сторожевые псы рвались с цепи к дрожащим снам.

Стук в дверь меня не напугал. Он показался мне знакомым. На миг я даже подумал, что я снова у себя дома, в мансарде над скрипучей лестницей.

Но всё-таки через щель я спросил, кто там, как спрашивал когда-то.

— Никто, — услышал я заново рождённый голос.

Я открыл.

Чиркнул спичкой и сразу его узнал. Он ни капли не изменился. Только усы стали другие: два отточенных серпа.

Но его слова не боялись, что острые серпы их срежут:

— Сегодня ночью я подожгу город. Быстро читай «Ашрей йойшвей вейсехо»[53]! И ходу, в лес!

Что пылало на рассвете? Наш огороженный клочок земли или четырёхугольное солнце?

То, о чём я собираюсь рассказать, произошло в конце пятидесятых, когда деревья, срубленные в польском лесу, проломили плотину и стремительно поплыли в еврейскую страну.

Их корни глубоко погрузились в земную твердь и дали обет не показываться солнцу — пока не придёт Мессия.

Тогда ко мне, редактору журнала «Ди голдене кейт», в мой отгороженный угол по истёртым серым ступеням, как муравьи, спасающие личинок из разорённого муравейника, тянулись десятки тех, кто остался в живых. В закрома вечности они несли рукописи, дневники, воспоминания о своих смертельных переживаниях, о войне и Катастрофе. Если всё это напечатать и переплести, то страданий, боли и незаживающих ран хватит на целую библиотеку.

Во мне развилось шестое чувство, способность, лишь пролистав рукопись, дневник, мемуары, узнавать, годятся ли они для журнала, потому что у меня не было сил всё от начала до конца перечитывать и переживать. Теперь я бью себя в грудь, раскаиваясь в ошибках, но без ошибок не было бы и раскаяния.

В один из дней, когда солнце уже повернулось на осень и запах спелых морских волн щекотал мне нёбо, я сидел в редакции за маленьким письменным столом. Левая рука лежала на книге, я ощущал её переплёт кожей ладони. Первый привет осени… Багряный жилистый лист влетел в окно, чтобы сказать «доброе утро» — иголкой кольнула мысль. И вдруг я и правда услышал «доброе утро», сказанное женским голосом.

Прежде чем я успел рассмотреть лицо посетительницы, мой взгляд зацепился за маленькие подсолнухи, которые будто росли на её старомодном платье. Когда я поднял глаза, женщина вздрогнула, и подсолнухи шевельнулись, как под лёгким ветерком.

Причёска женщины напоминала косматое облако. Редкие локоны парили надо лбом, а под ними гасли и опять вспыхивали глаза, как светляки в ночном мшистом лесу.

— Позвольте представиться, — заговорила женщина голосом охрипшей певчей птицы. — Меня зовут Лиза. Даже не знаю, как обращаться к редактору, который когда-то на моих глазах превращался из мальчика в юношу, на «ты» или на «вы». Но для начала я тебе или вам немного помогу. Раскрою карты: я не писательница. Даже сама не могу прочитать, что навечно во мне записано. Можно разве что напечатать моё молчание для слепого читателя.

Я закрыл дверь, чтобы нам не помешали, и придвинул к своему стулу тот, что стоял перед столом, чтобы между мной и посетительницей не было деревянной преграды.

— Лиза… Знакомое имя. Вот только не припомню, когда и как оно забрело в мою память. Давай лучше на «ты», может, тогда моя память быстрее смилостивится.

Облако её волос почти коснулось моих ресниц.

— Я помогу тебе вспомнить, кто такая Лиза: я была лучшей подругой твоей сестры Этеле, она в тринадцать лет умерла от воспаления мозга. Её мозг был забит высшей математикой и философией. Она знала больше учителей. Они частенько приходили к вашей маме рассказать, какая Этеле умница и как они ей восхищаются. Такой ученицы у них никогда не было.

Ничего удивительного, что такой мозг сгорел. Последний раз я видела тебя на похоронах. Ты взял веточку, наклонился над могилой и что-то написал на песке.

Лиза встала. В щёлочках глаз-светляков сверкнули слёзы.

— Если не помнишь меня, может, помнишь подсолнухи у меня на платье. Тогда оно, правда, было длиннее, но у меня изменилось только лицо, фигура осталась как прежде. Я ношу это платье уже очень много лет, и это неспроста. Мы не могли бы поговорить где-нибудь, где нас никто не услышит? Уши есть и у стен, и даже у рыб в море.

«У Бога, думаю, тоже есть уши», — хотел я сказать, но сказал другое:

— Хорошо, Лиза, давай спустимся вниз и найдём какое-нибудь местечко, где нет ушей.

Когда я хотел запереть дверь, Лиза быстро придержала её за ручку.

— Хоть я и не писательница, кое-что я редактору принесла: несколько замечательных стихотворений на русском. Не своих, не своих. Это стихи Этеле. Твоя сестра отдала их мне, до того как её увезли в больницу, где не сумели погасить её воспалённый мозг. Своего единственного ребёнка я не уберегла, а русские стихи Этеле — да.

Из-под подкладки старомодного ридикюля Лиза достала и протянула мне пачку тонкой бумаги, перевязанную красной бечёвкой.

— Но я хочу за это достойную плату: умный совет.

Едва стихи Этеле, перевязанные красной бечёвкой, оказались у меня в руках, я почувствовал, что Лиза тоже стала мне как сестра.

Меня охватила мучительная радость: неожиданно я получил доказательство, что Этеле существовала, что когда-то моя сестра действительно была живой, и это добавило жизненной силы мне самому.

И вот я открываю у себя в памяти каморку, где подруга моей сестры пряталась так много лет. Ясно вижу, как молоденькая Лиза, в платье с подсолнухами, приходит к нам в гости. Правда, приходит она не ко мне, а к Этеле, но, до того как они запираются у неё в комнате, я успеваю погладить Лизины тоненькие косички.

Эта невысокая, худенькая девочка не знала и знать не могла, что гораздо сильнее, чем её тело в купальном костюме цвета речной волны, прозрачном, как вода, отшлифованная солнцем, меня влечёт её имя.

Это было в конце лета. Мы купались в Вилии, за связанными из брёвен плотами, и мой приятель Йони Райхлин шепнул мне на ухо её имя: Хволька.

Если бы её звали по-другому, то, хоть она и плавает сажёнками не хуже своих ухажёров, я не набросил бы на неё огненную сеть, которая не гаснет в воде, не поймал бы её.

Имя Хволька разбудило мою фантазию: не иначе как юная пловчиха родилась от волны, потому-то её так и зовут: вол-на, Хволь-ка. И среди речных волн Хволька-Волна — не такая, как все, одна-единственная, и родилась она для меня.

Я поймал её в сеть, вытащил на сосновые брёвна плота, и мы договорились сегодня же вечером встретиться на суше.

Каждая любовь — первая. Даже если это последняя любовь.

Когда у входа в Бернардинский сад Хволька приблизилась ко мне, я её не узнал. Не потому, что уже стемнело. Вечер как раз был светлый, словно солнце не могло расстаться с уже взошедшей луной. Конечно, я не ждал, что девушка явится к Бернардинскому саду в купальном костюме цвета речной волны. Но что вместо Хвольки ко мне подплывёт какая-то цыганка, я тем более не ожидал.

Может, меня заколдовало зеркало луны меж кленовых ветвей? Настоящая цыганка. Лицо — коричневое, как торф. В ушах качаются серьги до плеч. Платье — густая тень, усыпанная алыми ягодами земляники, которые так трудно собирать в лесу.

Но всё-таки это была та самая Хволька, это её моя огненная сеть вытащила сегодня из воды. Как же так? Одетая, загорелая, волосы, днём собранные в пучок, распущены по плечам — так она превратилась в цыганку.

Не буду скрывать: цыганка мне тоже понравилась. А вот Хвольке не понравилось, что я её не узнал.

Мы присели на скамейку. Я узнал Хвольку по голосу и теперь думал, как бы искупить свою вину.

Но тут девушка рассмеялась так звонко и весело, что я позволил бы её зубкам откусить мне палец.

Мы опять купались в реке за плотами.

Каждый раз плоты выглядели немного иначе. Недавно связанные, они ещё хранили свежий лесной запах.

Ошкуренные брёвна манили влажной наготой.

Наши встречи продолжались… Нет, не продолжались, но катились, как волны, до самой осени. А Хволька-Волна и на суше затягивала меня в омут. Мне только чудом удавалось вынырнуть.

Хволька рассказала, что у неё отец садовник. Его яблоневые сады раскинулись на берегу Трокского озера. Будет очень хорошо с нашей стороны, если мы отправимся туда посторожить ночью яблоки от воров. Разве я не чувствую, что яблони на Трокском озере ждут нас обоих?

Хволька была права: сады её отца на Трокском озере давно нас заждались.

Прохладный городской вечер. Мы встретились возле кинотеатра «Пикадилли», чтобы посмотреть фильм с Гретой Гарбо.

Хволька выглядела намного выше. Я подумал, она надела туфли на высоком каблуке, чтобы её дыхание стало ближе к моим губам. Но нет, туфли те же, что вчера и позавчера.

Однако я замечаю, что сегодня она впервые надела очень тонкие чулки. И когда мой взгляд в свете уличного фонаря скользит по её ножкам, я вижу на левом чулке спущенную петлю. Она ползёт сверху вниз, как капля дождя по стеклу.

Если бы Хволька изо всех сил влепила мне пощёчину — это ничуть бы меня не огорчило. Пощёчина только означала бы, что мы стали совсем близки друг другу. Но спущенная петля на чулке внезапно спустила мои высокие чувства — прямо в бездну.

Хволькина волна скатилась с меня.

Я больше не хотел, не мог её видеть.

Объяснить ей, почему я бросил её, извиниться — было бы дико. Она ещё слишком молода, не поймёт…

Когда я рассказал Йони Райхлину о спущенной петле и почему я бросил Хвольку — он аж побелел от страха:

— А в яблоневом саду вас никто не засёк?

— Да кто?! Вроде бы в ту ночь только мы с Хволькой за яблоками лазили.

— Сова какая-нибудь вас не видела? У неё глаз завистливый. От совиной зависти не спасёшься. Вот я так просто уверен, это сова спустила петлю у Хвольки на чулке. Сове для этого не надо было к «Пикадилли» лететь, она и издали могла, у неё зрение острое. Зацепила взглядом, и всё.

Совета, как убрать спущенную петлю на чулке и вернуть мою любовь к Хвольке — Йони мне не дал.

И я вспомнил о Норберте, своём учителе математики. Из дюжины школьных учителей — самом близком мне человеке. Когда я вошёл в пору юношеских страданий, он стал для меня чем-то вроде громоотвода, хотя прекрасно знал, что я рисую человечков в тетради, когда он вещает что-то на языке цифр.

Он был горбат. И сзади, и спереди. Кроваво-красный галстук лежал на переднем горбе, будто хотел его измерить.

Его ученики были недостойны такого учителя.

Иногда я заходил к нему, и по приглашению, и без. Он жил на Каштановой улице в трёхэтажном доме, на самом верху, где нет соседей за стеной. Деревянная лестница была без перил. Надо было Бога благодарить, если удавалось подняться, спуститься и при этом ног не поломать.

Я знал, что он из Галиции и что он старый холостяк. И ещё знал, что очень давно он составляет еврейский календарь на миллион лет. Такой, чтобы по нему можно было узнать, на какие дни в течение миллиона лет будет выпадать, например, Пурим.

Я стеснялся спросить учителя Норберта, почему он уверен, что время будет тянуться так долго. Мне представлялось, что время — это что-то наподобие катушки с ниткой. Кто-то шьёт этой ниткой дни и ночи, но рано или поздно она кончится, и останется голая катушка.

Когда я пришёл, Норберт сидел на табуретке и чистил картошку.

Кроваво-красный галстук мерил его передний горб.

Он носил ермолку с искрой, и я видел, как над его головой курятся мысли.

Приклеенная стеарином к кирпичу, горела толстая, жёлтая свеча, как на годовщину смерти.

На столе — карты звёздного неба, циркули и листы пергамента, испещрённые геометрическими фигурами.

В первую секунду мне показалось: это не Норберт. Но кто же? Может, завистливая сова с колдовским глазом, которой напугал меня мой друг Йони Райхлин?

Всё-таки это был он, учитель Норберт, мой громоотвод.

Без утайки я поведал ему свою любовную мистерию и попросил растолковать, почему спущенная петля на чулке зарезала мою любовь к Хвольке. Норберт отложил картофелину, встал и сказал:

— С этой свечи на кирпиче тоже спускается петля. Вон она. И что же, я должен возненавидеть свечу и потонуть в темноте? Иди сюда! — Он взял меня за локоть, подвёл к окошку и открыл его. — Выгляни-ка. Внимательней смотри, во все глаза. Что ты видишь?

— Вижу, как падает звезда.

— С чего ты взял, что это звезда? Это тоже петля, спущенная на космическом чулке, чтобы наверху осталась лишь нагота духовности…

Не помню, чтобы ещё хоть раз в жизни на меня напало такое же дикое желание, такое же сладостное безумие, как в тот далёкий день.

Стояла зима, и снег завалил наш дом по самые окна.

Вот тогда это и произошло. Дикое желание, сладостное безумие.

Мама, как обычно, кормила печь берёзовыми поленьями, а я вдруг начал кормить печь бумагой…

Сперва мама подумала, что это какой-то мусор, обёрточная бумага из-под селёдки, старые газеты. Но, увидев, что я швыряю в огненную пасть свои живые стихи, а заодно с ними — давно написанные, одетые на сэкономленные гроши в зелёные переплёты, мама завопила во весь голос:

— Нет, нет!

Но огонь бушевал не только в печи: он бушевал и во мне. Я вытащил из-под кровати битком набитый чемодан и затолкал в печь его бумажные сокровища.

Кто насыпал в моей комнате и во всей нашей квартирке столько бумажек? Кто насыпал столько снега на улице? Поди знай.

Мама просила, всхлипывая:

— Пожалей хоть эти, последние…

Но моё жестокое сердце осталось равнодушно к её слезам. Последние бумажки я тоже затолкал в огненную пасть, а потом отправил туда же чернильницу! Пусть огонь напьётся чёрного вина…

Утром снег, насколько хватало глаз, был украшен чёрными цветами, выплюнутыми печною трубой.

Повсюду парили сгоревшие и полусгоревшие листки, словно голуби сражались с воронами.

Я шагал посреди дороги, по снегу, и у меня под ногами умирали скрипки.

Куда? Куда глаза глядят.

И куда они глядят?

На шестикрылое солнце над горой — за городом.

Да, это то самое шестикрылое солнце, которое вчера явилось мне во сне и приказало без жалости сжечь мои живые стихи.

Я шагал по его следам на снегу — за его дыханием. И наше дыхание смешалось на снежной горной вершине.

— Почему ты принудило меня сжечь стихи, которые никому не сделали ничего дурного?

— Сделали.

— Кому?

— Себе. Но ты не знал, что стихи должны молиться — молиться — молиться.

— Кто ты?

— Если бы ты знал, кто я, твои стихи не погибли бы в огне.

— Ты ангел, посланник Божий? Тогда пошли мне новые стихи, чтобы молились и оберегали.

И образ, который я видел перед собой, крылом зачерпнул с горной вершины чистейшего снега и помазал меня.

— А кто попросит прощения за слёзы моей мамы?

— Я уже попросило.

И дыхание шестикрылого солнца на снежной вершине вошло в меня — навсегда.

Когда Польша пала, Исроэл Рабон[54], поэт из Балутов[55], бежал в Вильно. Еврейский город, якобы защищённый, парил между дремлющими вулканами.

Кое-где на городских тротуарах и на мостовой тоже обозначились кратеры, как тусклые бельма. Но люди притворялись, что ничего не видят и не слышат, или внушали себе, что кратеры у них под ногами уже погасли.

У кромки одного из этих кратеров Рабон нашёл себе жильё — небольшой, заброшенный кирпичный дом.

Хозяева исчезли, едва почуяв порох, или же их сослали к белым медведям. Была тогда такая мода.

Дом, где поселился Рабон, разграбили, мебель переломали. Остались только вздёрнутые на виселицу старенькие, высокие ходики. Маятник был в доме единственным живым существом. Он шагал без цели туда-сюда, туда-сюда, словно передразнивал походку времени.

Исроэл Рабон вырвал у ходиков язык и забрался в них — так он мне рассказывал.

Да, ему повезло: в грудах хлама он нашёл пузырёк чернил, гусиное перо и коробку с розовой бумагой. На такой бумаге пишут любовные письма, если есть кому.

А в печной золе он нашёл несколько буханок хлеба, твёрдых, как кирпичи. Видно, их выпек близкий огонь войны. Рабон крошил их киркой, долго размачивал куски в воде и потом отдавал ими долг своему нетерпеливому, голодному рту.

Так он и пропадал, один-одинёшенек, в ничейном доме.

Он избегал людей. «Я сам люди, — сказал он мне как-то при встрече, — и не могу от них освободиться».

И рассмеялся. Я ни разу в жизни не слышал, чтобы мужчина смеялся таким приятным, красивым смехом.

К своему странному множественному числу он меня не причислял.

Стихи, которые он тогда писал гусиным пером на розовых листах бумаги, он читал соловьям и прочим птицам. А они в ответ читали ему свои стихи на соловьином языке, и он наслаждался птичьей поэзией.

Рабон читал птицам не только свои стихи на еврейском, но и чужие на французском. «Пьяный корабль» Артюра Рембо соловьи выучили от него наизусть — так он мне говорил.

Ангел, который охранял меня, когда под широкой полой рваного пальто я нёс в гетто два полена — улетел защищать других.

Снег попал в ловушку забора, окружавшего гетто, скрип шагов гас в воздухе, и казалось, что следы на снегу оставлены мертвецами.

Из труб чёрными нитями тянулись тонкие дымки. Морозное дыхание отогревалось у заледенелого солнца.

В этом доме, наверху, я прячу свой скелет. Не доходя до крыльца, я достал из-под полы поленья, которые выторговал в городе у крестьянина, и понёс их в руках, как трофей.

И тут мне навстречу попался Хайкл Лунский, один из лучших городских библиотекарей. В библиотеке Страшуна он много лет парил среди миллионов пчёл — еврейских букв и угощал и простых читателей, и учёных талмудистов их мёдом.

На заиндевелые нити бороды нанизаны снежинки. Глаза красные, как закат, потому что Хайкл не сидит над книгой ночи напролёт.

Что же осталось от Хайкла Лунского, с чьего благословения читатели за длинными столами открывали для себя сокровища, спрятанные на книжных полках и под ними?

Хайкл остался прежним, но теперь вместо его доброй улыбки — улыбка его жёлтой звезды.

Он тихо, смущённо сказал:

— Ой, одолжите мне одно полено. Когда война кончится, я вам отдам.

— Берите любое. Главное, чтоб вы после войны вернули…

Хайкл кивнул, как на молитве.

Это была наша последняя встреча.

Когда в стране вынесли смертный приговор папиросе, потому что вдруг заметили, что она убивает ни в чём не повинных людей, кафе «Царь», где я люблю сидеть в углу и читать лица, улетучилось вместе с дымом своих курильщиков.

Недавно в этом кафе на морском берегу из меня потихоньку выбрались такие строки:

А в другой раз, читая лица в кафе «Царь», я стал свидетелем такого происшествия:

Из морской волны у самого горизонта, из её раскалённой подковы внезапно поднялся, как скелет, пепельно-белёсый столб дыма. И когда солнце нырнуло в царство затонувших кораблей, вплыл в кафе со стеклянными стенами.

Серебристо-белые нити оплели посетителей за столиками.

Туман окутал лица, будто в бане.

Лишь один человек, тот, чьё лицо я как раз начал читать, ничуть не изменился. Его взгляд скользил по газете, словно ничего не случилось.

Зелёная шляпа, из верхнего кармана куртки выглядывает курительная трубка, цветом похожая на скрипку. Кто он, этот человек?

Едва мой язык спросил об этом у памяти, как сотня игл вонзилась мне в позвоночник.

— Муни! — крикнул я человеку в надвинутой на лоб зелёной шляпе. — Не отрицай, это ты!

— С какой стати я буду отрицать? Мы оба искали друг друга, пока нас не поймало это кафе.

Сквозь дымные нити я всмотрелся в черепки его глаз.

— А где же Рейзл? Она так тебя любила!

Муни достал из кармана трубку, похожую цветом на скрипку, и трижды стукнул ей по столу.

— Скоро полвека, как моя трубка не пробовала табака. Я ношу её с собой только как символ другой трубки: трубы крематория. Рейзл превратилась в дым.

Муни снял зелёную шляпу:

— Смотри: я Каин, и у меня на лбу поставленная дымом печать.

Это случилось душным летним днём в Тель-Авиве.

Я шёл к зубному врачу, и навязчивые мысли ранили меня, как шипы терновника. Вдруг я почувствовал на левом локте чью-то ладонь. Мужская, женская, а может, и вовсе деревянная? Но прежде чем я успел повернуть голову, меня настиг голос:

— Я бы тебя даже под могильным камнем узнал. Это просто выражение такое. Нам лет по двадцать было, когда ты толкнул меня в крапиву у забора возле кирпичного завода. И за что? За то, что я пытался поймать бабочку для коллекции. Согласен, это глупость, ловить бабочек, которые, говорят, живут один день, а то и меньше, накалывать их на булавки, заспиртовывать, и всё это с благим намерением подарить им вечную жизнь. Потом, когда мучители поймали меня самого, я подумал, что это месть за бабочек.

И вот мы встречаемся в еврейском государстве, причём каждый из нас в два раза его старше. Кто я? Меня зовут Леон, а вот как звали в молодости, не помню…

— Тебя звали Лейбеле, — нажал я на клавишу, которая хранила его имя.

— Вот это память! Как у официанта, — ответил он комплиментом.