Я пишу это обращение к читателям отнюдь не потому, что собираюсь в предварительном порядке объяснить те или иные места в своих «Автобиографических страницах». «Страницы» эти ясны сами по себе и вряд ли нуждаются в дополнительных толкованиях.
Но мне представляется необходимым рассказать, откуда взялись «Автобиографические страницы», собранные в книге «На Ельнинской земле», как они возникли, как, для чего и для кого писались.
Зимой, в начале 1967 года, мне стало известно, что есть решения об издании четырехтомного Собрания моих сочинений. Выпустить четырехтомник в свет обязано было издательство «Художественная литература» в течение 1968—1969 годов.
Это известие привез мне Александр Трифонович Твардовский, приехавший навестить меня в больнице, где я тогда находился.
Я сразу же решил, что для четырехтомника напишу новую автобиографию, потому что прежние мои автобиографии были чрезвычайно коротки, анкетны. Хотелось написать автобиографию более подробную, хотя и не чересчур длинную. Ее я и начал набрасывать, находясь еще в больнице.
Но летом, когда было написано около 120—130 машинописных страниц, я понял, что выполнить свои намерения мне не удастся. Не удастся потому, во-первых, что если продолжать в том же духе, как я и начал, то было никак невозможно закончить ее к установленному сроку, то есть ко времени сдачи в издательство первого тома, который и должен был открываться, как это принято, автобиографией. Во-вторых, мое намерение не осуществилось бы и в том случае, если бы я успел дописать автобиографию к сроку: по-видимому, я, не рассчитав чего-то, начал писать чересчур подробно, и, будь автобиография дописана, она одна заняла бы целый том. А это не входило ни в расчеты издательства, ни в мои собственные.
Словом, новую автобиографию я отложил в сторону, ограничившись включением в первый том совсем небольшой автобиографии, написанной ранее.
Вступительную статью к моему четырехтомному Собранию сочинений согласился написать А. Т. Твардовский. Поэтому я подробно рассказывал ему, что будет включено в четырехтомник и что не войдет в него. Александр Трифонович знал также и о моей незаконченной автобиографии. И однажды — это, кажется, было уже летом шестьдесят восьмого года — он попросил:
— А ты все-таки дай мне прочесть, что ты там написал…
Автобиография была ему послана.
Через некоторое время Твардовский позвонил мне.
— Все то, что ты прислал мне, я прочитал. Это интересно и нужно. И написано на должном уровне. Тебе обязательно надо продолжать то, что ты начал, — посоветовал Твардовский. — Обязательно!.. — И уже в шутливом тоне добавил: — Я на корню покупаю все, что уже выросло и что ты еще вырастишь на своем поле, и буду печатать это в «Новом мире». И редактировать твою автобиографию буду я сам лично, если ты мне, конечно, доверяешь, — закончил он все в том же шутливом тоне.
И я стал продолжать свои «Автобиографические записки» или даже «Автобиографические записи», как условно назвал их спервоначалу. Писал я их и дома, писал, если было можно, и в больнице, куда в последние годы попадал, к сожалению, довольно часто.
Перед сдачей в набор А. Т. Твардовский и как редактор «Нового мира», и как редактор моего произведения предложил мне:
— Надо придумать какое-то название для твоих записок. Ну, что-нибудь вроде «Дороги жизни» либо «На Ельнинских путях». Впрочем, и то и другое плохо. Это я бухнул первое, что пришло в голову. Ты придумай что-либо получше, придумай такое, что определяло бы главную суть произведения и его характер… По возможности, даже и место действия… Да ты и сам поймешь, что нужно.
На следующий день я послал в «Новый мир» несколько названий, в том числе и название «На Ельнинской земле». В записке я пояснил, что редакция может выбрать любое из названий, но что лично мне больше других нравится «На Ельнинской земле».
Это название Александр Трифонович и оставил. Но по телефону сказал мне:
— Кроме заголовка «На Ельнинской земле», по-моему, надо дать и подзаголовок, чтобы окончательно определить характер произведения. Твое «Автобиографические записи» для подзаголовка не годится. Записи и записки — и то и другое не звучит. Я предлагаю так: «Автобиографические страницы». Этот подзаголовок определяет не только то, о чем пойдет речь, но он также включает в себя и другой смысл: он показывает, например, что это не вся автобиография, а лишь ее страницы и что этих «страниц» может быть и больше, и меньше. Словом, ты можешь закончить какой угодно «страницей». А после, если надо, напишешь другие «страницы», и они тоже будут к месту.
Я сразу же согласился на подзаголовок, предложенный редактором «Нового мира».
Редактором А. Т. Твардовский был чрезвычайно внимательным, умным и чутким. Он хорошо понимал и чувствовал то, что редактировал. И его редактирование могло принести произведению лишь большую пользу и никогда не приносило вреда.
Сколько-нибудь значительных поправок в тексте моих «страниц» он не сделал, ограничившись лишь тем, что в двух-трех местах немного сократил мой рассказ, переиначил кое-какие фразы (правда, очень немногие), один эпизод перенес с одного места на другое. При этом он сказал мне:
— Если ты со мной не согласен, то можно все восстановить и оставить в том виде, как было у тебя…
Но, за исключением каких-то мелочей, я вполне согласился с Александром Трифоновичем.
«Автобиографические страницы» — столько, сколько я успел их написать, — появились в «Новом мире» в № 4, 5 и 8 за 1969 год. Эти же «Страницы» в 1971 году вышли отдельным изданием в издательстве «Детская литература».
Продолжение «Страниц» я смог начать лишь летом 1970 года, и напечатано это продолжение было в журнале «Дружба народов» (№ 11 и 12 за 1971 год и № 8 за 1972 год). Александр Трифонович этого уже не видел. Он тяжело и долго болел, а потом — 18 декабря 1971 года — его совсем не стало…
От читателей «Автобиографических страниц» я в разное время получил множество писем-отзывов. Читательские отзывы, как правило, были положительными. И в этом смысле я мог испытывать лишь удовлетворение тем, что моя работа оказалась интересной, нужной и полезной для многих людей.
Но вот что любопытно. «Автобиографические страницы» понравились, пришлись по душе главным образом людям пожилым, тем, которые сами пережили много такого, что в детстве и юности пришлось пережить мне. Некоторые так и писали в своих письмах: моя-де биография во многом схожа с вашей, и, читая ваши «Автобиографические страницы», я читал как бы о себе самом.
Были, конечно, письма и от людей не очень пожилых, но все же таких, которые хорошо знали, какой была наша страна до Октябрьской революции и как в то время жила деревня.
Что же касается людей молодых, для которых, казалось, я и писал свою книгу «На Ельнинской земле» (весь рассказ в ней идет о моем детстве и юности), то они, эти молодые люди, мне почти не писали. И у меня создалось впечатление, что к моим «Страницам» они отнеслись довольно равнодушно — во всяком случае, без особого энтузиазма.
Это равнодушие определенного круга читателей к моей книге мне, как и всякому другому литератору, могло показаться неприятным. Но неприятным оно не было. Я понял, что дело тут отнюдь не в моей книге, а в том, что за годы Советской власти жизнь в нашей стране неузнаваемо изменилась. То, что в детстве и юности испытал я, то, что я перенес и пережил, современной молодежи может показаться даже непонятным, ненужным, навсегда отошедшим, а потому и лишенным интереса. Ей, нашей молодежи, не приходится соприкасаться с тем, с чем приходилось соприкасаться мне и многим другим людям моего поколения. Отсюда и могло возникнуть «равнодушие» к описанию того, что было раньше. Для многих молодых людей это самое «раньше» как бы даже и вовсе не существовало.
Между тем оно все-таки существовало, да еще как! И его надо обязательно знать. Только хорошо зная прошлое, хорошо понимая его, мы можем по достоинству оценить и наше настоящее, в полной мере ощутить, как много дано всем нам, и нашей молодежи в особенности.
Именно на эту мысль — мысль, может статься, и не очень новую, но все же весьма верную и необходимую, — натолкнули меня читательские письма, написанные по поводу «Автобиографических страниц». Эту мысль я и подчеркиваю еще раз, независимо от того, кто и как относится к моей книге.
В письмах, которые я получил от читателей, были и некоторые вопросы. Ну, например, такие: как я писал свои «Автобиографические страницы», на каких читателей рассчитывал, какие цели ставил перед собой.
Отвечу на это.
Я, конечно, знал, что мои «Автобиографические страницы» будут печататься, то есть что их прочтут многие. Тем не менее писал я главным образом для себя самого. Мне хотелось вспомнить и пережить еще раз все то, что было со мной в годы детства и юности, еще раз, хотя бы только мысленно, пройти по тем дорогам и дорожкам, по которым я прошел когда-то уже давным-давно. Я еще раз хотел представить то, что ушло в абсолютную невозвратность, что уже никогда не повторится не только со мной, но ни с одним человеком, который живет на земле либо будет жить в будущем.
Но написать буквально обо всем, что было со мной, просто невозможно. Надо было выбирать. И я решил: буду писать о том, что запомнилось более всего, что оставило в душе наиболее яркий след, наконец, о том, что произвело на меня то или иное воздействие. В таких случаях я иногда писал о мелких, даже незавершенных фактах и событиях автобиографии, ибо они в свое время были для меня чрезвычайно важными.
Однако, если даже я писал главным образом для себя самого, то все же никак не мог не написать о том времени, к которому относятся мои записки, не мог проходить мимо тех людей, которых я знал, не мог игнорировать всего того, что тогда происходило вокруг меня. Словом, выходило так, что пишу я не только свою, сугубо личную автобиографию, но в известной мере и биографию времени, биографию многих других людей, из среды которых я вышел и сам. И мои «Автобиографические страницы» приобретали, таким образом, уже общественный интерес и становились нужными не только их автору, но и многим другим людям — моим читателям, которые, как я уже говорил, хорошо встретили их появление в печати.
Хочу к этому прибавить, что писать я старался абсолютно правдиво и точно, писать так, как было на самом деле, ничего не убавляя и не прибавляя, ничего не приукрашивая и не черня. А. Т. Твардовский и всерьез и в шутку не раз говорил мне, а потом написал и в своем письме, что я стремлюсь к точности даже во вред себе самому, даже «к своей невыгоде». Весьма возможно, что такая черта, то есть стремление к точности во что бы то ни стало, есть в моем характере, хотя Александр Трифонович, возможно, здесь и впадает в некоторое преувеличение. Если же в «Автобиографических страницах» сказано о чем-то неточно или, может статься, не совсем правильно, то это вовсе не значит, что я хотел что-либо прибавить от себя или, наоборот, скрыть что-нибудь. Нет, неточность могла произойти лишь оттого, что все, о чем я писал, происходило давно и, естественно, в моей памяти что-то могло стереться, сместиться, слиться с другим.
Вот, пожалуй, и все то, что мне хотелось сказать читателю, прежде чем он начнет знакомиться с моей книгой «На Ельнинской земле».
Родился в начале января 1900 года в деревне Глотовке Осельской волости Ельнинского уезда Смоленской губернии.
Всего у моей матери Дарьи Григорьевны и отца Василия Назаровича было тринадцать человек детей (я родился двенадцатым), но выжило только пятеро. Остальные восемь умерли в раннем детстве, еще до моего появления на свет. Это было в порядке вещей: дети тогда умирали во множестве.
В мальчишеские годы я не раз расспрашивал у старших, когда и как появилась наша деревня и почему она называется Глотовкой. И мне рассказывали, что никто точно не знает, сколько лет нашей деревне, но известно, что на том месте, где она стоит, первым построился один богатый и жадный мужик по прозвищу Глот. Отсюда и пошло название — Глотовка.
Но к тому времени, как я начал себя помнить, никаких богатых мужиков в Глотовке не было. Правда, можно было насчитать два-три семейства, которые жили безбедно, но и они не могли похвастаться никаким особым зажитком. Остальные же (а всего в Глотовке было около пятидесяти дворов) жили так, что едва сводили концы с концами. Впрочем, некоторым и этого не удавалось.
Однажды — не помню уж, по какому поводу, — затеяли мы, ребята, спор о том, где больше самоваров — в Глотовке или в соседнем селе Оселье. Оказалось, что самоваров — поровну, по одному: в Оселье самовар наличествовал лишь у бывшего волостного старшины; правда, были еще самовары у попа и дьякона, но последние жили не в самой деревне, а как бы в самостоятельном поселке, расположенном возле церкви и отделенном от крестьянских дворов речкой Оселенкой, поэтому их самовары в расчет не принимались; в Глотовке обладал самоваром тоже лишь один человек — это был зажиточный мужик Иван Строганов, у которого к тому же был и единственный на всю деревню сад, где стояло несколько пчелиных ульев.
Не знаю за что, но я очень любил свою деревню и даже считал, что она гораздо лучше всех остальных. Во всяком случае, я никогда не согласился бы променять ее на какую-либо другую.
Между тем была она самой обыкновенной для того времени деревней — отсталой, неграмотной.
Во всей Глотовке — я хорошо это помню — было только две книги: у какого-то мужика — толстая, тяжелая, в черном переплете книга «Оракул», книга с таинственно-непонятными кругами и таблицами; в святки эта книга ходила по домам, и люди гадали по ней, пытаясь узнать, какая судьба им суждена, что их ждет впереди; вторая книга — псалтырь. Ее обычно читали по покойникам, если, конечно, у родственников умершего были деньги, чтобы заплатить чтецам.
Псалтырь читал однажды и я. Мне было тогда уже около двенадцати лет, я учился в сельской школе и читать по-церковнославянски умел довольно бойко, хотя далеко не всегда понимал смысл читаемого.
Умерла наша соседка — старая женщина Марфа Лолокова. И родственники пригласили, а вернее сказать, наняли меня и еще кого-то — не помню уж, кто это был, — читать по ней псалтырь.
Читать мы должны были попеременно в течение суток. Однако мой напарник, который был и гораздо старше, и гораздо опытней, чем я, определенно меня обманывал. Он оставлял меня одного, уходил куда-то и подолгу не возвращался обратно. И я должен был читать без перерыва по два, по три и более часов.
Читать псалтырь полагалось, только стоя у стола и повернув лицо в сторону красного угла, то есть туда, где в хате висели иконы. Читающий должен был также все время держать в левой руке зажженную восковую церковную свечку. Правой же он переворачивал страницы книги.
И я, когда наступала моя очередь, становился подобающим образом у стола, накрытого белым настольником, пододвигал к себе старую, потрепанную книгу со страницами, закапанными воском, захватанными и жирными, как старые игральные карты, и начинал.
Читал я выразительно и громко, что особенно нравилось родственникам покойницы и всем тем, кто приходил взглянуть на нее, поплакать, поголосить над ней.
Все же ночью — а ночь была длинная, зимняя — мне было как-то не по себе. Ночью люди, весь день толпившиеся в хате, разошлись по домам, утомившиеся за день родственники ложились, чтобы хоть немного отдохнуть, поспать. Я оставался один на один с покойницей в тихой опустевшей хате, освещенной тусклым светом семилинейной керосиновой лампы, висевшей над столом.
Покойница лежала на лавке у стены, лежала прямо за моей спиной и чуточку влево от меня. Я знал и чувствовал это и однако же за все время ни разу не отважился повернуть голову, ни разу не посмотрел на нее.
Нельзя сказать, чтобы я боялся мертвых, но все же мне было как-то неприятно видеть их — тем более ночью, в хате, где, казалось, не было ни одной живой души, где раздавался лишь мой собственный голос. Поэтому я старался забыть, что за спиной у меня лежит покойница, и весь уходил в чтение. Уставали глаза, от стояния уставали ноги, язык начинал заплетаться, а я все читал и читал… И конечно же облегченно вздыхал, когда приходил мой напарник и сменял меня, а я мог на некоторое время уйти домой.
Но в конце концов я заслужил даже похвалу своих однодеревенцев, которые говорили про меня, что, мол, хотя еще и мал, но читать псалтырь умеет лучше иного взрослого. К тому же за чтение мне дали серебряный рубль, а это было уже целое состояние… Правда, рубль я отдал отцу, но слава хорошего чтеца осталась со мной.
Кроме «Оракула» и псалтыря, у нас в деревне изредка появлялись и другие книжки: кто-либо из уезжавших в город на заработки вдруг привезет сказку о Бове-королевиче или тоненькую лубочную книжечку «Как солдат спас Петра Великого», а то и песенник «Липа вековая». Все это бывало, но главенствовали все-таки «Оракул» и псалтырь.
И конечно же ни в одной крестьянской семье нельзя было найти ни чернил, ни пера, ни листка бумаги, чтобы написать, например, письмо. Да и писать-то редко кто умел. Некоторые мужики лишь могли кое-как расписаться, но большинству было недоступно и это. Что же касается женщин, то все до одной они были неграмотными. В ту пору даже в голову никому не приходило, что крестьянка может быть грамотной: считалось, что это ей без надобности.
Основной и главной заботой в каждой хате, в каждой семье было — как бы прожить, прокормиться, как бы не умереть с голоду. К, этому и направлялись все помыслы, все усилия.
Земля в нашей местности была тощая, бедная, неурожайная. Своего хлеба никогда не хватало до нового урожая — «до нови», как тогда говорили. Его приходилось покупать чуть ли не с середины зимы, а то и еще раньше. Поэтому все, кто только мог, окончив сельскохозяйственные работы дома, уходили на заработки в города, больше всего в Москву. Там они брались за любую работу, какая только попадалась, соглашались на любую оплату.
Я помню многие проводы в Москву. Обычно отъезжающему давали пять рублей, причем эти пять рублей чаще всего брались у кого-нибудь взаймы. Билет от нашей станции Павлиново до Москвы (с пересадкой в Сухиничах) стоил четыре рубля двадцать копеек. Значит, по приезде в Москву оставалось всего восемьдесят копеек — на все как есть твои расходы. А поступить на работу, найти «место» было далеко не просто: нашего брата, как говорили тогда, всюду хватает. И бывали случаи, когда люди, не нашедшие себе никакого дела в городе, ни с чем возвращались домой, возвращались, как пелось тогда в популярной песне «Златые горы», «с пустой котомкой за плечами» и конечно же пешком, «по шпалам». Именно так однажды летом вернулись из Киева мой старший брат Нил и его товарищ Захар Глебов. Добирались они до дому свыше месяца и пришли оборванные, грязные, голодные, тощие, еле живые.
Те из глотовцев, которые никуда не уезжали, дома тоже не сидели сложа руки. Они заготовляли и вывозили на станцию строительный лес, крепежные стойки для шахт, дрова-швырок для железной дороги; весной сплавляли лес в Калугу (по реке Угре, а дальше по Оке). Словом, работали всюду, где только можно было хоть немножко подзаработать.
Наша семья не составляла в этом смысле исключения. И мой отец Василий Назарович также каждый год ходил «по чужим людям» в поисках заработка. Переходя из деревни в деревню, из города в город, он плотничал, столярничал, клал печи, стеклил окна. Все это он умел делать и делал хорошо, прочно, надежно. Но работа попадалась далеко не всегда, да и платили за нее мало.
В поисках работы он забирался иногда очень далеко: один раз дошел, например, до самого Петербурга, в другой раз исходил всю Белоруссию, о которой впоследствии говорил, что мужики там живут бедно, хлеба почти не видят, едят одну картошку, по-ихнему бульбу.
Впрочем, обо всем этом мне известно только по рассказам. С тех пор как я начал себя помнить, отец мой на зиму далеко не отлучался и работал поблизости от дома — лесорубом, возчиком, готовил плоты для сплава на Угре, хотя участия в самом сплаве уже не принимал…
Не знаю, в каком именно году (вероятней всего, в 1903-м или даже несколько раньше) отец мой стал почтарем Осельского волостного правления. Почтари тогда избирались на волостных крестьянских сходах сроком на один год. И вот он, что называется, удостоился этой чести и, как тогда говорили, проходил в почтарях до самой революции — его ежегодно переизбирали.
Каждую неделю по вторникам в любую погоду он ездил на своей лошади за двадцать — двадцать пять верст (версты были немереные) на станцию Павлиново, отвозил и привозил почту. Получал он за это жалованье — десять рублей в год.
Правда, у него был дополнительный доход: почти все денежные переводы, которые шли в нашу местность, на почте обычно получал мой отец «по доверенности». Было часто и так, что отправители, зная честность отца, посылали деньги прямо на его имя с просьбой передать их тому-то и тому-то. Полученные на почте переводы он незамедлительно вручал тем, для кого они предназначались, и брал в свою пользу по одной копейке с каждого рубля. Таким образом, за иную поездку он мог заработать копеек пятьдесят или даже целый рубль — в зависимости от того, какую сумму составляли полученные переводы.
Когда я немножко подрос, то в поездки на станцию — это могло быть только летом — отец иногда брал с собою и меня. И я всегда очень радовался этому.
На станции Павлиново я впервые в жизни увидел железную дорогу, поезд, телеграфные столбы с проводами.
Мечтой моего отца было сделать меня телеграфистом. И он часто говорил мне:
— Вот когда ты подрастешь, поговорю я тогда с начальником. (Подразумевался начальник почты). Может, он и согласится взять тебя в ученики. Поучишься там сколько полагается и станешь отбивать телеграммы. И жалованье тебе будет идти…
Почтарство моего отца способствовало тому, что я самоучкой выучился сначала читать, а потом и писать. Учился я по газетам и журналам, которые отец привозил с почты и которые мне разрешалось «поглядеть», пока они не передавались подписчикам.
Лет с десяти или одиннадцати я стал чуть ли не единственным на всю округу «сочинителем писем». Из всех окрестных деревень ко мне приходили отцы, матери, жены писать письма своим близким, уехавшим в города на заработки.
Правда, в начале мои клиенты относились ко мне довольно недоверчиво.
— Писарь-то больно мал. Дойдет ли его письмо-то? — говорили они.
Но скоро я разбил это недоверие. Я писал такие низкие поклоны, так ясно и убедительно описывал всяческие недостачи в хозяйстве, так жалостливо просил прислать денег — «хотя бы рубля три», потому что без этого «хоть живым в могилу ложись», — что мои клиенты были окончательно покорены.
И обо мне стали говорить уже по-другому:
— Он хоть и маленький, а понимает…
Особенно же меня любили за письма солдатки и вообще молодые женщины, мужья которых находились в отсутствии.
Таким женщинам в мужниных семьях жилось в большинстве случаев плохо: и свекор их бранит, и свекровь попрекает, и золовки недовольны. Обижают все, кому только не лень. А жаловаться некому. Да и жаловаться-то нельзя. Узнают в доме про жалобу, еще хуже станет. И носили эти женщины свою обиду, свое горе одиноко и молчаливо. А если и плакали, то втихомолку, чтобы никто не видел, не слышал. И одна у них была надежда — надежда на мужа: может, он защитит.
И когда иной становилось особенно тяжко, она просила меня:
— Миша, напиши письмо…
Письма эти обычно писались по секрету от свекра или свекрови, и я никогда и никому не рассказывал о них. И доверие ко мне было полное.
Сидишь, бывало, где-нибудь в полутемной клети и пишешь, примостясь на сундуке. А рядом женщина — грустная и молчаливая. И с такой надеждой смотрит она на бегающее по бумаге перо, как будто и впрямь моя слабая детская рука сможет снять с ее плеч всю тяжесть обид и горя. Начнешь читать написанное, а она — в слезы.
— Ну что еще добавить?
А она плачет и плачет и слова выговорить не может.
Ответы на такие письма также вручались и читались «по секрету». Читал их обычно тоже я.
Были, понятно, и такие женщины, которые пытались поссорить своего мужа с семьей, и поэтому они советовали «денег в дом больше не присылать, потому что бездонную яму все равно не наполнишь». А ты, мол, лучше деньги попридержи — там видно будет. Может, нам с ними (то есть с семьей мужа) и жить не придется…
Если я писал письмо, то должен был исписать целиком весь лист почтовой бумаги — со всех четырех сторон. Хоть чем-нибудь, но лист заполнялся. Письмо с пробелами никогда не отправлялось. Этого требовали заказчики, которые считали, что раз за бумагу заплачены деньги, то она должна быть исписана до конца.
За письмо мне платили обычно пять копеек. Но если кто-либо давал только три копейки, то я тоже не возражал.
И так как деньги эти были мои личные, то и распоряжаться ими я мог сам. Обычно я сразу же их тратил, но тратил не на одного себя, а на всю семью. Я бежал в лавочку и покупал селедку или четверть фунта сахару. И тогда в семье наступало настоящее пиршество.
Не только эти, но и многие другие воспоминания детства связаны у меня с почтой, с поездками отца на станцию.
Я и сейчас хорошо помню длинные зимние вечера в нашей старой, почерневшей от копоти и времени хате, освещенной слабым светом висячей семилинейной лампы. У стен по всем лавкам плотно сидит народ. Здесь много наших деревенских мужиков, баб. Из волостного правления пришел помощник писаря, из села пришли «барышни», то есть поповские дочки, пришел даже сам отец дьякон. Все ждут почты. Сидят весь вечер, разговаривают, курят.
Если отца долго нет, мать начинает серьезно беспокоиться: а вдруг его где-нибудь ограбили? — ведь он везет деньги; а вдруг он в потемках сбился с дороги и замерз где-нибудь? Да и мало ли что могло случиться с человеком в пути.
Мать моя Дарья Григорьевна, или просто Дарка, как ее звали в деревне, никак не могла свыкнуться с этими вечерами по вторникам. И не только потому, что с отцом могло произойти что-либо плохое, но и потому, что уж очень много беспокойства вносили эти вторничные собрания. Народу набиралось столько, что хоть из хаты уходи. Все домашние работы и занятия (а зимой по вечерам женщины либо пряли, либо ткали, либо шили) приходилось прекращать. Да и керосину было жалко. В обычные вечера мы жгли лучину, а тут надо зажигать лампу, жечь керосин.
Но вот наконец отец приезжает. Разбирает и раздает почту. Многие тотчас же расходятся, но многие остаются, чтобы поговорить, узнать, что слышно нового на станции, что почем в лавках, а главное, охота послушать, что пишут в газетах.
Начинается чтение вслух. Эти чтения наводили на меня подлинный ужас. Мне было тогда пять лет. Шла русско-японская война, и в газетах много писали о ней, о японцах, или «гапонцах», как их у нас называли. А «гапонцев» я очень боялся: меня часто пугали, что вот, мол, придут «гапонцы» и выпустят из тебя кишки. Угроза эта казалась тем более реальной, что мне сообщали даже подробности, как японцы делают это практически. Они, оказывается, ставят детей к стене и давят скамейкой или лавкой, и я не мог без внутреннего содрогания даже слышать слово «японец». Поэтому во время чтения газет я прятался на печке в самом темном углу, затыкал уши, чтобы ничего не слышать, с нетерпением ожидая, когда же наконец прекратится это ненавистное мне чтение и все разойдутся по домам…
Встают перед глазами и другие картины. Та же хата с промерзшими углами, с окнами, густо покрытыми инеем. Мать прядет лен или ткет холстину. Я сижу на печке, и мне очень скучно: хочется пойти на улицу, побегать, порезвиться. Но пойти я не могу — нет ни одежды, ни обуви. Мне даже и не полагается ничего этого: я еще маленький, с меня ничего не спрашивается, и ходить, по мнению взрослых, мне никуда не следует. Вот придет лето, тогда и бегай сколько влезет. А сейчас сиди.
Каждую зиму я с нетерпением ждал теплых дней, ждал лета. И когда оно приходило, я как бы пьянел от тепла и света, от синего неба, от таких просторных летних дней… И, забывая обо всем, иногда с утра и до вечера бродил вместе со своими товарищами по полям и перелескам, ходил на речку, хотя речка у нас была неинтересная — маленькая, болотистая, — собирал в лесу грибы, купался с ребятами в мутном и грязном пруду, что был за деревней, играл в чижика, в горелки, в прятки… Одним словом, делал все, что было доступно деревенским ребятам. А летние дни в детстве были такими большими, что, казалось, им и конца нет.
Но летом были у меня и свои обязанности, особенно в страдную пору. Нередко случалось, что на мое попечение мать оставляла двухлетнего братишку Федю. Кроме того, я должен был следить за тем, чтобы куры не проникали в огород, где они могли раскопать гряды, поклевать огурцы — словом, сделать «потраву».
На моей же ответственности оставалась и наседка с цыплятами, которых я должен был кормить и следить за тем, чтобы на них не напал ястреб.
Как мог, я выполнял все, что мне поручали, но делал это с большой неохотой. Хотелось все бросить и убежать куда-нибудь на целый день. Но бросить нельзя. И скрепя сердце я оставался дома.
Но летом можно было хоть на улицу выйти. А зимой целый день сиди на печке. Я не выдерживаю, слезаю с печки, выбегаю из хаты и босиком, в одной рубашонке, без шапки несусь по снежной морозной улице к какому-либо своему товарищу по соседству. Там мы тоже забираемся на печку и сидим, рассматривая свои «богатства»: бумажки от конфет, спичечные коробки, какие-то винтики, колечки и прочие ребячьи приобретения.
Чаще всего я бегал к своему однолетку Пашке Глебову. Пашкина изба стояла недалеко от нашей: через одну-две минуты я уже там…
Пашка Глебов памятен мне еще и потому, что судьба его сложилась крайне печально.
Жил Пашка с матерью, с бабушкой и с младшим братом Колей. Отца его звали Арсений, или — по-деревенски — Арсей.
Арсей, как и многие другие мужики, на зиму уходил на заработки и домой возвращался только к сенокосу. И так продолжалось несколько лет кряду.
Но вот однажды какой-то подрядчик завербовал Арсея на работу в Сибирь. Арсей, как всегда, уехал осенью. Но в следующем году к сенокосу он уже не вернулся. Правда, от него еще приходили письма и даже небольшие денежные переводы. Сам он, однако, решил почему-то в деревню не возвращаться. А потом и писать перестал — как будто его и вовсе нет на свете…
Года два или три мать Пашки, оказавшаяся без мужниной поддержки в крайне затруднительном положении, не теряла надежды на возвращение Арсея. Думала, что образумится, что вернется или хотя бы в крайнем случае напишет и, может быть, пришлет немного денег.
Но Арсей и не вернулся, и даже не написал ничего. Люди, приезжавшие из Сибири, говорили, что Арсей закотовал и в деревню его теперь не загонишь и насильно…
Таких случаев, когда кто-либо из уехавших в город на заработки начинал
Именно так и случилось с Пашкиным отцом Арсением Глебовым. Но Пашка остался не только без отца, но и без матери. Она умерла, когда ему исполнилось всего лишь лет девять или десять, — умерла не столько от болезни, сколько от самой отчаянной нужды, от горя, от непосильной работы. Следом за матерью похоронили и Пашкину бабушку. Пашка и его младший брат остались совершенно одни. Никто ничего не сделал для них, никто им ничем не помог. Они ушли куда-то «в люди», да так и пропали. И как память об их горькой судьбе в деревне долго еще стояла пустая полуразвалившаяся Пашкина хата. А потом и ее кто-то разобрал на дрова.
Я, зная всю эту историю с самого начала, очень тяжело переживал ее. Мне было больно и за Пашку, и за всю его семью.
В школьные годы я написал нечто вроде поэмы о том, как Арсей бросил свою семью на произвол судьбы и как она потом погибла. Поэма очень нравилась моим однодеревенцам — нравилась, разумеется, не за какие-нибудь художественные качества (о них вообще не могло быть и речи), а потому, что в ней «все правда».
Отец мой был человеком молчаливым, неразговорчивым. И мать часто с упреком говорила, что, мол, из него за целый день и словечка-то не вытянешь, молчит и молчит.
И верно: бывало, в долгий зимний вечер занимается он какими-нибудь делами — плетет лапти, чинит сбрую, вьет веревки или делает еще что-нибудь. И все это молча, лишь изредка перекидываясь двумя-тремя словами с кем-нибудь из домашних.
Но иногда, как говорят, на него «находило», и он становился разговорчивым. В такие минуты я приставал к нему со своими просьбами рассказать что-нибудь. И он мне рассказывал сказки, а также всевозможные случаи из своей жизни.
Сказки у него были преимущественно такие, в которых всеми гонимый мужик (или батрак) в конце концов всегда брал верх над барином либо попом и, уж во всяком случае, всегда оказывался умнее их. Это от отца я впервые услышал сказку «Царь, поп и мельник», которую впоследствии изложил стихами. От него же я слышал и многие другие сказки. Но особенно мне нравились «случаи из жизни». Кажется, раньше других он рассказал мне о случае, когда уж совсем считал себя погибшим, но все-таки спасся.
— Дело было весной, в самое половодье. Угра разлилась так, что берега едва видны. А мы гнали по ней плоты в Калугу. Плоты громадные, тяжелые… И надо было следить, чтобы они по самой середке шли, чтобы не попали на мелкое место, а где крутые берега, так чтоб за берег не зацепились, не уткнулись бы в него. А тут как раз на повороте и попался крутой берег. И вижу я, что плот наш вот-вот зацепится за него. А я стою на самом краю плота с длинным шестом в руках, чтоб можно было оттолкнуть плот, когда он подойдет близко к берегу… Оттолкнуть-то плот я оттолкнул, но сам поскользнулся и упал в воду… Водой меня сразу же затянуло под плот, и я едва-едва успел ухватиться рукой за конец бревна. Но чую, что долго не продержусь, задохнусь, пойду на дно. Рука ослабела, она вот-вот сорвется, соскользнет с бревна, потому что оно толстое и скользкое и держаться за него неудобно. И подтянуться никак нельзя… Ну, думаю, конец приходит. А сам про себя как бы говорю: «Господи, за что же ты меня так?..» И тут сразу же вспомнил. Прошлой зимой среди ночи пошел я в хлев: скоро должна была телиться корова, так надо было посмотреть, как она там… А фонаря-то у нас не было. Вот я и взял от иконы огарок церковной свечки и с ним пошел в хлев. Посмотрел, что было надо, задул огонек и повернулся уже, чтобы идти в хату. И тут каким-то манером уронил я этот огарок. «Вот те на, — думаю, — нехорошо получилось. Уронить церковную свечку, да еще в навоз, да еще там, где ее скотина может затоптать, — это великий грех. И бог за этот грех обязательно должен наказать человека…» Ахал я, ахал, а огарка в потемках не нашел. Не нашел его и на следующий день: не то корова затоптала, не то я сам же и затоптал, когда искал… Вот теперь за этот огарок бог меня и карает. Но уж очень мне стало обидно, что из-за этого огарочка должен я пропасть. И снова я тут подумал: «Господи, да ведь это же я нечаянно. Господи, не дай погибнуть… Никогда больше такого не случится. А грех свой я замолю перед тобой, не губи только…» Подумал я так, и вроде бы меня что-то толкнуло из-под плота, изо всех сил рванулся я наружу и вынырнул… А тут меня товарищи схватили за руки и втащили на плот. Так вот я и спасся… Все-таки не дал бог погибнуть…
Я слушал затаив дыхание и конечно же безоговорочно верил каждому слову. Но мне все же казалось неправильным, несправедливым, что за малюсенький огарок свечки бог так жестоко может покарать человека. И я невольно спрашивал у отца: как же это так?
— Да ведь огарок-то, — отвечал мне отец, — церковный, святой, божий. С ним нельзя обращаться как попало. Ведь если ты бросишь его в навоз, то, стало быть, и бога можешь бросить таким же манером. Вот бог и карает…
Однако отец рассказывал мне и другие истории, не столь мрачные, но все же такие, которые чем-либо особенно поразили его. Из этих небольших историй мне, да, наверное, и ему очень нравилась история о четверти фунта чаю, нравилась, несомненно, потому, что это был редкий случай в его жизни.
— В понедельник перед вечером пошел я в волость, чтобы забрать там почту, а назавтра отвезти ее в Павлиново. А когда возвращался обратно, то уже совсем-совсем стемнело. На этот раз писарь сильно задержал меня: не приготовил вовремя почту, и пришлось мне сидеть в волости, пока он там все закончит. Взял я почту у писаря и иду домой. Уже почти прошел поле, что между Осельем и Глотовкой. И вдруг слышу, что навстречу мне бежит собака. И так она злобно рычит и лает, что, кажется, готова растерзать тебя. Я сразу же узнал по голосу, что это Пальма, собака нашего кабатчика. Она многих уже покусала, на многих набрасывалась… А у меня, как на грех, в руках ничего — ни палки, ни прутика даже.
Стал я оглядываться по сторонам — не видать ли где камня какого: ведь у нас на полях камней-то много валяется. Вижу, действительно чуть-чуть вправо от дороги белеет камень. Я быстро схватил его и хотел сразу же запустить в Пальму, но вдруг почувствовал, что камень мой что-то уж очень легкий и мягкий. «Э-э, да это же не камень, — подумал я, — а вроде как пачка чаю». Так оно и было. Обрадовался я, сунул ее в карман, а про собаку как бы уже и забыл. Но тут собаку позвал кабатчик, который, прогуливаясь, шел мне навстречу. А я подумал, что чай есть, так хорошо бы и сахару купить… Зашел к Пруднику, купил полфунта. Вот и попили мы тогда чаю… Вволю напились.
И еще очень запомнился мне отцовский рассказ о копейке. Рассказ этот был, конечно, назидательным, хотя рассказчик никак не подчеркивал этой назидательности: я должен был понять ее сам. А рассказ вот какой.
— Было это, — начинал отец, — в то время, когда наш теперешний поп отец Евгений строил себе новый дом. Каждую неделю, перед тем как ехать на станцию за почтой, я заходил к нему и спрашивал: мол, не нужно ли, батюшка, чего привезти? И он поручал мне купить то гвоздей, то краски, то стекла, то еще чего-нибудь, что надобно для стройки. И вот однажды привез я ему не помню уж что именно, отнес покупку и говорю: истратил я, батюшка, столько-то и столько-то ваших денег, и осталась у меня всего лишь одна ваша копейка. А поп мне отвечает: «Копейка, Василий, это пустяк. Сочтемся…» Так я и ушел, не вернувши попу его копейки. Долго после этого случая поп не давал мне никаких поручений: все у него было, и покупать ничего не требовалось. Но вот однажды, когда я зашел к нему накануне поездки на станцию, он попросил привезти ему дрожжей. «Вот тебе, Василий, тридцать копеек на дрожжи», — сказал поп и вручил мне столбик медных копеечных монет, завернутый в белую бумагу. Я положил этот столбик в карман и деньги (все это были копейки, собранные, очевидно, в церкви) пересчитал лишь тогда, когда стал расплачиваться за дрожжи. И что ж бы ты думал? Оказалось, что поп дал мне не тридцать копеек, а только двадцать девять.
Кажется, я не могу вспомнить ни одного года, который бы прошел для нашей семьи благополучно: всегда случалось что-либо плохое, всегда приходила какая-либо невзгода, напасть — иной раз большая, иной раз меньшая, но обязательно приходила. То посевы дочиста выбьет градом, то урожай погибнет от засухи, то вдруг ни с того ни с сего начнется падеж скота, то кто-то тяжело заболеет, то с кем-то произойдет несчастный случай…
Особенно запомнился случай с овцами. В тот год их у нас было шесть штук: две старых овцы и четыре — молодняк. На овец возлагались большие надежды: это ведь и шерсть, и овчины, и еда, и деньги, чтобы заплатить подати…
И вдруг — дело было уже осенью — наши овцы пропали. Пастух уверял, что когда он под вечер гнал стадо домой, то сам видел, как они вошли в деревню и направились к своему двору.
— Наверное, — говорил он, — овцы где-либо задержались и скоро найдутся.
Но наступила уже ночь, а овец не было. Мы обошли всю деревню, все дворы, все закоулки; искали, спрашивали, звали — все напрасно. Ночью отец не раз выходил на улицу, вглядывался во тьму, прислушивался и возвращался в избу встревоженный.
— Воют, проклятые, — говорил он.
Это о волках. Они завелись недалеко от деревни на заболоченной бросовой земле, поросшей кустарником, называлась она у нас Мохом; именно там жители окрестных деревень добывали мох, чтобы мшить новые хаты. Вот там-то и властвовали волки. В ясные осенние вечера хорошо было слышно их завывание — жуткое, тревожное.
На следующий день все мы с раннего утра пошли на поиски овец. Обошли леса, луга, рощицы, кустарники, овраги — вообще все места, куда только могли забежать овцы. Но ничего не нашли.
А ночью на болоте опять завыли волки, и это, как и в прошлую ночь, казалось страшным предзнаменованием.
Поиски пропавших овец продолжались и на второй и на третий день.
Наконец овцы были «найдены»: их обглоданные кости отец обнаружил все на том же болоте. Все до одной они были растерзаны волками и съедены.
И как только вернулся отец домой, как только сказал об этом, вся наша изба, все, кто только находился в ней, заплакали навзрыд, как по покойнику. Этот душу раздирающий плач продолжался почти до вечера. Он то и дело возникал и на второй и на третий день, стоило только кому-нибудь вспомнить об овцах.
Впоследствии выяснилось, что пастух действительно пригнал наших овец в деревню и они, отделившись от стада, побежали домой. Но в это время шли какие-то охотники с собакой. Овцы испугались собаки, бросились назад в поле и в конце концов попали в волчьи зубы.
Немало несчастий — и небольших и больших — пришлось и на мою долю, на мои детские годы.
Один раз я упал с крыши и так сильно ударился о землю, что едва мог подняться. Недели две или три после этого мне даже ходить было трудно: меня пригибало к земле, и было такое ощущение, что внутри у меня что-то обрывается.
Жаловаться, однако, было некому: сам виноват, незачем было лезть на крышу. И я никому из своих домашних не сказал, что так сильно разбился.
В другой раз дело было так. Мой отец собрался сделать в поле изгородь, для которой нужно было отвезти жерди. Конечно же я — а было мне лет шесть или семь — стал просить, чтобы он взял меня с собой.
Отец согласился. Жерди положил на «раскаты», меня посадил на жерди, а сам пошел пешком рядом с лошадью.
Ехали мы прямиком, без дороги, по очень неровному, кочковатому лугу. На каком-то повороте воз сильно тряхнуло, я не удержался и упал прямо под заднее колесо. Оно в буквальном смысле слова прошло по мне, переехало меня.
Спасло меня лишь то, что луг был болотистый, мягкий, покрытый множеством кочек. Я попал как раз между двумя кочками, расположенными очень близко одна от другой. Тяжестью колеса меня вдавило в мягкую поверхность луга, и пострадал я не очень сильно. Но испугался порядочно.
Больше моего испугался отец, который на мой крик быстро обернулся и увидел, что вытащить меня из-под воза он уже никак не успеет… Все кончилось благополучно, хотя вспоминать об этом случае всегда было как-то жутковато.
Однажды зимой — я в то время уже учился в школе — у меня разболелись зубы. Разболелись так, что я не находил себе места, не спал уже девять дней и ночей!
На семейном совете было решено вырвать больной зуб.
И вот меня, стонущего от боли и совершенно обессилевшего от бессонных ночей, закутали в какую-то дерюгу, положили в сани и повезли в Оселье к Валетенку.
Валетенок — это прозвище одного мужика (фамилия его была Валетов), который славился тем, что умел рвать зубы. Конечно, никакого представления о медицине Валетенок не имел, он был даже совершенно неграмотным. Но где-то в городе ему случайно попались в руки щипцы, которыми рвут зубы, и он привез этот инструмент домой. С тех пор к нему и стали обращаться люди, страдающие от зубной боли.
Валетенок посадил меня на скамейку, достал с полки щипцы — они были пыльные и ржавые, — и мне стало не по себе. Но я решил терпеть до конца.
Без особых осложнений зуб был удален, и меня отвезли домой. Стало значительно легче, и я уже радовался, что моим страданиям наступил конец.
Но к вечеру совершенно нестерпимо разболелся второй зуб с другой стороны. И тогда я уже сам стал просить, чтобы меня снова и немедленно свезли к Валетенку.
Второй зуб Валетенок рвал поздно вечером — при свете лучины. Странно, но и теперь все обошлось благополучно.
У всех, у кого болели зубы, дело обычно кончалось каким-нибудь Валетенком. Впрочем, так было не только с зубами. От всех болезней люди лечились сами — кто как умел. Обращаться к врачам было не в обычае. Да и не было у нас поблизости ни одного врача.
Самым большим моим несчастьем, которое постигло меня уже в раннем детстве, была болезнь глаз. Она затем преследовала меня всю жизнь, мешала мне учиться, работать, даже просто чувствовать себя так, как все другие люди. Много неприятностей перенес я из-за этой своей болезни; многого я не достиг в своей жизни, хотя при иных условиях, может быть, мог бы достичь; многие мои намерения и замыслы остались неосуществленными, хотя они могли бы осуществиться, будь я вполне здоров…
Вначале это, собственно говоря, не была болезнь в полном смысле слова. Это скорее был лишь некоторый изъян зрения. Но постепенно этот изъян превратился в болезнь, в болезнь тяжелую и коварную…
Уже тогда, когда мне было лет семь-восемь, мой отец и мать стали замечать, что я плохо вижу. Это очень их тревожило, но помочь мне они ничем не могли. Да и не знали, с какого конца тут подойти, что нужно сделать.
Кто-то им сказал: глаза, мол, плохо видят оттого, что к голове прилила дурная кровь. Надо эту кровь оттянуть, и тогда все будет по-другому.
Не знаю, поверили ли они этому или нет, но на всякий случай решили попробовать… И мать повела меня верст за семь — в село Щекино к какой-то бабке. Чтобы отвлечь, «оттянуть дурную кровь» от глаз, бабка начала ставить мне на затылок пиявки: в первый прием штуки четыре или пять и во второй столько же. Короче говоря, крови моей пиявки высосали довольно много, но, как и следовало ожидать, я от этого не стал видеть хоть сколько-нибудь лучше.
Несколькими годами позже разнеслась молва, что где-то в нашем Ельнинском уезде из деревни в деревню ходят глазные доктора, которые записывают всех, у кого только болят глаза. И не только записывают, но тут же и лечат больных[1].
У нас дома начали поговаривать, что хорошо бы узнать, где именно, по каким деревням ходят эти самые доктора, чтобы можно было пойти или поехать к ним, чтобы они посмотрели на мои глаза и полечили бы их.
Но никто точно не знал, в каких деревнях искать докторов — уезд-то все-таки велик! — и потому никуда меня не повезли и не повели.
Какую-то роль сыграло и то обстоятельство, что доктора-то, оказывается, не столько лечили больные глаза, сколько выкалывали их какими-то острыми блестящими предметами — был и такой слух. И хоть слуху этому не очень-то верили, но все же подумывали: кто их знает, этих докторов, какие они там есть и что им нужно…
У нас в деревне слышали и о том, что в Москве есть больницы, которые почему-то называются клиниками. В этих клиниках лечат и глаза. И принимают туда всех, кто только ни приедет.
Но и московским клиникам не очень-то верили. И о них говорили, что там не столько лечат, сколько калечат.
Так или иначе, но отправляться туда побаивались. Не отправили и меня — отчасти из-за боязни, а главное, потому, что на поездку нужно было очень много денег.
Оставалась надежда только на то, что, может быть, все как-нибудь уладится само собой. Ничего, однако, не уладилось. Зрение у меня становилось все хуже и хуже.
Лет с двенадцати отец мой начал было приучать меня к косьбе. Он достал специально для меня очень маленькую косу и сделал соответствующее косье.
Что касается кос — тут он был большой специалист. Не знаю, когда это началось, но обычно через него вся наша деревня ежегодно выписывала — шутка ли! — косы из-за границы. Он собирал деньги (коса стоила примерно один рубль) и вместе с описанием, какие косы следует выслать, отправлял их какой-то фирме, находившейся в тогдашней Австро-Венгрии.
Обычно недели через две или три приходила посылка — продолговатый деревянный ящик, наполненный косами. И каждый получал ту, какую заказывал.
Косы эти называли у нас карпатскими. Они были очень хорошего качества и к тому же обходились гораздо дешевле, чем если бы купить их у какого-либо местного торговца.
Итак, я стал ходить с отцом на покос, начал постигать искусство косца.
Но случилось непредвиденное. Однажды на нескошенном лугу возле орехового куста кто-то из мужиков оставил свою косу, причем оставил в таком положении, в каком оставлять никак не полагалось: сама коса находилась на земле, в густой траве, лезвием вверх, а косье было прислонено к кусту.
Ничего не подозревая, я проходил мимо и совершенно голой пяткой (на ногах у меня не было никакой обуви) наступил на остро отточенное лезвие косы. Пятка оказалась разрезанной пополам до самой кости.
Не помню, что со мной было потом, каким способом меня отправляли домой (сам я идти не мог), чем мне лечили ногу… Знаю только, что после этого случая отец мой горестно решил, что с моим зрением косца из меня не получится. И он раз и навсегда перестал меня брать на покос. В дни покоса я мог лишь помогать матери сушить сено — ворошить его, сгребать, а также таскать в сарай, когда сено привозили домой.
Поручали мне и кое-какие другие работы. Но становилось все ясней и ясней, что многое мне не по силам. Например, все деревенские мальчишки водили лошадей в ночное. А я не мог этого: я плохо видел, и потому мне крайне трудно было отыскать на пастбище свою лошадь, отличить от других лошадей, чтобы пригнать ее домой.
Все это меня крайне огорчало. А в семье моей чем дальше, тем больше складывалось убеждение, что настоящего мужика из меня не выйдет. И часто мои отец и мать задавали себе все один и тот же вопрос: что будет со мной, когда их не станет, как я буду жить с таким плохим зрением?..
Однако в мальчишеские годы на мою долю приходились не только горести — большие и малые. Бывали и счастливые дни.
Как один из таких счастливых дней запомнился мне день, когда старшая сестра моя Прасковья выходила замуж.
Свадебный обряд в деревне обычно начинался с девичника. Девушки — подруги невесты и ее ровесницы — наряжали елку, увешивая ее разноцветными лентами и бумажными цветами: каждая из девушек приносила для елки свою ленту, ту самую, которую носила сама.
Вечером накануне венчания елку водружали на столе в невестиной хате. Девушки усаживались вокруг стола, причем на самом почетном месте была невеста. Начинались свадебные песни. Вернее, это были песни прощания: девушки прощались со своей подружкой, которая, выходя замуж, навсегда отрезает себе путь к их девическому кругу.
Песни — с небольшими перерывами — продолжались всю ночь. А рано утром, по заведенному порядку, в дом невесты приезжает жених вместе со своими дружками. Девичник кончается. Но прежде чем девушки встанут из-за стола, жених должен «откупить» у них стол. Для этого он выкладывает на стол определенную сумму денег. Если денег мало, девушки не уступают и начинают торговаться с женихом. Тот вынужден прибавить еще сколько-то. Но и на этом девушки могут не согласиться. Впрочем, дело всегда кончалось не более чем тремя рублями. Девушки брали их и расходились по домам.
Ни девичника, ни того момента, когда мою сестру усаживали в телегу, чтобы везти в церковь к венцу, я не видел — проспал: в ту пору мне было не более девяти-десяти лет.
Но я хорошо помню, когда свадебный поезд после венчания возвращался обратно и, уже не заворачивая к нам, направился прямо в деревню Рисавы, где жил — теперь уже муж моей сестры и мой зять — Макар Спиридонович Орлов.
Мои отец и мать должны были присоединиться к свадебному поезду, для чего уже заранее у двора ожидала запряженная в телегу лошадь. А в задней части телеги, поперек нее, стоял довольно объемистый продолговатый сундук, искусно выкрашенный сверху и обтянутый сверкающими на солнце жестяными полосками. В сундуке находилось приданое сестры: домотканые холсты, рубахи, что-нибудь из верхней одежды.
Я, наряженный в новую рубашку и штаны, но босоногий и с непокрытой головой, важно восседал на этом богатом сундуке, свесив ноги вниз. Впереди меня сидели отец и мать, и я мог в случае необходимости держаться руками за их плечи.
Так ясным, безоблачным и теплым летним утром началось веселое и удивительное для меня путешествие в деревню, где я первый раз в жизни гулял на свадьбе.
Сестра моя выходила замуж за вдовца. Такое замужество в тогдашней деревне считалось незавидным и даже в некотором роде предосудительным, причем в любом случае осуждали только невесту и никогда — жениха: вот, мол, она какая — ни один парень не захотел жениться на ней, так она рада-радешенька и вдовцу. Если же у вдовца от первой жены оставались дети, то девушке, которая соглашалась выйти за него замуж, приходилось совсем плохо: над ней уже просто издевались.
У моей сестры было то преимущество, что ее жених Макар Орлов был совсем еще молодым человеком: с первой женой, которая умерла от неизвестной мне причины, он прожил совсем-совсем мало — всего год или два; детей у них не было; отец Макара также умер, и жил Макар лишь с матерью. А это для молодой жены немалое преимущество: в большой семье все, кому не лень, помыкают невесткой. А в небольшой семье — дело совсем другое.
Кроме того — и это, пожалуй, главное, — Макар был отличным маляром, и у него почти всегда водились деньги. По этой причине мою сестру Прасковью не только не осуждали за жениха-вдовца, а, наоборот, многие завидовали ей: посылает же, мол, бог людям такое счастье…
В те времена деревня чрезвычайно редко прибегала к услугам маляров. Бревенчатые крестьянские хаты меняли свой облик отнюдь не от искусства маляра, а от времени, которое делало их сначала серыми, а потом и совсем темными; внутри же к этому примешивалась еще и копоть от освещения лучиной.
Но в деревне кое-где были школы и конечно же церкви. Церквей насчитывалось, пожалуй, гораздо больше, чем школ. С ними-то главным образом и имел дело Макар Орлов.
Впоследствии я не раз удивлялся той смелости, с какой совершенно свободно ходил мой зять по довольно крутой и высокой церковной крыше, да еще с ведром в руке! Но крыша еще туда-сюда. А ведь надо было красить и купола, которые находились на большой высоте и были круглыми, как луковица. Так что и ухватиться там не за что было. Но маляр каким-то образом забирался туда и делал свое дело, прибегая разве только к помощи веревки, да и то не всегда. Он даже мог стоять на самой церковной маковке, держась рукой за крест.
Правда, все это я увидел после свадьбы, когда Макар Орлов красил нашу осельскую церковь, но рассказы о нем я слышал и раньше и уже раньше думал, что муж моей сестры — человек необыкновенный.
Надо отметить и то, как несказанно удивился я, когда в день свадьбы впервые увидел хату, в которой жил Макар и в которой отныне будет жить и моя сестра. Хата стояла на самом краю деревни Рисавы и выглядела как игрушка. Обшитую тесом, ее выкрасили в какой-то яркий и красивый цвет. В такой же цвет было выкрашено и крыльцо. А наличники на окнах, столбики, поддерживающие крышу крыльца, а также карнизы были расписаны в несколько красок. Все это было так цветасто, что я не мог оторвать от них глаз. Никогда в жизни я не видел такой красивой хаты.
Удивительно было и то, что рядом с хатой Макара стояла тоже выкрашенная, но уже в другой цвет, хата, принадлежащая другому маляру. А напротив, на другой стороне улицы, еще две красиво разрисованные хаты. Хозяевами их были тоже маляры.
Словом, тот конец деревни, где должна была жить моя сестра, казался по сравнению со всеми остальными домами таким нарядным, таким праздничным, что представить что-либо лучшее было просто невозможно. Недаром же потом я так любил ходить в деревню Рисавы. Как увижу, бывало, на краю деревни эти хаты, на душе сразу становится и легко, и весело, и беззаботно.
Четыре маляра, живших в Рисавах, все время стремились перещеголять, переловчить друг друга. Поэтому ежегодно каждый перекрашивал свою хату в новый цвет: то в синий, то в зеленый, то в темно-красный, то в какой-нибудь еще.
Это, однако, не мешало тому, что внутренность хат, в которых жили маляры, ровно ничем не отличалась от обычного крестьянского жилья: та же русская печка, те же лавки вдоль стен в обе стороны красного угла. Все внимание обращалось только на внешнюю сторону.
На время свадебного пира были придвинуты друг к другу три или даже четыре обеденных стола, взятые на время у соседей. Гости расположились у столов на самых разнокалиберных сиденьях: кто на лавке, кто на табуретке, кто на скамейке, кто просто на доске, положенной концами на два чурбана. Один из столов был придвинут к широкой деревянной кровати, стоявшей у стены, и кровать как бы тоже превратилась в скамейку. На кровати сидели мои отец и мать, а с ними, конечно, и я.
Гости пили, ели, разговаривали, кричали молодым «горько!», смеялись, шумели. А в это время в хату набилось столько народу, что и повернуться стало трудно. Всем хотелось посмотреть на молодых, а также самолично убедиться, богата ли свадьба или так себе…
Собрались, конечно, и принарядившиеся на этот случай молодые рисавские бабы. По заведенному обычаю, они должны были
Мне было необыкновенно весело и от шума, стоявшего в хате, и от песен, и от вина, малую толику которого предложили выпить и мне. Но я особенно возгордился и обрадовался, когда вдруг услышал, что величальную песню поют и в мою честь. Значит, я — как равный со всеми, значит, не какой-нибудь такой, а самый настоящий, для которого, оказывается, есть даже специальная песня. И эта песня, на которую при иных обстоятельствах я, может статься, не обратил бы никакого внимания, целиком завладела мною. Я слушал ее с величайшим вниманием и удовлетворением — до такой степени она была мне приятной.
Я, конечно, точно не помню, какую именно песню спели для меня рисавские молодухи, но могу поручиться за то, что в песне были примерно такие слова:
Эти слова, отнесенные ко мне, казались настолько необычными, настолько небудничными и непривычными, что расстаться с ними было как бы уже невозможно. И я чуть ли не серьезно верил, что все то, о чем говорится в песне, где-то и когда-то действительно было со мною. А если и не было, то обязательно будет. И от этого на душе становилось еще светлей и радостней.
За величальные песни гости обязаны были платить. В среднем эта плата составляла пять копеек за каждую песню.
За меня платила мать. Она дала бабам три копейки.
— Хватит и этого, — сказала она. — Он ведь еще маленький.
Это до известной степени обидело меня, но что же я мог сделать, раз собственной казной не располагал?
Впрочем, я скоро позабыл об этой обиде, с большим интересом продолжая слушать другие величальные песни. И меня крайне удивило, что, оказывается, для каждого человека есть своя, особая песня, в которой его называют даже по имени и отчеству, а то, бывает, и по фамилии. Это казалось мне каким-то чудом, которое я не мог объяснить себе.
Скоро, однако, я запрокинул голову назад, лег спиной на кровать и сразу же заснул, довольный и счастливый. Я даже увидел во сне, что брожу по какому-то лугу возле терема, похожего на ветряную мельницу. А в руках у меня всамделишная красивая тросточка. И только я собрался, взмахнув своей тросточкой, ударить по высокому репейнику, как услышал голос:
— Вставай, сынок! Домой ехать пора.
Я открыл глаза и увидел, что в хате никого уже нет, что вынесены даже столы, за которыми сидели гости. Да и гости тоже разъехались, хотя солнце еще не зашло и день не кончился.
Летом свадьбы всегда бывают короткие — свадьбы-однодневки, потому что у каждого много работ и гулять на свадьбе некогда.
И мне сразу стало как-то уж очень грустно… Возвращались мы на той же телеге, на которой ехали и сюда, но на ней уже не было красивого продолговатого сундука, на котором я сидел еще так недавно — веселый, довольный, счастливый. И сестра моя навсегда осталась в Рисавах.
А главное, куда ж подевалась та чудесная, столь понравившаяся мне, покрытая лаком тросточка, с которой я ходил-гулял возле терема?..
Когда я думаю о своей матери, какой она была в годы моего мальчишества, мне неизменно и прежде всего вспоминаются два случая.
Первый — когда мне было лет около десяти. Шел так называемый великий пост, который, как известно, предшествует христианскому празднику пасхи.
Этот самый длинный из всех — семинедельный — пост был и самым строгим, самым суровым. Ничего скоромного есть было нельзя. Почти вся деревня жила лишь на хлебе, да на картошке, да еще на конопляном масле, если оно оставалось. К концу поста люди чувствовали себя вялыми, обессилевшими. Некоторые едва волочили ноги.
Вместе со всеми постился, а вернее сказать, голодал и я. И однажды, когда мне стало совсем невтерпеж, ко мне незаметно подкрался, вероятно, сам черт и стал искушать, соблазнять меня, чтобы я нарушил пост. Я как мог сопротивлялся, но в конце концов не устоял и поддался искушению.
В хате на почерневшем от времени, некрашеном подоконнике стоял наполненный молоком стакан, и в нем плавали разбухшие и потому казавшиеся особенно вкусными куски разломанной баранки. Содержимое стакана притягивало меня как магнитом. Казалось, что если бы мне позволили расправиться с этим стаканом, то я за это отдал бы все на свете.
Но молоко и обломки баранки, плавающие в нем, предназначались для младшего моего брата, которому было тогда год или полтора.
— Он еще совсем маленький, — говорила мне мать, — и молоко постом ему не грех. А ты большой, тебе грех.
— А мне хочется, — твердил я свое.
— Это тебя нечистый соблазняет, — отвечала мать. — Не поддавайся. Поддашься — бог тебя накажет. Бог, он все видит и все знает…
Я и вправду сдерживал себя как мог, но все-таки то и дело поглядывал на столь соблазнительный стакан, будучи не в силах отвлечься от него, забыть о нем. Когда же мать вышла из избы, я по-воровски быстро взял стакан и уже поднес его ко рту, чтобы глотнуть ну хотя только один раз. Однако я сам испугался своего поступка и столь же быстро, хотя и осторожно, чтобы не расплескать молока, поставил стакан на прежнее место. Минуту или две я старался даже не глядеть на стакан с молоком, но потом меня опять неудержимо потянуло к нему. И я опять взялся было за него, но моментально отдернул руку, словно обжегшись. Кончилось, однако, тем, что я в конце концов взял стакан и поспешно, боясь, что меня застанут на месте преступления, сделал три или четыре глотка. А потом двумя пальцами достал кусок разбухшей баранки и поспешно сунул его в рот…
Поставив уже далеко не полный стакан на прежнее место, я с большим страхом стал ждать, что вот сейчас последует божья кара, что вот-вот со мною что-то должно случиться…
Но со мной ничего не случилось. И я решил, что бог или не заметил, как я отпивал молоко, или простил меня: ведь отпил я совсем-совсем немного. И боялся я уже не бога, а матери: она придет и сразу увидит, что молока в стакане стало меньше.
Мать действительно заметила и все поняла. Но ни одним словом, ни одним взглядом она не упрекнула меня. Как будто ничего не случилось. И хотя мне было всего десять лет, я понял, а вернее, почувствовал, с каким пониманием и тактом, с какой добротою отнеслась она к моему проступку, хотя самой ей, несомненно, было досадно, что я нарушил божий закон: ведь она искренне верила, что пить молоко постом — большой грех. Но она увидела, что мне и так не по себе. И ничего не сказала, не попрекнула меня…
Между прочим, после этого случая я никогда не брал ничего без ведома матери, никогда не говорил ей неправды.
Второй случай относится к более позднему времени: мне было тогда лет двенадцать, и я уже учился в школе.
О моей матери говорили, что она знает много песен и хорошо может петь их. Однако я как-то еще ни разу не слышал ее пения. Много раз я просил, чтобы она сыграла какую-нибудь песню (о песнях у нас говорили именно так: сыграй, а не спой), но ответ всегда был один и тот же:
— Эх, сынок, не до песен мне теперь… Да и забыла я песни-то, какие знала…
Но однажды я совершенно неожиданно все же услышал пение своей матери. Наверное, поэтому и тот день, когда это произошло, надолго запечатлелся в моей памяти.
Престольным праздником в нашей деревне, а также в соседних деревнях был день рождества богородицы, приходившийся на 8 сентября по старому стилю. Впрочем, редко кто знал, что праздник этот имеет какое-то отношение к богородице: с давних времен он был известен и старым и малым под названием «спожка». Что значит это название, никто тогда тоже не задумывался, но, по-видимому, возникновение слова «спожка» связано с окончанием уборки урожая, с жатвой, и произошло оно от «спожать», «спожинать», «спожинки» и т. п.
Уборка урожая, жатва, как правило, у нас всегда заканчивалась до праздника спожки. Неубранной оставалась разве только картошка, да и то не каждый год.
В день спожки у нас неизменно открывалась ярмарка — событие, особенно для деревенских мальчишек, да и не только для мальчишек, многозначительное, веселое, радостное. Ярмарка располагалась прямо в поле, которым наша деревня Глотовка была отделена от Оселья. На нее сходилось и съезжалось великое множество людей чуть ли не со всей Осельской волости.
В этот день каждый дом в нашей деревне был полон гостей. Как ни бедна была та или иная семья, справить праздник она стремилась как можно лучше: чтобы люди не осудили! В предпраздничные дни почти в каждом дворе варили брагу, забивали овцу, покупали потребное количество водки.
Отец мой, предварительно подсчитывая праздничные расходы, каждый год приходил к выводу, основанному на опыте прошлых лет, что водки понадобится не менее полуведра (то есть шесть литров, даже чуточку больше). А это стоило денег, которых у нас и на этот раз не было. Поэтому в самый канун праздника утром отец сказал мне:
— Сбегай-ка ты, Миша, в Рисавы к Макару. Скажи, что я прошу его дать взаймы пять рублей. И скажи, что, мол, долг батька вернет, как только продаст семя.
Отец имел в виду льняное семя, которое скупали приезжие скупщики, а приезжали они как раз в день праздника.
Стоял ясный и очень теплый день, как будто дело было не в сентябре, а когда-нибудь в июне. И босиком, в одной рубашке, я действительно скорее бежал, а не шел к зятю Макару, чтобы занять у него пятерку. Настроение у меня было приподнятое, день был такой хороший, такой ласковый. Он как бы предвещал и даже как бы уже нес в себе нечто необыкновенное, праздничное, какую-то большую приятность.
К полудню я уже вернулся домой, сжимая в кулаке смятую, скомканную «синенькую», как тогда называлась ассигнация достоинством в пять рублей. Я был очень доволен, что мне дали столь важное поручение и что выполнил я его блестяще.
А между тем на поле, где завтра утром должна открыться ярмарка, работы шли полным ходом. Туда весь день прибывали телеги, нагруженные товаром, и торговцы, выбрав место, сразу же начинали строить палатки. По большей части сооружения эти были довольно примитивны: нужно было лишь несколько жердей, несколько гвоздей да брезент для крыши — и «торговая точка» готова. Но ставились палатки и более солидные, с прилавками, сбитыми из теса, и плотно закрытые с трех сторон. Это было главным образом в «красных рядах», то есть там, где торговали всевозможными текстильными товарами. Иные продавцы, те, что привозили на ярмарку изделия собственных рук — колеса для телег, гончарную посуду всех видов, кадки и ушаты, деревянные, искусно раскрашенные ложки и миски и многое другое, — устраивались обычно прямо на земле и никакой крыши над головой не возводили…
На ярмарке было абсолютно все — все, чего тебе хотелось, все, что тебе нужно. Так, по крайней мере, казалось мне. И когда я на следующее утро пришел туда, то сразу же попал в затруднительное положение: что же, в конце концов, купить?
Меня не интересовали ни колеса, ни кадки, ни кувшины и крынки. Не интересовали даже «красные ряды», где можно купить ситцу на рубашку либо материи на штаны. Все это для взрослых. А мне нужно было другое, и этого другого оказалось так много, что глаза разбегались: тут и всевозможные конфеты и пряники, сдобные и несдобные баранки и бублики, булки и булочки. Неотразимо влекла к себе и малинового цвета вода, подслащенная, как я теперь понимаю, сахарином, но тогда казавшаяся такой вкусной, что я мог бы выпить ее сразу стакана три. А дальше — всякие свистульки, гудочки и дудочки, гармошки губные и самые настоящие, но только маленькие по размеру, как раз для меня; а сколько всяких мячиков — и серых, и черных, и двухцветных: одно полушарие выкрашено в красный цвет, другое в синий; а перочинные ножички со множеством лезвий, а игрушечные пистолеты! Да и мало чего еще!
В дополнение ко всему влекли к себе карусели, покружиться на которых было страстным моим желанием. Словом, всего было много и всего хотелось.
Но на праздничные расходы мне был ассигнован и выдан на руки один-единственный медный пятак. И, не решив сразу, на что же мне потратить свой капитал, я вернулся домой ни с чем. Только во второй свой приход на ярмарку я купил игрушечный пистолет, к которому прилагалась маленькая коробочка с бумажными пистонами. На это и ушел весь мой пятак.
Сначала я обрадовался, что стал обладателем столь великолепного оружия, и то и дело демонстрировал его в действии. Но скоро пистоны кончились, и оказалось, что пистолет мой ни к чему. Я мог только хлопать курком, но это было уже совсем неинтересно: никаких тебе звуков выстрела. А потом испортился и сам пистолет: поломалась пружина. И я был очень опечален тем, что так опрометчиво распорядился своими деньгами.
А дома у нас почти весь день были гости: одни, выпив и закусив, уходили, а вместо них появлялись другие, вместо других — третьи. И лишь вечером, когда ярмарка кончилась и все разъехались по домам, приток гостей прекратился. Только несколько человек еще оставались у нас. При свете висячей керосиновой лампы они, а также мои отец и мать сидели за столом и, весело разговаривая, допивали водку и доедали закуску. Все были немножко под хмельком.
И вдруг совершенно неожиданно и, казалось, без всякого повода к тому мать моя, обращаясь к сидевшим за столом женщинам, сказала:
— Бабы, давайте-ка песню!
И, не дожидаясь ответа, запела мягким, чистым и немного печальным голосом:
И сидевшие за столом уже более громко и раскатисто подхватили мотив песни и повели его дальше:
Я, казалось, весь превратился в слух, удивляясь не только тому, что мать моя вдруг запела, но и тому, что запела она песню, которую у нас в деревне никто прежде не пел. Я много раз слышал, как девушки, усевшись где-либо на бревнах, по вечерам пели свои деревенские песни. Многие из них я знал наизусть. Но то были песни совсем другие.
А дело объяснялось, по-видимому, просто. «Чудный месяц» — этот популярнейший в свое время образец «жестокого романса» — занесли к нам из Москвы работавшие там на текстильных фабриках наши женщины и девушки. В Москве, собираясь вместе, они сами вряд ли пели эти «романсы», а вспоминая родные места, покинутые ими, отдавали предпочтение своим деревенским песням. Но, приезжая в деревню, не прочь были похвастаться и «московскими», «модными» песнями.
А о том, что, живя в Москве, они пели не «жестокие романсы», а нечто совсем другое, говорит хотя бы тот факт, что когда Митрофан Ефимович Пятницкий начинал создавать свой знаменитый впоследствии хор, то первыми вошли в его состав мои однодеревенцы Матрена Гражданенкова и Захар Глебов. Пели в нем и другие глотовцы.
Но все это я узнал потом. А пока что сидел в своей глотовской избе и слушал «Чудный месяц», который вдруг запела моя мать.
В тридцатые годы я, впервые работая над песнями в содружестве с композиторами, понял, что в песне, хотя она и пишется двумя авторами (поэтом и композитором), главная роль принадлежит все же музыке, мелодии. Именно музыка, если она по-настоящему хороша, ведет за собой слова, как бы вкладывает их в душу человека.
Но тогда, в детские годы, я, как и все деревенские люди, думал, что главное в песне — слова, словесный рассказ о ком-нибудь или о чем-нибудь.
Народное предпочтение слова музыке в песнях очень подмечено и отмечено Л. Н. Толстым в романе «Война и мир». Это в том месте, где поет дядюшка молодых Ростовых в Михайловке вечером после охоты. Вот и я, слушая незнакомую мне песню «Чудный месяц», обращал внимание не на музыку, не на ее исполнение, а на слова, хотя и мелодия мне нравилась. По малолетству, по своей малоопытности я, конечно, не мог анализировать словесный материал песни, но все же до моего сознания дошло, что песня «Чудный месяц» не похожа на деревенские песни, известные мне, что она необычнее их и потому, вероятно, лучше, интересней, увлекательней, чем они.
В самом деле, я до того вечера ни разу не слышал, чтобы кто-либо так говорил о месяце:
Но месяц, оказывается, не только чудный, но он еще
Почти в каждой последующей строке песни я находил нечто такое, что меня изумляло, тревожило мое воображение, проникало мне в душу, хотя смысл отдельных строк и был для меня не совсем ясен.
А песня между тем продолжалась. Голос матери как бы жаловался кому-то и потому звучал еще грустней:
И все застолье дружно подхватывало, как бы сочувствуя моей матери и отвечая тому, кто «спешит прочь»:
И снова песня захватывает меня всего. Даже в совсем непонятном для меня выражении «но — увы!» я чувствую какую-то большую печаль женщины, которая хочет кого-то удержать возле себя, а тот — бесчувственный, безжалостный — все-таки уходит. И потому слова песни: «Так иди ж, пусть одна я страдаю, пусть напрасно волнуется грудь» — звучат для меня не только печально, но почти уже трагически.
Когда песня была допета, мать, внезапно застыдясь, сказала:
— Ну вот и сама не думала, что песни играть стану… А стала…
Может быть, и в самом деле ей сделалось неловко, что она в песне как бы открыла свою душу перед чужими людьми…
Я не знаю, что скрывалось за песней «Чудный месяц». Может статься, мать запела ее случайно, просто потому, что она первой пришла ей в голову. А может быть, потому, что песня эта напомнила ей давно ушедшие девические годы и что-то далекое, грустное, но все же очень дорогое, что было связано с этими годами. Как знать?
Осенью 1910 года у нас должна была открыться школа. Эта весть быстро распространилась по окрестным деревням. Говорили, что уже приехала и учительница, которая привезла с собой
Стало также известно, что школа хотя и называется Глотовской, но находиться она будет пока не в Глотовке, а в селе Оселье (Оселье и Глотовка находятся рядом: их разделяет лишь небольшое поле), что там для нее уже заарендован старый дом лавочника Лагутина. В Оселье же будет жить и учительница, которую, как уже тоже стало известно, зовут Екатерина Сергеевна Горанская.
Назначен был и день записи в школу. Вместе с другими ребятами пошел записываться и я.
В школе открылось пока только два класса — первый и второй. Для второго класса во всей округе нашлось всего человек семь-восемь. Это были ребята, умевшие немного читать, писать и считать. Меня Екатерина Сергеевна записала также во второй класс.
Второй класс состоял сплошь из переростков. Если судить по нынешнему времени, то ученикам, начинающим учебный год во втором классе, должно быть по восемь, максимум по девять лет. А у нас были ребята лет по двенадцати, по тринадцати и даже по четырнадцати! Мне самому уже шел тогда одиннадцатый год. Были переростки и в первом классе.
И еще одна подробность. Во втором классе среди семи-восьми учеников не оказалось ни одной девочки. В первый класс некоторые девочки записались, но по сравнению с мальчиками их было крайне мало.
Первый день в школе прошел весело и беззаботно. Никаких уроков, собственно говоря, не было. Учительница просто знакомилась с нами, рассаживала по партам, говорила о том, как она будет заниматься с нами, как мы должны вести себя…
Наш второй класс Екатерина Сергеевна разместила в углу, в закутке, две стороны которого составляли стены, третьей стороной служила большая русская печь, и лишь четвертой своей стороной наш класс соприкасался с первым классом.
Мы сразу же возгордились, что нас, таким образом, «возвысили», то есть отделили от каких-то там первоклассников, которые даже букв не знают. И уж совсем зазнались, когда учительница начала раздавать учебники: каждый первоклассник получил лишь одну книжку — какой-то там несчастный букварь. А нам учительница дала по целых четыре книжки каждому: в число их входила и русская хрестоматия, и книжка по грамматике, и арифметический задачник, и так называемая священная история.
Веселый и радостный прибежал я домой со своими четырьмя книжками. Я показывал их всем, кому надо и не надо, и без конца говорил о школе. Я был на седьмом небе. И мне самому казалось удивительным, что я стал таким ученым, которому в школе дают сразу по четыре учебника!
Однако на следующий день радость моя сразу померкла.
Екатерина Сергеевна стала объяснять второму классу решение какой-то арифметической задачи. Она рассказывала, что нужно сделать, чтобы решить задачу правильно. Объясняя задачу, она писала мелом на доске какие-то цифры и знаки, что-то вслух считала. А потом спросила:
— Ну, понятно вам, как надо делать?
— Понятно…
А между тем я ничего не понимал, так как почти не видел, что она писала на доске, хотя и сидел на первой парте. И сразу же впал в уныние. Нет, не смогу я, наверно, учиться, думал я, и зря я радовался своим четырем книжкам. Ни к чему они…
А сказать учительнице, что у меня плохое зрение, я никак не мог. Я вообще был робким, а уж тут и подавно сробел. Мне думалось тогда, что говорить о своем плохом зрении даже как-то стыдно, что учительница меня не поймет и наверняка обругает: мол, зачем же ты в таком случае в школу записался? Сидел бы уж лучше дома, раз не можешь учиться…
И кроме того, я боялся ребят. В деревне так уж повелось, что над всяким человеком, у которого есть тот или иной физический недостаток, мальчишки (а то вместе с ними и взрослые) всячески издеваются, дразнят его, дают самые обидные прозвища. Конечно, они не пощадили бы и меня.
В нашей семье скрывали, насколько могли, то, что я плохо вижу. Во всяком случае, об этом знали лишь немногие. И все пока шло хорошо. А тут вдруг я сам должен перед всей школой раскрыть свою «горькую тайну»! Нет, это невозможно! И я ничего не сказал учительнице.
Несколько дней я еще продолжал ходить в школу, а потом перестал.
Я попросил отца, чтобы он отнес учительнице те четыре книги, которыми я еще совсем недавно так гордился. Отец выполнил мою просьбу, сказав учительнице, что ходить в школу я не могу, так как уже наступили холода, а у меня нет ни одежды, ни обуви. О моем плохом зрении он также умолчал, постеснялся говорить.
Очень горестно я переживал то, что все ходят в школу, а я один сижу дома. У меня уже и товарищей как бы не стало: они все учатся, а я нет. Стало быть, я им неровня, не товарищ…
Вскоре, однако, дела мои поправились, и я воспрянул духом.
Мой отец раз в неделю обязательно заходил к учительнице — заносил ей газеты и письма, привезенные с почты. И однажды Екатерина Сергеевна снова заговорила с ним обо мне: почему я все-таки бросил школу и нельзя ли сделать так, чтобы я все же учился?
На этот раз отец откровенно рассказал ей все. Он сказал, что дело не только в одежде и обуви: что лапти, например, я умею плести сам (а почти все ребята ходили в школу в лаптях), что и одежонка какая-нибудь найдется… Но вот видит он плохо — и это главное…
Екатерина Сергеевна, как я узнал после от отца, не только не посмеялась надо мной, не только не осудила меня, а, наоборот, выразила готовность помочь мне всем, что в ее силах.
Кончилось все тем, что учительница вернула мне все мои учебники и сказала, чтобы я учился дома. Меня это крайне обрадовало: я хоть и не хожу в школу, а все-таки я ученик!
Стараясь как можно лучше оправдать доверие учительницы, я действительно учился. Узнавал у ребят, какие уроки заданы, и тщательно выполнял их. Правда, кое-что я пропускал, кое-чего недопонимал, но все же понемногу шел вперед.
Вторично я поступил в школу только в следующем, 1911 году, поступил уже по-настоящему, с твердым намерением не бросать ее, что бы со мной ни случилось.
Вначале, как и следовало ожидать, я попал во второй класс. Но недели через три Екатерина Сергеевна решила, что во втором классе мне делать нечего, что программу его я знаю, и перевела меня в третий класс.
Таким образом, вышло, что я нисколько не отстал от своих товарищей, хотя целый год и не ходил в школу. И это очень меня радовало.
Своего старшего брата Павла я не помню совершенно. Он ушел из дому, когда я находился в младенческом возрасте. Помню только одно (тогда мне было уже около четырех лет): брат Павел зашел к нам, сидел за столом под образами и что-то ел. Потом ушел. Какой он из себя, что говорил — об этом ничего не помню, не знаю.
Больше я его никогда не видал. Но историю его я знаю хорошо потому, что она долгие годы была в нашей семье предметом многих разговоров, суждений, предположений и догадок. Именно она стала тем горем всей нашей семьи, которое никогда не забывалось. И трудно представить, сколько слез пролила моя мать о судьбе своего первенца. На него возлагались большие надежды: подрастет, станет помогать семье, жить будет полегче.
Еще мальчиком Павел поступил в волостное правление в качестве рассыльного при жалованье три рубля в месяц. Не знаю, где он выучился грамоте (никакой школы тогда в нашей местности не было), но писал он, рассказывали, довольно бойко. Поэтому волостной писарь время от времени стал поручать ему переписывание и даже составление разных бумаг. И Павел постепенно постиг всю механику волостного делопроизводства. А потом его назначили помощником волостного писаря. И платить стали уже около десяти рублей в месяц.
Между прочим, в это время Павел переменил свою фамилию. Наша прежняя фамилия — Исаковы — очевидно, показалась ему недостаточно благозвучной, и он стал подписываться — Исаковский. К новой фамилии все скоро привыкли, и она с тех пор осталась за всей нашей семьей.
И отец и мать, конечно, очень радовались, что их сын вышел в люди, что он занимает такое завидное место.
Однако скоро все пошло прахом.
Началось с женитьбы Павла. В жены ему попалась женщина вздорная и ленивая. Звали ее Матреша. И хотя она пришла из такой же крестьянской семьи, как и наша, но работать по крестьянству уже не хотела, считая, очевидно, что жене помощника волостного писаря черная работа не к лицу. Она сразу же стала подбивать Павла уйти из отцовского дома.
Павел противился, не хотел покидать семью, но Матреша упорно стояла на своем. Начались ссоры.
Дело кончилось тем, что Матреша, прожив у нас лишь месяц или два, ушла к своей матери в деревню Чащи, откуда она была родом, а Павел написал прошение земскому начальнику, прося, чтобы тот перевел его в другую волость — подальше от жены.
Вместо того чтобы перевести Павла в другую волость, земский начальник назначил его письмоводителем в свою канцелярию, которая находилась в его же, земского начальника, имении — в селе Арнишицы.
Все снова пошло по-хорошему. Павел продолжал помогать семье, отдавая все, что он мог выделить из своего небольшого заработка. Сам он тоже часто приходил домой в Глотовку: отпросится на полдня, на день и придет.
Но так продолжалось недолго — всего несколько месяцев. В Арнишицы к Павлу переехала Матреша, с которой он помирился. Павел сразу же перестал бывать дома, перестал давать деньги.
И вот однажды, когда пришлось совсем туго, отец отважился пойти к земскому начальнику и попросить хотя бы три рубля или пятерку из жалованья своего сына.
Земский начальник Михаил Павлович Яновский слыл человеком суровым, недобрым, даже жестоким. И все его очень боялись. Разговаривать с мужиками он не любил, да и вряд ли кто из мужиков ходил к нему. Но тут уж такое положение, что надо идти — деваться больше некуда. И отец пошел.
Впоследствии он так рассказывал о своей встрече с Яновским:
— Пришел я утром. Стою около ограды, жду — может быть, пройдет мимо. Зайти за ограду, спросить у кого-нибудь — боюсь… Долго мне так пришлось стоять — может, два часа, может, три. Наконец вижу — идет по дорожке. Я снял шапку, жду, пока ближе подойдет. Заметил он меня, спрашивает: «Тебе чего надо?» — «Так и так, говорю, ваше высокоблагородие, я отец Павла Исаковского. Пришел к вашей милости попросить, не дадите ли хоть пятерку из его жалованья, а то совсем плохо приходится…» Я думал, прогонит он меня, не станет и разговаривать. Но почему-то в то утро он добрым был и ничего… не стал прогонять. А на мои слова ответил: «Пропал, говорит, твой Павел, совсем пропал…» И потом рассказал он мне, что все началось с приезда Матреши. Такие скандалы устраивает она Павлу, что хоть уши затыкай… Чтобы легче было жить Павлу, земский начальник сделал Матрешу экономкой. Но работать она не хотела, барыней себя считала. Чуть что не по ней, раскричится, выбежит на площадь перед домом, повалится на землю и кричит благим матом. А Павел испугается, схватит ведро с водой и бежит отливать ее… Поглядел на это земский начальник раз, другой, третий. А потом вызвал Матрешу к себе и говорит ей: «Вот что, Матреша, если еще хоть раз повторится это безобразие, то я не позволю Павлу отливать тебя водой, а сам приду и буду отливать тебя ременной плеткой…» После этого, сказал земский, валяться и кричать перед домом она перестала. Но Павла в покое не оставляет, просто изводит его… Рассказав мне про все это, Яновский вынул из кармана золотую пятерку, дал мне и говорит: «Вот тебе. Ступай!» С тем я и ушел. С Павлом не повидался, не поговорил — побоялся зайти в канцелярию…
Вскоре после этого земский начальник вынужден был уволить Павла — все из-за той же Матреши, которая опять ушла к своей матери. Павел же подался в Москву. Там ему удалось поступить в какую-то канцелярию, и все, казалось, пошло по-хорошему. Павел писал домой письма, изредка присылал деньги.
Но вот в Москву переехала Матреша, и сразу Павел словно в воду канул. Напрасно отец писал ему, просил откликнуться, ответить, что с ним, здоров ли он, не случилось ли чего. Никакого ответа не было.
Мать часто плакала, решив, что с Павлом произошло что-нибудь недоброе.
Так прошел год, а может быть, несколько больше.
И вот однажды пришел отец из волостного правления радостный и взволнованный:
— Нашелся наш Павел!
Далее он рассказал, что Павел прислал волостному старшине письмо с просьбой выслать новый паспорт, так как срок старому истек: в те времена паспорт мог быть выдан сыну только с разрешения отца. Поэтому старшина спросил:
— Ну как, Василий, посылать ему паспорт или нет?
Отец, конечно, и не думал препятствовать. Он был лишь несколько обижен, что Павел не обратился прямо к нему, а предпочел чужого человека — старшину.
Так или иначе, новый паспорт выписали без промедления, и на следующий же день он был отнесен на станцию и отправлен по почте. Отец торопился отправить паспорт потому, что в письме к старшине говорилось: срок старого паспорта истек уже шесть недель тому назад.
Вместе с паспортом Павлу было послано письмо, в котором мать умоляла написать хоть несколько слов.
Однако ответа не последовало. Больше того, через некоторое время посланный паспорт был возвращен обратно «за ненахождением адресата». Что стало с Павлом, куда он подевался — никто не знал.
Произошло все это в 1905 или 1906 году. Или, пожалуй, несколько позже — точно не помню.
Сначала все мы ждали, что Павел где-нибудь найдется, даст о себе знать или даже приедет домой. Но время шло, а никаких вестей о нем все не было.
И часто, зимними вечерами сидя за прялкой, мать горестно говорила:
— Где-то теперь наш Паша?..
Скажет и заплачет.
И всем нам, остальным членам семьи, станет вдруг тяжело-тяжело, будто в доме покойник.
Так прошло много лет.
Наконец, уже во время первой мировой войны — примерно в девятьсот пятнадцатом году, — в нашу волость пришла бумага такого содержания: в ельнинской уездной тюрьме находится человек, который называет себя Павлом Исаковским и говорит, что происходит он из крестьян деревни Глотовки Осельской волости, в Ельню его привели по этапу как беспаспортного; если, говорилось далее в бумаге, у вас действительно таковой имеется, то просьба подтвердить это, и тогда вышеозначенный крестьянин будет препровожден на родину.
Как ни было печально и даже позорно для нашей семьи это известие, все мы очень обрадовались ему. В каком бы виде ни явился Павел, он все же наш, родной, долгожданный.
Ответ на запрос был послан немедленно. И наша семья с нетерпением ожидала: вот-вот приведут Павла, и теперь уже наверняка…
Но Павла не привели.
Через некоторое время стало известно следующее.
У Павла был давнишний приятель — Никита Федорович Анисимов. Он тоже служил по писарской части и в описываемое время работал в канцелярии воинского начальника в городе Ельне.
— Узнал я, — рассказывал после Анисимов, — что в тюрьме в ожидании отправки на родину находится Павел. Решил навестить его, поговорить с ним. Достал пропуск, прихожу в тюрьму, жду, пока его приведут ко мне. И вот приводят: высокий, здоровенный, мордастый… Я с первого же взгляда понял, что это не Павел, а кто-то другой. Но все же решил поговорить с ним. А он-то ведь не знает, что я из Глотовки, и не знает также, зачем я пришел… Стал я задавать вопросы: как зовут отца, мать, сестер, братьев, сколько кому лет, из какой он деревни, сколько в хозяйстве земли. На все эти и многие другие вопросы он ответил мне совершенно правильно. Ничего не знал он лишь о самом младшем брате Федоре, который родился уже после того, как Павел уехал в Москву. Наконец я спросил: «А сколько же лет вы не были дома?» — «Семнадцать лет», — говорит. Только на этом и спутался. Тогда я говорю ему: «Вот что, друг! Я знаю, что вы не тот, за кого себя выдаете. Но скажите, каким образом вы попали сюда и почему вам известно все, что относится к семье Павла Исаковского?» Он ответил: «А вот почему. Меня и Павла, как беспаспортных, должны были отправить домой по этапу. Конечно, ни ему, ни мне не хотелось явиться в родные места таким позорным способом. И мы сговорились так, чтобы Павел выдал себя за меня, а я — за него. С этой целью мы и рассказали друг другу все, что требуется: он мне о своей семье, а я о своей. Павла повели на мою родину, а меня привели вот сюда. А встретился я с Павлом в Таганроге…»
После посещения тюрьмы Никита Анисимов рассказал начальству, что человек, находящийся в тюрьме, вовсе не тот, за кого он выдает себя, и поэтому отправлять его в Осельскую волость бессмысленно. Его и не отправили.
Я не знаю, насколько правдив этот рассказ, услышанный Никитой Анисимовым в тюрьме, и почему Павел вдруг очутился в Таганроге, если действительно там очутился, но только с тех пор мы о Павле ничего не слыхали…
Когда мне было лет десять-одиннадцать, в нашей местности появился молодой человек — Александр Васильевич Сучков, или просто Сашка, как его звали за глаза.
Приехал он в качестве приказчика лесовладельца Ястребова. У Ястребова в нашей местности были довольно большие лесные участки, и он постепенно сводил их, то есть отдавал на вырубку.
Сам Ястребов жил где-то в городе. Никто не знал, в каком именно. В свои владения он наезжал лишь раз в год — летом. Приезжал он обычно на тройке, в деревне никогда не оставался, ни с кем из мужиков не разговаривал, следовал прямо в свою контору, то есть в сторожку, построенную за рекой в лесу, в которой жил Сашка.
— Ну вот и Ястреб летит, — говорили мужики, глядя на знакомую тройку и экипаж.
В сторожке Ястребов оставался недолго. Он проводил там полдня, самое большее день. Получив от приказчика отчет и дав ему указания, что делать дальше, немедленно отправлялся обратно. И так как эти приезды были крайне редки, Сашка чувствовал себя, в общем, неплохо. Он почти ничего не делал, по целым дням или спал, или бродил с ружьем по лесу, пил водку, а потом шел на ночь к какой-нибудь бабе.
К нам он приходил, чтобы получить или отправить письма, или же поручал отцу привезти со станции пороху, дроби или еще чего-нибудь.
Сашку я как-то сразу невзлюбил. И за то, что он был скуп, и за то, что, когда он приходил, его надо было непременно поить чаем, хотя сами мы чаю почти никогда не пили. Мне жалко было, что Сашка без всякого стеснения поедает наш береженый сахар. Я даже высчитал, что пил он всегда по четыре стакана и расходовал при этом целых три куска сахару. Такое расточительство казалось мне совершенно неоправданным, так как нам, членам семьи, во время чаепития никогда не давалось больше одного куска. Однако я вынужден был мириться с этим: отец говорил, что Сашка — человек нужный и ссориться с ним нельзя. Не нравился мне Сашка еще и потому, что он сошелся, или «спутался», как определили у нас в деревне, с моей крестной матерью — молодой женщиной, муж которой уехал на заработки «на шахты», встречался с ней по ночам, о чем мне хорошо было известно из разговоров взрослых. Я хотя и смутно, но все же понимал, что значат эти встречи, и поведение Сашки считал крайне предосудительным и скверным. Крестную мать свою я считал человеком хорошим, заподозрить ее в чем-либо дурном я никак не мог. Значит, во всем виноват Сашка.
По милости все того же Сашки мне однажды сильно досталось от отца, причем я был оскорблен в самых лучших своих чувствах. Дело в том, что в детстве я очень любил петь песни. Знал я их довольно много: тут были и «Шумел, горел пожар московский», и «Словно море в час прибоя, площадь Красная шумит», и «Коробейники», и «Липа вековая».
Но особенно мне нравилась песня «Трансвааль». Летом в ясный солнечный день идешь, бывало, по полю и, забыв про все на свете, поешь что есть силы:
Я, конечно, не очень понимал тогда смысл этой песни и, разумеется, не имел никакого представления о стране Трансвааль и англо-бурской войне, в годы которой (1899—1902) появилась эта песня. И все же песня волновала меня до глубины души.
Даже слезы выступали на глазах, когда я доходил до тех строк песни, в которых говорилось:
После революции 1905 года в деревню, правда с большим запозданием, проникли революционные песни.
Однажды я весь день бродил с ребятами около речки и то один, то вместе с ними распевал:
Причем слова эти мы повторяли раз по десять подряд. Затем пели «Церковь золотом залита» и что-то еще.
Когда перед вечером я вернулся домой, отец встретил меня очень сурово. Он сказал мне такие слова, которых я меньше всего мог ожидать от него. Говорил он равнодушным голосом, но я чувствовал, что равнодушие это деланное и что за ним скрывается большое недовольство моим поведением.
— А за тобой урядник приходил, — услышал я от отца.
— Как урядник? На что я ему?
— А так. В блохарку тебя хочет посадить, — продолжал отец.
Попасть в блохарку, то есть в арестное помещение при волостном правлении, мне не хотелось. Я испугался.
— А за что же меня в блохарку?
— А за то, что ты песни недозволенные поешь.
— Не один я пою, ребята тоже пели, — оправдывался я. — А потом, никакого урядника там не было. И никто не слышал, какие мы там песни пели.
— Кому надо, тот слышал, — стоял на своем отец. — Вот наделал делов, теперь не разделаешься. И тебя посадят, и с нами неизвестно что сделают…
Мать добавила:
— Ты садись-ка лучше да поешь, а то возьмут тебя голодного — совсем плохо тогда придется…
Меня явно запугивали, хотя я не понимал этого. Я все принимал всерьез, и потому разговор с отцом меня не на шутку встревожил. Всю ночь я не мог заснуть. Ждал — вот-вот придет урядник и уведет меня в блохарку.
После я узнал, что о моих песнях рассказал отцу Сашка. Он находился где-то за речкой и оттуда видел нас и слышал наше ребячье пение. С тех пор я уже не мог петь с таким самозабвением, как раньше. Мне все казалось, что где-то поблизости спрятался Сашка, который подслушивает меня.
Но как ни велика была моя неприязнь к Сашке, я все же должен был терпеть его. Больше того, я должен был даже оказывать ему некоторые услуги.
Моя крестная часто посылала ему молоко. Нести молоко самой было неудобно: и без того про нее говорят бог знает что, а тут уж совсем «засудят» — мол, сама бегает к Сашке. И чтобы избежать лишних разговоров, крестная посылала молоко со мной. Она при этом делала вид, что молоко посылает не как-нибудь так, а за деньги. Сашка действительно давал мне деньги для передачи крестной, хотя все хорошо понимали, что деньги тут ни при чем, что даются они лишь для отвода глаз. После, дескать, она эти деньги возвращает Сашке обратно.
Носить Сашке молоко мне отчасти даже нравилось. Меня освобождали от некоторых домашних дел, вроде обязанности пасти в поле свиней. У Сашки было настоящее ружье, которое я мог посмотреть, а то и потрогать руками. Были у него и другие интересные вещи, вроде очень красивого ножичка с несколькими лезвиями, со штопором и даже с маленькими ножницами. Подержать такой ножичек в руках и то было большим удовольствием. И еще — Сашка жил один, и жил не где-нибудь, а прямо в лесу. Это казалось чем-то необыкновенным, таинственным и всегда привлекало меня.
Нравилась мне и сама дорога, ведущая к Сашкиной сторожке. Она шла сначала через поле, через пригорок, который назывался Козиный горб и о котором у нас рассказывали разные легенды, затем по лугу подходила к речке. Речные берега в этом месте были низкие, заболоченные. Там все лето стояла мутная, ржавая вода. Поэтому мост через речку был очень длинный: он тянулся чуть ли не на полверсты. Мост был настлан круглыми, неотесанными березовыми бревнами. Ездить по такому мосту было очень неудобно: повозка все время тряслась и прыгала, как если бы она шла по ничем не засыпанным шпалам. Но мост все же казался очень нарядным: был он весь белый, чистый, какой-то праздничный.
Построили его наши деревенские мужики, и за это Сашка ежегодно разрешал нашей деревне косить на болоте, входившем во владения Ястребова. Сено на болоте было плохое, почти бросовое: одна осока, которую неохотно ела скотина. Убирать это сено было настоящей мукой. По воде, по грязи скошенную траву приходилось вытаскивать на себе, так как подъехать на лошади было невозможно. Но мужики ежегодно косили его: лугов у нас в деревне не хватало.
Пройдя половину моста, я обычно останавливался. Мне очень нравилось это место. Река здесь не текла, а стояла. Берега ее густо заросли ольхой, ивой, лозой. Ветви деревьев и кустарников висели над самой водой и в иных местах почти совсем закрывали ее. Все было тихо, дремотно, даже таинственно. И мне хорошо было стоять здесь, глядеть на все вокруг, молчать и слушать эту таинственную тишину и думать о чем-то неопределенном, но в то же время таком хорошем, что я невольно забывал все тяготы и невзгоды своей мальчишеской жизни.
Сашка уехал от нас уже перед самой войной — в 1914 году. К этому времени леса свои Ястребов вырубил, свел на нет, а землю, находившуюся под лесами, продал окрестным крестьянам. Сашке у нас делать было нечего.
Впоследствии стало известно, что поступил он работать на какой-то лесной склад, совершенно спился, растратил хозяйские деньги и, боясь, что его посадят в тюрьму или сошлют в Сибирь, повесился…
Хата у нас была очень плохая. Потолок и стены ее почернели от дыма и копоти. Углы снаружи подгнили и стали отваливаться. Окна были маленькие, тусклые.
Почти четвертую часть ее площади занимала русская печь. Но так как зимой даже такое громоздкое сооружение не могло как следует нагреть помещение, то ставилась другая печь — маленькая, с железными трубами, подвешенными под потолок. Когда же мать ставила в хате свой ткацкий стан и начинала ткать холсты (у нас говорили —
Отец давно уже задумал построить новую хату, но все никак не мог собраться с силами. Несмотря на то что лесов в нашей местности было много и лес стоил относительно дешево, купить его отец все же не мог: не было денег и не было надежды, что они когда-нибудь будут.
Году в одиннадцатом, а может быть, и в двенадцатом отец надумал обойти всех лесовладельцев и попросить у каждого по нескольку бревен. Много лет подряд он возил этим лесовладельцам почту, сам доставлял ее на дом, на что убил немало своего рабочего времени и сил. Так неужели же, рассуждал он, они пожалеют для него несколько бревен?
И он начал свой обход, который продолжался довольно долго. И хотя, в общем, он дал некоторые результаты, но был делом нелегким, неловким и унизительным.
Придет, бывало, отец к кому-нибудь, а ему говорят, что барина нет дома или что барин не принимает. В другом месте оказывается, что барин не в духе, и отец боится даже заикнуться о своей просьбе. Так и уходит ни с чем, откладывая разговор до более благоприятного случая. Однако в конце концов отцу пообещали дать кто два бревна, кто три, а кто и побольше.
Собрать обещанное было также нелегким делом. Приходилось возить из разных мест, часто довольно отдаленных. А лошадь одна.
Но хоть и не сразу, а весь подаренный лес был перевезен. Однако его оказалось недостаточно.
— Теперь вся надежда на Сашку, — сказал отец.
По-видимому, он давно уже предвидел этот случай, поэтому и старался всячески угождать Сашке и говорил, что, мол, Сашка — человек нужный.
«Нужный человек» разрешил срубить в ястребовской даче несколько деревьев, но при этом сказал:
— Ты же понимаешь, что лес не мой, а хозяйский. Поэтому сруби и перевези так, чтобы никто не видел. И чтобы я этого тоже не видел. А то ведь донесут хозяину, и мне тогда несдобровать.
И тут была пущена в ход вся та хитрая (или, вернее, нехитрая) механика, которой пользовались крестьяне, когда воровали лес.
Самое удобное для этого время была зима.
Утром отец, стараясь быть незамеченным, шел в лес и там в каком-нибудь отдаленном месте с величайшей осторожностью (чтобы никто не услышал ни звона пилы, ни стука топора!) спиливал дерево и обделывал его: обрубал сучья, распиливал на кряжи по своей мерке.
Затем нужно было ждать, когда пойдет снег, начнется метель.
Только в метель можно было приступить к перевозке приготовленных бревен, но и то не днем, а непременно ночью.
Ночью, когда деревня уже спала, отец запрягал коня и ехал в лес. Несколько раз в такие ночные экспедиции он брал и меня. Правда, помочь ему я ничем не мог, но со мной в ночном лесу он чувствовал себя «веселей».
— Все-таки ведь живой человек рядом, — говорил он. — А одному как-то нехорошо, жутко.
Перед поездкой на меня надевалось все, что только можно было надеть: и мой рваный пиджачишко из домотканого сукна, и материнский полушубок, и поверх еще какая-нибудь хламида.
В таком одеянии я едва мог повернуться, но мне говорили:
— Зато тепло будет. Не замерзнешь.
Ночью в лесу было страшно. Деревья казались какими-то привидениями. Чудилось, что вот-вот кто-то неслышно подкрадется сзади и сожмет тебя лапами, из которых уже не вырваться.
Прямо по целине отец подводил лошадь к срубленному дереву, при помощи кола взваливал бревно комлем на сани, а макушкой на подсанки, увязывал веревками, и мы трогались в обратный путь. Мне приходилось идти уже пешком в тяжелой моей одежде по глубокому снегу. Только выбравшись на дорогу, отец сажал меня на бревно, и я некоторое время ехал. Но при подъемах в гору приходилось слезать.
Так продолжалось наше ночное путешествие. Было темно, безлюдно, снежно. Выл ветер, мела метель, все больше и больше засыпая паши следы.
Бревно, добытое с таким трудом, мы везли не домой, а куда-нибудь в кусты поблизости от деревни. Там его сваливали с саней, засыпали снегом и уже порожняком возвращались в деревню.
Все это делалось для того, чтобы сбить с толку лесника. Если лесник обнаружит в лесу свежий пень и пойдет искать увезенное бревно по дворам, то он не найдет, так как оно спрятано в кустах. Если же паче чаяния он обнаружит его там, то некому будет предъявлять иск за порубку.
Летом же, когда все уляжется, забудется, бревно можно перевезти в деревню. Тут уж трудно придраться, тем более что у отца были еще и подаренные бревна. Поди разберись, где тут какие.
Наконец отец начал рубить хату. Рубил ее он сам, так как был хорошим плотником. Но занимался он ею лишь в свободное от полевых работ время. Поэтому дело шло медленно.
Хату отец замыслил хорошую, пятистенную. Но строительство ее оказалось ему не по силам, а вернее, не по средствам. Даже тогда, когда она уже прочно стояла на широких, врытых в землю дубовых стульях и, как говорят, была подведена под крышу, мы долго не могли переселиться в нее, потому что там не было ни пола, ни потолка. На ближайшей лесопилке можно было с избытком купить досок и для пола и для потолка. Но опять-таки — где взять денег? И пришлось отцу самому вручную вытесать каждую доску из расколотого на две половины бревна.
Мы перебрались в новую хату лишь весной 1913 года — через два года, а может быть и больше, после начала постройки. Да и то придел, то есть вторая (меньшая) половина пятистенки, все еще оставался без пола и потолка и, конечно, без печки. А мне очень хотелось, чтобы в приделе все было доведено до конца. После окончания сельской школы я просто мечтал, что единолично займу этот самый придел и мне уже никто не будет мешать заниматься своими делами: писать и читать.
Но мечте моей не суждено было осуществиться: хата так и осталась недоделанной. Придел, вместо того чтобы стать моим «кабинетом», превратился в обыкновенную кладовку, где хранились разные домашние вещи, а также продукты, если они были в запасе…
Осенью 1918 года я уже навсегда покинул Глотовку и ту хату, которую с таким трудом построил мой отец. Жил я сначала в Ельне, потом в Смоленске, а там — в Москве. Но я никогда не забывал отчий дом и, как только представлялась возможность, ездил в свою Глотовку хотя бы на несколько дней.
Некоторые поездки особенно запомнились мне.
Летом 1936 года я поехал туда с А. Т. Твардовским.
Был я тогда молод, не говоря уже о Твардовском, и оба мы не могли пожаловаться на судьбу: мой друг и спутник только что опубликовал свое первое большое произведение — поэму «Страна Муравия», вызвавшую всеобщий интерес; у меня также намечались кое-какие успехи в поэзии. И нам, несомненно, было приятно сознание того, что мы что-то сделали. Поэтому и поездка наша прошла беззаботно и весело.
Тогда еще была жива моя мать (она умерла два года спустя, а отец умер еще в 1933 году). Мать ухаживала за нами, как за маленькими. Кормила нас всем самым лучшим, что только могло быть в доме. И когда в столь знакомой мне хате мы садились за обед, она неизменно спрашивала:
— А может, за водочкой сходить? А?..
Мы пробыли в Глотовке около недели или даже несколько больше. Правда, за это время мы успели побывать во многих окрестных деревнях и в районном центре — в селе Всходы. Но «резиденцией» нашей неизменно оставалась отцовская хата и небольшая клеть через дорогу от нее, в которой мы спали: там было прохладней, чем в избе.
Во Всходах мы присутствовали на празднике художественной самодеятельности. Это был действительно праздник, на который со всего района съехалось около пяти тысяч колхозниц и колхозников, наряженных во все лучшее, что только у них было.
Выступления происходили на открытой сцене в старинном парке, который когда-то был принадлежностью помещичьей усадьбы. Помнится, что выступал и Александр Трифонович, читавший отрывки из «Страны Муравии», и я, читавший свои, уже не помню какие, стихи.
Но особенно запомнилось выступление одного деда, который старческим надтреснутым голосом пел один за другим «жестокие романсы». Старик так разошелся, что готов был петь без конца. И когда его чуть ли не силой удалили со сцены, он пришел к нам с Твардовским жаловаться: мол, что же это такое, один раз в жизни довелось попасть на сцену, да и то прервали, не дали спеть того, чего душа хотела…
Часто мы с Александром Трифоновичем бродили по глотовским полям, где, то наклоняясь, то снова выпрямляясь, шумела под ветром высокая, уже давно выколосившаяся, но еще далеко не созревшая рожь; мы бродили и по лугам, и по чистым, словно вымытым, березовым рощам и перелескам. И так все это было чудесно, все казалось таким необычно дорогим и близким, что мы вдруг начинали петь. И пели не что-нибудь, а знаменитую «Элегию» французского композитора Массне («О, где весна прежних дней, май, полный грез…»). Пели мы, конечно, скверно. Но нам ведь нужно было не само пение как таковое, а лишь воспроизведение той знакомой элегической мелодии, от которой становится и грустно и сладко. Так, наверно, случается только в молодости, когда грусть бывает не столько тягостной, сколько приятной.
Накануне отъезда мы с А. Т. Твардовским решили устроить для себя пикник. Моя мать дала нам яиц, сала, хлеба и большую сковороду. На этот раз мы не отказались и от поллитровки. Положив все в корзину, мы во второй половине дня отправились «в лес местного значения», как мне назвала это место молодая глотовская учительница несколько лет тому назад.
Мы расположились прямо на траве среди молодых и каких-то очень нарядных берез. Развели небольшой костерок и приготовили весьма солидную яичницу. Из двух березовых сучков сделали себе вилки, и пиршество началось. Оно продолжалось часа три или четыре — почти до самого захода солнца.
И хорошо оно было не само по себе, а теми, может быть, сбивчивыми и даже не столь уж значительными, но зато такими дружескими, такими откровенными и такими душевными разговорами, которые бывают не так уж часто.
И хорошо еще оно было тем, что находились мы в таком месте, где все дышало какой-то особо милой красотой и свежестью, где все вокруг светилось и радовало взгляд{1}.
В последний раз я видел свою уже изрядно постаревшую и почерневшую внутри и снаружи хату в день, памятный всему народу, — 22 июня 1941 года.
Накануне этого дня я и Н. И. Рыленков приехали во Всходы, чтобы провести несколько дней в моих родных местах. А назавтра на райкомовской машине поехали в Глотовку.
Матери уже не было в живых, а в хате жил мой старший брат Нил со своей женой Александрой.
Мы пробыли в Глотовке часа три-четыре, пообедали там, поговорили, о чем пришлось, и отправились обратно во Всходы.
Где-то на полпути нас остановил школьный учитель и сообщил, что Германия напала на Советский Союз, что началась война. Обо всем этом учитель слышал по радио (у него был самодельный приемник), но что о войне еще никто не знает, не знают, может быть, даже во Всходах.
Мы заторопились. И когда приехали во Всходы, то выяснилось, что там действительно никто не знает о начавшейся войне: с утра шло очередное заседание районного актива, и, чтобы радио не мешало этому активу, начальство распорядилось выключить динамики, установленные на площади, а радиотехник заодно выключил и всю трансляционную сеть.
Впрочем, почти сразу же после нашего приезда одно за другим по телеграфу стали поступать из области распоряжения и приказы о всеобщей мобилизации и о многих других мероприятиях, которые нужно было срочно провести в связи с начавшейся войной.
Мы с Николаем Ивановичем начали собираться в обратный путь: моему спутнику надо было немедленно явиться в Смоленский военкомат, а я спешил в Москву.
И перед самым вечером райкомовский шофер повез нас на станцию Спас-Деменск.
Ночь мы провели в спас-деменском Доме крестьянина, а утром — только что взошло солнце — отправились на вокзал.
Мы еще по-настоящему ничего не знали о войне, но думы наши и разговоры были только о ней. Мы строили самые различные предположения и догадки; говорили о широко распространенной тогда доктрине, а попросту — о всеобщей уверенности в том, что мы будем громить врага на его же территории, и притом разгромим его, как пелось в одной из предвоенных песен, «малой кровью, могучим ударом».
Мы верили этому, и все же на душе было сумрачно, тревожно.
Но даже в этой обстановке нас рассмешил один нелепый, а по существу, прискорбный случай, происшедший на станции Спас-Деменск.
В ожидании поезда, который запаздывал, я и Рыленков сели на одну из скамеек, стоявших прямо на платформе. Внезапно к нам подошел откуда-то взявшийся человек в военной форме. Он поманил указательным пальцем Николая Ивановича и тихо, но сурово сказал:
— Следуй за мной!
Полагая, что это относится к нам обоим, я тоже поднялся со скамейки.
— Нет, вы оставайтесь, — сказал мне человек в военной форме и вместе с моим спутником направился в здание вокзала.
Я не понимал, в чем дело, и стал терпеливо ждать, решив про себя, что если Рыленков не появится минут через двадцать, то я пойду искать и выручать его. Но он вернулся, пожалуй, еще раньше и со смехом стал рассказывать, что его приняли за немецкого шпиона, которого якобы сбросили с самолета где-то поблизости от Спас-Деменска. И все это потому, что на голове у Николая Ивановича была шляпа, а в Спас-Деменском районе шляп никто не носил. Все это, конечно, было смешно, но, пожалуй, больше прискорбно, чем смешно.
Наконец мы сели в поезд. Но ехали очень уж долго: поезд сверх всякой нормы держали на каждой станции, на каждом полустанке, так как нужно было пропустить военные эшелоны. И на каждой станции, на каждом полустанке мы видели толпы людей, мы слышали такие рыдания и молодых и старых женщин, такие крики отчаяния, что становилось не по себе. Это провожали на войну вчерашних колхозников, которые сегодня уже стали солдатами.
В Смоленск мы приехали только к вечеру, опоздав часов на пять или даже на семь. Николай Иванович, распрощавшись со мной, заспешил в город, чтобы, заскочив на минутку домой, сразу же идти в военный комиссариат. А я всю ночь пытался сесть на какой-либо поезд, следующий на Москву.
На площади у вокзала прямо на земле, среди баулов, мешков и прочего скарба уже расположились беженцы из западных областей Белоруссии. Весь смоленский вокзал был битком набит народом. Все спешили куда-то уехать, но это не удавалось: поезда были переполнены, и проводники не брали ни одного нового пассажира; они даже не открывали дверей.
В городе — ни одного огонька. И это было как-то особенно неприятно. Все упорно утверждали, что немецкие разведывательные самолеты уже не раз летали над Смоленском…
При таких обстоятельствах вера в то, что мы разгромим врага малой кровью и на его же территории, поневоле падала.
Война шла еще только два дня, а в Смоленске уже появились беженцы, а над Смоленском — фашистские самолеты…
Уехать в Москву мне удалось только утром, да и то лишь потому, что железнодорожное начальство распорядилось прицепить к одному из поездов три вагона.
До самой Москвы я ехал стоя.
Так я навсегда простился со своей деревней Глотовкой, с той, которую я знал до войны, так я простился с отчим домом.
Летом 1944 года вместе с ныне покойным секретарем Смоленского обкома КПСС Дмитрием Михайловичем Поповым я все же вновь попал в свою Глотовку — вернее, не в Глотовку, а лишь на то место, где она когда-то стояла. Немцы дотла сожгли ее. Не нашел я и своей хаты. На том месте, где она находилась, где находился и наш двор, разросся чудовищной силы бурьян, и в этом бурьяне валялась заржавленная разбитая немецкая автомашина… В родной деревне я вдруг оказался как бы совсем чужим, посторонним, нездешним…
И именно там и именно тогда зародилось стихотворение:
В новом учебном году к нам приехала вторая учительница — совсем еще молодая, только что окончившая гимназию в городе Ельне, — Александра Васильевна Тарбаева.
Для школы было нанято еще одно помещение — крестьянская изба — все в том же селе Оселье.
Александра Васильевна вела первый класс, а Екатерина Сергеевна занималась со своими прежними учениками, то есть вела второй и третий классы.
В нашем третьем классе вместе со мной было, кажется, человек девять или десять: кроме уже знакомых мне, поступили два новичка, два эстонских мальчика, которые почти совершенно не знали русского языка. Это были дети переселенцев из Эстонии (тогда это была Эстляндская губерния, входившая в состав Российской империи), недавно переехавших в нашу местность, купивших небольшой участок земли и наскоро построившихся. Всего переселилось пять семей. До этого они у себя на родине по многу лет батрачили у кулаков, скопили немного денег и решили завести собственные хозяйства.
В нашей местности было много переселенцев из Прибалтики. Независимо от национальной принадлежности всех их у нас почему-то называли латышами. Эти латыши довольно охотно переселялись в наши края, по-видимому, потому, что земля у нас стоила относительно дешево. Земля, правда, неважная или даже совсем плохая, но приезжие умели хорошо вести хозяйство — гораздо лучше, чем наши мужики, — и урожаи почти всегда получали тоже хорошие, отчего и жили лучше, чем коренное население. Селились они обыкновенно на хуторах, отдельно друг от друга. Но те пять эстонских семей, о которых я сказал выше, поселились вместе, создав таким образом небольшой поселок из пяти хат, покрытых соломой.
Поселок этот стоял в березовой роще на свежерасчищенной поляне, далеко от основных дорог. Выбраться оттуда, в особенности зимой, было просто трудно. Поэтому своих ребят-школьников эстонцы каждый день вынуждены были привозить в школу на лошадях.
Впрочем, скоро выяснилось, что этих эстонцев обманули, продав им самую бросовую землю, а может, сами они выбрали такую, погнавшись за дешевизной.
Как бы там ни было, но переселенцы в два-три года совершенно разорились и, бросив свой жалкий поселок на произвол судьбы, уехали неизвестно куда. Уехали, конечно, и те два мальчика, которые учились вместе со мной в третьем классе. В четвертом классе их уже не было.
Учились мы, то есть ученики сначала третьего, а затем и четвертого класса, примерно одинаково. Конечно, у одних отметки могли быть немножко похуже, у других получше, но большой разницы все же не было. Все мы, в сущности говоря, были переростками. Я был, кажется, самым младшим из всех своих одноклассников, но ведь и мне с января 1912 года пошел уже тринадцатый год! В таком возрасте относительно легко усваивались те немудрые науки, которые нам преподавали.
Исключение составлял, пожалуй, один Ваня Лыженков — сын богатого мужика, бывшего волостного старшины, живший в Оселье. Парень он был хороший, во всяком случае, не хуже любого из нас, но некоторые вещи до него абсолютно не доходили, и он не воспринимал их, словно бы они были чем-то отгорожены от его умственного кругозора.
У него были плохие отметки по всем предметам. Но особенно плохо давалась ему грамматика русского языка. Он, например, никак не мог отличить имя существительное от прилагательного, наречие от глагола, предлог от союза, не мог, несмотря на героические усилия учительницы, которая делала все, что только могла, лишь бы ее ученик Лыженков усвоил хоть что-нибудь.
Когда во время урока у него спрашивали: скажи, мол, какая это часть речи, — он неизменно в любом случае отвечал:
— Глагол.
Других определений он как будто и не знал: все части речи сплошь были для него глаголами.
За это в школе его прозвали Ваней Глаголом и часто дразнили такими стишками:
В школе Иван Лыженков учился до выпускных экзаменов, но на экзамены не пошел: знал, что провалится, — зачем же идти?
Неважно обстояли у нас дела с арифметикой — особенно в последнем, четвертом классе: задачи то и дело не получались, не получались и те, что решались всем классом в школе, и те, что задавались на дом. Из-за этого нам часто приходилось краснеть перед Екатериной Сергеевной. Все мы искренне любили ее, и нам было по-настоящему стыдно, если мы не смогли сделать то, что она предложила нам.
Решать задачи — даже самые трудные, какие только были в задачнике, — научил меня мой отец. Я думаю, что он и сам не понимал, почему и как все это произошло: ведь был он человеком малограмотным, никогда в жизни не изучал арифметики и ни разу не решал таких задач.
Скорее всего у него была правильная, хорошо развитая практическая сметка. А может быть, он просто благодаря житейской опытности и природной сообразительности быстро схватывал, на чем построена та или иная задача, в чем ее основной секрет.
И вот сижу я, бывало, вечером дома, и очень мне досадно, что задача попалась такая трудная и никак она у меня не выходит.
Он подсядет ко мне и скажет:
— А ну-ка прочитай мне задачу.
Я прочитаю — иногда один раз, иногда дважды. Отец подумает-подумает, и тут начинается «волшебство». Рассуждая совершенно логически, отец очень понятно, очень наглядно объясняет, почему у
Он до всего доходил своим практическим умом и учил меня как умел логике суждений, он внушал мне свое, я бы сказал, жизненное, живое представление о той или иной задаче. И он всегда, за очень редкими исключениями, приводил меня к правильному решению.
Вскоре я так наловчился, что и сам без всякой помощи отца мог решать трудные задачи. Я никогда не приходил в школу с нерешенной задачей. Одним словом, по арифметике я стал первым учеником.
Я рассказываю об этом потому, что уже почти накануне выпускных экзаменов, то есть ранней весной 1913 года, произошел один и горестный, и в то же время забавный случай, тесно связанный с моими познаниями в арифметике.
Уже с середины зимы (1912/13 года) мы перешли в новое здание школы, которое успела построить к тому времени Ельнинская земская управа и которое стояло прямо в поле между деревнями Глотовкой и Осельем. Школе был отведен большой участок земли, огороженный штакетником. На этом участке — лишь только сошел снег — ребята-четырехклассники во время больших перемен играли в лапту.
В игре участвовал и я, хотя должен сказать, что принимали меня в игру неохотно: все знали, что вижу я плохо, а между тем тому, кто в игре
И вот однажды из-за меня партия, в которой играл я, вдребезги проигралась. Надо мной стали смеяться, даже издеваться, и не только игроки, но и зрители, то есть вся школа.
Кончилось все тем, что я расплакался и со слезами на глазах в полном одиночестве побрел домой. Я шел и думал, чем бы отомстить своим обидчикам, чтобы они навсегда запомнили.
И вдруг мне пришло в голову: да ведь они не умеют решать задачи, а мне давай хоть какую!..
И я дал себе слово, что с сегодняшнего же дня начну сочинять задачник. Я придумаю такие трудные задачи, что мои обидчики не то что решить, но и подступиться к ним не смогут. Вот тогда-то они и поймут, как надо мной смеяться!
Месть я придумал страшную, но сгоряча как-то совсем не подумал о том, что ведь для того, чтобы мой «трудный» задачник попал в школу, его надо напечатать; кроме того, мои обидчики через несколько недель уже кончают школу и вряд ли им понадобятся потом какие бы то ни было задачники.
Придя домой, я немедленно принялся за работу.
— Один купец купил столько-то
День за днем я сочинял задачи, тщательно скрывая от товарищей то, что делаю. Я сочинял задачи о поездах, идущих с разными скоростями друг другу навстречу, о бассейнах, в которые по одной трубе вливается вода, а по другой выливается из них. Писал я и об аршинах сукна, сначала покупаемого, а затем с прибылью продаваемого неизвестными мне купцами…
Как это было сделано в каждом порядочном задачнике, я свои задачи нумеровал и под номерами записывал в особую тетрадь.
Всего я сочинил задач двадцать или тридцать. Но по прошествии нескольких дней обиды, нанесенные мне, стали забываться. К тому же наступила уже самая настоящая весна. Было тепло. В школу мы ходили в одних рубашках и босиком. Все как будто стало другим.
И я решил уничтожить свой научный труд, так и не показав его никому.
Сельская четырехклассная земская школа, как известно, давала своим питомцам лишь самые первоначальные знания. Но для меня — да и не только для меня — это значило очень многое. Мы росли в темной, нищей и безграмотной деревне и до школы почти ничего не знали даже о том мире, в котором жили. И все, что мы постепенно узнавали в школе, было для нас настоящим откровением.
Я, например, помню, как поразил меня рассказ учительницы о том, что земля наша — круглая и почему если смотреть на удаляющийся корабль, то скрывается сначала его нижняя часть, потом — постепенно — средняя, а затем и мачты. Я понял, почему нельзя дойти до линии горизонта, то есть до той линии, где небо как бы сходится с землей, как бы опирается на нее. Конечно, до школы я не знал и слова «горизонт».
В школе я узнал (хотя бы и очень краткую, хотя бы и в весьма одностороннем изложении) историю своего государства. Я узнал также, что на земле — великое множество народов, что даже в нашей России живут не одни только русские.
Все это, как и многое другое, чему меня научила школа, перевернуло все мои представления о жизни.
В сельской школе я впервые соприкоснулся и с произведениями литературы, узнал — пусть не так уж много — о писателях-классиках.
Из всех учебников, которыми мы пользовались в школе, мне больше всего нравилась хрестоматия, составленная Э. Вахтеровым. Эта довольно внушительная, толстая книга выдавалась нам на два года, то есть мы начинали проходить ее в третьем классе и заканчивали в четвертом, выпускном.
Даже сейчас я зрительно представляю себе многие страницы ее, особенно те, на которых были напечатаны портреты писателей. Обычно они — по два в одном ряду — занимали середину страницы. Рядом с Пушкиным — Лермонтов, и под ними подпись: «А. С. Пушкин и М. Ю. Лермонтов — певцы Кавказа».
Особую страницу занимали Т. Г. Шевченко и Н. В. Гоголь. О них в подписи говорилось, что это «певцы Малороссии». Помню и еще одну страницу, на которой были представлены А. В. Кольцов и И. С. Никитин — «певцы степи».
Что касается Н. А. Некрасова, то пары для него, очевидно, не нашлось, и портрет его на странице оказался в единственном числе с подписью: «Н. А. Некрасов — певец горя народного».
В хрестоматию составители ее включили и произведения классиков (полностью или в отрывках, хотя мы тогда и не понимали, что имеем дело с отрывками).
Хрестоматия Э. Вахтерова приобщила меня к литературе и заставила полюбить ее.
В хрестоматии я впервые прочел стихи Т. Г. Шевченко (в переводе на русский язык) «Вишневый садик возле хаты», а также отрывок из «Катерины», начиная со слов «Шел кобзарь в далекий Киев» (и до конца поэмы). Причем напечатано было не «в далекий Киев», а в «престольный». Много лет спустя мне довелось самому переводить с украинского целиком всю эту поэму Шевченко и многие его стихотворения.
В той же хрестоматии я встретил стихи Пушкина «Кавказ подо мною…», Лермонтова «Спор» («Как-то раз перед толпою»), некрасовских «Крестьянских детей», а также «Плакала Саша, как лес вырубали» (отрывок из поэмы «Саша»).
Уже в третьем классе я знал все, о чем рассказывалось в хрестоматии, а стихи почти все выучил наизусть. Я даже сделал однажды своеобразное «открытие». В хрестоматии было напечатано стихотворение А. К. Толстого «Василий Шибанов» («Князь Курбский от царского гнева бежал»). И никому из нас даже в голову не приходило, что это стихи, потому что из-за экономии места текст был набран в строку, как проза. Когда я стал читать «Василия Шибанова» вслух, то сразу почувствовал, что это не проза. И я очень легко запомнил все стихотворение, хотя было оно довольно длинным. Никогда и никто в нашей школе не выучивал столь длинных стихов наизусть.
Кстати сказать, «Василий Шибанов» понравился мне не только потому, что это стихи, но и потому, что в них, как в прозе, содержался очень выразительный рассказ, как бы пришедший из эпохи Ивана Грозного.
Хрестоматия Э. Вахтерова, несмотря на некоторые странности, объясняемые условиями того времени, когда она появилась на свет, составлена была очень толково. В ней я мог прочесть не только стихи Шевченко, но по специальному да еще иллюстрированному очерку, напечатанному тут же, мог хотя бы в общих чертах представить себе, что же это за «Малороссия» такая, кто там живет, чем занимается и т. п.
Был в хрестоматии очерк и о Кавказе. Мне он особенно запомнился по рисунку, вставленному в текст. На рисунке — горы со снежными вершинами, и на одной из самых высоких вершин, на самом краю обрыва угадывается крошечная человеческая фигура — величиной с ржаное зерно. Очень долго я совершенно серьезно считал, что это стоит не кто иной, как А. С. Пушкин. Ведь это же он, думал я, написал стихи «Кавказ подо мною. Один в вышине…».
По хрестоматии Э. Вахтерова я впервые познакомился не только с произведениями литературы, не только с некоторыми историческими событиями, не только с Украиной, Кавказом и другими краями и областями, входившими тогда в состав Российской империи. В ней были рассказы о жизни птиц и зверей, о реках, о лесах и т. п.
Все из той же хрестоматии я узнал, как была изобретена паровая машина, как был изобретен громоотвод и многое другое. Но самое большое впечатление произвел на меня рассказ о М. В. Ломоносове.
Судьба Ломоносова, вышедшего из «мужиков» и ставшего великим ученым и поэтом, очень меня волновала. Она даже как бы подсказывала мне, что и я могу сделать нечто подобное тому, что сделал Ломоносов, ушедший с обозом рыбы из родного села Холмогоры в Москву «за наукой». Я придавал значение даже тому, что имя и отчество у меня точно такое же, как у Ломоносова: Михаил Васильевич. Это было и лестно, и как бы обнадеживало меня. К этому надо прибавить, что я уже писал стихи, и мне казалось, что это совпадение предвещает мне что-то хорошее, хотя что именно, я определить не мог.
А тут вторая учительница нашей школы, А. В. Тарбаева, как-то посмотрела на меня и сказала, что я по внешности чем-то напоминаю Ф. М. Достоевского. Это тоже подлило масла в огонь, хотя ни одного произведения Достоевского я еще не читал, знал писателя только по имени и вряд ли походил на него с лица.
Я навсегда останусь благодарен своей Глотовской школе не только за те знания, которые она мне дала, но и за то, что, в сущности, она свела меня с теми людьми, которые сделали для меня так много, что это в конечном счете определило всю мою дальнейшую судьбу. Я имею здесь в виду не только свою учительницу Екатерину Сергеевну Горанскую, но и Михаила Ивановича Погодина, и Василия Васильевича Свистунова, еще кое-кого. О них я более подробно расскажу в дальнейшем.
А сейчас — о том дне, когда я и мои товарищи держали выпускные экзамены.
День экзаменов начался для меня довольно грустно, но потом он принес мне радость — радость, может быть, самую большую за все мои мальчишеские годы.
Было это весной 1913 года. Экзамены тогда устраивались не в каждой школе в отдельности, а обычно какую-либо школу делали «центром», куда в назначенный день собирались выпускники четырех-пяти школ, расположенных в относительной близости от «центра». Создавалась экзаменационная комиссия, в состав которой входили не только педагоги, но обязательно и священник. Возглавлял комиссию обычно какой-либо начальник.
Мне и моим товарищам пришлось держать экзамены в селе Гнездилове, до которого было верст двенадцать.
В Гнездилове находилась усадьба члена Ельнинской земской управы Михаила Ивановича Погодина, то есть стоял его дом и некоторые надворные постройки. Позади дома раскинулся большой и чрезвычайно живописный парк, одной своей стороной спускавшийся прямо к реке. Кроме усадебной, земли у Погодина не было.
И поныне здравствующий, хотя и довольно пожилой человек (ему уже около восьмидесяти пяти лет), Михаил Иванович Погодин — внук известного историка и писателя М. П. Погодина, — в те годы работая в земской управе, вел все дела, связанные с народным образованием. И в Ельнинском уезде, и за его пределами Погодин пользовался большой популярностью как среди учителей, так и среди крестьян. И надо сказать, что эту популярность Михаил Иванович вполне заслужил: был он человеком образованным, деятельным, справедливым, отзывчивым.
Наши две учительницы и мы, выпускники, чрезвычайно обрадовались, узнав, что экзамены назначены именно в Гнездиловской школе. Мы думали, что это не случайно, что в день экзаменов М. И. Погодин непременно приедет из Ельни и возглавит экзаменационную комиссию. А лучшего, чем Погодин, председателя комиссии никто из учителей не мог и представить себе.
Рано утром — только что взошло солнце — мы отправились в Гнездилово. Мы — это две учительницы Глотовской школы и семеро выпускников: нас осталось только семеро; остальные, как говорят теперь, отсеялись…
Мои товарищи нарядились по-праздничному: на них были сатиновые рубашки, новые штаны, до блеска начищенные сапоги. И только я среди них выглядел каким-то отверженным, случайно попавшим в эту нарядную компанию. Все, что у меня было относительно нарядного, так это единственная основательно поношенная, красная с желтым горошком ситцевая рубашка. Ее я и надел. Обуться, кроме как в лапти, было не во что. Но лапти я сразу же отверг и решил, что пойду лучше босиком. Штаны у меня были тоже незавидные: не городские, не покупные, как у остальных, а сшитые из домотканой холстины и выкрашенные синей краской. На голову я надел старый, видавший виды картузик.
— Как дурачок ты среди них, — горестно сказала моя мать.
Она дала мне в дорогу кусок хлеба, и я отправился.
Погода стояла теплая, солнечная. Всю дорогу ребята шли весело, шутили, смеялись, дурачились. Невесело было, пожалуй, только мне.
Когда же мы подошли к Гнездиловской школе и я увидел там довольно большое скопление учеников, пришедших из других школ, учеников разряженных, как и наши, настроение мое окончательно упало. Я не знал, куда мне деваться, потому что на меня смотрели десятки глаз: кто с сожалением, но больше, конечно, с насмешкой.
И я был рад-радешенек, когда наконец всех нас пригласили в здание школы, рассадили по партам и дали какую-то письменную работу: за партой не так было заметно, что одет я очень уж бедно. Да и босые ноги мои не бросались в глаза.
Придя в Гнездилово, я узнал, что М. И. Погодин, которого так ждали наши учительницы, на экзамены не приехал и экзаменационную комиссию возглавляет земский начальник М. П. Яновский. О нем я слышал, что человек это строгий, суровый, неприступный, недобрый. И я конечно же решил, что на экзаменах провалюсь.
Смущал меня и какой-то незнакомый и очень уж важный поп, тоже входивший в экзаменационную комиссию, и то, что среди трех педагогов — членов комиссии не было ни одного из нашей школы — все незнакомые, чужие.
Однако все кончилось не так, как мне представлялось. Кто-то из наших учителей — возможно, это была Е. С. Горанская — надоумил экзаменационную комиссию, чтобы та предложила мне прочесть свои стихи.
И когда меня вызвали к экзаменаторскому столу, то вместо того, чтобы проверить мои знания по русскому языку, один из экзаменующих сказал:
— Говорят, что ты стихи пишешь. Прочти нам что-нибудь.
Это меня и удивило своей неожиданностью, и смутило. Очень несмело, неуверенно я начал читать стихотворение, которое у меня называлось «М. В. Ломоносов»:
Я читал и чувствовал, что слушают меня внимательно, что стоит мертвая тишина. Это меня ободрило, и чтение я закончил уже более смело и уверенно.
Меня попросили прочесть еще что-нибудь. И я прочел стихотворение «Святой». Сейчас я помню лишь его начало:
Никаких вопросов по русскому языку мне члены комиссии не задали. После чтения стихов просто поставили отметку — пять с плюсом.
Я получил пятерку даже по закону божию, хотя этот предмет не любил и знал его лишь приблизительно. Но тут на экзаменатора-священника больше, по-видимому, подействовало стихотворение «Святой», чем мои знания по так называемой священной истории.
По всем другим предметам я также получил пятерки.
Отношение ко мне окружающих сразу же переменилось. И учителя и ученики заинтересовались мной, стали ко мне необыкновенно внимательны. Во время перерыва на обед меня ни на минуту не оставляли одного, говорили со мной, расспрашивали меня, давали советы, что, мол, надо учиться дальше… Даже съесть тот кусок хлеба, что мне дала моя мать, я не мог: весь перерыв прошел в разговорах, все время меня окружали люди. В дополнение к моему хлебу какой-то доброхот сунул мне в руку порцию сала. Но и оно осталось несъеденным.
Домой мы вернулись уже в потемках. И хотя устал я неимоверно, мне все же не спалось: все время вспоминалось то, что произошло со мной на экзаменах, и я чувствовал себя победителем.
А через несколько дней произошло событие, которое еще больше подняло меня в глазах окружающих.
Дворы в нашей деревне стояли по обеим сторонам дороги, идущей совершенно прямо. Но потом дорога круто поворачивала влево. И та небольшая часть деревни, которая была уже за поворотом, называлась Роговкой (вероятно, от слова —
И вот однажды был я зачем-то на том конце. Может быть, ходил в школу и затем возвращался домой. Меня догнал мой недавний экзаменатор — земский начальник М. П. Яновский, восседавший в своей, как мне казалось, роскошной коляске, запряженной парой лошадей. Он приезжал по каким-то делам в волость и теперь ехал обратно.
Поравнявшись со мной, Яновский приказал кучеру остановиться и подозвал меня. Я робко приблизился к его экипажу. Земский начальник посадил меня рядом с собой на мягкое заднее сиденье и промчал по всей деревне до самой моей Роговки. Это было нечто совершенно неслыханное, невероятное: мне, деревенскому мальчишке, мужицкому сыну, была оказана такая честь! Буквально вся деревня завидовала мне. А я, наверное, весь сиял тогда от радости и гордости.
И только что я сошел на землю, как меня внезапно взяла за руку совсем еще молоденькая учительница из соседней школы Александра Карповна. Она сказала мне что-то очень ласковое и вдруг поцеловала меня. Это уже было так неожиданно, так душевно и так тронуло меня, что я чуть не заплакал.
Мой школьный товарищ Петя Шевченков (он был старше меня на три года) после экзаменов поступил рассыльным в волостное правление. Свою рассыльническую службу он начал еще до открытия у нас школы. Но, став школьником, Шевченков не мог одновременно быть и рассыльным. Поэтому на зиму он увольнялся из волостного правления, а с весны, когда наступали каникулы, его опять брали на работу.
Вскоре после того удивительного по тогдашним временам случая, когда земский начальник прокатил меня по всей деревне, Петя сказал мне:
— Завтра меня посылают с пакетом к земскому начальнику. Пойдем со мной!..
Земский начальник жил в своем имении в селе Арнишицы — центре Арнишицкой волости, Ельнинского уезда.
Считалось, что до Арнишиц верст пятнадцать или двадцать. А некоторые насчитывали и того больше: версты ведь были немереные. Одним словом, путь неблизкий, и идти туда мне было совсем незачем. И я стал отговариваться.
Но Шевченкову хотелось, чтобы я пошел, хотелось главным образом потому, что вдвоем идти веселей, интересней. И он всячески начал уговаривать, соблазнять меня.
Польстился я на то, что, по словам моего друга, у земского начальника есть библиотека и что его дочь (Шевченков знал даже, что зовут ее Мария) может дать мне из этой библиотеки любую книгу, какую бы я ни попросил.
Ранним утром следующего дня Шевченков зашел за мной, и мы отправились в Арнишицы.
В дороге за старшего был, понятно, Шевченков, как человек бывалый, знающий все на свете. Он и дорогу знал хорошо, знал, как следует поступить в том или ином случае, к кому обратиться и тому подобное.
И едва мы успели прийти в усадьбу М. П. Яновского, как мой приятель уже сдал пакет письмоводителю и отправился на кухню, где, по его словам, нас должны были накормить.
В этой кухне, представлявшей собой нечто вроде деревенской избы и стоявшей на почтительном расстоянии от барского дома, обычно обедала дворня.
Очень скоро Шевченков позвал меня обедать. Но он, оказывается, уладил дело не только с обедом, а успел рассказать какой-то горничной и о том, что пришел «тот самый мальчик, который сам пишет стихи».
И только-только мы успели пообедать, как за нами пришла девушка в белом переднике и сказала, что господа приказали ей привести нас в барский дом. И мы пошли за ней. По пути горничная сообщила нам, что «сам» куда-то уехал, но барыня и барышня дома и, кроме того, у них гости.
Я первый раз в жизни видел барские хоромы, первый раз в жизни был в богатом помещичьем доме и сразу же растерялся: босой, с запыленными ногами, я стоял у двери на блестящем паркете, мял в руках свой картузик и не знал, что делать.
Меня попросили подойти поближе и прочесть свои стихи. Я подошел и начал читать. Но уж очень необычные были у меня слушатели: нарядные дамы, каких я мог видеть только на картинках, и молодые красивые мужчины с черными нафабренными усами, закрученные острые концы которых торчали вверх.
Одни из моих необычных слушателей расположились в креслах, другие слушали, стоя за креслами. Как я читал и что читал, не помню. Но слушали меня благосклонно. Потом кто-то похвалил меня, а один из мужчин дал мне три серебряных рубля. Я и испугался и обрадовался: ни от кого мне не приходилось получать таких денег. Да и за что мне их дали? Прямо так, ни за что, даром. Но как-никак это был мой первый гонорар за стихи. Впрочем, слово
После чтения стихов дочь земского начальника Мария Михайловна повела меня и моего друга в библиотеку. Библиотека помещалась в небольшой комнате, расположенной на втором этаже. Книг было, как я представляю сейчас, не так уж много, но тогда мне показалось, что их не только перечитать, но и пересчитать нельзя: они занимали полки двух или трех шкафов, лежали на окнах, на столе, даже на полу. Такое количество книг, собранных в одном месте, я увидел впервые.
Библиотека не принадлежала лично владельцу усадьбы. Это была земская библиотека, пользоваться которой имели право все жители данной местности. Но вряд ли кто-либо из крестьян или даже учителей пользовался ею: никто не решился бы пойти в дом к земскому начальнику, чтобы взять книгу.
Мария Михайловна, обходившаяся с нами очень ласково, спросила у меня, что я хочу взять.
Я ответил, что хотел бы взять стихи Некрасова.
Она открыла шкаф, достала и передала мне увесистый том:
— Вот Некрасов…
В то время у меня была своего рода мечта. Я писал стихи, но мне казалось, что пишу я как-то не так, что для того, чтобы писать по-настоящему, надо знать, как это делали другие поэты; надо знать и то, как они жили, ибо я думал, что жили они как-то особенно, необыкновенно и что без познания этой необыкновенности нельзя научиться писать хорошие стихи. Я придавал тогда значение даже почерку того или иного поэта. Увидев образцы очень неразборчивого почерка Некрасова, я решил, что и мне надо писать неразборчиво, писать так, чтобы трудно было прочесть. Словом, я думал, что для писания стихов есть какой-то секрет и что этот секрет откроется лишь тогда, когда дознаешься, как жили, как писали, как вели себя другие поэты.
Вот почему я попросил Марию Михайловну дать мне в дополнение к стихам Некрасова еще одну книгу — книгу, в которой бы рассказывалось о писателях.
Такая книга в библиотеке нашлась. Я не помню ее названия, но помню, что в ней были собраны биографии писателей-классиков.
Ну вот теперь я уж все пойму, все буду знать, подумал я, получив в руки книгу. Однако очень скоро я разочаровался в ней. Там, по моим соображениям, говорилось не о том, о чем нужно. Ну рассказывалось, кто и где родился, где учился, что написал и т. п. А о главном-то — как писать стихи — ни в одной биографии не сказано…
После путешествия в Арнишицы, после того как я выложил на стол целых три рубля, мои домашние по-другому стали относиться к моим стихам. Правда, они и раньше не препятствовали мне писать. Ну а тут уж как бы и поощрять начали.
— Что ж, пусть пишет. Может, до чего и допишется, — говорили они доброжелательно.
Вскоре после похода в Арнишицы мне вдруг представилась возможность отправиться в более длительное и более интересное путешествие: вторая учительница нашей школы, Александра Васильевна Тарбаева, пригласила меня приехать на несколько дней к ней в гости в город Ельню, где жила ее семья.
Это была моя первая поездка на поезде и первая поездка в город.
Правда, удивить меня видом поезда было уже нельзя: при поездке с отцом за почтой на станцию Павлиново я не раз видел и приближающиеся к станции поезда, и удаляющиеся от нее. И уже совсем вблизи мне довелось рассматривать товарные вагоны, стоящие на запасных путях. В то время мне не давал покоя один технический вопрос: я видел, что рельсы сверху совершенно ровные и гладкие; шины (бандажи) вагонных колес, которые катятся по рельсам, сверху тоже совершенно гладкие. И я никак не мог представить себе, почему же поезд не сходит с рельсов даже на крутых поворотах, что заставляет его идти именно по рельсам.
И когда мне представилась возможность, я даже залез под товарный вагон и только тут рассмотрел секрет устройства вагонных колес, только тут понял, почему они не могут сойти с рельсов при движении. И я подивился тому, как хорошо, просто и целесообразно все это устроено.
Я мог часами рассматривать подобные штуки, так как любил всякую технику, хотя и жил в деревне, где никакой техники не было, где обыкновенный велосипед, на котором случайно мог проезжать по деревне незнакомый человек, казался таким чудом, равного которому нет на всем свете.
И вот теперь мне предстояло впервые поехать на поезде, поехать одному, самостоятельно, как ездят только совсем уже взрослые люди.
Как раз незадолго до того времени по нашей дороге (линия Смоленск — Козлов, ныне Мичуринск) начал курсировать так называемый добавочный поезд с вагонами четвертого класса, проезд в которых стоил до Ельни всего двадцать девять копеек. Именно такую сумму мне и дали на дорогу — ни больше ни меньше.
На станцию Павлиново я пришел часа за три или четыре до отхода поезда: в деревне почти все делали так, боясь — а вдруг поезд уйдет раньше, чем положено по расписанию? Так что и сидеть на станции, и бродить вокруг нее мне пришлось довольно долго.
Наконец станционный колокол возвестил, что поезд вышел с предыдущей станции, и открылось окошечко билетной кассы. Просунув кассиру свои медяки, я сказал, как меня научили дома:
— Мне билет четвертого класса до Ельни.
Кассир достал откуда-то сбоку небольшой четырехугольник картона, поднес его к компостеру, которого раньше я еще ни разу не видел, потом что-то щелкнуло, и кассир подал мне мой первый в жизни железнодорожный билет. Вся эта процедура была для меня настолько нова и интересна, что я, кажется, повторил бы ее, будь у меня еще двадцать девять копеек.
В поезде никаких вагонов четвертого класса не оказалось: просто к составу прицеплялось несколько товарных вагонов, в которых и ехали пассажиры-«четырехклассники».
Двери вагона, в который я попал, и с одной и с другой стороны были раздвинуты до предела. Я сел у самой двери прямо на полу, так, что ноги мои оказались снаружи вагона. В таком положении было невероятно любопытно и удобно наблюдать, как телеграфные столбы, придорожные деревья и кусты словно бы отпрыгивали назад от движущегося поезда, было слышней, как стучали колеса на стыках рельсов и как грохотали мосты, когда по ним проходил поезд.
Меня обдавал теплый летний ветер, и все казалось таким хорошим, что лучше и не бывает. Да и что может быть лучше, если я в первый раз, и притом самостоятельно, еду в город, и еду не как-нибудь, а в гости к учительнице!
Все это казалось почти сказкой.
Учительница Александра Васильевна Тарбаева жила на Заречье, то есть за рекой Десной, которая разделяет Ельню на две неравные части. Пройти на Заречье можно было по мосту, но пешеходы предпочитали более короткий путь — по деревянным мосткам, проложенным через небольшое озеро, образовавшееся прямо в городе. Об этих мостках я уже знал из рассказов учительницы.
Дом у Тарбаевых, как почти все ельнинские дома, был деревянный и далеко не новый. Точнее, это было два небольших (размером с крестьянскую хату) дома, соединенных сенями и стоящих под одной крышей.
Семья Тарбаевых состояла из отца и матери, трех взрослых сыновей, которые уже работали в тогдашних ельнинских учреждениях, далее Александра Васильевна и две ее младших сестры: Анастасия, которой в ту пору было лет шестнадцать или семнадцать, и Елена — совсем еще девочка. Ей было не более семи лет. Кроме того, вместе с Тарбаевыми жила тетка нашей учительницы и всех ее сестер и братьев, которую все ласково называли Федосеевна.
Эту женщину я знал уже раньше. Когда осенью начинались занятия в нашей школе, она приезжала в Глотовку вместе с Александрой Васильевной, где вела ее немудрое домашнее хозяйство. С ними иногда приезжала и маленькая Елена: ей рано еще было идти в школу, и в Глотовке она жила просто так, под опекой Федосеевны и своей старшей сестры.
У Федосеевны еще в детские годы образовался большой горб, который, надо полагать, принес ей немало огорчений. Вероятно, и замуж не могла она выйти из-за этого злосчастного горба. Но это была такая хорошая, чуткая, доброжелательная и справедливая женщина, что даже деревенские школьники никогда не насмехались над ее уродством.
Тарбаевы приняли меня радушно и дружелюбно, в особенности Федосеевна. Все те пять или, может быть, семь дней, которые я пробыл в Ельне, она по-матерински заботилась обо мне, следила за тем, чтобы мне было удобно, угощала меня всякой вкусной едой, которая в деревне мне была недоступна.
Александра Васильевна и Анастасия Васильевна каждый день куда-нибудь ходили со мной, показывая город и все то интересное, что в нем было.
Но город не произвел на меня сколько-нибудь большого впечатления. Он очень походил на деревню, особенно Заречная сторона его. Правда, деревянные дома, обшитые тесом и выкрашенные разноцветными красками, выглядели наряднее деревенских хат, но, в сущности, это было почти одно и то же. А вот каменные дома (в Ельне их было совсем мало) вызвали у меня большой интерес, хотя это были дома всего лишь двухэтажные. Мне очень хотелось хоть немного пожить в таком доме и непременно на втором этаже: наверно, это очень интересно — жить выше других и смотреть на улицу сверху. До того времени я мог взбираться лишь на деревенскую колокольню: это разрешалось в первые три дня праздника пасхи.
В Ельне я впервые увидел тротуары, и они удивили меня прежде всего тем, что были настланы довольно толстыми досками, вполне пригодными для пола и потолка. И это показалось мне величайшим расточительством: в деревне мой отец вынужден был топором вытесывать каждую доску, чтобы настелить пол в хате, а тут по доскам люди ходят прямо на улице. Могли бы походить и просто так, по земле!
Посмотрел я и Ельнинский городской сад — этакий довольно обширный и зеленый квадрат, где по специально сделанным дорожкам каждый вечер гуляли по-праздничному одетые девушки и парни. Всех их я считал исключительно богатыми людьми, раз они могут наряжаться каждый день. И я грустно думал о том, что мне никогда не придется гулять по садовым дорожкам вот так же, как они.
Кульминационным пунктом моего пребывания в Ельне, несомненно, должен был стать кинематограф, куда и повели меня однажды вечером мои гостеприимные хозяева.
У меня тогда не было никакого представления о кинематографе, но мне так много наговорили о нем, что я ждал чего-то самого исключительного, самого интересного.
Однако ни мои надежды, ни надежды моих шефов удивить меня кинематографом не оправдались. Все было интересно, ново и заманчиво, но я плохо видел происходящее на экране, хотя и сидел чуть ли не в первом ряду; из-за слабости зрения надписи, объясняющие действие, я читал весьма медленно и обычно не успевал их прочесть полностью. Это делало кинокартину еще более непонятной. Я, однако, все же кое-что видел. Но та богатая и роскошная жизнь, которая изображалась на экране, была мне абсолютно незнакома. Я просто не понимал ее, и потому между мной и той, чуждой мне жизнью была как бы пропасть.
Впрочем, я не хотел огорчать своих добрых хозяев и поэтому после сеанса на их вопрос, понравилась ли мне картина, ответил:
— Очень понравилась!.. Интересно было…
Мне уже надо было бы уезжать домой. Я понимал, что, хоть и хорошо относятся ко мне Тарбаевы, я все же их стесняю, стесняю даже в прямом смысле слова: у них и без меня семья большая, а места в доме мало.
Однако уехать я не мог: у меня не было тех двадцати девяти копеек, которые нужны были для покупки билета. Сказать же об этом я стеснялся даже маленькой Леле, как обычно называли самую младшую сестру учительницы.
Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы нежданно-негаданно к Тарбаевым не зашел тогда еще совсем молодой учитель Василий Васильевич Свистунов. В дальнейшем я расскажу о нем более подробно. Сейчас же хочу только заметить, что Василий Васильевич был хорошо знаком с Тарбаевыми еще с той поры, когда он учился в Ельнинской гимназии. Знал он и меня, так как не раз приезжал в Глотовскую школу.
Василий Васильевич, по-видимому, сразу понял, что мое гостевание затянулось, и потому предложил мне:
— Знаешь, пойдем завтра со мной. Я иду на несколько дней домой — к своим родителям. Они живут недалеко от Ельни — верст двадцать пять будет, не больше.
Я с радостью согласился. И на следующее утро — а оно было теплым и ясным — мы двинулись в путь: в деревню Коситчино, Шмаковской волости.
Идти вместе с Василием Васильевичем было удивительно легко, интересно, весело. И время пролетало незаметно, и дорога становилась как бы намного короче.
Он рассказывал мне всевозможные истории и случаи, и я мог слушать его без конца: из его рассказов я узнавал нечто новое, дотоле неизвестное мне, не говоря уже о том, что рассказчик он был отличный и слушать его было просто наслаждение.
Потом мы играли в шарады: то я разгадывал придуманные им шарады, то он мои.
Когда мы проходили через обширный сосновый бор, Василий Васильевич рассказал мне, что в этом бору совсем еще недавно жил один «божий человек», которого считали, да и сейчас считают святым.
— Хочешь посмотреть, где он жил? — спросил Василий Васильевич у меня.
Конечно же я хотел, ибо далеко не все могут видеть в натуре те места, где жили «святые».
Мы свернули с дороги и прямиком направились к жилищу «божьего человека», и скоро это довольно необычное жилище предстало передо мной.
В лесу стояли четыре могучих дерева. Кажется, это были сосны, а может быть, и ели. Они стояли так, что каждое приходилось на угол образуемого ими квадрата. Довольно высоко над землей, опираясь на толстые сучья этих четырех деревьев, лежали два прочных, хотя и не толстых бревна, а на бревнах был сооружен дощатый помост. На этом помосте и стояла «святая избушка», срубленная, по теперешней терминологии, из подтоварника и напоминавшая по размеру железнодорожную будку. Тут же была и лестница-стремянка. По ней мы взобрались наверх и вошли в избушку: она оказалась незапертой.
Напротив двери находилось небольшое окно и возле него простой деревянный некрашеный столик. Налево у стены нечто вроде топчана; тут, вероятно, «святой человек» спал. У противоположной стены стояла узкая скамеечка, сделанная из короткой доски, и в углу небольшая печечка.
Не без изумления осмотрев избушку и все, что находилось в ней, я спросил у Василия Васильевича:
— Что же этот святой тут делал?
— А ты разве не знаешь, что делают святые? Лодырничал, конечно, да еще, наверно, богу молился. Вот и все.
— Нет, как же так лодырничал? — продолжал я свои расспросы. — А откуда же он брал еду, во что одевался?
— Знаешь, много еще у нас темных, неразумных людей. Вот они-то — больше всего бабы — и приносили ему все, что надо. Они думали, что если он, этот «святой», помолится за них богу, то бог непременно услышит его молитву и избавит людей от всякого горя, от всякой беды… Народ наш неграмотный, темный, и разным проходимцам это на руку: им легче обманывать его.
— А где же этот святой теперь? — спросил я, когда мы уже спустились на землю и шли от избушки к дороге.
— Вот этого я не знаю, — небрежно ответил Василий Васильевич. — Может статься, умер. А может, перекочевал в другие места.
Некоторое время мы шли молча. Потом Василий Васильевич как бы ни с того ни с сего вдруг заинтересовался, знаю ли я что-нибудь про знаменитого русского композитора Михаила Ивановича Глинку. Оказалось, что я не знаю ни о Глинке, ни о других композиторах и все мои познания в музыке сводятся к тому, что мне известны лишь песни, которые поют в деревне, да еще игра на гармошке и балалайке. О том, что песни (музыку) кто-то специально сочиняет, я даже и не думал: мне представлялось, что все это появляется как-то само собой.
И только по дороге из города Ельни в деревню Коситчино от учителя Василия Васильевича Свистунова я узнал о великом русском композиторе, запомнил даже названия некоторых произведений его.
Но самым неожиданным и интересным для меня было сообщение Свистунова, что Глинка родился в селе Новоспасском нашего Ельнинского уезда и что вот сейчас мы можем дойти в те места, где находилась усадьба Глинки.
И мы, свернув со своей дороги, действительно увидели эти места. Мы обошли большой и красивый, но совершенно пустынный парк, по краям которого в несколько рядов, как бы охраняя то, что здесь когда-то было, стояли могучие многолетние дубы. Они, безусловно, помнили живого Глинку и могли бы многое рассказать нам, если бы умели говорить. Мне очень было жаль, что дом, в котором жил Глинка, не сохранился.
Не сохранились и другие постройки. На территории парка стоял лишь небольшой флигель, но и тот, по словам Свистунова, появился уже после смерти Глинки.
У одного из дубов мы устроили кратковременный привал, усевшись прямо на траве. Молча посидели несколько минут и двинулись дальше.
Под вечер мы были уже в Коситчине.
В семье Свистуновых мы прожили дня два или три, но я почти не помню ни того, что мы там делали, ни самой деревни Коситчино. Лишь одна деталь мне хорошо запомнилась. Меня познакомили с мальчишкой примерно моего возраста, который сам сделал трехколесный велосипед. И мне показали этот велосипед, показали, что на нем действительно можно проехать некоторое расстояние.
Правда, ось, соединяющую два задних колеса, а также все другие металлические части велосипеда делал кузнец. Но все же конструкцию велосипеда придумал не кузнец, а мой новый знакомый.
Велосипед был плох лишь тем, что на нем нельзя было ехать сколько-нибудь быстро. Дело в том, что в качестве колес молодой изобретатель использовал деревянные маховики от старых деревенских прялок. А маховики эти обычно собирались из отдельных деталей, соединенных весьма непрочно. От быстрой езды да еще по неровной дороге подобные маховики-колеса рассыпались на части.
Но, несмотря на все это, велосипед мне понравился, и я определенно завидовал своему сверстнику из деревни Коситчино. Мне хотелось иметь хотя бы такой. А о настоящем велосипеде и говорить нечего. Можно сказать, что и в детстве и в юности это была мечта моей жизни.
Однажды, когда я уже учился в Смоленске в гимназии Ф. В. Воронина, я даже придумал способ, как угнать велосипед, взяв его напрокат. Потом я понял, что мой план угона не годится, да и вообще это нехорошо — угонять чужие велосипеды. Поэтому и отказался от своего недоброго намерения.
Однако же я узнал, что купить велосипед можно за сто двадцать рублей, и начал думать, как бы мне собрать такую сумму денег, хотя и понимал, что их никогда не соберу. А иметь велосипед мне хотелось до такой степени, что я продал бы последнюю корову. Но корова принадлежала не мне, а всей нашей семье. Да и мало было одной коровы, чтобы заплатить за велосипед.
Так и не удалось мне удовлетворить это свое жгучее желание. Я даже не мог сделать себе такой, какой видел в Коситчине: у матери была всего одна прялка, и мне неоткуда было взять трех колес.
Когда же наступила такая пора, что я смог бы сразу купить целых пять, даже десять велосипедов, то — увы! — это мне было уже совсем-совсем неинтересно.
Из Коситчина обратно в Ельню мы пошли почему-то под вечер. Шли весь вечер и всю ночь с короткими передышками и никуда уже не сворачивали с дороги.
Когда взошло солнце, мы были на подходе к Ельне и на самом краю какой-то деревни сели отдохнуть на бревнах, сложенных у дороги. Вскоре к нам подошел обутый в лапти и очень бедно одетый мужик, попросивший разрешения сесть вместе с нами.
— Садитесь! — приветливо сказал Василий Васильевич. — Какое же тут может быть разрешение?
Прохожий сначала полюбопытствовал, нет ли у Василия Васильевича закурить, но, узнав, что тот не курит, сидел молча, глядя на пыльную дорогу.
Свистунов, будучи человеком живым и общительным, стал расспрашивать пришедшего, откуда он, куда направляется и зачем. Тот отвечал сначала неохотно и односложно, а потом со вздохом произнес:
— Куда иду, пока и сам не знаю… Хлеба нет ни крошки, дети сидят голодные… Просто сил нет глядеть на них. Вот и иду… Хоть умри, а денег надо достать… Может, где работенку какую найду…
Мы встали с бревен. Василий Васильевич вынул из кармана кошелек, отыскал в нем серебряный рубль и, протягивая его, сказал:
— Вот это для твоих детей. Дал бы больше, но больше нет…
Я, признаться, несколько удивился такой щедрости Свистунова: я знал, что у него у самого почти ничего нет, да, кроме того, этот мужик мог сказать неправду.
— Нет, — возразил Свистунов, — он не соврал. Это я твердо знаю. И надо было ему помочь. Нельзя безучастно проходить мимо людского горя.
Вскоре мы уже были в Ельне. В тот же день Василий Васильевич с добавочным поездом отправил меня домой.
Этим и закончился мой довольно-таки затянувшийся праздник, который начался в день школьных выпускных экзаменов. Пошла жизнь обыденная, однообразная, довольно грустная, такая, как и до экзаменов.
Осенью 1913 года я почувствовал, что с моими глазами делается что-то совсем уж скверное. Теперь-то я очень хорошо понимаю, что произошло кровоизлияние в сетчатку — сначала в одном глазу, а через некоторое, время в другом. А тогда я лишь видел, что в поле зрения у меня плавают какие-то пятна, которые мешают мне смотреть, полностью или частично закрывают те предметы, на которые я гляжу.
Я ничего не мог придумать другого, как пойти в школу и рассказать обо всем своей учительнице Екатерине Сергеевне, которая к тому времени уже вернулась в Глотовку (на лето она обычно уезжала к себе на родину, в село Зарубинки, Касплянской волости).
Екатерина Сергеевна очень сочувственно отнеслась ко мне. Однако помочь мне чем-либо она не могла. В большом унынии я вернулся домой. Положение, в котором я очутился, казалось мне совершенно безнадежным.
Однако — я всегда вспоминаю об этом с чувством большой благодарности и признательности — были люди, которые думали обо мне и искренне хотели помочь мне. Один из таких людей — Михаил Иванович Погодин, о котором я уже говорил.
В октябре учительница Екатерина Сергеевна сказала моему отцу, что ей надо ехать в Ельню по школьным делам и что ехать она должна вместе со мной: М. И. Погодин распорядился привезти меня к нему в Ельню, откуда он повезет меня в Смоленск, чтобы показать глазному врачу.
И вечером мы поехали.
На станцию повез нас отец. Ночь была такая темная — хоть глаз выколи. Сверху нас поливал ни на минуту не прекращавшийся холодный осенний дождь. Дорога была разбитая, грязная, раскисшая. Ехали мучительно долго и тяжко. И хотя из дому взяли все, что только могли, чтобы укрыться от дождя, все мы и промокли и продрогли.
В Ельне надо было прежде всего найти ночлег. На станции Екатерина Сергеевна наняла извозчика, и мы доехали до единственной в городе гостиницы. Гостиница — в ней было всего десять номеров — помещалась на втором этаже двухэтажного кирпичного здания. Извозчик наш уехал, и мы остались под дождем, в потемках, у наглухо закрытой входной двери. Стали стучать в дверь, дергать что было силы за ручку звонка,-даже кричать «откройте!», но результатов никаких. Деваться, однако, было некуда, и нам пришлось начать все сначала… Только минут через пятнадцать или двадцать мы услышали, что за дверью по лестнице кто-то спускается вниз. Дверь наконец открылась, и сонный мужской голос спросил:
— Чего вам?
Екатерина Сергеевна ответила, что нужен номер.
— Слабодных номеров нетути, — равнодушно ответил тот же сонный мужской голос, и дверь перед нами закрылась.
Далее началось уже пешее хождение по постоялым дворам — хождение по городу, утопающему в грязи и насквозь продуваемому холодным осенним ветром. Но и постоялые дворы встречали нас примерно так же, как и гостиница. Лишь третий или даже четвертый постоялый двор принял нас.
Утром мы напились чаю, и моя учительница ушла в земскую управу, оставив меня одного. Через несколько часов она вернулась и повела меня в фотографию, где фотограф запечатлел и ее и меня на снимке размером с открытку. Я и сейчас бережно храню у себя эту открытку как память о тех далеких днях, но и особо — о своей первой учительнице Екатерине Сергеевне Горанской.
Когда уже совсем стемнело, я попрощался с Екатериной Сергеевной и кто-то (не помню уж) повел меня к Михаилу Ивановичу Погодину.
У М. И. Погодина в то время были какие-то дела в уездной землеустроительной комиссии, и поэтому он часто вечерами работал в доме, где помещалась эта комиссия.
Михаил Иванович сидел за письменным столом, освещенным керосиновой лампой под зеленым абажуром (электричества в Ельне тогда еще не было), и что-то писал.
Он очень приветливо встретил меня, поговорил со мной, спросил, не хочу ли я чаю, а то, мол, это легко можно соорудить. Потом сказал, что в Смоленск мы поедем завтра с добавочным поездом (около трех часов дня), а пока я должен подождать.
И Михаил Иванович отправил меня на ночлег к сторожу, занимавшему нижний этаж в двухэтажном деревянном флигеле во дворе землеустроительной комиссии.
Поезд на Смоленск отправился уже в потемках. В вагоне зажгли свечи. Но их было мало, и горели они очень тускло. Поэтому я плохо видел, что делалось вокруг меня.
Ехал я в третьем классе. Какой-то человек, внешность которого я не мог рассмотреть в полусумраке вагона, устроил меня на боковой скамейке у самого выхода из вагона и сказал:
— Сиди здесь и никуда не уходи. Когда приедем в Смоленск, я приду за тобой и выведу тебя на платформу.
Человек этот был проводником вагона, и М. И. Погодин, наверно, договорился с ним, чтобы тот взял меня под свое покровительство. Сам Погодин ехал в другом вагоне — очевидно, второго класса.
Но я не догадывался о договоренности относительно меня. И совершенно не знал тогда, что в вагонах есть проводники. Поэтому своего покровителя я принял за самого обыкновенного пассажира, который едет тоже в Смоленск или куда-нибудь еще дальше.
От Ельни до Смоленска всего около семидесяти километров. Но чтобы пройти это расстояние, поезду нужно было не менее трех часов: шел он медленно, часто останавливался и подолгу стоял не только на станциях, но даже на самых незначительных полустанках и разъездах.
Я с нетерпением ждал, когда же будет Смоленск, но его все не было и не было. И я — то ли всерьез, то ли в шутку — начинал думать: а что, если поезд идет не туда, что, если меня посадили не в тот поезд, в какой следовало?..
Наконец поезд стал замедлять ход, и весь вагон вдруг шумно заговорил:
— Ну вот и приехали!..
— Вот он и Смоленск!..
Пассажиры поспешно снимали с полок свои вещи и стремились к выходу, заполнив в вагоне весь коридор. Когда же поезд остановился совсем, они быстро исчезли за выходной дверью. Вагон опустел. А между тем приходить за мной никто и не думал. Поэтому я почти с отчаянием спросил у одного из выходивших:
— Это вправду Смоленск?
— А ты что же думал?.. Конечно, вправду.
Я забеспокоился, заерзал на своей скамейке. Глядел то в одну, то в другую сторону, не идет ли мой покровитель. Но никто за мной не шел. А времени, как мне показалось, прошло уже много. И я думал, что поезд вот-вот тронется и завезет меня куда-нибудь за Смоленск. Что я тогда буду делать?
И уже ни о чем не думая, я вскочил со своей скамейки, в отчаянии выбежал на площадку вагона и, спеша, чтобы не опоздать, сошел по ступенькам на землю.
Поезд тотчас же тронулся.
Я остался совершенно один — под моросящим дождем, под холодным осенним ветром и почти в полной темноте: над железнодорожными путями светились лишь редкие и тусклые электрические фонари.
Самое страшное для меня заключалось в том, что никаких признаков вокзала нигде не было. Я обнаружил лишь какой-то сарай, за которым слышались неясные мужские голоса. И я осторожно пошел на эти голоса. Но едва я приблизился к сараю настолько, что мог понять, о чем идет речь, как опрометью бросился назад: за сараем оказались какие-то люди, которые, по всей видимости, пили водку и ругались так, что содрогалась земля. К тому же они, как мне показалось, грозились кого-то зарезать либо задушить.
Отбежав подальше от этого сарая и немного опомнившись, я решил, что вокзал находится, по-видимому, «на той стороне», то есть за бесчисленным количеством железнодорожных путей. И я попытался перейти все эти пути, чтобы попасть «на ту сторону». Однако это оказалось невозможным. На путях находилось множество товарных составов, которые то стояли как вкопанные, то вдруг начинали двигаться. Во всяком случае, подлезть под вагоны я не решился, тем более что мешала темнота. И непрерывно то там, то тут шныряли паровозы, в одну сторону и в другую. Одни шли с прицепленными к ним, вагонами, другие без них, шли, возникая в потемках совершенно неожиданно, как призраки. И мне с моим зрением нечего было и думать, что я смогу добраться до «той стороны». Так я и не добрался и вынужден был вернуться к тому месту, где спрыгнул с поезда.
И тут мне, казалось, повезло. Невдалеке от железнодорожных путей я увидел дом с ярко освещенными окнами.
«Да вот же он, вокзал!» — подумал я и пошел на ярко светящиеся окна. Но, подойдя поближе, я понял, что это не вокзал, хотя и решил почему-то, что это здание имеет какое-то отношение к железной дороге. Поэтому я и стал бродить возле него, не смея, однако, по своей деревенской робости зайти внутрь. Впрочем, нет! Набравшись смелости, я трижды пытался сделать это. Я всходил на высокое каменное крыльцо, даже брался за ручку входной двери, но открыть ее ни разу не решился: на меня вдруг находил какой-то необъяснимый ужас, и, вместо того чтобы открывать дверь, я стремглав бросался прочь, сбегал с крыльца, стараясь уйти подальше, в потемки, чтобы меня никто не видел.
В третий раз мне, однако, не удалось скрыться: вышедший на крыльцо человек заметил мое поспешное, даже паническое бегство и закричал:
— Эй ты! Куда бежишь?.. Остановись!.. Не бойся, тебе ничего не сделают.
Я остановился, а потом робко подошел к человеку, звавшему меня. Это оказался полицейский, который стал расспрашивать, кто я такой и как очутился здесь.
Услышав мой ответ, он сказал:
— Ну вот видишь как… А тебя разыскивают… Пойдем со мной.
Полицейский привел меня в здание товарной конторы (ярко освещенный дом — это и была железнодорожная товарная контора), усадил где-то в уголке и сказал:
— Посиди здесь, а я пойду позвоню по телефону и скажу, что ты нашелся. Только смотри не уходи никуда.
Я пообещал, что никуда не уйду.
Через несколько минут он вернулся.
— Ну теперь все хорошо. Тебе придется подождать еще немного, пока за тобой не придут.
И тут же он начал объяснять мне, что сошел я на станции Смоленск-Товарная, а мне надо было ехать дальше — до станции Смоленск-Пассажирская.
Я немного приободрился и даже вступил в разговор с полицейским, хотя в душе и побаивался его. Я спросил:
— А почему же тогда здесь сошло столько людей и все говорили «Смоленск! Смоленск!»?
Полицейский охотно объяснил мне, что на товарной станции действительно сходит много пассажиров. Но это потому, что здесь рядом с железной дорогой проходит Ново-Московская улица. И многим удобней и ближе добираться отсюда домой или в те места, куда им нужно попасть…
Полицейский не обманул меня: очень скоро в товарную контору пришла женщина средних лет, одетая по-городскому, но небогато. Голова ее была повязана большим цветастым платком, какие носят и в деревне. Чутье мне подсказало, что это, по-видимому, чья-то прислуга — кухарка либо горничная.
Эта женщина повела меня к трамвайной остановке. Там после нескольких минут ожидания мы вошли в ярко освещенный, но почти пустой трамвайный вагон.
О трамвае много рассказывали мои однодеревенцы, побывавшие в Москве. Но я все же не имел сколько-нибудь правильного представления о нем. В популярных книжечках я читал кое-что об электричестве, но как электричество могло двигать по городским улицам вагоны — постичь это я не мог. Непостижимо было для меня и то, зачем посреди улицы надо прокладывать железную дорогу и почему городские жители должны ездить по улицам в вагонах, платя за это деньги, если можно дойти и пешком, куда тебе нужно. Трамвай казался чудом. Даже не чудом, а городским чудачеством: мало ли что могут придумать в городе?
И вдруг в Смоленске я сам еду в трамвае. И это меня, пожалуй, нисколько не удивило. Я как бы лишь увидел то, о чем уже давно знал. Во всяком случае, ничего чудесного в смоленском трамвае я не обнаружил. Мне лишь очень хотелось посмотреть, что делается на смоленских улицах, когда по ним идет трамвай. Но я почти ничего не смог увидеть по той причине, что в вагоне горел слишком яркий свет, а на улицах было темно или полутемно.
Я лишь чувствовал, идет ли трамвай прямо или куда-то поворачивает: на поворотах слышался весьма неприятный скрежет железа. Затем — я это тоже почувствовал — вагон начал подниматься в гору: шел он медленно, трудно, натужно, как бы напрягаясь до предела. Я даже подумал: а вдруг у него не хватит сил, он остановится и сам собой неудержимо покатится вниз?
Кстати сказать, в истории смоленского трамвая подобные случаи были: на Покровской горе трамвайные вагоны неоднократно сходили с рельсов, катились вниз прямо по булыжной мостовой, пока не врезались в чей-нибудь дом. Но об этом я узнал гораздо позже. Также позже я узнал, что в тот памятный вечер поднимались мы вверх по теперешней Советской улице и, преодолев гору, сошли совсем недалеко от знаменитых смоленских часов.
Смоленские городские часы специальными кронштейнами были прикреплены к углу дома, который одной стороной выходил на теперешнюю Советскую улицу и другой — на Ленинскую. Они нависали прямо над тротуаром и на всех трех своих циферблатах показывали точное время. Но они были знамениты не только тем, что смоляне сверяли по ним свои часы, но главным образом тем, что под часами назначали встречи и друзья, и влюбленные, и те, кому надо было встретиться по другим причинам. Так и говорили:
— Давай встретимся завтра под часами!
Выражение
Во время Великой Отечественной войны смоленские часы были искромсаны, исковерканы, изуродованы, хотя они и продолжали висеть на углу того же дома, от которого сохранились только стены, да и то не полностью.
Смоляне восстановили угловой дом и украсили его точно такими же часами, какие были до войны. Часы идут, город живет, и его жители по-прежнему назначают встречи под часами.
Но это я забежал далеко вперед. А в тот холодный и дождливый вечер осени 1913 года, когда я приехал в Смоленск, в угловом доме с часами помещалась «Европейская гостиница». В нее-то и привела меня женщина, с которой я ехал в трамвае. Она что-то сказала одному из служащих гостиницы, и тот немедленно пошел вверх по широкой лестнице, устланной — не помню уж какого цвета — дорожкой. Вскоре по той же лестнице к нам спустился Погодин. По-видимому, Михаил Иванович должен был удостовериться, тот ли я беглец, которого он разыскивал целый вечер.
— Ну что же ты, брат… — укоризненно начал он, подойдя ко мне.
Я сбивчиво стал было отвечать, почему так произошло, но Михаил Иванович прервал меня:
— Да уж ладно… Ты не объясняй: я и так все знаю. Хорошо, что сам-то нашелся, а остальное неважно…
Он распорядился, куда отвести меня на ночь. И меня отвели в чей-то дом, о котором я и до сих пор ничего не знаю, как не знаю названия и той улицы, на которой стоял дом. Помню только, что ночевал я в просторной кухне, окна которой, как я увидел утром, выходили во двор, обнесенный сплошным забором.
Утром меня напоили чаем с французской булкой, и опять-таки неизвестный мне человек — на этот раз мужчина — повел меня на прием к доктору Радзвицкому.
Странное дело: у меня не сохранилось ни малейшего представления ни об улицах, по которым я шел к Радзвицкому, ни о домах, мимо которых я проходил. Словом, я абсолютно не помню того Смоленска, в который приехал впервые.
Но деревянный двухэтажный, красиво построенный и свежевыкрашенный дом Радзвицкого я хорошо помню. Мы вошли в него и по широкой лестнице поднялись на второй этаж, где помещались приемная и кабинет врача. У стен приемной стояли небольшие диванчики, а также несколько венских стульев. Недалеко от окна стоял круглый стол, заваленный разными журналами. Мне очень хотелось посмотреть эти журналы, но, напуганный болезнью, я боялся прочесть даже одну строку, рассмотреть хотя бы один рисунок. Мне в ту пору казалось, что даже простой взгляд на белую бумагу может очень и очень повредить мне. Так и сидел я неподвижно и чуть ли не с закрытыми глазами, ожидая своей очереди.
Радзвицкий, как и подобает врачу, осмотрел мои глаза снаружи, измерил остроту зрения, исследовал глазное дно. Потом спросил, кто я такой, откуда приехал, чем занимаются мои родители…
— Так-так… — тихо заметил он про себя. И, не обращая ни малейшего внимания на то, что я, его пациент, нахожусь здесь же и все слышу, сказал уже совсем громко, обращаясь к моему провожатому: — Помочь ничем нельзя. Рано или поздно мальчик ослепнет. И чтобы он не стал обузой для своих родителей-крестьян, надо найти способ по возможности скорей определить его в школу слепых. Там он приобретет какую-либо «слепую профессию» и будет зарабатывать себе на жизнь… Вы спрашиваете, можно ли ему учиться дальше? Нет, никоим образом… Да и зачем ему учиться?
Может быть, доктор Радзвицкий, делая свои заключения и по-своему определяя мою дальнейшую судьбу, говорил несколько иными словами, но общий смысл сказанного им ничем не отличается от того, что написал я.
Вряд ли стоит говорить, с какой горечью, с каким отчаянием выслушал я «приговор» доктора Радзвицкого.
Уходя от Радзвицкого, я хотел только одного: чтобы его предсказания исполнились не столь уж быстро, чтобы хоть немного я мог походить по этой земле, глядя на все, что меня окружает, пусть уже больными, но все же зрячими глазами.
Тяжесть, которая внезапно обрушилась на меня в приемной врача, была действительно велика. Я верил, что знаменитый смоленский врач сказал правду, и не подозревал, до чего жестоко он обошелся со мною, как он травмировал меня. Все это я понял лишь после того, как побывал у других глазных врачей и когда уже сам отлично знал суть своей болезни.
Радзвицкий не мог ошибиться в диагнозе: любой глазной врач, а не только знаменитый, при помощи столь несложного прибора, каким является офтальмоскоп, сразу увидел бы, в каком состоянии у меня глазное дно и в чем конкретно выражается заболевание. И он, этот «любой глазной врач», хотя и признал бы, что заболевание серьезно, что оно может повторяться, но непременно посоветовал бы, какое применить лечение, как я должен вести себя, чтобы не ухудшить положение, что мне можно делать и чего нельзя. И он
Люди с таким заболеванием глаз, как у меня, не обязательно должны быть абсолютно слепыми, хотя видеть они с каждым годом будут все хуже. У меня же, кроме того, болезнь только начиналась. А это отнюдь не значило, что слепота наступит непременно и что случится это довольно скоро.
И я до сих пор не могу понять, почему Радзвицкий не нашел ничего лучше школы слепых, почему он даже не намекнул на то, что можно испытать тот или иной способ лечения.
Я могу лишь предположить, что, возможно, врач Радзвицкий столь равнодушно и в то же время столь жестоко отнесся к моей судьбе по очень простой причине: я был сыном мужика.
Это мое предположение кажется мне правильным, в частности, потому, что Радзвицкий был не только модным врачом, но и большим барином, богатым человеком. В Смоленске он построил два дома, стоявших рядом: в одном Радзвицкий жил сам, другой сдавал кому-то.
Я больше ни разу не видел доктора Радзвицкого, но совершенно неожиданно встретился с его сыном, когда осенью 1915 года поступил в гимназию Ф. В. Воронина: молодой Радзвицкий оказался моим одноклассником.
Этот выхоленный и вылощенный мой ровесник глядел на других высокомерно, особенно на тех, кто на социальной лестнице стоял ниже его. Я не помню ни одного случая, когда бы он разговаривал со мной. Вероятно, какие-то разговоры были — ведь я учился вместе с ним целых два года, — но разговоры такие незначительные, что от них не осталось ни малейшего следа. И я, конечно, ни словом не намекнул молодому Радзвицкому, что его отец вынес мне «смертный приговор», но что я, несмотря на это, не только живу, но даже учусь в гимназии.
После Октябрьской революции Радзвицкий вместе со своей семьей эмигрировал за границу.
Вернувшись от врача, остаток дня и весь вечер я просидел в той же кухне, где ночевал. Меня там и накормили, и напоили чаем, но в этом для меня уже не было никакого удовольствия. Уныло ожидал я того часа, когда меня отвезут на вокзал, чтобы ехать в Ельню. Но поезд отправлялся только около десяти часов вечера, и казалось, я не дождусь этого срока — так медленно шло время.
Был и еще один, в сущности говоря, пустяк, но такой пустяк, терпеть который мне становилось все труднее и труднее: во что бы то ни стало я должен был по малой нужде выйти во двор. Еще днем я много раз жадно смотрел из окна кухни и даже, по-видимому, точно установил, где должно находиться то «учреждение», в которое меня влекло столь неудержимо. Но выйти во двор я боялся: там бегала большая злая собака, которая, несомненно, набросилась бы на меня. А на кухню, где я, можно сказать, изнывал, позабыв обо всем на свете, кроме одного, как на грех, заходили только женщины. И я стыдился попросить, чтобы кто-либо из них провел меня в нужное место или в крайнем случае привязал собаку.
Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы кто-то из моих хозяев не догадался спросить у меня, не надо ли мне выйти…
Сразу потом стало как-то веселей, даже несмотря на то, что все сказанное доктором Радзвицким не выходило у меня из головы.
Поздно ночью я был уже в Ельне и снова попал к сторожу землеустроительной комиссии, у которого и проспал до утра.
Утром ко мне пришел посланец Погодина и сказал:
— Михаил Иванович хочет поместить тебя в больницу. Если ты согласен, то я сейчас же отведу тебя туда.
Я сразу согласился: Погодин не стал бы понапрасну класть в больницу, если бы не был уверен, что это необходимо и полезно. Хоть в ельнинской больнице и нет глазного отделения, рассуждал я, но все-таки там должны как-то лечить и меня. Иначе зачем же больница?
И тут я впервые подумал, что, может быть, смоленский доктор Радзвицкий сказал о моей болезни неправду… И мне стало легче.
Действительно, М. И. Погодин поступил разумно, и я впоследствии понял, почему он так сделал: независимо ни от какого лечения мне нужно было пожить некоторое время в спокойной обстановке, выждать, пока хоть отчасти рассосется свежее кровоизлияние на дне глаза. Дома, сам того не понимая, я мог навредить себе и даже вызвать новое кровоизлияние при каком-либо физическом напряжении.
Меня положили в четырехместную палату. Двое больных — это, конечно, были совсем уже взрослые люди, мужики, — находились в стадии выздоровления: им разрешалось вставать, ходить и вообще делать все, что допускается в больнице. Еще один из обитателей палаты был тяжелобольным. Чем он болел, я не знаю, но помню, что он ни разу не встал с постели, ни с кем не разговаривал, часто стонал. Дня через три после того, как меня положили в больницу, я, проснувшись утром, увидел, что койка тяжелобольного пуста. На мой вопрос, где он, мне ответили, что его перевели в другую палату. Я простодушно поверил этому, не подозревая того, что другой палатой была мертвецкая.
На освободившейся койке разместился отец дьякон, приехавший из какого-то дальнего прихода. Появление в «мужицкой палате» дьякона и удивило меня, и в то же время принесло внутреннее удовлетворение: и попы и дьяконы казались мне существами, стоящими на гораздо более высокой ступени, нежели мужики; если сами они и не были святыми, то все же имели непосредственное отношение к святости. И вдруг — дьякон в одной палате с мужиками! Чудно!
Дьякон оказался общительным, разговорчивым, веселым. И почти сразу же стал в палате своим человеком.
Он охотно рассказал о своей болезни, прибавив при этом, что болезнь ерундовская, но избавиться от нее надо поскорей — очень уж больно ходить: в большой палец правой ноги глубоко врос, врезался ненормально растущий острый ноготь.
— Вот придется операцию делать, — объяснял дьякон. — Операция неприятная, болезненная, но неопасная.
Оттого, что отец дьякон разговаривал так просто, оттого, что болезнь у него такая же, какая может быть и у любого мужика, и что ему при операции тоже будет больно, как всем, он все больше и больше нравился мне.
В ожидании операции дьякон, как умел, развлекался и сам и развлекал всех нас, находившихся в одной палате с ним. Я без конца готов был слушать его рассказы о разных случаях в жизни, рассказы, которых он знал великое множество. Я приметил, что в его рассказах не было ничего «божественного», и это тоже понравилось мне. Он весьма охотно играл с больными в дурака — карты он привез с собой — и очень всегда смеялся, когда его оставляли дураком.
Я в карты играть не решался. И, наверно, поэтому отец дьякон показал мне и объяснил несколько карточных фокусов, от которых я вначале прямо-таки обалдел: до того все было неожиданно… В конце концов я к нему очень привязался. И когда потом пришлось расставаться с ним, то мне было очень жаль, что я уже никогда не встречусь с ним и что другого такого хорошего дьякона нигде больше нет…
Возле моей койки на тумбочке стоял аптечный флакон желтоватого цвета. К нему ниткой была привязана сигнатурка красного цвета, по форме своей похожая на язык. На обороте сигнатурки надпись по латыни: «Kalii jodati 4 % — 200,0» (йодистый калий, четырехпроцентный раствор, двести граммов). В то время я откуда-то уже знал латинский алфавит и сам прочел название назначенного мне лекарства, чем весьма гордился. Кроме того, латинское название лекарства, несомненно, придавало ему особую целебность. И я с большой надеждой принимал три раза в день прозрачную и почти безвкусную жидкость с таким научным названием — «Kalii jodati».
И каждый вечер, ложась спать, я проверял: может быть, лекарство уже подействовало? Я брал какой-либо листок с печатным текстом, подходил поближе к свету (освещение в больнице было керосиновое) и с замиранием сердца подносил к глазам и следил, не исчезло ли то проклятое пятно, которое всегда закрывает как раз ту строку, которую я хочу прочесть.
Нет, пятно не исчезло. И я с горечью на душе ложусь спать, надеясь, что пятно, может быть, исчезнет завтра утром: проснусь, а его не будет! Но и утром пятно не исчезло. И я уже с некоторым недоверием начинал относиться к своей микстуре: слишком медленно она действует.
В остальном я был больше чем доволен. Я жил так, как дома никогда не жил, — это относилось главным образом к еде, а также к тому, что дома я никогда еще не спал на такой постели: на простыне, под настоящим одеялом, да еще на железной койке, предназначенной для меня одного!
Вставали больные часов в семь утра — было еще темно. Умывались и шли в столовую — широкий коридор, в котором стоял длинный стол, сколоченный из досок, а рядом с ним деревянные скамейки.
Больные получали — сразу на весь день — хлебный и сахарный паек: сахару — три куска, хлеба — два фунта (восемьсот граммов), причем одним выдавался только черный хлеб, а другим, по предписанию врача, фунт черного и фунт белого. Мне белый хлеб не полагался, но я не тужил: человек, который сопровождал меня в больницу, дал мне целых три рубля на мои личные расходы — это от Погодина. И в тот самый час, когда больные получали свои пайки, на пороге больничной столовой появлялась булочница с большой корзиной мягких и еще не остывших французских булок. И так как у меня в руках неожиданно оказалось целое состояние, то я каждодневно мог покупать пятикопеечную французскую булку.
Чай с белым хлебом или с булкой — это и был наш неизменный завтрак. Ничего лучшего я и представить себе не мог. Словом, мне никогда еще не приходилось жить так роскошно, как в ельнинской уездной больнице.
И все же очень скоро, несмотря ни на что, я сильно затосковал по дому. Уныло я сидел на своей койке, уныло бродил по коридору, все время думая об одном и том же: а не уехать ли мне отсюда? Во время ежедневных обходов врач даже не подходил ко мне, ни о чем меня не расспрашивал, хотя с другими больными он и разговаривал, и осматривал их, и даже, случалось, отменял одно лекарство, заменяя его другим. А у меня никаких перемен. Зачем же тогда, думал я, больница? Для того только, чтобы три раза в день принимать все одно и то же лекарство? Но это я могу отлично делать и дома, если только мне дадут домой это самое лекарство. А без булок как-нибудь обойдусь…
К этому примешивалось и другое: мне нечем было занять себя. Писать и читать нельзя: запретили, говорят, вредно. Да и сам я боялся взять книгу в руки, если случайно она и попадала в больничную палату.
Не знаю, сколько времени я еще раздумывал бы, если бы не один случай. В нашу палату вошел фельдшер. Он остановился около моей койки, на которой я сидел, и хитро подмигнул другим больным: смотрите, мол, что сейчас будет. И те с любопытством поглядывали то на меня, то на фельдшера.
Между тем с напускной серьезностью фельдшер начал расспрашивать меня:
— Ну, так что же у тебя болит?
— Глаза болят, — ответил я, не понимая, для чего эти расспросы: ведь фельдшер и без того знает о моей болезни.
— Так, так… — продолжал он. — Значит, что ж, плохо видишь?
— Плохо.
— Ладно. Сейчас проверим…
И фельдшер распахнул свой белый халат, глубоко засунул левую руку за ширинку брюк и через прореху высунул наружу указательный палец. Пошевелив им, он спросил:
— Видишь?
— Вижу, — робко отозвался я.
— Ну что же это, по-твоему?
— Палец, — еще робче сказал я.
— Ну вот, а говоришь, что плохо видишь. Это, брат неплохо, если можешь отличить палец от… — И он громко и раскатисто засмеялся.
Засмеялись и больные, наблюдавшие за манипуляциями фельдшера. Им, очевидно, тоже показалось все это необычайно остроумным. А я с недоумением смотрел на смеющихся, и мне было нестерпимо обидно…
Вот тут-то я и решил, что завтра же уеду.
На следующее утро я сказал врачу, что хочу уехать домой.
Задерживать меня никто не стал. Но поскольку принять меня в больницу распорядился М. И. Погодин, то больница, очевидно, считала необходимым уведомить его, что по собственному желанию я из больницы выписался. Погодина в это время в Ельне не было: он на несколько дней уехал в свою усадьбу — в Гнездилово. Поэтому врач спросил меня, не могу ли я по дороге домой зайти к Михаилу Ивановичу и передать ему письмо. Я ответил, что могу.
Для меня приготовили рецепт на йодистый калий (я попросил об этом сам, чтобы продолжать лечение дома) и сказали, что лекарство я могу получить в городской аптеке и что платить за него ничего не надо.
Утром я сходил в аптеку, заказал лекарство, а часа за два до отхода поезда простился со всеми, с кем судьба свела меня в больнице, взял письмо, адресованное Погодину, и покинул больницу, где пробыл около десяти дней.
Затем по дороге на вокзал получил в аптеке лекарство и, положив его в карман — другого багажа у меня не было, — налегке зашагал по дощатым грязным и скользким ельнинским тротуарам.
Уезжал я с добавочным поездом, прибывавшим в Ельню из Смоленска около трех часов дня. В это же самое время прибывал и встречный поезд, который следовал в Смоленск. Оба состава обычно стояли в Ельне около двадцати минут: один на первом пути, другой на втором.
И в тот самый момент, когда я сел в свой поезд, чтобы ехать в Павлиново, с другого, встречного поезда сошел мой отец, приехавший навестить меня в больнице: я уже давно послал письмо, чтобы дома знали, где я нахожусь, и не беспокоились обо мне.
На вокзале мы с отцом разминулись: он прямо с поезда отправился в больницу, а я в это время уезжал из Ельни.
До своей станции Павлиново я доехал вполне благополучно. Не радовало только то, что, когда я сошел с поезда, было уже совсем темно. А между тем мне предстояло пешком преодолеть двадцать или двадцать пять верст (никто точно не знал, сколько именно), чтобы попасть домой в Глотовку. Однако дорогу я знал хорошо, ходить ночами не боялся и потому немедленно отправился в путь.
В то время Павлиново состояло из двух частей. Прямо от станции начинался и тянулся по обеим сторонам широкой дороги довольно большой поселок, где жили павлиновские торговцы и находились их лавки. В этом поселке можно было купить буквально все, что требовалось для жителей деревни: всевозможные продукты питания, одежду, обувь, строительные материалы, керосин, бумагу, конверты и многое-многое другое. В поселке работали две или три чайных, была аптека, владелец которой сам ставил заочные диагнозы больным, сам же прописывал им лекарства, сам приготовлял и продавал их.
К павлиновскому торговому поселку примыкало и почтовое отделение, куда я не раз ездил с отцом.
За поселком был мост через реку Демена, после которого справа тянулась деревня Павлиново, обращенная к дороге не лицевой, а тыльной своей стороной, а слева — огороженный штакетником большой участок земли, заросший всевозможными деревьями и кустарниками: усадьба и парк павлиновского помещика Розанова.
Некогда павлиновские торговцы договорились меж собой благоустроить подъезд к своему поселку и на собственные средства покрыли дорогу булыжником. Мощеная дорога шла через весь поселок, проходила мимо деревни Павлиново и помещичьей усадьбы и заканчивалась у площади, на которой стояли церковь и дома церковного причта.
Вот с этой дороги я и начал свое ночное путешествие в Глотовку.
Надо при этом сказать, что одет я был далеко не по сезону: стоял уже конец октября, а на плечах у меня сверх рубашки был лишь летний пиджачишко, принадлежавший моему старшему брату Нилу. Обут я был в материнские ботинки с резиновыми вшивками по бокам, а также с ушками спереди и сзади, за которые обычно брались руками, чтобы натянуть ботинок на ногу. Ботинки — весьма давнего происхождения: возможно, что мать купила их еще тогда, когда собиралась выходить замуж. С тех пор они и стояли у нее в клети: она берегла свои, вероятно первые и единственные, ботинки и даже в большие праздники не всегда надевала их. А мне не пожалела отдать и в самую распутицу, когда всюду непролазная грязь.
В материнских ботинках, которые были для меня великоваты, как и пиджачишко с плеч старшего брата, я и шагал по павлиновской мостовой, шагал в полной темноте и в полном одиночестве. На дороге поверх булыжника образовался толстый слой жидкой и липкой грязи. Я шагал прямиком, не ища сухих мест: их и не было, а если и были, то как увидишь в потемках, где они?
Довольно быстро я прошел все Павлиново и вышел в открытое поле. Тут никакого булыжника под ногами не было, но я все же смело и настойчиво преодолевал лужи, выбоины и топкие места. Стало светлее: взошла луна, хотя она то и дело закрывалась быстро бегущими по небу тучами.
Пройдя версты две-три, я вдруг почувствовал, что очень устал, что у меня нет никаких сил идти дальше. Я остановился. Как раз в этот момент из-за тучи вышел месяц, и я увидел, насколько хватило моих близоруких глаз, что всюду меня ждут лужи, канавы и выбоины, наполненные водой, и целые болота непролазной грязи. Даже обойти все это стороной, свернув с дороги, было невозможно: земля так раскисла от дождей, что ноги сразу же проваливались, куда бы ты ни ступил.
Я понял, что не смогу дойти не только до Глотовки, но даже до Гнездилова, которое находилось не так уж далеко. Плохо и то, что в дороге даже отдохнуть было нельзя. Всюду такая грязь, что и присесть-то негде.
Я стоял и раздумывал: что же делать? Можно было вернуться в деревню Павлиново и там переночевать у кого-нибудь. Но я решительно никого не знал в Павлинове. Кроме того, я всегда стеснялся и просто боялся просить других о чем-либо. Эта черта характера осталась у меня на всю жизнь, хотя сейчас я стал все же смелей и, бывает, отваживаюсь о чем-либо попросить.
Вернуться на станцию и провести ночь там я не догадался, очевидно, потому, что полагал: на станции мог быть лишь тот, кто пришел или приехал к поезду. А я ведь — не к поезду. Конечно, можно было соврать. Но это тоже было не в моем характере. Вдобавок ко всему до станции было уже версты четыре, а то и пять. Пройти их, да притом пройти вторично, казалось совсем уже немыслимым.
И вдруг со стороны Павлинова послышались голоса. Сначала они были далеко, и я едва улавливал их. Но с каждой минутой они становились все громче и громче. Я понял, что ко мне приближаются какие-то люди, и стал ожидать их, надеясь, что так или иначе они мне помогут.
Подошли три мужика, и один из них спросил:
— Что ты тут делаешь? Ожидаешь кого, что ли?
Я рассказал все как было и закончил свой рассказ словами:
— Вот стою теперь и не знаю, куда деваться…
— А ты пойдем ко мне ночевать, — неожиданно предложил мой собеседник. — Я из Слепцов. Знаешь деревню Слепцы?
Деревню Слепцы я знал, хотя мне еще и не приходилось бывать в ней. Она стояла несколько в стороне от той дороги, по которой мы обычно ходили и ездили в Павлиново. И именно через эту деревню мне нужно было идти, чтобы попасть в Гнездилово к Погодину.
Изба у мужика, подобравшего меня по дороге, была небольшая, тесная.
Но хозяйка встретила меня доброжелательно, усадила за стол, чтобы я поужинал. За стол со мною сел и сам хозяин. И, ужиная, мы с ним разговаривали как взрослый со взрослым, что мне очень нравилось.
Двое хозяйских детей вертелись тут же, рядом, но я почти не обращал на них внимания и неохотно отвечал на их вопросы, считая, очевидно, что они мне неровня: я по возрасту был намного старше каждого из них.
Спать меня положили на лавке, подстелив какую-то дерюжку. Утомленный событиями дня, я моментально заснул.
Рано утром — только-только рассвело — я, позавтракав ячменными блинами с конопляным маслом, собрался уходить. Однако погода за ночь сильно изменилась: дул резкий холодный ветер, шел мокрый снег, то и дело переходивший в обильный осенний дождь.
— Может, обождешь? — предложил мне хозяин. — Утихомирится погода, тогда и пойдешь.
— Нет, — ответил я, — это теперь надолго: не переждешь… Надо идти… До Гнездилова как-нибудь доберусь, а там и до дому не так уж далеко — всего каких-нибудь верст двенадцать. Так что лучше пойду.
— Ну как знаешь…
Хозяин подробно объяснил мне, как выйти из деревни, где и в какую сторону свернуть, чтобы попасть в Гнездилово. И я, поблагодарив его и хозяйку, вышел из хаты.
Сразу же на меня набросился холод, и, чтобы согреться, я старался идти как можно быстрей. Шел, не обращая внимания на дорогу: по грязи так по грязи, по воде так по воде…
Между тем мокрый снег окончательно превратился в дождь, а ветер подул такой, что, казалось, он продувал меня насквозь в буквальном смысле слова. Я уже и защищаться от него перестал: бесполезно. Конечно, промок я с ног до головы. И не только сверху, но и внутри у меня как бы тоже все переполняла холодная дождевая вода. И материнские ботинки также были полны воды, которая при ходьбе хлюпала и брызгала из них.
Но я шел и шел, невзирая ни на что, а Гнездилова все не было. И меня начали брать сомнения: по той ли дороге я иду, по какой следовало? Но возвращаться в Слепцы было уже бессмысленно: до Слепцов далеко, а тут пусть не до Гнездилова, так до какой-либо другой деревни я должен вот-вот дойти, если даже и иду неправильно.
И действительно, вскоре увидел в туманной дождливой мгле какие-то строения.
«Ну вот и дошел наконец!» — обрадовался я. Но, подойдя ближе, я понял, что это не Гнездилово. У бабы, вышедшей к колодцу за водой, я с отчаянием спросил:
— Какая это деревня?
— Как это какая? — услышал я в ответ. — Катериновка.
Я не на шутку перепугался. Такой деревни я не только не знал, но даже ни разу не слышал ее названия. И мне почудилось, что зашел я черт знает куда…
— А где же Гнездилово? — спросил я у бабы, которая с нескрываемым удивлением смотрела на меня. — Я же шел из Слепцов в Гнездилово…
— Э-э, милый…
И она начала мне объяснять, где я мог сбиться с дороги. Потом показала, как дойти до Гнездилова. Возвращаться в Слепцы для этого мне было не нужно. Но все же выходило, что я сделал порядочный крюк и ушел довольно далеко в сторону от Гнездилова.
В Гнездилово я пришел только около часу дня. Мокрый и грязный, зашел в просторную хату, стоявшую на территории погодинского парка, почти рядом с проезжей дорогой: в этой хате жил со своею семьею погодинский кучер. Я отдал ему письмо, адресованное Михаилу Ивановичу: письмо выглядело так, словно его только что выловили из воды, где оно лежало или плавало по крайней мере целую неделю.
Кучер и его жена почти совсем раздели меня, чтобы хоть малость просушить то, во что я был одет. Они и ночевать меня оставляли. Но я рвался домой и не соглашался ни на какие задержки.
— Нет, не останусь… Тут ведь всего двенадцать верст считается, а времени до вечера еще вон сколько!.. Успею дойти.
И, отдохнув немного, я пошел.
Дождь почти перестал, и на душе сделалось веселей. Но распутица оставалась распутицей, и продолжал я свое путешествие, пожалуй, столь же трудно, как и начал его.
Когда стало смеркаться, я был всего в пяти верстах от своей деревни. И я, наверно, одолел бы эти пять верст даже в потемках, если бы не речка Сергеевка. Эту речку — вернее, даже речонку — я знал давно. Когда отец, случалось, брал меня в Павлиново, мы переезжали ее и вброд, и по высокому горбатому мосту, перекинутому через нее. Но такой, какой она представилась мне в ту осень, я ее никогда еще не видел. От обильных осенних дождей Сергеевка разлилась так широко, что я уже почти не видел противоположного берега. На середине разбушевавшейся реки виднелись лишь два или три бревна, то есть самый горб моста, глубоко ушедшего в воду. Нечего было и думать, что мне каким-либо образом удастся перебраться через этот широкий бурлящий поток воды.
Я остановился и чуть не заплакал. А может быть, и заплакал: считал себя уже дома, а очутился на грязной дороге, весь мокрый и дрожащий от холода.
Я, однако, знал, что на берегу Сергеевки есть деревня с тем же названием, что и река, — Сергеевка. Но, к моему несчастью, деревня находилась в стороне от дороги и — что самое главное — на том берегу реки, а не на этом. Все же я решил попытать счастья: по низкому топкому лугу я прошел некоторое расстояние вправо и очутился как раз напротив деревни Сергеевки. Но тут речка разлилась еще шире — аж на целую версту сплошная вода. Кричать? Пробовал, но никто меня не услышал и не отозвался. А если бы кто-то и услышал, то что он мог сделать?
Так я и ходил взад и вперед по берегу взбесившейся реки, не зная, что мне делать. А между тем стало уже почти совсем темно, и снова пошел дождь…
И вдруг мне показалось, что с той стороны, откуда я пришел, как бы застучали колеса. Я весь превратился во внимание и через некоторое время убедился, что в мою сторону кто-то едет на телеге, спускаясь с пригорка к реке. А скоро я увидел и коня, и телегу, и мужика, сидевшего на ней, свесив ноги.
— Что, переплыть не можешь? — спросил у меня подъехавший.
— Не могу.
— Ну ничего… Сейчас попробуем. Если мост цел, если вода не сорвала его снизу, то переедем.
И он пригласил меня к себе на телегу.
Переезжали мы медленно и осторожно, причем переезжали, стоя на телеге. Широко расставив ноги, мужик держал вожжи в руках и правил конем, а я держался за него, чтобы не упасть. Перед началом моста, скрытым водой, вода начала переливаться и через телегу и еще раз набралась в мои ботинки. Но переезд закончился все же благополучно.
Мой — опять-таки нежданный — спаситель и покровитель жил в деревне Громше. Это уже совсем недалеко от Глотовки: версты две или две с половиной.
Деревня Громша славилась тем, что там было несколько кустарных мастерских, в которых выжимали конопляное масло, причем масло весьма хорошего качества, несмотря на примитивное оборудование мастерских.
В то время коноплю в нашей местности сеяли положительно все, и конопляное масло было одним из основных продуктов питания деревенских жителей — особенно во время постов, которые в деревне, как правило, неукоснительно соблюдались.
Денег за работу громшанские кустари не брали: они оставляли в свою пользу лишь жмыхи.
Мой новый шеф как раз и ездил по окрестным деревням, развозил выделанное масло заказчикам и, возвращаясь домой порожняком, застал меня у разбушевавшейся от осенних дождей Сергеевки.
Когда мы приехали к нему домой, то он прямо-таки приказал мне сразу же лезть на печь, чтобы согреться. Туда же забрался и мой однолеток — сын хозяина. Обоим нам дали по большому ломтю черного хлеба, обильно политого конопляным маслом и посыпанного солью. Это было очень вкусно, а на печке было так тепло и уютно, что, съев свой хлеб, я сразу же заснул.
На следующее утро — домой… А утро было синее, чистое, безоблачное — такое, что вчерашний дождь и все мои мытарства могли показаться лишь странным сновидением.
Мать обрадовалась, когда я вошел в хату, но тут же, как бы вспомнив о чем-то, что забылось лишь на одну минуту, начала ахать и охать.
— А где же батька? — спросила она меня.
— Батька?.. Я не знаю. Я не видел его…
И мать рассказала мне горестную историю, как отец шел буквально по моим следам и все же не нашел меня. И потому и он и она уже решили, что я, наверное, пропал, погиб где-нибудь.
Я уже говорил, что прямо с поезда отец пошел в больницу, чтобы навестить меня. А я в это время ехал уже домой.
В больнице отцу моему так и объяснили, что часа три назад я ушел и отправился на вокзал. Ему сказали и то, что по дороге я должен зайти в усадьбу М. И. Погодина, чтобы передать письмо.
Отец уехал из Ельни ночным поездом и, дождавшись на станции рассвета (чего не догадался сделать я), отправился домой. Он прошел и через деревню Слепцы, где я ночевал, он в Гнездилове зашел в ту же самую кучерскую хату, где я оставил намокшее от дождя письмо и где ему сказали обо мне:
— Да, не так давно заходил сегодня. От нас пошел домой…
И отец отправился домой. Пришел он уже вечером. А меня дома нет. Я в это время сидел на печке в деревне Громше и ел вкусно пахнущий черный хлеб, политый конопляным маслом. Но отец-то об этом ничего не знал. И поэтому рано утром, прежде чем я пришел из Громши домой, отправился разыскивать меня — хотя бы даже уже мертвого…
За день он обошел все деревни, расположенные на берегах разбушевавшейся Сергеевки, и у всех спрашивал, не видел ли кто-либо меня. Но меня никто и нигде не видел. И отец самым серьезным образом решил, что я утонул в Сергеевке, пытаясь перейти ее. (Где и как он сам перебирался через эту речку, когда возвращался из Павлинова, я не знаю.)
Совершенно убитый тем, что все его попытки найти меня оказались безуспешными, шел он назад — в Глотовку. И вдруг оказалось, что я дома и что со мной ничего не случилось. Он чуть ли не заплакал от радости…
Так, в сущности говоря, никчемными результатами закончилась моя поездка в Ельню и Смоленск, а затем обратно, поездка, на которую я возлагал столько надежд…
После поездки в Смоленск — в город, который так жестоко обошелся со мною, после безрезультатного пребывания в ельнинской больнице я был сильно удручен и запуган. Я боялся даже глядеть на белую бумагу, боялся прикоснуться к книге, полагая, что это сразу же может нанести непоправимый вред моему зрению. Но время шло, и я стал замечать, что вижу чуточку лучше, что пятна, плавающие в поле зрения, стали как бы таять. Я приободрился, стал посмелее и пробовал уже кое-что писать — правда, вначале с большой опаской. Понемногу начал и читать: прочту страницу и поспешно закрываю книгу, отодвигая ее прочь, затем таким же образом — вторую страницу, третью… Словом, читал я как бы тайком от самого себя, как бы воровал каждую страницу. Но раз за разом все больше и больше свыкался с мыслью, что, может быть, ничего дурного со мной и не случится. Я даже совсем иногда забывал о своей болезни и брался за чтение и за письмо уже без боязни, без предосторожности.
Писал я конечно же стихи. Писать их я начал еще летом двенадцатого года. И, как мне теперь кажется, произошло это от большой любви к поэтическому слову.
Еще до того, как у нас открылась школа, в которую мне предстояло поступить, то есть тогда, когда мне было десять-одиннадцать лет, я знал наизусть большое количество стихов. Если же сказать точнее, то это были не стихи, а песни. Я усваивал их из тех немногих песенников, которые изредка попадали в деревню. От первой до последней строки знал такие песни, как «Умер бедняга в больнице военной», «Шумел, горел пожар московский», «Липа вековая», «Ой, полным-полна коробушка», не зная, конечно, что это отрывок из поэмы Некрасова «Коробейники», и другие. Где-то я встретил и выучил наизусть довольно длинное стихотворение И. С. Никитина «Ссора» («Не пора ль, Пантелей, постыдиться людей»). Это пришло ко мне явно не из песенника: для песни оно было чересчур длинным, и в песенниках его не печатали, хотя я пел «Ссору» именно как песню, пел на какой-то свой, собственный мотив.
Но я не только пел, я мог и читать вслух известные мне стихи и песни, читал их преимущественно самому себе. Мне нравилось, что стихи так складны, так плавны и что в них даже о том, что ты и сам хорошо знаешь, говорится как-то необыкновенно, красиво, интересно. Всему этому хотелось подражать.
В то время мне даже и в голову не приходило, что каждое стихотворение, каждую песню кто-то придумал, кто-то сочинил. Казалось, что они возникли и существуют сами по себе — ну, например, как возникла и существует речка или лужайка. Может быть, они даже и не возникали, а существовали всегда.
То, что каждое произведение кем-то написано, сочинено, я понял только в школе. В школьной хрестоматии я впервые увидел и портреты некоторых поэтов и писателей, о чем я уже говорил в этих записках. Но, узнав кое-что о таких писателях и поэтах, как Пушкин и Лермонтов, Шевченко и Гоголь, Некрасов, Кольцов и Никитин, я все же представлял, что жили они когда-то очень-очень давно и что сейчас, в настоящее время, ни одного живого писателя нет. Поэтому-то, когда я начал писать стихи, а потом, подражая мне, их начал писать и мой школьный товарищ Петя Шевченков, мы самым серьезным образом думали, что нам-то и суждено стать теми первыми живыми поэтами, которые появятся впервые после того, как все другие поэты и писатели давным-давно умерли. И мы считали, что будет именно только два поэта, поскольку просто немыслимо было предположить, что где-то могут быть другие школьники, которые тоже пишут стихи. Ведь это лишь мы каким-то чуть ли не чудесным образом додумались до этого, а другие разве могут додуматься?
Самое первое мое стихотворение было таким:
«Кавказскую тему» я взял потому, что из школьной хрестоматии узнал кое-что о Кавказе и к тому же прочел в ней стихотворение А. С. Пушкина «Кавказ подо мною. Один в вышине…».
Я был убежден тогда, что писать можно о чем угодно, но только не о том, что ты повседневно видишь, с чем ты повседневно встречаешься. Это, казалось мне, никому не может быть интересным. Поэтому-то, написав одно стихотворение, я не представлял, о чем буду писать другое. Никаких событий, никаких перемен, которые можно было бы описать в стихах, у нас, на мой взгляд, не происходит. И вчера, и сегодня, и завтра — все одно и то же. О чем же тут напишешь?
Классикам я, можно сказать, завидовал. У Никитина есть стихи о степи, о бурлаках, о ямщиках. А у нас нет ни степей, ни ямщиков, ни бурлаков. У Некрасова есть стихотворение «Несжатая полоса». Он увидел где-то такую полосу и написал о ней. А у нас ни разу не было случая, чтобы чья-нибудь полоска ржи осталась в поле несжатой. Опять-таки, выходит, писать не о чем.
Словом, в те годы я был похож на одного начинающего поэта, который в сороковых годах писал мне с Дальнего Востока: «Здесь у нас никаких тем для стихов нет. И природы нет никакой — кругом одни сопки».
Однако же, читая некоторые стихи, посвященные описанию родной природы, я начинал думать, что, наверно, и сам бы смог написать такие же, если бы меня не опередили другие поэты.
Но преимущества других поэтов я постепенно начинал видеть не только в том, что они жили раньше меня, но и в том, что они очень хорошо знали природу, хорошо видели перемены, происходящие в ней. Поэтому-то в их стихах и было все так последовательно и верно. Весьма характерным в этом отношении казалось мне стихотворение И. С. Никитина «Утро» — стихотворение, которое я очень люблю. Оно, как известно, начинается словами:
а кончается так:
То есть, начав с того момента, когда было еще темно, когда утро только-только намечалось, поэт закончил описание восходом солнца. И все, что происходило между двумя этими моментами, в стихотворении описано и очень последовательно, и очень точно.
Словом, я пришел к выводу, что мне необходимо «изучать природу», необходимо знать все-все, что в ней происходит. И я начал «изучать». Изучал я и весной, и летом, и в ту злосчастную осень, когда вернулся из столь огорчительной своей поездки в Смоленск. Днем я выходил в поле, останавливался где-нибудь в стороне от дороги и начинал наблюдение. Вокруг меня расстилался белый густой туман, шел мелкий-мелкий, насквозь пронизывающий дождь. И хотя, кроме дождя и тумана, кроме мокрой и уже почерневшей стерни, я ничего видеть не мог, как равно не мог ничего и слышать, потому что стояла мертвая тишина, мне все же казалось, что наблюдать необходимо, что это даже интересно. Я как бы ждал, что вот-вот что-то произойдет. Но ничего не происходило, и я ни с чем возвращался домой. Но дома все же записывал, что я видел в поле, что думал при этом. Записывал я и стихами и прозой.
А однажды летом я решил, что не буду спать всю ночь и прослежу во всех подробностях, как наступает утро в деревне. Я сидел на лавке и смотрел в окно, чтобы ничего не пропустить. На востоке еще только-только начинала алеть заря, как в хате послышалось жужжание мух — они проснулись первыми. Я видел далее, как небо становилось светлей и светлей, как менялись очертания предметов, а потом послышалось чириканье первых воробьев. Наконец пастух заиграл на своей трубе, напоминая хозяйкам, что пора выгонять коров «на росу». Все это было давным-давно знакомо. Но все же я делал вид, что мои наблюдения весьма значительны и совершенно необходимы для будущих стихов.
— Ах, как красиво! Ах, как интересно! — повторял я, пытаясь уверить самого себя в том, что не напрасно просидел всю ночь у окна…
Не довольствуясь стихами, я пытался писать и в несколько ином роде. Однажды мой отец рассказал, что слышал он об одном человеке, который будто бы в течение двадцати восьми лет каждый день записывал, какая стоит погода в той местности, в которой он жил.
— И потом, — утверждал отец, — этот человек точка в точку мог по своим запискам предсказать, какая погода будет завтра, либо там послезавтра, либо даже через неделю… Она, погода-то, говорят, в точности повторяется через двадцать восемь лет.
Я сразу же воспылал желанием записывать погоду, чтобы потом предсказывать ее: ведь это же так важно для всех крестьян.
Сведения о погоде я записывал три раза в день: утром, в полдень и вечером. Но очень скоро бросил свои записи: уж очень длинным был срок — целых двадцать восемь лет!
Пробовал я вести и дневник сельскохозяйственных работ. Каждый день старательно выводил пером примерно такие записи: «Сегодня в нашей деревне сажали картошку» или: «Сегодня наши мужики посеяли овес».
Но и дневник сельскохозяйственных работ мне скоро надоел. Да кроме того, не видел я в нем никакой практической пользы: кому это интересно, когда мужики посеяли овес? Когда надо, тогда и посеяли.
Стихи я любил читать всякие, какие только попадались в руки: и те, которые хорошо понимал, и те, где было много неясного. Еще до окончания сельской школы довелось мне читать стихи, в которых часто встречались слова непонятного для меня значения, такие, например, как Муза, Бахус, Зевес, Венера, Аполлон, Пегас, Феб и другие. И одно время я самым серьезным образом считал, что писать стихи без этих слов просто невозможно, что они — эти слова — и существуют специально для стихов.
И я начал выспрашивать у кого только мог, что значит Муза, Венера, Феб и т. п. Ответы и разъяснения я записывал в специальную тетрадочку: Венера — богиня красоты; Аполлон — бог любви; Муза — богиня поэзии…
Что касается Музы, то я почти по-настоящему верил, что она невидимо является к поэтам, вдохновляет их, подсказывает им новые стихи.
Однажды в воскресном приложении к какой-то газете, которую отец привез с почты, я прочитал стихотворение, начинавшееся строкой:
Слово
Однако, чтобы вставить в стихи слово
Дело происходило зимою, вечером. Я сидел в хате и мучительно думал: что же такое может плакать за окошком зимним вечером?.. И вдруг меня осенило: да это же вьюга!.. Конечно, вьюга! Пишут же поэты, что вьюга
Обрадованный, я вырвал из школьной тетрадки листок и при свете лучины написал следующие строки:
Вскоре я понял свою оплошность и едва не расплакался от огорчения, что, погнавшись за красивым и непонятным словом, написал такую несуразицу. И тогда же я дал себе зарок никогда не пользоваться непонятными словами, какими бы привлекательными они ни казались. (Правда, нелепые строки выходили из-под моего пера еще не один раз, но это уже по совсем другим причинам.) Даже темы для своих стихов я стал брать другие — более близкие и знакомые мне, «деревенские».
Осень кончилась, наступила зима. В школе давно уже шли занятия, а я вынужден был сидеть дома, не надеясь, пожалуй, уже ни на что. Между тем меня неудержимо тянуло в школу. Мне хотелось хотя бы только побывать в тех стенах, в которых я еще не так давно учился, хотелось хоть мимоходом увидеть свою учительницу. И, не в силах сдержать себя, я довольно часто направлялся туда. Ходил я обычно вечером, когда занятия в школе уже прекращались, заходил с черного хода и подолгу сидел на кухне, разговаривая со сторожихой. Иногда на кухню заглядывала учительница, и, если мне удавалось переброситься с ней несколькими словами, я был вполне удовлетворен.
Однако ходить в школу просто так, без надобности, без всякого повода, было неудобно, и я хорошо понимал это. Поэтому очень обрадовался, что вскоре такой повод появился: в школу в качестве сторожа поступил Николай Афонский; вместе с ним мы и учились, вместе сдавали и выпускные экзамены, но он был на четыре года старше меня.
И я стал ходить к Афонскому, тем более что в новом здании школы, кроме квартир для двух учительниц, была предусмотрена и небольшая комнатка для сторожа. В этой комнатке, отданной в распоряжение Афонского, я иногда оставался и ночевать.
Я помогал своему приятелю носить из сарая дрова, топить печи, возить на саночках воду из Глотовки: вода в школьном колодце оказалась непригодной для питья. Вечерами мы вместе с ним пекли или жарили на конопляном масле картошку: это был наш ужин.
Случалось, что, кроме меня, в школу приходил Петя Шевченков. И тогда мы действовали уже втроем. Так у нас создалась своеобразная троица, которая существовала довольно долго.
Выпадали такие вечера, когда наша учительница Е. С. Горанская, проверив ученические тетради и закончив другие свои дела, приглашала нас троих к себе в комнату и читала нам какую-либо книгу. Книги у нее были самые разнохарактерные: то об Александре Македонском, то рассказ Л. Н. Толстого «Много ли человеку земли нужно?» в издании «Посредника», то даже толстовский «Круг чтения». Нам было интересно все, за исключением, может быть, «Круга чтения», который казался и непонятным, и просто скучным.
Но среди прочитанных книг была одна, которая и мне, и моим друзьям запомнилась на долгие годы. Мне одно время казалось даже, что лучшей книги вообще не может быть. Этой книгой была повесть В. Дмитриевой «Митюха-учитель». В ней рассказывалось, как полуграмотный деревенский парень Митюха, преодолев, казалось бы, непреодолимые препятствия, которые встречались чуть ли не на каждом шагу, пережив тяжкую личную драму (от Митюхи ушла жена, приревновав его к молодой учительнице, у которой тот брал книги для чтения), в конце концов стал учителем в сельской школе.
Особенно трогательно писательница рассказала о том, как Митюха пешком пошел в Воронеж, чтобы поклониться праху своих земляков — А. В. Кольцова и И. С. Никитина. Я и сейчас еще как бы вижу рослого парня, босиком шагающего по пыльной летней дороге, за плечами у него болтаются подвешенные на палку сапоги, которые он взял для того, чтобы надеть их в городе: по обеим сторонам дороги шумит и качается высокая поспевающая рожь. А Митюха идет все дальше и дальше…
Запомнился мне и конец повести: зимний вечер; занятия в школе давно уже кончились; за окнами холодно, вьюжно; Митюха в школе один; он сидит у топящейся печки, сидит в полумраке, не зажигая огня, и думает о чем-то своем. Ему и грустно, и в то же время как-то по-особенному хорошо…
Повесть «Митюха-учитель» понравилась нам, несомненно, потому, что она соответствовала нашим настроениям, нашим стремлениям. В то время и Афонскому, и Шевченкову, и мне тоже хотелось стать кем-то вроде Митюхи-учителя, хотелось достичь в своей жизни чего-то хорошего, хотя мы вряд ли представляли тогда, в чем должно заключаться это хорошее и каким способом следует добиваться его.
Злейшими врагами моими в ту зиму были барышни, то есть две дочери нашего попа Евгения Глухарева. Барышнями их называли, по-видимому, по какой-то давней привычке. На самом же деле это были девицы-перестарки, вековухи. Жили они со своим вдовым отцом, делать ничего не умели, ничем особенно не интересовались, но мнения о себе были весьма высокого.
Каждый вечер, если не мешала погода, барышни совершали обычную свою прогулку: шли от Оселья к Глотовке, от Глотовки к Оселью, оттуда опять к Глотовке и обратно. И ничего бы в этом не было неприятного ни для меня, ни для моих друзей, если бы на полдороге от Оселья к Глотовке не стояла школа. А раз она стояла, то барышни, нагулявшись вдосталь, обязательно заходили в нее и прямехонько направлялись к учительнице Е. С. Горанской. Мы прямо-таки скрежетали зубами, заслышав вечером столь ненавистные шаги на школьном крыльце.
— Ну, опять приперлись! — негодовала наша троица.
Барышень не любила и учительница, но коль они уж пришли, то она должна была ставить самовар, угощать пришедших чаем и вести с ними пустые, никчемные и вместе с тем бесконечные разговоры.
Барышни уходили только часов в одиннадцать вечера. Время позднее. Учительнице пора спать, и ни о каком чтении вслух уже не могло быть и речи. Оставалось только злиться и на все корки ругать незваных гостей учительницы, что мы и делали про себя и вслух.
Приблизительно в марте месяце Коля Афонский ушел из школы по каким-то семейным обстоятельствам, а на должность сторожа в школу поступил другой ее выпускник — Иван Лыженков. Но это не тот Лыженков, которого в школе прозвали Ваней Глаголом и который не пошел держать выпускные экзамены, зная, что все равно провалится. Этот Лыженков был однофамильцем и тезкой Глагола, и в школе он числился как Лыженков 2-й.
При новом стороже мы тоже продолжали наведываться в школу, хотя уже гораздо реже, чем раньше. Иногда мы заходили туда все трое, иногда поодиночке — когда как.
У Лыженкова 2-го была одна странная особенность. Все стены его комнаты, в которой он жил при школе, были увешаны бумажными пакетиками, прикрепленными посредством небольших гвоздиков, чаще всего деревянных. Найдет где-либо Лыженков 2-й уже исписавшееся и заржавевшее перо, ототрет его, очистит насколько можно, заложит в небольшой бумажный пакетик и приколет к стене. А на пакетике непременно напишет: «Перо Ивана Лыженкова». То же самое он делал, если ему в руки попадался, например, обмылок. Он так же запаковывал его, писал на пакетике: «Мыло Ивана Лыженкова» — и пакетик прикреплял к стене, хотя обмылок был совсем маленький, тонкий, как лист бумаги, и воспользоваться им практически было невозможно. Можно было там прочесть и другие надписи: «Спичечная коробка Ивана Лыженкова», «Гвоздь Ивана Лыженкова», «Пуговица Ивана Лыженкова» и тому подобное.
В то время книгу Гоголя «Мертвые души» никто из нас еще не читал. Но о Плюшкине мы знали, если не ошибаюсь, по отрывку, напечатанному в школьной хрестоматии. И нового школьного сторожа мы прозвали Плюшкиным. Однако это не возымело никакого действия, и Лыженков 2-й продолжал прикреплять к стенам все новые и новые пакетики с новыми же надписями: «Иголка Ивана Лыженкова», «Нитка Ивана Лыженкова» и так далее.
Впрочем, скоро Иван Лыженков 2-й ушел из школы, а вслед за тем уехал в Донбасс, навсегда покинув родные края. По крайней мере лет тридцать пять я ничего не знал о нем. И только уже после Великой Отечественной войны, в конце сороковых либо в самом начале пятидесятых годов, совсем неожиданно пришло письмо из Донбасса от жены Лыженкова, которую я совсем не знал. Та писала, что ее муж — бухгалтер шахтоуправления — недавно поехал по делам километров за тридцать — сорок от места работы. Назад он возвращался с попутной грузовой машиной, сидя рядом с шофером. В каком-то месте быстро идущую машину сильно тряхнуло, правая дверца кабины неожиданно раскрылась, и бухгалтер Иван Лукич Лыженков упал прямо на дорогу, разбившись насмерть. Судебно-следственная экспертиза установила, что упавший был сильно пьян и что поэтому он так легко соскользнул с сиденья и вывалился на дорогу… Жена Лыженкова настаивала, однако, на том, что это не так, что ее мужа преднамеренно убил шофер. Она просила меня, как депутата Верховного Совета РСФСР, направить дело Лыженкова «по правильному пути».
Я сделал все, что мог. Но вряд ли от этого стало кому-либо легче. Иван Лыженков — наш школьный Плюшкин — погиб, и уже никакая сила не могла вернуть его к жизни. Как он прожил свой век, что оставил после себя — хорошего ли, плохого ли — я так и не узнал.
Надо хотя бы коротко рассказать и о третьем Лыженкове, который также кончил школу вместе со мною. Этот третий Лыженков был уже не Иваном, а Семеном. Жил он не в Оселье, как двое предыдущих, а в Глотовке. Из него, к сожалению, успел-таки выработаться порядочный негодяй.
Вскоре после начала первой мировой войны Семен Лыженков, которому шел тогда семнадцатый год, устроился помощником волостного писаря в Арнишицкой волости. Жалованье ему положили пятнадцать рублей в месяц. И я хорошо помню, как однажды, придя из Арнишиц в Глотовку на пасхальные дни, он выхваливался перед ребятами:
— Вот я здесь гуляю с вами, ничего не делаю, а там все равно мне идет пятьдесят копеек в день. Ни за что, а идет!.. Во как!
А потом начал рассказывать со всеми подробностями о своем «обхождении» с молодыми солдатками:
— Молодых солдаток в волость приходит много. И все попадают ко мне. Больше всего приходят насчет пособия. Придет какая-нибудь и говорит: «Девочку мою не вписали, пособия на нее не выдают. Впишите ее, пожалуйста. Может, к следующему разу и на нее успеют прислать пособие». А я отвечаю: «Нет, не буду вписывать твою девочку. Нельзя!..» Я уж тут придумаю, почему нельзя. Ну, солдатка в слезы… Тогда я говорю: «Ладно, иди за мной!» И веду ее в сарай. А там и делаю с ней, что хочу. И уж потом записываю ее девочку в ведомость на получение пособия… А не подчинится она мне, так и уйдет ни с чем…
Рассказывал все это Семен Лыженков несколько по-иному: он не стеснялся в выражениях, уснащал свою речь самыми непристойными словосочетаниями, самой отборной матерщиной.
Было известно, что он принимал мзду от солдаток и в виде денег, особенно если эти солдатки выглядели так, что Семену неинтересно было идти с ними на сеновал.
— Хоть и небольшие, а все-таки деньги, — говорил он по этому поводу.
Через некоторое время — это было уже в семнадцатом году — Семен Лыженков работал у какого-то подрядчика и в наших местах вербовал для него рабочую силу. Один раз в числе завербованных оказались только девушки, и вербовщик сам сопровождал их до места работы.
— Ну уж тут, — снова хвалился он, — мне повезло: целая теплушка девок — любую выбирай. Я и выбирал… А если какая заартачится, я ей говорю: убирайся ко всем чертям!.. А убираться-то ей некуда: от дома далеко, на руках ни копейки денег… И жаловаться некому: главный начальник пока что я…
В конце концов Семен Лыженков женился. Но и тут сказалась его подлая натура: женился он на какой-то не только некрасивой, но просто обезображенной девке. Лицо у нее было так скособочено, что на него не хотелось смотреть, и была она намного старше Семена. Но женился-то он не на ней, а на трех больших сундуках, набитых всяким добром, да еще на деньгах, принесенных ею в дом в качестве приданого.
О своих старых родителях, которые жили весьма бедно, Семен позабыл давно. Он никак и ничем не помогал им. Жил отдельно и стремился только к тому, чтобы разбогатеть, разбогатеть во что бы то ни стало. Но помешала сначала болезнь, а потом и смерть. Умер Семен Лыженков совсем молодым от туберкулеза. А признаться, когда я узнал об этом, то нисколько не пожалел его, хотя когда-то и учился с ним вместе, и жил в одной деревне.
Настали теплые дни — это была весна уже девятьсот четырнадцатого года. И пока еще не пришла деревенская страда, когда все работают с темна до темна, мы, то есть все те же Коля Афонский, Петя Шевченков и я, продолжали по вечерам встречаться, хотя это происходило не каждый день. Встречались мы у кого-либо из нашей группы или в другом, заранее обусловленном месте.
Если не я, то мои приятели находились в том возрасте, когда юноши обычно уже начинают засматриваться на девушек, а девушки — на них, когда чаще и чаще возникают разговоры о любви. В деревне — на вечеринках, на гуляньях — такие ребята находятся уже не среди мальчишек, а присоединяются к взрослым.
Иначе обстояло дело с нами, вернее, с моими приятелями. Правда, о любви они и думали и говорили. И каждый надеялся, что в конце концов его полюбит какая-либо хорошая девушка. Но они хотели, чтобы девушка эта была необыкновенная — и красивая, и умная, и ласковая, и обладала бы многими другими достоинствами. Словом, свои, деревенские девушки в расчет не принимались — они были слишком обычны.
Петя Шевченков, успевший к тому времени прочесть некоторые «чувствительные» романы, был вообще очень невысокого мнения о деревенских девушках. Он говорил:
— Нет, деревенскую я не полюблю. С ней даже и поговорить как следует нельзя. Ничего она не понимает. И никаких нежных чувств быть у нее не может. Ей нужно что погрубей…
Я думаю, что это его мнение о деревенских девушках было явно напускным. Просто-напросто ни одна из них не хотела обратить на него внимания, а он за это мстил им, говоря, что они никуда не годятся, и изображал из себя человека, достойного какой-то совсем иной участи.
Так или иначе, с деревенскими девушками наша тройка «не поладила». Мы стали держаться особняком. Весенними вечерами, когда деревенская молодежь собиралась где-нибудь на бревнах, чтобы попеть песни, пошутить, повеселиться, мы втроем проходили мимо, делая вид, что нам это совершенно неинтересно. Мы шли куда-нибудь в поле или в ближайшую рощу.
Девушки, конечно, заметили наше пренебрежительное отношение к ним и в отместку дали нам ядовитое прозвище — «лунатики».
— Вон лунатики уже отправились, — говорили они нам вслед с таким расчетом, чтобы мы непременно услышали. — Ну что ж, пусть их поглазеют на луну, — может, какой толк и будет…
Так за нами и осталось это прозвище.
Чаще всего «лунатики» из деревни направлялись к своему излюбленному месту, которое называлось Могилками. Там когда-то находилось деревенское кладбище, но оно давно уже было закрыто. Давно могильные холмики сровнялись с землей, давно сгнили и рассыпались прахом деревянные кресты. Все вокруг заросло травой, кустарником и березами — молодыми и уже довольно старыми. О кладбище напоминало лишь название — Могилки.
Если мы приходили туда вечером, то разводили костер и при свете его читали какую-нибудь книгу. Я помню несколько книг, прочитанных нами на Могилках. Одну из них нам дал отец Коли Афонского. Книжка была религиозно-нравоучительная. В ней рассказывалось о том, как бог карает пьяниц за их тяжкие грехи, то есть за пьянство: оказывается, еще при жизни у пьяниц заводится внутри всякая пакость — какие-то чертики, змеи, лягушки, черви. Об этом было не только рассказано, но и показано на картинках.
Книжка произвела на нас отталкивающее впечатление.
Но зато с каким увлечением мы прочли у костра «Ночь перед рождеством» Н. В. Гоголя! Эту книгу достал где-то Петя, и он же читал ее, то и дело покатываясь со смеху. Не в силах сдержаться, вместе с ним хохотали и мы: смешных мест в книге было так много, что, вероятно, у нас больше времени уходило на смех, чем на чтение.
«Ночь перед рождеством» мы прочли за два вечера. И сразу же решили, что хорошо бы достать и другие сочинения Гоголя, чтобы тоже читать их вместе. Мы достали книгу повестей Гоголя, но читать ее нам пришлось лишь вдвоем с Петей. На третьего «лунатика» навалили дома такую тяжелую работу, что ни о каком чтении он и подумать не мог.
Отец Коли Афонского считался человеком набожным и богомольным. Он не пропускал ни одной церковной службы. Он был церковным старостой. Однако ни церковная должность, ни внешняя набожность не мешали Афанасию Афонскому быть человеком жадным и жестоким, а в своей семье — деспотом, жить с которым было очень тяжко. Он довел свою полуслепую жену до того, что она, забитая и запуганная, казалось, совершенно забыла человеческую речь: если она пыталась что-либо сказать в присутствии мужа, то последний немедленно и грубо обрывал ее, ругал последними словами и приказывал замолчать: не лезь, мол, куда тебя не просят. И когда в хату входил муж, несчастная женщина забиралась в какой-нибудь дальний угол, куда-нибудь за печку, чтобы не попадаться на глаза своему повелителю, чтобы «не прогневать» его. Два старших сына Афонского давно ушли из дому и жили где-то под Москвой. Уже на моей памяти ушла от него «куда глаза глядят» и дочь-невеста Марина. Дома с Афонским остался лишь младший сын Николай, о котором я веду рассказ, да его полуслепая мать.
Летом четырнадцатого года отец Николая подрядился делать для одного из помещиков кирпичи. Кирпича требовалось много — тысяч пятьдесят или даже больше. Все это предстояло сделать и обжечь вручную вдвоем с сыном Николаем, которому шел восемнадцатый год. Брать себе кого-либо в помощники, кроме сына, Афанасий Афонский решительно отказался: ведь тогда уменьшился бы его заработок, а ему хотелось одному получить всю сумму, которую должен был выплатить помещик.
После того как были построены «шатры», то есть навесы для сушки кирпича в дождливую погоду, началась и выделка его.
Николай копал глину, заготовлял песок, таскал воду, месил глину ногами до полной ее готовности и затем подвозил ее на тяжелой тачке к месту формовки кирпича, где было рабочее место отца. Делал он, конечно, и многое другое. И все это почти без перерыва, в знойный летний день, которому, казалось, и конца не видно.
К вечеру Коля так уставал, что едва мог добраться до деревни. Наскоро поужинав, он шел на сеновал и немедленно засыпал.
Раза два все же мы с Шевченковым приходили к Коле, когда он устраивался на сеновале. И каждый раз он нам говорил:
— Ребята, не могу я с вами пойти никуда… Я чуть живой. Попробовали бы вы повозить с утра до ночи тачку с глиной, тогда узнали бы, что это такое…
Мы и сами видели, до чего Коле трудно.
— Ну спи, отдыхай, — говорили мы и тихонько уходили от сенного сарая.
Если нашему третьему «лунатику» было так тяжело, то, казалось бы, он мог отдохнуть и как следует выспаться хотя бы в воскресенье, когда работы по выделке кирпича прекращались. Но и это, оказывается, было невозможно: по воскресным дням отец непременно тащил Николая в церковь. Там Николай по приказу отца постепенно должен был приучаться читать псалтырь и петь на клиросе. Афанасий Афонский рассчитывал, что со временем сын его станет псаломщиком, а потом, с помощью божьей, как он любил выражаться, и диаконом, может быть…
Словом, Коля Афонский совсем отошел от «лунатиков», и мы — я и Шевченков — остались вдвоем. С нашим другом мы и видеться стали лишь изредка.
За лето мы очень сдружились с Шевченковым и стали почти неразлучными. Если он был свободен от своей работы в волостном правлении, то непременно приходил ко мне или же я шел к нему. Мы читали друг другу собственные стихи, а потом важно рассуждали, у кого получилось лучше, у кого хуже. Вместе мы читали и книги, если только они попадали нам в руки.
Из всего, что прочли мы в то лето, особую радость принесла нам книга И. С. Тургенева «Записки охотника». Мы просто были влюблены в нее, а между тем ее нужно было возвратить владельцу, у которого одолжил ее на несколько дней мой друг во время очередного путешествия по деревням Осельской волости.
Мы решили, что перепишем всю книгу от руки, вот она у нас и останется. И начали переписывать. Переписывали мы долге и старательно: то писал Петя, то я. Но переписать все до конца не успели: владелец потребовал, чтобы «Записки охотника» были возвращены немедленно. По-видимому, он заподозрил моего друга, что тот хочет присвоить «Записки», потому и держит их так долго… Пришлось книгу вернуть. Он, тот человек, которому принадлежала драгоценная книга, и не подозревал, до какой степени огорчил нас, не дав возможности переписать всю ее, до конца.
Несколько позже мы с Шевченковым порешили, что будем выпускать свой собственный журнал — рукописный, понятно. Долго перебирали всевозможные названия и в конце концов остановились на названии «Заря».
По уговору первый номер должен был выпустить я, а второй — он, мой соиздатель, третий — опять я, четвертый — он, и так далее.
У моего отца в специально сделанном им же самим сундучке всегда была почтовая бумага, конверты и марки: это на случай, если кто придет и попросит написать письмо. Но отец иногда разрешал мне брать бумагу и для моих личных надобностей. На этот раз я взял целую тетрадочку — шесть двойных листков, сшил листки ниткой и на первом из них старательно вывел крупными печатными буквами: «Заря. Журнал № 1». А дальше столь же старательно и тоже печатными буквами вписал в тетрадочку свои стихи и стихи Шевченкова. Но после стихов оставалась еще уйма места. Я тут же соорудил рассказ, взял за основу случай, происшедший со мною, когда волки сожрали нашего жеребенка, пасшегося вместе со своей стреноженной матерью где-то возле леса. Рассказ также был подобающим образом вписан в тетрадочку.
Когда первый номер «Зари» был готов, я понес его в Оселье к Шевченкову. Мы вместе прочли его вслух, поговорили о том, что в нем хорошо и что плохо. Я отдал стихи для второго номера, готовить который Петя Шевченков должен был начать уже со следующего дня.
Мой друг очень легко мог перещеголять меня, выпустив второй номер журнала в гораздо большем объеме, чем был первый, выпущенный мною: это потому, что у него всегда было много бумаги. Я определенно завидовал ему, что он может писать сколько угодно и что угодно.
Необыкновенная любовь к бумаге, верней, даже не любовь, а какая-то своеобразная страсть, появилась у меня уже в детские годы и осталась до сих пор, не будучи ни разу удовлетворенной полностью. Я любил и люблю бумагу — разного формата и разной расцветки, я любил и люблю изделия из бумаги — красивые тетради, записные книжки, блокноты, конверты и многое другое. Когда у меня много хорошей бумаги, я как бы чувствую себя уверенней и веселее.
Петя Шевченков мог легко выпросить несколько листов у помощника писаря, мог взять бумагу и самовольно — из шкафа, закрытого таким висячим замком, который можно было открыть не только без ключа, но даже без гвоздя.
Но главным источником, откуда Петя пополнял свои бумажные запасы, был огромный продолговатый сундук, сколоченный из толстых, плохо оструганных досок. Сундук этот стоял в прихожей волостного правления — сначала в старом здании, а когда в 1913 году было выстроено новое, то и в новом. На сундуке в ожидании, пока придет начальство, обычно сидели мужики, пришедшие в волость по своим делам или по вызову. А в сундуке хранился волостной архив, то есть канцелярские книги разного формата и разной толщины. Ни одна из этих книг не была исписана полностью, до конца, — в каждой можно было найти совершенно чистые листы либо страницы. Иногда попадались и такие книги, где почти все листы были чистыми, за исключением нескольких самых первых. На сундуке висел огромный замок. Однако крышка сундука рассохлась: гвозди, которыми были прибиты доски, поржавели. Поэтому ничего не стоило, не трогая замка, приподнять одну или две верхних доски и достать из сундука книгу потолще, а затем осторожно вырвать из нее ту чистую бумагу, которую в свое время не исписал волостной писарь или его помощник. Никто и никогда не интересовался, в каком состоянии находится волостной архив, цел он или нет.
В детстве я часто слышал выражение, что, мол,
Это характерное образное выражение
Я — признаюсь уже теперь — и сам помогал Пете добывать таким образом чистую бумагу из волостного сундука. На этой бумаге, в частности, Петя и выпустил второй номер «Зари», и номер был действительно толще, чем мой, первый. Но и второй номер постигла та же участь, что и первый: мы прочли его, поговорили о нем, а потом уничтожили, полагая, что он ни на что уже не понадобится.
В самый разгар нашей с Шевченковым «издательской деятельности» я прочел в газете объявление. В нем доводилось до всеобщего сведения, что в Москве в таком-то магазине (указывался адрес магазина) всякий желающий может приобрести детскую типографию, с помощью которой можно печатать письма, адреса на конвертах и многое другое. Стоимость типографии — девяносто пять копеек, а с пересылкой по почте — один рубль пятнадцать копеек.
Прочитав это объявление, я не находил себе места. Мне во что бы то ни стало захотелось обзавестись собственной типографией, и она не выходила у меня из головы, завладела всеми моими помыслами. Я серьезно думал, что, получив детскую типографию, смогу печатать стихи и даже журнал «Заря» уже по-настоящему. Однако у меня не было одного рубля пятнадцати копеек, и мне никто не дал бы их дома. Оставалась одна надежда — на сестру.
Сестра моя Анна еще совсем молодой девушкой уехала в Москву и работала там на текстильной фабрике. Я знал, что зарабатывает она мало, что рубль пятнадцать копеек — деньги для нее немалые. Но все же решил написать ей, слезно прося купить и прислать мне детскую типографию:
«Ты лучше мне рубашку не покупай, а типографию купи, купи, купи!» — писал я. (Сестра к пасхе иногда покупала мне ситцу на рубашку, но я готов был отказаться от всего на свете, только бы получить типографию!)
Сестра у меня была добрая, отзывчивая, заботливая. И несмотря на то, что сама она никакой пользы в типографии не видела, так как не умела ни читать, ни писать, все же вняла моим мольбам: через некоторое время отец привез с почты посылку, предназначенную мне. Таким образом, я стал владельцем типографии!
Вся детская типография вмещалась в небольшой низкой квадратной коробке, сделанной из картона. Она состояла из деревянной доски, на которой в специальных углублениях-бороздках лежали резиновые литеры: сначала прописные, потом строчные, за ними шли цифры и в конце всего — знаки препинания. Для набора прилагалось две верстатки: одна могла вместить лишь одну строку набора, другая целых три. Буквы для набора полагалось брать с доски и переносить на верстатку очень маленькими щипчиками. Набор смазывался краской при помощи самой обыкновенной канцелярской подушки, как обычно смазывают печати и штампы, прежде чем их воспроизвести на бумаге.
Словом, не вдаваясь в технические подробности, можно сказать, что если я заполнял набором верстатку, то у меня получалось нечто вроде канцелярского штампа. Разница заключалась только в том, что в канцелярском штампе буквы соединены между собой окончательно и их нельзя оторвать друг от друга, а в моем набранные буквы можно разобрать и заменить их другими, то есть набрать совсем другой текст.
После того как я хорошенько разобрался в том, что к чему, началось печатание стихов. Я сделал маленькую тетрадочку (форматом в одну восьмую часть листа писчей бумаги), чтобы постепенно заполнить ее стихами, своими и Пети Шевченкова. А о нашем журнале «Заря» после получения «типографии» уже и помину не было: журнал закрылся, выйдя лишь три или четыре раза.
Я быстро сообразил, что если заполнить набором обе верстатки и приложить их одну к другой, то сразу можно оттиснуть четыре строки — целое четверостишие! А потом, заменив набор новым, отпечатать уже второе четверостишие. А там — и третье… Я радовался и уже наперед представлял, как заполню все страницы своей тетрадочки стихами. И буквы будут настоящие, печатные!
Все, однако, оказалось гораздо сложнее и гораздо хуже, чем я предполагал.
Работа глотовского «первопечатника» шла весьма и весьма медленно и трудно. Резиновые эластичные литеры то и дело «выпрыгивали» из щипчиков и летели на пол. Найти их было потом почти невозможно, потому что пол потемнел от грязи и был примерно такого же цвета, как и резиновые литеры. Кроме того, в полу было немало щелей, и некоторые литеры сразу же проваливались. Подолгу я ползал по полу, отыскивая «выпрыгнувшие» литеры, и далеко не всегда находил то, что искал. Таким образом, «типография» моя постепенно таяла, количество литер все уменьшалось.
Кроме того, мои верстатки оказались слишком короткими, стихотворные строки в них не вмещались: конец строки приходилось переносить. Это портило внешний вид стихотворных четверостиший. Да и работа была почти двойная: вместо того чтобы отпечатать сразу четыре строки, я мог оттиснуть только две. А для двух следующих надо было разбирать набор и набирать затем новый. И часто бывало так, что за целый день я мог напечатать в своей тетрадочке лишь два или три четверостишия. И чем дальше, тем все хуже и хуже работала глотовская «типография». Многие литеры были растеряны, сама работа оказалась очень утомительной, и я постепенно охладел к ней, тем более что, как я потом подумал в свое оправдание, печать-то все-таки была ненастоящая.
На этом и закончилась «издательская деятельность» как моя, так и моего соиздателя. Но я долго еще раздумывал о том, как же это все-таки печатаются книги, журналы и газеты. Ведь если их печатать таким способом, как я (а другого способа я тогда не мог и представить), то на одну книгу, на один экземпляр ее понадобится, наверное, несколько лет. А между тем газеты, в которых печатных букв больше, чем в иной книге, выходят каждый день. Как это все делается?..
«Тайну» книгопечатания и газетопечатания я разгадал лишь летом 1917 года, когда мне пришлось побывать в ельнинской типографии. Но об этом я расскажу после.
Фамилия моего друга была вовсе не Шевченков, а Тимофеев: Петр Тимофеевич Тимофеев. Именно с этой фамилией он пришел в школу и проучился там два года тоже с ней. Однако летом в двенадцатом году, когда я однажды пришел к нему, он с гордостью сообщил, что теперь его фамилия не Тимофеев.
— А как же?
— Теперь я буду подписываться Петр Шевченко, — охотно и с видимым удовольствием сообщил мне Петя, с особым старанием и выразительностью произнося букву «о» на конце слова.
— А зачем ты это придумал? — поинтересовался я.
— Да я и не придумывал вовсе. Был такой поэт Тарас Григорьевич Шевченко. Ты же сам видел его в книжке: он там рядом с Гоголем нарисован… Я себе тоже хочу такую фамилию, как у него.
— Но как же так? — недоумевал я.
— А очень просто. Ты разве не знаешь, что многие писатели меняли свои фамилии? Это псевдонимом называется. И я хочу переменить. А то Тимофеев — фамилия неинтересная. Тимофеев, Киреев, Андреев — скучные какие-то фамилии.
Я не знал тогда, как мне отнестись к намерению своего друга переменить фамилию, не понимал — хорошо это или плохо и можно ли так поступать вообще: вдруг переменить фамилию?
Поэтому я ничего не ответил Пете. Но мне понравилась его решительность, и я даже позавидовал своему другу.
Ему, по-видимому, действительно приглянулась необычная, непохожая на русские фамилия великого украинского поэта. К тому же он наверняка рассчитывал, что знаменитая фамилия возвысит в глазах окружающих и его самого, выделит из общей массы людей: вон, мол, смотрите, Шевченко идет! — будут говорить о нем. Не какой-нибудь там Тимофеев либо Матвеев, а
И Петя действительно стал подписываться под своими тщательно переписанными стихами:
Когда осенью начались занятия в школе, учительница много раз пыталась объяснить своему ученику, что нехорошо присваивать фамилию знаменитого писателя, но Петя упорно стоял на своем и никак не хотел возвращаться к своей старой фамилии. Это было бы даже позорным для него, поскольку он уже всем рассказал, какая у него знаменитая фамилия. И вот когда даст, бывало, учительница новые тетради ученикам, Петя надпишет свою непременно так: «Тетрадь ученика 4-го класса Петра Шевченко». На вызов учительницы: «Тимофеев — к доске!» — он не отзывался или в крайнем случае «поправлял» свою наставницу:
— Я не Тимофеев. Я — Шевченко.
В конце концов учительница перестала уговаривать его. Но все же она добилась, чтобы к фамилии
Петр Шевченков прожил со своей новой фамилией всю жизнь. Больше того, этой фамилией сразу же стала пользоваться вся семья Шевченкова: мать, отец, младший брат, а потом и сестры.
Я уже говорил, что Петя служил рассыльным в Осельском волостном правлении. Поступил он туда еще до нашего с ним знакомства — вероятно, году в десятом, когда ему было около тринадцати лет.
Работа рассыльного в волостном правлении трудная и беспокойная. В нашей Осельской волости было тридцать семь деревень и сел, несколько хуторов, а также помещичьих усадеб. Нередко случалось так, что какой-либо срочный циркуляр надо было доставить сразу во многие места. Рассыльному требовалось не менее трех дней, чтобы обойти всю волость, побывать всюду, где требуется. И Петя делал это в любую погоду: и тогда, когда ярко светило солнце, и когда лил дождь либо шел снег, и в осеннюю слякоть, и в весеннее половодье.
Случалось и так, что только-только волостной рассыльный обойдет всю волость, только-только вернется домой, чтобы отдохнуть, как писарь или помощник снова посылают его в столь же длительный поход. Но бывало, конечно, и так, что у Пети оказывалось два, три или даже четыре свободных дня, и тогда он занимался чем хотел. В такие дни мы обычно с ним и встречались.
Петя часто рассказывал мне, как он ходит по деревням, как в половодье, не в силах перебраться через реку, бросает стоящему на том берегу человеку принесенную из волости бумагу, предварительно завернув в нее камень; большей частью бумага благополучно достигала того берега, но бывали и «недобросы»: камень падал в воду, а вместе с ним тонула и казенная бумага. Ох, тогда попадало от писаря!
Чтобы меньше было хождения, Шевченков иногда прибегал к хитрости: встретит в волостном правлении мужика, пришедшего по своим делам, и, во-первых, вручит ему бумагу для той деревни, где живет мужик, и, во-вторых, прибавит штуки две или три, чтобы тот отнес в соседние деревни. И ничего, мужик берет. Для мужика, говорил Петя, и волостной рассыльный — начальник.
— Ну а где же ты еду берешь, когда ходишь по деревням? — спросил я однажды у Пети.
— Еда — дело пустое, — деловито ответил он мне. — Меня знают во всех деревнях и в любой накормят, стоит только попросить…
Пожалуй, это последнее обстоятельство — «в любой деревне накормят» — было для Пети Шевченкова наиболее выгодным из всего того, что давало ему рассыльничество, потому что семья его жила крайне бедно и даже попросту голодно.
В те годы, о которых я говорю сейчас, семья Шевченковых состояла из четырех человек: матери, отца, Пети и его младшего брата Николая. Потом — одна за другой — в семье появились две девочки.
Ни земли, ни даже огорода у Шевченковых не было. Все, чем они располагали, так это старая изба, у которой уже начали отваливаться углы. Кроме Пети, никто из Шевченковых нигде не работал и ничего не зарабатывал. А Петин заработок был три рубля в месяц.
Все, знавшие отца и мать Шевченковых, безоговорочно осуждали их, считая обоих невероятными лентяями, лежебоками.
— Есть нечего, обуться и одеться не во что, а они хоть бы палец о палец ударили, — говорили о них. — Уж хоть бы детей родных пожалели…
Все это было правильно. Бывало, наступит летняя страда, все от мала до велика в поле. Надо убрать все вовремя, пока стоит хорошая погода. Все спешат, торопятся, чуть ли не разрываются, чтобы всюду успеть. А Тимофей Шевченков в это время лежит на печке (верно, я сам видел — в летнюю жару да еще на печке!) или чинит лапти, которые в такую пору обычно почти никому не нужны. А между тем он еще молод: ему не более тридцати пяти — тридцати семи лет. И здоровьем бог не обидел. Тимофей свободно мог бы пособить кому-либо в косьбе или в чем другом. Смотришь — и заработал бы что-нибудь, ну хотя бы пуд хлеба или мешок картошки.
Петина мать — то же самое. Бабы с темна и до темна жнут, не разгибая спины, из сил выбиваются, а она — в лес за грибами да за ягодами.
Осенью, когда сельскохозяйственные работы закончены, мужчины — все, кому только возможно, — едут в города на заработки. Иные едут по вербовке, а многие — на свой риск и страх. Но едут. А Тимофей Шевченков никуда не едет. Он не может расстаться со своей печкой…
Все это я примечал сам еще в детские годы, но вряд ли это беспокоило меня. Лишь когда стал взрослым, начал серьезно задумываться: почему никто из Шевченковых ничего не хочет сделать, чтобы семья их жила чуточку лучше? Что им мешает — лень или есть какие-то другие причины? И я пришел к выводу, что не работают Шевченковы-старшие, конечно, от лени, но что столь упорная лень, безразличие, равнодушие ко всему появились не сами по себе, а были вызваны какими-то весьма вескими причинами. Вероятно, много лет подряд, рассуждал я, семья Пети Шевченкова — не только его отец и мать, но возможно, что и дед с бабушкой, — выбивались из сил, делали все, что могли, чтобы жить по-человечески. Но у них ничего не выходило, как это бывало в те времена со многими. Неудача следовала за неудачей, беда — за бедой. А другие люди как бы и не замечали их — никто даже не подумал протянуть им руку, чтобы помочь выбраться из трясины, которая называется бедностью. И конечно, у Шевченковых опускались руки, надежды сменялись безнадежностью, вера — безверием. В конце концов появилась полная апатия ко всему, полное нежелание делать что-либо. Делай не делай, говорят в таких случаях, все равно ничего не изменится, все равно лучше не станет. К этой «философии», сами того не замечая, пришли, привыкли, по-видимому, и Шевченковы — мать и отец. Других объяснений я найти не мог.
Безразличие ко всему, в том числе к своей собственной судьбе, не исчезло у Шевченковых даже после того, как произошла Октябрьская революция. Безземельные Шевченковы сразу же могли — уже в начале восемнадцатого года — получить землю, а при некоторых усилиях — и лошадь, и сельскохозяйственный инвентарь. Это тем более так, что сын их Петр, ставший к тому времени совсем взрослым, работал в земельном отделе Осельского волисполкома. Но Шевченковы предпочли остаться безземельными. Единственно, что они сделали после революции, так это снесли свою старую хату и на ее месте поставили другую — правда, не новую, но такую, которая могла послужить еще не один год. Кроме хаты, они завели небольшой огород. Вот и все. Что же касается образа жизни, то он остался прежним, не изменился ни в чем.
Конечно, поведение родителей, их характер, их образ жизни сказались и на детях, в частности на Пете.
Петя, как я думаю, был человеком способным, сообразительным, и он мог бы сделать в своей жизни гораздо больше того, чем сделал. И если он не сделал положенного ему, то я объясняю это только тем, что его уже с детства как бы «размагнитили», у него не было силы воли, он не приучился (и его никто вовремя не приучил) к систематической, каждодневной работе, тем более к работе трудной. У него могли быть и были вспышки желания, когда казалось, что он перевернет горы. Но вспышки гасли, и он становился совершенно равнодушным к тому, чего только что хотел добиваться.
Больше всего мой друг Петр Шевченков любил писать стихи. Но и тут у него не хватало упорства, чтобы хоть минимально подготовить себя для поэтической работы. Он мог писать, пожалуй, только то, что пишется само, без всяких усилий.
Я, уже будучи взрослым, много раз пытался помочь своему другу детства выбраться из того, по его выражению, «болота», в котором он находился.
В начале девятнадцатого года меня назначили редактором уездной газеты в Ельне. И Петя Шевченков то и дело писал мне все одно и то же, хотя с различными вариациями: мол, ты теперь живешь в городе, а я пропадаю здесь, в деревенской глуши, где и слова-то не с кем сказать: говори не говори — все равно никто тебя не понимает; а там у тебя и люди другие, и книг, наверно, много, и доклады всякие ты можешь слушать, когда захочешь: вот мне бы туда…
Я подумал: в самом деле, почему бы Петра Шевченкова не пригласить на работу в Ельню? Это было вполне возможно.
В то время я не только редактировал газету, но по совместительству заведовал и ельнинским отделением «Центропечати». Отделение это занималось тем, что распределяло поступающую из центра литературу и рассылало ее на места. Оно же рассылало и ельнинскую газету. Работа не столь уж сложная, и я правильно решил, что Петр Шевченков вполне справится с ней. Договорившись, с кем требовалось, я написал своему другу, чтобы он как можно скорей переезжал в Ельню, чтобы занять пост заведующего уездным отделением «Центропечати». Было это в июне или июле девятнадцатого года.
Петр Шевченков приехал, приступил к работе. Поселился он в моей комнате, вместе со мной. Питался тоже тем, что могло найтись у меня. А у меня почти ничего не было, и мы часто попросту голодали. Это сразу же не понравилось Шевченкову и настроили его на грустный лад. А однажды дело дошло до того, что и он и я готовы были сделать что угодно, только бы найти хоть немного какой-нибудь еды. И мой друг предложил, вспомнив, очевидно, свои рассыльнические времена:
— Пойдем в какую-нибудь ближайшую деревню и попросим поесть.
Я ответил, что просить не буду, что я не умею просить и ничего у меня не получится. Петя сказал:
— Просить буду я. Ты только будешь присутствовать.
И мы пошли. Может быть, я сейчас неточно помню название деревни, куда мы отправились, но, по-моему, то была деревня Коноплинка — верстах в двух или трех от Ельни.
Мы не случайно выбрали такой час, когда коров только что пригнали с поля и хозяйки начали их доить. Вначале мы с Петей делали вид, что, как бы прогуливаясь, зашли из Ельни в эту деревню и вот медленно бредем по улице просто так, от нечего делать. На самом же деле Петр искал удобную «позицию». И такая «позиция» нашлась. Поодаль одного из дворов, на небольшой лужаечке, стояли три мужика и о чем-то разговаривали. Мы не торопясь подвернули к ним, поздоровались и как-то незаметно включились в разговор. Петр Шевченков, вероятно для пущей солидности, назвал даже, кто мы такие. Нам стали задавать всевозможные вопросы о международном положении, о войне, которая все еще продолжалась, о том, почему нет никаких товаров, и о многом другом. Мы отвечали как могли. А потом, через некоторое время, мой товарищ решил, очевидно, что долгожданный миг настал, и ляпнул: так и так, мол, мы совсем голодные, три дня ничего не ели, так вот — не можете ли вы чего-нибудь…
Мужики от неожиданности прямо-таки опешили и все вдруг замолчали. Замолчал и Петр Шевченков, не успев договорить всю фразу до конца. И молчание это показалось мне удручающе тягостным, невыносимым.
И вдруг один из мужиков совершенно неожиданно и просто сказал:
— Что ж, это можно.
С моих плеч как гора свалилась.
Кончилось тем, что нам дали по кружке парного молока и по куску настоящего ржаного хлеба, которого я уже давно не пробовал. И мы — редактор уездной газеты и глава уездного отделения «Центропечати» — с необычайной жадностью и в то же время сгорая от стыда пожирали принесенную еду, торопились прикончить ее поскорей, как бы боясь, что ее могут отобрать у нас.
Когда мы уже в потемках вернулись в Ельню, я решительно и с какой-то озлобленностью сказал своему другу, что больше на такие штуки не пойду. Пусть умру с голоду, но не пойду!
— И я ни за что не пойду, — отозвался Петя. — А то все-таки неловко получилось.
Впрочем, главную роль сыграло не полуголодное существование, а то, что новая работа быстро стала надоедать Шевченкову. Все чаще и чаще он говорил:
— Ну что это за работа? Перебирай да рассылай каждый день какие-то никому не нужные брошюрки да газеты да бумажки всякие пиши… Не работа, а мертвечина какая-то!.. Да и Ельня — тоже мне город!.. Это лучше дома сидеть. Там пойдешь на Ворончину, ляжешь на траву в тени берез и про все забудешь. Просторно, тихо. Только ветерок шумит да птицы поют. А небо синее-синее…
Началось с таких разговоров, а кончилось тем, что через месяц-полтора Петр Шевченков бросил работу в «Центропечати» и уехал домой, в Оселье. Там он снова поступил в волисполком и пока что перестал жаловаться в письмах на свою судьбу.
Но этим дело не кончилось. Месяцев через шесть мне все-таки пришлось опять устраивать своего друга на работу — на этот раз он поступил делопроизводителем в уездный земельный отдел. Однако и там Петр Тимофеевич мог пробыть не больше двух-трех месяцев. А потом ушел, повторяя свое любимое выражение, что-де в земельном отделе — не работа, а мертвечина какая-то…
В начале двадцать первого года я переехал в Смоленск — в газету «Рабочий путь». Приглашать Петю туда я уже не решался и потому, что знал его характер, и потому, что начались годы нэпа, появилась безработица и найти работу, особенно для человека, который, в сущности говоря, делать ничего не умеет, стало делом весьма трудным.
Петя в это время жил в Оселье, работал в волисполкоме. Во время своих поездок домой — а ездил я довольно часто — мы много раз встречались с ним. Вместе ходили на Ворончину, вместе лежали на сочной зеленой траве в тени белых-белых, словно вымытых берез, говорили о том, как живет деревня, ну, конечно, и о стихах. Иногда читали какую-нибудь книжку. Мой друг пока и не заикался о том, чтобы я его устроил на работу в Смоленске.
Но когда вышла моя книжка стихов «Провода в соломе», я получил от Шевченкова письмо, в котором не то с завистью, не то с обидой он писал: «Ты теперь стал поэтом печатным. А я так и остался рукописным… Ах, если бы мне попасть в Смоленск, то, наверно, и я чего-нибудь достиг бы… Уехать из Оселья я хочу так, что даже трудно написать об этом. Поговори ты в Смоленске со своими знакомыми: может быть, они согласятся, чтобы я приехал. Я согласен на любую работу. Согласен быть даже курьером в редакции»[2].
И мне стало жаль своего друга. Я поговорил с редакционным начальством, и мы сошлись вот на чем: предоставить Шевченкову штатную должность редакция не может, потому что все штатные места заняты. Да и неизвестно, что может делать Шевченков. Надо сначала посмотреть на его работу, а там и решать. Поэтому пусть он пока поработает внештатным репортером, а дальше видно будет.
В этом духе я и написал в Оселье.
Петр Шевченков приехал немедленно. Поселить его у себя я на этот раз никак не мог: я уже был женат, и мы с женой занимали лишь одну небольшую комнату. Поэтому Шевченков стал жить в редакции, как некогда жил я после своего переезда из Ельни. Это было и неудобно, и в некотором роде удобно. Неудобно потому, что днем, когда шла работа и в редакции и в конторе, у Шевченкова не было своего уголка, где бы он мог уединиться. Но зато после работы (а работа кончалась часа в три дня) в его распоряжении было несколько комнат. Он мог и читать, и писать или просто обдумывать что-либо. И никто ему не мешал.
В это время — а стояла уже осень — в Смоленске открылась губернская сельскохозяйственная выставка. Редакция поручила Петру Шевченкову пойти на выставку и написать что-либо о ней — ну, если не обо всей выставке сразу, то хотя бы об отдельных экспонатах.
Шевченков пошел, побродил по выставке, но написать ничего не мог. Я пробовал подсказывать ему, как можно написать, обещал переделать его заметку, но пусть он все же скажет в ней, что видел на выставке, что ему понравилось, что не понравилось. Все равно ничего не вышло. Редакция пробовала посылать нового репортера в различные учреждения, в суд, в милицию, чтобы он, получив там необходимую информацию, мог давать в газету небольшие репортерские заметки. Но и тут он оказался не на высоте: или вовсе ничего не приносил, или же писал такие заметки, в которых, кроме общих слов, не было ничего — ни конкретных фактов, ни событий.
Единственно, что мог писать Петя, были стихи. За стихами он проводил долгие вечера и даже целые ночи. Однако писал он так, что печатать его стихи было невозможно. Конечно, если сравнить стихи, написанные в Смоленске, со стихами, которыми мы «баловались» в детстве, то можно было сказать, что Шевченков далеко ушел вперед. Но где-то, на каком-то этапе он задержался дольше, чем следовало, а может быть, даже и вовсе остановился. Словом, его стихи не поднялись выше уровня тех, какие печатались в журнальчике «Жернов». А Шевченкову исполнилось уже тридцать лет.
Я много раз говорил с Петей, вместе с ним мы разбирали каждую его строку. Он обещал поправить все то, что неудачно, что слабо. И он действительно искренне хотел поправить. Однако недостаток не только поэтической, но и общей культуры приводил к тому, что исправлять, дорабатывать стихи он не мог: «Лучше я напишу новые…»
С большим трудом мне удалось «пропихнуть» в газету лишь два или три его стихотворения.
Из Смоленска Петр Шевченков уехал тоже очень скоро. Но в деревне опять не ужился. В самом конце двадцатых годов он по письму одного из своих знакомых подался в Москву. Но и оттуда очень быстро вернулся домой — все по той же причине.
В начале тридцать первого года, когда жил я уже в Москве, Алексей Шевченков уведомил меня письмом, что брат его Петр умер. Алексей прислал несколько последних стихотворений, написанных братом.
В № 9—10 журнала «Колхозник»[3] в память о своем друге я напечатал некролог и поместил три стихотворения покойного: «Кино в деревне», «В стране лордов» и «Новое поле». Последнее я хочу воспроизвести здесь:
Так закончился жизненный путь моего чудаковатого и не приспособленного к жизни друга и товарища Петра Тимофеевича Шевченкова, с которым мы вместе росли, вместе учились, вместе читали книги и совсем еще неопытной рукой писали стихи.
Василий Васильевич Свистунов, наряду с другими сыгравший в моей судьбе весьма существенную, если не сказать самую существенную роль, родился в крестьянской семье в деревне Никулино, что недалеко от местечка Хиславичи нынешней Смоленской области.
Его отец — Василий Свистунов — был человеком грамотным, отбывал службу в армии полковым писарем. Из армии он вернулся унтер-офицером и занял опять же государственную должность сидельца (продавца) казенной винной лавки.
Лавка была в деревне Коситчино, в двадцати пяти верстах от Ельни.
Служба в казенной винной лавке дала Василию Свистунову возможность определить в гимназию сначала старшего сына — Василия, а потом и младшего — Степана. Как Василий, так и Степан учились сначала в ельнинской казенной гимназии. Но Василий вскоре сбежал оттуда и поступил в смоленскую гимназию Ф. В. Воронина. Степан тоже сбежал, но несколько позже.
Дело в том, что директором Ельнинской гимназий долгое время был некто Муратов — сухой, бездушный человек, реакционер, мракобес. Штат учителей у Муратова был подобран тоже соответственный. Учащихся преследовали за каждый пустяк. Порядки, установленные в Ельнинской гимназии, называли муратовщиной. Оттуда уходили все, кому только было можно.
После того как началась первая мировая война и царские винные лавки закрылись, Василий Свистунов-отец организовал в Коситчине потребительский кооператив. Он и возглавлял этот кооператив, и работал продавцом в коситчинской кооперативной лавке. Несколько позже он со всей семьей переехал в Новую Рудню — волостной центр Рославльского уезда, где тоже работал в кооперации. Только после Октябрьской революции семья Свистуновых переехала в Никулино, где у нее были и свой дом и земля. Но Свистунов-отец и тут продолжал работать в кооперации, хотя характер работы был несколько иной, чем раньше. Так, в 1926 году он задумал создать крестьянский кооператив, который бы взял в свои руки водяную мельницу. До тех пор мельницу арендовал некто Калнин.
Однако Свистунову не удалось достичь того, что он задумал: арендатор Калнин, по рассказам, подкупил самогонщика из деревни Муравьево некоего Сергея, и тот, дождавшись удобного случая, дал Свистунову выпить стакан отравленного самогона. Свистунов через несколько часов умер.
Василий Васильевич Свистунов учился в гимназии Ф. В. Воронина до весны 1911 года. Он уже перешел в седьмой класс. Однако учиться дальше не стал. Он твердо решил поехать в деревню, хотя бы в самую заброшенную, в самую захудалую, чтобы учить там грамоте крестьянских детей.
Василий Васильевич считал, что и он, и многие другие люди находятся в большом долгу перед русским мужиком, который и кормит, и поит всех, и взамен этого ничего или почти ничего не получает. Лучшим способом хотя бы частично расплатиться с мужиком за его тяжкий труд он считал, по крайней мере для себя, — учить крестьянских детей, постепенно выводить деревню из того мрака, из того бесправия, в котором она находилась. Это было вполне в духе народнических идей и настроений, воспринятых со всем энтузиазмом молодости.
Брат Василия Васильевича, Степан, рассказывал мне, что у Василия, да и у самого Степана была специальная молитва, которая читалась каждый раз после еды. Вот она, эта молитва: «Благодарю тя, мужиче, яко насытил нас земных твоих благ и удостоил принять хлеб твой насущный, добываемый тобою в поте лица твоего».
Василий Васильевич, выдержав экстерном экзамены на звание сельского учителя, приехал в нашу Глотовскую школу в ожидании назначения на работу. К нам он приехал потому, наверное, что хорошо был знаком со второй нашей учительницей Александрой Васильевной Тарбаевой — с ней он встречался еще в те годы, когда учился в Ельне. Ожидая назначения, он гостил у нее и одновременно знакомился с нашей школой и ее учениками. Тогда же он подружился и с первой нашей учительницей — Е. С. Горанской.
Скоро состоялась его первая встреча с нами, учениками Глотовской школы.
Я хорошо помню тот вечер поздней осени 1911 года. Мы, деревенские школьники — человек шесть-семь, — остались ночевать в классе. Одни остались по необходимости, так как жили далеко от школы и ходить каждый день туда и обратно им было трудно, особенно в ненастную погоду. Другие же, вроде меня, которые жили не так далеко от школы, остались за компанию. В школе, хотя она и была простой крестьянской избой, арендованной на время учебного года, мы чувствовали себя гораздо лучше, чем дома: здесь были друзья и товарищи, горела керосиновая лампа-«молния», было светло и тепло. А дома — тусклый свет лучины, дым которой ел глаза, теснота, неустроенность, унылые разговоры взрослых о том, что хлеб скоро подойдет к концу, а денег нет ни копейки и так далее. От всего этого на душу ложилась такая тяжесть, что хотелось где-нибудь укрыться, спрятаться от нее. И я прятался в школе, частенько оставаясь там на ночь.
И вот одни из нас сидят за столом под лампой и готовят уроки. Другие же, забравшись на широкую русскую печь, вполголоса рассказывают друг другу различные истории и случаи.
Внезапно открывается дверь, и в класс входит Василий Васильевич. Было ему тогда не более девятнадцати-двадцати лет, но нам он казался уже вполне взрослым и даже солидным. У него была густая черная борода и такие же усы, не говоря уже об огромной копне волос, лежавшей на голове.
— Ну, ребята, приготовили уроки? — очень просто и очень дружелюбно спросил он.
— Приготовили…
— Тогда давайте почитаем что-нибудь.
— Давайте, Василий Васильевич, — хором согласились мы.
Мы рассаживаемся у стола, Василий Васильевич раскрывает принесенную с собой книгу и начинает:
О знаменитой поэме Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» до того вечера мы и слыхом не слыхали.
Все слушали затаив дыхание.
В ту пору я, конечно, не мог еще понять всего огромного и глубокого смысла поэмы Некрасова, но поэма по-настоящему волновала и меня, и моих товарищей, многое, о чем в ней рассказывалось, мы видели в жизни, хотя и не задумывались над этим по малолетству.
Поэма увлекала нас еще и потому, что написана была она вроде сказки. А слушать сказки наши ребята могли хоть всю ночь. И мы пришли в полный восторг, когда Василий Васильевич дошел до того места, где рассказывалось о скатерти-самобранке…
Мы просили читать еще и еще. Однако было уже поздно, и Василий Васильевич прекратил чтение, пообещав прийти завтра.
На следующем чтении он предложил:
— А что, ребята, не устроить ли нам литературный вечер, на котором каждый из вас прочел бы что-либо из поэмы «Кому на Руси жить хорошо»?
Мы, конечно, не понимали тогда, что такое литературный вечер. Однако же сразу и с большой радостью согласились, что вечер устроить надо. Мы смутно догадывались, что это будет что-то очень интересное: Василий Васильевич зря предлагать не стал бы… Все мы до единого были просто влюблены в этого молодого учителя.
Василий Васильевич написал нечто вроде инсценировки. По этой инсценировке каждый из нас должен был «разыграть свою роль», то есть прочесть определенный отрывок поэмы.
Наше выступление состоялось дней через десять. На него пришла вся деревня. Школьная хата оказалась битком набитой народом.
Мне досталась роль мужика Якима Нагого:
Этот отрывок мне особенно пришелся по душе. Как раз недалеко от нашей деревни находилось точно такое же болото, о каком рассказано у Некрасова устами Якима Нагого. И мне казалось, что Некрасов описал именно наше болото и наших мужиков во время сенокоса на нем. Да и те, что присутствовали на вечере, говорили:
— Вот это уж действительно верно!.. Вот это здорово!.. Ну в точности как у нас!..
Некрасовский вечер был первым вечером самодеятельности в нашей местности, и прошел он с большим успехом, о нем долго потом вспоминали в деревне. Никогда ничего подобного раньше здесь не устраивалось.
Для меня же он был настоящим праздником — и потому, что я в нем участвовал, и потому, что все было так интересно и необычно.
Тогда мне казалось, как я уже говорил, что писать стихи можно лишь о чем-нибудь возвышенном: о красоте природы, о звездах, о любви… Да и писать-то надо какими-то особыми, необыкновенными словами — красивыми и даже не совсем понятными. А те слова, которые употребляются в повседневной речи, слова деревенские для стихов не годятся.
Именно Некрасов рассеял это мое заблуждение. Я увидел, что писать можно и о деревне, и о мужиках, и обо всем, что происходит вокруг. И что слова в стихах могут быть самыми обыкновенными, «мужицкими»… В своих стихах я стал описывать жизнь крестьян, их тяжелый труд, разные деревенские случаи и происшествия. Конечно, стихи мои в то время были очень слабыми. Но дело не в качестве их, в том, что Некрасов как бы указывал мне, как и какие стихи можно и нужно писать. И я думаю, что это «указание» в значительной степени определило направление моих дальнейших опытов в поэзии.
Вскоре после памятного литературного вечера Василий Васильевич уехал. Он получил назначение в одну из сельских школ, находившуюся где-то на Алтае. Но он и после не один раз приезжал в Глотовку: то осенью перед самыми занятиями в школе, то во время пасхальных каникул, то совсем уже весной, когда занятия в школе только-только кончились или должны кончиться через два-три дня.
Мы радовались каждому приезду Василия Васильевича, потому что каждый приезд неизменно давал нам что-либо новое, интересное, никогда ранее не виданное и не слыханное. Если он рассказывал нам — старшим ученикам — что-либо, то это такое, о чем мы и подозревать не могли раньше; если читал книгу, то это по большей части такая книга, какой не могло и быть ни у кого другого. Кто, например, мог прочесть нам «Сказку о копейке» С. М. Степняка-Кравчинского, если издание этого произведения было строжайше запрещено царским правительством? А у Свистунова «Сказка» была: он своей рукой переписал ее в особую тетрадь и по тетради читал нам, и ценность «Сказки» поэтому казалась еще более высокой.
Раза два или три с разрешения нашей учительницы Василий Васильевич проводил с нами уроки по физике — уроки, не предусмотренные программой земской школы. И оттого, что о самом сложном он умел рассказывать не только просто, но и на редкость интересно, оттого, что он привез специально для нас необходимые приборы и проводил во время своих уроков различные опыты по физике, которые нам, деревенским ребятам, казались чуть ли не волшебством, — по всем этим причинам мы запомнили свистуновские уроки на всю жизнь. И очень были удивлены и опечалены, когда узнали, что за эти столь интересные и полезные занятия с нами Свистунова нашу учительницу Е. С. Горанскую собираются наказать, едва ли не лишить ее права преподавания в земских школах. Кто-то написал в Ельню донос, что-де Горанская дозволяет заниматься с учениками «какому-то проходимцу, недоучившемуся гимназисту», который к тому же «и поведения сомнительного, и в бога не верует»…
Защитил учительницу от грозивших ей больших неприятностей М. И. Погодин. Он сказал, что сам разберется во всем. И действительно разобрался. Он не обнаружил ничего предосудительного ни в поведении учительницы, ни в поступке Свистунова. Только после этого Е. С. Горанскую оставили в покое.
Кстати сказать, от Василия Васильевича я впервые услышал и о так называемых правилах стихосложения. Узнав о том, что я пишу стихи, и прочитав какое-то мое «творение», Свистунов сказал:
— А ну-ка пойдем со мной: я должен тебе кое-что рассказать.
Мы пришли в учительскую, которая учительской никогда не была и только называлась так. В ней хранились школьные учебники, исписанные и новые тетради, глобус, географические карты и другие школьные принадлежности. У стены стояла узкая железная кровать: на ней во время своих приездов спал Василий Васильевич.
Мы расположились за небольшим столиком, и Василий Васильевич начал объяснять мне, что такое ямб, хорей, дактиль и другие стихотворные размеры, которыми пользуются поэты. Объяснял он, как всегда, очень просто и понятно, дополняя свои объяснения примерами. Вероятно, на этот раз и ученик его оказался достаточно понятливым и усваивал все очень быстро. Как бы там ни было, но с тех пор я всегда по слуху мог точно определить, где поэт — преднамеренно или непреднамеренно — сбился с размера, где у него один размер, где начинается другой и тому подобное.
Когда разговоры о ямбах, хореях и прочем были закончены, я спросил:
— Василий Васильевич, ведь вы, наверное, и сами стихи пишете, раз все так хорошо знаете и умеете объяснять?
— Нет, не пишу, — ответил Свистунов, и ответ этот был полной неожиданностью для меня.
— Но почему же?
— Как почему? Да не умею, вот и все. Ничего не получается… — Василий Васильевич вдруг рассмеялся, словно вспомнил что-то очень смешное, и продолжал: — Один раз пробовал писать, написал четыре строчки, на этом и кончилось. Зарекся писать…
— Какие же это четыре строчки? Прочтите, — попросил я.
— Ну вот слушай. — И, смеясь, Свистунов прочел:
Над этими стихами посмеялся и я. Было чудно и странно, что такой умный и все понимающий человек не умеет писать стихов. А между тем это, по-видимости, было так. Писать он не умел, но стихи любил и читал их всегда с большой охотою.
С течением времени мы узнавали о Василии Васильевиче все больше и больше. Кто-то сказал нам, что Свистунов — толстовец. Имя Льва Николаевича Толстого мы хорошо знали, знали и некоторые его рассказы. Но что значит быть толстовцем — не понимали, конечно. Впрочем, я помню один разговор со Свистуновым, и разговор этот кое-что объяснил нам. Василий Васильевич говорил о непротивлении злу, горячо доказывал, что надо поступать по заповеди: если человека ударили по левой щеке, то он должен подставить правую.
Мы были очень удивлены и на этот раз стали возражать ему: мол, как же это так — тебя бьют, а ты и сдачи дать не смей?.. Но переспорить Василия Васильевича мы не могли: если он во что-либо верил, то защищал это веско и убедительно.
Стало известно и то, что Василий Васильевич — вегетарианец. Это мы восприняли как своеобразное городское чудачество. В деревне трудно было представить человека, который из каких бы там ни было побуждений и соображений отказался бы, например, от селедки или мяса, если они были, — разве что в великий пост в силу особой набожности.
Но даже эти чудачества Василия Васильевича, от которых он, надо сказать, впоследствии избавился, — даже они возвышали его в наших глазах. На нас неотразимо действовало, по-видимому, то, что шел он наперекор всему тому, что сложилось веками, что казалось установленным навсегда. Несмотря на это «навсегда», он, Василий Васильевич Свистунов, думал и действовал по-своему. Кто бы из нас мог подумать, что есть рыбу либо гусятину нельзя? А вот он не ест. То же, наверно, и с непротивлением злу все действуют так, а он — совсем по-другому.
Я и все мои товарищи знали от Свистунова, что Лев Толстой был в больших «неладах» с царем Николаем II и царским правительством, и это особенно привлекало Василия Васильевича к имени и учению великого писателя.
И весьма знаменательным, из ряда вон выходящим поступком было для нас путешествие Василия Васильевича на могилу Л. Н. Толстого летом тринадцатого года.
Утром жаркого летнего дня — стоял, вероятно, июль месяц — Василий Васильевич появился у нас в Глотовке. Собрал нас — человек пять бывших школьников, поговорил, порасспрашивал, кто как живет, что делает, что собирается делать. А потом долго рассказывал нам о Л. Н. Толстом: о его всемирно известных произведениях, о его жизни и смерти и о его учении, которое для многих — как путеводная звезда в жизни. Он рассказал и о том, что в Ясную Поляну ежедневно приезжают и приходят люди — сотни и тысячи людей, — чтобы отдать дань уважения и любви памяти гениального человека, чтобы поклониться его могиле.
— Вот и я решил побывать в Ясной Поляне, — сообщил нам Василий Васильевич. — Собирался уже давно, да вот только теперь выбрался.
Сначала мы думали, что Василий Васильевич пойдет пешком только до станции Павлиново, а там поедет на поезде, но он сказал:
— Нет, я пойду пешком до самой Ясной Поляны… Зачем же на поезде?.. На поезде каждый дурак доедет. Пешком будет и потрудней, но зато это и лучше, если подумать, куда и с какой целью ты идешь…
Нам это опять же очень понравилось. Раз человек готов перенести большие трудности, чтобы побывать на могиле Толстого, значит, могила эта действительно дорога ему.
Ушел он из Глотовки после захода солнца, чтобы «идти по холодку». Мы впятером, помнится, пошли провожать Василия Васильевича. Но «холодка» не было даже вечером, было жарко и душно, чувствовалось, что вот-вот соберется гроза. И она действительно начала собираться. Со всех сторон то и дело полыхали яркие зарницы, хотя грома еще не было слышно.
Мы проводили Василия Васильевича до деревни Шилово, пройдя от Глотовки верст шесть, а то и больше. В поле за Шиловом мы простились со Свистуновым, чувствуя, что как бы присутствуем при начале какого-то очень значительного события, такого события, которое казалось нам и торжественным и от которого становилось грустно. Свистунов подал каждому из нас руку, повернулся и двинулся дальше, не оборачиваясь назад. Шел он босиком и в одной рубашке, неся за плечами сапоги, подвешенные на палку, а также пиджак, наброшенный на нее. Мы стояли и глядели ему вслед, пока его фигура, все больше и больше отдаляясь от нас, совсем не исчезла в полусумраке летней ночи.
Мы повернули домой. На душе сразу же сделалось как-то уж очень пусто. Нам, однако, надо было спешить, потому что уже совсем явственно и с каждым разом все слышней становились раскаты грома. А перед Глотовкой мы уже пустились бегом, чтобы опередить дождь. И мы успели добежать до начала дождя. Но когда дождь хлынул и я уже лежал в сарае на теплом сене, где обычно ночевал в летнее время, вероятно, не мне одному представилась фигура Василия Васильевича, одиноко шагающего под дождем, по ночной, безлюдной дороге, освещаемой лишь вспышками молний.
В нашей сельской церкви долгое время не было псаломщика. Наконец он приехал откуда-то. Это был молодой для его должности — не старше тридцати лет, — красивый человек с непривычным для наших мест именем — Юлиан, по фамилии — Родичев.
Юлиан Родичев аккуратно исполнял псаломщицкие обязанности, но на этом все церковное у него и кончалось. Свободного времени у Родичева оставалось много, и он использовал его отнюдь не для церкви. Он охотно лечил больных, лечил, правда, по лечебнику, медицинского образования у него не было, рассказывал мужикам, что пишут в газетах, что происходит как в нашей стране, так и за границей, ходил на охоту, читал книги — отнюдь не церковные. И в бога он вряд ли верил, хотя никому не говорил об этом.
Было похоже, что псаломщичество Родичева — не настоящее, для видимости, что он, может быть, и не псаломщик вовсе. Это так и оказалось. Уже после Октябрьской революции я встретил Родичева в Ельне. Он был коммунистом, работал в уисполкоме. А потом его послали руководить совхозом «Мочулы» — одним из первых в Смоленской губернии.
Земли совхоза «Мочулы», если не ошибаюсь, принадлежали некогда Александру Николаевичу Энгельгардту или же в крайнем случае соседствовали с имением Энгельгардта, где тот проводил свои сельскохозяйственные опыты, где писал свои знаменитые «Письма из деревни», которые печатались в журнале Некрасова «Отечественные записки» и затем вышли отдельной книжкой. Этим «Письмам» в свое время дал высокую оценку В. И. Ленин.
Находясь в Мочулах, Юлиан Родичев не раз приглашал меня приехать к нему, но я все никак не мог собраться, хотя меня сильно тянуло туда: хотелось посмотреть, как живут и работают люди в совхозе. Наконец я собрался в Мочулы, но случилось так, что до них не доехал.
Поздней осенью восемнадцатого года меня командировали в Смоленск. Ехал я туда ночью. И ни в поезде, ни в ожидании поезда на ельнинском вокзале не мог даже подремать, не говоря уже о сне. А в Смоленске мне предстояло побывать во многих учреждениях, и все их я мог обойти лишь на собственных ногах, трамвай не работал. К этому следует прибавить, что целый день я ничего не ел. Словом, когда все, что мне поручили, было сделано, я едва волочил ноги и едва смог дойти до вокзала, чтобы уехать в Ельню. До вокзала, впрочем, я дошел, но поезд, на котором мне предстояло ехать, уже давно отправился.
Вот тут-то я и решил, что поеду в Мочулы. Это ведь не так далеко, думал я. Пробуду там сутки, отдохну, высплюсь, ну, конечно, и накормят меня там. А после этого можно будет двигаться и в Ельню.
Как бы подзадоривая меня, у платформы стоял поезд, на котором я мог доехать до станции Энгельгардтовская, а там рядом и Мочулы — рукой подать…
Я быстро подбежал к билетной кассе и попросил билет до Энгельгардтовской. Почему-то в наличии оказались лишь билеты второго класса (по-нынешнему это мягкий вагон). Я не стал раздумывать, быстро схватил то, что было, и выбежал на платформу. Затем вошел в свой вагон, который почему-то был почти пустым. В те годы все вагоны любого поезда обычно были набиты людьми так, что и повернуться трудно. Но я не стал долго раздумывать над этим, нашел свое купе, в котором я оказался в единственном числе, сел на мягкий диван, прислонившись спиной к стенке вагона, и сразу же заснул.
Долго или нет я спал, не помню, но проснулся на неизвестной мне остановке и тотчас же обратился к проводнику:
— Скажите, а скоро будет Энгельгардтовская?
Проводник с удивлением посмотрел на меня:
— Эк хватил — Энгельгардтовская!.. Проехали мы Энгельгардтовскую. Сейчас стоим в Васькове. Слезай, пока не заехал бог весть куда.
Я мигом сошел с поезда, а поезд двинулся дальше.
Оказалось, что ждать обратного поезда в Васькове мне придется не менее двенадцати часов. А если поезд опоздает, то и больше… Я начал подумывать, не пойти ли мне пешком по шпалам: дойду до Энгельгардтовской, а там и Мочулы недалеко… Но в то же время я чувствовал, что сил у меня осталось маловато для подобного путешествия. Да и мужики, хорошо знавшие местные условия, с сомнением посмотрев на меня, оглядев мою обувку и одежку, сказали:
— Не дойдешь, парень. В грязи утонешь. Тут, брат, сейчас не дороги, а болото. Да и промочит тебя до костей: видишь, какой дождь лупит!
Я не мог не согласиться с этими доводами и никуда не пошел, терпеливо стал ждать поезда. И когда поезд пришел и я сидел уже в вагоне, мне ни за что не хотелось сходить ни на станции Энгельгардтовская, ни где бы то ни было, хотелось лишь одного: как можно скорее добраться до Смоленска, а там — до Ельни, до дому.
Вскоре после этой курьезной поездки связь моя с Юлианом Родичевым оборвалась вообще: он, по-видимому, куда-то уехал, а куда — я не знаю.
В бытность же свою псаломщиком в Оселье, еще в довоенное время, он в одно из воскресений пригласил к себе всю нашу троицу — Петра Шевченкова, Николая Афонского и меня. Мы расположились в садике, который примыкал к дому, находившемуся почти у самой церкви, — в нем Родичев снимал комнату, — расположились вокруг стола, сделанного из грубых, неоструганных досок, ножки которого были врыты в землю. На столе стояла чернильница, лежали три ручки со вставленными в них новыми перьями и довольно много двойных — большого формата — листов линованной писчей бумаги. Тут же находился один лист, первая страница которого уже была исписана рукой Родичева.
Родичев сказал нам следующее:
— Я, ребята, позвал вас вот зачем. Хочу попробовать послать прошение о том, чтобы в Глотовке закрыли казенную винную лавку, или кабак, как говорят у вас. Вы сами понимаете, что близость кабака к деревням Глотовке, Оселью, Громше и другим очень способствует тому, что многие мужики из этих деревень спиваются, несут в казенку последний грош, оставляют свои семьи без куска хлеба… Я постараюсь уговорить мужиков всех окрестных деревень, чтобы они подписали прошение: пусть начальство поймет, что закрытия винной лавки требуют они сами… Я, — продолжал Родичев, — написал образец прошения — вот он. — И наш хозяин показал нам тот самый лист бумаги, первая страница которого уже была исписана. — Но посылать прошение, написанное моей рукой, нельзя: мой почерк в городе могут узнать, и тогда почти наверняка у меня будут большие неприятности. Да и прошению не поверят: подумают, что это я подбил мужиков написать его, а вовсе не они сами решили просить о закрытии казенки. Будет гораздо лучше, если прошение напишет кто-либо из вас: ваших почерков никто не знает, а если и узнают, кто писал, то вам ровно ничего не будет — ведь вы же еще несовершеннолетние… Если вы согласны со мной, пусть каждый из вас точно спишет то, что написал я. Если случится, что вы напишете что-либо не так или посадите кляксу, берите другой лист бумаги и начинайте все снова. Если опять выйдет какая-либо оплошность, пишите в третий раз. Когда каждый из вас перепишет прошение без помарок и ошибок, то из трех мы выберем самое лучшее, и я отошлю бумагу куда следует после того, как мужики поставят на ней свои подписи.
И наша троица дружно взялась за работу. Я был прямо-таки горд тем, что участвую в столь важном деле, что если и вправду закроют у нас казенку, то, значит, в этом будет и моя заслуга.
Кроме того, вид белой чистой бумаги опьянял меня. Я был готов даже нарочно делать кляксы либо допускать описки, чтобы только, взяв новый лист, писать снова и снова. Впрочем, кляксы и ошибки появлялись то у одного, то у другого из нас сами по себе, без всякой нашей преднамеренности. Поэтому и мне, и моим товарищам пришлось переписывать столь необычную для нас бумагу, какой является прошение, раза по три, а то и по четыре.
Наконец Юлиан Родичев сказал, что хватит, что теперь уже есть из чего выбрать. Он после выберет сам и сделает все, что требуется сделать дальше.
Происходило это летом тринадцатого года. При очередном приезде Василия Васильевича мы рассказали ему, как всеми силами старались писать прошение о закрытии кабака и как нам хочется, чтобы его закрыли.
— Это было бы хорошо, если бы закрыли, — ответил Василий Васильевич. — Но старались вы напрасно: вашу казенку ни за что не закроют.
— А почему вы знаете? — спросили мы.
— А вот почему… — И Василий Васильевич очень просто и понятно, словно бы он объяснял какую-либо арифметическую задачу, начал нам рассказывать о государственном бюджете царской России: что такое бюджет, для чего и как он составляется, на что расходует царское правительство бюджетные средства, за счет чего покрываются расходы…
— И вот смотрите, что получается, — продолжал Василий Васильевич, — государственный бюджет царского правительства по доходам составляет два миллиарда рублей. Половину этих денег, то есть целый миллиард рублей, царь Николай получает от прибыли за продажу водки. Так разве он станет закрывать казенные винные лавки, если от этого приток денег в царскую казну уменьшится? Нет, не станет он закрывать и никому не разрешит, чтобы закрывали. Ему важно, чтобы водки продавалось как можно больше. Ну и винных лавок чтобы тоже больше было. А вы — закрывать…
Так Василий Васильевич Свистунов дал нам первый урок о государственном бюджете царского правительства. И Свистунов опять был прав: глотовскую казенку не только не закрывали, но даже ни одним словом не ответили на прошение, которое мы писали с таким старанием.
Если Василий Васильевич был в больших «неладах» с царским режимом, то в не меньших «неладах» был он с церковью — и с православной, и с католической, и с любой другой. Разговоры о том, что церковь, религия, вера в бога приносят людям только вред, возникали у нас с Василием Васильевичем не раз, но это чаще всего были разговоры короткие, они возникали случайно, по какому-либо частному поводу, и обычно тут же заканчивались.
Но потом наступил срок, когда Василий Васильевич, по-видимому, задумал поговорить с нами более серьезно. Это было уже в пятнадцатом году, перед самым праздником пасхи. Наш общий любимец, как и раньше, решил часть пасхальных каникул провести у своих знакомых учительниц в Глотовской школе.
Вечером он пригласил нас к себе, и мы пришли в столь знакомую комнатку, которая, как я уже говорил, называлась учительской, хотя в ней был всего лишь склад школьных принадлежностей.
На небольшом столике у окна горела керосиновая лампа с зеленым абажуром, а мы разместились возле столика на скрипучих венских стульях. Необходимо заметить, что когда в этих записках я говорю «мы», то это чаще всего значит, что речь идет о нашей троице, о трех «лунатиках», так как именно «лунатики» после окончания школы долго не могли забыть ее, сильнее других были привязаны к ней, чаще других заходили туда, когда надо и не надо, и также чаще других вели разговоры с Василием Васильевичем, когда он бывал в Глотовке.
Я не помню, с чего начался разговор в тот очень памятный для меня вечер, но разговор буквально завладел нами, и вряд ли кто-либо из нашей тройки согласился бы уйти до окончания его. Впрочем, разговор — это сказано неточно. Был не разговор, а великолепный, необыкновенный, захватывающий рассказ Василия Васильевича о боге, о церкви, о религии и о многом другом, что связано с ними. Мы, то есть Шевченков, Афонский и я, ограничивались лишь тем, что иногда задавали Василию Васильевичу вопросы, прося его объяснить нам то одно, то другое. И он тут же давал самые исчерпывающие ответы, приводя в доказательство самые неожиданные и такие яркие примеры, которые не только убеждали, но буквально покоряли нас.
Сейчас трудно вспомнить какие-либо подробности нашей беседы. Да это, может быть, и не так уж важно. Важнее всего те результаты, которыми закончилась наша беседа.
Мы незаметно для себя просидели у Василия Васильевича всю ночь. И когда вышли из школы, было уже совсем светло. И вышли — все трое — как бы совершенно обновленные, как бы открывшие в себе какой-то иной, радостный мир, которого раньше не знали, как бы нашедшие большую правду, столь необходимую людям, И тут же, возле школы, мы дали друг другу клятву, что отныне перестанем ходить в церковь, что не будем великим постом говеть и что вообще — бога нет.
— Бога нет! — хором сказали мы все трое с полной убежденностью и с большим воодушевлением.
Что касается меня и Шевченкова, то мы не нарушили данной клятвы. Нарушил ее лишь Николай Афонский, убоявшийся отца-деспота, служившего, как сказано, церковным старостой и прочившего своего сына в псаломщики.
В намерениях и желаниях Василия Васильевича Свистунова едва ли не главное место занимало открытие крестьянской гимназии (или мужицкой, как часто называл ее Свистунов).
Мысль об открытии такой гимназии зародилась у Свистунова уже давно — вероятно, еще до того времени, как он сдал экстерном экзамены на звание учителя начальной школы. И с тех пор она не давала ему покоя. Выпускникам Глотовской школы Василий Васильевич говорил:
— Ну, что же, ребята, начальную школу вы закончили, а дальше-то вам учиться не придется: в гимназию никого из вас не примут. Гимназии строятся не для мужицких детей. А если кто из вас случайно и попадет в гимназию, то вряд ли сможет в ней учиться: во-первых, потому, что за учение надо платить, и притом платить довольно много. Во-вторых, учась в гимназии, надо жить в городе. А на какие шиши он будет жить?.. Вот поэтому-то, — продолжал Василий Васильевич, — нам и нужны свои, крестьянские гимназии, — ну, на первое время хотя бы только одна, — нужны потому, чтобы и мужицкие дети имели право и на деле могли получить полное среднее образование. Конечно, царь никогда не согласится открывать такие гимназии: ему невыгодно, чтобы русский мужик стал грамотным, образованным. Так что за это дело придется взяться нам самим…
И Василий Васильевич начинал излагать, а вернее — пока фантазировать, каким образом, на какие средства можно открыть крестьянскую гимназию. Планов у него было несколько, и он постоянно думал о них: одни из них он сразу же отвергал, другие принимал, но потом видоизменял их, придумывая все новые и новые возможности.
Так, почти сразу же был отвергнут план, рассчитанный на то, что деньги на содержание гимназии дадут богатые жители деревень.
— Какое им дело до крестьянских детей?! — говорил Василий Васильевич по поводу своего же первоначального плана. — Они свои деньги лучше пропьют либо в кубышку спрячут, а на гимназию и ломаного гроша не дадут.
В другой раз Василий Васильевич развивал такую идею:
— Можно организовать большую лотерею. Предположим, будет напечатано два миллиона лотерейных билетов. Стоимость — одна копейка за билет. Распространять билеты можно поручить учителям. И право же, они продадут два миллиона билетов: никто не пожалеет заплатить за билет одну копейку. Ну что такое копейка!.. А между тем валовой сбор у нас составит двадцать тысяч рублей! Из этих денег надо будет покрыть расходы по организации лотереи, но останется все же много. И вполне можно будет приступать к делу.
Существовал и третий план открытия крестьянской гимназии, и, по-моему, он больше всех других приходился по душе Василию Васильевичу. По его предположениям, дело должно было обстоять так:
— Надо найти таких учителей (они, несомненно, есть, и найти их можно!), которые согласились бы преподавать в крестьянской гимназии бесплатно. Зимой они работали бы в школе, а с весны вместе с учениками старших классов обрабатывали бы и засевали землю, чтобы обеспечить весь коллектив продуктами питания на следующий год. Это легче всего сделать в Сибири: земли там много, земля плодородная и урожаи, как правило, бывают весьма высокими. Ну конечно, крестьянская гимназия может располагать и некоторыми денежными средствами. Их можно будет время от времени выплачивать учителям, чтобы те могли и обуться, и одеться, и приобрести некоторые необходимые вещи.
Иными словами, Василий Васильевич намерен был создать гимназию-коммуну, в которой крестьянские дети могли бы получать полное среднее образование, такое, как если бы они учились в городских гимназиях.
Василий Васильевич уже пробовал проводить со своими учениками некоторые опыты, находясь еще в начальной школе — где-то в Сибири, недалеко от станции со странным названием Чик.
Из его рассказов нам было известно, как он и его ученики посадили однажды картофель. И так как посадка была произведена по всем правилам агрономической науки, а ребята умело и очень старательно ухаживали за своим картофельным полем, то урожай получился небывалый — гораздо более высокий, чем у местных крестьян.
Отправлялся Свистунов со своими учениками и на заготовку дров, хотя он мог бы купить дрова за школьные деньги. И тут школьники во главе со своим учителем легко справились с этим делом.
Школу-коммуну Василию Васильевичу удалось открыть только в восемнадцатом или даже девятнадцатом году. Но теперь сделать это было значительно легче, чем до революции. Вероятно, Советское государство платило учителям какое ни на есть жалованье. Тем не менее главную тяжесть по содержанию школы несли учащиеся и учителя. Учащиеся убирали классы, мыли полы, топили печи, варили себе еду, заготовляли дрова и делали многое другое. Учащимся помогали учителя, которые, кроме того, вели преподавательскую работу, не считаясь со временем. Так, например, один Василий Васильевич преподавал в школе и физику, и математику, и немецкий язык, и еще что-то. Столь же усердно работала и первая жена Василия Васильевича — Клавдия Ивановна. Однако свистуновская школа-коммуна просуществовала недолго. Какие-то бюрократы из отдела народного образования решили закрыть ее. И закрыли. Причем по совершенно нелепому поводу: мол, школа очень уж необычная, непохожая на другие. Поэтому она якобы портит всю стройную систему народного образования, всю картину его.
Василий Васильевич очень тяжело переживал закрытие своей школы-коммуны…
Последний раз Василий Васильевич был в Глотовке поздней осенью восемнадцатого года. Я в то время работал в Ельне, но на короткий срок приехал в свою деревню, чтобы навестить отца и мать. Тут-то мы и встретились с Василием Васильевичем. У меня даже сложилось впечатление, что он, узнав каким-то образом, что я в Глотовке, приехал вслед за мной специально. Такое с ним иногда бывало: если есть у него немного свободного времени, он вдруг сядет в поезд, приедет в Павлиново, а затем, пройдя пешком двадцать или даже двадцать пять верст, нежданно-негаданно появляется в Глотовке. Пробудет в ней часа два или три, поговорит с кем нужно — и в обратный путь тем же способом, каким прибыл сюда. Все это было вполне в духе Василия Васильевича и вполне под силу ему — человеку чрезвычайно жизнедеятельному, энергичному, непоседливому. Казалось, что он не может просидеть и одной минуты, чтобы чего-либо не делать, чего-либо не предпринимать.
День, когда Василий Васильевич прибыл в Глотовку в последний раз, был солнечный и морозный. Земля основательно подмерзла, и можно было ходить где угодно без опасения попасть в грязь. Поэтому мой нежданный гость, не заходя в избу, сказал мне:
— Пойдем побродим где-нибудь в поле или в лесу.
Придя через поле в ближайший перелесок, мы долго ходили по его опушке то туда, то обратно. Земля была густо усыпана желтой осенней листвой, и листва эта грустно шуршала у нас под ногами.
Мой спутник был угрюм и сердит и никак не походил на того Свистунова, которого я знал раньше, — на человека жизнерадостного, веселого, доброжелательного.
Василий Васильевич стал пробирать меня за то, что я ушел из гимназии[4]. Он полагал, что, несмотря ни на какие лишения, ни на какие тяготы, я должен был продолжать учение. Мои возражения он пропускал мимо ушей, не принимал их в расчет и продолжал крыть меня на все корки. Кончилось все тем, что мы впервые и притом довольно основательно поссорились.
Этой ссоре способствовало не только то, что я ушел из гимназии, но и то, что Василий Васильевич сильно был расстроен и разобижен действиями рославльских уездных властей.
Дело в том, что он несколько месяцев работал в Рославльской земской управе — работал и при Временном правительстве, и при Советской власти. Сначала он был только членом управы, а потом и ее председателем. Его как учителя больше всего интересовала постановка в уезде дела народного образования. А как раз народное образование и было поставлено в уезде плохо. И никакие усилия Василия Васильевича исправить положение ни к чему не привели: рославльское начальство либо вовсе не замечало его предложений по улучшению работы школы, либо начисто отвергало эти предложения.
Из Рославльской земской управы Свистунов вынужден был уйти. Он отправился учительствовать сначала в Самарскую губернию, а потом в уже хорошо знакомую ему Сибирь. Вот там-то, в Сибири, он и создал школу-коммуну. А в Глотовке он был перед самым своим отъездом.
В Глотовской школе уже не работали знакомые Свистунову учительницы — А. В. Тарбаева и Е. С. Горанская, — они перевелись в другие школы. Поэтому и в школу нашу Свистунов на этот раз не зашел. Побродив со мной часа два или три, он отправился обратно. Я некоторое время провожал его, но и тут Василий Васильевич продолжал осуждать меня за мой поступок. А рославльское начальство ругал он самыми последними словами.
Расстались мы с ним если не врагами, то все же не очень дружелюбно. И наши связи оборвались на довольно длительный срок.
На страницах этих записок мне еще не один раз предстоит встретиться с В. В. Свистуновым. Но это потом. Сейчас же я хочу лишь очень кратко рассказать о тех годах, когда мы жили вдали друг от друга.
Василий Васильевич вернулся из Сибири в двадцать пятом году, и приехал он прямо в Москву. Вряд ли стоит перечислять те школы, те рабфаки и другие учебные заведения, в которых он работал, живя в Москве. Важно отметить лишь то, что всюду он показал себя как очень талантливый педагог, до самозабвения любящий школу.
Он был не только талантливым педагогом, но и талантливым учеником. В Москве Василий Васильевич не только работал, но, работая, сумел окончить два факультета — физико-математический и филологический.
В двадцать шестом году, когда готовилась к печати моя первая книга стихов «Провода в соломе», я по делам, связанным с этим изданием, приехал из Смоленска в Москву и впервые после размолвки встретился со Свистуновым. Пошли мы к нему с моим старым приятелем Яковом Матвеевичем Заборовым, который тоже переехал в Москву (раньше он жил в Ельне).
Я не помню всех подробностей этой встречи, но общее впечатление у меня было такое, что Василий Васильевич внутренне очень изменился. Об этом говорило уже одно то, что он женился и жил вместе с женой, хотя раньше он отрицательно относился к браку. Отказался он также и от своего вегетарианства. На длинных, вместительных книжных полках в его комнате я увидел большое количество книг В. И. Ленина. Правда, коммунистом он не был и не стал им. Но я хорошо знал Василия Васильевича. Он никогда не ставил на свои книжные полки книги, которые были ему не нужны, которые он не читал бы самым наивнимательнейшим образом.
Василий Васильевич проявлял большой интерес к моей книжке стихов, которая должна была выйти в Госиздате. И помню, я наизусть прочел ему несколько стихотворений из числа включенных в книжку, и он весьма одобрительно отозвался о них. А Я. М. Заборов рассказал не лишенную интереса историю, как он помогал мне выпустить мой первый сборник. Дело в том, что по какому-то недоразумению рукопись «Проводов в соломе» (тогда этого названия еще не было — оно появилось позже) первоначально попала в издательство «Долой неграмотность». Издательство послало мои стихи на отзыв А. С. Серафимовичу. Тот прочел, некоторые из них похвалил, о некоторых написал, что они недоработаны. Поэтому издавать книжку он пока не рекомендовал, предлагая автору еще раз пересмотреть свои стихи и поправить в них то, что надо поправить.
Я сам впоследствии видел эту рецензию. Она была небольшая — всего полстраницы машинописного текста.
После неудачи в издательстве «Долой неграмотность» Заборов забрал оттуда мою рукопись и передал ее в Госиздат. При этом Заборов договорился, что возглавлявший тогда литературный отдел Госиздата Осип Мартынович Бескин прочтет мои стихи сам.
О. М. Бескин прочел их вечером и, несмотря на поздний час, начал звонить своим знакомым, рассказывая, что он открыл нового поэта. При этом некоторые стихи он тут же читал по телефону.
Так была решена судьба первой моей книжки «Провода в соломе». И когда в двадцать седьмом году она вышла, я не замедлил послать ее В. В. Свистунову. В ответ я получил исключительно хорошее, дружески душевное письмо, в котором был и отзыв о книжке, и выражение любви к тем местам и к тем годам, от которых эта книжка начиналась.
В последний раз я встретился с Василием Васильевичем лишь в самом начале сорок восьмого года.
Живой, энергичный, любознательный, Василий Васильевич стремился не туда, где легче, а туда, где трудней и где поэтому он нужней. Только этим и можно объяснить, что, перебывав во многих местах нашей страны, он решил поехать на Север, за Полярный круг, где и учительствовал вместе со своей женой Н. Е. Павловой в поселке Кильдинстрой Мурманской области.
Там в конце сорок седьмого года он заболел, и местные врачи направили его для лечения в Кисловодск.
По дороге туда он остановился в Москве у родственников жены, откуда позвонил мне.
— Еду в Кисловодск, — сказал он, — да вот что-то неважно себя чувствую… Не знаю, как и быть…
Вечером я со знакомым врачом К. А. Щуровым поехал в Замоскворечье к Свистунову. Врач без труда установил, что тот болен весьма серьезно, что у него септический эндокардит, что Кисловодск ему противопоказан, что надо немедленно положить его в больницу.
Так и сделали. Я договорился, с кем было нужно, и Василию Васильевичу было предоставлено место в Ново-Басманной больнице.
Однако для лечения нужен был пенициллин. А где его взять? Производить свой пенициллин мы в то время еще не умели, а купить американский могли в очень ограниченном количестве. Лишь с большим трудом мне удалось достать всего миллион шестьсот тысяч единиц пенициллина. Это немного. Но больше взять было неоткуда…
Больного выписали из больницы в начале мая, и казалось, дела у него поправились. По крайней мере, так говорил он сам, когда я привез его к себе. Мы с ним посидели, поговорили, вспомнили прошлое. И все это было удивительно хорошо. И конечно, мне и в голову не могло прийти, что вижу я Василия Васильевича в последний раз.
А это было именно так: летом от его брата Степана я узнал, что человека, которого я искренне любил, которому я столь многим обязан, который сделал столько добра людям, — этого человека уже нет. Умер он в городе Задонске — на родине своей жены Нилы Евгеньевны Павловой.
А совсем недавно я узнал еще одну подробность, о которой и не подозревал и которая, может быть, лучше всего говорит о том, каким педагогом был В. В. Свистунов, как любил он школу и ребят-школьников.
После Ново-Басманной больницы Нила Евгеньевна писала своему мужу, чтобы тот немедленно ехал в Задонск — отдохнуть от болезни, набраться сил…
«Но, — пишет мне она теперь, — он не послушался». Ему непременно хотелось присутствовать на школьных экзаменах в Кильдинстрое. И в середине мая, несмотря на то, что ему стало хуже, он все-таки приехал в Кильдинстрой.
«Я, — говорит далее в своем письме жена Василия Васильевича, — вызвала из Мурманска хорошего врача и по его совету отправила больного снова в Москву. Там его опять положили в больницу… Я приехала в Москву в середине июня и нашла его в еще худшем состоянии… Он настаивал, чтобы я везла его в Задонск на свежий воздух. Двадцать второго июня я привезла его в Задонск, а двадцать четвертого июля он умер…»
Весть о начале первой мировой войны пришла в деревню совершенно неожиданно, свалилась как снег на голову в ясный летний день.
Все мои однодеревенцы, а вместе с ними и я, были на работе. Спешили, пока стояла хорошая, солнечная погода, закончить сенокос. А там — через два или три дня — предстояло начать жатву. И все людские помыслы были сосредоточены только на этом.
В моей памяти сохранилась такая деталь: мужики докашивали последние лужки, расположенные в низине на чрезмерно увлажненной земле. Косил и мой отец. А мы с матерью подгребали скошенную траву и носили ее на более высокое, сухое место: там, разбросанная по земле, она высыхала гораздо скорей, чем внизу. И невозможно было даже представить себе, что именно в этот день — день, полный мирных человеческих забот и хлопот, случится то страшное — неотвратимое и непоправимое, — что все-таки случилось.
Во второй половине дня прямо на луг из волостного правления прискакал конный нарочный, вручивший сельскому старосте большой пакет красного цвета.
Через несколько минут все уже знали, что началась война, что на завтра назначена всеобщая мобилизация и что поэтому все мужчины, подлежащие мобилизации, обязаны явиться завтра утром в волостное правление, явиться совершенно готовыми к отправке, со всеми теми вещами, которые им необходимо взять с собой.
Люди тотчас прекратили работу. Даже те семьи, которым мобилизация и война пока ничем не угрожали, не остались в поле, а вместе с остальными пошли в деревню. Страшная весть о войне как бы приглушила, придавила и взрослых и детей. Повседневные заботы и работы сразу отошли на второй план, они стали как бы ненужными и даже бессмысленными в такой момент.
Мужчины хмуро молчали, многие женщины начинали плакать. Дети сразу присмирели, прекратив свои обычные игры и забавы. Всем было невыразимо тяжко.
Вечером я встретился с Петей Шевченковым, но разговор у нас не клеился. Обычные наши интересы потеряли всю свою привлекательность. Их заслонила война, давившая на наше сознание всей своей незримой тяжестью и вселявшая в наши сердца какую-то неопределенную тревогу и страх.
Всю ночь в деревенских окнах светились огни, чего в обычное время никогда не бывало. Это матери, жены и сестры собирали на войну своих сыновей, мужей и братьев. То там, то здесь слышался женский плач — иногда тихий, иногда переходящий в рыдания.
Впоследствии я пытался описать эту скорбную, тревожную ночь в одном из своих стихотворений. Стихотворение не сохранилось, и я не помню ни одной строчки из него. Но общее содержание помню: в избе тускло горит семилинейная керосиновая лампа; старая мать сидит на лавке у окна и спеша дошивает холстинную рубаху для сына, которого поутру заберут на войну. Старуха шьет и думает о том, что, наверно, ей больше никогда не придется увидеть своего сына, что убьют его на войне, и она не будет даже знать, где находится его могила. Старуха не может сдержать слез, и они — эти скорбные материнские слезы — то и дело капают на холст, лежащий у нее на коленях.
Когда я писал эти свои стихи, у меня, помимо моей воли, неизменно вставали перед глазами строки из поэмы Н. А. Некрасова «Мороз, Красный нос»:
Меня особенно трогали слова о проворно бегающей иголке и строки «Как дождь, зарядивший надолго, негромко рыдает она». Это так походило на то, что делалось в нашей деревне в ночь перед мобилизацией, что я одновременно видел и некрасовскую Дарью, шьющую саван для умершего мужа, и старую женщину-мать, которая торопится поскорее закончить рубаху для сына, уходящего на войну. Я как бы ясно видел даже те крупные, похожие на горошины слезы, которые, падая из глаз, скатываются по белому, лежащему на коленях холсту.
Мобилизация проходила прямо под открытым небом — на площади у здания волостного правления, которое к тому времени было отстроено заново и находилось уже не в Оселье, а на краю Глотовки, недалеко от школы.
Мобилизованных записывали в отдельные списки и сразу же группами отправляли на станцию — кого на лошадях, кого пешком. Шли и ехали они понурые, угрюмые, молчаливые, как будто здесь, на площади перед волостным правлением, их уже заранее приговорили к смерти и они теперь отправляются туда, откуда нет возврата никому.
— Эх, хоть бы выпить с горя! — говорили мужики, только что ставшие солдатами. — Все бы легче стало.
Но выпить было нечего: закрыты были все казенные винные лавки. На дверях глотовской лавки, находившейся совсем рядом с волостным правлением, также висел тяжеленный замок, а все запасы водки еще прошлой ночью были вывезены из Глотовки неизвестно куда.
На войну забирали не только людей, но и лошадей. Забирали даже телеги — те, которые покрепче.
— Разоряют хозяйство, — говорили меж собой старики, наблюдая, как на одних столиках, стоявших прямо на земле, переписывают людей, а на других — лошадей, повозки и сбрую. — Что теперь делать-то будем?..
С началом войны особенно трудно пришлось семьям, где совсем не осталось мужчин. А таких семей было немало. Все работы ложились на женские плечи, а между тем женщины умели делать далеко не все. Так, например, они не умели косить: испокон веков косьба в нашей местности считалась делом исключительно мужским. Теперь же волей-неволей и им пришлось взяться за косу. На первых порах это получалось у них плохо, и это вызывало насмешки по поводу их неумелой работы. Однако, претерпев все, они постепенно научились в конце концов косить не хуже мужчин.
То же самое и с пахотой. До войны у нас пахали только мужики. Если же иногда приходилось пахать и бабам, то это лишь в том случае, если земля была особенно мягкой и вспашка ее не составляла большого труда. А как началась война, то и пахота, какой бы тяжкой она ни была, приходилась на женщин.
В годы Великой Отечественной войны, когда женщине приходилось, может статься, еще трудней, чем в первую мировую войну, в деревне сложили грубоватую, но в то же время очень горестную частушку:
Я думаю, что эта горькая и правдивая песенка в зачаточном состоянии существовала еще в первую мировую войну. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик» русская крестьянка могла сказать о себе уже с четырнадцатого года.
Война прибавила хлопот и моему отцу. Обычно он ездил на станцию за почтой один раз в неделю — по вторникам. А теперь его могли послать в любое время. Частенько рассыльный из волостного правления приходил прямо в поле и говорил отцу:
— Писарь велел отвезти этот пакет сегодня же: пакет срочный, и задерживать его нельзя.
Приходилось бросать все работы и — пешком ли, на лошади ли — отправляться в Павлиново. Отказаться было никак нельзя, хотя эти внеочередные поездки на станцию ничем не компенсировались.
Несколько раз отнести срочный пакет на павлиновскую почту отец посылал меня. В детстве я много ходил, и двадцать или двадцать пять верст до станции меня нисколько не пугали. Мне даже нравилось выполнять поручения отца — во-первых, потому, что я любил все, что касается почты, и, во-вторых, потому, что, выполняя поручения отца, помогая ему, я начинал представлять себя как бы уже совсем взрослым, способным не на какие-то там пустяки, а на важные и нужные дела.
Почта в Павлинове обычно открывалась в девять часов утра и закрывалась в два часа дня. Я к этому времени почти никогда не мог прийти в Павлиново, так как срочные пакеты волостной рассыльный приносил лишь к полудню, а то и позже. Однако около четырех часов дня через Павлиново проходил поезд, привозивший новую почту. Почтовые работники доставляли ее со станции и сразу же начинали разбирать. Разборка происходила с пяти и до семи часов вечера. Вот в эти-то часы я обычно и приходил в Павлиново. Через открытое окно подавал начальнику свой срочный пакет, а тот мне таким же путем — груду писем, газет и журналов, то есть все то, что пришло в нашу волость. Мне доверяли получать все, за исключением ценных писем и денежных переводов.
Бережно завязав в белый платок полученное на почте, я важно шагал по станционному поселку к уже знакомой чайной: посылая меня на почту, отец почти всегда давал мне гривенник на мои личные расходы; на этот гривенник я и закатывал себе роскошные пиры в павлиновской чайной. Когда я заходил в нее, садился за стол и делал соответствующий заказ, передо мной неизменно появлялись французская булка, два куска сахару, стакан с блюдцем и два округлых, пузатых чайника: большой — с кипятком, а маленький — с чайной заваркой.
Я в полном смысле слова блаженствовал, стараясь как можно дольше растянуть это редкое удовольствие. Да надо было дать отдых и ногам, которым предстояло снова преодолеть обратный конец от Павлинова до Глотовки. Иногда мне удавалось преодолеть его целиком, иногда же я, свернув немного в сторону, заходил в деревню Рисавы, где жили наш зять и сестра Прасковья, и оставался ночевать у них.
На обратном пути, как только я, миновав Павлиново, выходил в поле, меня начинало разбирать страстное любопытство, неудержимое желание тут же, немедленно перебрать всю почту, пересмотреть, какие пришли газеты, какие письма и кому. Я усаживался на траве, в стороне от дороги, и начинал подробно «изучать», что же такое я несу.
Случалось так, что при этом находил и письма, адресованные мне же. Это были письма преимущественно от В. В. Свистунова, уже находившегося в Сибири, на станции Чик. Письма свои Василий Васильевич всегда писал очень четким и разборчивым почерком. В большинстве случаев они были довольно длинными и всегда весьма содержательными. Он писал мне о многом: о школе, где работает, о своих учениках, о сибирской природе, о том, что под окном его квартиры растут две березки, всегда напоминающие ему глотовские и осельские места, которые он так полюбил. Часто Свистунов с горечью повторял в своих письмах уже знакомые мне по личным разговорам с ним мысли о том, что крестьянским детям нигде не дают ходу, что учиться в гимназиях они не могут, не говоря уже об университете. Начав с детей, он переходил к крестьянству вообще, приводя примеры, как худо живет оно.
Все это производило на меня огромное впечатление. Я считал Василия Васильевича Свистунова самым правдивым, самым справедливым человеком из всех тех, кого я успел узнать за свою пока еще весьма короткую жизнь.
Не писал мне Василий Васильевич лишь о войне — вероятно, по цензурным соображениям. Но намеками он все же давал понять, что является решительным противником этой войны.
Почему Василия Васильевича самого не взяли в армию, я в то время не догадался расспросить: то ли его не взяли по близорукости (он носил очки), то ли он пользовался отсрочкой как учитель, то ли была еще какая-либо причина, но он избежал мобилизации, хотя возраст его был призывным.
Из рассказов Свистунова я уже давно знал, что в Москве существует издательство «Посредник», созданное еще при жизни Л. Н. Толстого и по его инициативе. Я знал также, что издательством руководит Иван Иванович Горбунов-Посадов и что оно выпускает много дешевых по цене книжек специально для деревни. В числе этих книжек есть и такие, которые написаны рядовыми крестьянами, живущими в деревне. Я не только знал все это, но некоторые посредниковские книжки мне удалось уже и прочесть. Наиболее памятной из них была небольшая книжечка стихов Спиридона Дрожжина. В предисловии к стихам говорилось, что Дрожжин — это поэт-пахарь, который живет в деревне и занимается хлебопашеством.
Стихи у Дрожжина были такие, что мне показалось: и я могу написать не хуже, чем он. В данном случае я впадал в ту самую ошибку, в которую впадают многие начинающие поэты и все те, кто пробует писать стихи. Читая простые по форме стихи, они тоже думают, что могут «не хуже». Однако это не так. Им хоть и кажется, что «не хуже», но на самом деле в их стихах чаще всего нет той внутренней силы, которая делает стихи живыми, поэтичными.
Конечно, Спиридон Дрожжин не принадлежал к числу поэтов, лучше которых написать трудно либо просто невозможно. Но ведь я-то был всего лишь мальчишка, у которого — ни своего поэтического материала, ни своего поэтического опыта. Поэтому-то моя уверенность — мол, и я могу «не хуже» — оказалась сильно преувеличенной и ни на чем не основанной. Но это я понял уже позднее.
А пока взял тетрадь в черном клеенчатом переплете, подаренную мне Свистуновым, и, переписав в нее свои стихи, написанные на деревенские темы, я по секрету от всех отправил их в Москву, прямо И. И. Горбунову-Посадову.
Недели через две, сидя недалеко от Павлинова на уже изрядно увядшей осенней траве и перебирая письма и газеты, я обнаружил ответ издательства «Посредник». Ответ был даже не один, а два: во-первых, мне вернули мою черную тетрадь, и, во-вторых, пришла открытка на мое имя, написанная своеобразным, каким-то уж очень острым и неразборчивым почерком, похожим на то, как если бы открытка писалась по-немецки — узкими и на концах острыми готическими буквами. В открытке сообщалось, что издательство «Посредник» не может в настоящее время издать моих стихотворений и потому возвращает их. Открытка была подписана фамилией Алексеев.
Меня не очень огорчил отказ «Посредника», тем более что по неопытности я не понял подлинного смысла открытки: я воспринял ответ так, что мои стихи «Посредник» не может напечатать сейчас ввиду трудностей военного времени, но что после, вероятно, сможет и напечатает. Ведь в открытке же не сказано, что стихи слабые и что печатать их вообще не надо.
Мне все же стало почему-то досадно, что я получил ответ не от самого Горбунова-Посадова, на имя которого посылал стихи, а от Алексеева, о котором ничего не знал.
Я был, однако, доволен, что и открытку и тетрадь получил на почте сам. Поэтому никто посторонний, даже отец мой, не мог знать о моей попытке стать «печатным поэтом»{2}.
Война продолжалась, и люди ни на минуту не забывали о ней, хотя они уже как бы немного привыкли, что она идет, и потому, возможно, меньше стали говорить о ней, занятые повседневными своими делами и заботами. Но война чувствовалась во всем. Начать хоть бы с того, что в деревне почти совсем не осталось мужчин, если не считать стариков и подростков. Молодежь с самого начала войны перестала собираться на свои вечерние гулянья. И там, где на деревенской улице совсем еще недавно слышались по вечерам и звонкие девичьи песни, и веселые шутки, и смех, стало тихо, безлюдно, пустынно.
— Какие уж там песни, коль война идет!
Павлиновские торговцы подняли цены на муку. Это было весьма огорчительно, потому что в нашей местности своего хлеба никогда не хватало, и по крайней мере половину годовой нормы его приходилось прикупать. В деревне и ахали, и охали, но придумать ничего, конечно, не могли: хлеб подорожал, а тех, кто обычно зарабатывал деньги на хлеб семье, угнали на войну.
— Теперь придется зубы класть на полку, — сокрушенно говорили в деревне.
У нас еще не успели появиться искалеченные солдаты, но от многих, что ушли на войну, уже подолгу не было писем. И в семьях этих солдат заранее плакали по ним как по покойникам.
Особую боль вызывали письма, написанные перед боем. Они почти всегда были очень короткими и как бы даже стандартными: «…Иду в бой. Буду жив или нет — не знаю. Прощайте!..»
От таких писем плакали не только те, кто их получал, но и все те, чьи сыновья, мужья и братья были на войне.
Наступила осень, и в Глотовской школе начался новый учебный год. Это дало мне повод еще раз вспомнить, как полтора года тому назад, после выпускных экзаменов, все мне советовали непременно учиться дальше. Как будто было даже кое-что предпринято, чтобы осуществить это «дальше». А потом все оборвалось, отодвинулось назад и постепенно забылось. Впрочем, забыли не все: некоторые помнили, и помнили хорошо. Но что они могли сделать? И что мог сделать я сам? Ровным счетом ничего. А тут еще война. Правда, она не имела прямого отношения к моим желаниям и планам, но косвенно усложняла их осуществление.
Словом, я оказался в положении того бедняка из сказки, которого судьба решила облагодетельствовать. Она пообещала ему такой подарок, который мог сделать счастливым любого человека. Но когда судьба уже несла этот подарок, то, заглядевшись на что-то, незаметно сошла с дороги и прошла мимо того бедняка. Так и остался он с тем, с чем был.
Моя судьба также прошла мимо меня, и обещанного «подарка» я не получил от нее. Это совсем не весело. Но еще более невесело мне стало, когда я заметил, что зрение мое, которое на известное время как бы стабилизировалось, снова стало хуже. По-видимому, опять произошло кровоизлияние в сетчатку глаза — я тогда хорошо уже знал этот медицинский язык. Надо было что-то предпринимать, и чем скорей, тем лучше. Я решил пойти к Михаилу Ивановичу Погодину: может, он что-либо посоветует.
Я не знал, застану Михаила Ивановича в Гнездилове или нет: живя в Ельне, по месту своей работы, в Гнездилово он приезжал не так уж часто. Но я все-таки шел в Гнездилово, хотя шел с большой неохотой, я не умел и не любил обращаться к людям с просьбами: так стеснялся, так робел, что мог оборвать свою просьбу на полуслове, не успев рассказать даже сути дела, а потом из меня и при помощи клещей невозможно было вытянуть ни слова. Надеялся я только на то, что Михаил Иванович, человек редкостно добрый и отзывчивый, поймет меня.
Всю дорогу я думал, что скажу Погодину и как скажу, какими словами.
Я обдумал и то, о чем надо сказать в первую очередь и о чем — позже.
Когда я всходил по ступенькам на знакомую мне веранду погодинского дома, где в летнее время Михаил Иванович обычно встречался с пришедшими к нему людьми, мой словесный рассказ о том, зачем я пришел, был окончательно готов. Я боялся лишь того, что слова, которые я отбирал с таким тщанием, вдруг вылетят у меня из головы как раз в тот момент, когда они более всего будут мне нужны.
Погодинскую веранду я знал потому, что однажды уже бывал на ней: я приходил в Гнездилово за компанию с Петей Шевченковым, который должен был вручить Михаилу Ивановичу какую-то бумагу из волостного правления.
Когда я взошел на веранду на этот раз, то там в ожидании Михаила Ивановича уже сидели три деревенские женщины, пришедшие «полечиться». Дело в том, что М. И. Погодин, окончив юридический факультет Московского университета, три года учился потом на медицинском. Этот последний Михаил Иванович не закончил, но он, конечно, многое понимал в медицине и в несложных случаях мог оказать помощь обращавшимся к нему больным. Если же сам он ничего не мог сделать, то давал направление в ельнинскую больницу.
Бабы, которых я застал на веранде, полушепотом сказали мне, что «он дома, но еще не выходил. Теперь уже, наверное, скоро выйдет».
Действительно, через несколько минут Погодин появился на веранде.
Он приветливо со всеми поздоровался и, заметив меня, сказал:
— Ты пока подожди. Сначала я займусь вот с ними, — и кивком головы он указал на баб. — А потом мы поговорим и с тобой.
С бабами он задержался недолго, хотя каждую расспросил, на что она жалуется, каждую выслушал. Потом ушел с веранды в дом и через несколько минут вернулся снова, неся в руках необходимые лекарства. Каждой из своих пациенток он дал то, что требовалось, каждой объяснил, как пользоваться лекарством. Бабы поблагодарили Михаила Ивановича и, низко поклонившись ему, ушли с веранды.
— Ну, теперь давай с тобой, — сказал Погодин, подходя ко мне. — Рассказывай, с чем пришел.
Я едва успел произнести несколько слов, как какой-то горячий комок подступил к горлу, и, вместо того чтобы продолжать разговор, я вдруг горько и неудержимо расплакался. Мне стало так обидно, что сдержать себя я никак уже не мог. Я был разобижен и своей болезнью, и тем, что не могу учиться, и тем, что вот пришел сюда и должен о чем-то просить… Погодин всячески пытался меня успокоить, но из этого ничего не выходило. Казалось, что чем внимательней ко мне Погодин, тем горше становилось мне, тем острее я чувствовал свои несчастья и тем сильнее плакал, уже не в силах сказать ни одного слова.
Провозившись со мной около получаса и видя, что я никак не могу успокоиться, Михаил Иванович предложил:
— Ну вот что: сегодня ты расстроен и ничего не можешь сказать мне толком. Поэтому иди сейчас домой. Но обязательно приходи ко мне в четверг к двенадцати часам дня. Я в четверг непременно буду в Гнездилове и непременно буду ждать тебя. Тогда ты мне все расскажешь. Хорошо?
— Хорошо, — ответил я Погодину, почти уже переставая плакать. — В четверг я приду.
С тем я и ушел. Мне было так неловко, так стыдно, что даже своим домашним я просто соврал, что Погодина в Гнездилове не застал, что он в Ельне и приедет оттуда только в четверг и в четверг я пойду к нему снова.
А в четверг все обстояло по-другому. Я без всяких слез рассказал Михаилу Ивановичу все, что должен был рассказать в прошлый раз, — и о зрении, и о том, как бы это устроить, чтобы я мог учиться дальше…
Погодин успокоил меня:
— Хорошо… Я подумаю, кое о чем разузнаю. Тебя я потом обо всем извещу. Наверно, все будет хорошо. Ты не унывай.
Уже совсем другим — успокоенным и окрыленным новыми надеждами — ушел я от Погодина. И едва вышел за ограду усадьбы, как меня нагнал какой-то человек с довольно большим свертком в руках.
— Это тебе от Михаила Ивановича, — сказал он, передавая мне сверток, и быстро ушел обратно.
Все произошло так неожиданно, что я не успел даже поблагодарить.
А благодарить было за что: в свертке оказалось целое богатство, обладать которым я мог разве только во сие.
Михаил Иванович подарил мне темно-синий костюм, а также сапоги.
Все это было сшито из самого хорошего материала и почти совсем не ношено. Правда, костюм и сапоги, как и следовало ожидать, оказались для меня великоваты, но это уже совершенный пустяк, на который редко кто обращал внимание.
Когда в деревне узнали о погодинском подарке, когда я надел на себя только что полученные брюки, сапоги и пиджак, все, в том числе и мои друзья «лунатики», пришли в крайнее изумление.
— Ну, брат, и везет же тебе! — с явной завистью говорили мои однодеревенцы.
После того как у меня появились столь дорогие сапоги, моему отцу пришлось разориться на целых три рубля: в погодинских сапогах нельзя было ходить по грязным дорогам, поэтому-то мой отец купил мне в Павлинове новые, первые в моей жизни калоши, которые уже сами по себе своим необыкновенно ярким блеском могли свести с ума любого мальчишку.
И когда я однажды прошел по деревне в полном своем наряде, какая-то баба, восхищенная всем, во что я был одет, громко сказала мне вслед:
— Ну прямо как барин какой!..
С войной резко увеличилось в нашей волости количество выписываемых газет. Всех названий я даже и не припомню. В большом ходу была газета «Русское слово». Но, кроме нее, выписывали и «Утро России», и «Новое время», и «Русские новости», и «Биржевые новости», и многие другие. Наш осельский поп отец Евгений получал «Колокол» («Колокол», конечно, совсем непохожий на герценовский!) Были охотники и на «Газету-копейку».
Не выписывали газет только мужики — у них не было на это денег, да и к чему газета неграмотному? К тому же они как бы совсем не верили газетам, неизменно повторяя, что «все газеты врут», что «правды в газетах не найдешь»… В то же время с большим вниманием слушали, если кто-либо читал газету громко, либо настойчиво расспрашивал у всех, у кого только можно, что пишут в газетах, как идут дела на войне.
Впрочем, один глотовский мужик по фамилии Родченков еще до войны начал выписывать газету «Сельский вестник», ежегодно возобновляя подписку на нее. Но выписывал он ее из тщеславия: никогда не читал своего «Сельского вестника» и лишь аккуратно складывал его — номер за номером — на полке самодельного шкафа. Стоила газета «Сельский вестник» всего два рубля в год. Но зато Родченков мог похвалиться, что он чуть ли не один из всех мужиков, проживающих в Осельской волости, получает газету.
Когда-то Родченков столярничал и неплохо зарабатывал. Но на моей памяти у него уже не было никаких заказов на столярные работы, и он занимался лишь сельским хозяйством. Однако он не пропускал ни одного случая, чтобы не похвалиться, какой он хороший столяр.
— Эх ты, голова!.. — внушал, бывало, Родченков кому-либо, кто сомневался в этом. — Я рамы делал для самого господина земского начальника, и даже он был доволен моей работой. А не то что!..
В газетах все чаще и чаще начали появляться стихи о войне. Я прочитывал все, какие только попадали мне в руки. А потом и сам захотел написать о войне. И я написал стихотворение под названием «Просьба солдата». Посылать его я никуда не стал: мне вспомнилась моя неудача с посылкой стихов в издательство «Посредник». Поэтому я только переписал свое «военное стихотворение» на отдельном листке и отдал учительнице Е. С. Горанской. Прошло несколько недель. Я, конечно, не забыл о своем стихотворении, но в то же время не испытывал к нему и никакого особого интереса.
И вдруг — уже глубокой осенью, а именно 28 ноября 1914 года[5] стихотворение появилось в московской газете «Новь». В редакционном примечании говорилось, что автору четырнадцать лет, что он окончил народное училище, живет в деревне и что стихи были переписаны и отосланы в редакцию учителем — подписчиком «Нови». Фамилия учителя не называлась, но это был Михаил Сельницкий (его отчества я не помню), учительствовавший в Шиловской школе, которая находилась в шести верстах от нашей деревни. М. Сельницкий иногда бывал в гостях у моей учительницы Е. С. Горанской и «Просьбу солдата» переписал, по-видимому, у нее: никому другому я своих стихов не давал.
Кажется, я в то время мог бы стать самым счастливым человеком в мире, если бы только увидел свои стихи напечатанными. Но М. Сельницкий почему-то не счел нужным показать их мне, он показал их только учительнице, специально приехав в нашу школу под вечер после уроков. От учительницы я и узнал о напечатании своих стихов. А стихи в напечатанном виде увидел лишь в начале пятидесятых годов: ныне покойный критик А. К. Тарасенков прислал мне фотокопию стихотворения, которую он получил в Ленинской библиотеке.
Вот стихи «Просьба солдата» в том виде, в каком они были написаны:
Стихотворение это, конечно, не блещет никакими особыми достоинствами. Однако оно является наиболее удавшимся мне стихотворением из всех тех, что написаны были до него.
И когда я — уже в пятидесятых годах — решил включить в свой двухтомник несколько ранних стихотворений, то первым в этой рубрике поставил «Просьбу солдата».
Не знаю, по какой причине, но именно к «Просьбе солдата» мои читатели проявили довольно большой интерес. Меня часто спрашивали — преимущественно в письмах — о том, например, что натолкнуло меня на тему об умирающем от ран солдате, — ведь я же был все-таки лишь мальчишкой и войны не видел. Но чаще всего спрашивали (главным образом те, что писали или собирались писать диссертации о моем творчестве): верно ли, что «Просьбу солдата» я написал, подражая известной песне на слова И. З. Сурикова «Степь да степь кругом»…
Я отвечал на обращенные ко мне вопросы: да, мол, по-видимому, это так и есть, что «Просьба солдата» появилась под влиянием песни о ямщике, замерзающем «в степи глухой», хотя сам я вряд ли сознавал, что подражаю Сурикову. Наоборот, мне могло даже казаться, что суриковской песни я и не читал никогда, и не слышал ее. Но только — казаться. На самом же деле суриковская песня наверняка жила во мне. Иначе откуда же могла появиться подражательность?..
Независимо от того, что, о чем и как говорится в стихотворении «Просьба солдата» и насколько оно подражательно, я хочу здесь рассказать, почему я взялся за стихи об умирающем солдате, что меня побудило написать такие именно стихи.
В одной из газет я прочел стихотворение. Какая это была газета, как называлось стихотворение, кто его автор — не помню. Но я сразу же запомнил само стихотворение, так оно поразило меня.
С тех пор прошло более пятидесяти лет, а прочитанные тогда стихи я помню и сейчас — хотя, может быть, в некоторых местах и не совсем точно.
Вот они:
В ту пору я еще ни разу не видел госпиталя, не знал, что это такое, какая в госпитале обстановка, что и как может происходить в нем и т. п. Но при чтении стихотворения в моем воображении сразу же возникла картина: ночь, комната и в ней — узкая железная койка у самой стены. На койке — смертельно раненный, умирающий человек. Возле койки — небольшой столик, на котором горит то ли совсем маленькая керосиновая лампа, то ли огарок свечи, освещающий лишь один угол комнаты. И тут же, рядом с койкой, на табуретке — сестра милосердия с листком бумаги в левой руке и с карандашом в правой, внимательно слушающая тихие, медленные слова смертельно раненного человека, готовая исполнить его предсмертную просьбу.
Вероятно, до меня как-то дошел драматизм этой возникшей в моем воображении картины. Я почувствовал, как мужественно ведет себя этот лежащий на узкой госпитальной койке человек, которого к утру уже не будет в живых… И хотя был я всего лишь деревенским мальчишкой, мало что видевшим в своей жизни, меня потрясла та «святая неправда», к которой прибегал раненый, чтобы не сделать больно, не нанести удара своей жене, которую он, по-видимому, очень любил. И все говорило, какой это был хороший человек. И как он хорошо придумал: чтобы жена не почувствовала беды, получив письмо, написанное не ее мужем, а кем-то другим, он уверяет о якобы небольшом ранении в руку — потому, мол, и писать сам не могу пока. Но этого мало: чтобы письмо не вызвало даже тени подозрения, он придумал еще и «австрийскую каску из Львова», которую якобы бережет «для мальчика Вовы» (а если бережет, то, значит, когда-нибудь привезет ее!).
Но особенно взволновала меня последняя строфа:
Слова эти произвели на меня особенно сильное впечатление, в частности, потому что они контрастировали со всем предыдущим.
Это была уже не «святая неправда», а «святая правда». Ее тоже нужно было кому-то сказать, и сказать по-мужски, мужчине, отцу, от которого нет смысла скрывать правду.
Все эти рассуждения о прочитанном стихотворении пришли ко мне, конечно, гораздо позже. Вначале же я не рассуждал, не анализировал, я просто чувствовал все стихотворение целиком, от первой до последней строки, не делая попытки разложить его на составные части.
И в то же время я сознавал (или, точнее, понимал подсознательно), что написано оно не о солдате, а об офицере, то есть, по тогдашним моим представлениям, о человеке богатом, о барине. Оно как бы пришло ко мне из другого мира. Об этом мне говорило даже то, что мальчика звали Вовой: в деревне такого имени не было ни у одного мальчишки. Да и об «австрийской каске из Львова» простой солдат не стал бы писать домой.
Итак, стихи об офицере… А вот о солдате, о мужике, думалось мне, никто таких стихов не написал и, наверно, не пишет, хотя солдаты тоже погибают на фронте. И солдатам приходится конечно же во много раз трудней, чем офицерам.
От этих мыслей образ умирающего офицера, которому посвящено стихотворение, нисколько не стал менее значительным. Но мне хотелось, чтобы и о солдате были написаны стихи.
Вот таким образом и возникло и появилось стихотворение об умирающем солдате-мужике.
Между прочим, я только теперь заметил: в моем стихотворении нигде не сказано, что солдат умирает именно от ран и именно на войне. По-видимому, я считал ненужным говорить об этом, так как обо всем говорило само время, тот самый 1914 год, когда «Просьба солдата» появилась на свет.
Во второй половине декабря четырнадцатого года я получил от М. И. Погодина письмо, в котором он писал, что скоро едет в Москву и что хочет взять меня с собой, чтобы там показать глазным врачам. Михаил Иванович в письме назвал и день, когда я должен прийти к нему в Гнездилово, откуда и начнется поездка.
Рано утром, лишь из-за горизонта успело показаться холодное декабрьское солнце, я отправился в путь и уже около двенадцати часов подходил к погодинскому дому. Это было совершенно нелепо, так как поезд, на котором мы должны были ехать со станции Павлиново, отправлялся только в сумерки, точнее — в пятом часу вечера. А от Гнездилова до Павлинова — рукой подать: всего верст восемь. Я хорошо знал это, но старая деревенская привычка приходить задолго до отхода поезда, чтобы как-нибудь случайно не опоздать, взяла верх. Поэтому я должен был несколько часов толкаться в погодинском доме, ожидая, когда запрягут лошадей, и каждую минуту поглядывать на большие круглые настенные часы. Я и тут страшно беспокоился: а вдруг кучер не вовремя подаст лошадь и мы приедем в Павлиново, когда поезд уже уйдет? Я понимал, что и другим мешаю, да и сам тревожусь совсем зря, но вести себя иначе никак не мог.
Случилось тут и еще одно неудобство, от которого, казалось, все лицо мое вдруг загорелось. На мне были костюм и сапоги, что подарил Погодин. И с известной долей юмора можно было сказать, что я «как денди лондонский одет». Во всяком случае, ехать в Москву в таком одеянии, в какое я облачился тем памятным утром, было вполне возможно, хотя оно шилось и не по моей мерке. Но шутка вся в том, что я не располагал даже самым скверным пальто городского покроя, чтобы надеть его поверх костюма. Уходя к Погодину, я ограничился тем, что натянул на себя какую-то весьма непрезентабельную деревенскую хламиду: ничего другого в доме не нашлось. Михаил Иванович увидел ее и приказал снять. Откуда-то из задних комнат дома мне принесли нечто вроде бекеши, сшитой из серого сукна, — бекеши с меховой подкладкой.
— Вот так будет лучше, — сказал Погодин, когда я, примеривая, надел на себя бекешу. — Так и поедешь…
В бекеше действительно было лучше, но чувствовал я себя крайне неудобно по той причине, что одет во все чужое…
Наконец к дому подали лошадь, запряженную в красивый возок. Впереди на облучке сидел кучер, держа в руках вожжи. А я и один из служивших у Погодина людей, с которым Михаил Иванович обычно ездил в дальние поездки и которому он сдал меня на попечение, расположились на заднем сиденье, укрыв ноги мягкой и теплой полостью[6].
Но меня опять взяло беспокойство: на станцию ехали пока мы двое, без Погодина. И я с тревогой спросил:
— А где же Михаил Иванович? Что, он не поедет с нами?..
— Да нет, — ответил мой спутник, — он поедет, но выедет несколько позже. Времени еще много, успеет…
Мы не только не опоздали, но приехали на станцию даже рано: билетная касса была закрыта. Впрочем, скоро зазвонил станционный колокол — это значило, что поезд вышел с предыдущей станции. Касса открылась.
Г. А. Стариков взял билеты себе, мне и Михаилу Ивановичу. Михаил Иванович приехал на другой лошади, когда поезд уже подходил к станции. И у меня как гора с плеч свалилась, когда я увидел, что он успел-таки к поезду.
Мы вошли в вагон третьего класса, Погодин же ехал отдельно — во втором. Но и третий класс оказался для меня необычным: мы ехали в плацкартном вагоне, и в моем распоряжении оказалась целая полка. Раньше я даже не подозревал, что существуют подобные вагоны. Я был уверен, что в каждый вагон сажают столько людей, сколько влезет.
Никаких дорожных происшествий я не помню. Да их, наверно, и не было. Только в Сухиничах мне опять пришлось порядочно поволноваться все по той же причине: а вдруг не успеем?
В Сухиничи мы приехали часов около одиннадцати вечера и там должны были пересесть на поезд Киев — Москва. До отхода этого последнего оставалось около часа времени. К моему удивлению, мой провожатый, вместо того, чтобы немедленно идти к месту пересадки, повел меня в привокзальную чайную.
— Успеем, — уговаривал он меня, — не бойся ты…
В чайной он заказал две пары чаю, белый хлеб, колбасу. Я пил чай и ел белый хлеб с удовольствием, но от колбасы отказался: до той поры я еще ни разу не видел колбасы и потому не знал, что это такое. В некоторых местах нашей Смоленской губернии в деревнях обычно делали домашнюю колбасу. Но в нашей местности делать колбасу никто не умел. Поэтому и о домашней колбасе я не имел никакого понятия. И когда в сухиничской чайной я увидел перед собой нечто круглое, красноватое, свернувшееся кольцом, то даже как бы испугался. Однако я, стараясь быть спокойным и равнодушным, сказал Старикову:
— Нет, колбасы я есть не буду: я не люблю ее и не хочу. — И приналег на ситный.
После Сухиничей я, успокоенный тем, что теперь-то мы уж нигде и никуда не опоздаем, сразу же заснул и проснулся только утром, когда наш поезд подходил к Брянскому вокзалу — так в то время назывался вокзал, впоследствии переименованный в Киевский.
В Москве меня поразило и множество людей на улицах, двигавшихся в самых различных направлениях, и неожиданные, резкие окрики извозчиков «эй, берегись!», и почти непрерывный звон трамвая. Однако все это отчасти было мне уже знакомо по поездке в Смоленск — и извозчики, и трамвайные вагоны, — хотя они были и не такие, как в Москве.
Но что привело меня в изумление, так это московские дома, во всяком случае некоторые из них. Пяти- и шестиэтажные, притом не только высокие, но и очень длинные по фасаду, они вставали передо мной такими невиданно огромными, что казались каким-то чудом.
Я вместе со своим провожатым ехал с вокзала на извозчике, то и дело задирая голову, чтобы посмотреть на очередное «чудо». И тут же невольно прикидывал, сколько в таком доме может быть одних только окон и сколько живет людей там, за этими окнами. А заодно я пытался мысленно нарисовать картину, как это люди живут друг над другом — один другого выше. И мне все время представлялось, что они как бы стоят друг у друга на голове…
Впрочем, от моих наивных представлений и предположений о том, как живут москвичи, меня очень скоро отвлек мой провожатый. Очевидно, выполняя поручение М. И. Погодина, которого я не видел после того, как мы сели на поезд в Павлинове, он говорил мне:
— Мы сейчас едем с тобою в лазарет «Трудовое братство». Там знают, что ты сегодня приедешь, и ждут тебя. В лазарете ты пока и останешься. Там тебя будут и кормить и поить. Так что об этом не беспокойся. А когда надо будет к глазному доктору, Михаил Иванович пришлет за тобой или меня, или еще кого-либо…
Так во второй половине снежного и морозного декабря четырнадцатого года я неожиданно стал нахлебником лазарета «Трудовое братство».
Лазарет «Трудовое братство» размещался в сравнительно небольшом трехэтажном доме № 5 по 3-му Неопалимовскому переулку — недалеко от Зубовской площади. Содержался он за счет каких-то частных пожертвований. Михаил Иванович Погодин, возможно, был каким-то образом причастен к созданию лазарета или же был тесно связан с ним через работавших в нем своих знакомых. Так или иначе, Погодина в «Трудовом братстве» хорошо знали, и я мог попасть туда лишь по его договоренности с администрацией лазарета.
Лазарета как такового, то есть палат, где лежали раненые, комнат, где работал медицинский персонал, я ни разу не видел. Жил я в полуподвальном этаже, который использовался лишь как подсобное помещение.
Мне предоставили небольшую и почти совершенно темную комнату — окно ее было очень низко, и к тому же оно почти вплотную подходило к стене высокого соседнего дома. Правда, в моем распоряжении была настольная электрическая лампа, но я лишь изредка зажигал ее, поскольку врачи советовали мне не увлекаться чтением и письмом при искусственном освещении, а лучше пользоваться дневным светом.
В комнату с электрическим освещением я попал впервые в своей жизни, и для меня было отнюдь не безынтересно провести некоторые опыты, чтобы понять в конце концов, что же такое представляет собой электричество. И когда меня научили, как включать свет, и оставили одного в комнате, я незамедлительно приступил к своим опытам: я то вставлял вилку в отверстия, сделанные в штепселе, и лампа моментально загоралась, то вытаскивал вилку, и лампа немедленно гасла. Просто чудеса какие-то, да и только!
Свои «опыты» я проделал много раз, но все же никак не мог понять, в чем дело: что там происходит внутри этого самого штепселя, когда вилка вставляется и когда она вытаскивается. Ну а отсюда уже недалеко до решения все проверить, все ощупать собственными пальцами. Но оказалось, что самый удобный для этого палец — указательный — в отверстие штепселя не входит: палец определенно толстоват. Тогда я решил довести дело до конца при помощи двух своих мизинцев. Мне хоть и с трудом, но все же удалось одновременно вставить оба мизинца в соответствующие отверстия штепселя до такой степени, что я коснулся ими металлических трубочек, в которые обычно вставляется штепсельная вилка. Электрический ток больно ударил меня, я моментально отдернул руки от штепселя и очень перепугался: мне казалось, что произошло нечто страшное, непоправимое. Но потом вижу — нет, все в порядке, все обошлось. Я обрадовался такому исходу и больше никаких «опытов» с электричеством не проводил.
Добрую половину моей комнаты занимала очень широкая, рассчитанная явно на двоих кровать с пружинным матрацем на ней. На матраце — ничего: ни простыни, ни подушки, ни одеяла. Вероятно, мне дали бы все это, если бы я попросил. Но попросить я не догадался, а может быть, постеснялся. Да к тому же, исследовав матрац, я решил, что и так будет хорошо: я ведь еще ни разу не спал на таком удобном, пружинящем матраце, хотя он и не был ничем застелен.
И действительно, по вечерам я отлично устраивался на нем, положив под голову что придется, и, укрывшись своей теплой бекешей, немедленно засыпал сном праведника. Мой безмятежный сон охранял покрытый белым покрывалом высокий человеческий скелет, неподвижно и безмолвно стоявший возле кровати, прямо у моих ног.
Для какой надобности был приготовлен этот скелет, почему он стоял в моей комнате, я не знал и не пытался узнать. Но в течение целого месяца, проведенного мною в лазарете «Трудовое братство», никаких недоразумений, никаких конфликтов между нами не было, и я нисколько не боялся находиться вместе с ним в одной, даже темной, комнате.
Дверь моей комнаты выходила в довольно обширный, квадратный по форме зал с низким потолком и цементным полом. К этому залу примыкали две другие комнаты, уже отнюдь не темные, с окнами на Неопалимовский переулок. Обычно в них жили в ожидании назначения в часть выписавшиеся из лазарета военные — почему-то все больше прапорщики, подпоручики, поручики. Жили они дня по два, по три. А потом уезжали, а в комнатах поселялись другие.
В том же зале у двух окон, выходящих во двор, за своим письменным столом работала письмоводительница лазарета. Работать ей приходилось очень много, потому что вся канцелярия лазарета лежала на ней одной. Очень часто домой она могла уйти лишь поздно вечером.
Посреди зала стоял большой продолговатый стол. За ним мы завтракали, обедали и ужинали. Мы — это временно проживающие в двух комнатах военные, письмоводительница и я. Еду нам приносили из кухни лазарета.
Особое мое внимание привлекал стоявший у стены «квадратного зала», совсем рядом с дверью моей комнаты, небольшой стол, буквально заваленный «тонкими» иллюстрированными журналами. Там, думается, можно было найти все журналы подобного типа, какие только выходили в Москве и Петрограде.
Я скоро заприметил две немаловажные вещи: во-первых, количество журналов на столике не только не уменьшается, а, наоборот, увеличивается за счет поступления новых номеров; во-вторых, никто и никогда не читает этих журналов, никто не интересуется ими.
Поэтому очень часто я подсаживался к столику, который, словно магнитом, притягивал меня к себе, и начинал разбирать журнальные залежи. То, что мне особенно нравилось, я откладывал в сторону, а потом переносил в свою темную комнату и складывал на широчайшем матраце, как бы сооружая для себя «подушку». Но тайным желанием моим было увезти эти отобранные мною журналы домой — в Глотовку. Я думал, что осуждать за это меня никто не стал бы: ведь здесь эти журналы никому не нужны, а в Глотовке… ох, как здорово было бы, если бы они очутились там!..
Поселившись в лазарете «Трудовое братство», я в самые первые дни буквально изнывал, не зная, как убить время, что делать, куда девать себя: я еще не привык к новому месту, к новому для меня распорядку жизни, не сжился с людьми, с которыми довелось встретиться, и даже немного побаивался их. Да и люди эти, казалось, не замечали меня, хотя я был рядом с ними.
Исключение составлял, пожалуй, лишь швейцар Яков (так его звали все, а я — дядей Яковом). Он со своей женой жил в маленькой комнатенке, расположенной в вестибюле под лестницей, которая вела в верхние этажи здания. И именно он принял во мне живейшее участие.
Дядя Яков постепенно и как бы совсем незаметно начал приучать меня к новой обстановке, к людям, работавшим или жившим в лазарете, подсказывал мне, что и как я должен делать, как лучше поступить в том или ином случае. Я очень быстро привязался к нему и начал чувствовать себя не так уж одиноко.
Знакомство с Москвой я начал сразу же после приезда. Я подолгу бродил по улицам и переулкам Москвы, но делал это пока с большой осторожностью, так как боялся, что заблужусь. Я тщательно запоминал, где и в какую сторону свернул, и прикидывал, куда следует повернуть, когда буду возвращаться обратно.
Заблудиться я не заблудился ни разу. Но возвращался домой всегда невеселый и недовольный, и вот почему: я, конечно, с большим интересом наблюдал на улицах и в переулках за всем, что мне попадалось на глаза, но больше всего привлекали мое внимание те места, где в киосках или просто у столиков с навесами продавались газеты, журналы, книги… Всего было так много и все такое новое и интересное для меня, что я подолгу простаивал у иных киосков и столиков, не в силах оторваться от всего этого печатного изобилия. Я забрал бы, купил бы все сразу, за исключением разве только газет: газет я не любил, а вернее — не понимал; если же что и читал в газетах, то только стихи. Но стихи в тогдашних газетах появлялись редко. Купить я, однако, ничего не мог: даже «Газета-копейка» была мне не по карману. И волей-неволей я возвращался в свое прибежище в 3-м Неопалимовском переулке, не будучи обременен никаким, даже малейшим приобретением.
Однажды, вернувшись с прогулки по Москве, я увидел, как с деревянного диванчика, поставленного у стены вестибюля специально для посетителей, поднялась женская фигура и устремилась мне навстречу. В плохо освещенном вестибюле я не сразу узнал, что это была сестра моя Анна, работавшая на текстильной фабрике и жившая где-то в Замоскворечье. Я уже в день приезда послал ей письмо, указав в нем, где меня можно найти. Воспользовавшись первым же воскресным днем, сестра и приехала навестить меня.
Я обрадовался ее приезду, но в то же время мне было как-то неловко. Пригласить сестру в свою комнату я не мог: это почему-то не разрешалось, а сидеть с ней в вестибюле и разговаривать при людях, которые то приходили, то уходили, — какая же это встреча!.. Поэтому свидание наше продолжалось недолго.
Я решил немного проводить сестру, чтобы поговорить с ней по дороге. Это было куда лучше! Мы ходили сначала взад и вперед по переулку, а потом пришли к Зубовской площади. На трамвайной остановке, отведя меня малость в сторону, сестра достала из какого-то своего потайного карманчика белый носовой платочек, в уголке которого были завязаны все ее сбережения. Развязав узелок, она отсчитала несколько серебряных монет и, протягивая их мне, сказала:
— Это тебе, Мишенька!.. Может, на что надо будет… Больше дала бы, да нет… Все, что было, на сак потратила — купила-таки себе сак. Вот посмотри! — И она сделала при этом какое-то движение плечами, приглашая меня определить, насколько хорош ее сак.
Сак, то есть женское пальто особого покроя, играл какую-то очень важную, хотя и непонятную мне роль в жизни молодых девушек и женщин, приехавших в Москву из деревни и работавших на текстильных фабриках. Так как текстильщики зарабатывали мало, то деньги на сак приходилось копить иногда целыми годами. И люди копили, потому что жить, не имея сака, было никак нельзя. Те, у кого не было сака, чувствовали себя как бы неполноправными, неполноценными, ущербными. Среди работниц шли бесконечные разговоры о покупке сака. И если он покупался, то домой, в деревню, непременно отправлялось письмо, и все родственники узнавали из него, что наконец-то долгожданный сак куплен!
Я тоже радовался, что у Анны есть сак, что и она ничем не хуже других. Но невольно меня все же смешило название —
После того как сестра, сев на трамвай линии «Б», уехала, я тут же, на трамвайной остановке, начал считать деньги. Оказалось, семьдесят пять копеек. Чтобы получить такие деньги, сестра должна была работать почти два дня. Я это знал, знал, как трудно достается ей каждая копейка. И тем не менее сразу же, почти не сходя с места, начал транжирить так неожиданно очутившиеся в моих руках капиталы.
В киоске на Зубовском бульваре я прежде всего купил песенник. Назывался он либо «Кочегар» (название по песне «Раскинулось море широко»), либо «Ухарь-купец». А может быть, «Липа вековая»: песенников тогда выходило много, и назывались они по-разному, хотя по содержанию были почти одинаковы.
Кроме песенника, я в какой-то лавчонке купил записную книжечку (первую в жизни!), а потом штук двадцать почтовых конвертов и столько же листов бумаги. Однако тратить все деньги сразу я не стал, решил приберечь: мало ли на что они могут пригодиться…
На следующий день я начал писать письма. Писал и домой, и в школу, и своим друзьям — «лунатикам». Писал я карандашом, устроившись за журнальным столиком в том же зале, где работала письмоводительница «Трудового братства». Увидев, что писем я пишу много, а денег на почтовые марки (это она хорошо знала) у меня нет, письмоводительница встала из-за своего письменного стола, подошла ко мне, взяла все мои конверты и на каждом из них поставила круглую, красного цвета печать лазарета «Трудовое братство», печать, в середине которой особенно ярко выделялось изображение красного креста.
— Ты на свои письма марок не наклеивай, — сказала мне письмоводительница. — С этой печатью их можно посылать бесплатно, без всяких марок, как посылаются солдатские письма…
Таким образом, мои возможности вести переписку сразу возросли. И письма я начал отправлять все чаще и чаще. Я как бы даже хвастался этим — мол, если захочу, могу писать хоть каждый день.
После недельного пребывания моего в Москве ко мне пришла учительница Екатерина Яковлевна Щукина. Она учительствовала в нашей Осельской волости, но в какой школе — не помню. До Москвы я видел ее и разговаривал с ней всего один раз. И потому, когда пришла она в «Трудовое братство», я не сразу узнал ее. В Москву Щукина приехала то ли к родственникам на рождественские каникулы, которые, как известно, продолжались две недели, то ли на какие-либо учительские курсы. А ко мне ее прислал М. И. Погодин, чтобы она в свободное время попутешествовала со мной по Москве, показала бы мне хоть некоторые московские достопримечательности.
Но начали мы не с осмотра достопримечательностей, а с посещения Алексеевской глазной больницы, точнее — ее амбулатории.
Алексеевская больница находилась где-то недалеко от Красных ворот — вероятно, там, где находится сейчас Офтальмологический институт имени Гельмгольца. Славилась она тем, что ее амбулатория принимала всех больных, сколько бы их ни было и откуда бы они ни приехали, принимала если не в день приезда, то на следующий день.
Е. Я. Щукина и зарегистрировала меня, и привела к нужному кабинету, а оттуда пошла со мной к другому врачу, к третьему…
Один, без нее, я вряд ли смог бы сделать все это: просто заблудился бы среди множества людей, в лабиринте комнат и коридоров.
Однако врачи, осматривавшие меня, ничего мне не сказали. Разговаривали, они после осмотра с Екатериной Яковлевной, но и та ничего не объяснила. От нее я услышал только то, что придется пока подождать, что Михаил Иванович намерен показать меня профессору, но сразу попасть к этому профессору нельзя…
Я был в некотором роде разочарован посещением Алексеевской больницы, поскольку даже три врача, обследовавшие мое зрение, не пришли, очевидно, ни к какому определенному выводу и ничего не могли мне посоветовать.
Может быть, Алексеевская больница и вовсе выветрилась бы из моей памяти, если бы не одно обстоятельство, которое запомнилось гораздо лучше и взволновало меня гораздо сильней, чем посещение больницы.
Когда мы шли в больницу, а отправились туда мы пешком, я случайно обратил внимание на довольно большой дом, сложенный из красного кирпича, и, подняв глаза вверх — очевидно, для того, чтобы сосчитать количество этажей, — прочел вывеску. Меня аж обожгло всего!.. На вывеске — по темному фону ее — выпуклыми золотыми буквами было написано:
Так вот где печатается та самая газета, в которой еще совсем недавно появились мои стихи «Просьба солдата», подумал я. И мне остро захотелось немедленно, сию минуту войти в этот кирпичный дом, войти и сказать всем, кто там будет: «Я тот самый деревенский школьник, что сочинил «Просьбу солдата»…»
Я был вполне уверен, что в редакции все хорошо помнят меня. Правда, к тому времени я уже отказался от мысли, будто живых, существующих вот сейчас поэтов нет вообще. Нет, я допускал уже, что живые поэты есть. Но их, по моим соображениям, могло быть совсем немного. И потому редакция, несомненно, должна помнить всякого, кто напечатал хотя бы одно только стихотворение.
И я воображал, как все удивятся моему появлению, как обступят меня, начнут обо всем расспрашивать… И уж непременно предложат: «Давай нам и другие свои стихи! Мы и другие напечатаем…»
Все это казалось таким реальным, что сердце мое бешено колотилось от радости, и я действительно готов был взяться за ручку большой двери, чтобы войти в «заветный дом». Но — увы! — решимость меня покинула как раз в тот момент, когда мы поравнялись с входной дверью. И, опустив голову, я с невыразимой грустью прошел мимо, не смея даже оглянуться назад. Я ничего не сказал Щукиной о том, мимо какого дорогого для меня дома мы проходили! О «Просьбе солдата» она также ничего не знала.
Е. Я. Щукина приходила в «Трудовое братство» через день или через два и каждый раз вела меня куда-нибудь. Именно с ней я впервые попал в Кремль, увидел колокольню Ивана Великого, а также Царь-колокол и Царь-пушку, о которых в деревне ходили целые легенды.
Побывал я и в Третьяковской галерее, и в Музее изобразительных искусств на Волхонке. Но результаты от посещения этих сокровищниц искусства оказались самыми минимальными по причине чересчур большой моей близорукости. Мне очень хотелось рассмотреть знаменитую картину В. И. Сурикова «Боярыня Морозова», но я так и не мог этого сделать. Полотно огромное, и чтобы оно все целиком попало в поле зрения, следовало рассматривать его, отойдя на почтительное расстояние. Но с такого расстояния я видел картину очень нечетко, расплывчато, а некоторые детали и вовсе ускользали от меня. Когда же я подходил к картине настолько близко, что рисунок воспринимался более четко, более ясно, то мог рассматривать поочередно лишь отдельные части ее: сначала, скажем, левый угол, затем середину и так далее. Таким образом, всю картину сразу я видеть опять-таки не мог. Точно так же обстояло дело и с картиной И. Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», и с полотнами других художников. И если все же мне известны сейчас многие картины, то знакомился я с ними отнюдь не по оригиналам, а по репродукциям небольшого формата. Такие репродукции можно поднести к глазам на любое расстояние и только так ясно увидеть все, что изображено на них.
То же самое происходило и со скульптурами. Не были исключением даже памятники А. С. Пушкину и Н. В. Гоголю, которые я пытался рассмотреть: издали я видел их неясно, как некие силуэты. А подойдя ближе, я мог рассмотреть лишь отдельные части памятников, хотя, например, голову Пушкина я плохо видел даже с близкого расстояния, потому что памятник был слишком высок.
Даже сейчас я вспоминаю об этом с большой горечью, ибо многое в моей жизни потеряно, а точнее сказать — не познано, не увидено в полной мере из-за крайне плохого зрения. И касается это не одних только картин либо скульптур, но и бесконечного количества других вещей и явлений, каждодневно наблюдаемых людьми с нормальным зрением.
Побывал я с Е. Я. Щукиной и в театре. Но тут возможности ее были весьма ограничены. Из-за отсутствия денег купить билеты она не могла и поэтому вынуждена была просить театральных администраторов, чтобы нам разрешили посмотреть спектакль бесплатно. Но бесплатно не разрешали. И только однажды — дело происходило днем, когда шел дневной спектакль, — нам не только разрешили присутствовать на спектакле, но и усадили чуть ли не в первом ряду (вероятно, потому, что зрителей в зале было совсем немного). Плохо, однако, было то, что спектакль начался уже давно и мы могли только досмотреть его.
Шла опера М. И. Глинки «Жизнь за царя» — так в то время называлась опера «Иван Сусанин». Было это, как я узнал уже много лет спустя, в театре Зимина на Большой Дмитровке.
Для меня представление началось с того момента, когда отряд польской шляхты ворвался в хату Ивана Сусанина и приказал, чтобы тот провел пришельцев через лес, так как сами они дороги не знали; я видел и тот дремучий, непроходимый лес, весь обсыпанный снегом, лес, куда Сусанин нарочно завел врагов своей родины и где он погиб от руки этих врагов, но откуда и сами они уже никак не могли уйти живыми…
Все это было захватывающе интересно, воспроизведено так реально, так впечатляюще сильно, что не верилось, будто лес на сцене не настоящий, а Сусанин — тоже не костромской крестьянин, а всего лишь актер театра…
Не понравилось мне только одно: почему люди на сцене не разговаривают друг с другом, как это обычно бывает в жизни, а все время поют. К чему это? — думал я. Ведь если бы они разговаривали, а не пели, было бы гораздо интересней и понятней. А то иногда и не поймешь, о чем поют: музыка заглушает слова. Короче говоря, опера мне не понравилась.
Но зато я был в совершенном восторге, когда в лазарете «Трудовое братство» устроили новогодний концерт для раненых, на котором присутствовал и я. Приехавшие в лазарет артисты пели, играли на различных инструментах. Один артист рассказывал грубоватые и далеко не остроумные «солдатские анекдоты». Но раненые живо реагировали на эти анекдоты.
Однако гвоздем концерта, несомненно, были два произведения А. П. Чехова — «Хирургия» и «Предложение», разыгранные в заключение. Было так весело, в зале стоял такой хохот, что трудно себе и представить. И я, впервые (как и на многом другом) присутствовавший на концерте, не мог даже вообразить, что может быть представление лучше и интересней, чем это. И долго потом, уже вернувшись в деревню, я, подражая актерам, рассказывал, как фельдшер рвал дьячку зуб, и воспроизводил спор о том, кому принадлежат Воловьи Лужки.
Я видел в Москве (поскольку мог видеть) и многое другое: побывал в Румянцевском музее, в соборе Василия Блаженного, что на Красной площади, в храме Христа-спасителя…
Всюду меня сопровождала неутомимая и всегда доброжелательная учительница Екатерина Яковлевна Щукина.
В последнюю нашу встречу с ней в Москве она привела меня на квартиру своих знакомых. Привела затем, чтобы показать какую-то техническую новинку, которая только-только появилась.
— Ты сейчас увидишь и услышишь, как пианино заиграет само собой, без всякого участия человека, — пообещала мне Щукина.
Действительно, на моих глазах хозяйка квартиры открыла крышку пианино, стоявшего у стены, положила внутрь пианино что-то вроде ленты, намотанной на специальную катушку, нажала какую-то кнопку (вероятно, включила электрический ток), и пианино заиграло.
Сейчас нетрудно понять, что в пианино заложили, вероятно, нечто вроде перфорационной ленты, на которой была запрограммирована определенная мелодия. Но в то время самоиграющее пианино многим могло показаться волшебством.
Все сидели молча и слушали. Хозяйка квартиры и Екатерина Яковлевна то и дело поглядывали на меня, очевидно полагая, что новый, «электрический» способ игры на пианино поразит меня совершенно. Однако поражен я не был. Правда, я сказал, что музыка мне понравилась и что игра без человека — это действительно интересно. Но я не сказал главного: до той самой минуты, когда учительница Щукина привела меня на квартиру своей знакомой, я не только не слышал игры на пианино, не только не видел, как обычно на нем играют, но ни разу еще не видел и самого пианино. Поэтому «электрическую» игру, которая при иных условиях могла удивить, поразить меня, я воспринял как должное, как нормальное, обыкновенное, повседневное: ведь других способов игры я не знал и потому не мог сравнивать с ними.
Скоро я до того привык к Москве, до того освоился с ней, что и в одиночку мог ходить довольно далеко. И однажды, когда мне стало как-то уж очень не по себе от одиночества (Е. Я. Щукина из Москвы уже уехала), я решил поехать к своей сестре. Деньги на трамвай у меня были, и название фабрики, на которой она работала, я знал.
Отправился я перед вечером. Благополучно добравшись до Большой Тульской улицы, дальше пошел уже пешком. Прошел под мост, по которому проходила неизвестная мне железная дорога, и там, за мостом, на некотором расстоянии от него, разыскал нужную фабрику.
Стало уже темно, и в многочисленных каменных зданиях, окружавших меня, вспыхнули яркие электрические огни. А я в нерешительности стоял на фабричном дворе, не имея никакого понятия, в какое здание, в какую дверь мне надо идти, чтобы найти сестру. Мимо меня то в одну, то в другую сторону спешили работницы: иные шли в одиночку, другие — группами, а то и целыми толпами. И так как все они шли быстро, торопливо, я не решался остановить ни одну из них, чтобы расспросить о своей сестре.
Наконец одна из работниц сама подошла ко мне:
— Ты чего здесь стоишь? Ждешь кого, что ли?
Я рассказал ей, что приехал к сестре, да вот не знаю, как ее найти.
— А как сестру-то твою зовут? — спросила работница.
— Анна, — ответил я. — Анна Васильевна Исаковская.
— Так я знаю твою сестру, — обрадовала меня работница. — Только у нас ее Нюшей зовут…
— Верно, Нюшей, — подтвердил я. — Она сама мне рассказывала, что на фабрике ее прозвали Нюшей.
— А ты вот что, — продолжала работница, — ты подожди здесь, только никуда не уходи… Я сейчас сбегаю и скажу Нюше, что ты ее ждешь. Она сейчас работает: ее смена не кончилась еще…
И работница быстро исчезла.
Скоро ко мне подошла и моя сестра. Я даже не заметил, откуда она появилась, но сразу же понял, что она торопится: выбежала на улицу, не успев даже накинуть что-либо на плечи, хотя стоял довольно сильный мороз.
— Мишенька, — как всегда, очень ласково обратилась она ко мне, — как же это ты приехал, а я ничего и не знаю?.. Ты бы написал мне, что приедешь, так я бы ждала тебя. А то ведь я на работе… Ну да ладно. Я тебя сейчас отведу к себе, там ты и подождешь, пока смена кончится.
И Нюша сразу же двинулась с места, взяв меня за руку.
Идти нам пришлось недолго: «квартира» сестры находилась почти рядом с фабрикой, в трехэтажной (я успел сосчитать этажи) каменной казарме. Поднявшись на второй этаж и пройдя довольно длинный коридор, сестра открыла нужную дверь:
— Вот здесь!.. Садись на мою койку, а если хочешь, то и полежи… Я скоро вернусь… Если кто придет без меня, не бойся: это свои…
И сестра быстро исчезла за дверью. При тусклом свете электрической лампочки, висевшей под самым потолком, я начал рассматривать «квартиру» своей сестры Анны.
И хотя приехал я из деревни, где было и тесно, и грязно, и холодно, и голодно, все же сразу почувствовал и подумал, что совсем зря некоторые мои однодеревенцы завидуют уехавшим в Москву. Чему уж тут завидовать?
В комнате, где меня оставила сестра, в два ряда стояли узкие железные койки (их было не менее двенадцати), покрытые самыми дешевыми и к тому же изрядно потрепанными серыми одеялами. Проход между койками был так узок, что по нему едва можно было пройти. Пол в комнате цементный, казавшийся очень холодным. Стены хоть и красились когда-то, определить их цвет было невозможно: так они загрязнились. Пахло сыростью, и у меня очень скоро начали замерзать ноги. Топили казарму, по-видимому, совсем плохо.
По малой нужде мне понадобилось разыскать соответствующее место, и я вышел в коридор. Место соседствовало с большой кухней, пол которой весь был залит водой: по-видимому, испортилась водопроводная труба и никто не собирался чинить ее. Поэтому в кухне, чтобы не промочить ноги, ходить можно было только по доскам, разбросанным во всех направлениях.
После я узнал, что сестре моей, оказывается, повезло: она-де живет в комнате, где размещены лишь женщины-одиночки. А то нередко бывает, что в одной комнате живут не только одиночки, а и целые семьи, да притом еще с детьми!.. Там уж не жизнь, а настоящий ад.
Сестра моя вернулась часа через два. Пришли и другие работницы из тех, что жили с ней в одной комнате. Мы с Анной немного посидели на ее койке (другого места и другой мебели для этого не было), поговорили кое о чем — говорить при этом пришлось шепотом, чтобы не услышали посторонние, — а потом она вдруг забеспокоилась:
— Мишенька, ехать тебе назад теперь поздно: уже вечер, и ты можешь заблудиться, а то, не дай бог, под трамвай попадешь… А ночевать у меня нельзя: не разрешают. Пусть приходит хоть десять раз родной тебе, все равно не разрешают… Я сейчас сведу тебя к своей крестной: у нее переночевать можно… А завтра утром и поедешь к себе.
Крестная мать сестры моей Анны — уже довольно пожилая женщина — происходила из нашей же деревни. Но оттуда она давно уехала и возвращаться не собиралась. Жила она на Большой Тульской улице вместе со взрослым, но еще холостым сыном Павлом. Они снимали «квартиру» размером не более семи-восьми квадратных метров в старом деревянном двухэтажном доме. Таких домов на Большой Тульской улице было много. Домовладельцы обычно разбивали их на множество каморок, отделенных одна от другой лишь тесовыми перегородками, не доходившими до потолка, и сдавали эти каморки внаем рабочим семьям. Печи, которыми отапливался тот или иной дом, как правило, находились в коридоре. Поэтому, чтобы в каморке не было холодно, дверь ее нужно было держать почти все время открытой.
Ну а говорить о звуконепроницаемости было просто бесполезно: если в одной «квартире» стонал больной, в другой — надрывался от плача ребенок, в третьей — ругались соседи, а в четвертой — дрались или просто шумно веселились пьяные, то все это волей-неволей должны были слушать жильцы всего этажа. Я довольно часто наблюдал все это, так как впоследствии мне не раз приходилось ночевать в том самом доме и в той самой каморке, куда впервые привела меня сестра Анна в январе пятнадцатого года.
Как и всякого, кто приезжал из деревни в Москву и заходил к своим знакомым, меня прежде всего нужно было угостить: того требовал обычай. Павел — сын крестной матери моей сестры — почти тотчас же, как только мы пришли, оделся, взял видавший виды, изрядно помятый жестяной чайник и отправился в ближайший трактир за кипятком. За чайник кипятку в трактире платили одну копейку, а потом уже дома заваривали чай и пили его с ситным. Это было обычным и вполне приличным, хотя и стандартным угощением. Исключение составляли лишь случаи, когда в силу каких-либо обстоятельств требовались водка и закуска.
Сестра моя, однако, не стала ждать угощенья: быстро договорившись с крестной относительно меня, она немедленно ушла, так как ей назавтра нужно было вставать очень рано. Впрочем, вставать рано надо было и моим хозяевам: оба они тоже работали на фабрике. Поэтому, напившись чаю, мы сразу же легли спать.
Меня положили на сундуке, и я очень долго не мог заснуть из-за всевозможных шумов, стуков и криков, доносившихся из других каморок. Заснул я, кажется, лишь под утро и только успел разоспаться, как меня разбудили…
Опять тот же поглощаемый весьма торопливо чай с ситным, и мы с Павлом вышли на улицу. Было, вероятно, не более шести часов утра, но во все стороны уже торопился народ, и снег приятно поскрипывал под ногами пешеходов. Горели фонари, то и дело позванивали трамваи, дворники соскребали и сметали с тротуаров снег. Далеко в морозном воздухе слышались звонкие голоса мальчишек, продающих газеты: «Газета-копейка»! «Газета-копейка»! А вот она, «Газета-копейка»!..
Павел подвел меня к трамвайной остановке, где скопилось уже довольно много народу, помог сесть в вагон и ушел. Кстати сказать, я больше ни разу не встречал его, как не встречал и его матери. Говорили, что она умерла за несколько лет до начала Великой Отечественной войны. А в комнате, в которой я ночевал, поселилась моя сестра Анна, которая к тому времени уже вышла замуж.
Я благополучно и еще затемно добрался до лазарета «Трудовое братство» и робко нажал кнопку дверного звонка. Швейцар Яков открыл мне дверь и сразу же начал ругать меня, почему я не сказал, что не приду ночевать. Он, оказывается, долго ожидал меня в прошлый вечер и стал уже беспокоиться, не случилось ли чего со мной.
В свое оправдание я мог сказать лишь то, что я и сам хотел вернуться обратно, но меня не пустила сестра, также боявшаяся, как бы со мной не случилось чего-нибудь.
— Ну ладно! — уже примирительно сказал дядя Яков. — Иди досыпай: ведь еще рано…
Довольный столь быстрым примирением с Яковом, я лег на широкий матрац и, как всегда, накрывшись сверху бекешей, моментально заснул, не обратив никакого внимания на скелет в белом балахоне, безмолвно и бессменно стоящий на посту у моей кровати.
После того как я случайно, по дороге в Алексеевскую глазную больницу, увидел кирпичный дом с большой вывеской
В вестибюле лазарета «Трудовое братство» на стене висел телефонный аппарат, а под ним стоял столик, на котором лежала толстая телефонная книжка. Я часто видел и слышал, как звонят по телефону, как разговаривают, и теоретически технику телефонных разговоров усвоил уже давно, хотя сам еще не пользовался телефоном ни разу.
В телефонной книжке, которую от нечего делать я листал уже много раз, мне совсем нетрудно было разыскать номер телефона одной фабрики, на которой работал мой однодеревенец. Когда в вестибюле никого не было, я снял трубку и, стараясь казаться совершенно спокойным, хотя сердце мое билось в это время со скоростью не меньшей, чем сто двадцать ударов в минуту, попросил телефонистку дать мне номер фабрики.
— Готово, — сказала телефонистка.
Через несколько секунд мужской голос ответил мне:
— Вас слушают. Что вам угодно?
— У вас на фабрике, — начал я с деланным равнодушием, — работает такой-то. — При этом я назвал фамилию, имя и отчество своего однодеревенца. — Нельзя ли позвать его к телефону?
— К сожалению, нельзя. Он работает, очевидно, на фабрике, а здесь контора. В контору мы обычно не приглашаем рабочих к телефону.
Таким образом, я убедился, что разговаривать по телефону умею. Это придало мне смелости, и вечером, сняв телефонную трубку, я назвал телефонистке номер уже не какой-то там фабрики, а номер домашнего телефона Ивана Ивановича Горбунова-Посадова, найдя этот номер все в той же телефонной книжке. Мне ответили неожиданно быстро:
— Я вас слушаю.
Это привело меня в некоторое замешательство, так как заранее я не подумал, о чем буду говорить, и потому несколько секунд молчал. Но все же, в конце концов набравшись духу, сказал, что хотел бы поговорить с Иваном Ивановичем Горбуновым-Посадовым.
— А это я и есть, — послышалось в трубке. — Что вам угодно?
Я сбивчиво и быстро, боясь, как бы меня не оборвали, начал объяснять, кто я такой, откуда приехал. Не позабыл я сказать и о том, что еще осенью посылал свои стихи в издательство «Посредник». Я считал главным сказать именно об этом, так как был уверен, что Горбунов-Посадов лично читает все, что присылают в «Посредник», и, конечно, помнит всех, кто хоть раз в жизни посылал свои стихи на его имя. Поэтому, думал я, и меня он помнит и примет, что называется, с распростертыми объятиями.
Однако Иван Иванович довольно холодно спросил:
— У вас есть какое-нибудь дело ко мне?
— Да, есть! — оживился я. — Я хотел бы прийти к вам и поговорить с вами.
— Ну что ж, приходите! — согласился Горбунов-Посадов и даже назначил мне день и час, когда я могу прийти.
Но я, разумеется, и не думал идти к нему (ведь говорить с ним было не о чем, и мне стало стыдно за свой нелепый телефонный звонок, за свою глупую затею).
Но если мне не удалось увидеться с главой издательства «Посредник», то все же, и притом нежданно-негаданно, удалось побывать в книжном магазине издательства. И это в известной мере явилось для меня как бы компенсацией.
М. И. Погодин решил подарить мне небольшую библиотечку. Для этого уже перед самым отъездом из Москвы он вместе со мной послал в магазин издательства «Посредник» своего человека, под руководством которого я должен был отобрать нужные мне книги.
Вероятно, потому, чтобы купить книг как можно больше, я отбирал преимущественно те из них, которые были самыми дешевыми. А самыми дешевыми были книжечки небольшого формата, издававшиеся специально для деревни. В зависимости от того, сколько бумаги пошло на ту или иную книжечку, определялась и цена ее. Самая дешевая стоила полкопейки, а самая дорогая — пять копеек.
Выбирал я долго и тщательно и в конце концов унес из магазина около ста пятидесяти книжек. Сейчас я едва ли припомню, что это были за книжки, но несомненно, что наряду с книжками, написанными неизвестными мне в ту пору авторами, были произведения и тех, кого я помнил со школьных лет. Например, я и сейчас ясно вижу и как бы даже ощущаю пальцами рук книжечку в красной обложке, на которой написано:
Настал наконец тот день, а вернее — вечер, ради которого я приехал в Москву, которого ждал целый месяц, живя в лазарете «Трудовое братство», — вечер, когда меня повезли на прием к профессору М. И. Авербаху. Кто меня повез, не помню, как не помню и много другого, что было в тот вечер. Помню лишь полутемную комнату — кабинет профессора, — где в углу горела лишь одна электрическая лампочка без абажура, лампочка, при помощи которой профессор обследовал мне глазное дно. Был он небольшого роста, двигался и говорил очень мягко и тихо, как бы боясь нарушить тишину кабинета. И еще я запомнил навсегда слова профессора, когда он уже осмотрел меня и уже подобрал очки.
— Ну, что ж я могу сказать? — начал Михаил Иосифович в ответ на мои расспросы. — Глаза у нас действительно неважные… Беречь их надо… Беречь очень и очень… Но писать и читать можно. И учиться, конечно, можно… Но только вы делайте так: почитаете минут пятнадцать, отложите книгу в сторону; отдохнете — тоже минут пятнадцать, и опять можно возобновить чтение… И так все время. И с чтением, и с письмом.
Было, конечно, сказано не только это, но и многое другое, но главное для меня заключалось именно в этом: и читать, и писать можно, и учиться можно, хотя и надо при всем том вести себя весьма сдержанно, осторожно.
Вряд ли стоит говорить, какой огромный камень свалился с меня — камень, о котором я иногда, может быть, и забывал, но который все же непрерывно давил на мое сознание. И я навсегда остался благодарным профессору Авербаху, который первым отважился снять с меня столь тягостную ношу.
Рецепт на очки, написанный рукой М. И. Авербаха, я долгие годы хранил как самую дорогую реликвию. Исчез этот рецепт уже во время Великой Отечественной войны. Вернее сказать — не исчез, а его вместе с другими моими бумагами и книгами сожгли люди, которых временно поселили в моей московской квартире, когда я находился в эвакуации. Но до того памятен мне этот рецепт, что я до сих пор явственно представляю даже рисунок шрифтов, которыми он был напечатан, не говоря уже о подписи М. И. Авербаха.
После того как были изготовлены прописанные мне очки, наступило и время отъезда из Москвы.
Ехать я должен был с тем же самым Г. А. Стариковым, который сопровождал меня и в Москву. С ним мы условились, что до Брянского вокзала я доберусь сам, что дорогу теперь хорошо знаю и не заблужусь. Он объяснил мне, что будет ждать меня с девяти часов вечера в зале, где продаются билеты. Там я и должен его искать.
Словом, надо было собираться в дорогу. Впрочем, на мои сборы времени много не понадобилось. Я засунул в мешок сверток с книгами, положил футляр с очками в боковой карман пиджака, вот и все.
Однако мне жалко было расстаться с теми журналами, которые я неоднократно перебирал и часть которых даже взял в свою комнату якобы для того, чтобы класть их под голову вместо подушки. И я решил попытать счастья. Так как наступил уже вечер, то в полуподвале, где я прожил целый месяц, уже никого не было. Как всегда, на своем посту находился один только швейцар Яков. Я подошел к нему.
— Дядя Яков, — робко попросил я, — нельзя ли мне взять несколько журналов — вон тех, что лежат на столике?..
— Журналов? — зачем-то переспросил дядя Яков. И совершенно неожиданно и совсем уже другим голосом добавил: — Да бери ты их хоть все, если надо!.. Ведь их же все равно никто не читает.
Я поблагодарил дядю Якова за разрешение, и очень скоро груз мой значительно увеличился в объеме. Правда, брать все журналы я не собирался, их было все-таки слишком много, но номеров тридцать или сорок из числа наиболее понравившихся мне я с большим удовольствием и с большой тщательностью, чтобы не помять, незамедлительно отправил в свой мешок — единственное вместилище, которым я располагал.
На вокзал я решил пойти пораньше, чтобы уж наверняка не опоздать. Да и не знал я, сколько мне понадобится времени на то, чтобы добраться до вокзала: ведь идти я собрался пешком. Правда, у меня осталось еще несколько медяков и я свободно мог бы доехать на трамвае. Но московский трамвай мне определенно не нравился, такая теснота, такая давка в нем, что уж лучше двадцать верст пешком пройти, чем ехать на этом самом трамвае.
Настала минута, когда я навсегда должен был покинуть лазарет «Трудовое братство». Я стал прощаться с дядей Яковом и его женой и по-настоящему расплакался. Я так свыкся с этим добрым, отзывчивым и на редкость трудолюбивым человеком, так привязался к нему — и вдруг ухожу и никогда больше не увижусь с ним! Это было до невероятности обидно и жалко.
Дядя Яков начал успокаивать меня, даже вышел, чтобы проводить хоть немного, но все-таки, расставшись с ним и шагая по направлению с Брянскому вокзалу, я то и дело смахивал слезы со своих близоруких глаз.
А во второй половине следующего дня я со своим драгоценным мешком за плечами и с не менее драгоценными очками в боковом кармане пиджака уже шагал по белой снежной дороге из Гнездилова в свою Глотовку.
День был солнечный. Стоял небольшой морозец, и под ногами у меня приятно поскрипывало. Совсем недавно — может быть, только еще вчера — выпал свежий снежок, и белизна была повсюду просто невообразимая. Но по свежему снежку уже кто-то проехал на санях, а у дороги пробежала собака либо какой-то зверек. В некоторых местах видны были следы птицы…
Остановившись и положив свой мешок к ногам, я доставал из кармана очки, надевал их и начинал осматриваться кругом. Я четко видел и след, проложенный санями, и отпечатки лошадиных подков, и следы собаки, и следы птицы, и даже самые незначительные углубления в снегу. Словом, снежная равнина перестала быть для меня той пеленой, на которой все сливалось настолько, что я уже не видел ничего, кроме сплошного белого цвета.
Если бы только кто-нибудь знал, как я был рад и как много для меня значило ясно и четко (хотя бы относительно) видеть окружающее! Я думаю, что люди, которые не были в положении, подобном моему, вряд ли могут понять это. У меня никогда не болели глаза так, чтобы я переносил физическую боль. Но то, что я переносил, и притом довольно длительное время, было куда хуже, куда больней, чем физическая боль. Вряд ли стоит рассказывать обо всем: это получилось бы и длинно и скучно. Но об одной стороне своего бытия я все же хочу рассказать, хотя эта сторона и не является главной.
Начать хотя бы с того, что я боялся ходить по своей деревне. Боялся потому, что со всеми надо было здороваться. А я из-за плохого зрения путал взрослых мужчин с мальчишками, а девочек — с бабами либо девушками. И случалось так, что, идя по улице мимо дома какой-нибудь тети Анисьи и видя, что она смотрит на меня из окна, я кричал:
— Здравствуйте, тетя Анисья!
В ответ на мое приветствие раздавался хохот, так как, оказывается, в окно смотрела вовсе не тетя Анисья, а ее младшая дочка, здороваться с которой еще не полагалось.
А случалось и наоборот. Иду и вижу, что с правой стороны на своем крылечке что-то мастерит сынишка дяди Феди. Ну я и прохожу мимо, ничего не сказав. А на самом деле это не сынишка дяди Феди, а сам дядя Федя. И он мне вдогонку кричит:
— Что ж не здороваешься? Забогател, что ли?!
В общем, много было самых различных и чаще всего самых обидных случаев и происшествий. Поэтому я совсем перестал ходить через свою деревню. А если надо было, то ходил огородами, то есть обходил деревню стороной.
Только после поездки в Москву я, надев очки, начал узнавать своих однодеревенцев и прочих знакомых и потому уже совершенно безбоязненно мог шагать по своей Глотовке то в одну, то в другую сторону.
Но это продолжалось не столь уж долго. Зрение мое постоянно ухудшалось, и «авербаховские» очки уже не помогали мне в такой степени, как раньше. Поэтому, когда приходилось приезжать в Глотовку — это было и в то время, когда я учился в гимназии, и тогда, когда работал уже, сначала в Ельне, а затем и в Смоленске, — я опять вынужден был ходить не прямиком по Глотовке, а обходами, по огородам.
Вернувшись из Москвы, я прежде всего пошел в школу. Подробно рассказал учительницам, как жил в Москве, что видел, где бывал, и, конечно, продемонстрировал, насколько лучше я стал видеть: когда мне приходилось читать, то я уже не водил носом по книге, а мог держать ее на значительном расстоянии и текст при этом видел совершенно ясно. То же самое было и с писанием. А к очкам я в конце концов привык так, что не мог обходиться без них ни одной минуты. Они как бы срослись со мной. Снимал их я лишь на время сна.
В первый же свой приход в школу я заприметил на столе у второй нашей учительницы, Александры Васильевны Тарбаевой, «Самоучитель французского языка». Меня очень заинтересовала эта книга: я уже давно хотел хоть немного научиться читать и писать «не по-нашему». На каком языке — мне было безразлично, но только чтобы «не по-нашему». Иностранный текст привлекал меня тем таинственным смыслом, который содержался в нем и который мне всегда хотелось разгадать.
Увидев, что я интересуюсь «Самоучителем», Александра Васильевна спросила:
— Что, может, хочешь попробовать учить французский язык?
— Хочу, — ответил я.
— Ну что ж, тогда возьми пока эту книгу и учи. А то я привезла ее сюда, а времени на французский язык все нет и нет. Так и лежит «Самоучитель» без дела.
«Самоучитель французского языка» я принес домой с большим удовольствием и немедленно же принялся за дело. Латинский алфавит я откуда-то уже знал и потому сразу приступил к изучению того, как по-французски произносится та или иная буква или сочетание нескольких букв — в «Самоучителе» на этот счет были особые пояснения. Уже через несколько дней я довольно бегло мог читать простейший французский текст, писать по-французски некоторые фразы, знал несколько десятков французских слов.
Время от времени я ходил к Александре Васильевне, и та, насколько могла, поправляла мое произношение, которое конечно же больше походило на «глотовское», чем на французское, указывала и на другие мои ошибки и оплошности, хотя многого дать она мне не могла, поскольку и сама знала французский лишь чуть-чуть.
Но как бы там ни было, я продолжал продвигаться по «Самоучителю» все дальше и дальше.
Зачастил я по вечерам в школу не только для того, чтобы Александра Васильевна проверила мои знания по французскому языку. Была тут и другая причина.
Еще осенью, до моей поездки в Москву, на работу в школу поступила совсем еще молоденькая девушка Ариша. Она убирала классы, топила печи и помогала учительнице Е. С. Горанской в ее несложном домашнем хозяйстве. Ариша оказалась той девушкой, которая вдруг неизвестно почему чем-то неуловимо приятным влекла меня к себе и от присутствия которой на душе становилось как-то по-особенному хорошо и радостно.
Еще находясь в Москве, я, отправляя письма первой или второй учительнице Глотовской школы, просил их непременно передать от меня привет Арише. Я писал письма и самой Арише, но эти письма поневоле были весьма сдержанными, я не мог сказать в них всего того, что мне хотелось бы. Причина заключалась в том, что Ариша была неграмотна и прочесть мои письма без посторонней помощи не могла. Зная это, я не смел откровенничать с Аришей в письмах, надеясь, что когда приеду из Москвы, то лично скажу Арише все, что в таких случаях хочется сказать. В ту пору мне только что пошел шестнадцатый год (Ариша была старше меня года на полтора или два), но я уже твердо решил, что непременно научу Аришу и читать и писать и что от этого станет она еще лучше.
И вот я вернулся из Москвы. Вечером прихожу в школу и пускаю в ход всевозможные хитрости, чтобы только остаться с Аришей наедине. Мне ничего не нужно от нее, просто хочется посидеть с ней, поговорить, может быть, взять ее за руки, прикоснуться к ее плечу… Однако, как только мы остаемся одни, Ариша вдруг вспоминает, что в классах еще не закрыты трубы, и спешит их закрыть, чтобы тепло зря не пропадало, а то внезапно спохватывается, что в ушате мало воды, что ее завтра утром может не хватить, и поэтому, взяв ведро, уходит за водой…
Словом, Ариша не хотела оставаться со мной наедине, не хотела разговаривать, опасаясь, очевидно, что я могу сказать ей что-нибудь такое… Выходило почти так, как в одном моем стихотворении:
Только один-единственный раз Ариша переменила свое отношение ко мне: в полутьме сидела на подоконнике в своей комнатке и уже не спешила ни за водой, ни закрывать трубы, хотя я стоял тут же, у окна, и даже притрагивался рукою к ее плечу. Она очень ласково разговаривала со мной, и мне уже начинало мерещиться, что вот я и достиг того, чего хотел.
Но скоро на крыльце послышались чьи-то шаги, и кто-то, открыв дверь, вошел в школу. Мое свидание с девушкой, которую я, казалось, уже полюбил всем своим существом, внезапно оборвалось. Оно было первым и последним, хотя я и не знал тогда, что последним.
Я считал, что никто и не подозревает о моей привязанности к Арише. Но оказалось, что об этом знали не только обе учительницы, но и мои друзья Коля Афонский и Петя Шевченков. Они говорили мне:
— Ну что ты привязался к этой Арише? Ты разве не видишь, что она и внимания на тебя не обращает? А как придет Ваня Глагол, так она сразу же и уходит с ним куда-то… Вот кто ей нужен, а не ты!..
Я и сам стал замечать, что Ваня Глагол нравится Арише больше, чем я, но надеялся, что это ненадолго, что это скоро пройдет.
Зима подходила к концу, приближались пасхальные каникулы. Я с нетерпением ждал приезда Василия Васильевича: он писал, что приедет обязательно. И он приехал.
По-видимому, заранее договорившись обо всем с Екатериной Сергеевной Горанской, Свистунов уже на второй день после приезда сказал мне:
— Тебе непременно надо поступить в гимназию. Но в таком возрасте, как твой, тебя могут принять только в четвертый класс, не ниже. Значит, за первые три класса ты должен будешь сдавать экзамены. За лето я, вероятно, смогу тебя подготовить, и ты выдержишь экзамены, если, конечно, и сам будешь стараться, не будешь лодырничать…
Помолчав немного, Василий Васильевич продолжал:
— Как только в школах прекратятся занятия и наступят летние каникулы, мы поедем с тобой в Зарубинки и будем все лето жить в доме у Горанских. Там я тебя и буду готовить. Ну как, согласен?
Еще бы не согласиться! Да я был на седьмом небе от предложения Василия Васильевича и хотел только одного: поскорее взяться за подготовку.
Свистунов очень одобрил, что я догадался заняться французским языком.
— Это у тебя хорошо получилось, — сказал он, проверив мои познания. — Французский язык в гимназии начинают со второго класса. Считай, что курс второго класса ты уже почти прошел. Остается пройти лишь за третий класс…
Василий Васильевич надавал мне множество полезных советов относительно изучения языков. И не только советов, но и самых неотложных заданий. Продолжая учить французский язык, я, кроме того, должен был взяться и за латынь: латынь в гимназии начинали с первого класса; стало быть, до экзаменов я должен одолеть все то, на что в нормальных условиях отводится три учебных года. А там еще немецкий язык, который начинают учить с третьего класса… Словом, предстояло одолеть столько всяких наук, что становилось немножко боязно.
Василий Васильевич оставил мне несколько учебников. И не только по языкам, но и по некоторым другим предметам. Наказ его был такой: не терять ни одной минуты времени, иначе не видать мне гимназии…
До летних каникул было еще далеко, еще всюду лежал не потерявший своей белизны глубокий снег, еще не успели почернеть зимние дороги. И только в солнечные дни через дороги то тут, то там начинали перебегать первые робкие ручейки. Но я уже сидел за книгами, и никакая сила не могла отвлечь меня от них. Я хотел выполнить наказ своего учителя самым наилучшим образом.
В те годы, о которых я пишу, летние каникулы в сельских школах начинались гораздо раньше, чем теперь: с наступлением весенних дней ребята сами переставали ходить в школу, так как начинались сельскохозяйственные работы и школьники должны были помогать своим отцам и матерям.
Так было и в пятнадцатом году. Уже в первой половине мая занятия в Глотовской школе прекратились, и учительница Е. С. Горанская уехала к себе на родину — в село Зарубинки, Касплянской волости, Смоленской губернии. Следом за ней туда же отправились и мы с Василием Васильевичем Свистуновым.
Подробности этой поездки выветрились из моей памяти. Я помню лишь, что, проехав верст тридцать по железной дороге Смоленск — Витебск, мы поздно ночью сошли на полустанке Лелеквинская и сразу же направились в Зарубинки, до которых считалось верст семь или восемь. Дорогу туда Василий Васильевич знал хорошо.
Кругом ни души, ни звука, и лишь откуда-то издали до нашего слуха продолжал еще доноситься шум удаляющегося поезда. Но и он скоро смолк. В безоблачном небе стояла полная луна, щедро освещавшая белую, пахнущую пылью дорогу и проложенную рядом с ней пешеходную тропинку, по которой мы шли почти молча, лишь изредка перекидываясь двумя-тремя словами.
Скоро мы вошли в небольшой лес и от неожиданности остановились: в лесных зарослях было столько соловьев и так хорошо они пели, что трудно себе представить это. И мы долго стояли на залитой лунным светом и кое-где перерезанной черными тенями лесной полянке и молча слушали. А соловьи продолжали петь, словно подзадоривая друг друга; где-нибудь начинал один, и почти немедленно из другого места ему отвечал второй, но отвечал уже по-своему, на свой манер. Вслед за вторым начинал третий, четвертый… Происходило так, словно каждый во что бы ни стало хочет перещеголять своего соседа и потому запускает такие трели, начинает так щелкать либо свистать, что, думается, лучше уже и нельзя…
Я и раньше слышал соловьиное пение, но не обращал на него внимания. И о соловьях знал и судил больше по стихам и немногим романам, которые мне удалось прочесть, а отнюдь не по своим собственным наблюдениям. А тут вдруг такая встреча с соловьями!
— Ну и запузыривают же!.. — проговорил наконец Василий Васильевич. — Вот это да-а!..
Но как ни хорошо пели соловьи, нам надо было идти дальше. И мы пошли.
Екатерина Сергеевна Горанская, а также ее младшие сестра Наталья Сергеевна и брат Иван Сергеевич родились в семье зарубинского дьякона Сергея Яковлевича Горанского. Однако отец их рано умер, и все заботы по воспитанию детей легли на овдовевшую мать Елену Андреевну. Для нее это было делом весьма трудным и сложным, так как после смерти мужа она осталась почти без всяких средств к существованию. И если две ее дочери стали учительницами, то лишь потому, что она сумела определить их в Смоленское епархиальное училище: в этом учебном заведении дети некоторых священнослужителей содержались и учились бесплатно или наполовину бесплатно.
То же самое и с сыном Иваном. По бедности он не мог поступить в гимназию и потому вынужден был пойти в Смоленскую духовную семинарию, которую еще не кончил. Оставалось пробыть в семинарии еще два года, после чего ему предстояло стать священником. Однако молодой Горанский вовсе не хотел быть священником, в бога он не верил, семинарию и ее порядки ругал на чем свет стоит. Но уйти из нее пока никуда не мог. Не мог хотя бы потому, что шла мировая война, и, уйди он из семинарии, его тотчас же мобилизовали бы. А этого Иван Сергеевич тоже не хотел: так же, как и Василий Васильевич, он был решительным противником войны.
У семьи Горанских был в Зарубинках свой дом. Собственно, не дом, а простая хата, разделенная тесовыми перегородками на кухню-прихожую, крошечный зальчик и совсем небольшую комнатку, в которой спали сестры Горанские.
Для нас с Василием Васильевичем места в этом доме определенно не было. И мы — конечно, с согласия хозяев — оборудовали себе «квартиру» на чердаке. У слухового окна, дающего вполне достаточно света, чтобы читать и писать, поставили небольшой столик и две табуретки. Чуточку поодаль от столика прямо на земле, которой был засыпан потолок, разбросали две или три охапки соломы: это была наша постель.
Не знаю, кто первый придумал такое название, но только наше чердачное обиталище все сразу же стали называть не иначе как «верхотурьем». Вот на этом-то верхотурье и началась моя подготовка к поступлению в четвертый класс гимназии.
Руководил моей подготовкой Василий Васильевич Свистунов. Но заниматься только со мной для такого деятельного, энергичного человека, как Свистунов, было мало: оставалась уйма свободного времени, и он не мог допустить, чтобы оно пропадало даром. Поэтому Василий Васильевич начал давать уроки еще трем или четырем ученикам — на этот раз уже ради заработка, а не безвозмездно, как это было со мной.
Ученики его жили на довольно большом расстоянии как от Зарубинок, так и друг от друга. И очень часто случалось, что Василий Васильевич не успевал обойти их всех за один день, оставался у кого-нибудь ночевать и возвращался в Зарубинки только на второй день. Правда, Василий Васильевич давал уроки каждому из своих учеников не ежедневно и «расписание занятий» составил таким образом, что дня три в неделю он был все же совершенно свободен. В эти дни он из Зарубинок не отлучался.
Как только на верхотурье через окно проникало столько света, что можно было взяться за учебники, я уже сидел на табуретке за своим некрашеным столом и заучивал, готовил, запоминал то, что задано было Василием Васильевичем. Прекращал я свои занятия только вечером, когда становилось совсем темно.
В течение дня у меня было три перерыва — на завтрак, обед и ужин. Но перерывы короткие: если сложить их вместе, то они составят не более полутора часов.
Приходилось мне очень трудно, но я понимал, что иначе нельзя. Я должен был успеть сделать все, что надо, должен был во что бы то ни стало осилить все те предметы, которые значились в программе, причем осилить в очень короткое время: не более чем в три месяца. А предметов этих было так много, что даже от простого их перечня мне иногда становилось не по себе.
В самом деле, я должен был закончить арифметику (она в сельских школах проходилась не вся, не до конца) и приняться за изучение совершенно неведомых мне и потому особенно трудных предметов — таких, как алгебра и геометрия. А иностранные языки — латинский, французский, немецкий! Их целых три, и все три я должен учить одновременно. Был, конечно, и еще один язык — русский. И по русскому языку предстояло многое выучить, но по сравнению со всем остальным это казалось делом не столь уж трудным. Далее — история, и не только русская, но и древняя! А география? А так называемая естественная история, из которой я должен был усвоить бесчисленное количество сведений о минералах, о металлах, о животных и птицах, о строении человеческого организма и многое-многое другое? Наконец, закон божий. Правда, этот предмет нельзя было считать трудным. Наоборот, он легче многих других. Но я так не любил его, что из моей памяти немедленно испарялось все, что я только что прочел в учебнике этого самого закона божия! Тем не менее надо было знать и закон божий: хоть лоб расшиби, а знай и помни!
Василий Васильевич ревностно следил, чтобы я, по его выражению, не лодырничал, чтобы ни один час не пропадал у меня понапрасну. И однажды мне сильно досталось от него. А дело было так: я знал, что Свистунов ведет дневник; он не расставался с толстой записной книжкой в клеенчатом переплете, похожей на общую тетрадь, но форматом вдвое меньше тетради. Таких книжек он исписал много. Подражая ему, и я завел себе записную книжку и стал заносить в нее краткие записи по разным поводам. В одной из записей я посвятил несколько строк Арише. Когда Василий Васильевич — не знаю, случайно это было или преднамеренно, — прочел мою запись, то сразу же в очень резкой форме начал упрекать меня в том, что якобы я делаю все что угодно, но только не то, что должен делать. И закончил он так:
— Пока ты не сдал экзамены, пока не поступил в гимназию, забудь о своей Арише!.. Ее нет, она для тебя не существует. Понял?!
Я, разумеется, «понял». И Аришу мне пришлось «забыть». Да что Ариша! За все лето я не написал ни одной стихотворной строчки, хотя мне так хотелось иногда «пописать стихи»!
Василий Васильевич был прав, когда говорил, что я должен забыть Аришу, что она для меня не существует. Действительно, она таки не существовала для меня, а точнее — существовала не для меня: вскоре после того столь памятного для меня зарубинского лета она вышла замуж. Вышла не за моего соперника Ваню Глагола, которому я когда-то так завидовал, а за кого-то еще, и не куда-нибудь поблизости от отцовского дома, а в другую — Гнездиловскую волость. Эта последняя хоть и граничила с Осельской волостью, но, по тогдашним представлениям девушек, выходивших замуж, все же была уже чужой, если не сказать чужедальней, стороной.
Весть о замужестве я встретил не без огорчения, хорошо в то же время понимая, что поступить иначе Ариша и не могла. Она находилась в том возрасте, когда деревенские девушки уже серьезно думают о женихах. В деревне выйти замуж стремились как можно раньше, чтобы не остаться в вековухах. Девушек, которым едва-едва перевалило за двадцать, в нашей местности открыто и с пренебрежением называли перестарками. Замужество для перестарок было почти уже невозможно. Поэтому и Ариша не стала ждать и вышла замуж сразу же — за первого, кто посватался. А что же я? А я в ее глазах был всего лишь мальчишкой, на которого ни в чем нельзя положиться и ждать от которого тоже нечего. Все это было совершенно правильно. И все же образ девушки то и дело вставал передо мною, и я с большим волнением не раз повторял про себя некрасовские строки:
Мне казалось, что в своем стихотворении «Тройка» Н. А. Некрасов изобразил такую именно девушку, какой была Ариша. И я совсем не понимал некрасовского «проезжего корнета», который от столь хорошей девушки почему-то все же помчался «к другой». Другая разве могла быть лучше?
Время шло, и я как будто совсем уже позабыл об Арише. Но летом восемнадцатого года — жил я тогда в своей Глотовке — мне однажды очень захотелось увидеться с Аришей. «В последний раз, — думал я. — Но как это сделать?»
И чтобы меня не заподозрили в чем-нибудь дурном, я придумал: придя в ту деревню, в которой живет Ариша, сделать вид, что по делам ходил в Гнездиловский волисполком и на обратном пути зашел. «А впрочем, — решил я, — на месте будет видней: удобно будет — зайду, неудобно — пройду мимо дома».
И я отправился. В деревню я зашел не с того ее конца, который был обращен в сторону Глотовки, а с противоположного. У сидевших на крыльце баб спросил, где живет Ариша. При этом нарочито громко, но в то же время и как бы между прочим сказал бабам, что по делам был в Гнездиловке, а теперь вот возвращаюсь домой…
Мне указали нужную хату, и я робко вошел в нее. Ариша была дома. Я поздоровался с ней и тоже повторил выдумку о том, что якобы ходил по делам в Гнездиловку. Молодая хозяйка пригласила меня сесть, и я сел то ли на табуретку, то ли на скамейку, но так, что Ариша оказалась как раз напротив меня. Мужа Ариши не было дома. Поэтому у меня не было и того стеснения, которое могло проявиться в его присутствии, и я совсем свободно мог разговаривать с Аришей.
И вдруг я не то чтобы понял, а скорее почувствовал, что такой Ариши, какой она представлялась мне в моем воображении, никогда не было и тем более нет сейчас. Я выдумал ее сам. И только теперь это дошло до меня… Стало и грустно и неловко. «Зачем только я шел сюда?» — мелькнуло в голове.
Но раз уж пришел, надо о чем-то говорить. Разговор, однако, не клеился, был он таким будничным, тягучим, нудным, что лучше бы и не начинать его. А всего лучше — не приходить бы сюда. Все же я узнал, что у Ариши уже есть ребенок, что живет она «не хуже других», что хоть и трудно бывает, «да ведь нынче всем трудно»; ну а муж — он, конечно, не золото, однако же надо терпеть, у других мужья бывают и похуже…
Я просидел у Ариши не более получаса и, прощаясь с ней, не знал, что вижу ее в последний раз: вскоре Ариша умерла. Умерла совсем молодая, почти девочка, не успев ничего увидеть в жизни, ничего не взяв от нее…
Так окончилась история моего первого увлечения, первой моей привязанности. Я не говорю — первой моей любви, потому что не могу решить, была ли это любовь или нет. Может быть, и ее я тоже выдумал…
Ну а пока что я сидел на своем верхотурье в Зарубинках, заучивал немецкие и французские слова, решал алгебраические задачи, отыскивал на географической карте разные города, реки, озера, горные хребты…
В жаркие дни, когда на верхотурье становилось очень уж душно, я забирал свои учебники, спускался по стремянке вниз и шел на зарубинское кладбище. Оно находилось почти рядом, на пригорке, и почти все заросло деревьями и кустарниками, под тенью которых можно было отлично устроиться, улегшись или усевшись прямо на земле.
Могилы, особенно спервоначалу, сильно заинтересовали меня, потому что внешний вид их был необычен. В наших местах над могилой насыпали четырехугольный продолговатый холмик, ставили большой деревянный крест. Вот и все. А в Зарубинках — я увидел это впервые — на каждой могиле стоял небольшой продолговатый домик с двускатной крышей — домик, срубленный из тонких бревен и состоящий из четырех или пяти венцов. Надмогильные домики эти, особенно если смотреть на них издали, очень напоминали пчелиные ульи, расставленные на зеленой лужайке.
Я полюбопытствовал: для чего ставятся на могилах домики, что они обозначают? Мне объяснили, что христиане верят в бессмертие души: человек умирает, а душа его остается. Вот и ставят на могиле домик, чтобы в нем могла жить душа умершего. А то куда же ей, бесприютной, деваться?..
Я в то время мог уже отлично разобраться, что никакого бессмертия так называемой души быть не может, что все это придумано, хотя придумано не зря: человек никак не хотел и не хочет примириться с тем, что он смертен.
Приблизительно так я раздумывал на зарубинском кладбище, припоминая, очевидно, то, что когда-то говорил Василий Васильевич, или что-то прочитанное в книге. Несмотря, однако, на то, что я не верил в бессмертие души, домики на могилах не переставали интересовать меня. Я внимательно осматривал их и все почему-то искал, где же в них окна и двери. Но нигде не нашел даже намека на окна и двери. «Ага, — невольно подумал я, — значит, душа может жить и в потемках, а проникнуть в свой домик она способна прямо через стену… Любопытно…»
Однако я не мог подолгу раздумывать о посторонних предметах: не было времени. И, уйдя в какой-либо укромный уголок кладбища, я снова и снова брался за учебники. Надо мной, тихо качаясь, шумели березы и синело высокое-высокое небо; откуда-то доносилось пение птиц, теплый летний ветер ласково шевелил мне волосы… Но ничего этого я не должен был замечать, чтобы не отвлекаться от того главного, ради чего я приехал в Зарубинки. И я старался не замечать, хотя это было почти невозможно.
В середине лета мы с Василием Васильевичем переселились в старый дом зарубинского дьякона: сам дьякон с семьей только что переехал в новый дом, а старый отдал в наше распоряжение. Это было просто роскошно — целый дом для моих занятий! Правда, он основательно подгнил, скособочился; крашеный пол его очень уж прогибался и зыбился под ногами, штукатурка во многих местах отлетела, обои отстали от стен и висели клочьями. Но все же это был дом, который стоял к тому же в яблоневом саду. Чего же еще желать?
Осталась в доме и кое-какая мебель: два венских скрипучих стула и небольшой, весьма шаткий столик, на котором я сразу же разместил свои учебники, тетради, чернильницу.
В соседней комнате у стены стоял довольно широкий деревянный диван. Этому грубо сработанному и видавшему виды дивану было, по-видимому, очень много лет: весь он аж почернел от времени, весь рассохся и, когда я садился или ложился на него, начинал шататься и отчаянно скрипеть. Однако, увидев его, Василий Васильевич, не раздумывая, решил:
— Вот хорошо!.. На нем мы и спать будем.
— Да как же спать на голых досках? — робко возразил я. — Надо бы подстелить хоть сена или соломы.
Но мой учитель был непреклонен: ничего, мол, и так обойдемся.
Как раз в ту пору я по учебнику знакомился с историей древней Спарты. Известно, что спартанцы вели весьма суровый образ жизни, легко переносили всякие лишения и не искали никаких удобств. Вот и Василий Васильевич, ссылаясь на историю Спарты, начал убеждать меня, что и мы должны вести спартанский образ жизни. В таком случае зачем же, мол, нам какая-то подстилка? И без нее обойдемся. Подушки он тоже отверг:
— Не надо никаких подушек! Подложи под голову несколько учебников — вот тебе и подушка!
И мы стали жить «по-спартански».
Я не говорю уже о том, что спать на голых досках очень жестко, неудобно: с этим еще можно было примириться, как и со стопкой книг, положенных вместо подушки. Но… клопы!.. Отец дьякон оставил их в таком количестве, что они могли сожрать нас без остатка. Засыпать удавалось только под утро, когда становилось светло: при появлении света клопы, вволю напившиеся нашей крови, прятались по своим щелям. Но под утро в доме становилось очень и очень прохладно, и мы, ничем не прикрытые — Василий Васильевич отказался и от одеяла, — начинали замерзать. В результате вставали невыспавшиеся, разбитые.
Но Василий Васильевич все еще упорствовал.
— Это с непривычки, — утверждал он. — Привыкнем, и все пойдет по-другому. Надо, брат, закаляться…
Однако очень скоро он убедился, что «привыкнуть», по-видимому, нельзя. Спать мы стали на верхотурье, а занимался я все же в дьяконском доме: там было и светлей и просторней, чем на верхотурье.
Никаких «выходных дней» у меня не было. Но иногда Василий Васильевич все же давал мне передышку, хорошо понимая, что без этого нельзя. Все эти «передышки» я хорошо помню от первой до последней — так мало их было в течение лета.
Началось с того, что однажды в жаркий день, обращаясь к Ивану Сергеевичу и ко мне, Василий Васильевич предложил:
— А почему бы нам, ребята, не пойти выкупаться?
«Ребята» охотно согласились, и все мы тут же отправились за три версты от Зарубинок — в деревню Ла́торы, возле которой широко разлилось сверкавшее под лучами солнца озеро…
Однако первое купание едва не обернулось для меня большой бедою. Я вошел в воду и по очень ровному песчаному дну, постепенно понижающемуся, пошел по направлению к острову. Остров находился посреди озера, и был он весь в зелени от густой растительности, заполонившей его. Мне сильно хотелось посмотреть этот остров вблизи, а если можно, то и ступить на его берег. Но — увы! — вода почти уже закрывала мне плечи, и идти дальше становилось опасно. А плавать я почти не умел и поэтому не отважился пуститься вплавь, хотя полоса воды, отделявшая меня от острова, была не столь уж широка…
Стоя в воде по самые плечи, я руками начал волновать и будоражить воду, чтобы вспенить ее как можно больше. На языке глотовских мальчишек это значило
Все это промелькнуло в моей голове в одну секунду. И, поняв, какое лихо навалилось на меня, я готов был в крик закричать от отчаяния…
И вдруг — именно вдруг! — я почувствовал, как нечто твердое, но все же очень легкое плавно опустилось на мою правую ногу и осталось на ней. «Очки!» — с надеждой подумал я и, чтобы не «спугнуть» их, начал осторожно сгибаться, опускаясь в воду и направляя руку к предполагаемым очкам, чтобы сразу схватить их, пока они не «нырнули» куда-нибудь. И мне удалось это сделать! Я был несказанно рад, что все окончилось столь благополучно.
В другой раз мы отправились в Латоры поздно вечером: кому-то из нашей компании пришла в голову мысль о «купании при луне», и мы решили попробовать. Луна, катившаяся по небу чуть повыше линии горизонта, в самом деле сияла всем своим желтоватым диском, а вечер был удивительно теплый, даже душноватый. В Латоры нас влекло не только желание выкупаться под луной, но и нелепая, дурашливая затея «насолить» латорскому мельнику, напугать его, посмеяться над ним.
Суть в том, что водяная мельница в Латорах, приносившая большой для того времени доход, принадлежала человеку, у которого был также весьма обширный фруктовый сад, огород, пчельник. И как тут ни рассуждай, но подобное хозяйство нельзя было назвать иначе, чем хозяйством кулацким.
Впрочем, мы негодовали не потому, что владельцем мельницы был кулак — это в те годы встречалось часто, — а потому, что этот кулак-мельник был еще и учителем в местной школе. Подобное «совместительство» воспринималось нами — да и не только нами — как нечто совершенно ненормальное, недопустимое.
За все время, проведенное мною в Зарубинках, я ни разу не слышал, чтобы об учителе-мельнике кто-либо сказал доброе слово. Я не слышал даже, чтобы его называли по имени и отчеству или хотя бы по фамилии. Называли его лишь по прозвищу — Баромей. Мне не удалось тогда выяснить, в чем заключается смысл слова «Баромей». Но звучало это примерно так же, как если бы вместо «Баромей» сказать «Кощей».
Вот этому-то Баромею мы и хотели «насолить», хотя лично нам Баромей ничего плохого не сделал.
Всю дорогу мы шумно разговаривали. Каждый из нас придумывал то одну, то другую «кару» Баромею. Сошлись мы на том, что сначала выкупаемся, а потом незаметно (да и кто нас заметит, если все уже спят?) подойдем к мельнице, поднимем вверх заставки, закрывающие воду; вода хлынет на мельничное колесо, оно начнет вертеться, и мельница застучит, загремит, загрохочет…
— Вот всполошится Баромей, как услышит, что мельница заработала!.. — со смехом сказал кто-то из нас.
— Да он в одних подштанниках выскочит на улицу, — уточнили другие участники «лунного купания». — Как сумасшедший начнет метаться, пока не поймет, в чем дело…
Мы выкупались. Впрочем, мое купание было чисто символическим: я лишь вошел в воду, постоял несколько минут и сразу же обратно — на берег. Василий Васильевич и Иван Сергеевич пробыли в воде дольше, но все же довольно скоро и они были уже на берегу. Они, как и я, оделись и сразу же двинулись в сторону Зарубинок, как будто и не придумывали никаких козней для Баромея, когда шли сюда.
— А как же с Баромеем? — спросил я.
Ответил мне Василий Васильевич:
— Да что же с Баромеем?.. Ведь это же все шутка была. Баромей, конечно, человек нехороший. Но от нашего озорства ничего не изменилось бы… Мы бы только себя показали: вот, мол, какие мы молодцы-удальцы, вот, мол, на что мы способны…
Я уже и сам хорошо понимал всю нелепость нашей «страшной мести» и все же отчасти жалел, что она не совершилась: ведь как интересно могло быть! Впрочем, в конце концов я удовольствовался тем, что мы хотя бы только мысленно, заочно, но все же наказали Баромея.
Однажды, собираясь к своим ученикам, которым он давал уроки, Василий Васильевич пригласил и меня пойти вместе с ним по его «приходу», как он говорил иногда в шутку. Расчет у моего учителя был такой: сразу же мы направимся к ученику, который живет дальше всех других; там Василий Васильевич даст ему урок, там же мы и заночуем. А утром двинемся в обратный путь, но уже по такому маршруту, чтобы за день поочередно побывать у всех других учеников и к вечеру вернуться в Зарубинки. Так это все и было. Ночевали мы в доме то ли небогатого помещика, то ли богатого хуторянина по фамилии Гаевский. А утром подругой дороге пошли в обратном направлении.
Такие «походы» (правда, их было немного, всего два или три) вносили известное разнообразие в мою монотонную жизнь. Поэтому я всегда с большой охотой принимал в них участие. Но они отнюдь не освобождали меня от моих каждодневных, чертовски надоевших мне занятий. Я обязательно брал с собой учебники и раскрывал их каждый раз, как только мы где-либо останавливались хотя бы на час или два. Не пропадало и то время, которое мы проводили в дороге. Шагая со мной рядом, Василий Васильевич обычно проверял мои знания. Если на его вопросы я отвечал неверно, он поправлял меня, если знал что-либо нетвердо, он терпеливо и настойчиво добивался, чтобы я усвоил все как следует.
Иногда обычные его объяснения ничего не давали: я все-таки что-то путал, чего-то никак не мог запомнить. В таких случаях Василий Васильевич придумывал самые хитроумные, самые замысловатые формы объяснения, и, смотришь, цель достигалась!
Однажды мы с Василием Васильевичем провели два дня у его родителей в селе Новая Рудня — волостном центре Рославльского уезда. Утром мой учитель предложил мне:
— Пойдем немного прогуляемся!
При этом он сунул себе в карман синенькую тетрадочку, в которую я обычно вписывал незнакомые немецкие слова, чтобы потом их заучивать. И как только мы вышли на дорогу, мой учитель начал проверять, насколько хорошо я запомнил вписанные слова. Оказалось, что многие я знаю отлично. Но были и такие, которые я знал неважно, неверно произносил их, путал с другими словами. Однако я хорошо усвоил и эти слова после того, как Василий Васильевич заставил меня по нескольку раз повторить каждое из них.
Все же оставалось одно слово, которое я никак не мог запомнить, а вернее, не мог удержать в памяти. Этим словом было немецкое
— Ну как же ты, голова садовая, не можешь запомнить? — начал он. — Ведь это же совсем просто, надо только вдуматься и чем-то приметить это слово. Давай попробуем так: слово
—
— Ну вот видишь, — продолжал Василий Васильевич, — вторая часть слова
И действительно, когда после этого Василий Васильевич спрашивал меня, как-де по-немецки слово вероятно, я моментально вспоминал «была свинья лихая», «переводил» эту фразу на немецкий язык и безошибочно отвечал: варшайнлих.
С тех пор прошло почти пятьдесят пять лет, я успел перезабыть многие сотни немецких слов, которые когда-то знал, но слово
Не таким сложным и замысловатым способом, но все же очень по-своему объяснял Василий Васильевич, что такое отрицательная величина. Это было, когда я только что начал изучать алгебру и никак не мог представить, как понять число, ну, скажем,
— Предположим, у тебя в кармане есть пять рублей твоих собственных денег. Это будет число —
Объяснение, может быть, и элементарное, неточное, но все же оно очень помогло мне составить представление об отрицательных величинах, освоиться с ними.
Учителем Василий Васильевич был первоклассным. Даже те ученики, которых обычно считают неспособными, учились у него хорошо.
После того как Василий Васильевич обошел весь свой «приход», побывал у всех своих учеников и мы находились уже верстах в восьми от Зарубинок, он неожиданно предложил мне:
— Тут недалеко живет один поэт. Хочешь, зайдем к нему?
Не знаю, когда и из каких источников Василию Васильевичу стало известно об этом «одном поэте», но он уже был осведомлен даже о том, что зовут поэта Яковом, а фамилия Макалинский и что у него есть своя книжка.
Я сразу же согласился, потому, что, по моим соображениям, не всякому дано встретиться «с живым поэтом». И раз представляется такой счастливый случай, то его никак нельзя упускать.
И мы, свернув с дороги, пошли искать тот «поэтический уголок», где живет пока еще неизвестный мне поэт Яков Макалинский. А в том, что уголок должен быть действительно «поэтическим», красивым, живописным, я нисколько не сомневался.
Я в то время не считал уже, как это было со мной в сельской школе, что все поэты давно-давно умерли и что новые еще не появились. Наоборот, я понимал, что «живые поэты» есть, о чем можно было судить хотя бы по газетам и журналам, где изредка печатаются стихи. Однако же я не знал ни одного из них ни по стихам, ни хотя бы только по фамилии. Мне были неизвестны даже такие крупные поэты, как Александр Блок, Валерий Брюсов, Иван Бунин, не говоря уже о других. Поэтические сборники до деревни не доходили, а в школьные программы, в том числе и в программы гимназий, современная литература не включалась. Вот почему встреча с настоящим поэтом, каким, по моим соображениям, был Яков Макалинский, потому что у него уже есть своя (настоящая, печатная) книжка, казалась мне крайне интересной, даже знаменательной.
Но в «настоящем поэте» Якове Макалинском я почти сразу же разочаровался, по-видимому, по той причине, что хотел и предполагал увидеть нечто необыкновенное, даже, может быть, чудесное… А вышло все наоборот.
Прежде всего показалось странным, что дом Якова Макалинского стоит посередине большого огорода, засаженного картошкой и обнесенного со всех четырех сторон самой что ни на есть обыкновенной изгородью из жердей. На огороде я заприметил несколько гряд, на которых росли капуста, огурцы, морковь, а возле изгороди были посажены кусты черной и красной смородины. Но ни на самом огороде, ни поблизости от него нет ни деревца, ни какой-либо речушки, ни пруда. Местность была настолько непривлекательной, «непоэтичной», что не верилось, будто здесь может жить поэт. Да и дом у Макалинского был старый, неприглядный и, по-видимому, неуютный. Собственно, это был не дом, а две хаты, соединенные сенцами и стоящие под одной крышей.
Насторожило меня и то, что поэта мы встретили не с пером в руках, а с лопатой. Он — человек лет сорока пяти, с редкой подстриженной бородкой — уныло стоял возле кустов смородины и то ли что-то перекапывал, то ли выкапывал. Одет он был по-городскому, но пиджак его и брюки были сильно заношены и помяты, а башмаки истоптаны.
Кто он был, этот Макалинский, хуторянин или разорившийся помещик, у которого ничего не осталось, кроме огорода и старого дома, об этом я ничего не узнал ни тогда, ни после. Но внешний вид Макалинского и та обстановка, в которой он жил, никак не гармонировали с тем представлением о поэте, что сложилось у меня еще в школьные годы.
Подойдя к Макалинскому, мы поздоровались. Василий Васильевич назвал себя, а про меня, кажется, сказал, что я тоже пишу стихи. Хозяин пригласил нас пройти в дом и сам пошел вперед, как бы показывая нам путь. В сенцах он повернул налево.
— Здесь у меня чистая половина, — сказал он. — Идемте сюда.
В чистой половине я увидел крашеный пол и обои на стенах. Но обстановка показалась мне все же не такой, какая должна быть у поэта: самый простой обеденный стол, какие можно встретить в любой крестьянской хате, стоявший в красном углу — под образами, деревенского типа скамья, табуретки.
Мы уселись у стола, и Макалинский начал угощать нас красной смородиной. Мы, попробовав этой ягоды, попросили Макалинского прочесть свои стихи. Он достал с полки черную папку, в которой оказались большие двойные листы линованной писчей бумаги, сплошь заполненные стихами. «Живой поэт» прочел по рукописи два стихотворения и умолк. Мы попросили прочесть еще что-нибудь. Он прочел еще одно…
Я не преминул поинтересоваться и тем, какой почерк у Макалинского, потому что был уверен: настоящие поэты всегда пишут очень неразборчиво. Такое мнение создалось у меня после того, как в книгах я увидел воспроизведение почерка Н. А. Некрасова, а также некоторых других классиков — поэтов и прозаиков. Почерк Макалинского не был неразборчивым: я мог читать рукопись сразу, без всякой задержки. Это обстоятельство тоже казалось мне признаком того, что, может быть, Макалинский — поэт ненастоящий или в крайнем случае не очень настоящий. К тому же и стихи его (хотя мы и расхваливали их, чтобы не обидеть автора) мне не понравились. Они пролетели мимо, не затронув во мне ни одной струнки. Я даже не мог бы сказать, о чем они написаны: в них не было ничего конкретного, ощутимого, а все какие-то очень скучные рассуждения о земле, о небе, о вселенной, о боге…
Несмотря, однако, на некоторое разочарование, я в конце концов все-таки уходил от Макалинского с сознанием, что побывал у поэта, может статься, и не очень интересного, но у поэта. А если мне не понравились его стихи, так это могло быть потому, что я чего-то не понял.
Несколько месяцев спустя в Смоленске я зашел в книжную лавку Егорова, который торговал исключительно старыми, подержанными учебниками. И там увидел, что весь угол завален книгой стихов Якова Макалинского, которую сгрузили прямо на пол. Я взял один экземпляр этого «издания автора», полистал, подумал и решил купить. Правда, книга стоила один рубль, и мне жаль было отдавать его. Но тут уж такое дело — книга знакомого автора, того пока единственного «живого поэта», с которым я сидел за одним столом.
Я самолично переплел купленную книгу, много раз пытался читать ее. Но все стихи были такие же неопределенные, беспредметные, скучные, как и те, что Макалинский читал нам с Василием Васильевичем у себя дома. Вскоре я потерял всякий интерес к стихам Макалинского и к нему самому, решив про себя, что настоящим поэтом он все-таки не был.
В первой половине августа мы с Василием Васильевичем поехали в Смоленск на экзамены. Я держал их в гимназии Ф. В. Воронина, которая находилась в Солдатской слободе на Выгонном переулке.
Как и следовало ожидать, я очень волновался, нервничал, беспокоился — боялся, что провалюсь. От этой боязни всячески отвлекал меня Василий Васильевич, стараясь внушить мне, что все будет хорошо и что я не должен ничего пугаться. И действительно, это меня до известной степени успокаивало, и я начинал верить в добрые предсказания своего учителя. Когда я побывал на экзамене по географии — этот экзамен был первым, — то даже возгордился своими знаниями: до такой степени смешно и нелепо отвечал один из экзаменующихся на вопросы экзаменатора. Экзаменатор спросил:
— Скажите, что вы знаете о реках Северной Америки?
И экзаменующийся бухнул:
— Реки Северной Америки теряются в песках Азии.
Раздался дружный хохот присутствующих. Рассмеялся и я: мне никогда и в голову не могло прийти, что с такими знаниями можно держать экзамен; я-то уж конечно такой глупости никогда не сказал бы… И мне было приятно почувствовать, что я не на последнем счету… И это придало мне смелости.
Словом, я оказался на высоте: экзамены сдал хорошо. Подкачал лишь по закону божию: получил тройку, и даже не просто тройку, а с минусом. Это, впрочем, нисколько не помешало тому, что я был зачислен учеником четвертого класса «Частной, со всеми правами правительственных, гимназии Федора Васильевича Воронина в городе Смоленске» — так официально называлось учебное заведение, в которое я поступил.
Но радость моя заключалась не только в этом. Василий Васильевич сообщил мне и еще одну приятную новость: он разговаривал с владельцем гимназии и ее директором Ф. В. Ворониным, и тот обещал, что никакой платы за обучение брать с меня не будет. Это было очень щедро и великодушно с его стороны: как-никак, а годовая плата за обучение составляла около ста рублей. И достать такие деньги я нигде не смог бы.
Что же касается средств, на которые я должен был жить, то тут на помощь мне пришел М. И. Погодин: он добился того, что Ельнинская земская управа учредила стипендию в сумме двадцати рублей в месяц. Стипендия предназначалась для ученика, который лучше всех окончил земскую школу и поступил в среднее учебное заведение, чтобы продолжать образование. Эту-то «погодинскую стипендию» я и стал получать со дня зачисления в гимназию.
Сложилось все так хорошо, что лучшего и желать было нельзя.
После экзаменов Василий Васильевич начал обмундировывать меня. Он заказал портному (и тот сшил в два или три дня) форменные гимнастерку и брюки; в магазине были куплены новый гимназический ремень с широкой блестящей пряжкой, а также новая форменная фуражка с гимназическим гербом на ней и ботинки. Что касается шинели, то ее — подержанную — пришлось купить на толкучке: заказывать новую не было времени, да и стоила она дорого. Но и купленная на толкучке шинель оказалась великолепной, если не считать, что была она мне великовата и что подкладка в одном месте прорвалась. Но зато какое добротное сукно! И какого цвета! По цвету шинель походила на генеральскую! А белые металлические пуговицы на ней, пришитые в два ряда, хоть и были изрядно поцарапаны, но все же блестели так, что хоть глаза отводи…
Когда я надел все это добро на себя, то даже сам удивился, я это или не я?.. До того все было необычно!..
После того как с обмундированием все было покончено, Василий Васильевич повел меня за Днепр. Там на Базарной площади в книжной лавке Егорова мы купили по дешевке комплект учебников, необходимых в четвертом классе гимназии, учебников, уже бывших в употреблении и потому достаточно потрепанных, но все же еще вполне пригодных. Таким образом, я был обеспечен всем, что требовалось.
Остается добавить, что жить я должен был на квартире некоего Ивана Корнеевича Корнеева, работавшего на железной дороге. Столоваться должен был также у него, полностью отдавая ему свою стипендию.
До начала занятий в гимназии оставалось дня четыре или пять. У меня, таким образом, было время, чтобы съездить к отцу и матери в Глотовку, где я не был все лето. Вечером Василий Васильевич проводил меня на вокзал, посадил на поезд… А на другой день он должен был уехать и сам, чтобы поспеть к началу занятий в свою сибирскую школу.
Пятнадцатого августа (по старому стилю) я с душевным трепетом впервые переступил порог «воронинской академии», как в шутку называли гимназию Ф. В. Воронина, переступил как уже полноправный ее ученик. И, вероятно, можно сказать, что с этого дня в моей жизни наступил какой-то период. Я не знал еще, каким он будет, что он принесет мне, но чувствовал, что все теперь должно пойти как-то по-другому.
Когда я писал, а затем и печатал в «Новом мире» свои «Автобиографические страницы» и рассказывал в них, как много сделал для меня М. И. Погодин, то это хоть и были воспоминания о годах и событиях, ушедших в прошлое далеко-далеко, но в то же время эти года и события представлялись мне и не столь уж далекими, поскольку Михаил Иванович был жив, ходил вот по этой самой земле, дышал вот этим воздухом, видел над собой вот это высокое небо. Поэтому и все то, что он сделал в своей жизни, казалось, находилось рядом с ним, не отдалялось от него. Ведь он даже читал мои «Автобиографические страницы», напечатанные в журнале, и, таким образом, все, что было в давние годы, словно бы снова приближалось во времени и к нему, и ко мне тоже.
Но вот теперь я остро чувствую, как далеко, как навсегда безвозвратно ушли те годы. Далеко и безвозвратно потому, что и сам Погодин ушел от нас столь же далеко и столь же безвозвратно.
Он — в возрасте восьмидесяти восьми лет — умер в Боткинской больнице рано утром 18 августа 1969 года.
Его положили в больницу, чтобы сделать в общем-то не очень сложную и неопасную операцию. Но оперировать все же не стали: врачи пришли к выводу, что он умрет на операционном столе, потому что сердце у него износилось до предела. Вывод был совершенно правильный: М. И. Погодин умер на третий день после того, как его привезли в больницу, умер именно потому, что сердце перестало работать.
На похороны сошлось и съехалось много народу. Приехали представители и от Смоленской области. И многие из провожавших его в последний путь говорили, как много добра сделал людям покойный Михаил Иванович, какую добрую память оставил он о себе. Здесь достойно упомянуть о том, что у гроба М. И. Погодина кто-то из его друзей прочел письмо учительницы из Спас-Деменска Натальи Ивановны Макаровой. Макарова с душевной благодарностью писала, как Погодин помог ей выйти в люди, как она, выросшая в бедности девочка-сирота, стала учительницей.
На экзаменах в сельской школе он, заприметив эту бойкую, смышленую, сообразительную девочку, сказал учительнице:
— Вот ее бы надо определить в гимназию. Она обязательно должна учиться дальше. Из нее выйдет толк…
Михаил Иванович не только выразил это свое пожелание, но и реально помог «бойкой и смышленой девочке» поступить в ельнинскую гимназию, нашел способ и материально обеспечить ее на время учения.
У гроба М. И. Погодина было прочитано только одно это письмо, письмо учительницы Натальи Ивановны Макаровой. Но я уверен, что существуют многие десятки и сотни других писем, как написанных, так и не написанных, — писем, принадлежащих другим людям, которых Погодин тоже когда-то заметил, кого он поставил на ноги, кому он помог выйти в люди…
В «Литературной газете» я напечатал нижеследующий некролог:
М. И. Погодин принадлежал к той группе русской интеллигенции, которая никогда не отгораживалась от народа, которая, наоборот, считала своим долгом служить ему, шла к народу, чтобы помогать ему всем, чем только можно.
Я помню Михаила Ивановича с детских лет, когда учился в сельской школе. Уже тогда молодого Погодина знали весь Ельнинский уезд, вся Смоленская губерния — знали большие и малые, знали крестьяне и крестьянки, знали учителя, врачи, агрономы. При жизни Погодина, вероятно, многие сотни и тысячи людей лично побывали у него: к нему шли с жалобами, с просьбами или просто за советом. И никто не уходил от него безрезультатно. Несколько лет подряд Михаил Иванович работал в Ельнинской земской управе, руководя народным образованием. И если в деревнях ежегодно появлялись десятки новых школ, то все это по инициативе Погодина, все это его заботами и стараниями.
Но Погодин не только строил школы, не только давал крестьянским детям возможность учиться грамоте — он отыскивал среди них наиболее способных и талантливых и выводил их в люди. Тут я мог бы назвать многих учителей, инженеров, профессоров, которые заняли в жизни свое место только потому, что на помощь им пришел Погодин. Но назову хотя бы одного себя. Я не могу представить, кем бы я был сейчас, если бы не Михаил Иванович…
После Октябрьской революции Погодин работал во многих местах: в сельской школе, в библиотеке, в институте. Но больше всего сил и времени он отдал работе в различных музеях. Некоторые из них были созданы по его инициативе. Михаил Иванович был отличным музейным специалистом и крупным знатоком русской старины. И, несомненно, своей работой, своими находками он сделал большой вклад в сокровищницу русской культуры.
До самой смерти Погодин продолжал собирать предметы и документы русской старины, предметы одежды и быта крестьян Смоленщины и многое другое, намереваясь передать все это в «Погодинскую избу», то есть в находящееся в Москве, на Погодинской улице, хранилище древностей, собранных в свое время его знаменитым дедом.
У Михаила Ивановича Погодина не было никаких высоких чинов и званий. Но всей своей жизнью, всеми своими делами он, несомненно, заслужил то, что люди долго-долго будут помнить о нем и не раз повторят его имя с уважением и любовью.
Да будет тебе пухом земля, дорогой Михаил Иванович!»
М. И. Погодина похоронили на Новодевичьем кладбище. Урна с его прахом зарыта недалеко от той могилы, где покоятся останки его деда — Михаила Петровича Погодина.
Уже на одном из первых уроков меня постигла неудача: я получил единицу по географии, получил за то, что, подойдя к «немой» географической карте, не мог попасть указкой в кружки, обозначавшие собой города Калугу и Екатеринбург. Единица была явно несправедливая: мне поставили ее не за плохое знание предмета, а за мою близорукость. Я просто не видел тех самых кружков, в которые должен был попасть концом длинной указки. А сказать об этом учителю не посмел. Тем не менее я чувствовал себя опозоренным: не с единицы надо бы начинать учебный год, в особенности мне — ученику, которого освободили даже от платы за обучение, полагая, что учиться он будет хорошо. А тут вот какая штука…
Меня, однако, угнетала не только эта злосчастная единица — балл, которого у меня впоследствии никогда не было, как не было и ни одной двойки. Еще больше угнетало чувство одиночества, в полной мере испытанное мной, по крайней мере, в первые недели пребывания в гимназии.
Мои одноклассники были детьми из разных семей: и тех, которые на социальной лестнице стояли довольно высоко, и тех, что находились пониже или даже гораздо ниже. Однако ниже меня никого не было. Не удивительно поэтому, что в классе меня как бы не замечали. Во всяком случае, у моих сотоварищей не было ни малейшего желания сблизиться со мной и тем более подружиться.
Ну а об учителях и говорить нечего. По-своему, они, вероятно, были отнюдь не плохими людьми. И преподавателями тоже неплохими. Но отношение к ученикам у них было только официальное, только чисто служебное: они в определенные часы проводили свои уроки, проверяли познания учащихся, ставили отметки, определяли, что следует выучить к следующему уроку… На этом все и кончалось. Словом, между преподавателями и учащимися лежала та «полоса отчуждения», переступать которую решались очень немногие.
Одиноким, неустроенным я чувствовал себя и после того, как возвращался из гимназии. Дело в том, что мой квартирный хозяин Иван Корнеевич Корнеев, или попросту Корнеич, как называл его я, жил в Смоленске бобылем. Работал он на железнодорожном узле. Но, кроме того, содержал еще и мелочную лавочку, помещение которой примыкало к его квартире, находившейся в доме Редькина, на углу Георгиевского переулка и Георгиевской улицы. Зачем ему нужна была эта лавочка, я не понимал. Но Корнеич упорно держался за нее, хотя торговать в то время становилось почти уже нечем и прибыль от торговли была самая ничтожная, если была вообще.
На работу мой хозяин уходил обычно вечером. Так что ночь я проводил абсолютно один в пустой, неуютной и темной квартире. И веселого в этом ничего не было…
А утром, возвратясь с работы, мой Корнеич также «забывал» о моем существовании, так как занимался исключительно своей лавочкой и покупателями, приходившими, чтобы купить хлеба либо бутылку керосину… А там — после двух-трех часов отдыха опять на работу. И так день за днем, день за днем. Корнеич не оставлял себе времени даже на то, чтобы приготовить какую-либо еду. Поэтому наше с ним меню чаще всего ограничивалось чаем, который мы пили с черным хлебом. И пока меня опекал Корнеич, не было, кажется, ни одного дня, когда бы я чувствовал себя вполне сытым.
Вероятно, от одиночества, оттого, что город встретил меня столь недружелюбно, я затосковал по родным местам. Никогда еще так сильно не влекли меня эти родные места, родная деревня, друзья-товарищи, оставшиеся там, как в ту, на редкость теплую и солнечную осень пятнадцатого года. Когда я оставался один, а это бывало каждодневно, то буквально не знал, куда деваться, что сделать, чтобы забыть эту, не дававшую мне покоя «тоску по родине».
Чтобы хоть как-то утихомирить ее, я стал ходить на вокзал — провожать поезда, отправлявшиеся в нашу сторону. И от этого мне становилось немного легче: как будто с тем поездом, который только что ушел, с теми людьми, которые только что уехали, отправился и я сам, отправился хотя бы только мысленно. А потом, не удержавшись, я надумал побывать в деревне уже на самом деле, вполне реально, а не только в собственном воображении. Правда, это была не родная моя деревня: отправиться в родную я не мог потому, что нельзя было пропустить занятия в гимназии, а также потому, что откуда же я мог взять деньги на поездку? Но все же это была деревня, деревня настоящая, та самая, на которую мне хотелось хотя бы только посмотреть.
Словом, в одно из теплых и погожих воскресений я надумал пойти за город. Смоленск я знал еще плохо, и мне было неведомо, в каком направлении нужно идти, чтобы кратчайшим путем попасть в какую-либо деревню, расположенную поблизости от Смоленска. Расспрашивать же я не любил и не хотел: мне казалось, что если я стану расспрашивать, то люди узнают мою тайну, поймут, зачем мне нужна деревня, и жестоко посмеются надо мной. Поэтому я решил осуществить свой план, не прибегая ни к чьей помощи.
Я начал танцевать от той самой печки, от которой не раз уже танцевал, когда мне требовалось разыскать какую-либо улицу: пришел в центр города — к знаменитым смоленским часам — и оттуда начал спускаться вниз, к Днепру, а там по направлению к вокзалу. Чтобы не заблудиться, я шел, ориентируясь на трамвайные рельсы, — так я ходил и на вокзал. Мне было известно, что вблизи вокзала трамвайный путь разветвляется на улицу под названием Покровская гора. Покровской горой город и заканчивается, дальше уже начинается самое обыкновенное поле или там луг.
Действительно, пройдя Покровскую гору снизу вверх, миновав большой военный госпиталь, расположенный за высокой оградой с левой стороны улицы, и больницу — с правой, я почти сразу же очутился вроде бы на каком-то большом лугу, заросшем редкими кустами ивы и орешника и кое-где ольхой и березкой. Я шел все прямо и прямо, шел, куда вела пыльная дорога, начавшаяся от замощенной булыжником Покровской горы. Шел я медленно — торопиться было некуда, — внимательно рассматривая все, что встречалось на пути, будь то прохожий или проезжий или какой-нибудь незамысловатый кустик у дороги. Пока я находился еще недалеко от города, мне встречались почти только одни солдаты. Они — в одиночку или группами — то шли мне навстречу, то лежали или сидели недалеко от дороги, расположившись прямо на земле, на почти увядшей осенней траве. В иных местах — в речонке либо в озерке — солдаты стирали свое белье и тут же развешивали его на кустах сушиться.
Меня сильно интересовали эти и молодые и уже немолодые люди, одетые в солдатские шинели и обутые в солдатские сапоги. Я как будто бы даже знал их, ведь почти все они из деревни. Но тут они выглядели совсем по-другому, не по-деревенски. Они познали что-то такое, чего я не мог себе и представить, они видели войну, они испытали ее на себе. Словом, эти деревенские люди стали совсем иными, чем те, которых я знал раньше.
Поэтому мне очень и очень хотелось поговорить с солдатами, узнать хотя бы немного, что это за люди, послушать их рассказы о войне, о фронтовой жизни, понять, что они думают и чувствуют…
И я, свернув с дороги влево, подошел к одной из групп, расположившейся возле молодой березовой рощицы. Всего их было человек семь. Одни сидели на земле, обняв колени руками, другие лежали в самых различных позах. И лишь один стоял, повернувшись лицом к товарищам, и о чем-то говорил.
— Здравствуйте!.. Можно мне побыть с вами? — спросил я, подойдя к солдатам. Спросил и сразу же понял, что вышло как-то неловко. Это было видно по тому хотя бы, что мне никто сразу не ответил. И только, может быть, через минуту один из сидевших на земле, оглядев меня с ног до головы, сердито сказал:
— А чего тебе, гимназисту, делать-то с солдатами?! Мы ведь грязные и вшивые… Так что лучше шел бы ты куда идешь!
И говоривший отвернулся от меня.
Я понял, что солдаты приняли меня за барчука и что барчуков они очень не любят. Тем не менее я был и разобижен на них, и огорчен тем, что так неудачно закончилась моя попытка…
Деревню на своем пути я встретил, лишь пройдя от Смоленска верст пять, а то и семь. Деревня как деревня. Самая обыкновенная, каких тысячи. Но она чем-то напоминала мне родную деревню. И я то ли чувствовал на самом деле, то ли старался внушить себе это чувство, чтобы оправдать свой приход сюда, будто именно этой деревни мне и не хватало, будто только в ней мне непременно нужно было побывать.
Я неторопливо прошел по улице мимо стоявших по обе стороны потемневших от времени хат с соломенными крышами; исключение составляли лишь две-три, покрытые щепою. Навстречу мне пробежал босоногий мальчишка лет семи с большим красным яблоком в руке. У колодца седобородый старик, обутый в лапти, поил рыжего с белой лысиной коня. За изгородью в чьем-то огороде стояла большая развесистая рябина, сплошь увешанная оранжево-красными гроздьями ягод. На фоне осеннего, но безоблачно-голубого неба она казалась особенно красивой. Проходя мимо хаты с полуоткрытым окном, я жадно вдохнул запах деревенского ржаного хлеба, вероятно только что вынутого хозяйкой из печи…
Все, чем встретила меня деревня, было мне хорошо знакомо. И в ином случае это, вероятно, нисколько не задело бы меня. Но тут все это как бы возникало специально для меня, для того, чтобы утихомирить мою грусть, чтобы утолить мою жажду видеть родные места… И в самом деле на душе у меня становилось спокойней, словно я, находясь в этой деревне, и впрямь соприкоснулся с родными местами.
Обратно я возвращался уже не по улице, а обходя деревню со стороны огородов. Где-то недалеко от нее я вырезал себе на память ольховую палку и, размахивая своей немудрой поделкой, зашагал по направлению к Смоленску.
Кажется, в тот день я дал себе зарок, что не буду жить в городе, не буду, даже окончив гимназию. А в том, что я ее окончу, у меня тогда не было никаких сомнений.
Я не выполнил этого своего зарока, но душевная привязанность к деревне, любовь к ней остались у меня навсегда.
Постепенно я все же стал привыкать к городу, к его порядкам, к своему положению в нем. И в гимназии я уже не чувствовал себя чужим и одиноким. Мои одноклассники, за исключением очень немногих, стали относиться ко мне вполне доброжелательно. А с одним из них, Сергеем Поповым, я вскоре даже подружился.
Сергей Попов так же, как и я, относился к той категории учеников, которых обычно называли несостоятельными либо просто бедными, хотя от платы за обучение Ф. В. Воронин его не освободил. Он рано лишился отца и матери. И его воспитывали две тетки, учительствовавшие в деревне Чуи Смоленского уезда.
Мой новый друг оказался человеком живым, смышленым, разбитным и хитроватым. Он знал, казалось, все на свете. Это он мне рассказывал о языке эсперанто; он учил меня переплетать книги; он наставлял меня, как самому сделать батарею и провести у себя дома в деревне электрическое освещение. И часто в житейских делах Попов был куда опытнее меня и не раз давал мне советы, как лучше поступить в том или ином случае.
По вечерам, а чаще всего днем в воскресенье Сергей Попов заходил за мной, и мы отправлялись путешествовать по Смоленску. Нас мало привлекал центр города: через центр мы ходили в гимназию и потому довольно хорошо знали его. Куда интересней были малоизвестные улочки и переулки, чаще всего немощеные, каких в Смоленске было немало. Они то сходились, то расходились в разные стороны, то круто поднимались в гору, то лежали глубоко внизу, похожие на овраги, то, поднявшись наверх, проходили почти у самого обрыва. И нам с Поповым доставляло особое удовольствие обследовать эти улицы и переулки, взбираться на какие-то холмы и насыпи, осторожно, чтобы не покатиться кубарем, спускаться вниз, залезать на крепостную стену, идти по ней от башни к башне и сидеть, отдыхая, на самом верху башни.
В Лопатинском саду мы подолгу простаивали на высоком крепостном валу, глядя вниз на виднеющийся вдали широкий и глубокий Днепр, каким он был тогда в Смоленске, на Заднепровье, на весь тот необъятный простор, который открывался перед нами и который, казалось, звал нас куда-то — в неведомое, неизвестное, но желанное…
Один раз наша с Поповым прогулка окончилась весьма неприятно для меня. Вечером мы с Соборного двора спускались вниз. Начинало морозить, образовался гололед, Поскользнувшись, я упал, пропахав правым коленом жесткую землю. Колено, правда, не пострадало, но правая штанина оказалась разорванной: видать, сукно, из которого портной пошил мои форменные брюки, было порядочно-таки гниловатым.
Я очутился в совершенно безвыходном положении: вторых брюк у меня не было. А починить эти казалось невозможным: все равно будет видно, что брюки залатаны, и в гимназию в таких брюках не пойдешь. Но Попов все же настойчиво советовал мне, чтобы я завтра же (а завтра — это воскресенье) пошел к портному. И я пошел, не веря, впрочем, в успех.
Портной, живший на той же Георгиевской улице, где и я, отнесся ко мне очень сочувственно, чего я, по правде, никак не ожидал от человека, который видит меня в первый раз. Он посмотрел на порванную штанину и сказал:
— Ну что ж, попробуем… Снимите ваши брючки, молодой человек, и посидите вон там за ширмой, пока я буду тут колдовать над ними.
Я повиновался. Я совершенно изнывал от ожидания, от неизвестности, будет ли толк или нет, просидел за ширмой часа два или три. Наконец портной, за все время моего сидения не сказавший ни одного слова и только бубнивший что-то себе под нос, позвал меня:
— А ну-ка идите, молодой человек, наденьте ваши брючки, и мы посмотрим, что у нас вышло…
А вышло отлично: портной так заделал порванное место, что никому и в голову не могло прийти, что брюки были когда-либо порваны. Старательно заштопанные и выглаженные, они выглядели совершенно как новые.
— Спасибо вам, — сказал я портному. — А то я просто не знал, как и в чем пойду завтра в гимназию.
— Да я-то сразу смекнул, в чем дело, — ответил мне портной. — Ну вот и сделал. Как же было не сделать?.. Носите на здоровье.
За работу я заплатил рубль, который пришлось занять у Корнеича.
Случай с брюками показал мне, что я должен быть осторожным буквально во всем и всегда. Иначе в моем положении может случиться непоправимое даже из-за пустяка.
Но как я ни старался не попадать в неприятные истории, все же не мог уберечься от них. А одна такая история едва-едва не кончилась совсем уж печально.
В один из ноябрьских дней наш четвертый класс сговорился в знак протеста уйти с урока математики. В чем заключался этот протест, какими своими действиями преподаватель взбудоражил весь класс, я сейчас припомнить не могу. Но не думаю, что это было чем-то серьезным. Однако ученики решили «протестовать».
Злополучный урок был последним уроком того дня. И начаться он должен был сразу же после большой перемены. Четвероклассники не стали, однако, дожидаться начала: едва прозвенел звонок на большую перемену, как все шумно бросились в раздевалку, быстро оделись и тотчас же ушли из гимназии. Со всеми вместе ушел и я, хотя и не понимал, правильно или неправильно поступают мои товарищ, а также и я сам.
А наутро все мы должны были держать ответ за свой поступок. В течение целого урока на все лады укорял и ругал нас преподаватель русского языка и литературы (он же был и нашим классным наставником) Степан Дмитриевич Никифоров. К нему присоединился инспектор гимназии, преподаватель математики в старших классах Павел Петрович Манчтет.
— Вы опозорили и гимназию, в которой учитесь, и самих себя, — говорили нам. — И мы не можем не принять самых строгих мер… Мы снизим вам отметки по поведению, о вашем недостойном поступке известим ваших родителей… А кое-кого из вас, может быть, придется исключить из гимназии.
После того как мы выслушали все эти упреки, угрозы и поучения, в классе начался обычный урок. А раз урок начался, раз из класса никого не удалили, значит, считали мы, этим все и кончится…
Однако со мной не кончилось. В тот самый момент, когда все облегченно вздохнули, мне сказали, что меня вызывает сам Ф. В. Воронин. Я сразу понял, что дела мои плохи, коль владелец гимназии и ее директор вызывает меня одного. И я был прав. Федор Васильевич встретил меня очень сурово, говорил он со мной, стоя у своего письменного стола. Он повторил то, что я уже слышал от Никифорова и Манчтета, а потом добавил уже от себя:
— Вам-то уж никак не следовало делать того, что вы сделали. Вы на особом положении у нас и потому должны были бы ценить то, что делает для вас гимназия. А вы вон как!.. Ну что же, я предупреждаю вас, что поставлю вопрос о вашем исключении из гимназии…
Я понимал, что надо что-то ответить Воронину, сказать ну хотя бы о том, что несправедливо так жестоко наказывать только меня одного, и наказывать как бы уже и не за проступок, а за то, что я ученик бесплатный, а все другие платят за пребывание в гимназии. И хотя они, может быть, виноваты неизмеримо больше, чем я, их не выгонят из гимназии: это для гимназии невыгодно, убыточно…
Я, однако, не в силах был произнести ни слова — мой язык словно приковали. Только чувствовал, что вот-вот могу расплакаться от обиды.
Федор Васильевич подождал немного, помолчал, глядя на меня, и уже более примирительно сказал:
— Ну идите!..
Я забрался в раздевалку, спрятался за ученические шинели и, стараясь хоть как-нибудь успокоиться, просидел там до конца урока. А потом оделся и, не глядя ни на кого, ничего не замечая вокруг себя, понуро побрел домой.
Остаток дня и всю ночь провел я в большой тревоге. Заснуть не мог ни на одну минуту. Все думал и думал, что же мне делать, и ничего не придумал. Я, правда, как будто уже окончательно уверил себя, что ладно, проживу как-нибудь и без гимназии. Но ведь не это главное. Главное для меня заключалось в том, что я скажу своей учительнице Екатерине Сергеевне, Погодину, Свистунову? Они ведь так помогали мне, столько сил и средств потратили на меня! И, оказывается, все это понапрасну!..
Я живо представлял себе, с каким горьким упреком, с каким осуждением посмотрят на меня эти люди, и чувствовал, что не снесу этого…
Утром я все же пошел в гимназию — деваться больше было некуда. Робко вошел в класс, робко сел на свое место и со страхом ждал: что-то будет? Но шел урок за уроком, удалить меня из класса никто не пытался, никто не делал мне никаких замечаний. Однако я все еще опасался, что если не сегодня, так завтра Воронин может привести свою угрозу в исполнение, и потому дня четыре или пять, приходя в гимназию, со страхом ожидал: вот сейчас случится это самое, вот сию минуту мне скажут, чтобы я больше не приходил. И было мне невыносимо горько и тревожно.
Но ничего не случилось ни в первый день, ни в пятый, ни в десятый. И я постепенно пришел в себя, успокоился. Понял, что гроза миновала. Я даже решил про себя, что Федор Васильевич Воронин и не думал исключать меня из гимназии, он хотел только попугать… Вероятно, это так и было.
Никто другой из моих товарищей-четвероклассников также не пострадал. Даже отметки по поведению никому снижены не были.
Я получил два небольших денежных перевода: один от Василия Васильевича Свистунова из Сибири, другой от учительствовавшей в нашей волости Агафьи Михайловны Васильевой, которая также принимала самое живое участие в моей судьбе. У меня, таким образом, завелись собственные деньги. Меньшую часть их я потратил на приобретение вдруг понадобившихся новых учебников, на покупку тетрадей и других школьных принадлежностей. На остальные начал обедать в ученической столовой, которая только что открылась. Правда, обеды там готовили плохие, но и на том я говорил спасибо, так как довольствоваться едой, которой потчевал меня Корнеич, было никак нельзя. Да и стоил обед всего двадцать копеек. А это тоже мне на руку. Словом, я считал себя вполне удовлетворенным.
Но месяца через полтора деньги кончились, и я опять остался ни с чем. Однако, испытав «сладость» ученических обедов, я не хотел уже мириться с отсутствием их. И передо мной неизбежно встал вопрос: где бы это хоть немного подзаработать?..
И возможность подзаработать вскоре появилась. По рекомендации одного из педагогов — по-видимому, это был наш классный наставник Степан Дмитриевич Никифоров — меня пригласили давать уроки отстающему ученику. Обычно в качестве репетиторов рекомендовали гимназистов старших классов. Но на этот раз было почему-то сделано исключение: я-то был только еще в четвертом классе. Однако же меня рекомендовали.
Не помню, в какой школе учился мой подопечный. Помню лишь, что звали его Ваней и что было ему лет одиннадцать-двенадцать. Отставал он по арифметике и по русскому языку. Отец Вани — то ли лавочник, то ли владелец кустарной мастерской — сказал, что берет меня пока только на месяц, а там, мол, видно будет; что заплатит он мне за месяц пятнадцать рублей; что приходить я должен через день и заниматься с Ваней не менее полутора часов.
Условия вполне приемлемые. Неудобство заключалось лишь в том, что ученик мой жил в Заднепровье, где-то в районе Старо-Московской улицы, и ходить к нему было далековато. Кроме того, настал уже декабрь, начались холода, которые здорово пробирали меня, пока я, бывало, дойду до своего Вани. Одет я был не по-зимнему. Самой главной моей защитой от холода была «генеральская» шинель. Но и в ней резкий зимний ветер продувал меня до костей, особенно когда я переходил по мосту Днепр.
Однако я стойко переносил все, и уроки мои продолжались.
Почти одновременно с первым мне предложили и второй урок, урок несколько необычный.
Вместе со мной в четвертом классе учился сын богатого смоленского торговца и домовладельца Налоева — мой тезка Михаил Налоев. Учился Налоев плохо: такой балл, как тройка, встречался в его дневнике крайне редко. Там стояли преимущественно двойки либо даже единицы. И вот однажды он подошел ко мне и спросил: не могу ли я по вечерам заниматься с ним, давать ему уроки? Я ответил, что это, по-видимому, невозможно: ведь я же сам учусь в том же четвертом классе, где и он, как же в таком случае я смогу обучать его, Налоева, тому, чего и сам пока еще не знаю?
— Сможешь, — сказал Налоев. — Ты ведь готовишь уроки, которые нам задают. Стало быть, наверняка сумеешь объяснить мне то, что приготовил. А большего мне и не нужно. Если же ты, предположим, не успел приготовить, то будешь готовить со мной вместе… Ну как, согласен?
Налоев пообещал, что получать я буду тридцать рублей в месяц. А заниматься с ним — ну хотя бы только час, от силы полтора.
Предложение было весьма заманчивым, и я ответил:
— Может быть, в самом деле попробовать?
— Попробуй! — И Налоев подробно объяснил мне, куда и когда прийти к нему.
Может быть, я и не отважился бы давать уроки своему однокласснику, но я был совершенно уверен, что если умело и обстоятельно объяснить ученику урок, то, каким бы отстающим ни был этот ученик, он все поймет, все усвоит и двойки уже не будут угрожать ему. Я был уверен и в том, что умение объяснить непонятное у меня определенно есть. Вероятно, я преувеличивал свои возможности, но в ту пору никакого преувеличения не замечал.
Налоев, как и первый мой ученик, жил в Заднепровье, но совсем недалеко от верхней части города. Поэтому ходить к нему было куда легче. Жил он в двухэтажном каменном доме своего отца. На втором этаже у него была большая отдельная комната — с камином в углу, с двумя окнами, выходившими на улицу. В комнате стояли красивый письменный стол, несколько кресел, у стены кожаный диван и книжный шкаф.
Первый раз, как, впрочем, и впоследствии, я пришел к Налоеву вечером. На письменном столе горела большая керосиновая лампа под зеленым абажуром, окна были закрыты плотными шторами, в камине, поставленные вертикально, жарко пылали березовые дрова. Это было для меня совершенно ново: я еще ни разу не видел камина и не знал, как он топится.
О такой комнате, какая была у моего товарища по гимназии, я не мог даже мечтать, так как сознавал, что мечты эти напрасные, они никогда не осуществятся…
Начав заниматься с Налоевым, я понял, что его отнюдь нельзя назвать неспособным. А учился он плохо оттого, что был невероятно ленивым и непостижимо равнодушным ко всему, что преподавалось в гимназии. По целым неделям Налоев не брал в руки ни одного учебника. Двойки и единицы, которые так и сыпались на его голову, нисколько не задевали, не тревожили Налоева. Он только добродушно улыбался, получая очередную двойку. И меня-то он пригласил заниматься с ним вовсе не для того, чтобы с моей помощью учиться лучше. Нет, он имел в виду другое, он понимал, что я не смогу и не буду спрашивать с него слишком строго и требовательно, как мог бы спрашивать репетитор более солидный и более знающий, — не смогу и не буду, потому что я ведь для него свой, я его одноклассник, товарищ. А кроме того, и у самого-то у меня знания не ахти какие. Так что я не буду особенно утруждать его, если даже буду стараться передать их.
На самом деле все так и происходило. Приготовив уроки, я отправлялся к Налоеву и, раскрыв нужный учебник, начинал объяснять, что к чему… Налоев слушал меня довольно рассеянно, кое-что до него доходило, кое-что он запоминал и, случалось, получал уже тройку, а не двойку. Но бывало и так, что, объясняя, я начинал путаться, так как и сам еще не понимал того, что должен был объяснить своему ученику. Мне становилось неловко, стыдно. Я начинал листать учебники, пытаясь отыскать, где и что я упустил из виду. В таких случаях Налоев — очень добродушный и очень покладистый человек — обычно говорил:
— Слушай, брось ты это!.. Давай это пропустим!..
И мы пропускали.
Вот так и преподавал я Налоеву гимназические науки целый месяц или даже больше. Никто из семьи Налоева — ни отец, ни мать — не интересовались, как я веду занятия с их сыном. Больше того. Они даже не видели меня, каков я есть. Видела разве только горничная, открывавшая мне дверь.
И чем больше я ходил к Налоеву, тем чаще думал, что может получиться скандальная история: Налоев-отец увидит меня и поймет, что сын обманывает его, что репетитор-то я не настоящий, а так, мальчишка, который, поди, и сам-то ничего не знает… К тому же я на практике убедился, что давать уроки своему же однокласснику дело весьма и весьма трудное. Поэтому однажды сказал Налоеву:
— Знаешь, я больше не могу к тебе ходить…
— Почему? — удивился он.
— Да потому, что тебе надо репетитора настоящего. Я для тебя не гожусь.
— Ну как хочешь… Дело твое… А то оставайся все-таки…
— Нет, — решительно возразил я, — не останусь.
Налоев, попросив меня немного подождать, вышел из комнаты. Минуты через три он вернулся, держа в правой руке несколько пятирублевых бумажек.
— Вот получи, что заработал…
Я взял деньги, поблагодарил и вышел из налоевского дома на снежную морозную улицу.
Примерно в это же время я перестал заниматься и с Ваней. Его отец сказал, что пока хватит. От него я получил пятнадцать рублей.
Незадолго до нового, 1916 года в моей жизни произошли некоторые перемены. В квартиру Ивана Корнеевича Корнеева, где я жил, переселилась семья Марии Александровны Антоновой — рано овдовевшей женщины, у которой было пятеро детей. Корнеич передал Антоновой не только квартиру, но и свою мелочную лавочку. По-видимому, лавочку эту он и берег специально для Антоновой, не закрывал ее, не отказывался от нее, хотя ему, несомненно, было трудно и работать на железной дороге, и одновременно торговать.
Сам Корнеич поселился в том же доме Редькина — в небольшой деревянной пристройке, похожей на крестьянскую избу. Он продолжал работать на железной дороге, а в свободное время столярничал. Столовался он у Антоновой.
И Корнеич, и Мария Александровна знали друг друга уже давно. Оба они знали и Василия Васильевича Свистунова, очевидно, с тех пор, когда тот учился в воронинской гимназии. Знали и на редкость доброжелательно относились к нему.
Наверно, по этой причине и я — ученик Свистунова — не оказался лишним в семье Антоновых: Мария Александровна оставила меня у себя на тех же условиях, на которых, уезжая в Сибирь, оставлял у Корнеича Василий Васильевич. Разница заключалась лишь в том, что в семье Антоновых мне было неизмеримо лучше: я уже не был таким одиноким и заброшенным, как раньше, и не голодал, как бывало при Корнеиче.
Мария Александровна, несмотря на крайнюю ограниченность средств, которыми она располагала, умела вести дело таким образом, что дети ее были и сыты, и одеты, и могли учиться. Ну а заодно с ними шел и я, тоже как бы став членом семьи Антоновых.
Старшая дочь Антоновой Мария работала кассиршей в городской продовольственной лавке. Остальные три дочери — Анастасия, Марина и Дина — учились. Уже поступил в школу и самый младший из Антоновых — Иван, которому было тогда лет около восьми.
Я довольно быстро сдружился с молодыми Антоновыми и, право же, не жаловался на судьбу. Конечно, жить было тесновато: квартира, которую заняли Антоновы, состояла всего из двух комнат и очень маленькой, совершенно темной кухоньки. А семья-то ведь шесть человек, да я седьмой! Но тут с полным правом можно сослаться на русскую поговорку: в тесноте, да не в обиде. В дружной, слаженной семье Антоновых действительно не было не только обиды, но даже намека на нее.
Месяца через два или три после того, как я неожиданно оказался в семье Антоновых, произошло еще одно непредвиденное событие. Вечером в их квартиру вошел человек, одетый в большой, черного цвета овчинный тулуп, полы которого доходили до земли, а поднятый воротник его закрывал и затылок, и уши, и почти все лицо — видны были только очки и нос. На голове у вошедшего была лохматая черная шапка, сшитая из овчины шерстью наружу.
— Здравствуйте! — сказал вошедший.
— Здравствуйте! — недоуменно ответили находившиеся в квартире. — Вам кого?..
— Неужели не узнали? — И вошедший медленно опустил воротник, снял шапку, распахнул полы тулупа…
— Василий Васильевич! Да это же вы?!
Действительно, это был Василий Васильевич Свистунов.
Когда, раздевшись, он уже сидел за столом и пил чай, все наперебой стали расспрашивать его, почему он приехал сейчас, ведь время же неканикулярное: может быть, что-нибудь случилось; почему он никому не писал, что собирается приехать…
На все эти и другие расспросы он ответил только одно:
— После все узнаете. Расскажу… А сегодня, — он обратился непосредственно к Марии Александровне, — разрешите переночевать у вас.
— Да ночуйте сколько вам потребуется, — гостеприимно ответила Антонова. — Тесновато у нас только, но как-нибудь устроимся…
Василий Васильевич лег спать в том же закутке, в котором спал и я. Мы очутились так близко друг к другу, что могли разговаривать шепотом и, таким образом, никому не мешать своим ночным разговором.
Свистунов рассказывал мне, почему он столь неожиданно очутился в Смоленске.
— У меня, — начал он, — как и у других учителей, была отсрочка от призыва в армию. Но потом отсрочки отменили, и я сразу же должен был явиться к воинскому начальнику. А идти мне ох как не хотелось!.. И срок свой я пропустил, продолжал заниматься в школе. Начал даже думать, что, может быть, обо мне как-нибудь и совсем позабудут…
— А они не забыли? — перебил я.
— Не забыли, черти полосатые!..
Из дальнейшего рассказа я узнал, что становой пристав получил предписание об аресте Свистунова. Но вместо того чтобы немедленно выполнить предписание, он тайно предупредил Василия Васильевича о полученной им бумаге и посоветовал:
— Уходите, уезжайте отсюда немедленно!.. Сегодня же вечером. Завтра будет уже поздно… Я совершаю беззаконие, что предупреждаю вас, — добавил пристав, — но я давно знаю вас, понимаю, что вы за человек, и не хочу, чтобы вас отдали под суд или отправили в штрафной батальон… Поэтому уезжайте.
И через два часа Василий Васильевич бежал из школы, захватив с собой лишь самое необходимое.
В Смоленске он намерен был пойти к Ф. В. Воронину, рассказать все как есть и попросить, чтобы тот зачислил его в гимназию в седьмой класс, в который Свистунов перешел еще в одиннадцатом году, но учиться в нем не стал, так как уехал учительствовать, сдав экстерном экзамены на звание сельского учителя.
— Если Воронин не откажет, — говорил Василий Васильевич, — то у меня опять будет отсрочка от призыва в армию: гимназистов в армию не берут.
И Федор Васильевич Воронин действительно зачислил «беглого учителя» в седьмой класс своей гимназии, зачислил, несмотря на то что это грозило большими неприятностями: гимназию могли обвинить в том, что она укрывает дезертиров.
Поселился Василий Васильевич у Антоновых вместе со мной. Чтобы хоть немного расширить жилую площадь, в квартире срочно произвели некоторые переделки. В результате получилась как бы отдельная — длинная и узкая, похожая на коридор, — комнатенка, примыкающая к помещению лавки. Эту-то комнатенку мы со Свистуновым и заняли. В ней было совсем неплохо, если не считать, что в течение всего дня хозяева то и дело проходили через нее: то направляясь в лавку, то из лавки.
По утрам в гимназию я отправлялся вместе с Василием Васильевичем. Вместе с ним возвращался и домой, если только количество уроков у него и у меня было одинаковым. Но из гимназии мы шли не прямо домой, а почти каждый раз заходили в городскую библиотеку и проводили там — в читальном зале — часа по два, по три. Библиотека помещалась в здании городской управы — в доме, над которым возвышалась столь знакомая пожарная каланча. Кстати, на этой самой каланче непременно вывешивался красный флаг, если мороз достигал двадцати двух градусов и больше. Это значило, что занятия отменяются и в гимназию можно было не ходить.
О городской библиотеке я раньше ничего не знал и не пользовался ею. Теперь, насколько возможно, старался наверстать упущенное.
Василий Васильевич читал главным образом газеты и в редких случаях книги. Я газет не любил, очевидно, потому, что часто не понимал сути того, о чем в них говорилось. Пытался по газетам следить за ходом войны, но и то неудачно: сообщения о военных действиях писались так неопределенно, так однообразно и скучно, что не хотелось и читать. А если и прочитывал, бывало, то все же составить сколько-нибудь ясное и определенное представление о том, как идут дела на фронте, не мог. Из периодических изданий я читал лишь журнал «Сатирикон», в котором меня особенно привлекал остроумный, смешной, а часто и весьма злой и ядовитый раздел «Почтовый ящик». Других журналов библиотека, по-видимому, не выписывала. Во всяком случае, я их не видел там. И налегал поэтому больше на книги.
Можно сказать, что именно с той зимы я и начал регулярное чтение книг. Книга сделалась постоянным моим спутником, и я использовал каждую возможность, чтобы прочесть что-либо. И еще до начала летних каникул и в читальне и дома (а дома чаще всего читал Василий Васильевич, читал вслух специально для меня) я познакомился с такими произведениями литературы, как «Хаджи Мурат» Л. Н. Толстого, «Детство» М. Горького, «Очерки бурсы» Н. Г. Помяловского, «Виктория» и «Голод» Кнута Гамсуна, «Стелла» Камилла Фламмариона, «Хроника села Смурина» и «По градам и весям» П. В. Засодимского, «Штундист Павел Руденко» Степняка-Кравчинского, «Овод» Э. Войнич…
Книги, как это видно из перечня их, были весьма разнохарактерные, разнобойные, взятые без всякого отбора. Но это, может быть, даже и хорошо. Хорошо потому, что каждая из них по-своему раскрывала передо мной какую-либо дотоле неизвестную мне сторону жизни и тем самым внутренне обогащала меня, делала мои представления об этом мире гораздо шире, каждая оставляла в душе свой, непохожий на другие след.
Хотел я познакомиться и с тогдашней поэзией. Но когда попросил в библиотеке стихи кого-либо из живых поэтов, то мне могли предложить лишь два сборника Игоря Северянина: «Громокипящий кубок» и второй, с каким-то другим названием.
Знавший до того времени лишь поэзию русских классиков и совсем не подозревавший, что стихи можно писать и по-другому, иначе, чем писали они, я сразу же заприметил, что Северянин пишет именно по-другому. И его стихи в известной мере заинтриговали меня. Я, правда, не мог тогда решить, хорошо это или плохо, что поэт как бы вовсе отвергает классику, предлагая взамен ее свои собственные стихи, написанные «по-новому». Но то, что северянинская поэзия коренным образом отличалась от классики, понять было совсем нетрудно. От классики у Северянина остался разве только столь знакомый мне плавный и певучий силлабо-тонический стих. Но даже эту плавность и певучесть Северянин «преобразил» до такой степени, что они превратились в его стихах в нечто слишком пышно-красивое, приторно-слащавое, в нечто неестественное и потому неприятное. Ну, например, такое всем известное стихотворение:
Я предпочитал, если так можно определить, стихи реалистические, достоверные, простые. А тут в каждом слове невообразимая «изысканность», невероятная «красивость», «необыкновенность». Морская пена — непременно
А в результате не верилось в реальность того, о чем написал поэт. На самом деле не было никакого замка, никакой королевы. Все это лишь выдумка, совершенно пустая по смыслу.
Прочел я и многие другие стихи Северянина, в частности его знаменитое стихотворение «Ананасы в шампанском». Но и оно мне не понравилось.
Крикливости и красивости много. Но за ними опять-таки смысловая пустота.
Впрочем, одна стихотворная миниатюра, которую я прочел, по-видимому, несколько позже, понравилась мне, и я даже запомнил ее наизусть. Правда, написана она была в несколько иной манере, чем другие стихи Северянина. Вот эта миниатюра:
Несмотря на отрицательное мое отношение к стихам Северянина, они принесли мне и определенную пользу. Читая их, я убедился, что стихи можно и даже нужно писать по-разному, что каждый поэт должен учиться писать по-своему и что он имеет на это полное право.
Некоторое время спустя я и сам начал пробовать это «по-своему». И как это ни странно, но тут, конечно, не могло обойтись без того, чтобы я не отдал дань подражательства тому самому Северянину, стихи которого считал совершенно чуждыми для себя.
Писал я, например, так:
Это конечно же написано под Северянина, а слово
Были у меня и другие попытки перенести в свои стихи некоторые особенности северянинских стихов. Но продолжалось это недолго. Дав толчок моим опытам в поэзии, сами стихи Северянина отошли для меня на самый задний план, и я почти совсем позабыл о них, предпочтя Северянину кого-то другого.
После своего внезапного бегства из Сибири Василий Васильевич Свистунов вначале вел себя несколько настороженно: он иногда подумывал, что полиция, наверно, разыскивает его и что в конце концов она может напасть на его след. И тогда уж не избежать ему ареста, хоть он и учится в гимназии. Но дни проходили за днями, недели за неделями, а никаких признаков розыска не было. И Василий Васильевич, как видно, совсем позабыл о случившемся в Сибири. Во всяком случае, вел себя как ни в чем не бывало. А однажды он отправился даже в довольно рискованную поездку, где арестовать его могли запросто. И эта поездка еще больше возвысила в моих глазах Василия Васильевича. Я еще раз понял, что мой учитель ни при каких обстоятельствах не откажется от того, во что он поверил, и что он всегда готов помочь людям, оказавшимся в трудном положении, помочь всем, чем только располагает.
А дело было такое. В марте шестнадцатого года Василий Васильевич — насколько помнится, с какой-то оказией — получил письмо из Витебска от своего бывшего ученика сибиряка. Тот писал, что его мобилизовали в армию, хотя он по своим убеждениям является решительным противником войны и не хочет ни умирать, ни убивать других «за веру, царя и отечество». Он пытался сопротивляться мобилизации, но из сопротивления ничего не получилось. Далее свистуновский ученик писал, что ему очень трудно в армии, трудно не столько физически, сколько морально, и он не знает, как быть дальше…
Прочитав письмо вслух, так, чтоб слышал и я, Василий Васильевич сразу же решил:
— Надо ехать!
— А зачем же вы поедете? — спросил я. — Чем вы ему поможете?
— Помочь я и вправду ничем, кажется, не могу. Да ведь хоть поговорю с ним, и то легче станет человеку. Ну а может, для него надо будет что-либо сделать, выполнить какую-либо просьбу его… Нет, ехать надо обязательно…
И, не медля ни минуты, Василий Васильевич стал собираться в Витебск.
Он уехал в субботу вечером, а вернулся в понедельник днем.
Я стал выспрашивать:
— Ну как, Василий Васильевич, встретились вы со своим учеником?
— Встретился, конечно… Но все это было не так просто. Пришлось кое в чем схитрить…
И Василий Васильевич рассказал мне, что и как было. В воскресенье утром он разыскал солдатские казармы, где жил бывший его ученик Андрей Седых[7]. Но в казармы — а они находились за городом и были обнесены высоким дощатым забором — никак не пропускал часовой, стоявший у ворот.
— Я, — говорил Василий Васильевич, — отошел в сторону и стал издали наблюдать и ждать, не выйдет ли из ворот какой-либо солдат. Ждал я долго. Но зря: не вышел ни один. Выходили изредка лишь офицеры, а к ним обращаться с расспросами я не хотел…
— Ну а потом? — не отставал я.
— А потом понял, что возле ворот ждать бесполезно. И решил: дай-ка я обойду вокруг забора, может, и найду какую лазейку. И потихоньку начал обходить. Иду с таким видом, будто мне до забора и дела никакого нет… А забор-то длинный-длинный: если вытянуть его в одну линию, то версты две, наверно, будет.
— И вы нашли лазейку? — опять спросил я.
— Готовой лазейки я не нашел. Но увидел в щелку, да и по запаху понял, что в одном месте чуть ли не вплотную к забору примыкает большой — аршин десять в длину — солдатский ретирад, ну, понимаешь, отхожее место, сортир…
— И вы что же… — начал было я, не понимая, к чему клонит Василий Васильевич.
— Да ничего… Я сразу же отправился в город, чтобы дождаться там вечера. Ну и поесть чего-нибудь хотелось… А вечером, часов около восьми, снова пришел к уже знакомому месту. И в потемках очень осторожно, чтобы никто не услышал, оторвал от забора сначала одну тесину, а затем другую. Оторвал не совсем, а так, что они еще висели на верхних гвоздях. Вот таким способом и получилась лазейка…
Из дальнейшего выяснилось, что Василий Васильевич воспользовался этой лазейкой и очутился на запретной территории. И, долго не раздумывая, шмыгнул в солдатский сортир, который не пустовал, кажется, ни одной минуты: одни солдаты уходили, другие приходили, уходили другие, появлялись третьи… Там было мокро, грязно, промозгло. Но, кроме того, там была еще и абсолютная темнота. Она-то и пригодилась Василию Васильевичу: в темноте никто не мог заметить, что он посторонний, «чужой». И Василий Васильевич начал расспрашивать, не знает ли кто из солдат Андрея Седых, которого недавно перевели сюда из Сибири.
Одни отвечали, что не знают, другие — что, мол, знаем, но он-де не в нашей казарме, а в какой-то другой… Наконец один ответил, что Андрея Седых знает хорошо, потому что их койки стоят в казарме почти рядом.
— Да зачем он тебе? — спросил у Свистунова невидимый в потемках солдат. — Кто ты такой?
Василий Васильевич тихонько, на ухо рассказал солдату, кто он такой, зачем приехал, и попросил передать Андрею Седых, чтобы тот сейчас же пришел сюда к нему.
— Я ждал, — рассказывал мне Василий Васильевич, — и не знал, придет ли ко мне Седых или, может, солдат выдаст меня и придет не Седых, а кто-то совсем другой, и тогда уже не избежать мне больших неприятностей… Но солдат не выдал: пришел-таки Андрей Седых. И пришел не один, а с двумя товарищами. Пока длилось наше с Андреем свидание в сортире, они оба стояли снаружи и зорко следили, не идет ли кто-либо подозрительный…
Свистунов, помолчав немного, как бы еще раз припоминая то тревожное свидание, ради которого он ездил в Витебск, продолжал:
— Проговорили мы с Андреем часа полтора. Говорили больше шепотом. Он очень обрадовался, что я приехал. И настроение у него сразу изменилось… Словом, я не напрасно поехал… Ну а потом Андрей и его товарищи дошли со мной до лазейки. Там мы и простились. Я сразу же отправился на вокзал, а они в казарму, пока их там не хватились.
Рассказ о свидании в солдатском сортире сильно взволновал меня. Я просто восхищался Василием Васильевичем, я думал, что только он один вот так, долго не раздумывая, с полной готовностью, с открытым сердцем мог броситься невесть куда, чтобы встретиться — хотя бы на полтора часа! — с человеком, попавшим в беду. То, что свидание могло состояться лишь в солдатском сортире, еще больше подчеркивало весь драматизм положения, в которое попал солдат, всю необычную горестность его судьбы и придавало поступку Свистунова еще большее значение, еще большее благородство. И пусть практически все кончилось ничем, встреча и разговор Свистунова с Андреем Седых были для меня примером большого мужества и большой человечности.
В «воронинской академии» еще, пожалуй, никто не знал, что я пишу стихи. А мне, конечно, хотелось, чтобы знали. И тут как раз представился удобный случай, чтобы показать себя.
Мы, ученики четвертого класса, получили домашнее задание — написать сочинение на тему «Кавказ по произведениям А. С. Пушкина». Собственно, из произведений Пушкина необходимо было знать, пожалуй, лишь одно стихотворение — «Кавказ подо мною. Один в вышине…». Положив это стихотворение в основу, мы должны были своими словами рассказать, каким представляется Кавказ человеку, находящемуся «в вышине» — на одной из вершин Кавказского хребта.
Вспомнив, что самое первое мое стихотворение было написано о Кавказе, я подумал: а не написать ли мне стихами и свое школьное сочинение? Право же, это будет на редкость интересно: все напишут прозой, а я стихами!.. И разговоров же потом будет!
И я начал:
Что было дальше в моем описании Кавказа, я не помню. Но помню, что все стихотворение было написано в столь же приподнятом тоне, словно я и впрямь попал на Кавказ и, глядя на него с высоты, никак не могу оторваться от той великолепной и величественной картины, которая вдруг открылась перед моими глазами.
Нашим преподавателем по языку и литературе, как об этом я уже говорил раньше, был Степан Дмитриевич Никифоров. Но заглазно гимназисты называли его не иначе как Степка, хотя это пренебрежительное прозвище нельзя было считать удачным: оно ни с какой стороны не подходило Никифорову, не выражало ни одной особенности его поведения, ни одной черты его характера — ни большой, ни малой. Никифоров был человеком серьезным, представительным, знающим и — несмотря на неуважительное прозвище! — пользовался большим авторитетом как среди преподавателей гимназии, так и среди учащихся. Но раз уж все его звали Степкой, то, каюсь, не отставал от всех и я. И я с нетерпением, с душевным трепетом ждал, когда же Степка прочтет наши ученические сочинения и вернет их уже с отметками.
Ожидание длилось дней пять. Наконец моя тетрадь очутилась у меня в руках. Я развернул ее и остолбенел: никакой отметки Степка мне не поставил. Вместо нее под сочиненными мною стихами о Кавказе красными чернилами и очень твердым и четким, чуть ли не каллиграфическим почерком было написано: «Прошу точно выполнять заданные работы, не допуская неуместных вольностей!» И дальше подпись: «С. Никифоров».
Слова, написанные красными чернилами, которые я сразу же и навсегда запомнил, прозвучали для меня как грозный окрик и даже как решительный запрет писать стихи… Я растерялся, я недоумевал: почему он так написал? В чем дело?..
Вероятно, Степан Дмитриевич был по-своему прав. Но понять это мне было тогда трудно. Я придавал стихотворной форме (именно форме как таковой) непомерно большое значение. Я считал, что мое сочинение заслуживает хорошей отметки уже за то, что оно написано стихами. Словом, положительно все, написанное в рифму, заслуживало, по моим понятиям, особого внимания. И потому я иногда писал стихами даже адреса на конвертах, если посылал кому-либо письма. И гордился этим: смотрите, мол, как я умею!..
Так, однажды я послал в действующую армию своему брату Нилу письмо с нижеследующим стихотворным адресом на конверте:
По подчеркнутым словам было легко установить, что письмо отправляется в лейб-гвардии Преображенский полк, в десятую роту. Но меня, как стихотворца, несколько смущало, что слово «Преображенский» не укладывается в стихотворный размер — получается лишний слог. Все же, подумав, я решил, что звуки «е» и «о» в слове «Преображенский» при произношении как бы сливаются в один слог и получается нечто вроде «Пребраженский». Значит, нарушения стихотворного размера уже нет. Далее, вместо слова «моего» я поставил «мово». Такую форму слова я считал вполне допустимой, поскольку встречал ее во многих народных песнях и частушках и даже в стихах А. В. Кольцова.
Главное, однако, заключалось в том, что мое письмо со стихотворным адресом не только дошло до брата, но и вызвало, как он писал мне после, множество разговоров среди солдат. Иные солдаты специально приходили к брату, чтобы своими глазами увидеть и прочесть диковинный адрес…
Далеко не сразу я понял, что писать стихами адреса на конвертах либо даже школьные сочинения — это совсем не доблесть и не талантливость; что писать стихами следует лишь о том, чего нельзя выразить без стихов. Только так.
Между тем есть немало людей, считающих, что все сочиненное стихами гораздо весомей, значительней, интересней для читателя, чем написанное прозой. Я до сих пор помню брошюру одного смоленского агронома, который в стихах поучал крестьян, как они должны обрабатывать свою, тогда еще единоличную, ниву. Поучения были вроде таких:
Но тоненькая агрономическая брошюрка — это еще туда-сюда. А не так давно я видел четыре объемистых машинописных тома, в которых некий профессор (профессор!) стихами излагал историю России! Даже теперь в некоторых газетах можно встретить стихотворные репортажи, в которых рассказывается о событиях, происходящих в нашей стране.
Все это, конечно, зря. Дело, по меньшей мере, бесполезное. Учебники истории, всевозможные репортажи с места действия, статьи об обработке земли и многое-многое другое писать надо все-таки прозой. Это и понятней, и обстоятельней, и убедительней.
Я где-то уже говорил, что написать стихами можно и арифметический задачник. Можно, но зачем? Разве задачник от этого станет лучше и наша поэзия хоть чуть-чуть станет богаче? Нет, ни то, ни другое. Стихи хороши и нужны только там, где они действительно нужны, где, повторяю, обойтись без них никак нельзя.
Была у меня и другая стычка с преподавателем языка и литературы Степаном Дмитриевичем Никифоровым — стычка, тоже касавшаяся поэзии, хотя характер ее был совсем иной, чем в первом случае.
Учебный год в гимназии обычно завершался прощальным вечером, на котором выступали свои же гимназисты: одни читали стихи (но только не собственные!), другие пели, третьи играли на каком-либо музыкальном инструменте…
С. Д. Никифоров предложил, чтобы в вечере участвовал и я. Он предложил также, чтобы я сам выбрал и стихи, которые буду читать.
Ни одного стихотворного сборника у меня не было, и я мог выбирать лишь из стихов, напечатанных в хрестоматии. Выбрал я очень нравившееся мне стихотворение М. Ю. Лермонтова «Умирающий гладиатор»:
Как и всегда, очень быстро я заучил стихотворение наизусть и, по-моему, совсем неплохо читал его вслух, декламировал, как принято было говорить в подобных случаях.
Но Степан Дмитриевич отверг «Умирающего гладиатора». Почему отверг, не объяснил. Он только сказал:
— Я подберу что-нибудь другое…
И подобрал «Сакья-Муни» Д. С. Мережковского, стихотворение очень модное в то время: оно печаталось во всех «чтецах-декламаторах» и включалось во многие концертные программы.
— Вот это будет лучше, — сказал мне Никифоров. — И выучить его вы вполне успеете.
И я стал учить. И выучил. И один раз на уроке уже успел прочесть «Сакья-Муни» преподавателю, чтобы тот знал, насколько хорошо я могу выступить на вечере.
Но тут вмешался Василий Васильевич: он был решительно против «Сакья-Муни».
— Это, — объяснял он мне, — лишь красивая выдумка. Звучит она, правда, эффектно, сильно, но сущность ее лживая и потому вредная. Не надо внушать людям, что бог милосерд и справедлив, что он всегда готов прийти на помощь бедным и несчастным… Все это сплошной обман, потому что бог и не милосерд, и не справедлив, да и нет его вовсе… Ты лучше прочти на вечере вот это стихотворение. — И Василий Васильевич вынул из общей тетради газетную вырезку и подал ее мне.
Это было стихотворение о войне. И не только о войне, а и о том, как народ устал от войны, с каким нетерпением он ждет — когда же она кончится?
Я решил отказаться от «Сакья-Муни» и на следующий же день передал Степану Дмитриевичу газетную вырезку.
— Я хотел бы прочесть вот это стихотворение. А Мережковского не хочу… Можно так?..
Никифоров взял вырезку, быстро прочел ее и, глядя на меня каким-то уж очень пристальным, укоризненным взглядом, ответил:
— Нет, это читать, вероятно, не стоит… — И возвратил стихотворение мне.
Так и не удалось мне выступить на прощальном вечере в «воронинской академии», чего я, по правде говоря, сильно хотел. Но я не только не выступал, но и не присутствовал на вечере: не пошел туда в знак протеста против запрещения прочесть стихи из газеты. Правда, о том, что я протестую, было известно лишь мне, да еще, пожалуй, Свистунову, но все же это был протест…
После того как в гимназии закончился мой первый учебный год, я приехал в Глотовку. Стояло погожее жаркое лето. Если же иногда и шли дожди, то это были дожди грозовые: зайдет туча, прольется на землю могучим освежающим ливнем, и снова безоблачно, ясно.
Мне была предоставлена полная свобода. Мои родители считали, что я теперь уже навсегда «отрезанный ломоть», что деревенские работы и заботы не должны меня касаться. Поэтому я не участвовал ни в сенокосе, ни в жатве… От меня требовали, пожалуй, только одного — стеречь дом, то есть находиться дома, пока все остальные работают в поле.
Я читал книги, если они были, писал что-то, с увлечением изучал язык эсперанто. Язык этот давался мне чрезвычайно легко: уже недели через две я хорошо знал грамматику эсперанто и множество слов, что давало возможность читать текст, почти не прибегая к словарю. Я мог уже и немного разговаривать на языке эсперанто, хотя разговор приходилось вести лишь с самим собой.
Я выписал себе ежемесячный журнал «La Ondo de Esperanto» («Волна эсперанто»). Меня особенно интересовали печатавшиеся в нем стихи, написанные по-эсперантски. Одно из стихотворений — называлось оно «Девятый вал», автором его был некий Шринд — я даже перевел на русский язык. Оно привлекало меня тем, что направлено было против войны, и потому показалось мне чрезвычайно смелым. Мысленно я даже отнес его к произведениям такого рода, которые царское правительство обычно запрещает. На самом деле стихотворение «Девятый вал» было самым заурядным пацифистским стихотворением, написанным к тому же слишком общими словами. Помню из него такие строки:
Кончалось стихотворение нижеследующей строфой:
Вероятно, в некоторой неловкости приведенных строк сказалось несовершенство перевода. Но и сам оригинал не был свободен от этих неловких выражений, от весьма неопределенных, расплывчатых символов.
Свой первый перевод я напечатал затем (летом семнадцатого года) в «Народной газете», которая выходила в Ельне.
В журнале «Волна эсперанто» чаще других печатались стихи ныне покойного поэта-эсперантиста Георгия Дешкина. Они мне чрезвычайно нравились, и некоторые из них я помнил наизусть.
Георгий Дешкин, как я узнал впоследствии, писал и русские стихи. Одно время — в первые годы революции — он даже занимал какую-то руководящую должность в Союзе поэтов, существовавшем в Москве. Но прежде всего он был поэтом-эсперантистом. И его знали эсперантисты многих стран по тем многочисленным сборникам, которые он выпустил.
Стихи на языке эсперанто, а также художественную прозу писали не только у нас, но и в других странах мира. Я думаю, что уже в те годы существовала довольно обширная эсперантская литература, а сейчас она, несомненно, очень и очень увеличилась в своем объеме. И я как-то задумался над тем, почему ни одно произведение писателей-эсперантистов не стало сколько-нибудь значительным явлением литературы, каким могло стать произведение, написанное, например, на русском, либо французском, либо каком-нибудь другом языке? Почему у нас никто не знает Георгия Дешкина, никто, кроме узкого круга эсперантистов? Почему он — человек отнюдь не бесталанный — не мог сказать того нового слова в поэзии, которое, казалось бы, должен был сказать и которое сказали многие поэты, писавшие на русском языке?
Разгадка этого заключается, по-моему, в языке. Эсперанто, хотя и является языком довольно гибким и на нем можно выражать довольно сложные мысли и понятия, все же остается языком условным, вненациональным, языком дистиллированным, если так можно определить.
Талантливое, подлинно художественное произведение литературы — будь то стихи или проза — обязательно должно заключать в себе национальные черты, и написать его можно только на живом национальном языке. Мне кажется это абсолютно бесспорным.
Между тем совсем недавно некоторые преподаватели Литературного института имени Горького весьма настойчиво, весьма серьезно уверяли своих питомцев, что национальные черты в литературе вообще, а в поэзии в частности, это чепуха, это-де пережиток прошлого, который надо решительно отбросить. Ни национальные черты того или иного народа, ни язык, на котором говорит этот народ, в художественном творчестве роли не играют. Главное — чтобы у человека был талант, было умение писать. Остальное-де все приложится.
Я знаю, что так думали, а может быть, думают и сейчас не только некоторые преподаватели Литературного института, но и многие другие люди, в том числе писатели.
Таким образом, литературный талант отрывается от национальной почвы, от родного национального языка, его лишают национальных особенностей, его изображают как нечто наднациональное и, по сути дела, отвлеченное.
По-моему, таких талантов не бывает. Тот, кто думает, что они могут быть, глубоко заблуждается.
Всем этим я вовсе не хочу опорочить язык эсперанто, как это показалось некоторым, прочитавшим в «Литературной газете» (9 июня 1971 года) мою беседу с Евгением Осетровым. Нет, я хотел лишь еще раз подчеркнуть, что главным для литератора должен быть родной язык, язык живой и национальный. Эсперанто главным языком ни для кого не является. Он всегда был и остается лишь языком вспомогательным, каким его и представлял себе создатель эсперанто доктор Заменгоф.
В журнале «Волна эсперанто» на последней странице обложки печатались адреса желающих переписываться на языке эсперанто. Среди них было немало и русских. Но переписываться со своими, с русскими, какой же в этом интерес? Свои ведь и русский язык знают отлично, с ними и переписываться можно по-русски. Так что эсперанто здесь ни при чем. А вот иностранцы — это другое дело. Тут уж интересно хотя бы только проверить, поймут ли они меня или нет, ответят ли мне.
Я выбрал два адреса, которые показались мне наиболее подходящими, наиболее интересными: адрес француженки и адрес итальянского синьора. Я написал им два ничего не говорящих письма, какие обычно писались при подобных обстоятельствах: я, мол, в таком-то журнале прочел ваше сообщение о желании переписываться, а также ваш адрес; мне-де тоже хотелось бы завести переписку и т. п. Далее для первого знакомства я сказал кое-что о себе: учусь в гимназии, а сейчас провожу летние каникулы у себя дома, в деревне…
Отправив два своих письма, я, однако, не был уверен, что они дойдут по назначению: все еще продолжалась мировая война, письма за границу шли не прямо, а окольными путями — через какие-то другие страны. Поэтому путь их был весьма длинен. Многие из них просто пропадали. Но я, в конце концов, ничем не рисковал: дойдут — хорошо, не дойдут — тоже ничего страшного нет.
Первым пришел ответ из Франции. Моей корреспонденткой оказалась совсем еще молодая девушка, и, не скрою, это обстоятельство было для меня особенно приятным. Юная француженка писала, что очень любит свою родную Францию и что она была бы вполне счастлива, если бы не эта проклятая война, которая принесла и принесет еще столько бедствий как Франции, так и другим странам. К своему письму моя корреспондентка приложила засушенный цветок, написав при этом, что он вырос на ее любимой французской земле и что она посылает его мне в подарок. Все это выглядело и поэтично и романтично и не могло не вызвать во мне самых приятных ощущений. Я даже немного возгордился: вот, мол, с какой девушкой веду переписку!..
Ответил я своей милой француженке немедленно, но от нее ничего уже не получил. Возможно, что письмо мое пропало. Что же касается засушенного цветка, то я долго хранил его и все время пытался представить себе ту самую девушку, чьею рукой он был сорван для меня в далекой и неведомой мне Франции.
Что касается другого письма, которое я отправил в Италию, то тут произошла довольно-таки казусная история, произошла по моей наивности, по незнанию многих вещей, которые я обязан был знать, поскольку затеял переписку с итальянским синьором.
Ответ, полученный мною из Италии, был не то что высокомерным, но этаким снисходительным, чего, впрочем, я тогда не понял. Итальянский синьор прислал мне открытку. Лицевая сторона ее была разделена на две части: правая часть предназначалась, как обычно, для адреса, левая — для письма. В письме — а оно было весьма кратким — мой итальянский адресат сообщал, что он композитор, что живет на берегу Lago Maggiore (Большое Озеро), где у него имеется собственная вилла (это обстоятельство особенно подчеркивалось), и что на обороте открытки напечатаны ноты его музыкального произведения. Это было все.
Я не знал, что мне делать с композиторской открыткой. Не отвечать на нее — обидится, думал я. А если отвечать, то как? Ведь ему, наверно, надо написать что-либо о музыке, а в музыке я не понимал ровно ничего. Я знал лишь русские народные песни и некоторые мелодии мог воспроизводить на мандолине, пользуясь цифровыми нотами, а более того, собственным слухом.
И я совершенно справедливо решил: если мой корреспондент композитор, то он, безусловно, знает (обязан знать!) итальянские народные песни. Но русских-то народных песен он наверняка не знает. Вот я и надумал послать ему русскую песню «То не ветер ветку клонит». Текст ее я перевел на язык эсперанто, перевел в ритме оригинала и даже с сохранением перекрестной рифмы.
Все это, по-моему, получилось отлично. Но как быть с музыкой? Как записать мелодию, если в настоящих нотах я совсем ничего не понимаю и мало-мальски разбираюсь лишь в цифровых, приспособленных к тому же только для игры на мандолине? Думал я, думал и пришел к такому выводу, что композитор обязан уметь играть на мандолине, как и на всех прочих инструментах. Иначе какой же он композитор?.. Ну а раз композитор умеет играть на мандолине, то уж совсем наверняка он понимает толк и в цифровых нотах.
Словом, я записал мелодию песни «То не ветер ветку клонит» цифровыми нотами на обыкновенном листке бумаги, вырванном из тетради. При этом я предупредил итальянского композитора, что посылаемую песню следует играть только на мандолине.
Не знаю, дошло мое письмо или нет, но я не получил уже ни одной строчки из виллы, расположенной на берегу Lago Maggiore в Италии.
Эта смешная, анекдотическая история давно ушедших лет очень ярко припомнилась мне, когда осенью пятьдесят седьмого года я нежданно-негаданно попал на дотоле неизвестные мне берега Lago Maggiore, где, наверно, стояла еще вилла итальянского композитора, которому я послал столь необычное письмо и который не иначе посчитал меня за русского дикаря. Но разыскивать виллу я не стал, тем более что к тому времени позабыл и фамилию ее владельца.
Лето шестнадцатого года хорошо запомнилось мне, кроме прочего, еще и потому, что в нашей Осельской волости оно прошло как лето больших пожаров, разгадать тайну которых тщетно пыталась вся волость.
На берегу реки Угры, верстах в семи-восьми от Глотовки, расположилась большая деревня под названием Береговая. Вероятно, в конце июня в Береговой от удара молнии загорелась и дотла сгорела крестьянская хата со всеми надворными постройками, примыкавшими к ней. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: пожары от молнии случались довольно часто.
Назавтра никакой грозы не было. Погода стояла ясная, солнечная, жаркая. И все же примерно в полдень внезапно вспыхнул и тоже сгорел до основания двор, стоявший по соседству с тем, что сгорел накануне от грозы. Но и это могло быть случайностью: мало ли как мог попасть огонь в сухую, как порох, солому, а там уж ничего не сделаешь…
Однако на третий день — и тоже примерно в полдень — в Береговой загорелся третий дом. А дальше — и пошло и пошло…
Ежедневно около двенадцати часов я выходил на улицу и смотрел в ту сторону, где находится деревня Береговая. И передо мною на фоне ясного неба неизменно возникал столб густого дыма: Береговая горела опять и опять. Впрочем, иной день проходил без пожара. Но уж зато на следующий день столб дыма возникал обязательно.
— Опять горит, — только и могли сказать удивленные люди.
А в Береговой началась настоящая паника. Никто не знал, что делать, что предпринять, как обнаружить поджигателя, где искать его. А в том, что деревню кто-то поджигает, уже никто не сомневался.
Начались самые горячие полевые работы, но жители Береговой боялись выходить в поле: уйдешь, а в это время твой дом и загорится. Поэтому в поле выходили не все: каждая семья непременно оставляла кого-нибудь в деревне сторожить свою хату.
В Береговую переселилось и волостное начальство — старшина, урядник и несколько стражников. Они, как и местные жители, все время проводили на улице. Каждому хотелось раньше других заприметить преступника, схватить его за руку на месте преступления и показать всем остальным: вот он, смотрите! Но обнаружить преступника не удавалось.
Особенно старались дети. Их было много, и казалось, что от детских зорких глаз ничто и никто не ускользнет. Но и у детей ничего не получалось: преступник был неуловим. А между тем в положенный час пожары продолжали вспыхивать то в одном месте, то в другом…
Только в конце лета, когда в Береговой осталось лишь два или три несгоревших двора, преступника наконец обнаружили. И каково же было удивление жителей Береговой, когда они узнали, что их деревню постепенно жгла и сожгла шестилетняя девочка!
У этой девочки в день первого пожара, возникшего от грозы, по-видимому, произошел какой-то болезненный психический сдвиг. Ей так понравилось зрелище пожара, что она не могла оторвать от него глаз. И у нее появилась своеобразная потребность воспроизводить это зрелище снова и снова, чтобы любоваться им…
Росшая в деревне, она, конечно, уже понимала, что поджигать дома, в которых живут люди — люди, хорошо знакомые ей, — дело нехорошее и взрослые не погладят за него по головке, если узнают обо всем. Понимала и все же не могла удержаться. И у нее хватило ума и сообразительности, чтобы замаскироваться, чтобы отвести от себя всякие подозрения. Дети, особенно в таком возрасте, в каком была наша поджигательница, обычно не умеют хранить тайн. Рано или поздно они обязательно рассказывают о своих тайнах ну хотя бы лучшим своим друзьям и подружкам, взяв с них клятву, что о рассказанном не узнает больше никто на свете.
Но девочка из Береговой никому не сказала о той страшной тайне, которая ей была известна. Где-то она должна была прятать и спички, носить которые с собой было явно небезопасно. И она их прятала.
Чтобы ее ни в чем не заподозрили, она все время находилась вместе с остальными детьми на виду у взрослых. Однако думала она в это время все об одном и том же: как бы улучить удобную минуту и сунуть зажженную спичку в сухую солому. И ей много раз удавалось делать это, удавалось, поскольку на нее никто не обращал внимания: ну, бегает девочка и бегает, что ж с того?..
А когда подожженный ею дом превращался в пылающий костер, она безмолвно стояла где-нибудь в сторонке и смотрела на огромные языки пламени, вызванного ее детскими руками, и, по-видимому, в этом заключалось какое-то своеобразное удовольствие для нее.
Так или иначе, деревня Береговая сгорела. Построиться сразу после пожаров могли далеко не все: опять приходится повторить, что шла война и все здоровое мужское население находилось на фронте. А что могли сделать женщины и дети? Поэтому многим семьям пришлось на зиму искать убежища у родных и знакомых.
Какова судьба бедной девочки, которая сожгла свою родную деревню, в том числе и дом, где жила сама, я не знаю. Я ни разу не видел ее. А все, что здесь написано о ней, я взял из многочисленных рассказов других людей, знавших о больших пожарах в Береговой больше, чем знал я сам.
Говоря о первых летних каникулах, я не могу не вспомнить об одной чрезвычайно трогательной и единственной в своем роде истории, которая произошла со мной.
Началось это еще поздней осенью, спустя месяца три после того, как я начал учиться в гимназии.
Однажды по окончании занятий, когда я собрался уходить домой и уже начал спускаться вниз по лестнице, меня кто-то окликнул и передал мне письмо, пришедшее на мое имя. Я посмотрел на адрес. Обладая острой памятью на почерки, я сразу же увидел, что писем, написанных подобным почерком, я никогда не получал и нигде, ни разу мне такой почерк не встречался. Это сильно меня заинтересовало. Однако читать письмо на ходу не стал. Я лишь быстрее обычного зашагал домой, на свою Георгиевскую улицу, бережно вложив письмо в один из учебников.
Дома я осторожно вскрыл конверт и вынул из него содержимое. Это был сложенный в несколько раз лист писчей линованной бумаги большого формата, с обеих сторон исписанный чьей-то совсем еще неопытной рукой, что сразу же бросилось в глаза.
И чтобы не томить себя самого, не гадать о том, кто же писал это обширное послание, я прежде всего заглянул в самый конец письма. Там, к своему большому удивлению, я прочел давно знакомое мне, но тем не менее совершенно неожиданное имя своей односельчанки — Аксинья. Неожиданным оно было потому, что я никогда не рассчитывал получить от этой девушки что бы то ни было, я просто даже не думал о ней. Кроме того, Аксинью я знал совершенно неграмотной. Когда у нас открылась школа, родители не пустили ее учиться: для чего, мол, девке ученье?.. Так и осталась она ни с чем. И вдруг, оказывается, Аксинья сама написала письмо! Что же это значит?
И я начал читать.
«Милый и дорогой мой Мишенька, — писала Аксинья. — Не гневайся ты на меня, что я тебе пишу, и не ругайся. Может, мне, глупой девке, и не надо бы писать, да не могу я сдержать себя… Ты очень понравился мне, понравился уже давно. Да я не смела сказать тебе…»
Аксиньины слова «ты очень понравился мне» следовало понимать, что «я очень тебя полюбила». В деревне редко кто говорил «я люблю тебя». Чаще употребляли более скромное и менее решительное слово «понравился» или «понравилась». Я хорошо знал эту деревенскую особенность признания в любви и потому письмо Аксиньи сразу же понял так, как и следовало.
«…Вот я и придумала, что научусь читать и писать и тогда своей рукой сумею написать тебе все, что хочет душа моя. И твое письмо, когда ты его пришлешь, я тоже буду читать сама. И никто ни о чем не узнает… Только прошу я тебя — пиши поразборчистей и еще чтобы буквы были большие. А то маленькие буквы я пока плохо разбираю…»
Аксинья рассказывала далее, как уже давно тайком от матери и отца она училась грамоте, как расспрашивала школьников о том, чего не могла понять сама, как выводила на бумаге первые буквы…
«Пишу, а буквы не выходят и не выходят, словно кто руку толкает под локоть… Сколько раз я плакала из-за этого писанья! Если б ты только знал, как мне хотелось научиться, чтобы написать тебе письмо! Хоть бы только одно…»
Желание Аксиньи во что бы то ни стало выучиться грамоте ради того только, чтобы написать письмо о своей любви и самой, без посторонней помощи прочесть ответ на него, может показаться несколько смешным. Может вызвать улыбку и это первое в ее жизни письмо. Может…
Но сколько во всем этом наивной непосредственности, сколько самой неподдельной искренности, сколько душевной чистоты и красоты! И с каким трудом, с какой самоотверженностью шла она к своей цели — и, несмотря ни на что, достигла, ее!
Читая письмо, я сразу же разгадал и происхождение самодельных, красных с грязноватым оттенком чернил, которыми оно было написано.
Издавна в нашей деревне бабы красили свои холсты сами. Красили, собственно, не холсты, а готовые изделия из них — рубашки и штаны. Рубашки обычно в красный цвет, а штаны в синий.
И я представил себе, как Аксинья тайком берет у матери краску и как — тоже тайком — делает из нее чернила. И все это опять-таки ради меня, для меня.
Самодельные Аксиньины чернила растрогали и взволновали меня не меньше, чем письмо. И все вокруг стало казаться мне совсем-совсем другим.
В юности, наверно, у всех бывает такое настроение, когда представляется, что никому ты не нужен, никто не обратит на тебя внимания и уж конечно никто не полюбит тебя — ни одна девушка… Такой уж ты разнесчастный уродился, что суждено тебе всю жизнь оставаться одному. И будь тебе всего семнадцать лет, ты все равно с грустью думаешь, что все уже прошло, что ждать больше нечего…
Такое настроение не раз бывало и у меня. Оно еще больше усиливалось тем, что я чувствовал свою физическую неполноценность. «Ну кому нужен такой, как я, — думалось мне, — если корову с белой лысиной я издали могу принять за женщину в белом платке? Нет, такой никому не нужен». И на душе у меня становилось горько-горько.
Когда же пришло Аксиньино письмо, то о себе я стал думать по-другому: значит, и я чего-нибудь стою, раз девушка ради меня учится грамоте, раз она первая пишет о своей любви…
На другой же день я ответил Аксинье. Я старался писать как можно «разборчистей» — крупными, правильно выведенными буквами, без всяких росчерков и закорючек. Ведь именно так просила она…
Я написал, что скоро приеду на рождественские каникулы и что тогда мы непременно встретимся и поговорим обо всем, обо всем…
Встретиться с Аксиньей во время рождественских каникул мне, однако, не удалось. Если говорить точнее, то раза три я виделся с нею, но на людях. Поэтому никаких «тайных разговоров» между нами быть не могло. Надо бы встретиться в таком месте, где бы нас никто не увидел и не услышал. Но разве найдешь такое место зимой, когда всюду глубокий снег, когда стоят трескучие морозы или дует холодный ветер, метет метель? Да к тому же были мы чересчур робкими и стеснительными и уже по этой причине не решались искать для встречи каких-либо укромных мест.
Перед самым моим отъездом в Смоленск Аксинья, словно бы угадывая мои мысли о том, что нам так и не удалось поговорить по-настоящему, тихо, чтобы никто посторонний не расслышал, сказала мне:
— Ну что ж… подожду до теплых дней. Теперь уж недолго…
Действительно, не так уж долго пришлось ждать теплых дней, когда я приехал в Глотовку на каникулы — уже на целое лето. И тут начались наши вечерние встречи с Аксиньей. Происходили они и на этот раз не наедине, а всегда в присутствии других людей. И — странное дело — я не чувствовал в этом никакого неудобства, посторонние люди нисколько меня не смущали.
Пока еще не наступила летняя страда, деревенская молодежь в сумерки собиралась, как обычно, где-либо на бревнах. Бревна, сложенные у чьего-либо сарая или просто на улице, были хороши тем, что заменяли собой скамейки: все желающие могли удобно расположиться на них, чтобы сообща пошутить, попеть песни или завести общий разговор. А если в деревне к тому же был еще и гармонист, ну хотя бы самый захудалый, то не исключались и танцы: земля возле бревен была утоптана так плотно, словно ее зацементировали.
Впрочем, гармониста в Глотовке не было. Да и вечерние сборища молодежи, совсем было прекратившиеся после начала войны, только-только начинали возобновляться. И были они не такими веселыми, не такими шумными и многолюдными, как до войны. Объяснялось это тем, что каждый — и молодой и старый — вольно или невольно чувствовал на себе все те беды, все те несчастья, которые принесла и продолжала приносить война. Да и молодежи стало меньше: больше все одни девушки, а парней — раз, два, и обчелся. Из парней встречались только те, которых еще не забрали на войну, не забрали то ли потому, что еще не вышли года, то ли из-за какого-либо физического недостатка.
Но, так или иначе, собрания на бревнах начались. И как только наступали сумерки, туда неудержимо тянуло и меня.
Глотовские бревна лежали почти посередине улицы возле трех старых берез, широко раскинувших свои могучие, низко свисавшие кроны как раз над тем местом, где располагалась молодежь. И это создавало своего рода уют и даже какую-то особую прелесть.
Когда я подходил к месту сборища, то уже заранее слышал, как какая-нибудь девушка вдруг начинала говорить Аксинье:
— Аксюта, смотри-ка, твоя любовь идет!..
Но Аксинья еще раньше, чем ее товарка, примечала, что я иду по улице, и потому энергично начинала освобождать мне место рядом с собой.
— А ну-ка, — говорила она сидевшей рядом товарке, — отодвинься во-он туда…
Или:
— Уходи, парень! Пересядь куда-нибудь. Тут тебе делать нечего.
И Аксинье в таких случаях все беспрекословно повиновались. И когда я подходил к собравшимся уже совсем вплотную, Аксинья протягивала мне руку и усаживала рядом с собой. Часто случалось и так, что я садился в непосредственной близости от Аксиньи, но на одно или два бревна ниже ее. В таком случае она почти всегда клала мою голову себе на колени, покрывала ее своим платком и, засунув руку под платок, мягко и нежно гладила мои волосы. Я любил это, любил прикосновенье ее огрубевших от работы, но все же добрых и ласковых девичьих рук.
Случалось, конечно, и наоборот: она клала мне голову на колени, и я гладил ее густые русые волосы, заплетенные в две тугие косы.
Все это делалось совершенно открыто, без всякой утайки, на глазах у всех. И не мудрено, что спервоначалу Аксинью (именно ее, а не меня) стали всячески осуждать в деревне. Как это, мол, девка при всех вешается парню на шею?.. Стыда у нее нет, что ли?..
Но Аксинья как будто и не слышала ничего. И своего поведения нисколько не изменила. Ее словно зачаровал кто-то, словно действовала она, подчиняясь чьей то воле, и на окружающих не обращала никакого внимания. Но так у нее все было искренне, доверчиво, так чисто, трогательно и душевно, что всякие нехорошие разговоры об Аксинье, внезапно начавшиеся, столь же внезапно и прекратились. Никто уже как будто и вовсе не замечал ее все же несколько необычного отношения ко мне.
— Да чего там замечать-то. Просто играет она… И ничего тут такого нет…
Мне было и грустно, и невероятно хорошо, положив голову Аксинье на колени и закрыв глаза, слушать, как поют девушки. А пели они в то лето песни все больше протяжные, печальные, песни о расставаньях, о разлуках и о других горестях и неудачах. Вероятно, и тут сказалась война. Веселые, задорные, бойкие частушки, что слышались раньше почти в каждой деревне, исчезли из обихода.
Была в нашей деревне одна певунья, о которой говорили, что поет она не только голосисто, звонко, но еще и «с выносом». Это значило, что голос певицы звучал так широко и переливчато, так высоко поднимался на некоторых гласных звуках, что она как бы уже выносила отдельные слова и звуки за круг, за предел самой песни, за очертания ее мелодии.
Вот она-то почти всегда и была запевалой. Чаще других пели песню «Кругом я, девка, осиротела»[8]. Как начнет, бывало, выводить ее голос это «кру-у-го-ом», как начнет он, охватывая каждый звук, переходить с одного «у» на другое, а с «у» на «о», то опускаясь, то поднимаясь все выше и выше и делаясь все звонче и звонче, так и кажется, что вот-вот он не выдержит, не вытянет и оборвется на первом же слове песни. Но звонкий, чистый девичий голос все-таки выдерживал, и девушка благополучно допевала не только слово «кругом», но и те начальные строки песни, которые ей полагалось:
А дальше, как бы давая певунье передышку, в песню вступал хор. Он пел мягко и печально, всем своим много« голосьем подтверждая горькую жалобу девушки:
Когда хор умолкал, снова звонко и широко, но словно бы с какой-то невероятно горькой обидой начинал звучать голос запевалы, которая умоляюще просила:
«Нет, не вернется он, — думал я, слушая песню и почти совсем забывая, что это лишь песня, а не действительное событие. — Не вернется… Ты теперь его разве только во сне увидишь…»
Не могу объяснить почему, но мне почти до слез нравилось, что девушки пели «искор» вместо «искру» и «заронув» вместо «заронил». В этом заключалась какая-то своеобразная прелесть: неграмотно спетые слова казались мне какими-то особенно наивно-трогательными и горькими.
Между тем песня шла все дальше и дальше:
«В твоих
Была и еще одна песня, которую в Глотовке пели довольно часто и которую я тоже не мог слушать равнодушно. Вот она:
Песня кончалась обещанием «милого»: «Назад ворочуся, на Саше женюся». Тем не менее я не верил этим словам. И если песню пел один, про себя, то никогда не произносил их. Я считал эти слова лишними, лживыми. Я знал, что этот Сашин возлюбленный никогда не вернется к ней. Зачем же портить песню его лживыми обещаниями? Всякая песня, по моим понятиям, должна была быть вполне достоверной.
Я встречался с Аксиньей довольно часто, хотя и далеко не каждый вечер. Но встречался все на тех же традиционных бревнах, всегда при людях и ни одного раза наедине. Не могу объяснить, почему ни она, ни я не могли встретиться где-либо вдали от любопытных глаз. Ведь это так легко было осуществить летом в деревне, например, в какой-нибудь праздник. Все же мы не делали этого и не пытались делать, то ли по неопытности опасаясь чего-то, то ли считая, что нам и так хорошо. Я даже ни разу не проводил Аксинью домой после того, как молодежь начинала расходиться, покидая знакомые бревна. Аксинья обычно уходила вместе со своими подругами, а мне говорила:
— Я же совсем рядом живу, тут и провожать-то некуда…
И шла в одну сторону деревни, а я — в противоположную, на свою Роговку.
И только один раз за все лето мы с Аксиньей по какой-то причине несколько замешкались, задержались на бревнах под березами и потому остались одни. Мы отстали от всех других минуты на две, не больше, но все же отстали. И я пошел провожать Аксинью.
Жила она в самом деле совсем недалеко. Поэтому мы, взявшись за руки, шли очень-очень медленно, а сказать точнее — почти все время топтались на одном месте. По-видимому, происходило это
Неожиданно до нас донеслись громкий говор и смех каких-то парней, быстро шедших нам навстречу. Аксинья встревожилась.
— Давай спрячемся где-нибудь? Я не хочу, чтобы они видели нас вместе.
И мы быстро зашли за старую, полуразвалившуюся хату, в которой уже давно никто не жил. Стали у самой стены. Аксинья прижалась ко мне и замерла. Я тоже не говорил ни слова — даже шепотом.
Но вот парни прошли мимо. Их голоса слышались уже где-то в отдалении и постепенно начали замирать в ночной безмолвной темноте.
И тут случилось то, чего я никак не ожидал и не мог ожидать: Аксинья порывисто обняла меня руками за шею, прижалась лицом к моей груди и безудержно заплакала.
— Ох, ты не знаешь, как мне трудно здесь… как мне трудно!.. — порывисто шептала она сквозь слезы. — Пожалей ты меня, увези ты меня куда-нибудь… Я куда хочешь пойду за тобой, хоть на край света, только не оставляй меня здесь… Не оставляй! И делай со мной все, что хочешь… Все, что хочешь, — с почти уже громким плачем повторила Аксинья, — я на все согласна… На все!
Я, как мог, утешал девушку, уговаривал ее не плакать, гладил ей волосы и руки, вытирал ее слезы. Но у меня явно ничего не выходило: она продолжала плакать. Я стоял рядом, не зная, что же такое сделать, чтобы она успокоилась, и невольно думал: ну куда же я могу увезти ее, если и самому-то мне уезжать, в сущности, некуда? Возможности мои крайне ограничены. Она, впрочем, знает это и сама. И если все же просит увезти отсюда, то это, наверно, только от отчаяния… Опять же это «делай со мной что хочешь, я на все согласна». Не знаю, как у кого, но у меня, по крайней мере, в ту пору (а было мне тогда почти семнадцать лет, и, по деревенским представлениям, я считался уже вполне взрослым парнем, которого в случае надобности можно было даже оженить), так вот, в ту пору отношение к девушкам у меня было необычайно бережным и чистым. Каждая девушка, тем более та, которая по душе, казалась мне существом необыкновенным, полным красоты и радости. И я даже мысленно не допускал, что можно ни за что ни про что просто мимоходом опозорить, обидеть девушку, если даже она в минуту слабости либо отчаяния сама как бы жаждет этой «обиды». Недаром даже слово «девушка» до сих пор остается одним из любимейших моих слов, и оно всегда звучит для меня как-то по-особенному чисто, мягко и ласково.
Конечно, я не «обидел» Аксинью. И не только потому, что сущность «обиды» знал в ту пору лишь чисто теоретически, но и потому, что у меня были совсем иные представления как о девушках, так и об отношении к ним. И я не мог разрушить этих представлений.
Мало-помалу Аксинья успокоилась, и мы вышли из своего укрытия. Аксинья улыбнулась и даже рассмеялась.
— Что это я, дура, расплакалась? — заговорила она, обращаясь не то ко мне, не то к самой себе. — Вот уж действительно дура так дура…
Но было ясно, что смеялась она, осуждая себя за невольные слезы, больше для видимости. На деле ей было совсем не до смеха.
Вечерние встречи с Аксиньей продолжались и после этого случая. И было в них, пожалуй, все так же, как и раньше. Все так же… Впрочем, нет. На самом деле Аксинья, оставаясь, как и раньше, ласковой, доброй и внимательной ко мне, в то же время стала более молчаливой и грустной. Я это замечал, и, когда спрашивал, что с ней, отчего она такая, Аксинья неизменно отвечала:
— Да ничего… Ничего со мной не случилось. Я такая же, как и всегда…
А скоро наступил срок моего отъезда. Я уехал в Смоленск. И Аксинья, которая с такими большими трудностями выучилась грамоте только ради того, чтобы писать мне письма, больше уже не прислала мне ни одного письма, не написала для меня ни одной строчки. Нетрудно было догадаться, что я навсегда потерял ее, что ушла она от меня далеко-далеко и ко мне никогда уже не придет. А потом… потом я узнал, что Аксинья вышла замуж…
Невысокого роста, но крепко и ладно сложенная, Аксинья отличалась завидным здоровьем и какой-то особо миловидной внешностью, особой привлекательностью. Между тем в мужья ей достался парень ниже ее ростом — маленький, тщедушный, щуплый, словно заморыш какой-то. Почему она пошла за такого, было просто непонятно. А все же пошла…
Но самое печальное не в этом. Самое печальное было то, что не более чем через год после свадьбы Аксинья умерла при первых же родах. Умерла, не прожив на этой земле и двадцати лет.
Наверное, ее можно было спасти. Но поблизости никаких врачей не было, а привезти врача откуда-нибудь издалека не догадались ни муж Аксиньи, ни свекор, ни свекровь. Не догадались, а может, не захотели тревожиться, понадеясь, что все уладится само собой.
Аксинья разделила трагическую судьбу бесчисленного множества других русских девушек и совсем еще молодых женщин, которые уходили из этого мира, едва начав жить в нем, уходили, ничего не успев сделать, уходили, не оставив после себя никакого следа, никакой памяти о себе, в чем, впрочем, они нисколько не виноваты. Сейчас, может быть, уже не осталось ни одного человека, кто знал Аксинью, кто помнит о ней, кто мог бы сказать о ней доброе слово. Так пусть же в этих моих воспоминаниях оживет она хотя бы на одно мгновенье и пусть увидят ее ныне живущие…
Со сколькими бы людьми я ни встречался в жизни, каким бы бесчисленным ни казалось мне количество живущих, я всегда с большой болью переносил смерть каждого человека, особенно если знал его лично, а не только по рассказам. Для меня нужен был каждый, каждый в моем представлении как бы светился своим особым светом, каждый был по-своему значителен и необходим для меня. И потеря его почти всегда была моей личной потерей. Особенно же горько я переносил смерть тех, кто умирал в молодом или самом раннем возрасте, умирал без поры, без времени. Такие смерти, такие утраты не забывались по многу лет.
Началось это, по-видимому, еще с детства. Когда мне было лет девять, в Глотовке умер у кого-то ребенок — мальчонка не более двух лет. Я видел его еще совсем недавно. Он что-то лепетал, весело смеялся, протягивая ручонки к незамысловатой деревенской игрушке. А теперь вот говорят, что он умер…
До этого случая я не знал, что такое смерть. Конечно, я слышал разговоры, что, мол, тот-то умер, того-то схоронили, но что это значило практически, не представлял. Если же смутно и представлял, что люди все же каким-то образом умирают, то полагал, что это бывает совсем-совсем редко, да и то в других местах, а не в наших.
И вдруг умер этот мальчонка. Для него сколотили маленький гробик из потемневшего от времени теса. Причем я заметил, что снаружи гробик был белым — снаружи тес постругали, а внутренняя часть гробика была темная и шершавая: там тес не постругали. То ли забыли, то ли не захотели, решив, что внутри все равно ничего не видно. Мне стало очень обидно за мальчонку, что его так нехорошо обманули.
Умершего положили в гробик и понесли на кладбище. За мертвым мальчиком шло десятка полтора глотовских мужиков и баб. Среди них были и дети, в том числе я. Попа на похороны не позвали: считалось, что ребенок — святая душа. Он не успел еще нагрешить, поэтому и без попа бог примет его прямо в рай.
На кладбище среди белых молодых берез, не успевших еще покрыться шершавой коркой, два мужика — один из них отец мальчонки — быстро вырыли в желтой песчаной земле продолговатую ямку. На дно ее опустили гробик, помедлили с полминуты и, перекрестившись, стали зарывать яму.
Я молча следил за всем этим, и меня не покидала мысль: а что же будет дальше? Я еще не представлял тогда, чем все это обычно кончается.
А кончилось тем, что яму зарыли, насыпали над ней небольшой холмик, обложив его дерном, только что снятым с того места, где начинали рыть могилу.
Я ждал, что тут-то и произойдет нечто важное, нечто самое главное. Однако вместо этого кто-то из присутствующих, молча стоявших по обе стороны могилы, равнодушно сказал:
— Ну что ж, мужики, пошли!.. Солнце-то, оно вот-вот сядет.
И все послушно двинулись в сторону деревни. Пошли, даже не оглядываясь на то место, где только что зарыли несчастного мальчонку.
Я едва не закричал от охватившей все мое существо горечи: «Да ведь он же остается совсем один! Маленький, слабый, беззащитный — и совсем один! Как же вы можете оставлять его?..»
Домой я вернулся, готовый расплакаться. И спать лег все с той же терзавшей меня мыслью: «Да ведь он же там совсем-совсем один…»
А проснувшись утром, я опять сразу вспомнил: «Один в своем гробике… Все ушли и бросили его…»
По крайней мере, года два или три я то чаще, то реже, но все время вспоминал об этом мальчонке. Бывало, занявшись играми и забавами или увлекшись какими-либо другими ребячьими делами и занятиями, я, казалось, был отгорожен от всего на свете, меня уже ничто не могло заинтересовать. И вдруг неизвестно откуда взявшаяся мысль обжигала меня: «Да ведь он же там совсем-совсем один…»
И передо мной неизменно возникали кладбище, купа молодых берез с низко опустившимися густыми зелеными ветвями, свежая могилка и не выструганный внутри гробик, в котором, зарытый в землю, лежит бедный, несчастный мальчонка, лежит, всеми покинутый, всеми позабытый…
Долго не мог я позабыть и Аксинью. Но я не видел ее мертвой, не был на ее похоронах, и потому она всегда возникала передо мной живая, смеющаяся, веселая, возникала под теми самыми глотовскими березами, где мы, бывало, сидели с ней в теплые летние вечера, в кругу девчат и парней.
Однако от глотовских берез моя память неизбежно вела меня к березам кладбищенским, под которыми, как мне говорили, похоронена и Аксинья. «Одна она там, совсем одна, — думал я, подобно тому как в детстве думал о мальчонке. — Закопали и ушли. И все позабыли о ней, окончательно позабыли…»
Мне вспоминалась Аксинья и летом и зимой — в любое время года. И если зимой, когда кругом лежал белый-белый снег, когда трещали морозы и дул резкий холодный ветер, я всегда инстинктивно вздрагивал, представляя себе, как холодно лежать Аксинье в тесном гробу в холодной, промерзшей земле. Представлял, хотя хорошо, конечно, понимал, что ей теперь все равно, какое наступило время года и какая погода стоит на земле…
Постепенно я все же начал забывать и Аксинью. Но однажды услышал я одну песню. И эта песня мягко, певуче, но очень-очень грустно снова напомнила мне о ней, о ее молодых девических годах, о ее горькой участи. И напоминал всякий раз, как только я слышал ее или когда она, эта песня, приходила мне на память сама собой.
Вот эта коротенькая песня в том виде, в каком мне довелось ее услышать впервые:
Кажется, что тут такого? Простая лирическая песенка о любви, о весеннем цветении. В том-то и дело, что это совсем не так. Для меня эта миниатюра полна невыразимой грусти и даже своеобразного трагизма. Трагизм в том, что, чего бы ни хотел человек, как бы он ни думал, что бы он ни предпринимал, все равно случится так, как предопределено, предназначено ему природой. Он в этом случае бессилен перед природой и ее законами. И от этого может быть только грустно, только горестно, хотя и в цветении, и в любви столько радости, столько счастья! И было бы тоже весьма трагично, если бы калина никогда не могла зацвести, а девушка никогда не смогла бы полюбить…
Вначале мне казалось, что песня «Говорила калинушка» неполная, что хорошо бы довести рассказ до старости либо даже до смерти: не хотел человек умирать, но смерть пришла — и он умер. А потом я понял, что продолжать песню, растягивать ее совершенно не нужно. Она коротка, но настолько емка, что в ней есть и то, что есть, и то, чего нет, но что может быть и должно быть. Поскольку сказано о неизбежности, о неотвратимости цветения, поскольку предполагается и неотвратимость увядания, неотвратимость смерти.
Я, впрочем, не об этом. Я о том, что песня «Говорила калинушка» каждый раз воскрешает во мне образ девушки, которую теперь никто уже, наверно, не помнит и которая тоже, может быть, говорила, как в песне: «Замуж не пойду…» А вот пошла же. И…
Осенью шестнадцатого года, когда начался новый учебный год, мы с Василием Васильевичем поселились в доме номер двадцать два по Армянской улице[10]. Остаться у Антоновых даже не пытались: там было тесно и без нас. Да, кроме того, нас было уже не двое, а трое: в «воронинскую академию» перевелся из Ельни младший брат Василия Васильевича Степан. Кстати сказать, Степан, став впоследствии педагогом, изменил свою фамилию Свистунов на более «красивую» — Рославлев. С ней он и оставался до конца дней своих.
Жили мы в деревянном флигеле, находившемся в глубине двора, занимая небольшую продолговатую комнату с окном, выходившим во двор. Флигель этот у домовладельца снимала беженка из Литвы — женщина уже далеко не молодая (имя и фамилию ее я позабыл). У нее, кроме нас троих, квартировал еще какой-то полицейский, занимавший закуток в кухне возле большой русской печки. Когда мы проходили мимо этого закутка, полицейский всегда вставал и первым здоровался с нами.
Никаких родственников у нашей квартирной хозяйки не было. Жила она в совершенном одиночестве, если не считать прислуги, находившейся при ней.
В то время еще не было карточек ни на хлеб, ни на другие продукты питания. Но резкий недостаток их чувствовался всюду. Уже с четырех, с пяти часов утра у всех хлебных лавок города Смоленска выстраивались длинные очереди. В одной из таких очередей каждодневно находилась и прислуга нашей квартирной хозяйки, обычно покупавшая хлеб и для нас.
Свой завтрак мы с того и начинали, тем и кончали, что ели черный хлеб, запивая его чаем с сахарином, только с сахарином, потому что сахар давным-давно исчез из продажи. После гимназии мы жарили на постном масле картошку, привезенную из дому, и, таким образом, могли пообедать. А вечером, на ужин, опять же хлеб и чай с сахарином.
Вот так мы и жили.
А в гимназии все шло обычным порядком — никаких изменений, никаких происшествий. День за днем одно и то же…
Впрочем, нет, вскоре кое-что все-таки изменилось. В нашем — теперь уже пятом — классе появился вместо С. Д. Никифорова другой преподаватель по русскому языку и литературе — Яков Иванович Ильин. Он — уроженец Смоленска — только что окончил университет и получил работу в родном городе. И почти сразу же между новым преподавателем и учениками установились самые добрые взаимоотношения. В них, в этих взаимоотношениях, не было даже тени той недоступности, тон официальности, которая словно какой-то невидимой стеной отделяла учеников от учителей. С Ильиным можно было поговорить в любое время, поговорить, о чем тебе понадобится. С учениками он вел себя просто и был неизменно внимателен к ним.
От кого-то я услышал, что Яков Иванович пишет стихи, и поэтому однажды осмелился передать на его суд небольшую тетрадочку своих стихотворений. Он прочел, похвалил меня и посоветовал писать дальше. Его похвала обрадовала, хотя, по правде говоря, хвалил он не столь уж щедро. Да и хвалил-то не столько мои стихи, сколько мои намерения научиться в будущем писать «по-настоящему». Но все-таки для меня это значило многое.
Появился в гимназии и другой человек — тоже как бы учитель, но учитель совсем иного рода…
По распоряжению военных властей все гимназисты, начиная с пятиклассников, обязаны были обучаться военному делу. Для ведения занятий в гимназии Воронина был прикомандирован этакий низкорослый, но широкоплечий полковник с уже седеющими висками, но с черными, закрученными вверх и, несомненно, чем-то смазанными усами. Занятия проводились в актовом зале, в том самом, где по утрам перед началом уроков нас, гимназистов, собирали на молитву.
Я возненавидел военные занятия с самого начала. Хотя усатый полковник показывал лишь элементарные вещи — как строиться, как стоять в строю, какой делать шаг и тому подобное, — я уже заранее решил, что ничего этого делать не сумею. И панически боялся, что бравый усач обязательно вызовет меня, чтобы именно на моей особе проверить, насколько хорошо мы усвоили его науку. Но пока что полковник меня не вызывал… Однако же в конце концов все-таки вызвал, и вызвал тогда, когда я меньше всего ожидал этого.
В мою задачу входило: по всем правилам выйти из строя, четкими, размеренными шагами подойти к полковнику, остановиться, щелкнуть каблуками, взять, под козырек, отдавая полковнику честь, и о чем-то сказать (о чем именно, я не помню).
Могу похвалиться, что из строя я вышел по всем правилам, что три или четыре шага по направлению к полковнику сделал также более или менее удачно. Но, остановившись перед ним, щелкнуть каблуками не мог: ничего не получилось. А потом и пошло: вместо того чтобы взять под козырек, я хлопнул себя ладонью по правому виску и прямо в лицо полковнику расхохотался на весь зал:
— Ха-ха-ха!
Все находившиеся в зале дружно подхватили это «ха-ха-ха», хохотали они уже надо мной, над моим нелепым поступком.
Все, что произошло со мной, произошло совершенно непроизвольно. Я вовсе не собирался отдавать честь полковнику столь скандальным образом. Но получилось скандально.
Полковник аж позеленел. Он ничего не сказал мне и только энергичным кивком головы и очень выразительным жестом правой руки приказал, чтобы я немедленно покинул актовый зал.
Выходило, что на этот раз меня непременно исключат из гимназии. Исключат, думал я, да еще и прошлогодний случай припомнят. Время военное, а я так себя веду… А до того, что все получилось случайно, помимо моей воли, никому и дела нет… Нет никому дела и до того, что меня вообще напрасно привлекли к военным занятиям: с таким зрением, как у меня, в армию никого никогда не брали и не возьмут… А исключат меня все-таки наверняка.
Несколько дней я ходил как потерянный. Надежда у меня была лишь на Василия Васильевича да еще, пожалуй, на нового преподавателя Я. И. Ильина. Они обещали поговорить и с полковником, и с самим Федором Васильевичем Ворониным. Может, утешал я себя, из этого разговора что-нибудь и выйдет…
И на самом деле вышло. Меня не только не подвергли никакому наказанию, но и объявили, что от военных занятий я освобожден совсем.
Еще осенью В. В. Свистунов — конечно, с разрешения начальства — задумал организовать в воронинской гимназии ученический кооператив. Перед кооперативом ставилась весьма скромная, но в условиях продовольственного кризиса немаловажная задача: во время большой перемены поить учеников чаем, конечно, с сахаром, а не с сахарином. И чтобы к чаю ученик тут же, не выходя из гимназии, мог купить белую булку. Все это было особенно важно для учеников приезжих, чьи семьи жили не в Смоленске.
Переговоры, споры, суждения относительно кооператива длились довольно долго. Но в конце концов договоренность была достигнута и даже собраны членские взносы. Предстояло приобрести чайную посуду и раздобыть такой большой самовар, при наличии которого можно было бы удовлетворить чаем сразу всех учеников.
Чайную посуду — это были белые кружки с ручками — купили очень быстро. А вот с самоваром вышла задержка: больших самоваров нигде не продавали. Впрочем, если бы и продавали, кооператив вряд ли купил бы: не хватило бы собранных денег. И казалось, из-за злосчастного самовара все пойдет прахом.
Но изобретательный Василий Васильевич нашелся и тут: он придумал, что любой жестянщик может сделать самовар из белого листового железа и это будет во много раз дешевле, чем самовар покупной, сделанный, как обычно, из меди.
И мы, три новоиспеченных кооператора — двое Свистуновых и третий я, — отправились в Заднепровье искать жестянщика. Не сразу нашли такого, который бы согласился сделать самовар, но все же нашли. Договорились, дали задаток.
— Ну что ж, через неделю приходите, — сказал жестянщик. — Самовар будет готов.
Недельный срок прошел быстро, и наступило время отправляться за самоваром. Проще всего было бы привезти его на извозчике. Но это опять-таки стоило денег, которых и без того мало. «А впрочем, зачем тратить деньги на извозчика, — говорил Василий Васильевич, — если в гимназии столько здоровых ребят?.. И без извозчика обойдемся: на себе принесем…»
Но не тут-то было! Ни один гимназист не согласился отправиться за самоваром, отправиться не только пешим ходом, но даже на извозчике. Каждый на просьбу помочь принести самовар отвечал примерно так:
— Я тебе не носильщик, чтобы самовары таскать…
— Нет, я не кухонный мужик и с разными дерьмовыми самоварами возиться не намерен…
— Да как же я пойду? Весь Смоленск будет смеяться надо мной. Уж лучше не надо…
Доводы, что самовар нужно принести для самих же себя, ни на кого не действовали. Словом, как ни уговаривал Василий Васильевич гимназистов, идти за самоваром пришлось ему самому, его брату Степану и мне.
Самовар был действительно большой, объемистый — высотой около метра, если не больше, и очень широкий в окружности. Нести его можно было только вдвоем. Так Свистуновы и делали: один держал самовар за правую ручку, другой — за левую. Я шел сзади, завершая шествие, и нес на левом плече самоварную трубу, а в правой руке — конфорку.
По-видимому, картина была и в самом деле бесподобная. Недаром же прохожие смотрели на нас кто с удивлением, кто с насмешкой, а некоторые даже останавливались и, наблюдая за нами, отпускали по нашему адресу далеко не безобидные шуточки.
Между тем нести самовар было неблизко: не считая Заднепровья, нужно было пройти через всю верхнюю часть города, пройти по главным, по самым людным улицам. И хотя ни я, ни мои товарищи не видели ничего дурного в том, что несем самовар, но на виду у всего города и нам становилось как-то неловко, будто и взаправду мы делаем что-то неподобающее, неподходящее либо, в крайнем случае, смешное.
Несмотря, однако, ни на что, самовар был-таки в полной сохранности доставлен по назначению.
После того как городская продовольственная лавка отпустила нашему кооперативу мешок сахарного песку, а ближайшая пекарня согласилась каждое утро давать по сотне французских булок, кооператив мог приступить уже к практической работе. Всю эту работу вели специально выделяемые дежурные, главным образом старшеклассники, которые на время дежурства освобождались от уроков. Все, казалось, хорошо. Но вот беда: идти в пекарню за булками опять-таки никто не хотел, хотя пекарня находилась совсем рядом, а нести вдвоем корзину с булками было проще простого. И почти каждое утро повторялось то же, что было с самоваром: в пекарню приходилось идти Свистунову. Хорошо еще, что он находил себе пару…
Самовар ставили обычно в гимназической библиотеке: там, возле печки, было весьма удобное место для него. Нагревали самовар не углем, а сухими березовыми чурочками, коротко напиленными и мелко поколотыми.
Священнодействие у самовара начиналось одновременно с началом третьего урока — последнего перед большой переменой. И, надо отметить, «любовь к самовару» становилась в эти минуты едва ли не всеобщей: вместо обычных двух дежурных в библиотеке собиралось до десяти человек! И никто уходить от самовара ни за что не хотел.
А все объяснялось просто: ученик, не знавший урока и боявшийся, что его-то как раз и вызовут, обращался к учителю:
— Я сегодня дежурный по самовару. Разрешите уйти?..
И учитель разрешал, так как была договоренность — дежурных с урока отпускать. Иногда случалось и так, что «дежурных по самовару» в одном и том же классе оказывалось два. Второй тоже обращается к учителю:
— И я сегодня дежурный. Отпустите, пожалуйста…
Учитель недоуменно пожимает плечами, но отпускает и второго «дежурного». В других классах в это время происходило то же самое. И там, оказывается, были «дежурные», прямо-таки рвавшиеся к самовару, чтобы успеть приготовить его к большой перемене. Словом, не один раз некоторые гимназисты укрывались за жестяным, грубо сработанным самоваром от грозивших им двоек и единиц. Но к самовару между тем продолжали относиться по-прежнему: высокомерно и пренебрежительно. И ничем не хотели помочь тем, которые на самом деле были «дежурными по самовару».
Самовар поспевал обычно перед самым звонком на большую перемену. Его из библиотеки переносили в актовый зал и торжественно ставили у окна на конец длинного стола, на котором уже были расставлены белые кружки и возле которого на двух венских стульях стояла большая продолговатая корзина, наполненная свежими, еще теплыми булками… А тут кстати раздавался и звонок. И — «флаг поднят, ярмарка открыта!» — начиналось шумное и веселое чаепитие.
Ученический кооператив просуществовал несколько месяцев. Закрылся он лишь тогда, когда перестали отпускать для него как сахар, так и булки.
По утрам мы всегда отправлялись в гимназию все вместе — двое Свистуновых и я. Удобнее всего нам было бы внизу, у моста через Днепр, сесть на трамвай и на трамвае доехать почти до самой гимназии. Но, экономя деньги, мы предпочитали ходить пешком, несмотря на то что расстояние до гимназии отнюдь не было коротким. Идти к тому же приходилось почти все время в гору. А горы и подъемы в Смоленске довольно-таки крутые.
Обычно мы поднимались по крутой Верхне-Метропольской улице, доходили до Соборного двора и, миновав его, шли дальше.
Почти в самом начале улицы с левой стороны ее стоял небольшой, но казавшийся весьма уютным деревянный дом, окрашенный в серо-голубую краску. Три его окна, расположенные по фасаду, были обращены в сторону улицы. А выше их находилось еще одно окно, по форме и размеру точно такое же, как и нижнее. Меня особенно привлекало верхнее окно. Это второй этаж, решил я. Там, наверно, живет какая-то хорошая девушка, — и обязательно умная и красивая. Комната у нее, должно быть, небольшая, всего одно окно, но зато непременно светлая, чистая, радостная, такая, что лучше и не надо. Так я фантазировал и предполагал тогда. В иную комнату я и не поселил бы хорошую девушку, будь то в действительности либо только в воображении.
Подобное представление о девушке пришло ко мне, несомненно, из книги, где я мог прочесть о какой-либо особе, жившей в мезонине. Но любопытно то, что мое предположение постепенно и как бы само собой перешло в полную уверенность, что да, там наверху живет именно девушка, что она, может быть, даже видит нас, когда мы проходим мимо, и я, возможно, когда-нибудь встречусь с ней.
Отчасти я был прав. В столь понравившемся мне доме действительно жила девушка-гимназистка. И оказалось, что она не раз наблюдала, как мы всей компанией шли в гору, — мы, три гимназиста, столь непохожие друг на друга: один совсем еще молодой, почти мальчишка, в очках с толстыми стеклами, второй — постарше, посолидней и без очков, а третий — так тот даже бородатый, но тоже в очках, как и самый молодой. И мы эту девушку заинтересовали необычайно, хотя сами и не подозревали о том. Ей захотелось непременно узнать, что же это за странная троица, кто мы такие, почему ходим всегда вместе, как живем, чем занимаемся… Говоря по-другому, она решила проникнуть в тайну нашего бытия, хотя ничего таинственного у нас не было.
Все это стало известно после, но началось с того, что к нашей квартирной хозяйке иногда заходила незнакомая мне девушка. Заходила она либо спросить о чем-то, либо попросить взаймы какой-нибудь приправы — перцу, лаврового листа или еще чего. Оставалась в нашем флигеле обычно недолго: поговорит с хозяйкой минут десять и уйдет.
Но однажды вечером, когда Свистуновы куда-то ушли и в наличии оставался лишь я один, хозяйка постучала в дверь нашей комнаты и попросила меня «на одну минутку». Едва я успел открыть дверь, как она заговорила, указывая глазами на стоявшую тут же девушку, что вот-де ее знакомая желает поговорить со мной по какому-то делу. Сказав это, хозяйка ушла на свою половину, и я, смущенный и растерянный, остался наедине со своей неожиданной посетительницей.
— Простите, — сказала пришедшая, — что я вот так, без всякого предупреждения ворвалась к вам… Давайте прежде всего познакомимся. — И она протянула мне руку, продолжая говорить: — Зовут меня Муся. Я живу в доме… — И Муся назвала уже хорошо знакомый мне серо-голубой дом на Верхне-Метропольской улице.
Она рассказала далее и о том, зачем пришла:
— Понимаете, нам в гимназии задали написать домашнее сочинение. — И Муся назвала тему сочинения. — Но у меня что-то ничего не получается… И я решила обратиться к вам: вас ведь трое, и кто-нибудь из троих, наверно, писал сочинение на такую тему. Наверно, у вас сохранились и тетрадки с этим сочинением… Так вот, не дадите ли вы мне хоть одну из этих тетрадок?.. Всего на один вечер. Я посмотрю, подумаю, тогда, может, и у меня что получится… Пожалуйста, если можно…
Я попросил свою гостью немного подождать, вернулся в комнату и быстро собрал все тетради, в которых могли быть ученические сочинения, принадлежавшие как мне, так и братьям Свистуновым. Все это я передал Мусе.
— Больше ничего нет, — сказал я. — И боюсь, что наши сочинения вам не подойдут: тут все на другие темы, а на вашу тему нет совсем.
— Ничего, — улыбнулась Муся, беря тетради. — Мне все пригодится. Большое вам спасибо…
И она ушла, оставив после себя мягкий, почти неуловимый, но очень приятный запах духов. И на душе у меня было также приятно, что я смог что-то сделать для столь хорошей девушки.
Впрочем, на этом дело не кончилось. События продолжали развиваться.
В один из зимних субботних вечеров, когда Свистуновых снова не было дома, Муся прислала мне записку. Она приглашала меня к себе, писала, чтобы я шел сейчас же, немедленно, что у нее уже собрались ее подруга и один знакомый и что они, как равно и она сама, очень хотят встретиться со мной.
Я был доволен, что получил это неожиданное приглашение, и мне хотелось пойти к Мусе, но… Я уже знал, что отец Муси — видный смоленский адвокат, человек, по-видимому, богатый… Идти в дом к такому человеку я невероятно стеснялся: не знал, как там нужно держать себя, что делать, о чем говорить… Да и одет я был плоховато: кроме сильно уже поношенной гимназической формы, у меня ничего не было.
Все это сразу же пришло в голову, как только я начал читать записку, присланную Мусей. И от приглашения я решил отказаться, хотя причину отказа назвал другую. Суть в том, что я сильно простудился: у меня были и кашель, и насморк, и болела голова. Вероятно, поднялась и температура, но тогда я еще не понимал, что температуру можно и даже нужно измерять, и еще ни разу не пользовался медицинским термометром.
Я поблагодарил Мусю за приглашение, но добавил, что прийти никак не могу, потому что простудился, заболел…
Ответ свой я отправил с той же прислугой, которая принесла мне записку от Муси. Отправил и успокоился.
Однако примерно через полчаса прислуга пришла снова и принесла новую записку. Муся настоятельно просила, чтобы я все-таки пришел, что все этого хотят, все просят и все ждут меня.
«Ну а простуда, — писала Муся, — это ничего… Ведь идти вам недалеко, тут же совсем рядом… На всякий случай оденьтесь потеплее, чтобы не простудиться еще больше. Только обязательно приходите, приходите, приходите!»
На этот раз я не стал писать ответную записку и лишь попросил прислугу:
— Передайте Мусе, что я сейчас приду.
И начал собираться.
Стояли порядочные холода. И я, недолго думая и не надеясь на свою плохо согревающую шинель, надел на себя сибирский тулуп Василия Васильевича и его же лохматую сибирскую шапку, которые, кажется, только того и ожидали, вися без всякого употребления в углу на вешалке. В таком облачении я не мог простудиться даже в том случае, если бы мне предстояло отправиться на полюс холода. Правда, выглядел я довольно чудно́, во всяком случае, во мне никак нельзя было заподозрить гимназиста, но ведь идти-то мне совсем близко, да и темно на улице — авось никто знакомый не встретится, не узнает меня…
Минуты через три-четыре я уже входил во двор Мусиного дома. Пройдя через калитку, повернул направо, поднялся на невысокое крылечко и, открыв наружную дверь, попал, по всей видимости, в сени. Непоколебимо уверенный в том, что Муся, как это пелось в народной песне, живет «в высоком терему», я стал искать, где же находится лестница, ведущая в этот самый «терем», то есть на второй этаж. Искал я в полной темноте, ощупывая стену руками. Ногами я ощупывал и пол, надеясь, что нога вот-вот уткнется в нижнюю ступеньку невидимой лестницы.
Если бы в то время кто-либо посмотрел на меня со стороны, то, наверно, вволю бы посмеялся, даже поиздевался надо мною. А между тем все так и случилось, как я предполагал. В конце концов правой рукой я коснулся перил лестницы, а правая моя нога уже стояла на первой ступеньке ее. Произошло как по-писаному.
И, стараясь не кашлять, не шуметь, не стучать каблуками, я начал медленно подниматься вверх. Лестница оказалась довольно узкой, и шла она не прямо: через каждые две-три ступеньки направление ее менялось. Она походила на винтовую, хотя и не была винтовой в полной мере. Впрочем, форма лестницы меня не интересовала. Я лишь хотел как можно скорее очутиться наверху. Но в тот самый момент, когда, казалось, надо сделать лишь один-два шага, чтобы очутиться наверху, голова моя уперлась во что-то твердое. Подняв руки вверх, я стал ощупывать, что там за препятствие. И, сколько я ни ощупывал, выходило одно: это был потолок! Проем, через который я должен был пройти по лестнице наверх, непостижимым образом исчез, закрылся! И в потемках невозможно было разобрать, в чем тут дело.
Я постоял на темной и холодной лестнице, подумал, порассуждал про себя. Выходило, что надо сходить домой за спичками, благо идти-то совсем близко. И я пошел.
Минут через десять, держа наготове полный коробок, я начал второе свое «восхождение». Искать лестницу мне было уже не надо, я помнил, в какой стороне она находится, и потому подъем начался без промедления. Спичку же я решил зажечь лишь тогда, когда голова моя снова упрется в потолок. Тогда я и посмотрю, что там такое. Но на этот раз, к величайшему моему удивлению, оказалось, что никакого потолка не было, что он таинственным образом исчез, и я без всяких препятствий поднялся на самый верх. И, стоя там в полной темноте, не знал, в какую же сторону повернуть, где та дверь, что поведет в «терем». Вот тут я и воспользовался спичками. Вспыхнул свет. И то, что я увидел, меня не на шутку перепугало. Никакого «терема» не было и в помине: я находился на самом обыкновенном чердаке, где на веревках было развешано белье!.. Что же мне делать, чуть не закричал я. Ведь меня же посчитают за вора, если застанут здесь. Ни за что не поверят, что на чердак я попал случайно. Тем более, что и одет я самым неподходящим образом.
И чтобы меня как-нибудь не застукали «на месте преступления», я начал спускаться вниз, стараясь делать это и как можно быстрее и как можно бесшумней. Спускался и все время мысленно подгонял себя: «Скорей, дурак ты этакий, скорей!..»
И, только очутившись в сенях, почувствовав под ногами ровный пол, я понял, что опасность, кажется, миновала. Подождал немного, чтобы успокоиться, и зажег вторую спичку. В нескольких шагах от себя увидел дверь, обитую черной клеенкой. Постучался. Оказалось, что мне сюда и надо.
Молодая хозяйка сразу же, как только я успел освободиться от огромного тулупа и шапки, увела меня в свою комнату, где уже находились ее подруга Женя и молодой человек, как и я, гимназист, но учившийся, кажется, уже в шестом классе.
Все начали спрашивать, почему я шел к ним так долго. И мне со всеми подробностями пришлось рассказать о своем двукратном восхождении на чердак. Рассказ вызвал дружный и веселый хохот. Теперь я и сам от души смеялся над незадачливым парнем, придумавшим бог весть что и поверившим в придуманное…
Мой простодушный рассказ, веселый смех хозяйки и ее гостей сразу же разрушили ту стену отчуждения, которая возникает почти всегда, когда незнакомые пока люди встречаются впервые и не знают еще, как держать себя. Я почувствовал, что нахожусь в своем кругу, что ко мне относятся как к равному. Обстановка создалась самая непринужденная. Мои знакомые расспрашивали меня о воронинской гимназии, о братьях Свистуновых, ну и обо мне тоже. Потом кто-то взял с Мусиного письменного столика книгу и начал читать вслух. Если не ошибаюсь, то были стихи С. Я. Надсона. В те годы этот поэт был еще весьма популярен среди молодежи.
После чтения молодая хозяйка угощала своих гостей чаем с вареньем и печеньем. И, наконец, началась игра во «флирт цветов».
Все это было для меня внове, и все это понравилось мне.
Хоть и не сразу, но, придя к Мусе, я понял, что она пригласила Женю специально для меня, чтобы я не чувствовал себя одиноко. Сама Муся почти целиком была занята своим шестиклассником, как и он ею. Они словно бы подавали пример и нам с Женей, словно бы подсказывали, что и мы должны обратить свои взоры друг к другу… Мы так и делали. Если садились, то старались сесть рядом, если участвовали в общем разговоре, то разговаривали, обращаясь чаще друг к другу, чем к хозяйке дома и ее гостю. И в игре мы с Женей были заодно.
Женя оказалась очень милой, очень хорошей девушкой и начинала нравиться мне все больше и больше. Мне становилось приятно произносить даже ее имя — имя, которое почему-то стало едва ли не лучшим из всех женских имен. И я в тот вечер произносил его, пожалуй, гораздо чаще, чем требовал того характер разговора. А когда настала пора расходиться, я не без тайной грусти простился с Женей, не зная, встречусь ли с ней еще когда-нибудь, и не смея спросить об этом.
Действительно, я встретился с Женей не скоро — только весной, накануне отъезда в Глотовку, когда учебный год в гимназии уже кончился. Встретился совсем случайно — на какой-то улице неподалеку от воронинской гимназии. Я был вдвоем с Сергеем Поповым, Женя — с двумя своими подругами. Разговаривать в присутствии посторонних было неудобно, и мы поэтому перекинулись лишь несколькими, мало что значащими словами. Я, впрочем, успел дать Жене свой глотовский адрес, а она назвала свой, смоленский. На том мы и разошлись.
Где-то она теперь, милая и славная Женя? Что стало с ней?.. Впрочем, не буду гадать. Я вспомнил, что в этих записках еще встречусь с ней. Встречусь. Поэтому и не говорю ей «прощайте!», а пока только — «до свидания, Женя!».
Мне, по-видимому, везло на дьяконов. С одним дьяконом я встретился в ельнинской больнице. Второй дьякон, наш, осельский, лишь успел я приехать на рождественские каникулы, попросил меня непременно зайти к нему. А третий дьякон еще будет. О нем я скажу после.
Зачем меня пригласил к себе сельский дьякон, я не знал даже приблизительно. Но втайне гордился собой: вот какой я нынче стал, даже дьякону понадобился!.. Раньше небось не пригласил бы он меня…
Дьяконский дом стоял на взгорке, совсем недалеко от церкви. Я хорошо знал его, хотя бывать в нем мне еще не доводилось.
Когда я пришел, меня сразу же проводили на чистую половину и усадили за стол. Дьякон принес из кухни кипящий самовар, и дьяконица стала угощать меня чаем. Но я все еще не понимал, зачем понадобилось дьякону, чтобы я пришел к нему.
Только после того как дьякон и я опорожнили по первому стакану, мой хозяин начал:
— А скажи, пожалуйста, у вас в гимназии латынь проходят?
— А как же, — стараясь быть как можно солидней, ответил я, — проходят с первого класса.
— Значит, что же, — продолжал дьякон, — ты теперь знаешь латынь недурно?
— Да как вам сказать, — снова ответил я, — плохих отметок по латыни у меня не бывает. Но и пятерок мало. Все больше четверки.
— Так, так, так, — затакал дьякон и принялся допивать чай.
Не спеша допив стакан и поставив его на блюдце, он неожиданно попросил, чтобы я прочел что-либо по-латыни вслух. И приготовился слушать.
Считалось, что латынь трудна для изучения. Поэтому педагоги придумали немало способов, которые, по их мнению, должны были облегчить усвоение учебного материала. Так, например, составитель латинской грамматики все предлоги, имеющиеся в латинском языке, распределил по группам: предлоги, требующие после себя родительного падежа, составляли одну группу, требующие винительного падежа — входили во вторую группу, и так далее. В каждой группе предлоги располагались, насколько это было возможно, в алфавитном порядке. Кроме того, они были расставлены так, что если их читать один за другим, то получались стихи. Не рифмованные, но все-таки стихи. Поэтому и заучивать их (а вернее, зазубривать) было гораздо легче, чем запоминать каждый предлог в отдельности.
Одну группу таких латинских предлогов я хорошо знал. Они были расположены так, что при чтении получалось, будто ты читаешь стихотворение, написанное четырехстопным хореем, такое, например, как пушкинское «Буря мглою небо кроет».
И вот, когда сельский дьякон попросил меня прочесть что-либо по-латыни, я и показал себя, помчавшись во весь опор, и промчался от начала до конца, почти не переводя дыхания:
Отец дьякон аж глаза вытаращил от неожиданности. А когда я кончил, он, обращаясь ко мне почему-то уже на «вы», сказал:
— Это у вас очень хорошо вышло. — И добавил: — Моему сыну задали выучить «Отче наш» по-латыни. Да вот у него что-то не получается. Позанимайтесь с ним вечера два-три. С вашей помощью он, может, и одолеет.
Сын дьякона, ученик смоленского духовного училища, принес мне соответствующий учебник. Я про себя прочел «Отче наш» на латинском языке и увидел, что ничего трудного тут для меня нет: слова все знакомые, и я вполне смогу объяснить их своему ученику. А там буду добиваться, чтобы он запомнил молитву наизусть.
С объяснения латинских слов я и начал. А потом мы сопоставляли латинский текст «Отче наш» с церковнославянским. Словом, дело шло.
Сейчас не берусь судить, насколько хорошо мой ученик заучил наизусть «Отче наш» на латинском языке, но сам я молитву запомнил и быстро и легко, хотя и была она мне совсем ни к чему. Впрочем, вскоре эта самая молитва очень и очень мне пригодилась.
Возвращаясь после каникул в Смоленск, я из-за опоздания поезда приехал утром седьмого января, не более чем за час до начала занятий в гимназии. Поэтому не заходя домой, прямо с вокзала и отправился в гимназию. А там в этот день вторым уроком был урок закона божия. Я не без основания опасался, что законоучитель непременно вызовет меня. Между тем я, как на грех, за все время каникул ни разу и в руки не взял «божественного учебника». И поэтому свободно мог заработать двойку, а то и единицу.
Закон божий преподавал у нас довольно известный в Смоленске поп Соколов. Преподавал он также и в некоторых других учебных заведениях. Учащиеся относились к нему по-разному. Одни отзывались о нем положительно, считая его справедливым, добрым, покладистым, во всяком случае, невредным. Другие, наоборот, считали отца Соколова и вредным, и хитрым, и злым, способным напакостить всякому, кто ему чем-либо не понравится.
Кто в данном случае был прав, кто не прав, судить не берусь. Но наш класс относился к своему законоучителю довольно доброжелательно. Нам казалось, что и к нам законоучитель относится так же. Именно поэтому мы иногда решались задавать своему «батюшке» довольно рискованные вопросы. И ничего, сходило.
Делалось это обычно тогда, когда кто-либо не знал урока и боялся, что его-то как раз Соколов и вызовет. И только, бывало, наш законоучитель войдет в класс, только усядется за стол и раскроет классный журнал, как кто-нибудь уже поднимает руку.
— Батюшка, можно вас спросить?..
И, получив разрешение, продолжает:
— Мы вот не понимаем, как это получается: в заповеди божьей говорится «не убий», а на войне людей убивают почем зря. И православная церковь наша благословляет солдат, которые идут на войну, то есть идут убивать…
И священник Соколов начинает длинно объяснять нам, якобы ничего не понимающим, почему убивать на войне не только можно, но и нужно и почему это не считается грехом.
— Войну-то мы ведем за веру, царя и отечество, — примерно в таком смысле отвечает нам законоучитель. — Поэтому мы убиваем не просто людей, а заклятых врагов своих: врагов своей веры, врагов царя, врагов своего отечества. Тут заповедь господня «не убий» неприменима…
Видя, что отец Соколов закругляется, мы сразу же подбрасываем ему другой вопросик:
— Батюшка, мы понимаем, что воюем за веру, царя и отечество. Да ведь и они, враги наши, тоже говорят, что воюют за свою веру, за своего царя, за свое отечество. Так что ж, выходит, что и они правы?
Конечно, подобные вопросы поп Соколов вполне мог расценить как вопросы совершенно недопустимые, даже крамольные. Но он не делал этого, отлично понимая истинные причины, которыми вызываются подобные вопросы. Понимал, но все же делал вид, будто на самом деле верит в наше неведение и потому самым серьезным образом объясняет, в чем мы заблуждаемся. Тут он действительно хитрил, но хитрил в нашу пользу: иногда проговорит с нами целый урок, да так и не вызовет никого…
Я тоже иногда задавал отцу Соколову каверзные вопросы. В частности, вопрос относительно заповеди «не убий» придумал и пустил в ход не кто иной, как я. Но раньше я это делал не ради себя, а ради других: они не знали урока, и от них я хотел отвести удар. А теперь под удар мог попасть я сам. Поэтому, как только законоучитель вошел в класс и расположился за столом, я сразу же обратился к нему с вопросом. Но заранее вопроса не обдумал и выпалил первое, что пришло в голову:
— Скажите, батюшка, почему это в духовном училище учат молитвы по-латыни? Разве в православной церкви есть богослужение на латинском языке?
Стараясь обосновать заданный вопрос, я рассказал, что во время каникул занимался с одним учеником, которому надо было выучить «Отче наш» по-латыни.
— Ну и что же, выучил ваш ученик «Отче наш» по-латыни? — вместо того чтобы отвечать мне, спросил законоучитель.
— Наверно, выучил, — почему-то не очень решительно проговорил я.
— А может, вы и сами запомнили «Отче наш» по-латыни? — продолжал выспрашивать законоучитель.
— Запомнил! — уже более уверенно ответил я.
— В таком случае прочтите нам, — попросил отец Соколов. Попросил он, как мне показалось, с некоторым недоверием, даже с известной долей ехидства.
«Ах, так! — подумал я. — Ну тогда слушайте!» И я начал, четко и ясно выговаривая каждое слово:
— Pater noster, qui est in caelis, sanctificetur nomen tuum, adveniat regnum tuum, fiat voluntas tua, sicut in terra et in caelo… — и так без остановки, без единой запинки — аж до слова amen (аминь)!
Батюшка не без удивления посмотрел на меня и, беря правой рукой лежавшую на столе ручку, одобрительно произнес:
— Очень хорошо!.. Считайте, что урок вы мне ответили.
И, обмакнув перо в чернильницу, он в классном журнале против моей фамилии поставил жирную, четкую пятерку и даже показал ее мне.
Эта была единственная моя пятерка по закону божию за все время пребывания в гимназии.
Зимой шестнадцатого-семнадцатого года у нас на Армянской, 22 начал собираться нелегальный ученический кружок. Собственно, нелегального в нем было мало. Но его участникам, вероятно, приятней было считать кружок нелегальным: так выходило гораздо солидней, значительней.
По-видимому, создан кружок был раньше. И собирался раньше где-то в другом месте. А потом по каким-то причинам собрания решено было перенести к нам.
Кружок был немногочисленный: кроме братьев Свистуновых, в него входили еще три или четыре гимназиста и одна гимназистка — Аля Черникова. Это была очень жизнерадостная, веселая, даже немного взбалмошная девушка. Уже одно ее присутствие на собраниях кружка делало эти, в общем-то, довольно однообразные и даже скучноватые собрания более оживленными, более интересными. Наверное, поэтому я и запомнил ее лучше, чем других членов кружка. Впрочем, нет. Алю Черникову я помню еще и потому, что встречался с ней в Смоленске уже после Октябрьской революции. Одно время она работала в газете «Рабочий путь».
Странное дело, но из всех ее корреспонденции, написанных для газеты, я запомнил лишь одну. Собственно, не целиком запомнил, а только первую фразу корреспонденции. И когда я вспоминаю эту фразу теперь, передо мной неизменно возникает сама Аля Черникова — молодая, пышущая здоровьем, с ярким румянцем на щеках, всегда жизнедеятельная и жизнерадостная. И, наоборот, когда я вспоминаю Алю Черникову, то в моей голове неизменно оживает и та самая фраза, которой начиналась корреспонденция Черниковой.
Было это либо в двадцать первом, либо в двадцать втором году. В Смоленске проводился первомайский субботник, и Черникова отправилась то ли на железнодорожный узел, то ли еще куда, чтобы написать в газету, как прошел субботник.
Перед вечером она принесла свою корреспонденцию, и в редакции стали читать ее. Корреспонденция начиналась фразой: «Солнце светило во все лопатки».
В редакции сразу же возник спор: можно ли так написать, может ли солнце светить «во все лопатки», поскольку никаких лопаток у солнца нет? Некоторые товарищи предлагали изменить фразу. Но Черникова упорно стояла на своем. И в конце концов ей удалось отстоять «лопатки».
Фраза — особенно в газете, — действительно, была и необычной и непривычной. Она казалась чересчур произвольной, неточной.
На самом же деле для данного случая это была фраза очень точная. И не только точная, но и емкая по своему смыслу. За ней виделся не только ясный, праздничный день, но чувствовалось и то боевое, жизнерадостное настроение, с каким работали участники субботника. В самом деле, не могли же люди работать вяло, плохо, нерадиво, если солнце светило во все лопатки!
Словом, начальная фраза Черниковой давала тон всему остальному. Но в ней, в этой фразе, выразилось и настроение самой Черниковой, и не только настроение, но и какие-то черты ее характера. Ведь и она — жизнедеятельная, общительная, веселая — жила среди людей, тоже как бы светя «во все лопатки». Именно такой запомнилась мне Аля Черникова — и сотрудница смоленской газеты «Рабочий путь», и участница гимназического кружка, собиравшегося у нас на Армянской улице.
Меня членом кружка не считали, не признавали, хотя я каждый раз находился в той же комнате, где проходили собрания. Василий Васильевич говорил:
— Тебе еще рано думать о кружке… Да и непонятно тебе все это, неинтересно…
Кружковцы обычно располагались у нашего единственного столика, стоявшего возле окна, и занимали при этом все стулья, какие только могли быть в нашем распоряжении. Поэтому я, отойдя к противоположной стене, где в углублении стоял мой топчан, садился или даже ложился на него, упираясь озябшими ногами в теплую кафельную печь. Лежал и слушал сначала чтение, а потом разговоры и споры о прочитанном.
То, что читали кружковцы, действительно казалось мне малоинтересным: многого я вообще не понимал, а то, что более или менее понимал, моментально улетучивалось из головы. Это, несомненно, потому, что в читаемом материале не было или почти не было ничего конкретного, все какие-то общие положения, общие рассуждения…
Книгу, которую читали кружковцы, приносил с собой один из гимназистов. Он же ее и уносил. У нас она ни разу не оставалась, и потому я не знал, что это за книга. Впрочем, однажды, отвечая на мой вопрос, Василий Васильевич сказал, что читают они политическую экономию и что собираются читать Эрфуртскую программу. Этот ответ не объяснил мне ровным счетом ничего.
Спросил я у Василия Васильевича и относительно нелегальности: мол, как же это так, кружок нелегальный, а у нас за стеной полицейский живет. Ведь он же может всех арестовать…
Василий Васильевич рассмеялся.
— Ну это ты не бойся, что арестуют. Полицейский и не подозревает о кружке. Он думает, что к нам просто заходят наши приятели, товарищи. Вот и все. А нам это удобно: никому и в голову не придет искать нелегальный кружок там, где живет полицейский… Так что этот твой полицейский, сам того не зная, охраняет наш кружок, ограждает от всяких там неприятностей. Забавно, правда?
Все это показалось мне действительно забавным: нелегальный кружок под охраной полиции!
Поэтому всегда, когда на кухне мне приходилось встречаться с полицейским и тот вежливо здоровался со мной, то я, отвечая ему тем же, не мог удержаться от улыбки. Я улыбался и думал: «Ничего-то ты, дурень, не знаешь!..»
Кружок время от времени продолжал собираться. Но я все чаще и чаще думал, что поступает он не так, как следовало бы. Хоть и немногое, но все же кое-что я слышал и даже читал о подпольных кружках, о революционерах, которыми я всегда восхищался и которым мне всегда хотелось подражать. Те действовали, делали что-то конкретное, вполне ощутимое, а не только занимались чтением книг.
Вот и нашему кружку, размышлял я, надо бы за что-то взяться, совершить что-то, может быть, и небольшое на первый раз, но такое, что принесло бы известный вред царю и его правлению. Во всяком случае, я чувствовал себя готовым для подобного поступка, хотя и не знал даже приблизительно, в чем должен заключаться этот поступок.
Впрочем, скоро представился вполне реальный случай, когда я, казалось, могу уже действовать…
Еще летом, во время каникул, я познакомился в деревне с новым помощником волостного писаря. Это был парень лет двадцати — двадцати двух. Звали его Марк Шлавень. Беженец из Польши, он покинул свои родные места, уходя от вломившихся туда войск немецкого кайзера.
Марк Шлавень отлично знал русский язык, умел хорошо писать и понимал кое-что в канцелярском делопроизводстве. Поэтому его и послали на работу в волостное правление.
Я не только познакомился с Марком Шлавенем, но и подружился с ним.
Жил он в совершенном одиночестве в комнатке при волостном правлении. Работал также один, потому что писаря, которому Шлавень должен был помогать, в действительности не было, и, таким образом, помогать он мог разве только самому себе. Правда, в волости был еще волостной старшина. Но последнего вряд ли можно было принимать в расчет: тот приезжал в волость не более двух раз в неделю часа на два — на три. Подписывал уже приготовленные для этого бумаги и укатывал обратно.
Волостного старшину обычно выбирали (а фактически его назначал земский начальник) из самых богатых мужиков. Выбирали не столько для работы, сколько «для почета». Поэтому он и не считал себя обязанным работать в волости повседневно. От старшинского жалованья, впрочем, он никогда не отказывался.
Все дела лежали на Марке Шлавене, и работать ему приходилось помногу. Я довольно часто заходил в волость и помогал ему писать всевозможные бумаги, что мне очень нравилось.
В свободное время мы с Марком бродили по глотовским и осельским полям и лугам. Случалось, отправлялись в лес за грибами. И если нам удавалось набрать достаточное количество грибов, то мы их сразу же и жарили, вернувшись в волостное правление. Жарить грибы Марк умел как-то по-своему, по-особенному. Не знаю, что он там делал с ними, но я ни разу не ел более вкусных грибов, чем те, которые готовил Марк Шлавень.
Мой приятель часто рассказывал мне о Польше и пытался учить меня польскому языку. Но польским языком я занимался всего недели две. На большее меня не хватило. Какую-то роль в этом сыграла, конечно, лень: вместо занятий хотелось побездельничать, пожить, ничем себя не утруждая. Но главное все же было в том — а за-чем-де мне польский язык? Что я с ним буду делать?
В те годы и в голову не могло прийти, что я когда-либо попаду в Польшу и польский язык понадобится мне практически. А учить его так, на всякий случай, вряд ли стоит… Кроме того, я ведь уже изучал в гимназии целых три иностранных языка. А это немало… Словом, верх взяло равнодушие, и я оставил польский язык, о чем весьма сожалею, хотя и сожалеть сейчас уже слишком поздно. В памяти остались лишь несколько польских слов, которые я усвоил от Марка Шлавеня, и, в частности, слово kobieta (женщина). Это слово я запомнил самым первым.
Марка Шлавеня не призывали в армию потому, что был он близоруким и носил очки. Но война неумолимо продолжалась и требовала все новых и новых солдат. Поэтому с такой степенью близорукости, какая была у моего приятеля, перестали считаться. И его зимой вызвали в Ельню к воинскому начальнику, заставили пройти медицинское обследование. Но медицинская комиссия в Ельне пока не могла сказать окончательно, можно призвать Шлавеня в армию или нет. И его отправили на дообследование в Смоленск.
Приехав в Смоленск воскресным утром, Марк Шлавень прямо с вокзала пришел ко мне, а вернее, к нам, потому что братья Свистуновы хорошо знали Шлавеня по моим рассказам.
Все мы очень не хотели, чтобы Шлавеня признали годным и отправили бы на фронт. И потому весь день и весь вечер только и говорили о том, как бы сделать, чтобы отстоять Марка, чтобы его не послали на фронт, где он конечно же погибнет. Придумать, однако, ничего путного не могли.
И вдруг я придумал! Придумал и сразу же уверовал в возможность осуществления своего внезапно возникшего плана. С жаром стал доказывать, как все это очень просто.
— Вместо Марка Шлавеня, но с его документами на медицинскую комиссию пойду я. Меня-то никакая комиссия не может признать годным для службы в армии. Вот и напишут «не годен». И Марк Шлавень будет спасен!
— Да ведь ты же намного моложе меня, — говорил мне Шлавень. — И это сразу видно, и сразу же всякий поймет, что тут что-то не так.
— Ну, подумаешь, моложе! — рвался я вперед. — Это ведь часто бывает, что один человек выглядит моложе другого, хотя возраст у них и одинаковый. Да и кто там будет следить, моложе я или старше. Проверят глаза — и готово!..
Мне так сильно хотелось совершить этот предполагаемый «подвиг», что я продолжал приводить все новые и новые доказательства своей пригодности для него. И то ли я действительно убедил своих товарищей, что надо поступить так, как предлагаю я, то ли они сделали вид, что поверили мне, но только все они стали подсмеиваться и над медицинской комиссией, и над воинским начальником, и вообще над всякими властями: вот, мол, как мы проведем вас за нос!.. Будете помнить!
Спать я лег в полной уверенности, что завтра утром отправлюсь вместо Шлавеня. И потому, что я все время думал об этом, заснуть мне не удалось ни на одну минуту.
А утром и Василий Васильевич, и Марк Шлавень сказали, что идти мне никоим образом нельзя.
— Ты сразу же попадешь, как мышь в ловушку, — говорили братья Свистуновы.
— Понимаешь, — вступил в разговор Марк Шлавень, — я же поляк. Стоит кому-либо задать тебе вопрос по-польски (а это вполне возможно, так как поляков в Смоленске много), и ты пропал…
Я, однако, продолжал стоять на своем: пойду, да и только!
— Слушай, ты, голова садовая, — вмешался в разговор Василий Васильевич, — ведь воинскому начальнику наверняка переслали из Ельни документы Марка. А в них ельнинская комиссия, несомненно, записала, какая у него близорукость: ну, предположим, у него пять или шесть диоптрий. А у тебя в три раза больше. Сразу же любой врач, да какое там любой врач, любой дурак поймет, что тут обман…
Так и не пустили меня к воинскому начальнику. И раздосадован я был отчаянно. Ведь мне-то уж заранее представлялось, как я спасаю человека от посылки на фронт, спасаю от верной гибели. Но совершить «подвиг» мне так и не удалось.
Марк Шлавень пошел к воинскому начальнику сам. И его признали годным. Я уже никогда больше не видел его. И что с ним случилось, не знаю.
То ли это случилось в масленицу, то ли в другое время, но только сразу два дня кряду — суббота и воскресенье — оказались праздничными. Да и накануне, в пятницу, уроки в гимназии продолжались лишь до двенадцати часов дня. Таким образом, на двое с половиной суток я был совершенно свободен.
При таких обстоятельствах я почти всегда, если только были деньги на железнодорожный билет, стремился уехать в Глотовку, которая словно бы и вправду неслышно звала меня, и я никак не мог не откликнуться, не ответить на ее зов.
Поехал я в Глотовку и на этот раз, чтобы, проведя там праздники, в ночь под понедельник уехать обратно: поезд приходил в Смоленск утром, и я, если отправиться в гимназию прямо с вокзала, вполне мог попасть на первый урок.
Но мне определенно не повезло. В дороге я простудился, заболел и потому пробыл в деревне несколько больше положенного срока и за опоздание должен был держать ответ перед гимназическим начальством. Кроме того, я потратил целый день на ожидание поезда на своей станции Павлиново: поезд опоздал на целых двенадцать часов. И вместо того чтобы приехать в Смоленск утром, я кое-как добрался только вечером.
Между тем именно в этот день в Смоленске произошли события, которые не могли не взволновать меня, — произошел Февральский переворот.
Я мог только сожалеть, что все это случилось без меня, что сам я не видел, как и что происходило. О происшедшем я узнал из рассказов братьев Свистуновых и рассказы их слушал с необыкновенной жадностью. Я узнал о митингах и демонстрациях, продолжавшихся почти весь день; о том, как демонстранты разоружали полицейских и те нисколько не сопротивлялись; рассказывали Свистуновы и о том, что некоторые полицейские начальники невероятно перепугались и начали прятаться на чердаках, в подвалах, в дровяных сараях. Но и там их быстро находили и тоже разоружали. А разоружив, отпускали на все четыре стороны. И те, видя, что им не грозит никакая опасность, и в то же время не веря этому, под веселый хохот собравшихся бегом улепетывали куда-нибудь подальше…
Но, конечно, самое большое, самое сильное впечатление произвел на меня рассказ, как демонстранты подошли к тюрьме и вошли в нее, как настежь распахнули тюремные камеры и как чуть ли не на руках выносили политических заключенных на волю, на свободу. Сколько там было самых неожиданных, самых трогательных встреч, дружеских объятий, слез, которые неудержимо лились, но уже не от горя, а от радости, от счастья!
Я не мог себе простить, что не выехал в Смоленск раньше ну хотя бы на один день и, таким образом, не видел, как пришла революция, как совершилось самое крупное в те годы событие моей жизни, свидетелем которого я мог быть. Тем не менее и я со всеми вместе радовался, что революция пришла, что, как тогда говорили, наступила свобода.
В то время представление о революциях было у меня довольно смутным. Во всяком случае, я не очень-то понимал, что революции бывают разные и не всякая революция есть благо для народа.
Кое-что — правда, очень немногое — я читал и знал из устных рассказов о революционных организациях, существовавших в России в разное время, о революционерах, которые во имя свободы, во имя революции готовы были пойти на все, даже на виселицы, не говоря уже о тюрьмах и ссылках. И постепенно у меня сложилось убеждение, что цель революции в России только одна. Это свержение царя, уничтожение самодержавного строя. Ведь именно этого хотели, этого добивались, к этому стремились все революционеры, о которых мне было хоть что-либо известно. Ну и я тоже считал, что только царь — в данном случае Николай Второй — и поставленные им правители виноваты во всех народных бедствиях, они главная причина того, что народ наш живет так плохо, так невыносимо трудно.
Поэтому понятно, что Февральскую революцию я воспринял как ту долгожданную перемену в жизни народа, больше и значительней которой, по моим тогдашним понятиям, не могло и быть.
В самом деле, ведь царь свергнут с престола, и управлять страной отныне будут представители народа. Чего же лучше?
Конечно, мне никто не подсказал тогда, что мое представление о Февральском перевороте неверно, что Февральская революция — это всего лишь революция буржуазно-демократическая, что бывают еще революции пролетарские. Об этом я узнал гораздо позже.
12 марта (по старому стилю) в Смоленске хоронили Вачагана Меликьяна. Я ничего не знал об этом человеке, никогда не видел его, не разговаривал с ним. И только во время похорон мне кто-то рассказал, что В. Меликьян — армянский революционер, что только в день Февральского переворота рабочие освободили его из смоленской каторжной тюрьмы. А умер он от туберкулеза, не прожив и двух недель после выхода на волю. И хотя смерть пришла своим естественным путем, все говорили, что Меликьян — жертва царизма, что это царизм убил, удушил его своей кровавой рукой. Конечно, по существу, это так и было. И именно поэтому собралось огромное количество людей, около пяти тысяч человек, чтобы проводить В. Меликьяна в последний путь…
К колоннам людей, в полном молчании шедшим за гробом, я присоединился в то время, когда процессия двигалась по Вознесенской улице[12].
Над гробом голубело какое-то уж очень чистое небо и светило особенно яркое солнце. Но было морозно. И очень-очень тихо. Так тихо, будто в городе все умерло. И на фоне тишины, если, конечно, обратить на это внимание, слышалось лишь поскрипывание снега под тысячами мерно шагавших ног. А потом вдруг где-то впереди, там, где на руках несли покрытый кумачом гроб, возникла многоголосая, плавная и широкая, но до слез, до боли скорбная песня:
И для меня уже больше-ничего не существовало, кроме этой поразительной песни, о которой я раньше не знал ровным счетом ничего. Песня производила тем большее впечатление, что пел ее многочисленный и очень слаженный хор, шедший за гробом. И я воспринимал ее так, как будто она была специально придумана для похорон Меликьяна, «замученного тяжелой неволей» в царской тюрьме.
За гробом шел и второй хор. По дороге на кладбище они сменяли друг друга. Откуда они взялись, эти два хора, я не знаю. Но пели они так, что словно насквозь пронзали сердце.
За первой песней до меня донеслась и вторая, не менее скорбная, чем «Замучен тяжелой неволей». И когда я услышал ее, во мне опять все перевернулось:
Услышал я тогда и другие революционные песни — «Варшавянку», «Смело, товарищи, в ногу…». Услышал, и они навсегда вошли в мое сознание, в мою душу. А вместе с ними навсегда остались в памяти и похороны Меликьяна, над гробом которого эти песни звучали в тот далекий мартовский ясный, но морозный день — день 1917 года.
Придя домой, я сел за наш общий со Свистуновыми простецкий столик, застланный старыми номерами «Смоленского вестника», и начал писать свои первые стихи о революции. В комнате никого не было — братья Свистуновы куда-то ушли, — и поэтому никто не мог помешать мне.
Часа через два стихотворение было уже готово. В то время я мог позволить себе такую «роскошь», то есть написать довольно длинное стихотворение в один присест. Все объяснялось очень просто: я писал, как писалось, не замечая своих слабостей, плохих мест, неудачных выражений и тому подобное. Я не поправлял написанного, просто не понимая, что и как лучше поправить, как написать, чтобы написанное стало более совершенным, более поэтичным. Между тем поэт, когда он пишет стихи, обязательно должен и видеть и чувствовать свои ошибки, слабости, шероховатости, словом, все погрешности. Пусть даже он не в состоянии поправить все сразу, немедленно, но тот факт, что он хорошо знает и понимает недостатки написанных им строф или строк, значит уже очень многое. В частности же, это значит, что в будущем поэт научится исправлять свои большие и малые погрешности и стихи его приобретут то совершенство, которое им необходимо.
Я даже думаю, что ощущение и осознание поэтом собственных ошибок и погрешностей разного рода свидетельствует о его талантливости. В самом деле, пожалуй, только графоманы, которых, кстати сказать, развелось у нас невообразимое количество, не чувствуют своих ошибок и, конечно, не умеют исправлять их, полагая, что все написанное ими совершенно. Правда, иногда по совету какого-либо литконсультанта они тоже пытаются усовершенствовать свои творения. Но у них, как правило, получается так, что одну нелепость, на которую указал литконсультант, они вычеркивают, но вместо вычеркнутой появляется другая нелепость, часто даже более одиозная, чем вычеркнутая.
Все это — и теоретически и практически — я понял, однако, много лет спустя. Я понял, что писать стихи — дело крайне трудное, а то и мучительное. И тогда небольшое даже стихотворение я не мог уже написать сразу, в один присест. Мне требовалось на него довольно много часов, а то и дней. Бывали случаи, когда на одно стихотворение уходило две-три недели…
Но первое свое стихотворение о революции, как об этом было сказано выше, я написал быстро, сразу. Назвал я его «Товарищам». Почему «Товарищам»? Да потому, что я очень полюбил это слово, широко и быстро распространившееся после свержения царизма и ставшее всеобщим. Причем смысл его был конечно же несколько иным, чем тот, который я знал раньше. С каким-то особым удовлетворением и даже радостью я вслушивался, бывало, как незнакомые люди говорили друг другу:
— Скажите, товарищ, как отсюда пройти на вокзал?
— Нет ли у вас, товарищ, спички?
— Товарищ, можно вас попросить чуточку подвинуться?
Я и сам, обращаясь к людям, почти всегда прибегал к слову «товарищ». Мне казалось, что это слово и всех людей-то сделало другими: они стали относиться друг к другу более внимательно, более участливо, более дружелюбно.
Конечно, слово это иногда произносилось и со злобой: «Тоже мне товарищи нашлись!» Но этого я в расчет не принимал, это было уже совсем иное дело.
Попросту говоря, я очень хотел, чтобы столь полюбившееся мне слово «товарищ» непременно вошло в мои стихи, хотя бы только в качестве заголовка. А вот и сами стихи, которые я привожу здесь в сокращенном виде:
Ну и дальше в таком же духе.
Вряд ли стоит говорить сейчас, насколько слабо и несовершенно это мое творение, все ясно и без объяснений. Но в ту пору, когда я только что закончил его, оно мне определенно нравилось. К тому же и Василий Васильевич подлил масла в огонь. Прочитав написанное мной, он сказал:
— Ну что ж, неплохо… Валяй и дальше в том же духе.
Эти слова, сказанные то ли всерьез, то ли с известной долей иронии, я тоже воспринял как похвалу. И чувствовал себя победителем.
Почти каждый вечер я начал ходить в Заднепровье: там открылся Народный дом (возможно, что он назывался не Народным, а Рабочим домом — я позабыл, как именно). В Народном доме всегда было полно народу: там едва ли не ежедневно проводились митинги, собрания, совещания. И меня неудержимо тянуло туда. Вход в Народный дом был свободный. Так же свободно, без какого-либо пропуска или разрешения, я мог присутствовать и на любом собрании, на любом митинге. И не один раз в небольшом зальчике Народного дома я, сидя или даже стоя, потому что не было мест, слушал выступления всевозможных ораторов.
Скоро я заметил, что говорят эти ораторы почти одно и то же, хотя и разными словами. Ну в таком, например, духе, что наконец-то свершилось долгожданное: мы свергли ненавистный царский строй, мы завоевали свободу, и народ наш отныне начнет новую, счастливую жизнь.
Когда это было внове, то даже такие общие слова о свержении царя и свободе казались необыкновенно смелыми и интересными. А потом они постепенно стали надоедать своим однообразием и неопределенностью и уже не вызывали у слушателей никакого энтузиазма.
Впрочем, были ораторы и другого рода, которых слушали с величайшим вниманием и потом подолгу аплодировали. Одни из них говорили о том, например, что царя-то мы свергли, и это хорошо. Но ведь война-то продолжается, как и при царе. Временное правительство и не думает кончать ее. Другие обращали внимание на то, что страна разорена, хозяйство пришло в упадок, голод вот-вот схватит народ за горло своей безжалостной рукой. И опять-таки Временное правительство даже не пытается хотя бы отчасти выправить положение.
Мне, да и всем другим такие выступления были определенно по душе, и мы подолгу аплодировали ораторам, прямо и откровенно говорившим о том трудном положении, в котором находятся наша страна, наш народ.
Однажды после речи очередного оратора почему-то захотелось выступить и мне. Захотелось так сильно, что я не мог сдержать себя и послал в президиум записку с просьбой дать мне слово. Я вовсе не рассчитывал привлечь внимание собравшихся какими-либо откровениями или никем не высказанными мыслями о революции. У меня были стихи, адресованные
Мне дали слово. Читал я стихи наизусть, но в левой руке все же держал зачем-то общую тетрадь, в которую они были вписаны.
Когда я кончил чтение, раздались такие дружные и продолжительные аплодисменты, рассчитывать на которые я никак не мог, хотя и верил в силу стихов. Мне даже стало как-то неудобно, и я не знал, что же делать дальше. Поэтому, постояв с минуту на эстраде, я неловко повернулся и направился к выходу. Однако аплодисменты продолжались. И кто-то, взяв меня за руку, тихонько сказал:
— Куда же ты уходишь?.. Иди на сцену и читай еще! Видишь, как просят…
Я послушно вернулся на прежнее место, встал должным образом и зачем-то полистал свою тетрадь. Но так как других стихов, пригодных для данного случая, у меня не было, то я мог лишь повторить только что прочитанное стихотворение «Товарищам». Мне шумно аплодировали и на этот раз, но уже никто не пытался заставить меня прочесть стихи снова.
Я вышел из зала и в одной из прилегающих к нему комнат в изнеможении опустился на стул возле небольшого квадратного стола, положив перед собой свою тетрадь. Я только теперь почувствовал, до какой степени был взволнован там, на сцене, хотя и старался скрыть это волнение даже от самого себя. А вот теперь оно сказалось в полной мере: мне было жарко, будто я только что вышел из бани, лоб у меня был мокрый, и я старательно вытирал его носовым платком.
Ко мне подошел немолодой уже, но и нестарый человек, по виду рабочий, одетый просто и опрятно. На нем были хорошие сапоги и темного цвета брюки, аккуратно заправленные в них. Пиджак такого же цвета, как и брюки. У него были черные, под цвет волос усы, хотя бороду он сбривал.
— Дайте-ка на минутку вашу тетрадь, — попросил он.
Я протянул ему через стол тетрадь, и он, усевшись напротив меня, стал что-то писать карандашом. Меня крайне заинтересовало: что такое он пишет? Для чего? И я с большим нетерпением ждал, когда же он кончит, следя за бегающим по бумаге карандашом.
Наконец незнакомец сунул карандаш во внутренний карман пиджака, захлопнул тетрадь и, подавая ее мне, сказал:
— Вот прочтите!.. Может, и понравится вам…
Сказал и сразу же ушел.
Я тут же, не сходя с места, начал читать. В тетради оказались стихи, написанные прямым и ровным, весьма разборчивым почерком. Вот они, эти стихи:
Я не знал тогда, что автор записанного в мою тетрадь стихотворения Я. Полонский. Не знал и того, что стихотворение было посвящено Вере Засулич, которая, кстати сказать, тоже еще не существовала для меня, так как я ни разу не слышал даже ее имени. Но это в конце концов не столь уж важно.
Важнее то, что в детстве и отчасти в юности я воспринимал стихи (да и прозу тоже) так, как будто все описанное в них происходило на самом деле и люди, о которых рассказывалось в стихах и прозе, существовали тоже на самом деле. Вот почему и стихотворение «Узница» я воспринял точно так же: по крайней мере, на первых порах описанная в нем девушка существовала для меня совершенно реально. Я думал, что, может быть, всего лишь несколько дней тому назад ее освободили из тюремной камеры, и мне невероятно захотелось встретиться с ней. А если не встретиться, то хотя бы только издали посмотреть на эту действительно героиню…
И конечно же мое собственное стихотворение «Товарищам» сразу померкло, сразу потеряло то значение, которое я ему придавал. Не в результате анализа и логических умозаключений, а скорее подсознательно, инстинктивно я почувствовал, что так писать, как написал я, нет смысла: все какие-то неопределенные, общие слова, за которыми почти ничего не скрывается. А «Узница» — вот это да! Я даже во сне видел одиночную тюремную камеру и в ней на узкой железной койке такую девушку, за которой можно было пойти хоть на край земли.
«Узницу» я выучил наизусть и часто читал ее вслух не только своим друзьям и знакомым, но и себе самому, до такой степени мне нравились и стихотворение, и — это главное — девушка, описанная в нем.
Только постепенно, с годами я стал забывать «Узницу». Однако отдельные строки и строфы сохранились в моей памяти и поныне.
Надо, впрочем, сказать, что в конце концов нашло применение и мое стихотворение «Товарищам». Поэтому по отношению к нему я сменил постепенно гнев на милость, хотя и продолжал считать его стихотворением слабым.
Учащиеся старших классов — гимназисты и реалисты — решили издавать свой журнал. В редколлегию журнала избрали и Василия Васильевича Свистунова. Вместе с ним — просто так, за компанию — я обошел все смоленские типографии, чтобы выяснить, которая из них может выпустить первый номер журнала быстрее других, сколько это будет стоить и сможет ли типография дать свою бумагу.
Помню, что Василий Васильевич остановился на типографии Подземского. Подземский согласился и бумагу дать для журнала, и выпустить первый номер не позже чем в десять дней, и за работу взять недорого.
Мне очень нравилось ходить с Василием Васильевичем по типографиям: к ним у меня была какая-то особая любовь, я бы сказал, даже страсть, хотя ни одной типографии я еще не видел. Не пришлось мне увидеть и на этот раз — переговоры о печатании журнала велись обычно в конторе. Поэтому я должен был довольствоваться лишь запахом типографской краски, который проникал и в контору.
Первый номер смоленского ученического журнала — назывался он «Наша заря» — действительно вышел через десять дней. На вид журнал был очень неказистый: его формат немного больше обыкновенной ученической тетради; объем — всего двадцать или тридцать страниц; из-за экономии журнал вышел даже без обложки, он начинался прямо с титульного листа. К этому надо прибавить, что в «Нашей заре» оказалось бесчисленное количество опечаток.
И все же я был несказанно рад выходу «Нашей зари»: ведь как-никак, а журнал открывался моим стихотворением! Значит, оно не так уж безнадежно плохо, раз его решили напечатать.
Готовился и второй номер журнала. Но скоро наступили летние каникулы, большинство учащихся разъехалось по домам, и им было не до журнала. Второй номер «Нашей зари» так и не вышел.
Приехав домой на пасхальные каникулы, я сразу же обнаружил, что, оказывается, в Глотовке революция не доведена до конца. Это выражалось в том, что некоторые глотовские мужики не выбросили портрета Николая Второго и он, как будто ничего и не произошло, по-прежнему висел в красном углу рядом с иконами. Это меня и удивило, и возмутило: в Глотовке — и вдруг нашлись защитники царя! Нет, это никуда не годится, думал я. И решил, что революцию в родной моей деревне надо довершить во что бы то ни стало. А то просто стыдно: везде революция, а у нас вон как…
Я приколол к своей гимназической гимнастерке большой и пышный красный бант, сделанный из широкой, шелковой ленты, бант этот мне кто-то подарил еще в Смоленске. Мои соратники — их было двое или трое — тоже украсили свою грудь красными бантами, для чего им пришлось то ли «конфисковать», то ли просто незаметно стащить у своих сестер их береженые праздничные красные ленты.
Нарядившись таким образом, мы начали обход дворов, хозяева которых не хотели убирать со стены портрет царя. Таких хозяев было в Глотовке немного: человека три или четыре, не больше, но все же были.
Войдя в хату, мы спервоначалу начинали уговаривать хозяина, чтобы он сам, добровольно снял портрет со стены и тут же уничтожил бы его.
Иные сразу соглашались с нами, но были и такие, которые возражали:
— Да зачем же его снимать? Зачем уничтожать? Ведь за него деньги плачены…
Мы-то хорошо знали, что портрет царя стоил всего копеек пять. Поэтому ссылка на затраты нисколько не действовала на нас.
— Ну что ж, — говорили мы, — коль сам ты не хочешь убирать царя, то уберем его мы. Уберем и разорвем в клочья.
Хозяин начинал соглашаться, и хоть с большой неохотой, но снимал царский портрет со стены и отдавал его кому-либо из нас. Мы осторожно вынимали портрет из-под стекла и рвали его на мелкие части, бросая их под ноги. А стекло и рамку неизменно возвращали хозяину.
— Возьми! Может, на что пригодится…
Только в одном доме мы встретили, можно сказать, яростное сопротивление: хозяин и сам ни за что не хотел снимать портрет, и нас не подпускал к нему. Но в конце концов, хотя и со скандалом, мы все же сняли и этот «трудный» портрет, порвали его и обрывки бросили под ноги. Мы даже разбили стекло, хотя это произошло совершенно случайно, а не преднамеренно.
Словом, к вечеру второго дня пасхи революция в Глотовке восторжествовала в полной мере: ни одного царского портрета не осталось. Я и мои товарищи были вполне удовлетворены и чувствовали себя героями. Это, однако, не мешало тому, что многие односельчане ругали нас на чем свет стоит: не в свои, мол, дела лезете… Ни к чему это. Не вы вешали этого царя, не вам бы и снимать его…
Летние гимназические каникулы 1917 года начались почему-то раньше обычного. Во всяком случае, уже в середине мая (по старому стилю) я приехал в свою Глотовку, чтобы провести в ней все лето. Лето оказалось очень беспокойным для меня, на что, впрочем, я не жаловался, наоборот, это беспокойство нравилось мне, оно как бы делало мое существование более полезным для других, чем раньше. Ну, конечно, и самому себе я начинал казаться фигурой более значительной…
Все объяснялось, по-видимому, тем, что Февральская революция вселила в меня (да и только ли в меня одного?) иллюзию, что деревня начнет (а может быть, уже начинает) жить по-новому, по-другому, не так, как раньше. И это не могло не радовать меня. Поэтому я живо интересовался абсолютно всем, что происходило вокруг. А во многих случаях и сам принимал посильное участие в происходящем.
Началось с того, что я почти каждый день стал бывать в волости, то есть в том здании, где раньше помещалось волостное правление, а теперь работал волостной исполнительный комитет, избранный на волостном сходе крестьян. И уже сознание того, что волостью управляют люди, избранные народом, а вовсе не какой-нибудь волостной старшина, которого в былые времена фактически назначал земский начальник, уже это одно значило для меня очень многое. И я внимательно и с большой заинтересованностью следил за тем, как работает волостной исполнительный комитет, я бывал на волостных сходах, слушал, как выступают крестьяне, на что они жалуются, чего хотят…
И хотя никто не просил меня об этом, я иногда уходил в самые отдаленные деревни, чтобы вслух почитать мужикам газету, поговорить с ними, рассказать им, что делается в стране. Должен признаться, что я и сам-то многого не знал и не понимал, но я делал то, что мне казалось полезным и нужным и о чем у меня все же было известное представление.
Я так гордился переменами, которые вот-вот произойдут или уже происходят в Глотовке, что даже открытие в ней почтового отделения (одного на всю волость!) воспринял как нечто небывалое, как некий символ того, что деревня шествует вперед, что она растет и что чем дальше, тем будет лучше. Тут я вспомнил даже прочитанный где-то анекдот о двух профессорах. И выходило так, что анекдот тоже говорит как бы в мою пользу.
А анекдот такой. Два профессора заключили пари: во время каникул один из них должен был написать по-латыни письмо другому. А другой — тоже по-латыни — ответить первому. Выигрывал тот, чье письмо оказалось бы короче. Первый профессор написал: «Eo rus», что значило: «Еду в деревню». Казалось, что написать письмо короче этого просто невозможно. Однако второй профессор не растерялся. Он ответил: «I», что значило: «Поезжай».
Я был необыкновенно доволен, что и с Глотовкой, а заодно и со мной произошло нечто подобное. Чтобы послать мне письмо, достаточно было написать на конверте всего два слова: «Глотовка — Исаковскому». Кратко, почти как в анекдоте. Ни в одну деревню не пошлешь письма с таким адресом. А вот в Глотовку можно!
В первые же дни после приезда я познакомился в волисполкоме с помощником секретаря Корнеем Чекановым — молодым парнем, который был повзрослее меня лишь года на два. Чеканов, однако, не любил, когда его называли просто помощником секретаря, и всегда старался подчеркнуть, что он
И может быть, отчасти поэтому Корней однажды сказал мне:
— Подавал бы ты заявление, чтобы тебя зачислили младшим помощником секретаря… Хоть немного, а подзаработал бы за лето. Ведь правда же!.. Так зачем же тебе шататься понапрасну?
Предложение Чеканова мне понравилось. Я и сам хотел того же и если не предпринимал ничего практически, то только потому, что от многих слышал одно и то же: все штатные места в волисполкоме заняты, и никого принимать туда на работу не будут. Мне и Чеканов говорил о том же, но при этом он добавил:
— Председатель собирается просить у волостного схода разрешения взять второго помощника секретаря. А то работы с каждым днем все больше и больше, и вся она ложится только на меня… Секретарь-то наш выборный, сам знаешь какой: подписать бумажку он еще сумеет, а вот составить ее либо написать, тут уж никак у него не получается…
На небольшом четырехугольнике белой писчей бумаги я написал просьбу о зачислении меня на работу в качестве младшего помощника секретаря. При этом вспомнил, что всего лишь год тому назад я, помогая работавшему в нашей волости Марку Шлавеню, не раз сочинял всевозможные канцелярские послания. Это дало мне повод приписать к своей просьбе: «Канцелярское дело знаю хорошо…»
Результатов я ждал нетерпеливо, хотя и не очень-то надеялся на успех. А точнее, не надеялся вовсе. Суть состоит в том, что мне, оказывается, предстояло преодолеть не одну преграду, а целых две. Нужно было, чтобы волостной сход не только установил должность младшего помощника секретаря, но также и то, чтобы на эту должность попал именно я, а не кто-либо другой, чтобы сход не провалил мою кандидатуру при голосовании.
— Неужели, — спрашивал я у Чеканова, — волисполком или даже один председатель не может принять на работу помощника секретаря? Неужели должна голосовать вся волость? К чему это?
— У нас все голосуют на волостном сходе, — ответил Чеканов. — Так полагается…
Волостные сходы созывались каждое воскресенье. Происходили они (конечно, если не было дождя) на лужайке перед зданием волисполкома, куда обычно выносили небольшой столик и стул, чтобы можно было писать протокол. В повестку дня схода действительно вносились самые «разнокалиберные» вопросы: и такие, решать которые должен был именно сход, но и такие, которым грош цена и которые в одну минуту свободно мог решить председатель либо секретарь волисполкома. Кто-то завел такой порядок, что все должен решать сход, этого порядка и продолжали придерживаться. Я слабо разбирался в вопросах демократии и потому никак не мог понять, хорошо это или плохо. Иногда казалось — хорошо, поскольку сам народ решает свои дела, иногда же все это превращалось в явную нелепость, когда совершенно пустое дело тянулось чересчур уж долго.
Я очень боялся, что не наберу большинства голосов и вся моя затея с работой в волисполкоме пропадет ни за что. Меня, думал я, знают лишь в окрестных деревнях. Но ведь волость велика, и большинство ее жителей не знает обо мне ровным счетом ничего. А это явный провал…
Однако я ошибся. Никакого противодействия моя кандидатура не встретила. Может быть, мне помогло доброе имя отца, который более пятнадцати лет, как говорили тогда, «ходил в почтарях» и которого знали, конечно, гораздо больше, чем его сына. Словом, решение волостного схода было такое: меня принимали на работу в волисполком в качестве младшего помощника секретаря с окладом жалованья сорок рублей в месяц.
Вот теперь Корней Чеканов действительно получил все права называться старшим помощником секретаря, поскольку в моем лице появился младший. И по жалованью я тоже считался младшим: старший помощник получал на пять рублей больше моего.
Может быть, я и соврал, когда в своем заявлении сделал приписку, что «канцелярское дело знаю хорошо». Но если соврал, то лишь самую малость. Многое я действительно уже знал. А потом очень быстро усвоил и то, чего не знал. Я научился писать любые справки, мог составить ответ на любой запрос, вел протоколы всевозможных заседаний, умел выписывать паспорта, вел приходно-расходную книгу и делал многое другое, не отказывался ни от чего. Если к этому добавить, что ни Корней Чеканов, ни я никогда не считали часов, проведенных за канцелярским столом, то у нас было полное право похвалиться, что работаем мы хорошо. Во всяком случае, мы никогда не лодырничали, не валяли дурака, и волостное начальство было нашей работой довольно.
Вскоре, однако, положение в волости изменилось, притом изменилось не в лучшую для меня сторону.
Надо сказать, что члены волисполкома и даже председатель его обычно не оставались подолгу на своих местах: одни уходили по собственному желанию, видя бесполезность своей работы; других — по чьему-либо заявлению, заявлению чаще всего нелепому и необоснованному, — волостное собрание исключало из состава волисполкома. Словом, волостная власть была крайне неустойчивая, текучая.
На этот раз «подал в отставку» председатель волисполкома, считая, что работать в волости ему невыгодно, да и сам он не пригоден для этой работы.
Он нередко говорил:
— Вот-вот страда деревенская начнется, а я сижу здесь с утра до вечера да бумажки перебираю… Нет, не мое это дело. Пусть другие попробуют, может, что и высидят… А с меня хватит…
Как всегда, для выбора нового председателя назначили волостной сход, который должен был состояться в ближайшее воскресенье. Не знаю, что и как происходило на этом сходе, потому что меня по каким-то срочным делам послали в одну из отдаленных деревень волости. Но каково же было мое удивление, когда я узнал, что новым председателем волисполкома избрали бывшего земского начальника Николая Галкина! Ничего более неожиданного для меня, ничего более нелепого нельзя было придумать. Каким бы ни был волисполком, сильным или слабым, но тем не менее я считал, что этот орган власти создан для того, чтобы защищать интересы крестьян. А какой же защиты можно ждать от земского начальника? Просто насмешка какая-то!
Было удивительным и странным не только то, что земского начальника избрали председателем волисполкома, но и многое другое. Так, например, меня сильно заинтересовало, откуда взялся этот земский начальник, где он был раньше, почему вдруг появился в Осельской волости. Не понимал я и того, кто мог «пригласить» Николая Галкина на волостной сход, кто выдвигал его кандидатуру и, наконец, кто голосовал за него…
Все происшедшее в тот воскресный день показалось мне таким нехорошим, таким зловредным, что я все меньше и меньше начинал верить в те большие перемены, о которых раньше думал, что они непременно произойдут в деревне.
Работать в волисполкоме я, однако, продолжал. И в короткое время узнал о Галкине много всякой всячины. Все говорило отнюдь не о добрых намерениях его хоть чем-нибудь осчастливить мужиков Осельской либо какой другой волости. Скорее наоборот.
Своей резиденцией Николай Галкин сделал усадьбу помещика Дудина в имении Захарьевском, расположенную почти у самого берега реки Угры, верстах в семи или восьми от Глотовки. Владелец имения Дудин в это время отсутствовал, как отсутствовала и вся его семья. И новый председатель Осельского волисполкома, называвший себя арендатором имения, хотя никаким арендатором он не был, начал распоряжаться имением по-своему. Конечно, он прежде всего не забывал себя, но решил «облагодетельствовать» и крестьян окрестных деревень. Последним он сразу же разрешил косить дудинские луга. Он же приказал скосить на корм скоту еще совсем зеленый, совсем незрелый овес. Овес крестьяне косили не только для себя, но и для самого «господина арендатора». А «сам» заготовленный таким образом корм продавал на сторону.
Это было делом неслыханным: деревня голодала, дорог был каждый пуд хлеба, хотя бы даже овса. И вдруг, не дав овсу созреть, его косят на сено. Многие этим возмущались, осуждали Галкина, но сделать ничего не могли. Помалкивали крестьяне лишь тех деревень, которым Галкин разрешил косить несозревший овес. Они не хуже других понимали, что делают нехорошее дело, которое у себя в хозяйстве делать никогда не стали бы. Но ведь они были все-таки мужиками и потому считали так: бери, коль дают, а то и этого не достанется… И даже похваливали своего «благодетеля».
Делами волости Николай Галкин интересовался мало. В волисполком он приезжал не более трех раз в неделю, да и то на короткое время. Приедет, подпишет бумаги, даст какие-либо распоряжения на ближайшее время и обратно в имение Дудина.
Разговаривать с крестьянами, пришедшими в волость со своими нуждами и просьбами, он не любил и старался отделаться от них как можно скорее, а лучше всего не встречаться с ними вовсе.
Я заметил еще и то, что Галкин часто ездил в какие-то непонятные командировки. Ездил неизвестно куда и зачем, но тратил на это всегда лишь казенные деньги, которыми он вообще распоряжался, как ему было угодно.
Нельзя сказать, чтобы никто не выступал против Галкина. На волостных сходах я сам слышал, как некоторые крестьяне ставили вопрос о том, чтобы «ослободить господина Галкина от работы, а на его место поставить другого». Но эти разумные предложения не находили нужной поддержки, и когда начиналось голосование (а дело доходило и до голосования), то Галкин неизменно получал большинство голосов.
Не сразу, но все-таки я разобрался в этом «большинстве», понял, откуда оно берется. Николай Галкин просто-напросто подкупал крестьян нескольких деревень, отдав им дудинские луга и посевы, обещая к тому же, что и с землей, принадлежавшей Дудину, он придумает что-нибудь. Словом, не обидит мужиков… И мужики горой стояли за своего «благодетеля».
Правда, деревень, сбитых с толку, подкупленных Галкиным, было не так уж много: три или четыре, ну от силы пять. Всего же в волости насчитывалось тридцать семь деревень. И все-таки за Галкина большинство! Откуда это? Почему?
Все объяснялось тогдашними «демократическими порядками», введенными неизвестно кем и на каких основаниях. Ими-то очень умело и ловко пользовался господин Галкин — проходимец и авантюрист, как о нем однажды отозвался М. И. Погодин. Дело в том, что волостной сход считался полномочным почти при любом количестве собравшихся. Пришли на сход, скажем, сто пятьдесят человек, его решения считаются законными. Но если в другой раз на сходе присутствовало лишь сто человек, а то и вовсе пятьдесят, то и в этих случаях решения схода считались законными.
Надо сказать, что уже к середине лета сходы так надоели, что многие крестьяне перестали ходить на них вообще. Перестали, тем более что практически сходы были бесполезны, и от того, какие решения вынес волостной сход, ничего не изменялось. Ровным счетом ничего.
По этим причинам из многих деревень на сход приходило лишь по одному, по два человека, а из деревень отдаленных не приходил никто. Но зато из деревень, «облагодетельствованных» Галкиным, являлись если не буквально все, то почти все. Возможно, что жителей этих деревень Галкин приглашал как-нибудь по-особенному. Вот они и шли все как есть, и у него, таким образом, набиралось большинство.
Я решил, что напишу о Николае Галкине в «Народную газету», которая начала выходить в Ельне. А потом написал и в смоленскую губернскую газету «Известия». У меня сохранились вырезки двух заметок, и я хочу привести их в том виде, в каком они были напечатаны. Вот что можно было прочесть в ельнинской «Народной газете»:
Я случайно был в имении Захарьевском (Осельская волость), где живет «арендатор» имения Н. В. Галкин. Галкин косит совершенно зеленый овес, пригодный только на корм скоту в качестве травы. Не странно ли, что портят хлеб в то время, когда каждое зерно дорого. Очевидно, эта «Галка» в чужих перьях увидела, что недолго осталось ей бражничать в чужом добре, на чужой счет, и хочет поскорее покончить со всем, положить в карман за овес сотни две-три рублей и улететь».
Заметка была подписана латинской буквой «икс».
А вот что я напечатал в смоленской газете «Известия». Там моя заметка шла под рубрикой «Вести из деревни» и под заголовком «Единовластие»:
«В Осельской волости (Ельнинского у.) благодаря своей демагогии был избран председателем Земельного, Исполнительного Комитетов[14], казначеем ссудо-сберегательной кассы и волостным попечителем, ныне состоящий под судом, бывший земский начальник Н. В. Галкин. Участвуя одновременно во всех волостных организациях, г. Галкин посещает Волостное Правление по расписанию три раза в неделю, а остальное время находится в имении Захарьевском Дудина и распоряжается его имуществом, никем не уполномоченный и без согласия владельца. После агитации г. Галкина против Исполнительного Комитета члены вынуждены были отказаться от совместной работы, и теперь в Осельской волости воцарилось полное «единовластие» г. Галкина. Работает г. Галкин, как работал в доброе старое время. Привожу пример: вызывает повесткой (запиской) члена Продовольственного Комитета для объяснения. Просителя просят ждать в передней, потому что «барин лег спать», но приходит цыган, и этот «общественный деятель» был разбужен (очевидно, дела с цыганами важнее вопросов волости). Все-таки г. Галкин имеет и хорошие качества; он очень жалеет и ценит трудовые копейки и служит на благо народа совершенно бесплатно, но в то же время получает народные деньги как жалованье за должность земского начальника, будучи еще год тому отстранен от должности».
Под этой заметкой стояла уже полная моя подпись: «М. Исаковский».
Заметки по своему стилю и построению выглядят сейчас довольно своеобразно. К этому «своеобразию» причастен, конечно, прежде всего я сам, но причастен также — и, пожалуй, в не меньшей степени — работник редакции, правивший мои первые журналистские опыты. Но суть не в этом. Суть заключалась в том, что мои заметки все же произвели определенное воздействие на людей, я бы даже сказал, значительное воздействие, если принять в расчет волостной масштаб происшедшего.
Кажется, я написал и третью заметку о Галкине, но какую, не помню. И случилось так, что все они появились в печати — следом одна за другой — в течение семи или десяти дней. Галкин в это время был в своей очередной «командировке» и в волости не появлялся. Появился он несколько позже, злой, сердитый, неподступный и, ни с кем не поздоровавшись, не сказав никому (тем более мне) ни одного слова, приказал в ближайшее воскресенье созвать волостной сход, уже сегодня написать повестки и послать рассыльного разносить их по деревням.
В числе вопросов, которые должен был обсудить сход, первым стоял вопрос, сформулированный в некотором роде загадочно, а именно: «О председателе волостного исполнительного комитета Н. В. Галкине».
Я сразу же почувствовал, что над моей головой сгущаются тучи: хотя в повестке дня обо мне не сказано ничего, я не мог не понять, что «героем дня» на сходе буду именно я.
Воскресное утро действительно было хмурым. Солнце скрылось за тучами, дул холодный ветер, и по временам то начинался, то прекращался редкий, мелкий, но все же дождь.
Но даже в такую погоду народу на сход собралось больше обычного: сторонники Галкина пришли все, пришли даже некоторые бабы; раньше баб ни на сельские, ни на волостные сходы не приглашали, так как считалось, что баба не имеет права голоса и потому не может участвовать в решении каких бы то ни было вопросов; бабы стали появляться на сходах только после начала войны, заменяя своих мужей, находящихся на фронте или уже погибших там. Но появлялись они все же редко и неохотно, считая, что это совсем не их дело, да и непривычны они к нему. На этот раз, однако, их было больше обычного.
Из деревень, которые были недовольны Галкиным, и из тех, которые относились к нему безразлично, народу собралось тоже порядочно. Предварительно можно было предположить, что количество «галкинцев» и их противников примерно одинаково.
Сход пришлось проводить не на лужайке перед волисполкомом, как это делалось в хорошую погоду, а в довольно тесном зале волостной канцелярии. Этот продолговатый зал невысоким деревянным барьером был разделен на две неравные части: собственно канцелярия, отгороженная барьером, занимала не более одной трети или даже четверти всей площади зала. На остальной же площади зала можно было проводить и собрания и сходы.
Но на этот раз все, кто пришел на сход, не могли поместиться в зале канцелярии, хотя весь он до отказа был заполнен людьми. Сидеть было не на чем, поэтому почти все стояли, придвинувшись плотной стеной к самому барьеру. Часть пришедших на сход разместилась в передней и могла следить за происходящим лишь через настежь открытую дверь. Пришлось открыть и другую боковую дверь, ведущую из канцелярии в пристройку к основному зданию: в пристройке также набралось немало людей.
Едва ли стоит говорить о том, как было и душно, и даже тошно от спертого воздуха, от едкого дыма самосейки, от шума и гама собравшихся. Несмотря на открытые окна, несмотря на прохладный ветер, дувший на улице, свежий воздух, казалось, не достигал канцелярии, его волны проплывали мимо, не в силах перелиться, перекатиться через подоконники внутрь.
Но люди, по-видимому, не замечали всего этого, а если и замечали, то старались не обращать внимания, потому что сход уже открылся и председатель волисполкома Галкин вот-вот начнет свое выступление.
Я и сейчас довольно ясно представляю себе всю картину происходившего.
В канцелярии за барьером у самой стены стоял старый скрипучий деревянный диван. А перед диваном — большой продолговатый стол, покрытый черной многострадальной клеенкой, черной не столько от фабричной краски, сколько от пролитых на нее чернил. Влево от стола в углу находился видавший виды большой неуклюжий шкаф, закрытый висячим замком. В шкафу хранились волостные книги, паспортные бланки, бумага и все прочее, вплоть до круглой печати и бутылки чернил. Вправо, возле другой стены, почти вплотную придвинутый к окну, стоял еще один небольшой канцелярский стол, за которым обычно работал я. Место между этим столом и барьером занимал тяжелый, серого цвета куб. То был стальной несгораемый сундук, которым Осельское волостное правление обзавелось незадолго до войны. В сундуке лежали все деньги, которыми располагал волисполком, а также наиболее важные документы. Ключ от сундука обычно находился у председателя волисполкома, в данном случае у Галкина.
За неимением другого места я сидел на несгораемом сундуке, свесив босые ноги вниз. На мне была светлая ситцевая рубашка, заправленная в черные брюки. В руках я зачем-то держал то ли тоненькую палочку, то ли просто прутик, поднятый где-то на дороге.
На деревянном диване за черным столом сидел Галкин, а справа и слева от него еще кто-то, кто именно, я не помню. Своим внешним видом Галкин всегда производил на меня неприятное впечатление. Лицо у него было какое-то чересчур вытянутое, всегда ненормально красное, даже сизое. Нос непомерно длинный, с большой горбинкой. И тоже всегда красный. Он походил на клюв какой-то неведомой хищной птицы.
Неподалеку от меня на венском стуле устроился Корней Чеканов. Может быть, в канцелярии находился и еще кто-то, но это совершенно выветрилось из памяти.
Когда сход открылся, Галкин встал и начал свою речь, делая вид, что его смертельно оскорбили и опорочили.
Конечно, я не помню, какими словами и фразами говорил Галкин. Но помню, что тон речи был этакий деланно горький, может быть, даже скорбный. Оратор как бы жаловался собранию, до какой степени его обидели, унизили перед всей губернией… И кто же это сделал? Какой-то безграмотный, глупый мальчишка!.. О нем бы и говорить не стоило, но ведь он, нанося вред мне, вашему председателю, наносит непоправимый вред и вам, всей нашей волости…
Галкин, вероятно, специально разбил свою речь на три части, явно рассчитывая вызвать возмущение присутствующих против «глупого, безграмотного мальчишки» не один раз, а три раза и ударить меня тоже не один раз, а три раза, причем последним ударом не только ударить, но и добить.
Объяснив сходу, по каким важным для волости делам он поехал в Смоленск и Ельню и какой — из-за меня! — неудачной и безрезультатной была поездка, Галкин ударился в подробности:
— И вот, представьте, приехал я в Смоленск, пошел в земскую управу. А там меня окружили мои знакомые и говорят с этакой ядовитой усмешкой: «Что-то о вас, Николай Владимирович, в газетах стали писать. На всю губернию вас прославили. Не к добру это, не к добру…» — «В каких газетах?» — спрашиваю. «А вот извольте посмотреть», — отвечают и подают мне вот эту самую газетку.
И Николай Владимирович вынимает из бокового кармана газету и передает ее столпившимся у барьера мужикам.
— Вот, почитайте, что тут написано о вашем председателе, как его поносят…
— Знаем! Знаем! — загалдели на сходе. — Мы не допустим этого, мы, мать его растак, покажем этому писаке!..
Довольный произведенным эффектом, Галкин поднимает руку, прося собравшихся успокоиться, и вкрадчивым голосом продолжает:
— Но это еще не все. Приехал я в Ельню. Пришел в продовольственную управу. А там то же самое. Секретарь говорит: «Читал про вас, Николай Владимирович, читал. Вот подлецы какие, писаки эти! До всего им дело…» — «Да что вы такое читали?» — спрашиваю. «А вот посмотрите… Кажется, про овес какой-то». И, представьте, берет из шкафа газету и подает ее мне.
Галкин снова опускает руку в карман и, достав уже другую газету, говорит:
— Вот она!.. Прочитайте и эту. — И снова протягивает газету через барьер, и она попадает в руки какому-то бородачу.
Тут уже послышались не только крики, но и прямые угрозы мне, причем угрозы не только словесные. Десятки рук потянулись в мою сторону, мне грозили кулаками, кричали, что выбросят меня через окно, что вытащат из канцелярии за волосы…
Я сидел молча и старался не глядеть на возбужденную толпу, делая вид, что все происходящее меня не касается.
Галкин, несомненно, был доволен, что вызвал новый взрыв злобы против меня. Он некоторое время помедлил, давая возможность мужикам еще и еще поругать меня и погрозить мне расправой, опять поднял руку, призывая к тишине.
— Нет, вы не думайте, что это все, — снова начал председатель волисполкома. И сход явно был озадачен. Он как-то по-особенному притих, словно недоумевая: что же может быть еще? Что там наделал еще этот самый писака?
И Галкин:
— В Ельне мне нужно было к воинскому начальнику. Так тот, как только успел я войти к нему — а надо сказать, что мы с ним хорошо знакомы, — здоровается со мною, а сам хохочет: «Ну, брат, и пропечатали ж тебя!.. Как же ты теперь будешь?» Я сначала подумал, что он говорит мне о том, о чем я уже знаю. Но не тут-то было! Начальник дал мне вот эту, уже третью газетенку. Почитайте заодно и ее.
И «газетенка», как и первые две, была передана столпившимся у барьера мужикам…
— Вот вы теперь и подумайте, могу ли я работать при таком положении? Я отдаю все свои силы на пользу народу, стараюсь сделать как лучше. И меня же вместо благодарности позорят и порочат на всю губернию. Охаивают так, что мне становится стыдно даже показаться в каком-либо учреждении, хотя пойти туда мне нужно по вашим же делам, по вашим же нуждам. И я вам говорю: пока этот писака находится здесь, я работать в волисполкоме не буду. Решайте сами: или он, или я…
И Галкин умолк, как бы даже не закончив свою речь и делая вид, что больше говорить не в состоянии. Он опустился на диван, склонил голову над столом и, охватив лоб ладонями обеих рук, сидел, ни на кого не глядя.
Я подождал, пока успокоится вновь взбудораженный зал, и попросил, чтобы мне дали слово.
— Не давать! — послышалось в ответ сразу из нескольких мест. — Какое там еще слово?! Выгнать, и все тут!.. Вот тебе и слово!
Однако совершенно неожиданно для меня вдруг послышались и другие, притом довольно настойчивые голоса:
— Как это не давать?.. Надо дать слово!.. Пусть скажет, что знает!..
И тут началась перепалка уже между «галкинцами», шумно выступавшими против того, чтобы предоставить мне слово, и между теми из собравшихся, которые требовали, чтобы слово мне было все-таки предоставлено. Перепалка эта, впрочем, была короткой. «Галкинцы» в конце концов милостиво согласились:
— Ну ладно! Хрен с ним, пусть говорит. Да только мы все равно выгоним его!..
Те, кто находился в задних рядах, попросили меня стать так, чтобы они не только слышали мой голос, но и видели меня самого. И мне пришлось удовлетворить это желание.
Босой, в дешевой ситцевой рубашонке, со спутанными на голове волосами и все еще держа в левой руке белый прутик, я стоял на сером большом несгораемом сундуке, возвышаясь над всеми собравшимися в зале, стоял беспомощный и беззащитный. «Стою, как на эшафоте каком, — мелькнуло у меня в голове. — А вот все они пришли смотреть, как меня будут казнить».
Сравнение, может быть, чересчур уж сильное. Но ведь в самом деле меня должны были либо казнить, либо помиловать. На последнее я, впрочем, не рассчитывал.
Говорил я очень спокойно, хотя спокойствие это стоило мне дорого. Беда заключалась еще в том, что меня то и дело прерывали криком, шумом, угрозами, то есть всячески пытались не дать мне говорить. Но каким-то внутренним чутьем я понимал, что, чем дальше я говорю, тем все больше и больше людей переходит на мою сторону. И голос мой начинал звучать все уверенней и уверенней.
Своей целью я ставил доказать, что все написанное в моих заметках — абсолютная правда. И я сделал бы это очень легко, если бы меня слушали, как подобает, не прерывали бы меня всевозможными способами. Да тут и доказывать было нечего, ибо о том, о чем написал я, знала вся волость. Знала, но не придавала всему этому большого значения. Вот я и пытался уверить волостной сход, что Галкин — это совсем не тот человек, которому можно доверить руководство волостью, что нас всех он обманывает, что ему нет никакого дела до того, как живет деревня. Галкин, облеченный властью, старается вовсе не для крестьян, а только для самого себя, для своей личной выгоды.
Все это, хотя и с вынужденными перерывами, я сказал сходу. Я сказал и многое другое, потому что знал о Галкине гораздо больше того, что было в моих заметках.
Я говорил:
— Вот Николай Владимирович все хвалится перед вами, что он не попользовался ни одной вашей копейкой, что работает он совершенно бескорыстно. А я знаю, что это за бескорыстие. Видите, я стою на несгораемом сундуке, в котором хранятся и деньги и денежные документы. Попросите своего председателя открыть этот сундук, и пусть он достанет оттуда хотя бы только приходо-расходную книгу. В этой книге вы увидите, сколько ваших денег потратил Галкин на одни только поездки. А ведь ездил-то он не по вашим делам, а по своим личным…
У меня действительно были очень достоверные сведения о поездках Галкина, и, в частности, о последней поездке. В последний раз он вовсе не был в тех учреждениях, о которых говорил. И весь рассказ свой о том, что с ним якобы случилось в Смоленске и Ельне, господин бывший земский начальник выдумал от начала до конца, выдумал, чтобы произвести на осельских мужиков и баб наибольшее впечатление. И мужики и бабы, за исключением немногих, очевидно, поверили ему, не понимая того, что Галкин опять обманывает их.
Закончил я, помнится, дудинскими лугами и посевами, которые Галкин отдал мужикам.
— Вы что же, — говорил я, — думаете, что Галкин хотел помочь вам, видя вашу нужду, видя, как вы плохо живете, что он добрый человек, пожалел вас?.. Да нет же! Никакого дела до вашей нужды Галкину нет. Просто ему выгодно было, чтобы его считали человеком добрым, отзывчивым, всегда готовым прийти на помощь крестьянам. Галкину было необходимо, чтобы вы доверяли ему, чтобы, пользуясь вашей доверчивостью, а на самом деле обманывая вас, он мог бы делать все, что ему вздумается. Вот зачем он отдавал дудинские луга и посевы, да и землю, кажется, обещал отдать. И потом поймите: «доброе дело» с лугами и покосами он сделал за чужой счет, самому ему это ничего не стоило: ни денег, ни каких бы то ни было усилий… Нет, господин Галкин обманывает вас. До ваших крестьянских интересов ему нет никакого дела. И не место ему в волисполкоме!..
Я сошел со своего «эшафота», перекинул ноги через барьер и попросил собравшихся потесниться, чтобы мне можно было выйти на улицу. И совершенно неожиданно для меня самого мужики молча расступились, образовав узкий проход, и при полном молчании их я вышел сначала в переднюю, а там на крыльцо, а там по ступенькам спустился вниз…
Домой я отправился задами, огородами. Идти по деревне не хотелось. Не хотелось попадаться на глаза кому бы то ни было.
О том, какое решение вынесет сход обо мне, я не думал. Это меня уже нисколько не интересовало. Было лишь очень-очень грустно, до того грустно, что хотелось аж заплакать.
Вечером того же дня мне сказали, что большинством голосов волостной сход решил оставить меня на работе в волисполкоме. Правда, большинство было незначительное — всего человек семь или десять, — но все же большинство.
Как будто и хорошо вышло. И все же сообщение это нисколько не обрадовало меня. Я остался совершенно равнодушен, как будто оно не касалось меня вовсе. Я лишь спросил:
— А Галкин? Ведь он же грозился уйти, если я останусь в волисполкоме.
— Да никуда он не ушел. И не собирался уходить. Это он так, хотел только припугнуть своим уходом. А сам остался как миленький…
— Вот это плохо, — ответил я говорившему. — Его-то как раз надо было обязательно спихнуть… Ну да ладно! Черт с ним!..
На следующее утро я написал заявление в волисполком с просьбой освободить меня от работы. Задерживать меня никто не стал. Я получил полный расчет за все время работы (а проработал я месяца полтора). Кроме того, уездная земская управа прислала мне стипендию сразу за два месяца.
Таким образом, я неожиданно «разбогател»: у меня оказалось около ста рублей. Таких денег я и в руках раньше не держал. И хотя деньги эти стоили минимум в пять раз меньше, чем до войны, но все-таки сто рублей! Не шутка.
Половину я отдал отцу, а на остальные решил съездить в Смоленск. Поехать было необходимо потому, что я надеялся купить там хотя бы поношенные ботинки. Старые мои ботинки были в таком состоянии, что вот-вот придут в полную негодность и ходить в гимназию будет не в чем.
Кроме того, мне надо было уладить и свои гимназические дела: я задумал на предстоящий учебный год перевестись в ельнинскую гимназию. Для этого были очень основательные причины: прожить в Смоленске на двадцатирублевую стипендию стало уже никак невозможно. А если я переведусь в Ельню, то М. И. Погодин, все еще работавший в уездной земской управе, обещал, что он подыщет мне жилье где-нибудь на территории ельнинской больницы, где я смогу также пользоваться и бесплатным питанием. В условиях, создавшихся в семнадцатом году, это был, пожалуй, самый лучший для меня вариант.
Надо сказать и о том, что порядки в ельнинской гимназии изменились, и изменились к лучшему: директор ельнинской гимназии Муратов — реакционер, и мракобес, и просто скверный человек, преследовавший гимназистов за всякий пустяк, отчего в ельнинскую гимназию поступали только те, кому некуда было больше деться, — так вот, этот директор из гимназии ушел.
Таким образом, и в связи с переводом в Ельню мне нужно было наведаться в Смоленск, зайти в гимназию Воронина и попросить, чтобы мои гимназические документы переслали в ельнинскую гимназию. Правда, сделать все это можно было и через посредство почты. Но после всего пережитого и перенесенного мне хотелось хоть на короткое время уйти куда-нибудь подальше, хоть немного попутешествовать, забыться…
Вот я и решил поехать в Смоленск.
Скажу еще, чтобы к этому больше не возвращаться, что недели через три после моего ухода из волисполкома оттуда ушел и Николай Галкин. Ушел не сам, не по своему желанию — его в конце концов все-таки выгнали. Но это случилось уже без меня. Тогда же Галкин — мифический арендатор имения Дудина — исчез неизвестно куда.
Я пришел на станцию Павлиново ночью, чтобы уехать в Смоленск почтовым поездом. Но, сидя на знакомом деревянном диванчике в ожидании открытия кассы, вдруг подумал: а почему бы не заехать сначала в Ельню? Уж очень захотелось попасть в редакцию газеты, посмотреть, как и что там делается, как это вместо заметки, написанной от руки на листке бумаги, получается заметка печатная, расположенная то вверху страницы, то внизу, то в середине?.. Право же, заеду сначала в Ельню, уже окончательно решил я. А то ведь другого такого случая может и не быть.
И ранним-ранним утром я сходил с поезда на станции Ельня.
Дождавшись, когда открылись учреждения, я перво-наперво зашел в канцелярию ельнинской гимназии, чтобы на всякий случай удостовериться, примет ли меня ельнинская гимназия, если я подам заявление о переводе.
— Конечно, примет! — сказали мне. — Почему же не принять? Принесите лично или пришлите почтой ваши документы, вот и все.
После гимназии можно было идти в редакцию. Но я долго еще бродил вокруг да около, пока не решился взяться за ручку двери, ведущей в редакцию «Народной газеты».
Газета в Ельне — в этом небольшом уездном городке, насчитывавшем не более четырех тысяч жителей, — начала выходить вскоре после Февральского переворота. Называлась она «Известия Ельнинского уездного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов». Печаталась всего лишь на двух страницах небольшого формата и выходила два раза в неделю. Но в начале лета «Известия» прекратили свое существование, и вместо них появилась «Народная газета», выходившая уже ежедневно и печатавшаяся на четырех страницах. Редактировал «Народную газету» прапорщик Всеволод Григорьевич Аверин, который сумел где-то достать и бумагу, и деньги на издание. Даже типография, где печатали газету, появилась в Ельне также благодаря стараниям Аверина.
В. Г. Аверин — по профессии художник — говорил о себе, что он беспартийный. Но у него, несомненно, были какие-то свои политические взгляды. Об этих взглядах ничего определенного я сказать не могу. Может быть, он был в какой-то мере близок к эсерам, а может быть, и к меньшевикам. Не исключено и то, что симпатии Аверина были на стороне большевиков.
Я говорю об этом столь неопределенно потому, что сам в то время плохо разбирался, чего хотят, чего добиваются эсеры, какую цель преследуют меньшевики. О большевиках же у меня было совсем уж смутное представление. Я знал лишь, что есть и партия большевиков. Вот и все. Вследствие такой плохой моей осведомленности относительно всевозможных партийных программ и течений я очень легко мог спутать одно с другим. Но независимо ни от чего я считал Аверина самым настоящим революционером, которому бесконечно дороги интересы народа. Только эти интересы он и отстаивает, только их он и защищает всем, чем только возможно.
В армию В. Г. Аверин пришел, конечно, не по своей воле, его мобилизовали. Войну и службу в армии он ненавидел. И душу отводил, кажется, только на газете. Он отдавал ей все свое время и внимание, все свои силы. Обо всем этом я узнал гораздо позже того летнего дня, когда впервые встретился с Авериным в редакции «Народной газеты», размещавшейся в доме Александрова на теперешней Советской улице в городе Ельне. Я забежал несколько вперед лишь для того, чтобы дать читателю хотя бы некоторое представление как о «Народной газете», так и о ее редакторе.
В «Народной газете» я напечатал не только те заметки, которые уже приводил в этих моих записках, но и многие другие.
Напечатал я также и несколько стихотворений, в том числе «Просьбу солдата». Это последнее я напечатал вторично: первый раз «Просьба солдата» появилась в московской газете «Новь» в октябре 1914 года.
Всеволод Григорьевич Аверин, когда я наконец решился зайти в редакцию, встретил меня очень просто и очень приветливо. Он расспрашивал о том, что делается в деревне, просил, чтобы я писал в газету чаще. И совершенно неожиданно для меня приказал кому-то, чтобы мне выплатили гонорар за напечатанные заметки и стихи. Помню, я получил целых пятьдесят шесть рублей! О том, что газета платит за напечатанный в ней материал, я даже не подозревал тогда.
Затем Всеволод Григорьевич показал мне типографию. Я — опять-таки впервые — вдохнул в себя тот специфический запах типографской краски, который остается в памяти навсегда; первый раз я увидел в натуре гранки типографского набора, сверстанные полосы газеты, печатную машину и все то, чем была оборудована типография…
«Народная газета» — тут я тоже забегаю вперед — закрылась в конце августа семнадцатого года. Она приносила весьма значительные убытки, и редакции никак не удалось достать средства на покрытие их.
Я случайно встретился с Авериным накануне того дня, когда должен был выйти последний номер «Народной газеты». Редактор рассказал мне об этом и безнадежно махнул рукой.
— Ну вот и нет газеты…
Ему действительно было жаль: ведь это он задумал ее, он породил ее, в известной мере вырастил, поставил на ноги… И вдруг ее нет… Обидно и горько.
Вскоре Аверин уехал из Ельни и словно в воду канул. Как будто его и вовсе не было{4}.
Приехав в Смоленск и позавтракав в какой-то чайнушке куском хлеба, купленным с рук у случайного солдата, и стаканом чаю с сахарином, я отправился в канцелярию гимназии Воронина. За несколько минут все дела мои были улажены: я написал заявление, чтобы мои документы переслали в Ельню в мужскую гимназию, куда я собирался перевестись. И мне обещали, что документы отправят завтра же.
Теперь мне предстояло пойти на толкучку, где, может быть, я найду и куплю себе ботинки. Толкучку (а не магазин) я выбрал потому, что все мои однодеревенцы, ездившие на заработки в Москву, почему-то покупали только на Сухаревской толкучке, будь то ботинки или сапоги, брюки или пиджак, пальто или рубашка. Она уверяли, что на Сухаревке можно найти буквально все и что купить там можно гораздо дешевле, чем в магазине.
— Только там уж смотреть надо в оба. А то и обмануть тебя могут в два счета, да и обокрасть тоже.
Я, таким образом, решил воспользоваться опытом своих однодеревенцев и пошел на Заднепровский рынок, где — я это уже видел — много вещей продавалось с рук. Правда, у меня была и еще одна причина, чтобы пойти именно на толкучку: смоленские магазины за время войны почти совершенно опустели, торговать было нечем, и найти в них обувь стало крайне трудно.
Я пришел на смоленское торжище часов в одиннадцать утра и сразу понял, что купить ботинки вряд ли удастся. Продающих было мало, да и продавали они совсем не то, в чем я нуждался. Я все же бродил взад и вперед по рынку, высматривая, не вынесет ли кто продавать ботинки или, в крайнем случае, сапоги. Но — увы! — ни ботинок, ни сапог не было. У солдат — их на толкучке собралось много — можно было купить старую, потрепанную шинель, пару солдатского белья далеко не первой свежести. Некоторые продавали покусочно сахар — грязный, захватанный руками либо долго валявшийся в кармане. Продавалось, конечно, и многое другое, но только не ботинки и не сапоги.
Наконец, то ли это вышло случайно, то ли кто-то подслушал, как я спрашиваю, где бы купить ботинки либо сапоги, но передо мной появился человек с тремя парами сапог, перекинутыми через плечо. Сапоги поношенные. Но после носки их хорошо починили, и потому вид у них был совсем приличный.
Я выбрал те, которые мне понравились больше других, с узкими, плотно облегающими ногу мягкими голенищами, с новыми, только что поставленными подметками и с высоким, аккуратно сделанным каблуком.
Вряд ли стоит рассказывать, как я торговался. Наверно, это была жалкая картина, ибо торговаться я никогда не умел и не умею. Мои домашние часто смеялись надо мной, рассказывая, как я торгуюсь. «Он ведь так делает, — говорили они, — попросят с него за какую-нибудь вещь пять рублей, а он в ответ: да что, мол, там пять рублей, я вам шесть дам…» В данном случае я, конечно, не предлагал больше, чем с меня просили, а, наоборот, просил, чтобы скинули хоть немножко, что, мол, и сапоги-то не очень хорошие, да и денег у меня таких нету. Но делал я это так робко, так неумело, что продавец и внимания не обращал на то, что я говорю.
— Шестьдесят рублей, и никак не меньше! — определил он.
И я готов был уже заплатить ему деньги, но на всякий случай отвернулся от него, как бы пытаясь уйти. Тогда продавец сказал:
— Слушай, парень! Ради почину давай пятьдесят шесть рублей и бери! Больше я не сброшу ни копейки…
В это время подошел второй продавец, у того висели через плечо две пары.
— Покупай у меня! — сказал он. — Я дешевле возьму.
— Да нет, — говорю, — я выбрал вот у него…
— Ты не лезь сюда, — сердито буркнул первый второму. — У нас тут уже дело сделано, и нечего тебе мешать!.. Ну, парень, — обратился он уже ко мне, — давай деньги и бери свою покупку. Только померить не забудь, чтоб все честь честью было.
В самом деле, я совсем забыл о том, что надо примерить сапоги.
— Да-да, — спохватился я, — примерить надо обязательно… Где бы тут поудобней устроиться?
Вместе со своим «купцом» (а следом за нами шел и второй) я пришел, вернее, меня привели в какой-то каменный закоулок. Прислонясь спиной к стене, я поднял правую ногу, снял с нее ботинок и надел сапог. Стал затем на землю, потопал правой ногой, пошевелил внутри пальцами: все оказалось хорошо, сапог пришелся в самый раз. Я снял его и стал надевать ботинок. Потом начал отсчитывать деньги, повернувшись к продавцам боком, словно бы боялся, что они вырвут у меня деньги из рук и убегут. Отсчитал я ровно пятьдесят шесть рублей. И в тот самый момент, когда передавал своему продавцу деньги, он сунул мне в левую руку связанную за ушки пару сапог:
— Ну вот мы и в расчете! Бери и носи на здоровье!..
И не успел я еще взглянуть на только что купленные сапоги, как продавец мой испарился. Он исчез настолько быстро, что другого слова и не подберешь. А вместе с ним исчез и тот, что стоял у него за спиной.
Вы, конечно, догадались, что он передал мне в руки совсем не те сапоги, которые я покупал у него. Да, это было именно так. Я стоял как потерянный и горько думал о том, как он ловко меня провел. У меня в руках оказались сапоги, которые стыдно было надеть даже какому-нибудь деревенскому деду, — сапоги с широченными рыжими голенищами и с такими же рыжими, раздавшимися в стороны исцарапанными головками. Подметки и широченные каблуки сапожник прибил кое-как.
Я несколько раз обошел толкучку во всех направлениях, надеясь встретить своего обманщика. Но его и след простыл… Стало ясно, что найти его не удастся, и я пошел на крайнее средство — решил продать только что купленные сапоги. Однако продавцом я оказался еще более незадачливым, чем покупателем. Сапоги у меня никто не хотел покупать, до такой степени они были неприглядны. Я стал уже приходить в отчаяние, готовый бросить ненавистную покупку и как можно скорее бежать отсюда. В конце концов, я, наверно, сделал бы это. Как вдруг меня кто-то спросил:
— Сколько просишь?
На вопрос я ответил вопросом:
— А вы сколько дали бы?
— Рублей двадцать пять дал бы.
— Да что вы! — вырвалось у меня. — Я сам их только что купил и заплатил пятьдесят шесть рублей. — И я чистосердечно рассказал, как было дело.
— Просто тебя надули, парень, — сказал мой покупатель. — Знаешь что, добавлю я тебе пятерку, получай тридцать рублей, и баста! Никто тебе больше не даст…
Я согласился на тридцать рублей. И был доволен, что дело закончилось хотя бы так. Могло быть хуже.
С рынка я ушел немедленно.
Мне было больно и обидно вовсе не за деньги, которые, как некогда выражалась моя мать, я бросил псу под хвост, а потому, что меня словно бы отхлестали по щекам ни за что ни про что, отхлестали за мою честность и доверчивость. Наверно, тот человек даже хвастался перед кем-нибудь: вот, мол, как я его надул, облапошил дурака! Будет помнить!.. Хвастался и конечно же считал себя не только правым, но и в каком-то смысле даже и героем: вот какой я умный, ловкий и вот как я могу!
Это была первая такого рода обида в моей жизни, но, к сожалению, не последняя. Одурачивали меня, обманывали много-много раз, при этом гораздо более жестоко и нагло, чем на смоленском рынке. Уж очень много расплодилось всевозможных подлецов и негодяев. Во всяком случае, их гораздо-гораздо больше «нормы».
Я ушел со смоленского рынка в два или три часа дня. А мой поезд, с которым я должен был уехать обратно, отправлялся только в десять часов вечера. Куда же мне девать целых семь или даже восемь часов?
Я подумал: хорошо бы пойти к кому-нибудь. Но к кому? Ни друзей, ни приятелей у меня в Смоленске не было. И я не знал, куда же мне повернуть — в сторону вокзала или еще куда?
И тут мне вспомнилась Женя. Та самая Женя, с которой я познакомился прошлой зимой у ее подруги гимназистки Муси, пригласившей меня в гости. Было это в тот раз, когда я, разыскивая впотьмах вход в Мусин «девичий терем», попал на чердак, завешенный бельем.
Адрес Жени я знал. Знал я, конечно, и дом, где живет Муся. Но идти к ней не решился: она, как говорили тогда, была девушкой совсем иного круга, чем я. Не мне чета. А Женя, та показалась мне более простой и, вероятно, более душевной. Я пошел к Жене.
Женя жила на Старо-Московской улице. Дом был старый, деревянный, одноэтажный. Мне рассказали, что надо войти во двор, взойти по невысокому крылечку на узкую застекленную веранду и открыть дверь налево.
Так я и сделал. И сразу же очутился в кухне, где две женщины стирали белье. Его было много. Оно валялось прямо на полу, лежало на табуретках и даже на окне. На двух скамейках дымились два оцинкованных корыта, наполненные горячей водой…
— Вам кого? — спросила одна из женщин, лишь только я успел переступить порог кухни.
— Мне бы Женю, — и я назвал ее фамилию. — Она дома?
Женщина, ничего не ответив мне, открыла дверь, ведущую внутрь дома, и громко сказала:
— Женя, к тебе! — и снова занялась бельем.
Женя вышла сразу же и, взглянув на меня, по-видимому, смутилась. Ей стало неловко, что одета она была очень уж по-домашнему и что на кухне я застал такой беспорядок, хотя сам я не посчитал это за беспорядок.
— Вы подождите меня на улице, — попросила Женя, поздоровавшись со мною за руку. — Я сейчас переоденусь и приду к вам.
Я вышел на улицу. Молча ждал, стоя у лавочки, сделанной справа от калитки, и уже начал на все лады ругать себя, что пришел незваным, что надо было, наверно, сначала предупредить Женю.
Но когда она вышла, я понял, что не сделал ничего дурного, что Женя — я неизвестно как, но сразу почувствовал это — и сама рада моему приходу. Она вышла переодетая, праздничная, весело улыбающаяся. Просто и ласково спросила:
— Ну куда же мы теперь пойдем?
В Заднепровье я не знал ни одного садика, ни одного сквера, где можно было бы побродить вдвоем, посидеть на скамейке в тени деревьев, поговорить. И потому предложил:
— Пойдемте наверх, в Лопатинский сад. — Наверх — это значило в верхнюю, центральную часть города. — Согласны?
— А отчего же?.. Пойдемте в Лопатинский… — И Женя взяла меня под руку, чего не осмелился сделать я первый.
Я не помню, о чем мы говорили в тот день, но помню, что я сразу же позабыл все свои неудачи, все свои горести. И мне хотелось только одного: побыть с Женей как можно дольше.
В Лопатинском саду, взявши друг друга за руки, мы не раз прошли по всем его дорожкам, обошли вокруг пруда, перешли тот же пруд по мосту, перекинутому через него. Глядя вдаль, долго стояли на крепостном валу, обдуваемые теплым летним ветром, затем забрались даже на крепостную стену…
Потом мы очутились на Блонье — это другой городской сад в Смоленске. Там долго стояли у памятника М. И. Глинке, сидели на скамейке и снова бродили по тенистым дорожкам.
Мы были и еще где-то — в каких-то садиках и скверах. Бродили, как пьяные, как зачарованные, не в силах расстаться. А между тем расставанье все-таки приближалось: до моего поезда оставалось не более четырех часов. Кроме того, Женя очень устала. И я с огорчением думал, что вот-вот она скажет: «Мне пора идти домой…»
Произошло, однако, другое. Женя предложила:
— Знаете что, пойдемте сейчас к вокзалу. Недалеко от вокзала есть одно очень хорошее, уютное место. Там мы и подождем поезда. Я провожу вас, а потом уж и сама пойду домой.
Я конечно же сразу согласился. Ведь это значило, что я проведу рядом с Женей еще несколько часов!..
Возможно, это был остаток рощи, некогда шумевшей здесь, а скорее всего — уголок старого, заросшего деревьями и кустарниками кладбища, на котором покойников теперь не хоронят и где прежние могилы уже сровнялись с землей и густо поросли травой. Вот сюда-то мы с Женей и пришли.
Мы то сидели на толстом березовом бревне, неизвестно откуда взявшемся здесь, то лежали на траве, подстелив мой пиджачишко, а также газеты, которые оказались у меня, и, подпирая голову руками, следили, как на фоне темно-голубого неба мерно качались вершины берез и сосен и как медленно плыли редкие и белые, словно выпавший снег, облака. В то же время продолжали и свой, не очень-то связный, но невероятно интересный для нас разговор. Мы говорили о себе, о том, что каждый из нас делал летом, говорили о своих намерениях и желаниях. Кажется, я читал и какие-то свои стихи. Иногда разговор наш становился «таинственным»: он состоял из неоконченных фраз, из отдельных слов и восклицаний, даже, может быть, из вздохов. Но он-то, пожалуй, и был самым значительным и приятным, потому что за ним-то, как мне казалось, и скрывается то желанное и долгожданное слово, которое хотелось и услышать и сказать самому. Но его Женя не сказала, не посмел сказать и я, хотя оно вот-вот готово было сорваться с губ как у меня, так и у нее. Иногда, впрочем, мы оба умолкали, и я молча смотрел тогда на Женю, на ее милое, молодое, свежее лицо, как бы стараясь лучше запомнить ту, с которой вот-вот придется расстаться.
В нашем «оазисе» — никого, кроме нас. И совсем-совсем тихо, если не считать паровозных гудков, доносившихся издали, да стука вагонных колес на стыках рельсов.
Рельсы проходили совсем недалеко от нас. Их было много, как на всяком большом железнодорожном узле. Если пойти прямо через них, то можно было выйти к вокзалу, который мы видели из своего зеленого убежища. Мы видели даже, как к перрону подходят и как от него отходят поезда.
Я знал, что поезд, на котором мне предстоит ехать, подадут ровно за час до отхода. И вместе с Женей мы решили: как только увидим, что состав подан, так сразу же и тронемся на вокзал. За час мы не только успеем дойти до вокзала, но я вполне успею и билет купить, если даже придется постоять некоторое время в очереди.
Я то и дело ловил себя на том, что про себя подсчитываю, сколько сейчас может быть времени. Часов ни у меня, ни у Жени не было. Поэтому я мог следить за временем лишь по солнцу да еще по прибывающим и отбывающим поездам, расписание которых отчасти знал. И я, наверно, сам того не замечая, все чаще поглядывал на солнце, которое стояло — увы! — совсем уж низко, все внимательней прислушивался к стуку проходящих неподалеку поездов. А еще говорят, что «счастливые часов не наблюдают!» По крайней мере, в тот вечер, о котором рассказывается здесь, я, наверно, считал себя счастливым. И все-таки следил за временем, как никто. И было обидно, что время, казалось, не идет, а прямо-таки мчится и что его нельзя не только остановить, но даже хоть сколько-нибудь замедлить. Нет, по-видимому, счастливые часов не наблюдают лишь в том случае, если им не грозит скорая разлука. А если грозит, то что уж тут скажешь?..
— Смотрите, это ваш! — сказала Женя, раньше меня заметившая, что к перрону подают мой поезд.
Было еще совсем светло. Поэтому и я, глядя в сторону вокзала, мог увидеть медленно движущийся состав, подталкиваемый паровозом, прицепленным сзади. В составе, как обычно, было около десяти вагонов третьего класса, вагонов, выкрашенных в зеленый цвет, и один вагон желтый — второго класса, находящийся в середине состава. Не могло быть никаких сомнений, что поезд подали мой, что время мое настало.
— Ну что ж, пойдемте, Женя, — уныло сказал я. И, неохотно встав с земли, подал Жене руку, чтобы помочь встать и ей.
Мы было уже пошли по направлению к вокзалу. Но тут меня как бы кто-то сильно дернул назад, и я остановился и не то чтобы сказал, а скорее взмолился:
— Да зачем же нам так спешить? Мы вполне можем побыть здесь еще полчаса. И успеем к отправлению поезда. Может быть, только идти придется побыстрей…
Так я дал себе тридцатиминутную отсрочку. И Женя согласилась со мною: действительно, успеем.
Мы остались на месте. Но чувствовал я себя довольно беспокойно. Да и как быть спокойным, если счет идет на минуты?
Словом, отсрочка очень скоро кончилась. И теперь уже надо было уходить непременно. А уходить не хотелось до такой степени, что я даже затрудняюсь определить, какая это была степень. Вероятно, наивысшая.
Кончилось тем, что я твердо и решительно сказал, сказал неожиданно даже для самого себя:
— Женя! Не поеду я сегодня… Не могу! Уеду завтра утром с добавочным…
И мы остались. Тихо бродили взад и вперед, ожидая, когда уйдет поезд: он нам как будто бы мешал, как будто укорял меня, что я не еду, что не сдержал слова…
Наконец три звонка, прощальный гудок паровоза, и поезд тронулся. Я издали помахал ему рукой, желая счастливого пути всем, кто ехал в нем, и довольный тем, что сам-то я все-таки «отстал» от этого поезда.
Вероятно, наступила уже полночь, когда Женя вдруг сказала:
— Вот теперь мне обязательно надо быть дома. А то, если узнает мать, что я еще не приходила, ох и попадет же мне!..
Я пошел провожать Женю. Было по-ночному тепло и даже светло, как это бывает короткими летними ночами. Город давно спал, и мы на всем своем пути не встретили ни одного человека. Только на Старо-Московской улице, когда уже подходили к Жениному дому, до нас донесся чей-то разговор. Было нетрудно определить, что разговаривающие сидят на лавочке у калитки, хотя я и не мог еще их видеть.
— Кто это? — спросил я потихоньку у Жени.
Она остановилась, прислушалась и, взяв меня правой рукою за плечо, шепотом в самое ухо ответила:
— Не бойтесь! Это моя старшая сестра, ну… со своим кавалером. Теперь мне опасаться нечего: я вернусь домой вместе с ней, и мать ничего не скажет… Она подумает, что мы все время были вместе с сестрою…
Мы подошли, поздоровались и сели рядом. Но скоро старшая сестра решила, что пора домой. Надо было расставаться. И мы с Женей расстались.
На прощанье так хотелось поцеловать ее ну хотя бы один только раз! И может быть, обнять… Но я не посмел сделать этого на глазах у посторонних, как, впрочем, не посмел сделать и там, где мы только что были совершенно одни. Мы лишь пожали друг другу руки, пожали крепко и со значением. Обещали писать друг другу.
На этом все и кончилось.
Одинокий и печальный побрел я на смоленский вокзал, где и провел остаток той памятной ночи. А утром уехал и к вечеру, едва передвигая ноги от усталости, подходил к своей Глотовке.
Поздней осенью я получил от Жени письмо. Она писала, что ее семья переезжает в другой город. В письме был назван, кажется, город Саратов. А может быть, Самара, точно сейчас не помню. Писала еще, что вместе с семьей, конечно, уезжает и она и что мы теперь, наверно, никогда больше не увидимся.
На этом и кончилось короткое Женино письмо. Но между строк я прочел, что она просит меня приехать в Смоленск, чтобы проститься с ней… И я собирался поехать. Но по каким-то очень существенным причинам поехать сразу не смог. А потом было уже поздно.
Так и потерялась для меня Женя, так и исчезла она, теперь уже навсегда. Теперь уже навсегда.
Через день или два после возвращения из Смоленска я отправился в волисполком: хотелось увидеться с Корнеем Чекановым и заодно разузнать, не произошло ли в волости чего-либо нового за время моего отсутствия. Никаких новостей, однако, не было. Но в волисполкоме я столкнулся с дьяконом, с которым раньше никогда не встречался.
— Вот вы-то мне и нужны! — сказал он, подходя ко мне. — У меня к вам дело.
Дьякон отвел меня в сторонку, чтобы присутствовавшие в волисполкоме крестьяне не слышали нашего разговора, и начал объяснять суть своего дела:
— Я, как видите, дьякон. Из села Замошья. Фамилия моя Четыркин. Имя и отчество… — и он назвал себя по имени-отчеству. — Вы-то меня, конечно, не знаете, а я кое-что знаю о вас… Так вот, есть у меня дочка-школьница. Ей идет двенадцатый год. Зовут мою дочку Зиной. Она учится, и, надо сказать, учится неплохо. Но по двум предметам иногда отстает, — и отец дьякон назвал мне эти предметы, сейчас уж не помню какие. — Я и решил, — продолжал он, — не согласитесь ли вы позаниматься с Зиной?
Я молчал, пока что не зная, как отнестись к этому неожиданному предложению дьякона из села Замошья. И тот, очевидно, боясь моего отказа, начал убеждать меня:
— Для вас это будет совсем не трудно. Заниматься с Зиной вы будете в день часа полтора, от силы два. В воскресные дни никаких занятий, полный отдых. Жить вы будете у меня… На всем готовом, — добавил дьякон после некоторой паузы. — Ну, само собой, и платить я вам буду: тридцать рублей в месяц… Ну как, согласны?
То, что предложил отец Четыркин, мне определенно понравилось: не шататься же до начала учебного года целых полтора месяца, ничего не делая. Лучше уж пойти к дьякону и заниматься с его девочкой. Все-таки дело. Да и деньги тоже будут нелишними…
Я уже готов был ответить «да», но, очевидно, для того чтобы набить себе цену, решил помедлить, не соглашаться сразу, уверяя отца дьякона, что мне надо сначала подумать, да и посоветоваться кое с кем.
— Да что ж тут думать? — настаивал дьякон. — Тут все ясно. Соглашайтесь, и хоть сегодня — ко мне…
В конце концов мы договорились, что я все же подумаю и посоветуюсь с кем надо. А завтра или приду, или не приду. Если не приду, значит, заниматься с Зиной не буду, значит, не согласен… Назавтра в первой половине дня я был уже в селе Замошье, расположенном в двенадцати верстах от Глотовки, и в доме отца дьякона Четыркина сразу же принялся за исполнение своих репетиторских обязанностей.
В мое распоряжение была отдана едва ли не самая большая комната дьяконовского дома. Правда, эта комната служила и столовой. В ней семья дьякона обычно завтракала, обедала и ужинала; вместе со всеми то же делал и я. Но в остальное время меня оставляли совершенно одного, и никто мне не мешал заниматься всем, чем только захочется.
К столовой примыкала совсем уж крохотная темная комнатушка, отграниченная от всего остального двумя плотными занавесями. Это было нечто вроде алькова, где я спал. Кровать мне дали широченную, и на ней не менее двух пуховых перин и трех подушек. Когда я ложился, то просто утопал в чем-то очень мягком и теплом, если не сказать, жарком. А накрываться, полагалось одеялом, тоже пуховым. Не мудрено, что после сна я выходил из своего «алькова», как из бани, из парильного отделения.
Моя ученица Зина отнюдь не была неспособной. Наоборот, она могла бы легко усвоить даже самые трудные школьные предметы, если бы захотела, если бы не ленилась малость. Но Зина таки поленивалась. И странно, что отец ничего не предпринимал против ее лени. Все, что он сделал, так это нанял репетитора. А между тем он и сам мог бы позаниматься с Зиной. Но, как я вскоре понял, отец был подвержен лени, пожалуй, больше, чем его малолетняя дочь. Во всяком случае, я редко видел, чтобы отец дьякон что-либо делал. По большей части он бездельничал. И времени для бездельничанья было у него хоть отбавляй, потому что служение богу, то есть церковные службы, венчания, крестины, отпевания покойников и прочее, с одной стороны, не очень-то обременяло его, а с другой, давало полную возможность жить безбедно. А к большему он, по-видимому, и не стремился.
Я хотя и временно, но тоже как бы вошел в состав семьи отца дьякона. И потому тот распорядок жизни, который был принят в этой семье, касался меня самым непосредственным образом, и я в той или иной мере должен был подчиняться ему.
Вставали в доме дьякона около девяти часов утра. Завтракали, пили чай. Дьяконица вставала несколько раньше: ей надо было поставить самовар, приготовить еду.
Потом я часа полтора-два занимался с Зиной.
Обедали около двух часов дня, а после обеда непременно ложились отдохнуть. От чего отдохнуть, не знаю, но ложились. Не ложилась разве только Зина. Я же, следуя примеру своих хозяев, тоже «отдыхал» в своем «алькове», то есть засыпал часа на два.
После сна, около пяти часов вечера, все сидели за самоваром и пили чай. Ну, а в дальнейшем — часов в восемь вечера — ужинали. И, отужинав, почти сразу же расходились по своим постелям, снова спать, уже до самого утра.
И так всегда — и сегодня, и завтра, и послезавтра…
Очень скоро такая жизнь надоела мне до осточертенения, и это несмотря на то, что я, как можно было думать, катался словно сыр в масле: меня поили и кормили, причем кормили и поили очень хорошо, и я при этом почти ничего не делал. Ну а спал я просто по-королевски… Тем не менее все это мне надоело.
Я не знал, куда девать себя, чем занять свободное время, которого у меня оказалось в большом избытке. Читать книги? Но в доме отца дьякона книг не было. Не было также ни газет, ни журналов — их мой хозяин не выписывал. Писать что-нибудь? Пробовал. Но стихи получались плохие, и я скоро оставил их. Начал было вести записки о деревне: как живет деревня, что в ней происходит и тому подобное. Но и записки я скоро бросил, решив, что они никому не интересны и не нужны, поскольку записывал я, как мне казалось, самое обыденное, самое заурядное, то есть такое, что каждый знает без всяких записок.
Ни друзей, ни приятелей в Замошье у меня не было, не успел завести. Так что и уйти к кому-нибудь хотя бы на самое короткое время я не мог.
Единственным моим развлечением были прогулки, которые я совершал в полном одиночестве. Уходил я обычно после чая и шел к ближайшей роще. Возле нее на лужайке, привязанный веревкой за заднюю ногу к вбитому в землю колышку, пасся чей-то рыжий с белой отметиной на лбу теленок. Я всякий раз подходил к нему, и тот, перестав щипать траву и подняв голову, глядел на меня своими большими доверчивыми глазами. Он как бы спрашивал, зачем я пришел сюда и что хочу сказать ему. И я действительно говорил теленку:
— Что, брат, и тебе, наверно, скучно здесь одному, да еще и привязанному?.. Вижу, что скучно… Да что ж поделаешь, приходится терпеть…
Теленок слушал внимательно, но ничего не отвечал мне. И я продолжал:
— А ты не робей! Мало ли что бывает в жизни… Вот и у меня, понимаешь, тоже…
Так поговорив с рыжим теленком, я поворачивал в рощу. А он, проводив меня все теми же доверчивыми, а может быть, и несколько удивленными глазами, снова начинал щипать траву.
Возвращался я только к ужину. И, укладываясь после ужина спать, то ли с грустью, то ли с удовлетворением мысленно отмечал: ну вот и еще один день прожит, вот и еще одного нет…
Корней Чеканов происходил из деревни Насоново. Это недалеко от Замошья, где я временно поселился, но только уже на территории другой — Гнездиловской — волости. Родился и вырос он в большой и зажиточной крестьянской семье, в семье, где четверо или даже пятеро братьев вопреки тогдашнему деревенскому обыкновению жили вместе, без раздела, хотя у каждого уже была своя семья. И, говорят, жили они и работали очень дружно, в полном согласии между собой. И потому в доме у них были и полный порядок, и полный достаток.
Корней приходился сыном одному из братьев. Кажется, только он один из всех Чекановых пошел «по писарской линии», а все остальные члены многочисленной семьи работали в своем хозяйстве.
Довольно часто Корней Чеканов бывал в своей деревне: он приходил, чтобы запастись едой, и, взяв все, что нужно, снова возвращался в волисполком. И так как путь его проходил через Замошье, то Корней почти каждый раз на короткое время забегал ко мне. Я всегда был рад встрече с ним. Он рассказывал о том, что делается в волости, я, в свою очередь, говорил о себе, о своих делах. И мне становилось легче переносить однообразие жизни в доме замошенского дьякона.
Мне, однако, было по-мальчишески интересно и то, что обратно Корней Чеканов шел не пешком, а ехал на дрожках. Казалось удивительным, что у Чекановых свои собственные дрожки! В деревне в ту пору на дрожках ездили разве только помещики, да лесные объездчики, да некоторые лавочники, ну, может быть, и еще кое-кто. Что же касается крестьян, то дрожки были для них недоступны, и они всегда обходились обыкновенной русской телегой. А тут дрожки! Прокатиться на дрожках хотелось и мне, хотелось, пожалуй, так же сильно, как и на велосипеде, о котором — увы! — я не мог даже мечтать, а только вздыхать. Но поездить на дрожках мне так и не довелось.
В один из своих заездов Корней Чеканов предупредил меня, чтобы я вел себя осторожно. Он знал, что каждую субботу я ухожу в Глотовку, чтобы провести там воскресенье, а в понедельник утром вернуться в Замошье к своей ученице Зине. Ему был известен и тот маршрут, по которому я хожу. Корней рассказал мне, что мой глотовский однолеток Николай Румянцев подговорил каких-то ребят из Глотовки и Оселья, а может быть, и еще откуда, и эти ребята собираются подкараулить меня, когда я буду проходить через Храмцовский лес, и избить если не до смерти, то до потери сознания.
— Они тебя здорово могут искалечить, — говорил Корней. — Румянцев грозится, что это тебе за Галкина, за то, что ты писал о нем в газетах, что Галкина из-за тебя выгнали из волисполкома. Вот он и хочет отомстить. Так что берегись!..
Корней рассказал далее, каким образом и от кого он узнал о готовящейся мести. И я понял, что это правда. Я понял также и то, что Николай Румянцев собирался избить либо даже искалечить меня отнюдь не по своей инициативе, а по наущению старших, и, вероятно, в первую очередь своего отца, Михаила Аристарховича Румянцева, богатого глотовского мужика. А заодно мне стало ясней и то, кому же, в конце концов, было выгодно, чтобы бывший земский начальник Галкин управлял нашей волостью, кто поддерживал его, кто голосовал за него, кроме тех, кого он подкупил за счет помещика Дудина.
Семья Румянцевых жила в Глотовке «на том конце». У нее было две хаты, соединенные вместе сенями. Если, войдя в сени, откроешь дверь, что налево, попадешь к Михаилу Румянцеву — отцу того самого Николая, который собирался отомстить мне за Галкина. Войдешь в правую дверь, попадешь в хату, построенную совсем недавно и предназначенную для другого Румянцева — Григория Аристарховича, который приходился родным братом первому.
Сам Григорий уже много лет жил в Петербурге и, как говорили, служил бухгалтером в банке при жалованье сто рублей в месяц — сумма, по деревенским представлениям, баснословно большая. И к каждому празднику, во всяком случае, не менее одного раза в месяц Григорий Румянцев присылал своему брату Михаилу двадцать пять рублей. Это тоже необыкновенно много, ведь иной мужик и за целый год не видал у себя таких денег. Словом, Михаил Румянцев год от году становится богаче, содержимое его кубышки все время увеличивалось.
А Григория Румянцева я впервые увидел году в двенадцатом или тринадцатом. Он приехал из Питера и жил в деревне, если не изменяет мне память, около года: по-видимому, ему дали такой отпуск, на целый год.
Никто точно не знал, женат ли питерский бухгалтер или не успел еще жениться, хотя было ему далеко за сорок, но в Глотовку он приехал один и жил бобылем в той самой избе, о которой я только что говорил: Образ жизни он вел весьма необычный и весьма непривычный для деревни: ничего абсолютно не делал, ничем не обременял себя ни физически, ни умственно. Единственным его занятием было пить водку.
И начинал он всегда с самого утра, лишь успев встать с постели. Пил, однако, не в компании, а всегда один — один, но не в уединении, а так, чтобы видели другие, на виду у других. Пил, как бы похваляясь: вот, мол, я сижу и пью, а вы-то так не можете…
Обычно Григорий Румянцев, или попросту Гришка, как его называли заглазно, шел к какому-либо мужику. Шел без всякого зова, без приглашения. У двери снимал свое дорогое питерское пальто с воротником (дело было зимой) и вешал его на деревянный, вбитый в стену крюк; с головы снимал котелок, вероятно, то был самый первый котелок, который, можно сказать, поселился в нашей деревне. Но калош не снимал, прямо в калошах проходил к столу и садился за стол поближе к окну. Затем не спеша расстегивал пиджак, как бы специально показывая блестящую серебряную цепочку от часов, которая, провисая, тянулась по жилетке из левого кармашка ее к правому.
Некоторое время он разговаривал с хозяином дома, задавая ему ничего не значащие вопросы: как дела, что слышно нового и тому подобное. Затем доставал из кармана брюк довольно толстый кошелек и, отсчитав нужное количество мелочи, обращался уже к хозяйке:
— Сходи-ка ты, Матрена, в казенку да принеси мне водки. Вот тебе деньги.
И Матрена либо там Авдотья шла и приносила. Иногда случалось, что он подносил стаканчик и хозяину дома.
— Выпей-ка и ты, Иван, — вспоминал он, наливая не очень-то полный стакан.
Но это могло быть только один раз, да и то не всегда.
Опорожнив всю посуду, Григорий Румянцев отправлялся либо домой, чтобы отоспаться, либо шел еще к кому-нибудь, чтобы все повторить сначала.
Предметом моей зависти к Григорию Румянцеву было, однако, отнюдь не то, что он мог сколько угодно пить водки, а то, что он получал журнал «Нива» со всеми приложениями. Вот тут я завидовал ему, да еще как!
«Ниву» с почты привозил мой отец, и мне всегда было приятно хотя бы только подержать ее в руках. Иногда же я вынимал ее из большого голубоватого конверта, в который ее обычно вкладывали, и, листая, смотрел картинки. Кое-что успевал и прочитывать, но это случалось редко, потому что за журналом сразу же приходил кто-нибудь либо сам отец относил его подписчику.
Однажды я решился на рискованное дело: «Ниву» Гришке передали, а приложение — стихи Майкова — я тайно от отца вынул из упаковки и оставил у себя. Целую неделю потом пребывал я в страхе и тревоге: а вдруг Гришка обнаружит, что Майков исчез? Ох и попадет же тогда отцу, а заодно и мне!
Я едва-едва дождался следующего вторника, когда отец привез с почты новый номер «Нивы». Незаметно для всех я «приложил» к «Ниве» и стихи Майкова, всунув их в голубоватый конверт, и, кажется, даже сам отнес журнал Румянцеву. Тот, конечно, ничего не заметил. Но и я от стихов Майкова не получил почти никакого удовлетворения: ведь книга-то была не разрезана, и я не имел права разрезать ее, иначе Григорий Румянцев сразу догадался бы, что книга была у кого-то в руках. И я прочел только то, что можно было прочесть, не разрезая книги.
Скоро я, впрочем, очень и очень пожалел, что вообще вернул Майкова. По какому-то случаю мне пришлось зайти в ту самую хату, где жил Григорий Румянцев. И я хорошо понял, что ни сам он, ни кто-либо другой не читает журнала «Нива», как не читает и приложений к нему. Да что там — не читает! «Ниву» просто никто не распечатывает. Принесут ее и бросят куда попало. Так и валяется это столь привлекавшее меня в те годы издание чуть ли не под ногами.
Ах зачем, в самом деле, я вернул Румянцеву Майкова? Ему ведь это абсолютно не нужно, а у меня была бы еще одна книга!
О Григории Аристарховиче Румянцеве мне предстоит еще сказать несколько слов. Но это потом. А сейчас о другом.
Храмцовский лес, в котором племянник Григория Аристарховича Николай Румянцев решил устроить засаду и расправиться со мною, был мне хорошо знаком. Храмцовским лес называется потому, что принадлежал он когда-то помещику — владельцу имения Храмцы. Само имение, точнее усадьба, находилось в трех или четырех верстах от Глотовки. Сначала на версту или немного больше шло глотовское поле, а за ним и начинался Храмцовский лес, тянувшийся аж до самой усадьбы.
Я хорошо помню, что в годы моего детства Храмцы одно время принадлежали помещику Щеголеву, которого, впрочем, я ни разу не видел. Но в Храмцах бывал. И всегда — правда, только издали — любовался большим двухэтажным домом, окрашенным в розовый цвет, а также садом, в котором яблони сплошь были усеяны яблоками, то красными, то лишь красноватыми, то желтоватыми. Видел я там еще и казавшееся мне таинственным приземистое кирпичное здание, о котором говорили, что это сыроварня, что там какой-то немец делает сыр. Сыроварня была для меня таинственной потому, что я еще ни разу не видел сыра и не знал, как его делают. К тому же сыр делал немец, который и по-русски-то плохо говорил. А это тоже, наверно, неспроста…
За несколько лет до мировой войны Щеголев заложил имение Храмцы и в установленные сроки не выкупил его. Поэтому Храмцы перешли в руки другого владельца, а через некоторое время и в руки третьего. При этом имение все больше и больше приходило в упадок.
Но запомнил я Храмцы отнюдь не по этим причинам. Тут было нечто другое.
Однажды мой отец, который каждую неделю носил храмцовскому барину привезенные с почты письма и газеты, вернувшись домой, рассказывал:
— А барин-то заболел. И, сказывали, очень сильно заболел. Лежит в своих комнатах (отец произносил — в комнатя́х), и никого к нему не пускают. Ходят одни доктора. Мно-ого докторов… Приехали кто из Ельни, кто из Смоленска…
Не помню точно, кого из владельцев имения Храмцы имел в виду отец, но речь шла, несомненно, о «храмцовском барине».
Некоторое время спустя — тоже, наверное, от отца — я узнал, что больного барина возили то ли в Смоленск, то ли даже в Москву и там доктора сделали ему операцию. Горло у него сильно болело, слышно было, что вроде бы сгнило оно. Так вот вырезали ему это гнилое горло, а новое вставили. Да не какое-нибудь вставили, а серебряное. В самом деле, из чистого серебра! И теперь барин словно бы ничего… Горло не болит…
Весть о серебряном горле быстро распространилась по всей волости. Это была своего рода сенсация. Люди дивились и не могли надивиться. И если не все, то почти все завидовали храмцовскому барину.
— Счастливый!.. Вот нам бы так… Да где уж там! Нам небось такого не сделают… Се-реб-ря-ное!.. Подумать только!
Несмотря, однако, на столь завидное серебряное горло, барин вскоре умер. А имение все больше и больше хирело. В семнадцатом году в «розовом» доме уже никого не было. Да и сам дом поблек, потускнел, начал постепенно подгнивать и разваливаться. А сад, некогда восхищавший меня, не был даже огорожен.
Вот через эти самые Храмцы, а дальше через Храмцовский лес я и должен был пройти в одну из суббот лета семнадцатого года, направляясь из Замошья в Глотовку, пройти, чтобы в лесу попасть в цепкие лапы Николая Румянцева и его дружков. Но, предупрежденный Корнеем Чекановым, я, миновав усадьбу, не пошел через Храмцовский лес, а круто повернул направо, чтобы обойти стороной опасное для меня место. Я сделал довольно большой крюк и вошел в свою деревню не по храмцовской, а совсем по другой дороге.
Я перехитрил Николая Румянцева, и это взбесило его. Но он, как мне передавали, все же надеялся, что добьется своего, что в конце концов встретится со мной на узкой дорожке. И тогда уж за все расквитается!
Но Румянцеву так и не удалось добиться своего: в следующую субботу я опять изменил маршрут, и опять у Румянцева получилась осечка… А вскоре я совсем ушел от дьякона, и мне уже не нужно было ходить по субботам из Замошья в Глотовку.
На этом можно было бы и прекратить разговор о Румянцевых. Но я хочу сказать о них еще несколько слов, чтобы довести рассказ до полного конца.
Банковский бухгалтер из Питера Григорий Румянцев и во время войны продолжал посылать деньги брату Михаилу. Но не только деньги, а и обувь, и одежду, и вообще все, что мог послать. И на побывку приезжал он ежегодно, приезжал преимущественно летом. В семье Михаила Румянцева и сам он, и его два сына — старший Павел и младший Николай — всячески старались угодить приезжему, ни в чем не отказывали, ухаживали за ним, заботились о нем.
Когда же Григорий — это было уже после Октябрьской революции — приехал в Глотовку совсем, чтобы дожить в ней остаток дней своих, то его брат, а также племянники, ставшие к тому времени взрослыми и уже поженившиеся, показали Григорию на дверь, даже не показали, а просто вытолкнули за дверь, выгнали его. Он им стал не нужен. Не нужен потому, что приехал он и больной, и старый, а главное, не привез с собой ни денег, ни сундуков со всяким богатством, на которое столь падки были Румянцевы.
Так и пришлось Григорию Аристарховичу на старости лет уйти из родного дома, из той самой хаты, которая и была-то построена для него и на его же деньги.
После рассказывали, что будто бы пошел он в примаки к одной тоже немолодой уже вдове, жившей в деревне Мазово — это уже где-то недалеко от Ельни. Но и в примаках ему не повезло: для вдовы Григорий оказался не помощником, а обузой, потому что делать он ничего не умел, да и сил у него не было. И вдове пришлось с ним расстаться. Начались скитания — где день, где ночь. А потом в Глотовку пришла весть, будто Григорий Румянцев умер. Была ли то правда или, может быть, выдумка, где он умер, когда умер, проверять никто не стал. И никто не пожалел о нем.
В тридцать пятом году умер и его племянник Николай, которому так и не удалось встретиться со мной на узкой дорожке. Этот умер совсем уж бесславно: люто пил водку, пил в буквальном смысле слова и днем и ночью. И водка уложила его в гроб.
От замошенского дьякона Четыркина я ушел совершенно неожиданно. Мне предложили принять участие в переписи, которую проводила Ельнинская земская управа. И я согласился.
Перепись сразу избавила меня от того нудного, невыносимого однообразного существования, которое я вел в дьяконовском доме. Да и столь необходимые мне деньги я смог заработать на переписи гораздо скорей, чем у дьякона Четыркина. А деньги — ох, как нужны они были мне! У меня не было ни одной приличной рубашки, и ходить я продолжал все в тех же старых ботинках, которые вот-вот развалятся… А если сказать точнее, то ботинками я пользовался лишь от случая к случаю, а ходил босиком, хотя шел мне уже восемнадцатый год и как-никак я все же был гимназистом.
Отец дьякон не стал задерживать меня. Он полностью расплатился со мною, и, помню, расстались мы весьма дружелюбно.
По переписи я работал вместе с Яковом Кумаченко[15] — своим ровесником из деревни Речица, с которым познакомился еще в тринадцатом году. Нам предстояло обойти около десяти деревень и переписать подворно: каков состав семьи, сколько кому лет, сколькими десятинами земли владеет семья, сколько у нее скота, ну и все прочее.
Работа по переписи мне очень понравилась: все время приходилось бывать в разных местах, в разных деревнях, встречаться с разными людьми, от которых я почти всегда узнавал что-либо интересное. Даже то, что иногда нам приходилось ночевать в сенных сараях либо даже в стогах сена под открытым небом, было просто здорово, хорошо. И я искренне жалел, что перепись закончилась так быстро.
Впрочем, наступил уже август. А пятнадцатого августа (я имею в виду старый стиль) начинались занятия в гимназиях, в том числе и в ельнинской, куда я перевелся. Надо было готовиться к отъезду в Ельню.
Ельнинская земская больница находилась в зареченской части города. А если сказать точнее, то хоть и расположилась она на том берегу Десны, но отстояла от Заречья довольно далеко, будучи отделена от него широкой полосой земли, по которой проходила железнодорожная линия. Поблизости от больницы находилось лишь кладбище, и на нем церковь, а также небольшой домик, в котором жил кладбищенский сторож.
На территории земской больницы я и поселился в середине августа семнадцатого года, после того как перевелся в ельнинскую гимназию. И не только поселился, но стал и полным иждивенцем больницы: Михаил Иванович Погодин договорился с заведующим больницей Ендржеевским, чтобы тот устроил меня на квартиру где-либо возле больницы и чтобы я бесплатно получал в больнице питание. Ендржеевский все так и сделал: он распорядился, чтобы больничная кухня кормила меня, а жить я стал в его, Ендржеевского, квартире, расположенной на больничном дворе. Для меня, таким образом, сделали максимум того, что можно было сделать вообще.
Я оказался примерно в таком же положении, как когда-то в Москве в дни моего пребывания в лазарете «Трудовое братство». В Ельне, однако, все было значительно сложней и хуже, чем это могло показаться спервоначалу.
Начать хотя бы с того, что вряд ли кто-либо и когда бы то ни было жил в той маленькой коридорообразной комнате, которую мне предоставили: она просто не предназначалась для жилья и практически не годилась для него. Это была заурядная прохладная комнатушка, состоявшая, образно выражаясь, из одного окна и нескольких дверей.
Я не говорю уже о том, что через нее по многу раз в день в одну и другую сторону проходили и сам Ендржеевский, и члены его семьи. Это еще полбеды. А сколько раз приходили и уходили служащие больницы, а также знакомые Ендржеевского и незнакомые, даже больные, которым, казалось, совсем незачем было ходить на квартиру заведующего. Я сосчитал, что один только пленный австриец Ганс (из числа работающих в больнице), в обязанность которого входило носить из кухни на квартиру Ендржеевского завтраки, обеды и ужины, а также топить у него печи, проходил через мое обиталище — если считать туда и обратно — не менее четырнадцати раз в день! Практически я все время находился «на людях» и у меня не было ни одного часа, когда я смог бы остаться один. Исключение составляли разве только часы ночные, но и то не всякую ночь.
Все это настолько выводило меня из терпения, что я не мог уже оставаться дома и бежал куда попало: то, неизвестно зачем, в город, то угрюмо бродил возле кладбища, то подолгу стоял на берегу Десны, глядя на медленно текущую воду и в то же время ничего не видя.
Ендржеевский вполне мог бы прекратить или, в крайнем случае, сократить хождения к нему на квартиру. Но он, по-видимому, считал, что так и должно быть. А возможно, ему даже нравилось, что все идут именно к нему, что всем он нужен, ибо по своему характеру Ендржеевский был человеком общительным, отзывчивым и к людям относился всегда благожелательно. Ну а обо мне он, наверно, просто не подумал. Напомнить же ему о себе я не посмел.
Была и другая заноза, которую я — увы! — тоже должен был терпеть безмолвно и смиренно.
Одна из дверей моей комнаты вела в квартиру, где жил со своею женою военный врач по фамилии, кажется, Левинсон. Правда, дверью этой не пользовались: она была забита гвоздями, и возле нее, придвинутая вплотную, стояла железная больничная койка, на которой я спал. Но стена была такая ненадежная, а дверь такая тонкая, что не могли помочь никакие гвозди: я слышал буквально все, что делалось в квартире Левинсонов.
Больше всего страдал я от жены военврача. По целым дням она изнывала от ничегонеделания, и, по-видимому, единственным ее развлечением и увлечением была игра на пианино и пение модных в то время романсов под собственный аккомпанемент. Правда, ни петь, ни играть она не умела, она только пыталась играть и петь, но это уже не имело никакого значения.
В те дни я впервые и услышал такие романсы, как «Ты сидишь у камина и смотришь с тоской», «Ямщик, не гони лошадей», «Отцвели уж давно хризантемы в саду», ну и другие, конечно. И так как слышимость была отличная, без помех, то я не только услышал, но и — совершенно без всяких усилий — запомнил некоторые романсы.
Чаще других из-за стены до меня доносился «военный» романс об усачах-гусарах:
Я имел удовольствие слушать этот романс ежедневно по нескольку раз. По нескольку раз в день исполнялась и песенка о том, как плохо живется женам прапорщиков:
Может быть, это, по выражению одного газетного корреспондента, «буйство в квартире, производимое путем игры на пианино с одновременным подпеванием», я воспринял бы гораздо спокойнее, если бы не прибавилось нечто другое. Это нечто заключалось в том, что почти ежедневно жена военврача собирала у себя гостей. Собрания были настолько многолюдны, настолько шумны и крикливы, что не шли ни в какое сравнение ни с игрой на пианино, ни «с одновременным подпеванием». Да и расходились гости всегда очень поздно — не раньше двух часов ночи. И пока они, бывало, не разойдутся по домам, заснуть я не мог. А между тем в семь часов утра уже надо было вставать.
Я, таким образом, почти никогда не высыпался. И на чем свет стоит ругал эту бездельницу Левинсон.
Вначале совсем неловко получалось и с больничным питанием. Когда я приходил на кухню, чтобы пообедать или поужинать, кто-либо из работающих там обязательно начинал допрашивать меня: а кто я такой, что больница обязана меня кормить, кто и почему распорядился давать мне еду из больничной кухни, ну и все другое. При этом я, наверно, и бледнел, и краснел, и, отвечая на недобрые вопросы, путался в словах. И есть мне совсем уже не хотелось. Было обидно, что работники кухни отлично знают все и без допросов и что допрашивают они лишь для того, чтобы поставить меня в неловкое положение, чтобы малость поиздеваться надо мной[16].
По этим причинам я иногда и вовсе не ходил обедать либо ужинать. Обходился так. А если были деньги — земская управа все еще выплачивала мне двадцатирублевую стипендию, — то шел в столовую, единственную в городе столовую, которую содержал владелец ельнинской гостиницы, и чем придется обедал там.
При удобном случае я, однако, рассказал Ендржеевскому, как ехидничают некоторые работники кухни, когда я прихожу туда. Тот помолчал немного, подумал и дал совет:
— А ты не ходи на кухню. Скажи Гансу, чтобы он носил тебе еду. Он же носит мне, ну, заодно принесет и тебе.
И я действительно договорился с Гансом, хотя мы долго не могли понять друг друга, поскольку Ганс не умел говорить по-русски, а я по-немецки. Но договорился. Ганс даже достал где-то вторые судки — специально для меня. И я, таким образом, избавился от неприятных, унизительных хождений на кухню.
Впрочем, благоденствие мое оказалось недолговечным. Ганс начал вести себя очень странно: то принесет мне еду, то вдруг «забудет» или сошлется на то, что у него отобрали судки и носить теперь не в чем. Находились, разумеется, и другие причины. А в общем-то, все, по-видимому, объяснялось просто: он понял, что я в больнице никто, так себе, сбоку припека и что со мной поэтому можно не церемониться. Так он и делал: то принесет, то не принесет. И я сплошь и рядом голодал.
Железная дорога Смоленск — Козлов (тогда ее называли Рязано-Уральской) проходила возле самой Ельни. Некоторые улицы своими концами почти упирались в железнодорожную насыпь. А насыпь эта с двумя протянутыми по ней рельсами как бы подчеркивала город снизу, как бы подводила некий итог ему и обозначала, что за ней ничего городского больше уже нету.
На самом деле это так и было: за железнодорожной насыпью сразу же начинался обширный луг, а за ним где-то уже вдали угадывался лес.
Впрочем, было одно исключение: за железной дорогой стояло неуклюжее, серо-грязного цвета каменное здание ельнинской тюрьмы. И, глядя на нее, казалось, что Ельня не захотела принять в свою семью этот мрачный дом, поэтому он и остался стоять в стороне, стоять в полном одиночестве и будучи как ножом отрезан от города стальными рельсами.
Так было до первой мировой войны. А когда война началась, в Ельне уже по ту сторону железнодорожной насыпи, где находилась тюрьма, выросло столько деревянных бараков, что образовался словно бы второй город, город, построенный специально для солдат. К осени семнадцатого года, о которой я рассказываю, солдат в барачном городе было, пожалуй, никак не меньше, чем жителей в Ельне. Причем говорили — и я не раз это слышал, — что в бараках расквартированы польские легионеры. Их в Ельне определенно побаивались, потому что вели себя они весьма своевольно, нашему командованию подчинялись лишь относительно, с местными властями были не в ладу. Конечно, и воевать они не хотели. И все настойчивее начинали требовать, чтобы их отправили на родину — в Польшу.
Вот тут и произошел один весьма диковинный для меня случай, о котором я сейчас и расскажу.
…Перед заходом солнца я однажды возвращался домой. Несмотря на осень, вечер был теплый, а в небе ни облачка.
В город и обратно я ходил обычно по железнодорожной насыпи, по самому краю ее, где пролегала узкая, но утоптанная тропинка. Так было и на этот раз. По Александровской улице[17] я вышел к железной дороге и, повернув налево, направился в сторону больницы. Слева от меня была Ельня, а справа барачный городок, обнесенный колючей проволокой. Его строения, сколоченные из сосновых досок, еще не потеряли своей свежести и ярко желтели под заходящим солнцем.
До больницы было версты полторы или немногим больше. Я не любил ходить тихо и потому расстояние это проскочил довольно быстро.
Не доходя до железнодорожного моста через Десну, который находился уже у самой больницы, я машинально спустился с насыпи вниз и, чтобы перейти реку, направился к мосткам, или, как их называли, кладкам, расположенным вправо от моста и как раз напротив больницы. Кладки были сделаны из обтесанных сверху длинных жердей, перекинутых с одного берега на другой. Посреди реки жерди опирались о перекладину, укрепленную на двух столбиках, вбитых в дно реки. Река в этом месте была довольно широкая, но мелкая. А кладки были расположены так низко, что почти касались воды.
Вот к этой-то переправе я и пошел. Но почему-то — словно меня кто подтолкнул — внезапно поднял голову и посмотрел влево, на мост. На мосту, на самой середине его, стояли неизвестно откуда взявшиеся три железнодорожные цистерны. А возле них множество всякого народу. Причем одни просто стояли, как бы раздумывая, что лучше всего предпринять, другие, нагнувшись, высматривали что-то внизу, третьи, став на корточки, лезли под цистерны. Я смотрел и никак не мог понять, что же такое тут делается.
Впрочем, люди находились не только на мосту, они облепили и мостовые фермы, а некоторые проникли даже под мост: упираясь ногами в какие-то уступы и держась одной рукой за что придется, они протягивали другую руку вперед, как бы ловя что-то. Было шумно, крикливо, то и дело слышалась ругань.
Но опять-таки я ничего не мог понять, потому что по своей близорукости видел все-таки плохо.
— Что тут делается? — спросил я у одного оказавшегося поблизости человека, державшего в правой руке жестяной, покоробившийся во многих местах чайник.
— Спирт в речку выливают. Ну вот узнали люди и набежали кто с чем: с ведрами, с кувшинами, с солдатскими котелками… Жалко ведь, что зря выливают. Выпить-то небось всем охота.
— Вон оно что!.. — ответил я незнакомцу. И зашагал к кладкам. Спирт меня определенно не интересовал, хотя и показалось очень странным, зачем его выливают в речку.
Когда же я подошел к кладкам, по которым должен был перейти Десну, передо мной возникла такая исключительная картина, наблюдать которую удается, наверно, лишь очень-очень немногим. На кладках, на всем протяжении их от берега до берега, вплотную друг к другу лежали люди. Лежали поперек кладок животами вниз. Старательно задирая ноги вверх, чтобы не замочить их, головы свои они, наоборот, наклоняли все ниже и ниже, чтобы дотянуться губами до речной воды. Все они жадно глотали воду, пили ее без передышки, фыркали, как лошади, захлебывались, кашляли, но все-таки пили и пили, не в силах оторваться.
Я сообразил, что удельный вес спирта ниже, чем удельный вес воды, поэтому он и не тонет в Десне, а течет поверх воды. И люди пытаются засосать этот спирт. Сколько же они при этом заглатывали всякой грязи — даже подумать противно.
Почти одновременно со мной из города вернулся и Ендржеевский. Он обычно был хорошо осведомлен обо всем, что происходит в городе. Знал он, конечно, и о трех цистернах спирта. По его словам, цистерны эти прибыли на станцию Ельня два дня тому назад. Для кого и для чего предназначался спирт, Ендржеевский не сказал мне. Да он, по-видимому, и сам не знал этого. Но он сказал, что о цистернах со спиртом сразу же узнали как в городе, так и в бараках, что на станцию то и дело приходили какие-то люди, в том числе польские легионеры, они подолгу оставались около цистерн, переглядывались и перешептывались друг с другом. Словом, складывалось впечатление, что идет подготовка к тому, чтобы при первом же удобном случае разграбить спирт, и что скорее и легче других это могут сделать поляки, поскольку все они вооружены. А если это случится, то все перепьются и может завариться такая каша, что ее и не расхлебаешь.
Выставить на станции вполне достаточную и надежную охрану городские власти не могли. Поэтому решили во избежание возможных осложнений вылить спирт в Десну.
Но едва успел уйти паровоз, поставивший цистерны прямо над рекой, как на мосту и около него собралось множество народу. Тут были все — и взрослые, и дети, и женщины, и мужчины, и военные, и штатские, и горожане, и крестьяне из ближайших деревень. И спирт из цистерн лился не столько в воду, сколько в чайники, бидоны, ведра, консервные банки и даже, как я это уже наблюдал на кладках, прямо в рот.
Городские власти поняли, что допустили ошибку и что надо срочно все переиначить. Но так как разогнать либо оттеснить от моста сбежавшихся отовсюду людей не было никакой возможности, то решили пойти на хитрость.
Когда совсем уже стемнело, я вместе с Ендржеевским подошел почти к самому мосту и стал ждать. Через некоторое время я заметил, что со стороны станции Коробец, находившейся в двадцати верстах от Ельни, осторожно и почти бесшумно, с погашенными огнями приближается паровоз. На него почти никто не обратил внимания, почти никто не расслышал его «дыхания», потому что все кругом шумели, орали, галдели, пьяно ругались. И не успели еще буфера паровоза как следует соприкоснуться с буферами первой цистерны, как сцепщик уже прицепил паровоз. В тот же момент раздался длинный пронзительный паровозный гудок, и люди от неожиданности — скорее инстинктивно, чем сознательно — бросились в разные стороны, полагая, очевидно, что это идет какой-то поезд. А машинист только этого и ждал: он дал задний ход, цистерны дрогнули, скрипнули и послушно покатились вслед за паровозом по направлению к станции Коробец.
И тут только люди поняли, что их провели. Обманутые, они яростно ругались, бежали вслед за цистернами, но было уже поздно. Потом стали расходиться по домам, и мост постепенно опустел.
Ночь как в городе, так и в казармах прошла спокойно. Никаких эксцессов. И городские власти были довольны, что удалось избежать крупных неприятностей, которые определенно могли быть.
Я только никак не мог понять тогда, не понимаю и сейчас, почему решили вылить спирт в Десну, почему его сразу же не отправили на ту же станцию Коробец или немного подальше — в Павлиново, где его никто не посмел бы тронуть? По-видимому, у кого-то от страха ум зашел за разум, и потому получилось так непростительно скверно.
Так окончилась история со спиртом. Что же касается истории с польскими легионерами, то у нее, у этой истории, было продолжение, причем продолжение, к сожалению, весьма и весьма неприятное. Но все это случилось уже без меня: в ноябре я вынужден был оставить ельнинскую гимназию и уехать из Ельни. О легионерах же я узнал из многочисленных изустных рассказов и обстоятельней всего из письма ленинградского инженера Александра Георгиевича Соколова, а также из писем Николая Анатольевича Верховского — старого ельнинца, который в 1921 году редактировал ельнинскую уездную газету «Путь бедняка». Вкратце дело обстояло так.
После Октябрьской революции к начальнику станции Ельня Константинову по долгу службы часто приезжали представитель Ельнинского уисполкома Сергей Степанович Филиппов и военный комиссар Николай Александрович Орел.
«Я, — писал мне А. Г. Соколов, — служил в то время сначала конторщиком, а затем весовщиком. Много раз я слышал разговоры Филиппова и Орла с начальником станции и потому знал почти все, что делается в городе. В один из приездов, — продолжает А. Г. Соколов, — Филиппов и Орел посоветовали создать из работников станции Ельня отряд Красной гвардии. Отряд должен был надежно охранять как железнодорожное имущество, так и самую железную дорогу. Кроме того, как раз в то время на станцию Ельня было эвакуировано большое количество военного обмундирования, а также продовольствия. Все это тоже должен был взять под свою охрану отряд красногвардейцев-железнодорожников.
Через некоторое время отряд был создан, и все входившие в него получили оружие».
Далее события развертывались следующим образом.
В самом начале восемнадцатого года два польских легиона, все еще находившиеся в ельнинских казармах — командовал ими генерал Довбор-Мусницкий, — выступили против Советской власти и ультимативно потребовали, чтобы их немедленно отправили в Польшу и чтобы как при отправлении, так равно и по пути следования им никто не чинил никаких препятствий.
Из Смоленска на имя Филиппова, Орла и начальника станции Константинова пришел приказ: вагоны для отправки из Ельни польских легионеров разрешается предоставить только в том случае, если поляки полностью сдадут Красной гвардии все имеющееся у них оружие.
Однако командование польских легионов категорически отказалось от разоружения своих частей. Наоборот, оно стало угрожать, что будет уничтожен всякий, кто попытается разоружить поляков или хотя бы только воспротивится отправлению их в Польшу.
Несмотря на угрозу, Филиппов и Орел приказали начальнику станции Константинову: вагонов под погрузку не давать; по первой же их команде, если дойдет дело до этого, взорвать все мосты на перегонах Ельня — станция Глинка и в противоположном направлении: Ельня — станция Коробец.
В те же самые дни Смоленск сообщил, что в Ельню на помощь местным отрядам Красной гвардии посылается подкрепление.
Очень скоро командование польских легионов убедилось, очевидно, что вагонов оно не получит, даже применив силу. Во всяком случае, в Ельне стало известно, что поляки решили двигаться частью пешим ходом, частью на лошадях. Стало также известно, что направляются они, по всей видимости, в город Рославль на соединение с расквартированными там другими польскими легионами.
Перед уходом из Ельни поляки заняли все советские учреждения и взяли несколько заложников, грозясь немедленно расстрелять их, если Красная гвардия посмеет открыть военные действия против уходящих.
Но заложники — это само собой. А сверх заложников, и притом в первую очередь, польские офицеры хотели расправиться с председателем уисполкома Филипповым и военным комиссаром Орлом. Этих поляки никак не собирались оставлять в живых, ни при каких обстоятельствах. Несколько дней подряд Филиппова и Орла разыскивали по всему городу. Разыскивали и не нашли, хотя спрятаться в Ельне было, в сущности говоря, негде: там все на виду. А Филиппова и Орла к тому же знали буквально все.
Где же они могли так надежно укрыться?
Оказалось, что спасла их ельнинская больница: главный врач больницы Отто Юльевич Дрейке и его коллеги поместили Филиппова и Орла в морге. Там им и пришлось провести несколько дней вместе с мертвыми… Именно так рассказывал в своем письме А. Г. Соколов.
Однако по другим, более точным сведениям, в морге ельнинской больницы укрывался лишь кто-то один, а не двое. Кто был этот один, установить не удалось. Но один. Другого же ельнинские врачи, говорят, положили в родильное отделение больницы, где он и пробыл не менее суток. Так было надежней, конспиративней.
Поляки не обнаружили ни первого, ни второго, хотя в больнице они тоже искали их.
Генерал Довбор-Мусницкий начал вывод легионеров из Ельни по Балтутинскому большаку — в сторону села Балтутина, что находилось в двадцати пяти верстах от Ельни, вероятно, рассчитывая выйти после Балтутина на шоссе Смоленск — Рославль.
Сколько-нибудь большого ущерба городу Ельне легионеры не причинили. Плохо, однако, было то, что уходили они, не сдав оружия. И это обстоятельство не могло не беспокоить: ведь в любое время они могли повернуть свое оружие против Советской власти, что чрезвычайно осложнило бы положение.
Несомненно, по этой причине была сделана еще одна попытка разоружить польских легионеров.
Незадолго до их ухода из Смоленска прибыл большой отряд Красной гвардии. Не доехав нескольких верст до Ельни, отряд разгрузился на полустанке Нежода и отправился тоже в село Балтутино, но по другим дорогам, отправился тайно, скрытно, чтобы поляки ничего не знали о нем. В Балтутино этот отряд должен был прибыть гораздо раньше поляков.
Все это как нельзя лучше удалось. Возле Балтутина красногвардейцы устроили засаду. На балтутинской колокольне был выставлен пулемет. К отряду красногвардейцев присоединились и балтутинские коммунисты, вооруженные винтовками.
Когда загорелся бой с легионерами — а он не мог не загореться, — в тылу противника начал действовать отряд ельнинских красногвардейцев, который тоже прибыл в Балтутино скрытно и совсем неожиданно для поляков. Ельнинцы очень помогли смоленскому отряду. Однако надежды на полную победу не оправдались, да и не могли оправдаться: польских легионеров было в несколько раз больше, чем наших красногвардейцев, вооружены они были также лучше наших. Поэтому-то в конце концов им и удалось прорваться вперед. Но красногвардейцы все же здорово потрепали их.
Я никогда не встречался с военным комиссаром Н. А. Орлом, который так много сделал для установления и укрепления Советской власти и в Ельне, и в Ельнинском уезде и так насолил полякам (если точнее, то можно сказать уже — белополякам), что те немедленно растерзали бы военного комиссара, если бы только им удалось найти его. Но слышал я об Орле не раз. В памяти людей он живет как доблестный и бесстрашный солдат революции, как коммунист, всецело преданный делу своего народа.
Погиб Н. А. Орел в 1919 году, погиб в боях с белобандитами, орудовавшими в Бельском и Поречском уездах. Хоронили его с воинскими почестями.
Что касается С. С. Филиппова, то с ним я еще встречусь на страницах этих моих записок.
О ельнинской гимназии я помню очень мало. Это, очевидно, потому, что все там было чересчур обыденно и однообразно: один день в точности похож на другой, а все они, вместе взятые, сливаются в нечто неопределенное, туманное. Никаких хоть сколько-нибудь значительных событий либо даже происшествий.
Ельнинская гимназия слабо запомнилась, может быть, еще и потому, что пробыл я в ней никак не больше трех месяцев и не успел, таким образом, сжиться, сблизиться с ней.
Но, конечно, я помню многих товарищей, с которыми учился там, а с некоторыми успел и подружиться. Один из них — Яша Заборов. Яша был несколько старше меня и учился, кажется, не в шестом классе, как я, а в седьмом. Мы быстро подружились с ним скорее всего по той причине, что оба писали стихи. Довольно часто встречались, читая друг другу свои поэтические опыты. Мой новый товарищ и друг был не только старше, но и опытней, и начитанней меня. Знал он, в частности, таких поэтов, которые мне были известны лишь по имени, да и то не всегда.
Я помню, как он читал мне стихи К. Бальмонта. Происходило это в гимназической библиотеке вечером. Оба мы сидели друг против друга возле столика, на котором ярко горела лампа с зеленым абажуром. Яша читал почти шепотом. Я вслушивался в его тихий голос, стараясь не пропустить ни слова, понять и запомнить все. И я с того вечера ношу в своей памяти если не все стихотворение, которое прочел мне Яша, то, по крайней мере, две трети его. То было стихотворение «Умирающий лебедь».
Все, что идет в стихотворении дальше, понравилось мне меньше этих строк. Но зато эти понравились чрезвычайно, в особенности же две:
Этот поэтический прием, этот оборот речи с утверждением и отрицанием — «и горит, и не горит» — подействовал на меня, как какое-то заклинание, вызвавшее в моем воображении целую картину: вечер, на небе заря, которая как будто догорела совсем и вот-вот погаснет, но нет, она еще горит, теплится. Вместе с этим передо мной возникла и зеркальная поверхность заводи с отраженным в ней закатом, камыши, темнеющие у воды… А кругом необъятные вечерние дали. И тишина, тишина, в которой только и слышно, как плачет лебедь…
После чтения мы обычно делились впечатлениями о прочитанном. На этот раз разговор шел главным образом о столь поразившем меня «и горит, и не горит». Помнится, оба мы заметили, что у Бальмонта «и горит, и не горит»
Вместе с Яшей Заборовым — но это было уже в другой раз — мы прочли и знаменитое стихотворение Валерия Брюсова «Каменщик». Оно понравилось мне еще больше, чем стихотворение Бальмонта. В нем привлекала не только революционность содержания, но и несколько необычное выражение этой революционности. Вместо того чтобы сказать все прямо, в лоб, открыто, поэт под конец как бы приглушил главную мысль стихотворения, не высказался до конца, ограничившись лишь намеком на возможные события:
Оттого, что это был только намек, стихотворение в целом не стало слабей, хуже. Наоборот, оно стало гораздо сильней, гораздо совершенней, чем если бы все было сказано в лоб.
Мне пришелся по душе этот поэтический прием. Я понял, что иногда слово, сказанное шепотом, бывает слышнее грома, а намек действует на воображение читателя гораздо сильнее, чем самые громкие призывы. Во всяком случае, брюсовский намек показался мне весьма многозначительным.
В ту осень я познакомился и со многими другими стихами, написанными самыми различными авторами. И каждый раз я старался добыть из прочитываемых стихотворений что-либо новое для себя. А потом попытался, конечно, использовать добытое и для собственных опытов.
Больше всего я хотел, чтобы и мой стихотворный язык был и содержательным, и красочным и чтобы каждое слово в строке стояло на том месте, на каком ему и положено стоять.
Помню, я начал новое стихотворение, собираясь написать его так, чтобы в нем непременно было сочетание слов, подобное сочетанию «и горит, и не горит», которое меня буквально преследовало тогда. Однако у меня вовсе не было намерения подражать. Я должен был написать что-то свое и по-своему.
Любопытная штука. Когда я задумывал писать какое-либо стихотворение, то непременно вспоминал родную деревню, мысленно возвращался в нее.
Так и на этот раз. Стояла уже глубокая осень. И я, как наяву, ясно видел невзрачные глотовские хаты с соломенными крышами, разбросанные по обеим сторонам улицы, опустевшие поля за деревней, ощетинившиеся уже потемневшим жнивьем, белые, давно знакомые березовые перелески, которые то молчат, то по ним вдруг пробежит ветер, и они грустно зашумят, осыпая на землю еще оставшиеся на березах мертвые желтые листья.
По ночам в это время бывает уже холодно, и, хотя снегу еще нет, земля основательно промерзает, дороги становятся звонкими и жесткими, как застывший цемент. О них говорят, что они словно кованые.
В это время со всей нашей округи мужики отправляются на подводах в соседнюю, Мархоткинскую, волость покупать капусту. Разводить свою капусту у нас не умели.
Правда, каждую весну бабы доставали капустную рассаду, размещали ее на лучших грядках, но все равно ничего не получалось: росли только зеленые, с сизоватым оттенком капустные листья, а кочаны закручиваться не хотели и не закручивались, не росли. Если же кочаны и появлялись, то совсем никудышные, маленькие — чуть больше кулака. Вот поэтому и приходилось осенью отправляться в Мархоткинскую волость, где было несколько деревень, растивших капусту специально для продажи.
И так как дорога была неблизкая, а осенние дни стали совсем уж короткими, то редко кому удавалось вернуться домой засветло. Больше всего возвращались вечером, а иногда и поздно вечером. Бывало, выйдешь за деревню в поле, кругом темень, ничего не видно. Но зато слышно далеко-далеко. И не редкость услышать в такие вечера, как где-то вдали, подпрыгивая на рытвинах и ухабах, стучат и скрипят телеги. Это возвращаются домой «капустники»…
Стихотворение, которое я задумал, условно называлось «Осенний вечер». Первую строфу я позабыл, как позабыл и концовку. Но отлично помню вторую строфу. Вот она:
В стихотворении все реально, за исключением петуха. Петухи ни просто вечером, ни поздно вечером обычно не кричат, не поют. Но чего не сделаешь ради стихотворения! И я сделал: заставил-таки петуха петь в неурочное время.
Я не преминул сравнить свое «спят — не спят» с бальмонтовским «и горит, и не горит». И никакого сходства, никакого подражательства не нашел. Фразы действительно построены как бы одинаково. Но заполнены они словами разного значения, разными по смыслу, по их внутренней окраске, по интонации. Поэтому одна фраза никак не напоминает другую.
После тот же самый прием, что у Бальмонта, я нашел и у некоторых других поэтов, а также в народных песнях. Например, вот в этой чудесной старинной песне, которую я слышал еще на свадьбе своей сестры Прасковьи:
Своеобразный прием построения поэтической фразы, который впервые поразил меня при чтении Бальмонта и который я потом обнаружил во многих других стихах и песнях, прием этот довольно широко распространен и в теперешней нашей поэзии, особенно песенной.
Вот сейчас, когда я заканчивал эти строки, по радио передали широко известную и очень хорошую нашу песню на слова Михаила Матусовского — «Подмосковные вечера». Почти вся она состоит из фраз, построенных в манере: «и горит, и не горит», «он пьет и не пьет», «мил простился — не простился» и тому подобное. Этой манерой М. Матусовский достигает и большой лиричности, и большой художественной выразительности. В самом деле, какие у него хорошие слова:
Я не могу себе объяснить, почему это происходит, но происходит всегда так, что, когда я слушаю «Подмосковные вечера» — эту полюбившуюся всем нам лирическую песню В. Соловьева-Седого и М. Матусовского, песню нынешнюю и притом сугубо московскую, — передо мной почему-то встают отнюдь не московские вечера. Мне каждый раз неизменно вспоминается уездный город Ельня, каким он был для меня осенью семнадцатого года. И я вижу перед собой не безымянную речку, которая «движется и не движется», а речку Десну, какой она мне запомнилась, и безмолвно смотрю на ее тихую воду. Именно туда, более чем за пятьдесят лет назад, уносит меня эта тихая и плавная задушевная песня «Подмосковные вечера».
Однажды, вернувшись из гимназии, я застал в своей «проходнушке» — кого бы вы думали? — застал дьякона Четыркина из села Замошья. Он сидел на табуретке, опираясь локтем левой руки о мой столик. В том, что отец дьякон проник ко мне, ничего удивительного не было, потому что мое обиталище никогда не закрывалось — ни днем ни ночью, и в него мог войти всякий, кому только вздумается. Но откуда он узнал, где я живу?
— Ваш адрес я узнал у одного знакомого гимназиста, — как бы отвечая на еще не заданный мной вопрос, начал Четыркин. — А пришел к вам потому, что есть дело…
Я поинтересовался, какое же это дело.
— Видите ли, — начал мой неожиданный посетитель, — каждая церковь обязана вести несколько книг: в одну заносятся все новорожденные, конечно, крещеные; в другой ведутся записи браков — кто, когда и с кем обвенчался; ну а в третьей, извините, покойники… Вот они, эти книги.
И дьякон, достав из лежавшего у его ног холстинного мешка три толстые, канцелярского формата книги, положил их передо мной на стол. От них пахло старой, затхлой, сырой бумагой, грубые полотняные переплеты их были так грязны, что не хотелось к ним прикасаться.
— Так-так… — отозвался я, еще не понимая, к чему клонит дьякон.
И тот продолжал:
— Книги эти положено вести дьякону, то есть в данном случае мне. Вот я и вел их. Тут записи, — указал дьякон на книги, — за несколько лет…
Из дальнейших дьяконских объяснений я узнал, что книги полагается вести в двух экземплярах: один остается при церкви, другой в обязательном порядке высылается в Смоленск в консисторию. Но, оказывается, у замошенского дьякона совсем-совсем нет свободного времени.
— Вот я и запустил работу, — со вздохом сказал отец Четыркин. — Второго экземпляра не вел, и его нет. А консистория требует, надо посылать.
Помолчав немного, он выложил самое главное, ради чего приехал:
— Очень вас прошу помочь мне. Перепишите вы эти книги!.. Пишете вы и быстро, и разборчиво, и, право же, вам это не составит особого труда… Ну, конечно, я и заплачу что следует…
Дьякон снова наклонился над своим мешком и вытащил из него три точно такие же книги, какие лежали на столе. Но это были новые, еще не начатые. Их-то я и должен был исписать.
— Ну как? — спросил дьякон.
Переписывать книги мне очень не хотелось. Во-первых, я не любил ничего церковного. Во-вторых, разве же это работа — переписывать мертвецов или даже младенцев? Однообразно, скучно.
Но в то же время у меня не было сколько-нибудь веского предлога, чтобы отказаться. «Если откажусь, — думал я, — обидится дьякон. А он ведь хорошо относился ко мне, когда я жил у него в Замошье. И надо за добро отвечать добром…» У меня появилось и такое соображение, может быть, даже главное, что ведь деньги-то мне и теперь очень нужны: лишний раз в столовую можно будет сходить — и то дело.
— Что ж, давайте, попробую, — вяло сказал я дьякону.
— Ну вот и хорошо! — весело подхватил тот. — А я недельки через три наведаюсь. Может, и успеете к тому времени.
Дьякон приехал не через три, а через две недели. Но его заказа я не выполнил и наполовину: кое-как переписал лишь одну книгу, не помню уж, кого я переписывал — покойников или молодоженов.
Мой заказчик был явно недоволен, тем более что переписывать другие книги я отказался вообще.
— Не могу, — сказал я Четыркину, — никак не могу: много времени уходит на приготовление уроков, да есть у меня и другие дела, — начинал я уже врать.
— Жалко, жалко, что не можете, — неодобрительно отозвался дьякон. И, подумавши, спросил: — А может, порекомендуете кого? Может, есть кто знакомый? Может, он перепишет?.. Я ведь заплачу, — особо подчеркивал отец Четыркин.
И надо же было случиться, что я вспомнил свою землячку, которая могла бы, наверно, взяться за переписывание книг, и назвал ее имя.
Я имел в виду Наталью Четыркину — однофамилицу дьякона.
Наташа родилась и выросла в Оселье. Жила с матерью, братом и бабушкой. Отца не было — он рано умер. Жили они крайне бедно.
Наташа Четыркина, или Таля, как ее звали с малых лет, совсем недавно окончила Глотовскую школу. На выпускных экзаменах в школе присутствовал Михаил Иванович Погодин. Увидев Талю и выслушав, как она отвечала на вопросы экзаменаторов, Погодин сказал учительнице Александре Васильевне Тарбаевой, у которой училась Таля:
— Вот эту бойкую и смышленую девочку хорошо бы устроить в гимназию… Из нее будет толк. Право же, Александра Васильевна, постарайтесь сделать это. А я помогу вам.
И Александра Васильевна устроила Талю в ельнинскую женскую гимназию. Поселила она ее в своем домике на Заречье. Сама она к тому времени, уехав из Глотовской школы, работала и жила тоже в Ельне.
М. И. Погодин сделал для Тали то же самое, что и для меня: ей, как и мне, разрешили брать завтраки, обеды и ужины из больничной кухни. Правда, у нее все это выходило гораздо складней, чем у меня. Но это уже особая статья.
Талю — эту скромную миловидную девочку с судками в руках — я довольно часто встречал на больничном дворе. Вот о ней-то я и вспомнил, разговаривая с дьяконом. И порекомендовал ее. Правда, Тале было не более тринадцати лет, но она, хорошо грамотная, вполне могла справиться с работой…
И только-только я успел сказать о ней Четыркину, как она сама неожиданно пришла ко мне по какой-то надобности.
— А вот и Таля! — сказал я дьякону и начал рассказывать ей, по какому поводу мы только что вспоминали ее.
Таля согласилась переписывать книги и, забрав их, скоро ушла.
— Ну и мне пора, — стал прощаться со мной Четыркин. Он достал откуда-то смятую кредитку и со словами: — Это вам за работу, — положил ее на стол. — А засим прощайте, — добавил дьякон и ушел.
Это был, кажется, самый последний дьякон из числа всех, с которыми мне довелось встретиться в своей жизни.
Я взял кредитку со стола и, несмотря на всю мою нежадность к деньгам, был крайне удивлен: дьякон оставил мне всего лишь трехрублевый казначейский билет — сумма для того времени совершенно ничтожная, копеечная. «Ну что ж, спасибо и за это», — подумал я и сунул трехрублевку в карман.
Много лет спустя, когда мы, бывало, встречались — и уже не с гимназисткой Талей Четыркиной, а с учительницей средней школы Натальей Ивановной Макаровой, — то наши разговоры-воспоминания почти всегда начинались с вопроса-восклицания:
— А ты помнишь, как мы с тобой переписывали церковные книги?
— А как же?.. Разве можно это забыть?
И все, большие и малые, события той далекой осени семнадцатого года неизбежно делили на две категории: на те, которые произошли «до переписывания книг», и на те, которые произошли «после переписывания»…
Таким образом, переписывание церковных книг — это несколько необычное занятие для гимназистов — стало и для меня, и для Н. И. Макаровой своеобразным ориентиром времени, по которому мы определяли, что было «до» и что «после».
Даже сейчас, когда я пишу эти строки, мне очень хочется через все расстояния, лежащие между нами, спросить учительницу из города Спас-Деменска: «А помнишь, Наталья Ивановна, как мы с тобой переписывали церковные книги?»
Наталья Ивановна, наверно, ответила бы: «Помню».
Театра в Ельне не было. Да и не могло быть в таком небольшом городке. Не было и кинематографа. До войны нечто похожее на кинематограф было, но теперь о нем «остались лишь воспоминанья».
Ельнинская молодежь развлекалась только тем, что по вечерам — а по праздникам и в дневное время — то парами, то целыми группами ходила взад и вперед по Екатерининской улице. Иные предпочитали городской сад, который для прогулок был, конечно, гораздо удобней. Между прочим, он очень походил на смоленский городской сад Блонье: был и такой же по размеру, и такой же квадратный, и, пожалуй, такой же тенистый, как Блонье. И народу по вечерам собиралось в нем много.
У ельнинской молодежи было и еще одно развлечение, можно даже сказать, своего рода традиция, обычай: во второй половине дня все, кто только мог, отправлялись на станцию встречать и провожать поезда. В Ельню в это время прибывали сразу два поезда: из Смоленска и из Козлова. Стояли поезда минут по двадцать, а то и дольше. Так что вполне можно было и погулять по платформе, посмотреть на тех, кто едет, и, конечно, показать себя. А то просто постоять в сторонке, подумать, помолчать, глядя на вокзальную суету. А может быть, даже и взгрустнуть, глядя на едущих: вот, мол, они едут, а я все остаюсь и остаюсь, не известно, уеду ли когда-нибудь.
Я тогда не знал еще стихотворения Блока «На железной дороге», но когда впоследствии прочитал его, то подумал, что оно написано также и о Ельне. И в Ельне, несомненно, были девушки, которые шли на станцию с тайной надеждой:
Я тоже ходил иногда встречать поезда, тоже мерил шагами дорожки городского сада, тоже бродил по Екатерининской улице. Но однажды на каком-то заборе увидел афишу, извещавшую ельнинцев, что в субботу в зале пожарного общества состоится большой бал-маскарад. При этом подчеркивалось, что танцы будут продолжаться аж до утра.
Я практически не знал, что такое бал-маскарад, и ни разу не видел городских танцев. Тем не менее я не отважился бы пойти на зов только что прочитанной афиши, если бы не один мой школьный товарищ.
— Пойдем обязательно! — уговаривал он. — Там же очень интересно будет.
И я согласился, пошел, не пожалел помятого трояка, который получил от отца дьякона.
Собственно, маскарада не было: лишь немногие пришли на вечер в масках, размалеванных на разный лад, другие — с узкими черными повязками на лице, в которых имелись прорези для глаз. Но для меня было достаточно и этого. Все остальное я мог довообразить и, таким образом, хотя бы приблизительно представить, что же это такое — маскарад.
Впрочем, ельнинцы, собравшиеся в зале, сразу же и безошибочно узнали замаскированных, и те, побыв некоторое время в масках, затем сняли их и уже ничем не отличались от всех остальных.
Но меня заинтересовали не столько маски, сколько танцы. Такие танцы я наблюдал впервые, и меня охватило такое ощущение, что я словно соприкоснулся с чем-то необыкновенно праздничным, хорошим.
Сам я танцевать не умел и довольствовался тем, что, стоя у стены, следил за молодыми нарядными парами, кружившимися в ярко освещенном зале под звуки духового оркестра. Было и весело, и грустно, грустно иногда до слез.
Когда же на танцующих дождем посыпались разноцветные кружочки конфетти, когда по всему залу, опутывая танцующих, протянулись во всех направлениях яркие бумажные ленты серпантина, я пришел в совершеннейший восторг. И был несказанно доволен тем, что лента серпантина задела за руку и меня, что разноцветный дождь конфетти попал и на мое плечо и на мои волосы. И мне совсем не хотелось стряхивать с себя эти разноцветные «дождинки».
В перерывах между танцами работала «почта амура». О ней до того вечера я тоже не знал ничего. А тут даже стал участником ее, участником, правда, пассивным, но все же…
Для участия в «почте амура» нужно было у одной из девушек-«почтальонов» взять квадратик белой бумаги с написанным на нем номером. Это твой адрес. Приколи квадратик с номером у себя на груди и жди писем. Помню, я запасся таким номером (если не ошибаюсь, за него надо было сколько-то заплатить), приколол его где надо, но писем не ждал: в Ельне ни одной знакомой девушки у меня не было, а ребята-гимназисты вряд ли станут писать.
Но я ошибся. Ко мне подошла молоденькая кокетливая «почтальонша» и, взяв из коробки, которую держала в левой руке, розового цвета и пахнущую духами секретку, протянула ее мне.
— Вам письмо, номер восемнадцатый! — сказала она при этом.
Не без удивления, но и не без тайного удовлетворения я распечатал секретку и прочел в ней следующее: «Вы меня очень интересуете. Я хотела бы с Вами познакомиться». Никакой подписи не было. Не было и номера, от которого пришла секретка.
По величайшей своей наивности и доверчивости я не усомнился ни в одном слове. Я думал, что все написанное — сущая правда. Я не мог даже и предположить тогда, что это лишь пустая, ничего не стоящая игра. И потому долго берег розовую секретку, надеясь, что каким-нибудь чудом найду и узнаю ту, чья рука начертала столь приятные для меня слова. Но берег я, конечно, совсем-совсем напрасно…
Наибольшее впечатление произвели на меня все же не танцы и тем более не «почта амура», а музыка, духовой оркестр, его игра. Для меня это был первый в жизни концерт. Да еще какой концерт! Не какая-нибудь захудалая гармошка либо балалайка, а целый оркестр!
Именно на том ельнинском вечере я впервые услышал вальсы, которые стали самыми любимыми моими вальсами. Я и сейчас помню их — эти вальсы моей юности: и «Березку», и «Над волнами», и «Амурские волны», и «На сопках Маньчжурии»… И тот вальс, о котором я писал много лет спустя —
так вот, и вальс «Осенний сон» пришел ко мне из зала ельнинского пожарного общества…
В дни Октябрьского переворота я находился еще в гимназии и очень внимательно следил за всем, что происходило как в Петрограде, так и в других городах тогдашней России. Правда, в то время у меня еще не было привычки ежедневно и регулярно читать газеты. Да и денег на газеты тоже не было.
Но в седьмом классе ельнинской гимназии учился мой сотоварищ Илларион Семенович Молотов. Так вот он каждое утро приходил в гимназию не иначе, как с карманами, до отказа наполненными газетами. У него было, кажется, все, что только можно было достать в Ельне.
Илларион Молотов давал газеты другим ученикам или просто рассказывал, о чем в них сегодня пишется, а то — чаще всего на большой перемене — читал газету всем желающим вслух, устроившись в каком-либо укромном уголке. И не только читал, но и комментировал прочитанное: почти всегда выходило так, что знал он всегда больше того, что содержалось в сегодняшних номерах газет.
Вот от Молотова я, как и многие другие, узнавал обо всем том, что и где происходит или происходило совсем недавно: и о переходе власти в руки рабочих и крестьян, о первых декретах Советской власти, о таких, как Декрет о мире, Декрет о земле…
Конечно, многого я еще не понимал тогда, во многом разбирался слабо. Но то главное, что пришло вместе с Октябрьской революцией, я воспринял как нечто самое справедливое и радостное:
Ну а что касается самой гимназии, то в ее стенах, кажется, ничего не изменилось. Все пока оставалось по-старому, таким, как было до революции.
Впрочем, через несколько дней после Октябрьского переворота я вынужден был покинуть гимназию и уехал в Глотовку.
Вернулся я в Ельню только через год: меня пригласили тогда на работу. Но об этом речь пойдет несколько позже.
Главной причиной моего неожиданного даже для меня самого ухода из гимназии было, пожалуй, то бедственное положение, в котором очутилась моя семья.
Год выдался такой неурожайный, что еще и зима не наступила, а хлеб был уже съеден весь до последней крохи. Не уродилась и картошка, которая в известной степени могла заменить хлеб. Короче, создалось такое положение, о котором можно было сказать в буквальном смысле слова: хоть ложись и помирай…
Раньше, до войны, хлеб обычно прикупали у павлиновских торговцев, которые получали его из южных губерний. А теперь где прикупишь, если война довела нашу страну до полной разрухи и миллионам людей угрожал самый настоящий голод.
Чем и как помочь своим отцу и матери, я и сам не представлял себе сколько-нибудь реально. Но считал, что помочь должен, потому что никто другой этого не сделает. Старший мой брат Нил все еще находился в армии, а младшему, Федору, шел лишь десятый год. Что с такого спросишь? Кстати сказать, брат мой Федор, родившийся за несколько лет до первой мировой войны, во время второй мировой войны, Великой Отечественной, погиб; он умер в госпитале после тяжелого ранения в голову.
Я рассчитывал, что, уйдя из гимназии, устроюсь на работу, например, в райисполком или еще куда. Буду зарабатывать деньги. А то, может, буду получать вдобавок и какой-либо паек. Смотришь, все понемногу и образуется, уладится. Ведь я же теперь совершенно взрослый — мне скоро будет полных восемнадцать лет.
Второй причиной, из-за которой я ушел из гимназии, была моя бытовая неустроенность. Об этой неустроенности я уже говорил, и вряд ли стоит повторяться. Скажу лишь, что чем дальше, тем все труднее становилось мое житье при больнице и на больничных харчах.
Тем не менее я все еще раздумывал: уходить или не уходить? И ушел только тогда, когда мне сказали, что в Ельнинском уезде открылось много новых школ, что учителей не хватает и что земская управа обязательно назначит меня учителем, если только я захочу того.
И я захотел. Сначала получил назначение в деревню Слузну, Гнездиловской волости. Но в Слузнянскую школу я не поехал: мне хотелось быть поближе к Глотовке. И меня назначили не только поближе, а прямо в Глотовскую школу, в ту самую, которую я окончил в тринадцатом году. Я приехал в Глотовку в ноябре, приехал с удостоверением, выданным мне земской управой. В удостоверении говорилось, что я назначен в Глотовскую школу временным учителем. Слово «временным» было напечатано не полностью, стояло лишь «вр.».
На это «вр.» я не обратил внимания и не придал ему никакого значения. Я считал себя самым настоящим, полноправным учителем и уже не помышлял ни о какой иной профессии. Только потом я понял свою оплошность, но было уже поздно.
Следует сказать и о том, что удостоверение мое подписал не М. И. Погодин (в то время он, кажется, уже не работал в земской управе), а малоизвестный мне человек по фамилии Эткин. Может быть, если б я мог тогда встретиться с Погодиным, поговорить, посоветоваться с ним, то все устроилось бы иначе. Но Погодина в то время в Ельне не было, и я не знал, где он.
Наверно, учителем я был очень средним. По крайней мере, так мне кажется сейчас. Но в ту пору я учительские способности свои расценивал, несомненно, выше. Я представлял дело таким образом: предметы, которые предстоит преподавать, известны мне хорошо; способ преподавания тоже не смущал; я помнил, как хорошо умел Василий Васильевич Свистунов объяснять мне всякие сложности, встречавшиеся в учебниках. Я надеялся, что кое-чему научился у Свистунова и сам, поэтому сумею объяснить своим ученикам и сложную для них арифметическую задачу, и какое-нибудь не совсем понятное правило правописания, и все другое, что может встретиться.
Во всем этом была, конечно, известная доля правды, но было также довольно много самонадеянности — самонадеянности, к тому же ни на чем не основанной. Предметы, которые предстояло преподавать, я, конечно, знал. Это верно. Но передать свои знания ученикам оказалось делом весьма трудным. Как раз рассказывать о сложном, объяснять это сложное я и не умел: забывал о чем-то главном, говорил нескладно, путался в словах. Лишь тогда выходило хорошо, когда я предварительно записывал на бумаге все то, что предстояло объяснить в классе. Но делать записи к каждому уроку было просто непосильно. И поэтому довольно часто преподавание мое было явно «не на уровне».
Следует еще сказать, что о педагогике как о науке преподавания в школе, о науке воспитания я не знал ровно ничего. Да и был я уж очень молод для учительской работы: мне, когда я приехал в Глотовскую школу, не исполнилось еще и восемнадцати лет. И не только учительского, но и просто жизненного опыта не хватало.
Тем не менее — один раз лучше, другой хуже, но день за днем я продолжал занятия с учениками, и дело двигалось вперед.
Поселился я в школе в комнате, где раньше жила учительница А. В. Тарбаева. Теперь она уехала к себе домой, в Ельню. Там и преподавала. По другую сторону коридора, где раньше две небольшие комнатки занимала моя учительница Е. С. Горанская, также давно уехавшая к себе в село Зарубинки, теперь жила ее младшая сестра Наталья Сергеевна Горанская, впоследствии Милеева. Вдвоем с ней нам и предстояло учительствовать в Глотовке. Кстати сказать, Горанская работала не первый год и, несомненно, была гораздо опытней меня. Когда мы распределяли с ней работу, она взяла себе наиболее трудные классы — четвертый (выпускной) и первый — самый многочисленный и самый беспокойный. Мне же Е. С. Горанская предложила средние классы, вести которые значительно легче.
Комната, которую я занял в школе, была большая и светлая, в два окна. Я радовался, что наконец-то могу жить совсем отдельно и никто не мешает мне заниматься своими делами.
На одно только я мог пожаловаться: комната трудно нагревалась, поэтому зимой я сидел за столом обычно в пальто. Если же что писал, то очень быстро начинали мерзнуть руки.
По крайней мере два раза в день я ходил к матери поесть что-нибудь, если это что-нибудь вообще было. Ежедневные хождения эти не составляли для меня особого труда, но все же я очень не любил их: пройти нужно было через всю деревню, притом пройти не один раз, а минимум четыре. И всегда я чувствовал, что за мной следили многочисленные очи моих однодеревенцев. Следили просто так, из любопытства, но все равно было неприятно ощущать на себе взгляды посторонних людей.
Зимой шестнадцатого-семнадцатого года в зале смоленской городской управы я впервые смотрел любительский спектакль, на который мы пришли вместе с В. В. Свистуновым. Спектакль этот произвел на меня большое впечатление, и я долго помнил его.
Самым поразительным было то, что пьесу играли не актеры, даже не горожане, а самые обыкновенные жители деревни. Спектакль был поставлен сельским учителем, и сначала он шел в какой-то деревне неподалеку от Смоленска, а затем учитель решил показать его горожанам.
Сейчас я не могу вспомнить, какую пьесу ставил учитель. Не помню и содержания ее. Но то была пьеса из крестьянской жизни, и на сцене действовали мужики, бабы, девушки, парни, подростки. Действие происходило то в хате, то прямо на улице возле хаты. Все было просто и очень правдиво, естественно. Я сразу же позабыл, что это спектакль, а не подлинные события деревенской жизни.
С тех пор как я побывал на этом деревенском спектакле, меня неотступно преследовала мысль: хорошо бы нечто подобное — при подходящих условиях, конечно, — устроить в Глотовке. Ведь такого никто там не видел и даже не представляет, как это захватывающе интересно. А устроить между тем довольно легко, несложно — так, по крайней мере, я думал.
Вот почему, когда я приехал в Глотовку уже в качестве учителя, то почти с первых же после приезда дней завел с Натальей Сергеевной разговор: а как бы нам поставить какую-либо пьесу? Скоро наступят святки (а к святкам в то время обычно приурочивались зимние каникулы в школах), вот тогда и поставить бы. А подготовку начать уже сейчас…
Наталья Сергеевна Горанская не только не возражала, а, наоборот, одобрила мою затею, мое намерение. Она сказала, что и сама примет участие в постановке. Оказалось, что у нее уже есть и подходящая пьеса, которую легко будет осилить, так как в ней мало действующих лиц.
Очень скоро мы договорились и о том, кого пригласить для участия в спектакле, при этом, конечно, не забыли самих себя.
В конце концов началось разучивание пьесы, начались первые репетиции.
Поставить пьесу мы решили в школе, где две довольно большие классные комнаты соприкасались одна с другой, причем никакой перегородки между ними не было. Когда строили школу, предполагалось, что изолировать один класс от другого будет раздвижная стена. Но стены этой строители так и не сделали. Поэтому вместо двух классных комнат получился довольно вместительный продолговатый зал. Вот его-то мы с Натальей Сергеевной и решили использовать для театральной постановки. Скамьями для публики должны были служить ученические парты.
Мы все обдумали до мельчайших подробностей, все рассчитали, у кого-то достали и доски, чтобы сколотить помост для сцены. Но где взять декорации? Где достать то, что нужно для грима? Этого, казалось, не найти по всей волости.
— А вы попробуйте съездить к Алякринскому, — посоветовал учитель соседней школы. — Может, он поможет вам.
И мы поехали к Алякринскому.
Я думаю, что немало найдется людей, особенно среди молодежи, которым покажется совсем незначительным и потому малоинтересным весь мой этот рассказ; тоже, мол, событие! — ставят какую-то ерундовую пьеску, а разговоров столько, будто Большой театр открывают…
Действительно, так может показаться всякому, кто не жил в старой деревне, кто не знает, не помнит ее. Ну а для нас в ту пору все это было полно и большого смысла, и самого глубокого интереса.
Ведь мы, в конце концов, выступали как бы в роли первооткрывателей, хотели показать деревне — показать, конечно, в меру своих возможностей, что на свете есть театр, есть чудо, о котором деревня не знает ровным счетом ничего.
Наши мужики каждый год отправлялись на заработки в разные города, в том числе и в Москву; наши девушки также каждый год уезжали работать на текстильные фабрики, и многие оставались там навсегда. Но ни те, ни другие — я ручаюсь за это! — ни одного раза ни в театре, ни на концерте не были. Это не говоря уже о тех, кто никуда не ездил, кто за всю жизнь не смог побывать даже в своем уездном городе.
Поэтому нам, я имею в виду Наталью Сергеевну и себя, очень и очень хотелось, чтобы деревня соприкоснулась с театром, узнала хоть приблизительно, что это такое. Я же лично просто гордился, что подобная мысль пришла мне в голову первому и что я среди тех, кто впервые скажет моим землякам: «Вот смотрите — это театр».
Но я не только хотел сказать это, но и сам жаждал увидеть то увлекательное зрелище, которое жило пока только в моем воображении.
Не удивительно поэтому, что к Алякринскому мы ехали с большим волнением и всю дорогу тревожно гадали: а как он нас встретит, что скажет, поможет ли?..
Петр Александрович Алякринский — актер-профессионал. Много лет он играл в различных театрах, а потом, будучи уже пожилым человеком, работу в театре оставил и поселился в селе Гнездилове, где у него был собственный домишко. Кстати, Гнездилово — это то самое Гнездилово, где находилась усадьба М. И. Погодина.
Никаких сбережений у Петра Александровича, по-видимому, не осталось. Поэтому в Гнездилове — волостном центре — он вынужден был поступить на службу страховым агентом. Служба эта считалась спокойной и нетрудной, хотя деятельность страхового агента распространялась обычно на две или даже на три волости, а пожары в деревнях случались часто. Но «оформлялись» эти пожары довольно просто: страховой агент выезжал на место и составлял акт о случившемся. Вот и все. Была у него и еще кое-какая работа. И все же занят он был далеко не каждый день.
Вот к этому-то страховому агенту, бывшему актеру Петру Алякринскому, мы с Натальей Сергеевной и приехали морозным декабрьским вечером тысяча девятьсот семнадцатого года. Помню, сидели мы с нашим хозяином и его женой в небольшой комнате, которая тускло освещалась стоявшей на столе коптилкой. Этот осветительный прибор в то время можно было встретить всюду: керосину нигде не было, вот люди и приспосабливались. Нальют в пузырек немного масла, опустят в него тонкий самодельный фитилек, зажгут сверху — вот тебе и освещение!
При свете коптилки мы и вели разговор с Алякринским, который оказался человеком чрезвычайно добрым, внимательным и отзывчивым. Он подробнейшим образом расспросил нас о пьесе, о том, кто в ней участвует, в чем мы нуждаемся… Надавал множество советов, которые после очень и очень пригодились.
А в заключение сказал:
— Ну что ж, декорации я вам дам. Недавно специально заказывал их. Теперь драматических кружков стало много. Всем декорации нужны. А вот с гримом, — помолчав немного, продолжал Алякринский, — плоховато. Купить его сейчас невозможно, а прежние запасы кончились… Ну да что-нибудь придумаем, — как бы в утешение нам прибавил он. — Кое-что я вам все же дам. Маловато, да что ж поделаешь?
От обещаний Алякринского, от сознания того, что спектакль наш все-таки состоится, я чувствовал себя не иначе как на седьмом небе. И стал уже торопиться с отъездом. Собственно, я не столько торопился уехать, сколько хотелось мне как можно скорее посмотреть и потрогать руками то, что даст нам старый артист. Но он сказал:
— Да куда вы спешите? Подождите немного. Выпьем чаю, тогда и поедете.
Как раз поспел самовар. И все принялись за чай. Впрочем, пили мы не чай: его не было так же, как и керосина, как и многого другого. Поэтому заваривали все, что придется: сушеную малину, брусничный цвет. Да и пили-то без сахару, с чем попало. И все-таки чай, который я пил у Петра Александровича Алякринского, казался мне очень вкусным. Вероятно потому, что был он особый, «актерский».
Уезжая из Гнездилова уже в десятом часу вечера, мы сразу же забрали с собой и декорации. Они хорошо разместились на розвальнях, на которых вез нас глотовский мужик, нанятый для поездки.
Придерживая декорации и следя, чтобы они случайно не выпали из саней на крутых поворотах, при сильных толчках, я не переставал дивиться, как остроумно и просто они сделаны, — из длинных и узких рам, обтянутых мешковиной. Соединяя эти рамы-щиты с помощью гвоздей, можно легко соорудить внутренность хаты либо даже городской комнаты. Были специальные щиты с дверью и окнами. Окна то настоящие, которые открывались и закрывались, то лишь нарисованные на мешковине. И все это очень легкое по весу и совсем не громоздкое по объему. Я дал себе слово, что при первой же возможности сделаю точно такие же декорации и можно будет ставить спектакли один за другим.
Для освещения сцены, зала, коридора пришлось мобилизовать весь школьный керосин и все школьные лампы, среди которых очень кстати оказались две «молнии». Так что и с этой стороны по тогдашним временам все устроилось превосходно. Не могли мы только решить, как быть с публикой: смотреть спектакль собиралась вся Глотовка и все Оселье. Да и другие деревни «грозились», что тоже придут. А куда их всех денешь, где разместишь?..
Между тем срок приближался: спектакль был назначен на второй день рождественских праздников. И мы в конце концов договорились, что поставим у входа надежную охрану, которая будет пропускать только тех, у кого есть билеты.
Однако в день спектакля, стоило лишь открыть двери, ведущие в школу, как наша надежная охрана была опрокинута и смята людской толпой, ворвавшейся в школьный коридор. И уже никакая сила не могла бы выдворить людей на улицу.
Вскоре зрительный зал оказался битком набитым. И не только зал, но и широкий коридор, примыкающий к нему. Увидеть что-либо отсюда могли разве только те, кто оказался у дверей, ведущих в классы. Остальные не могли видеть абсолютно ничего, даже сцены, на которой шел спектакль. И все-таки никто не хотел уходить из коридора.
Зрители собрались не только в зале, не только в коридоре, а и на улице под окнами. Через насквозь промерзшие и густо покрытые инеем оконные стекла двойных рам не было видно ни сцены, ни даже тех, кто находится в зале. Если же через какой-либо случайный просвет и можно было разглядеть угол сцены, например, то услышать хоть одно слово решительно невозможно. Даже при таком положении зрители — правда, это были главным образом мальчишки — упорно не расходились.
Между тем пьеса шла своим чередом.
Я не помню содержания всей пьесы. В памяти остались лишь отдельные эпизоды.
Я играл роль деревенского парня Павла, который полюбил дочь своего соседа дяди Антона и очень хотел жениться на ней. Дядя Антон, однако, почему-то упорствовал, привередничал и согласия на свадьбу не давал. Бедный парень не знал, что ему и делать.
«— Дядя Антон! Ну дядя Антон! — жалостно упрашивал парень.
— Ну что ты заладил: дядя Антон да дядя Антон!.. — огрызался тот. — Сам знаю, что я уже сорок пять лет дядя Антон!.. Отвяжись ты, ради бога!»
В конце концов дядя Антон смилостивился. Он, видимо, понял, что жених я, в сущности, хороший, и согласился выдать за меня единственную дочку.
Дядю Антона играл мой старый школьный товарищ Петр Шевченков, и надо сказать, играл он неплохо. Мы только боялись, что Шевченков может прыснуть со смеху в самом неподходящем месте: парень он был такой, что рассмешить его мог любой пустяк. Однако на спектакле все обошлось благополучно. Игра его зрителям понравилась. Во всяком случае, после представления ему сразу же дали прозвище: Дядя Антон.
А меня прозвали Женихом, хотя в роли деревенского жениха я выглядел несколько странно. На мне была белая сатиновая рубашка с вышитым воротом и черные брюки, вправленные в почти новые сапоги из мягкой кожи. Подпоясан я был красным плетеным поясом с двумя большими кистями на концах. Вид и вправду, может, и жениховский. Но все мое «жениховство» совершенно сводили на нет толстые овальные стекла очков в проволочной оправе. В дополнение к ним Наталья Сергеевна, гримировавшая участников спектакля, так густо зачем-то напудрила меня, что лицо мое стало белым, как у мертвеца.
Впрочем, и однодеревенцы и не однодеревенцы простили мне и очки, и пудру и очень шумно, а главное, совершенно искренне аплодировали, когда стало ясно, что дядя Антон выдаст за меня дочку. Аплодировали так, будто я женился не по ходу пьесы, а на самом деле.
Сразу же после спектакля Наталья Сергеевна уехала к матери в Зарубинки, чтобы каникулы провести там. На это же время к себе в деревню ушла и школьная сторожиха. И в школе я остался в полном одиночестве.
Я жил в школе, а не дома, в деревне, не только потому, что в школе у меня была отдельная комната и там мне никто не мешал, но еще и потому, что для школы, хотя и в малом количестве, все же отпускался керосин. Дома я должен был довольствоваться лучиной либо коптилкой, а тут в моем распоряжении самая настоящая керосиновая лампа, правда, не «молния», но все-таки лампа. Если же сказать совсем точно, то и не лампа, а совсем небольшая лампочка. Но в тогдашних условиях и она, эта маленькая лампешка, могла показаться просто роскошной. Вот эту роскошь я и зажигал по вечерам и подолгу читал или писал под ее, прямо скажем, весьма скудным светом. Я при этом забывал даже предостережения глазных врачей, которые не рекомендовали мне ни читать, ни писать при вечернем освещении, тем более таком ненадежном.
Впрочем, книг я прочел мало, потому что в школе их почти и не было. А бумаги перепортил порядочно. Писал главным образом стихи. Стихи, конечно, плохие, хотя в то время я, наверно, был несколько иного мнения о них. Тогда я не умел работать над стихами и даже не представлял сколько-нибудь реально, какой это адский труд писать хорошие стихи. Я писал, как писалось. Конечно, кое-что зачеркивал и переправлял, но все это была работа вслепую. И вряд ли от моих поправок стихи становились лучше.
Но если по вечерам я все-таки что-то делал и от этого была известная польза, то дни у меня проходили совершенно бесполезно. С утра и до вечера я только и делал, что ждал, ждал даже тогда, когда понял, что
Еще летом, когда я работал в волисполкоме, кто-то познакомил меня с очень молодой девушкой Христиной, пришедшей в Глотовку на почту. Христина, или Христя, как ее обычно называли, считалась «не нашей», потому что жила она не в Оселье и не в Глотовке. Отец ее был лесником и жил вместе со своей семьей в лесной сторожке, прямо в лесу, недалеко от деревни Высокое и верстах в шести-семи от Глотовки. Приехал он в нашу местность из Белоруссии. По-видимому, это было в четырнадцатом году, когда началась первая мировая война. Здесь он поступил лесником к одному из лесовладельцев. После Октябрьской революции, когда все леса и земли перешли в руки Советского государства, лесник остался на своем месте, продолжая охранять лес, но теперь уже не частный, а государственный. Я, впрочем, ничего этого не знал до встречи с Христиной.
Раза три, причем один раз уже осенью, мне пришлось провожать Христину. И должен сказать, что в этом было что-то приятное для меня, радостное, может, даже праздничное.
О многих девушках и, наверно, о Христине тоже сложилась веселая, задорная народная частушка.
Христину и в самом деле можно было назвать маленькой, а фигурка ее казалась особенно аккуратной и слаженной. На нее приятно было смотреть.
Одевалась Христина скромно, даже бедно. Но к ней всегда шли ее незамысловатые наряды. И лицо у нее было милое и приятное. Правда, чуточку портил лицо нос: он был, пожалуй, великоват. Я, однако, старался не обращать на это внимания, в чем мне очень помогала близорукость.
Провожая Христину, я шел рядом с ней через деревню Оселье, затем по осельскому полю, за которым начинался лес. Тут уж я мог взять Христину под руку, здесь этого никто не видел и потому не мог ничего насплетничать о девушке.
Дойдя до середины леса, мы сворачивали влево на дорожку, которая и вела к дому лесника. По этой дорожке мало кто ходил и почти никто не ездил. Она лежала перед нами вся зеленая, мягкая, тихая и даже какая-то таинственная.
Вспомнив, очевидно, о какой-то сказке, я однажды сказал Христине:
— Да вы же, Христина, словно лесная царевна здесь!
— Какая там царевна! — с горечью ответила девушка. — Просто вы ничего не знаете еще…
Я действительно не знал тогда, что была Христина вовсе не Лесной Царевной, а скорее Золушкой. Однако в сказке Золушка в конце концов становится принцессой, а у Христины никаких перемен так и не произошло, нет.
Христина ни разу не позволила мне проводить ее до самого дома. В определенном месте она останавливалась и говорила:
— Ну вот здесь мы и расстанемся.
— А почему, — спрашивал я, — кого вы боитесь?
— Да я, может, и не боюсь никого, но все же остерегаюсь. Вы-то не знаете небось, что такое мачеха…
Действительно, я не знал, что такое мачеха. Тем не менее слово это всегда звучало для меня зловеще.
Перед тем как расстаться, мы с Христиной садились на ствол старой, будто специально поваленной березы, лежавшей у самой дороги. Но сидели недолго: Христина то и дело поглядывала на дорогу, опасаясь, не идет ли кто по ней. Если увидят, беда будет… И она вставала, протягивала мне руку:
— Ну, до свиданья!
И сразу же уходила. Шла она, не оглядываясь. И я долго смотрел вслед, пока ее маленькая фигурка не скрывалась за поворотом.
Не могу объяснить почему, но мне сильно хотелось, чтобы Христина обратила на меня хоть немножко больше внимания. И я всячески добивался этого, хотя поступал чисто по-мальчишески. А между тем считал себя вполне взрослым: как-никак все же был учителем земской школы.
Я послал Христине несколько писем. В числе их были и такие, где
Но она не догадывалась почему-то и на письма не отвечала.
А однажды я вознамерился поразить ее в самое сердце тем, что, купив на почте нужное количество копеечных марок, так расположил их на обратной стороне конверта, что из них образовалась первая буква ее имени — Х. Но и это не помогло. Христина будто и не заметила ничего, словно всю жизнь получала письма с марками, наклеенными в виде буквы Х.
Сразу же после спектакля, встретив Христину, я сказал ей, что остаюсь в школе совершенно один. Учительница сегодня уедет, а сторожиха уже ушла к себе в деревню.
— Приходите в гости, Христина, — пригласил я. — Буду ждать вас каждый день.
— Спасибо, — ответила девушка. — Может, и зайду…
Этот не очень-то определенный ответ я воспринял как полное согласие зайти в школу, принял его так потому, что хотел, чтобы она зашла. Я не мог также нарушить и свое обещание. «Буду ждать каждый день». И мои ежедневные дежурства в пустой и безлюдной школе начались.
Прихода Лесной Царевны я ожидал с утра и до темноты, сидел в холодной, нетопленной кухне на табуретке у окна, не снимая верхней одежды. Кухонное окно выходило как раз в сторону, где у школьной ограды пролегала дорога. Правда, я не мог видеть в это окно идущих мимо школы не только по близорукости, но и потому, что стекла густо покрыл иней, отчего казалось, будто в кухне наступили сумерки. Но я все же выбрал кухонное окно; в нем не было второй рамы, и по этой причине я отлично слышал, как скрипел снег под ногами идущих или под полозьями саней, если кто ехал на лошади. Я отлично мог услышать, если бы кто-либо вдруг остановился у калитки и стал открывать ее. В общем, я ждал, надеясь прежде всего на свой слух, а не на зрение.
Но прошел день, который был ясным и морозным, снег возле школы проскрипел под ногами у многих, а те ноги, которые должны были остановиться у калитки, так и не пришли к ней. В сумерки, снова сходив домой к матери и поев чего-то, я вернулся в школу, принес из сарая охапку дров, затопил печь, долго сидел возле нее и, глядя на огонь, грустно размышлял: придет ли она завтра или не придет.
Христина не пришла ни на второй день, ни на третий, ни на четвертый. Между тем за это время я настолько постиг, настолько изучил снежные скрипы, что, кажется, за полверсты услышал бы, что идет Христина. В самом деле, я точно мог определить, молодой ли человек идет или пожилой; обут ли идущий в сапоги или в лапти; идет ли он медленно или быстро.
Если кто-либо проезжал, я безошибочно определял, едет в розвальнях или в возке. Случалось и так, что мимо школы проходили сани, груженные чем-либо. И я опять-таки научился точно распознавать, сидит ли хозяин на возу или, щадя свою лошадь, идет с нею рядом. Словом, я довел свой слух до полного совершенства, но к чему это все? Мне и самому уже становилось ясно, что я жду напрасно. И все же продолжал ждать, как бы гипнотизируя своим ожиданием ту, которую ждал.
Так я просидел в холодной и неприютной кухне дней семь или даже восемь, словно приговорил себя к добровольному заключению. И вдруг перед самым концом святок (а вместе со святками кончались и зимние каникулы) я ясно услышал, что скрип снега под чьими-то молодыми ногами внезапно смолк у школьной калитки и кто-то стал открывать ее. Я радостно подумал: «Идет!.. Идет!.. А я, дурак, думал, что не придет…»
Скрип шагов становился все ближе и ближе. Я отчетливо услышал, как они заворачивали за угол и, наконец, как звонко заскрипело промерзшее деревянное крыльцо под каблуками.
Я быстро встал с табуретки, чтобы широко распахнуть перед гостьей кухонную дверь. Но не успел еще взяться за ручку, как дверь раскрылась сама.
— Здравствуй! — услышал я знакомый, но — увы! — совсем не тот голос.
— Здравствуй! — неохотно и даже с некоторой досадой отозвался я.
Передо мной стояла вовсе не Христина, а всего лишь ее брат Филимон. Правда, парень он был хороший, но все же я ждал Христину, а не его.
С Филимоном я познакомился недавно, но он уже несколько раз заходил ко мне в школу. Филимон — бывший военный моряк, которого демобилизовали, и он приехал к своему отцу, леснику. Невысокого роста, широкий в плечах, розовощекий, так и пышущий здоровьем, ходил он в бушлате, в брюках клеш и черных ботинках. На голове — бескозырка с двумя вьющимися черными лентами. Было тогда Филимону лет двадцать шесть, и, конечно, не одна девушка заглядывалась на столь завидного парня, совсем непохожего на своих деревенских.
— Ты что такой невеселый? — заговорил Филимон. — А я хотел пригласить тебя к себе. Был тут на почте, ну вот и завернул к тебе… Правда, пойдем! До вечера побудем у нас, а там махнем на игрище в Высокое или в какую-нибудь другую деревню… И Христина тоже пойдет, — добавил почему-то Филимон. — Ну как, согласен?
Я, конечно, согласился. И мое недовольство, что пришел не тот, кого я ожидал, быстро улетучилось. Раз с нами пойдет Христина, чего же еще надо?
Я запер дверь большим висячим замком, и мы с Филимоном отправились.
В дом лесника я попал впервые. Дом этот стоял на большой поляне и почти у самой опушки леса. Обшитый тесом и выкрашенный краской желтоватого цвета, он казался, по крайней мере снаружи, и приветливым, и красивым, особенно когда светило солнце. Но внутри дом мало чем отличался от обычной крестьянской хаты, разве только тем, что тесовые перегородки разгораживали его на две или даже три небольшие комнаты.
Кто жил в доме лесника, я знал по рассказам, хотя ни с кем из живущих, кроме Христины и Филимона, ни разу не встречался.
Первая жена лесника давно уже умерла. От нее осталось трое детей. Самому старшему — Александру — было теперь около тридцати лет, а за ним шел Филимон и, наконец, Христина.
От второй жены у лесника родились две девочки. Одной исполнилось лет одиннадцать-двенадцать, другая — на год или на два моложе сестры.
Старший сын лесника Александр, как и Филимон, служил во флоте. Но во время войны был он неоднократно ранен и контужен, домой вернулся инвалидом. Внешне его инвалидство не было заметно, но выглядел Александр каким-то уж очень печальным. И лицо бледное-бледное. Говорил он медленно и тихо, всегда с какой-то непонятной для посторонних грустью.
А грустно ему было, несомненно, потому, что попал человек в безвыходное положение. Работать он совсем не мог, если не считать каких-нибудь мелочей, которые были ему по силам, и в тридцать лет оказался на иждивении отца. А у того у самого, кроме большой семьи, ничего не было.
В доме лесника Александр, Филимон и я сидели на чистой половине, в горнице, и говорили о чем придется. Я ждал, что, может, зайдет Христина и скажет мне хоть два слова: ведь могла же она зайти к братьям! Но Христина не заходила — по-видимому, тут были какие-то особые порядки, о которых я ничего не знал. Впрочем, нет. Один раз она зашла буквально на полминуты. Шепотом спросила о чем-то Александра и тотчас ушла. Кажется, на меня она даже не взглянула. И это, конечно, нарочитое невнимание больно укололо.
Часов в семь или восемь вечера принарядившаяся Христина, Филимон и я отправились в деревню Высокое. Христина сразу же переменилась, повеселела, начала шутить, смеяться.
И мне вдруг стало ясно, до какой степени трудно Христине жить с мачехой, как та угнетает, портит всю ее жизнь.
Игрищами у нас называли ежевечерние собрания молодежи, происходившие на святках (а святки, как известно, длились две недели). Игрища устраивались обычно в тех хатах, где были заневестившиеся уже девушки. По существовавшему обычаю, парней почему-то освобождали от этой обязанности, и на их хаты никто не претендовал.
Хаты, где шли игрища, народ переполнял до отказа. Там собирались не только парни и девушки, но и все, кому только хотелось. Немало было вездесущих мальчишек и девчонок. Могли прийти и молодые бабы, которые, впрочем, только наблюдали за происходящим, но сами участвовать в нем не могли, не имели права.
Главным на игрищах считались танцы под гармонь. Случалось, пели и песни или заводили всевозможные шутливые игры, но это уж как дополнение к танцам.
Вот на такое игрище мы и пришли втроем в деревню Высокое. Для нас, как для гостей, освободили место в углу на лавке. Я с удовольствием сел, ожидая, что и Христина с Филимоном сделают то же. Однако заиграла гармонь, девушки и парни, насколько могли, расступились, и в кругу, образовавшемся посреди хаты, начались танцы. Христину сразу же пригласили на танец, и она ушла, не успев сказать мне ни слова. Следом за ней ушел и Филимон: несколько девушек с шутками и смехом втащили его в круг, и он тоже закружился с одной из них.
Я почувствовал себя забытым в своем полутемном углу, откуда даже не мог как следует видеть танцующих, потому что между мной и ими, тесно столпившись, стояли те, кто в танцах пока не участвовал.
Сам я танцевать не умел и был убежден, что научиться не смогу: до такой степени сложным казалось мне танцевальное искусство, даже самое незамысловатое. «Нет, это не по мне», — думал я, хотя был, конечно, не прав. Я, безусловно, мог научиться танцевать, если бы раз и навсегда не уверил себя, что в танцах я полная бездарность. Но раз уверил, то вот и должен сидеть теперь в углу, никому не нужный и не интересный.
Когда закончился танец, Христина и Филимон подошли ко мне.
— Ну как ты тут? — спросил Филимон.
— Да ничего, — уныло ответил я и подвинулся немного в сторону, приглашая Христину сесть рядом.
— Нет, нет, спасибо! — скороговоркой ответила она. — Я сейчас опять пойду танцевать.
Действительно, гармонь заиграла вальс, и Христина снова ушла от меня, как равно ушел и Филимон.
В течение вечера все это повторялось, и ни разу Христина не побыла со мной хоть десять минут. Мне стало просто обидно: ведь шел я на это самое игрище вовсе не для того, чтобы одиноко сидеть в полутемном углу, я шел для встречи с Христиной, я шел на свидание… Однако, как назван один из чеховских рассказов, «Свидание хотя и состоялось, но…». И очень невеселым было для меня это «но».
Из Высокого мы вышли в двенадцатом часу ночи. Шли, почти не разговаривая.
Подул ветер, пошел снег, и на дороге кое-где уже начали появляться небольшие на́мети.
Филимон предложил остаться на ночь у них, а то, дескать, заметет тебя.
— Не заметет, — ответил я, решив, что ночевать буду в школе.
Дойдя до леса, мы распрощались. Христина и Филимон повернули вправо на боковую дорожку, ведущую к их дому. Я пошел прямо, через лес.
В лесу было затишно: стоявшие по обеим сторонам дороги высокие сосны и ели сдерживали ветер, и он не причинял никакого беспокойства. Не заметал он и дорогу. Я все время чувствовал ее под ногами — почти всюду ровную, накатанную, крепкую. Лес, по которому я шел, тянулся версты на четыре. Я преодолел его за час, не больше, и вышел на осельское поле. Тут было совсем недалеко до Оселья, но я понял, что могу легко потерять дорогу и очутиться ночью черт знает где. Дорога, ведущая к Оселью, была уже изрядно занесена, а метель все усиливалась, и ничего, кроме белого поля, я перед собой не видел. Однако шел пока благополучно: осторожно проходил участки, заметенные снегом, и опять неизменно попадал на ту же крепкую, накатанную дорогу.
Но в одном месте я все-таки ошибся. Почувствовав под ногами наметь, я стал медленно переходить ее. Но где-то, конечно, незаметно для самого себя, сделал неправильный поворот: повернул то ли слишком вправо, то ли слишком влево, и дорога из-под моих ног исчезла.
Я, однако, представлял, в какой стороне Оселье, и пошел на него прямиком, по снежной целине. Шел я, все время проваливаясь глубоко в снег. Идти становилось трудней и трудней. Сколько шел, не знаю, но, по моим расчетам, уже должен был входить в Оселье. А деревни все не было и не было.
Из-под снега то там, то здесь торчали какие-то кусты и тонкие деревца. Стало быть, шел я уже не по полю, на котором никаких кустов быть не могло, а скорее всего по лугу… Стал соображать, что делать дальше. Придумать я мог только одно: надо вспомнить, с какой стороны дул ветер, когда из лесу я вышел на осельское поле. Конечно, ветер дул справа, в правую мою щеку, отчего она, а также правое ухо замерзали, и я то и дело тер их рукой.
Вспомнив все это, я стал так, что ветер дул мне в правый бок, и решил: вот теперь надо идти все прямо-прямо, и я наверняка приду в Оселье. Так оно и случилось. Примерно через полчаса ходу я заметил впереди себя что-то темное и высокое. Подойдя ближе, сразу определил: это была хорошо знакомая ветряная мельница, стоявшая на взгорке у самого въезда в Оселье.
Минут через двадцать я уже открывал большой висячий замок, которым был закрыт вход в школу со стороны кухни. Зайдя в свою пустынную неуютную комнату, зажег маленькую лампочку и, не раздеваясь, устало сел у стола. В комнате стоял холод едва ли не такой, как на улице. Но топить печку я не стал: было уже добрых два или даже три часа ночи. Какая уж тут топка в столь позднее время!
Я быстро разделся и лег на жесткую, заржавевшую койку, накрывшись всем, что только можно было найти. Засыпая, думал, что зря пошел в Высокое…
И вероятно, в тот поздний час зимней непогожей ночи окончательно померк для меня облик Лесной Царевны.
Поездка за хлебом, которую мы совершили вдвоем с Филимоном, была наиболее памятным и, пожалуй, наиболее значительным событием в моей жизни тех лет. Она многому меня научила, заставила серьезно задуматься над тем, что происходит в стране, и не только задуматься, но и решить, что же должен делать я сам, какую цель поставить перед собой, какой путь избрать в жизни.
…Все началось с того, что в декабре семнадцатого года житель деревни Оселье Андрей Горюнов, по прозвищу Босяк, пригнал из Курска для своих однодеревенцев целый вагон, то есть целую тысячу пудов хлеба!
Это было настолько неожиданно и казалось настолько невероятным, что поначалу этому не поверили ни в Глотовке, ни в других деревнях. И только когда своими глазами увидели, как осельские мужики везли мешки с зерном со станции Павлиново, поняли: да, это правда…
До того времени Андрея Горюнова, которому было лет около сорока, в его же деревне и за мужика не считали: так, мол, нестоящий, несерьезный какой-то, ненадежный. Когда, бывало, Андрей пытался сказать что-либо на сельской сходке, над ним только подсмеивались, и никто не слушал.
— Ну что путного может сказать Босяк, коли в голове у него только ветер гуляет?..
Это, конечно, неверно. Андрей не был ни глупым, ни легкомысленным. А насмешки сыпались на него лишь потому, что был он беден и не мог постоять за себя.
Семья у Андрея большая, и жил он крайне бедно, вполне оправдывая свою фамилию — Горюнов. Но фамилии, указывающей на горестное положение забитого нуждой, неграмотного мужика Андрея, оказалось мало: к ней добавили еще прозвище — Босяк. И это тоже за его бедность, за нужду; все ходят обутыми, и только один он босиком. Вот отсюда и пошло — Босяк да Босяк.
По мере того как шла война (1914—1918 годы), подвоз хлеба в «неурожайные губернии» тогдашней России, в том числе и в наши места, все время сокращался. А примерно к концу шестнадцатого года прекратился совершенно.
— Хлеба нет и не будет! — отвечали мужикам павлиновские лавочники. — Так что и спрашивать нечего…
Тогда-то, по-видимому, и возникло так называемое мешочничество, которое особенно разрослось летом семнадцатого и в первой половине восемнадцатого годов. Тысячи людей ехали в южные, урожайные, районы страны, чтобы привезти для своей семьи хоть три — пять пудов хлеба. Среди мешочников было много спекулянтов, наживавшихся на голоде, на горе народном. Но большинство людей ехали за хлебом все же по самой крайней нужде.
Насколько помнится, в семнадцатом году, уже ближе к осени, появился и другой способ поездок за хлебом. Та или иная деревня на сходке выбирала двух или трех ходоков, писала так называемый «приговор», в котором обычно говорилось, что мы-де, крестьяне такой-то деревни, подтверждаем, что хлеба у нас ни крошки, люди мрут от голода почем зря, и потому-де мы решили послать в хлебородные губернии таких-то и таких-то своих ходоков, которым просим оказывать полное содействие в покупке ими хлеба и отправке его по железной дороге на такую-то станцию.
Обычно редко кто пригонял вагон, а если была такая удача, то и два вагона хлеба. Чаще всего ходоки возвращались ни с чем. Тем не менее посылать их продолжали.
Андрей Горюнов вызвался поехать сам.
— Пошлите меня, мужики, — попросил он, — авось выйдет…
Мужики возражать не стали: ну что ж, мол, поезжай, если хочешь, попробуй… Написали и «приговор». Однако же денег Андрею не дали ни копейки: не доверяли ему, боялись, что пропадут их денежки… Но и при таких условиях Андрей поехал. И пригнал-таки вагон курской пшеницы. Он каким-то образом добился, что хлеб отправили без денег — наложенным платежом.
Любопытно, что Андрей Горюнов, столь быстро возвысившийся в глазах однодеревенцев и не однодеревенцев после поездки, и сам повел себя по-другому. Почувствовав, что и он не последний человек среди других, Андрей держался с достоинством, говорил уверенно и авторитетно. Он начал активно интересоваться разными общественными делами, следил за работой волисполкома, школы…
Я помню, как заходил он, бывало, в школу и спрашивал учительницу:
— Есть ли дрова-то?
И, не дожидаясь ответа, добавлял:
— А если нет, сегодня же поговорю с мужиками, привезут…
А потом Андрей пристрастился к чтению книг. Но это было уже без меня: я в то время уехал из Глотовки сначала в Ельню, а затем в Смоленск. О пристрастии Горюнова к чтению книг мне рассказывал мой школьный товарищ Петр Шевченков.
Сам Андрей читать не умел и потому в длинные зимние вечера приходил, бывало, к Шевченкову и просил:
— А ну-ка, Петя, почитай чего-нибудь!..
И тот читал, читал все, что могло оказаться под руками: и немудрый рассказик из школьной хрестоматии, и стихи И. С. Никитина, и какую-либо тоненькую брошюрку, и многое другое. Читал и «Анну Каренину» — правда, прочел он не весь роман, а лишь отрывки из него, но все же прочел.
Слушал Андрей мало сказать — с большим вниманием, скорее — с благоговением. Он, казалось, даже не дышал, боясь помешать чтецу, нарушить тишину.
А однажды, тоже зимним вечером, Горюнов, придя к Шевченкову, смущенно сказал:
— Петь, а Петь! Я прошлой ночью стишок сочинил… Запиши-ка ты его.
И Петя записал со слов Андрея Горюнова примерно следующий «стишок»:
«Вечером после ужина моя Маша села прясть лен. А мне делать было нечего, и я полез на печку спать. На печке было жарко, и часа через три, наверно, я проснулся. Вижу: лучина все еще горит, а Маша все еще прядет. Прядет и тихонько, только для одной себя, поет какую-то песню. И поет она вовсе не потому, что ей весело, а потому, чтобы сон разогнать, чтобы не заснуть ей за прялкой…
Посмотрел я на нее, повернулся на другой бок и опять заснул.
Сколько спал — не знаю. Только во сне очень уж захотел я пить. Открыл глаза, слез с печки, выпил кружку воды и опять на печь. А Маша все прядет и прядет… Прядет и прядет…
Скоро я опять заснул. А и сквозь сон слышал: Маша прядет и прядет. И никакого конца не видно.
Ох, как трудно приходится у нас бабам. Баба работает и днем и ночью. И когда она спит — уму непостижимо», — закончил свой «стишок» Андрей Горюнов. И внезапно добавил: — Вот тебе и Анна Каренина!
Андрей Горюнов сочинил и еще несколько «стишков», я читал их в записи Петра Шевченкова. Но содержание их выветрилось из моей памяти.
Андрей Горюнов зашел однажды ко мне в школу. В это время у меня был Филимон. Мы попросили Андрея посидеть с нами и в два голоса стали расспрашивать, каким образом удалось ему достать целый вагон пшеницы, достать без копейки денег.
— Да какой же может быть образ? — ответил Андрей. — Просто напал случайно на таких людей, которые помогли мне.
Этот ответ нас не удовлетворил. Нам хотелось знать все подробности. И Андрей рассказал, как жил десять дней в Курске на вокзале, как ежедневно обивал пороги Курского губпродкома, как по целым дням сидел там в коридоре, ожидая нужного ему начальника, и, наконец, как разговаривал с разными начальниками.
Но что бы ни говорили они и как бы ни говорили — жестко или мягко, сурово или не сурово, — результат был один и тот же.
— Уезжай ты отсюда немедленно, — советовали губпродкомовцы. — Ничего у тебя не выйдет: мы не в силах выполнить даже те наряды на хлеб, которые получаем из центра, от правительства. А ты хочешь, чтобы мы посылали хлеб целыми вагонами в твое Оселье! Да нет у нас такого права! Понимаешь, нет! И хлеба тоже нет. Так что уезжай!..
Андрей и сам уже решил, что уедет, хотя еще и раздумывал, куда лучше ехать — домой или попытать счастья в другой губернии.
Но когда Горюнов уходил из губпродкома, у выхода его остановили два молодых человека.
— Ты что здесь шатаешься вот уж сколько дней?.. Что тебе надо? — спросил один из них.
И Андрей подробно рассказал, зачем он «шатается». Выслушав его, один из молодых людей сказал, обращаясь ко второму:
— Может, попытаемся помочь ему?
— Ну что ж, давай попытаемся, — ответил второй.
И они условились с Горюновым, куда и когда тот должен прийти за ответом.
Не вдаваясь в подробности рассказа Горюнова — тем более что подробности эти почти совсем улетучились из памяти, — я могу лишь сказать: в конце концов Курский губпродком решил дать Горюнову для голодающих крестьян деревни Оселье вагон пшеницы. Пшеницу отправили наложенным платежом: оплатить стоимость ее должны были получатели на станции Павлиново.
Выписали и выдали на руки Андрею соответствующие документы на пшеницу — документы вполне законные, и Андрей, самый счастливый на свете человек, каким он считал себя в ту пору, уехал из Курска, сопровождая драгоценный груз и зорко охраняя его в пути.
— Кто же те молодые люди, с которыми ты встретился? — допытывались у Андрея мы с Филимоном. — Почему губпродком сначала не давал хлеба, а потом дал? Что сделали эти два молодых человека, которых ты встретил?
— Что и как они сделали, — отвечал Андрей, — я не знаю. А кто они такие, я и сам поинтересовался спросить у них. Они ответили: мы — анархисты… Партия такая — анархисты, — пояснил наш собеседник, помолчав немного. — От людей я слышал потом, что эти самые анархисты в иных местах очень вредят Советской власти. Только был я, ребята, в таком положении, что хоть в петлю полезай, — как бы оправдываясь, продолжал Андрей. — И хлеб готов был взять не только из рук анархиста, а взял бы его даже из рук самого антихриста…
После ухода Андрея Горюнова Филимон сказал мне:
— А почему бы не поехать за хлебом нам с тобой? Ей-богу, привезем! Уж раз мало что понимающий, неграмотный Андрей Горюнов сумел привезти, то мы и подавно не вернемся с пустыми руками. Я, ты знаешь, военный моряк. И характер у меня настойчивый. Что хочешь выпрошу. Тебе даже и делать ничего не придется. Ты, как более знающий, будешь только указывать, куда идти и у кого просить. А там уж дело мое… «Приговор» нам дадут глотовцы. Ну а когда придет вагон с зерном, то и для меня можно будет сколько-нибудь отсыпать. А то совсем плохо дома… Ну, так как?
Сразу же почему-то мне вспомнилась Христина. В самом деле, думал я про себя, хорошо, если бы вагон с хлебом уже стоял на станции Павлиново, поджидая получателей. Тогда и она посмотрела бы на меня по-иному. «Ах, вот он какой! — наверно, подумала бы. — А мне-то раньше казалось совсем другое»… Сколько похвал я получил бы от своих однодеревенцев, сколько разговоров было бы обо мне! Он, мол, спас родную деревню от бесхлебья, от голода. Вот это парень!
Наверно, был я в ту пору несколько тщеславным, поэтому и думал прежде всего, как меня станут расхваливать, любоваться мною. Однако Филимону я ответил весьма сдержанно:
— Тут надо все хорошенько обдумать, обсудить. Нельзя же так сразу, с бухты-барахты…
Сколько бы раз после этого разговора я ни встречался с Филимоном, тот всегда возобновлял его, приводил все новые доказательства, сводившиеся к одному и тому же, а именно, что поездка наша будет вполне успешной.
Наконец я дал согласие. Согласился не потому, что был твердо уверен в успехе задуманного нами дела. Нет, твердой уверенности не было. Но, решив попробовать, я в то же время считал: а в самом деле, может, и выйдет что? Чем черт не шутит…
Наталья Сергеевна, которой я под большим секретом рассказал о предполагаемом путешествии и о целях его, согласилась позаниматься с моими учениками дней десять, пока я буду в отлучке. Я серьезно думал, что десять дней будет вполне достаточно.
Затем я встретился с Филимоном.
— Послушай, Филимон, как нам надо поступить, — начал я и стал излагать свой план. — О нашей поездке никто, решительно никто не должен знать. Так что предупреди своих, чтоб не проговорились. Я, со своей стороны, сделал то же самое. А с учительницей договорился и об этом, и обо всем другом. С глотовских либо с других мужиков собирать деньги на хлеб мы не будем. Потому что, если соберем и если поездка окажется безуспешной, нас с тобой проклянут: «Вот, мол, проходимцы какие, растранжирили крестьянские денежки, а привезти ничего не привезли. Бить таких надо!» Мы будем добиваться, чтобы хлеб отправили наложенным платежом, как это было у Горюнова. А поедем на свои деньги. У меня есть рублей триста, и у тебя, наверное, сколько-нибудь найдется.
— У меня, — отозвался Филимон, — наберется рублей триста пятьдесят…
— Ну вот видишь… На поездку вполне достаточно.
Шестьсот пятьдесят рублей — деньги по тому времени небольшие. И залежались они у нас потому, что купить на них в нашей местности было ничего нельзя: на деньги нигде ничего не продавалось. Но на поездку, повторяю, их было достаточно.
Я сказал еще Филимону, что «приговор», написанный от имени крестьян деревни Глотовки, дающий нам полномочие ехать за хлебом, будет у меня через несколько дней, но знать о нем никто, кроме нас двоих да еще одного человека, не должен.
С «приговором» я, каюсь, немного схитрил: написал его сам. А один из работников волисполкома правильность написанного удостоверил своей подписью и волисполкомовской печатью. Он тоже пообещал, что никому не скажет, куда и зачем я поехал.
С таким «приговором» уже можно было ехать. Но от знающих людей стало известно, что «приговор» намного действенней, если на нем, кроме волостной печати, поставить еще печать уездного продовольственного комитета. Вот почему я срочно отправился в Ельню.
Уездный продовольственный комитет (упродком) по моей просьбе и на основании того, что волисполком уже удостоверил все, что следует, сделал надпись на «приговоре» и от своего имени. Содержание ее было такое, что деревня Глотовка действительно остро нуждается в хлебе и что «упродком просит все учреждения и организации оказывать уполномоченным гражданам деревни Глотовки полное содействие при выполнении ими порученного им дела».
Под припиской стояли подписи председателя и секретаря упродкома, а также круглая печать этого учреждения.
Теперь было все, что надо. Можно выезжать хоть завтра.
В самом конце марта вечером Филимон пришел ко мне домой. Я быстро собрался, и мы пешком отправились на станцию Павлиново. Отправились уже совсем-совсем в потемках, чтобы ни одна душа не заприметила, что мы вдвоем куда-то пошли из деревни.
Филимон был одет в свою обычную морскую форму. Моя экипировка — несколько иная: сапоги с вправленными в них брюками, рубашка с закрытым воротом; прямо на рубашку (пиджака у меня не было) я надел старенькое драповое демисезонное пальтишко с двумя большими накладными карманами. На голове новенькая солдатская фуражка защитного цвета. Единственным недостатком этого головного убора было то, что он едва держался на макушке и при малейшем ветре я должен был поддерживать его за козырек, чтобы он не очутился в канаве или в луже.
Дни в это время стояли теплые и ясные. Снег быстро таял, дороги почернели, и по ним, то вдоль, то пересекая их, днем весело журчали ручейки, сверкая под солнцем. В некоторых местах, особенно в низинах, темнели большие лужи. Но снегу лежало еще много, и проталины можно было заприметить разве только на пригорках.
К вечеру, однако, подморозило. Ручейки смолкли, застыли. И дорога как бы подсохла. Поэтому идти нам с Филимоном было относительно легко. Правда, в иных местах мешали лужи, то и дело встречавшиеся на дороге. Тонкий ледок, образовавшийся к ночи, легко ломался под ногами, и, чтобы не попасть в воду, приходилось обходить лужи по целине. Снег сверху тоже подмерз, и ледяная корка его кое-где выдерживала нас. Но чаще всего ноги проваливались до самой земли, попадали в скопившуюся под снегом воду. И очень скоро холодная вода хлюпала и в Филимоновых ботинках, и в моих сапогах. И шли мы с каким-то неприятным ощущением мокрого, пронизывающего насквозь холода.
Поезд должен был прибыть в Павлиново ровно в два часа ночи. Но на станции нас предупредили, что он опаздывает часа на четыре, а может, и больше.
Узнав об этом, мы немедленно ушли из холодного, промозглого помещения станции в надежде отыскать какое-либо теплое местечко, где можно хоть чуточку обсушиться и согреться, ибо промерзли мы очень. Но куда пойдешь поздней ночью? В какую дверь постучишься?
Нам, однако, очень и очень повезло.
В то время в Павлинове еще сохранились две чайные, которые содержались частными лицами. Чем торговали в этих чайных, представить себе довольно трудно, так как не было ни сахару, ни чаю — ничего, что водилось в чайных раньше. Но они все-таки существовали, и одна из них, к нашей великой радости, оказалась открытой.
Мы вошли в совершенно пустой зал, освещенный тусклой керосиновой лампой, подвешенной к потолку. В углу сразу же заприметили большой куб, то есть кипятильник, обложенный кирпичом, с железной трубой, которая шла вверх — от топки к потолку. Куб, точнее кирпичи, которыми он был обложен, не успели еще остыть. На него-то мы и взобрались, как на печку, и сидели там, обхватив трубу руками, чтобы не упасть. Конечно, мы предварительно сняли обувь, вылили из нее воду и развесили возле куба для просушки — я свои портянки, а Филимон — носки. Зрелище было «то самое…».
Поезд пришел на рассвете. Мы купили билеты до станции Курск и довольно легко вошли в вагон: в нем было хоть и людно, но все же не очень тесно. Я даже обнаружил, что одна, самая верхняя (багажная) полка никем не занята, и сразу же занял ее. Никакого груза у нас с Филимоном не было, если не считать обыкновенного мешка, который я взял из дому. Мать дала мне в дорогу несколько лепешек, испеченных неизвестно из чего, а также полотенце-рушник с вышитыми на концах узорами. Много лет спустя, наверное, именно о таком рушнике написали чудесную песню украинский композитор Майборода и ныне покойный поэт Андрей Малышко. Эта песня всегда берет меня за сердце, и я всегда вспоминаю о рушнике, который мать дала мне тогда в дорогу, и, конечно, о матери…
Оставив свой «багаж» на верхней полке, я решил выйти на площадку вагона, чтоб взглянуть на удаляющееся Павлиново. Мы ехали в вагоне третьего класса, где не было тамбура. Вместо него — открытая площадка, обнесенная невысокой железной решеткой. Я подошел к решетке и, взявшись за нее, нагнулся и посмотрел назад, чтобы полюбопытствовать, далеко ли осталась наша станция. В этот самый миг налетел ветер, и моя новенькая фуражка покатилась под откос. С горьким изумлением я следил, как она скатывалась все ниже и ниже и наконец остановилась.
«Не к добру», — подумалось мне, и, сильно огорченный, я вернулся в вагон. Залез на свою верхнюю полку, подложил под голову свернутый в трубку мешок и, убаюкиваемый мерным стуком колес, заснул.
Вечером мы приехали на станцию Горбачево. Здесь пересадка на поезд, идущий в сторону Курска. Но когда пойдет этот поезд, никто, решительно никто (даже начальник станции) не знал.
А пока суд да дело, мы с Филимоном ходили взад и вперед по перрону и спрашивали всех, кого только можно, нет ли, мол, лишней продажной шапки? Без шапки мне с непривычки было и холодно и стыдно: еще не сошел снег, к вечеру опять подморозило, подул резкий холодный ветер, а я путешествую, словно в жаркий июльский полдень.
На вопрос о лишней продажной шапке иные просто не обращали внимания, будто и не слышали, иные только посмеивались в ответ, отпуская какую-либо шуточку. А один из спрошенных нами грубо огрызнулся:
— Да вы что — дураки какие или сумасшедшие?! Кто же берет в дорогу лишнюю шапку?..
Это было справедливо.
И все-таки лишняя продажная шапка нашлась. Очень возможно, что принес ее какой-нибудь местный житель, услышавший, как мы спрашивали всех о шапке.
— Вот берите, — сказал он, — всего пять рублей прошу…
Шапка, которую нам предлагали, когда-то, несомненно, была хорошей. Верх из дорогого меха, ну и подкладка тоже была поставлена отменная. Однако шапку так заносили, так истрепали, истерли, так захватали руками, что от меха остались лишь редкие островки. А о подкладке и говорить нечего: из нее, порванной во многих местах, то там, то здесь вылезали какие-то неопределенного цвета хлопья.
Но шапку все же пришлось купить. Я надел ее, и сразу стало теплей и уютней.
Был уже поздний вечер, когда скопившиеся на станции Горбачево пассажиры внезапно узнали, что в курском направлении вот-вот должен отправиться неизвестно откуда взявшийся поезд. Правда, поезд не пассажирский, он состоял из товарного порожняка, но какая разница? И за такой спасибо.
Мы вместе со всеми побежали искать этот поезд, стоящий где-то на запасном пути. А найдя его и удостоверившись, что это тот самый, немедленно кинулись к ближайшему вагону, двери которого, кстати сказать, были раздвинуты во всю ширину — как бы специально для нас.
— Хоть до Орла, может, доедем, — бросил я на ходу Филимону. — И то хорошо было бы…
В вагоне, в который мы попали, было абсолютно темно. Ни спичек, ни тем более фонарика ни у кого не оказалось. Поэтому «осваивать» вагон пришлось ощупью. Постепенно мы установили, что в вагоне совсем недавно везли скот, скорее всего коров, и поэтому пол вагона довольно густо устлан соломой, которую не успели убрать. Сперва многие пассажиры обрадовались: ведь лежать на соломе гораздо теплей, чем на голом полу. Но радость оказалась преждевременной: очень скоро выяснилось, что и под соломой, и поверх нее лежат кучи навоза и их довольно много. Правда, навоз малость подмерзший, но все же ложиться на эту солому — штука не особенно приятная. Другого выхода, однако, не было, и все начали устраиваться как кто сумеет.
Мы с Филимоном захватили место у самой стены, где навозных куч будто бы не предвиделось, и легли, плотно прижавшись друг к другу, чтобы было теплей.
Поезд шел невероятно медленно, он еле-еле тянулся. Останавливался часто и подолгу стоял и на станциях, и просто где придется. Между тем мы начинали буквально замерзать: очевидно, ночью мороз ударил сильный. Едва тот бок, на котором я лежал, успевал немного согреться, как другой бок и спина начинали мерзнуть. Надо было непременно поворачиваться и менять положение. То же происходило и с Филимоном. Так и вертелись мы всю ночь и не могли не только заснуть, но даже подремать хоть несколько минут.
До Орла ехали более полусуток, а потом недалеко от этого города поезд остановился на какой-то небольшой станции, и нам совершенно неожиданно объявили, что дальше он не пойдет.
Ничего больше не оставалось делать, как покинуть грязный, «скотский», холодный вагон. Но от этого положение наше не улучшилось: ждать другого поезда пришлось почти что прямо в поле; народу скопилось так много, что войти в помещение станции можно было с большим трудом.
Прошло несколько поездов, но ни на один из них мы не попали: тут и бравый моряк оказался бессильным.
Мы смогли уехать лишь через сутки. Но, боже мой, что это был за поезд! Каждое место в нем пассажирам приходилось брать едва ли не с бою. Какой вагон ни возьми, он был так набит народом, в нем было так тесно, что это совершенно точно, без всякого преувеличения, определялось известным выражением «как сельди в бочке».
До отказа набиты людьми были и тамбуры вагонов. Однако добраться даже до тамбура оказалось совершенно невозможно потому, что заняты все подножки, и те, кто ехал на них, не очень-то дружелюбно относились к новичкам: их просто не хотели пропускать в вагон. Многие ехали, стоя на буферах и держась за что придется. Пассажиры разместились и на крышах вагонов. Одни из них ехали сидя, другие лежа. Заметил я едущих и на тендере, и даже на самом паровозе. Последние стояли по правой и левой сторонам паровозного котла, где обычно бывает узкая площадка, ограниченная по краям железной оградой. Вот они и разместились на этой площадке и ехали стоя, ухватившись руками за верх ограды. Я просто ужаснулся, подумав, что от паровозного котла на них, наверно, пышет жаром и в то же время при движении поезда их с ног до головы обдает резким, холодным ветром. Как же они едут? А вот едут же.
Совершенно не помню, каким образом нам удалось попасть в этот столь населенный поезд и как мы ехали. В памяти остался лишь скандал, разыгравшийся по случаю того, что несколько пассажиров заняли уборную и закрылись в ней изнутри. Они никого туда не пускали. Вот тут-то начались крик и дикая ругань. Стучали кулаками и ногами в дверь, чтобы открыть ее или даже взломать.
В Курск мы приехали утром. Нас встретило приветливое курское солнце и чистое безоблачное небо. Снегу здесь уже нигде не было, и день обещал быть теплым. Нам посчастливилось достать где-то по куску черствого хлеба. Мы жадно ели его, запивая вокзальным кипятком. И были весьма довольны и завтраком этим, и тем, что наконец-то находимся у цели, до которой добирались с таким трудом.
Расспросив, как лучше пройти в город, мы с Филимоном отправились туда.
В то время курский вокзал отстоял версты на две, на три от города и соединялся с ним шоссе, вымощенным булыжником. Шоссе, видимо, давно не ремонтировали. То там, то здесь виднелись большие и малые выбоины, в иных местах камни выперло кверху, другие, наоборот, чрезмерно осели. Идти по такому шоссе было настоящим мучением: ступни все время как бы выламывались, и ноги долго потом болели, хотя в ту пору ходить я мог подолгу и дороги мне были знакомы всякие.
Оказалось, что в город мы пришли зря: день был воскресный (о чем мы не подумали), и в губпродкоме ни души. Чтобы убить время, пошли бродить по Курску. Ходили, останавливались, рассматривали все, что могло показаться интересным, сидели, отдыхая, на случайных скамейках или прямо на каком-либо крыльце. А про себя все время думали: не подвернется ли какое-либо заведение, где мы можем хоть немного поесть. Голод не переставал напоминать о себе. Но никакого такого заведения не подворачивалось. И когда, не выдержав, Филимон спросил о нем у одного из прохожих, тот безнадежно махнул рукой:
— Нет, этого вы тут не найдете. Так что и не пытайтесь.
Вечером вернулись на вокзал, чтобы переночевать там. Иного пристанища для нас в Курске никто не приготовил. Но мы явно опоздали.
В наши дни трудно даже вообразить ту картину, которая предстала перед нами на вокзале. Все, абсолютно все было занято людьми: все диваны, все скамейки и стулья, подоконники, словом, все-все, где можно хоть как-нибудь примоститься. На полу люди лежали едва ли не друг на друге — до того было тесно. Пройти через зал позволяла лишь узкая «тропиночка», проложенная меж лежащими с обеих сторон людьми. Но и через эту «тропиночку», смотришь, протянулись чьи-либо ноги или руки. Между тем через зал всю ночь ходили то железнодорожники, то сами же обитатели вокзала. И если кто-либо наступал тебе на руки или на ноги, даже на голову, жаловаться было некому.
Кое-как улеглись на полу и мы с Филимоном, но удалось нам это сделать лишь у самых дверей, ведущих на перрон. Нас все время обдавало холодом, так как открывались и закрывались двери почти непрерывно. Те же двери били прямо по нам, если их распахивали слишком широко. Однако мы не знали еще одного мучения, которое пришлось вскоре испытать.
Часов около пяти утра, когда солнце еще и не думало всходить, всех обитателей вокзала попросили выйти: настало время уборки.
Покинуть теплое, даже душное от множества людей помещение и сразу очутиться на морозе было просто страшно. А по ночам морозы в Курске прокидывались порядочные, хотя снег давным-давно растаял.
Чтобы согреться, мы с Филимоном пробовали бегать по платформе взад и вперед, танцевать какие-то дикие танцы и просто прыгать, бороться друг с другом. Но это помогало лишь относительно. А между тем уборка вокзала продолжалась не менее трех-четырех часов!
Но, говорит пословица, нет худа без добра. Нашлось добро и здесь. Да еще какое! На двух подводах к вокзалу привезли хлеб, и на одной из платформ, прямо с воза, начали продавать его. Конечно, удовлетворить всех людей, которые скопились на курском вокзале, было невозможно. Но все же многие, стоявшие в длинной очереди впереди, сумели запастись хлебом. Повезло и нам: мы оказались обладателями сразу двух буханок теплого еще хлеба! В последующие дни мы тоже не зевали, и нам хоть и не каждое утро, но все-таки удавалось пополнять свои хлебные ресурсы.
Мы провели на курском вокзале пять ночей, и все они были такими же, как и первая, если не хуже. Мы не только не могли за ночь хоть немного выспаться, отдохнуть, но, казалось, еще больше уставали.
Только всего один раз нам удалось провести ночь «по-царски». Мы ловко воспользовались прилавком, на котором днем обычно были разложены газеты, журналы, брошюры. Когда же в одиннадцатом часу вечера (мы ждали и следили за этим, не спуская глаз!) продавец, убрав всю литературу в шкаф, собрался домой, мы сразу же шмыгнули под прилавок и растянулись там. Правда, под прилавком было пыльно и грязно, но все же роскошно: нас не раздражал яркий электрический свет, который всю ночь горел на вокзале и прямо бил в глаза, никто не требовал, чтобы мы подвинулись, потеснились, никто не наступал нам ни на руки, ни на ноги. Словом, было хорошо.
Поблаженствовать под прилавком, однако, довелось нам всего один раз. В последующие вечера «спальные места» под прилавком неизменно ускользали от нас: их всегда занимал кто-либо другой.
Сколько раз мы ни меряли разбитое булыжное шоссе, ведущее от вокзала в город, сколько раз ни разговаривали с работниками Курского губпродкома, результат был всегда один и тот же: нам отвечали — нет и нет!
Казалось, все ясно. Тем не менее мы продолжали ходить в губпродком, серьезно думая, что каждый раз попадаем не к тем людям, к которым следовало бы, что, наверно, в губпродкоме есть другие работники, которые непременно помогут. В поисках этих других мы и продолжали свои хождения. Наконец попали к самому главному — председателю губпродкома. И тот сказал решительно и твердо:
— Ребята, ходите вы совершенно напрасно: нет у нас никакого хлеба. А если и появится, все равно мы не дадим вам ни пуда. Весь хлеб мы обязаны отправлять в центр: в городах люди голодают гораздо больше, чем в вашей деревне. Поймите, что выделить для вас губпродком ничего не может ни сейчас, ни после…
И мы на этот раз поняли: из Курска надо уезжать. Но куда? Возвращаться домой стыдно. Мы хоть и не обещали, что привезем хлеб, все же не избежать нам самых ядовитых насмешек и даже издевательств, если вернемся ни с чем. Поэтому мы с Филимоном и надумали податься в какую-либо другую губернию. А вот в какую именно, пока не договорились.
Мы так измотались, так измучились и от бесприютности, и от недоедания, и от недосыпания, что, выйдя из губпродкома, прямо на улице сели на что пришлось, не в силах добраться даже до своей «резиденции», до вокзала. Долго сидели молча. Потом я, как более знающий — так не раз называл меня Филимон, — сказал:
— Прежде чем ехать в другой город, надо обязательно отдохнуть, выспаться. Иначе не выдержим… — Сделав такое предварение, я продолжал: — В каждом губернском городе — и в Курске, конечно, тоже — есть гостиницы. Давай попробуем снять номер на одни сутки — это нас не разорит.
Филимон нашел мое предложение разумным, и мы пошли по гостиницам. Обошли все до одной (в Курске их было три или четыре), и всюду решительный, обескураживающий отказ:
— Ни одного свободного номера…
Из последней гостиницы мы вышли чуть не плача. От усталости ноги отказывались держать нас в буквальном смысле слова. И в полном изнеможении мы уселись у входа в гостиницу на невысоком каменном крыльце.
До захода солнца оставалось не более часа. Немного отдохнув, мы встали с крыльца: хочешь не хочешь, а надо идти на вокзал, больше некуда. Но тут Филимон заметил объявление, висевшее на стене справа от входных дверей гостиницы.
— Посмотри-ка, — сказал он с некоторой загадочностью.
Я подошел ближе и на большом белом листе бумаги прочел:
«Здесь, в комнате номер восемнадцать, помещается группа анархистов. Всех, интересующихся анархизмом, просим заходить».
— Ну и что? — обернулся я к Филимону.
— Как что? — отозвался тот. — Можно зайти к ним.
— А зачем заходить-то? Надеешься, что анархисты помогут тебе, как Андрею Босяку? Это напрасно. Ничем они нам не помогут. Да и Андрею помогли не они, не анархисты. Андрей что-то спутал, чего-то не понял.
— Ну а все-таки, давай зайдем, — настаивал Филимон.
— Зачем же, зачем?
— Ну просто так… Посмотрим, поинтересуемся, — не отставал мой спутник. — Сделай ради меня…
— Черт с тобой! — рассердился я. — Зайдем, коль уж так понадобилось…
И мы вернулись в гостиницу.
Номер, который занимала «группа анархистов», был заурядным номером провинциальной гостиницы. Меблировка его самая непритязательная: узкая железная кровать, наполовину загороженная ширмой; небольшой диванчик с точеными ножками; возле него овальной формы стол и у стола несколько венских стульев; на стене у самой двери рукомойник, а под ним табуретка со стоящим на ней эмалированным тазом.
Но прежде всего мне бросился в глаза довольно большой продолговатый стол, поставленный наискось в углу комнаты. На столе были разложены какие-то книжечки, брошюрки, листовки. За ним стояла молодая, лет тридцати, женщина, в обязанность которой входило, по-видимому, продавать эту не очень-то привлекательную литературу. Я почему-то сразу же решил, что это и есть хозяйка комнаты.
Возле стола собралась небольшая группа людей — человека четыре или пять. Они брали в руки книжечки и брошюрки, стоя перелистывали их и потом клали обратно. А покупать ничего не покупали.
Войдя в восемнадцатый номер и поздоровавшись со всеми общим поклоном, мы с Филимоном тоже направились к столу с литературой, стали перебирать книжечки и брошюрки, делая вид, что интересуемся…
Но вот хозяйка комнаты, обращаясь ко всем присутствующим, неожиданно сказала:
— Товарищи, на сегодня уже хватит: день кончается, и я прошу вас покинуть эту комнату… Надо же и мне отдохнуть.
Стоявшие у стола один за другим направились к выходу. В комнате осталась только хозяйка и с ней мужчина примерно ее возраста. Остались и мы с Филимоном.
Мужчина с некоторым удивлением взглянул на нас и, указывая на женщину, начал объяснять:
— Это моя жена. И я, и она живем здесь. А вы почему не ушли со всеми? Вам что-нибудь нужно?
Филимон подошел к нему вплотную и быстро-быстро стал рассказывать, кто мы такие, зачем приехали в Курск и какая постигла нас неудача.
Я стоял в некотором отдалении от говоривших и старался ни на кого не глядеть. Мне было мучительно стыдно…
Выслушав Филимона, мужчина сказал:
— Но при чем же здесь мы? Помочь вам ничем не можем…
— Я знаю, что не можете, — снова начал Филимон. — Разрешите хотя бы только пе-ереночевать у вас. — На слове «переночевать» Филимон почему-то заикнулся и едва выговорил его.
Наступило неловкое молчание. Муж и жена переглянулись. Они словно спрашивали друг у друга, как поступить. И жена сказала:
— Ну что ж, переночевать, пожалуй, можно… Но где же вы ляжете? Кровать у нас одна, на ней спим мы с мужем. А на этом диванчике вряд ли вы поместитесь.
— Ничего, поместимся как-нибудь, — перебил ее Филимон. — Стулья подставим, если надо. А то просто на полу ляжем. Это все-таки во много раз лучше, чем на вокзале.
Наступили уже сумерки. Подвешенная под потолком, вспыхнула тусклая электрическая лампочка. Мы сидели с Филимоном на «своем» диване. Говорить с хозяевами было не о чем. Перекидывались отдельными, ничего не значащими фразами и словами, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет лечь спать.
Но перед тем как ложиться, хозяин пригласил нас поужинать с ними. Ужин был крайне бедный; каждый получил кусок хлеба, отрезанный хозяйкой, и стакан кипятку, подслащенного таблеткой сахарина. Однако мы были благодарны и за это, потому что у нас с Филимоном в этот вечер не предполагалось даже такого ужина.
Филимон был ниже меня ростом, и потому он улегся на диване. Для меня диван был чересчур коротким, и я поместился на стульях, придвинутых к нему. Под голову положил свой неизменный мешок, свернутый в трубку.
Через минуту Филимон уже спал. А я, несмотря на крайнюю усталость, заснуть никак не мог. Все думал и передумывал, куда направиться завтра.
В кармане моего пальто лежала записная книжка-календарь. В книжку была вклеена карта России. Этой многоцветной картой я пользовался много раз и знал всю почти наизусть. Я очень ясно представлял ее и теперь, когда лежал, растянувшись на четырех стульях, видел, где расположена та или иная губерния и в какой окраске дана она на карте. Я видел и черные кружочки губернских городов, помнил названия этих городов. Так куда же все-таки податься, в какие места поехать?
Прежде всего я подумал об Украине: она совсем рядом, до нее рукой подать. Но Украиной в то время управляла так называемая Центральная рада, не признававшая Советской власти и относившаяся к ней крайне враждебно. Кроме того, многие районы были оккупированы немецкими войсками. Значит, ехать на Украину никак нельзя.
Другим хлебным местом, куда можно было ехать, я считал Область войска Донского, центром которой на моей карте значился город Новочеркасск. Мне кто-то рассказывал об этой области, что земля там на редкость урожайная и что хлеба девать некуда. Это меня и соблазнило больше всего. Про себя решил: поедем в Новочеркасск, только в Новочеркасск, и никуда больше!
Если бы у меня тогда было хоть сколько-нибудь правильное представление о событиях, происшедших там совсем недавно, я наверняка отказался бы от поездки в Новочеркасск. Но я ничего как следует не знал. Не знал даже о том, что города Ростов-на-Дону, Новочеркасск и другие Красная Армия освободила лишь около месяца тому назад и что до этого они находились в руках генерала Каледина и верных ему белоказачьих воинских частей.
Впрочем, нет. О Каледине я что-то читал в газетах, но не придал этому большого значения. Главным и решающим для меня был тот факт, что раз в Новочеркасске Советская власть, стало быть, все в порядке и туда вполне можно ехать без всяких опасений.
Утром, когда мы собирались уходить, хозяйка, указывая на уже знакомый стол с литературой, сказала:
— Может, возьмете что-нибудь?.. Право же, возьмите, почитаете в дороге…
Отказаться было никак нельзя, неудобно.
Я выбрал две брошюрки. Одна, кажется, называлась «Кто такие анархисты», в другой что-то рассказывалось о Бакунине. Филимон тоже взял для себя такие же две брошюрки, как и я. Все это стоило буквально копейки, и наш бюджет вряд ли пострадал от покупки. Всю эту печатную бумагу я положил в свой мешок, и мы, поблагодарив хозяев за ночлег, отправились на вокзал.
По дороге я подробно рассказал Филимону то, что надумал относительно дальнейшего нашего путешествия. Он согласился со мной.
— Ну что ж, поедем в Новочеркасск, — сказал он.
На этот раз нам здорово повезло. Мы легко купили билеты и легко сели на поезд: не было обычной в то время давки и тесноты. Ехали мы через Воронеж и утром на третьи сутки были уже в Новочеркасске.
Оказалось, что я, хотя Филимон и считал меня более знающим, в данном случае не знал ровным счетом ничего. И в Новочеркасск мы поэтому приехали совершенно зря. Здесь, как нам объяснили, продовольственного комитета нет, как равно нет и других подобных учреждений. Все это теперь в Ростове, который стал столицей недавно созданной Донской советской республики.
— Вот туда вам и следует обратиться, — посоветовал один из жителей Новочеркасска.
Мне было стыдно, что я так опростоволосился. Ведь мы могли доехать до Ростова тем же поездом, с которого только что сошли здесь. А теперь, попусту теряя время, приходится ждать другого поезда на Ростов. Когда будет этот другой поезд, сказать никто не мог.
Мы пошли бродить по Новочеркасску. Город показался мне тихим, мирным и малолюдным. Прохожие встречались не часто, а едущих по улице я, кажется, и совсем не видел. Трудно было поверить, что именно здесь, притом совсем недавно, Красная Армия вела жестокие бои с калединцами.
Очень запомнилось, как на деревянном крылечке своего дома сидел парень, по всей видимости, мой ровесник, и играл на мандолине вальс «Над волнами». Этот вальс я хорошо знал и любил его. Его часто — и тоже на мандолине — играла учительница Глотовской школы Наталья Сергеевна. Наверно, поэтому мне стало невероятно грустно и даже больно, когда я услышал «Над волнами» в Новочеркасске — в городе чужом и незнакомом. Вот он сидит, думал я о парне с мандолиной, да вальсы играет. И ничего ему не надо. Он дома, и все у него есть… А я как проклятый скитаюсь по чужим краям, бесприютный, голодный и никому здесь не нужный…
До слез жалко мне стало и себя самого, и Филимона.
На какой-то улице мы зашли в чайную. К большому нашему удивлению, нам подали не только самый настоящий чай с самым настоящим сахаром, но еще и белый хлеб и даже колбасу — по полфунта на брата. Мы жадно набросились и на еду, и на чай, словно боясь, что все это могут отобрать, что все это не реальность, а какое-то сновидение, которое вот-вот исчезнет. Но все оказалось всамделишным, реальным. А я подумал: «Нет, кажется, не зря мы приехали в этот край. Тут, видать, действительно хлеба много».
Уехать из Новочеркасска в Ростов мы смогли только утром следующего дня: отправлялся целый состав порожняка, и мы с Филимоном забрались в один из товарных вагонов, двери которого с одной и с другой стороны были открыты настежь. Совсем уже рассвело, хотя солнце взойти еще не успело.
Мы сели в углу прямо на пол. Кроме нас, в вагоне никого не было. И это казалось необыкновенным: неужели мы одни займем целый вагон! Вот это здорово!..
Но когда поезд тронулся и стал набирать скорость, в вагон один за другим вскочили три человека. Одетые во что попало, они были вооружены: двое — винтовками, причем одна с примкнутым штыком, третий держал в руке наган. Все трое пьяны до омерзения. И ругались так, что непонятно было, почему под ними пол не провалится: от такой ругани он должен был провалиться.
Бандиты (а это скорее всего были именно бандиты) сразу же стали приставать к нам, недвусмысленно грозя застрелить нас, заколоть штыком и выбросить под откос на ходу… Они целились в нас из винтовок и нагана, пускали в ход штык, который почти прикасался то к моей груди, то к шее Филимона.
Мы не могли сопротивляться, поскольку никакого оружия не имели. Лишь пытались уговорить их: мол, что вы, ребята, пристаете к нам? Едем куда нам надо и не мешаем вам…
Однако бандиты не унимались. Тогда мы сказали:
— Ну что ж, если не хотите, чтобы мы ехали в одном с вами вагоне, то на следующей остановке мы перейдем в другой.
— Э, нет, так вашу растак! — закричали они. — Так мы и дали пересесть вам в другой вагон! Только попробуйте, сразу пулю в лоб получите!
И, встав у дверей вагона, они снова брали нас на прицел.
Иногда бандиты оставляли нас на несколько минут в покое. Это тогда, когда они принимались за самогон, который принесли с собой. Но после самогона опять брались за свое.
Это продолжалось всю дорогу — в течение трех или четырех часов. И я, и Филимон серьезно опасались, что живыми до Ростова не доедем. Действительно, они могли уничтожить нас любым способом, совершенно безнаказанно. И мы думали только об одном: «Скорее бы Ростов! Скорее бы Ростов!»
И с каким облегчением вздохнули мы, когда поезд подходил к Ростову и наши «спутники» один за другим на ходу спрыгивали из вагона! Это была такая радость, словно мы воскресли из мертвых.
В Ростове мы попали в Московский продовольственный комитет. Не знаю, почему он назывался московским. Может быть, потому, что был он здесь специальным представителем нашей столицы по продовольственным делам.
В коридорах комитета встретились с другими ходоками-уполномоченными, которые также приехали за хлебом, как и мы с Филимоном. И все из деревень нашей Смоленской губернии. Иные приехали вдвоем, иные втроем.
Член продовольственного комитета, с которым нам удалось поговорить, и обнадежил нас, и в то же время озадачил. Он сказал, что в Ростов по реке Дону идет баржа с хлебом — всего там тридцать пять тысяч пудов. Прибудет этот хлеб дня через три и весь предназначен к отправке в Смоленскую губернию.
— Так что, — продолжал член продовольственного комитета, — внесите в нашу кассу десять тысяч рублей, и мы один вагон запишем на ваше имя, для вашей деревни.
Мы, естественно, спросили, нельзя ли отправить «наш» вагон без денег — наложенным платежом, поскольку денег у нас сейчас нет и съездить за ними за три дня мы никак не успеем.
— Отправить наложенным платежом? — переспросил член комитета. — Что ж, это, пожалуй, возможно. Но возможно только в том случае, если будет что отправлять. Вы, наверно, видели, сколько людей приехало к нам из вашей губернии. И все за хлебом. За пять или шесть вагонов деньги уже внесены. А в последующие дни могут приехать другие уполномоченные — тоже с деньгами. Они тоже оплатят отправляемый хлеб. И на вашу долю, таким образом, ничего не останется. Тем более, — продолжал член комитета, — что для отдельных деревень мы можем дать не более десяти вагонов. Остальные же двадцать пять пойдут в адрес Смоленского губпродкома.
После этого разговора я с грустью записал в свою записную книжку: «Мы в Ростове. Хлеб есть, а денег нет. Как тут быть?..»
Вначале мы с Филимоном пытались занять десять тысяч рублей. Дело в том, что иные уполномоченные рассчитывали, что можно получить не один вагон, а два, и денег они привезли много. Но больше одного вагона никому не давали. Поэтому деньги оказались неиспользованными. Вот их-то мы и хотели взять в долг. Но нам никто не одолжил не только десяти тысяч, но, вероятно, не одолжил бы и десяти рублей. Оставалось одно: ждать и надеяться, что и на нашу долю вагон как-нибудь все же останется. Тем более и ждать-то недолго — всего три дня.
И мы ждали. Поселились, как и в. Курске, на вокзале. Питались хлебом, который иногда можно было купить с рук на базаре. Каждое утро наведывались в продовольственный комитет:
— Не пришла ли баржа?
Но баржа не пришла ни на третий, ни на четвертый, ни на пятый день. Не пришла и через неделю.
— Должна прийти, — уверяли в продовольственном комитете. — Где-то задержалась. Но придет, обязательно придет.
Но ждать вдвоем мы уже никак не могли: денег оставалось мало, мы хорошо понимали, что их хватит ненадолго, если один из нас не уедет, и притом как можно скорей.
Решили, что ехать должен я. Все же я был учителем, и меня ждали ученики. Наталья Сергеевна согласилась заниматься с ними дней десять, а прошло уже почти двадцать. Да на обратную дорогу еще дней пять, а то и все семь. Нет, надо уезжать сейчас же — тогда я успею хоть к закрытию школы на летние каникулы.
Надо сказать, что к подобному выводу пришли и другие группы ходоков-уполномоченных: оставляли в Ростове одного представителя, остальные должны были уезжать, чтобы, как они сами говорили, «не проедаться понапрасну».
Всего нас, собравшихся уезжать, было человек десять-одиннадцать. Но когда мы сошлись на вокзале, нас словно обухом по голове ударили, объявив, что обратный путь отрезан, в Новочеркасске Советская власть свергнута и город в руках белоказаков.
— А как же все-таки уехать? — расспрашивали мы железнодорожников.
Те отвечали:
— Для вас остался только один путь: из Ростова на юг — до узловой станции Кавказская. А оттуда есть дорога на Царицын, вот по ней и отправитесь…
Все это нам показалось диким и неприемлемым. Как это так: чтобы попасть домой, надо, оказывается, уехать от дома еще дальше! Да нет, не может этого быть! Наверно, есть какой-либо другой выход…
Станция Кавказская пугала нас еще и потому, что мы хорошо знали, как невероятно трудно было тогда ездить на поездах. И казалось, что если заедешь куда-то дальше Ростова, то оттуда уже и совсем не выберешься.
— Вот что, ребята, — неожиданно сказал один из собравшихся ехать, по фамилии, кажется, Смирнов. Он за свою жизнь побывал, видимо, во многих местах и знал такое, чего другие не знали. — Я предлагаю сейчас же пойти на пристань: если нельзя на поезде, уедем на пароходе или на барже какой. Доплывем куда следует, а там и на поезд пересядем. Ведь пароходы-то по реке Дону ходят, сам это видел…
Я усомнился в возможности такой поездки.
— Ведь река Дон, — сказал я, — проходит совсем недалеко от Новочеркасска, а там нас могут задержать и не пустить дальше.
— Задержать? — с некоторой иронией переспросил Смирнов. — Да на что же мы им, этим казакам? Мы — мужики, приезжали за хлебом, а теперь возвращаемся домой. Кому какое дело до этого, зачем нас задерживать? А река Дон, — добавил Смирнов уже как бы специально для меня, — далеко от Новочеркасска… Да вот пойдем на пристань, там все и выясним.
День был воскресный, в продовольственном комитете все закрыто, идти туда незачем. Поэтому на пристани собрались все — и те, что уезжали, и те, что оставались.
Пробыли мы на пристани почти до захода солнца. Сменяя друг друга, стояли в длинной очереди, ждали, когда откроется билетная касса. И все, кого мы ни спрашивали, уверяли, что пароходы вверх по Дону ходят, что и сегодня пароход должен пойти обязательно.
Но час проходил за часом, а касса не открывалась. И никто не мог объяснить почему: то ли потому, что сегодня нет парохода, то ли потому, что сообщение пароходное вообще прекратилось.
Народ, однако, продолжал ждать. И только к вечеру люди мало-помалу стали расходиться.
Наш Смирнов, который стал уже как бы вожаком всей группы, сказал:
— Я вот что предлагаю, ребята: давайте пойдем пешком. А пароход — черт его знает, когда он будет! Мы и так много времени потеряли зря. Надо идти. До Новочеркасска всего верст пятьдесят. Это мы одолеем быстро. Обойдем город стороной — ведь фронта же никакого нет! А там и к своим выйдем. Поедем уже на поезде.
Мужики почти сразу согласились. Согласились, несомненно, они потому, что хотелось всем как можно скорее попасть домой и вовсе не хотелось думать, что могут быть какие-то препятствия, которые помешают возвращению в родные места. Надо еще прибавить, что никто из нас не представлял себе сколько-нибудь реально той сложной обстановки, которая сложилась и складывалась на Дону. Конечно, наши представления и о гражданской войне были весьма поверхностны и наивны.
Мне тоже ничего не оставалось другого, как отправиться вместе со всеми. Ибо один, думалось мне, я просто пропаду, пропаду ни за что ни про что…
Остающиеся в Ростове ждать прибытия хлебной баржи проводили нас, уезжающих, а вернее уходящих пешком, до трамвайной остановки. Смирнов уже знал, каким номером трамвая следует воспользоваться, чтобы выехать за город к тому месту, откуда идет дорога в сторону Новочеркасска.
Я распрощался с Филимоном, со всеми остающимися и вошел в трамвай. Другие сделали то же самое.
Трамвай привез нас туда, где городская улица кончалась и сразу же начиналась степь. Не медля ни минуты, даже не оглянувшись на город, мы двинулись вперед по широкой, тихой и совершенно безлюдной степи. Солнце уже садилось, и Смирнов торопил:
— Прибавьте шагу, ребята, путь-то все-таки не близкий, и пройти его надо поскорее.
И мы убыстрили шаг.
Скоро стало темнеть, а потом и вовсе стемнело. Мы продолжали идти и за все время не встретили ни одного человека — ни пешего, ни конного. Но все чаще и чаще стали попадаться костры, горевшие в стороне от нашей дороги — то справа, то слева.
— Сеять выехали, — объяснял Смирнов. — Теперь небось ужин варят. Поедят и спать… А завтра с раннего утра за работу… Вот и у нас скоро сев начнется, — добавил он, помолчав. — Поскорее бы домой попасть…
Тихая, безмолвная степь, вечерние костры в степи, вокруг которых расположились невидимые нам пахари и сеятели, луна, низко нависшая над горизонтом, — от всего этого исходило какое-то особое успокоение. И никак не верилось, что где-то здесь, недалеко отсюда может идти война, могут греметь выстрелы, может проливаться кровь…
Мы уже порядочно устали, и надо бы отдохнуть, но Смирнов говорил:
— Рано, рано отдыхать. Хотя бы полдороги надо пройти, тогда и отдохнем.
И действительно, мы отмахали верст двадцать пять, когда увидели перед собой какое-то селение. То были, наверно, выселки, по-тамошнему — хутор из тридцати — сорока дворов.
— Вот тут попробуем и отдохнуть, — сказал Смирнов, — время, наверное, уже за полночь перевалило. Пора…
На хуторе, конечно, все давным-давно спали. Нигде ни огонька. Мы остановились у одного из домов, и Смирнов легонько постучал в окно. Через минуту окно открылось, выглянул, скорее всего, сам хозяин.
— Что вам надо? — недовольно спросил он, оглядев нашу «ватагу».
Все тот же Смирнов попросил:
— Если можно, дайте напиться. А потом посоветуйте, где мы смогли бы переночевать. — При этом он объяснил, кто мы и куда идем.
Хозяин отошел от окна и вскоре вернулся с ведром воды и ковшиком.
— Вот пейте, — сказал он, подавая ведро и ковшик Смирнову.
И ковшик заходил по рукам.
Когда все напились и Смирнов вернул ведро и ковшик хозяину, тот сказал:
— Ну и насчет ночлега не знаю. Во-он вас сколько! Такую ораву ночевать никто не пустит… Там, — он указал куда-то рукой, — лежит прошлогодняя солома. Забирайтесь в нее и ночуйте. Не замерзнете… — И он закрыл окно.
В соломе я сделал продолговатое углубление и лег в него, укрывшись тоже соломой. Незакрытым осталось только лицо. Вероятно, то же самое сделали и другие участники нашего похода. Спать было тепло, уютно, хорошо. Жаль только, что спали мы очень мало. Едва над горизонтом показалось солнце, Смирнов стал торопить:
— А ну, ребята, вставать пора! Пора отправляться дальше. Теперь и пройти осталось не так уж много…
Вылезать из теплой соломы никому не хотелось. Но пришлось.
Мы, пожалуй, не успели отойти от хутора и на версту, как вдруг увидели отряд конников — человек пятнадцать или двадцать, — который шел слева прямо на нас. Это было так неожиданно, что мы невольно остановились.
Подскакав к нам и еще не успев осадить коня, по-видимому, старшой казачьего разъезда закричал:
— Руки вверх!
Мы побросали на землю жалкие свои пожитки — кто узелок, кто кошель, сплетенный из лыка, а я свой мешок, свернутый в трубку, — и подняли руки. Казаки уже успели окружить нас со всех сторон, и старшой, пересыпая речь бранью, начал допрашивать:
— Кто такие? Почему шляетесь здесь?
Кто-то из мужиков стал было объяснять, как очутились мы в этих местах, но старшой не захотел слушать.
— Оружие есть? — оборвал он говорившего.
— Да какое у нас оружие? Мы за хлебом ехали, а не воевать…
— Молчать! — снова заорал старшой. — Вы арестованы!.. Всех вас под конвоем отправлю в станицу, а там уж знают, что с такими делать. — И, быстро назначив конвоира, он вместе с отрядом умчался в степь.
А мы, подняв свои пожитки, пошли туда, куда указал конвоир. Гнал он нас почему-то не по дороге, а прямиком, по степи. Нам это показалось подозрительным, и кто-то спросил у конвоира, почему гонит он нас не по дороге. Тот ответил, что так будет ближе и мы скорее дойдем до станицы.
Конвоир оказался словоохотливым и даже вроде доброжелательным. Он пытался успокоить нас и представить наше положение не таким уж трудным, каким оно казалось нам.
Пройдя верст пятнадцать, мы наконец вышли на дорогу, которая очень скоро привела нас в станицу. Сейчас я не помню названия ее, но помню, что показалась она бесконечно длинной. И мы прошли ее всю от начала до конца под пытливыми, а порой даже насмешливыми, но отнюдь не враждебными взглядами жителей станицы, многие из которых стояли возле своих домов.
Помню такой эпизод. Один из нас попросил конвоира остановиться.
— Очень пить хочу.
Конвоир согласился. И просивший обратился к стоящим на улице людям:
— Дайте, пожалуйста, воды, если можно.
Какая-то казачка быстро вошла в свой дом и столь же быстро вернулась, неся в одной руке ведро с водой, а в другой то ли кружку, то ли ковшик. Она поставила ведро на землю, вплотную подошла к нам.
— Пейте сколько хотите. Воды хватит, — добродушно сказала женщина.
Еще один из нас, видя такую отзывчивость, спросил, обращаясь ко всем, кто стоял недалеко от дороги:
— А нельзя ли купить молока? Голодный я, ничего не ел почти два дня…
— А почему же нельзя? — ответила другая казачка. И в один момент вынесла кринку молока.
Изголодавшийся мужик отдал ей деньги и тут же выпил всю кринку до дна.
Этот эпизод как бы подтвердил то, что говорил нам в дороге конвоир:
— Да чего вы боитесь? Ничего с вами не сделают. Просто проверят документы, расспросят, кто такие, и отпустят на все четыре стороны… Зачем вас держать в станице? Только обуза лишняя…
Надеясь, что нам «ничего не сделают», мы и продолжали свой путь по станице.
Конвоир пригнал нас к станичному управлению, находившемуся на самом краю станицы. Рядом с управлением стояло наглухо закрытое здание, похожее на большой амбар. А дальше за амбаром угадывался глубокий, но с пологими склонами овраг.
Вот здесь между амбаром и станичным управлением конвоир и остановил нас. Вооруженные казаки сразу окружили нашу группу. И мы тотчас поняли, что попали в лагерь самых злобных врагов своих.
— Зачем ты привел их сюда? — кричали они конвоиру. — Зачем они здесь? Гнал бы прямо в овраг, и мы быстро прикончили бы этих голодранцев!
Казаки глядели злобно, целились в нас из винтовок и револьверов, взмахивали шашками, словно собираясь рубить нам головы.
Особенно яростно нападал на нас попик, одетый в длинную темную рясу, который тоже находился почему-то среди казаков. Он неистово кричал:
— Мошенники! Христопродавцы! Иудино племя! Вас не расстреливать надо, а жечь на костре!..
Высказавшись таким образом, попик как бы внезапно вспомнил о чем-то и, быстро подобрав полы рясы, почти бегом пустился по станице.
«Звонить побежал, — подумал я. — Наверно, хочет собрать народ, чтобы учинить расправу».
Действительно, когда мы уже сидели в арестном помещении, я услышал размеренный, но какой-то невероятно тревожный колокольный звон.
Арестное помещение, в котором мы очутились, представляло собой небольшую, около десяти квадратных метров, комнату с цементным полом и окном, зарешеченным толстыми железными прутьями. Никакой мебели не было. Поэтому мы уселись прямо на полу, заняв всю площадь комнаты.
Чтобы никто из нас не убежал, хотя бежать нам было некуда, у дверей стоял часовой. Но стоял он не снаружи арестного помещения, как это обычно бывает, а внутри его. Это, как я понял, для того, чтобы видеть все, что мы делаем, слышать все, что мы говорим.
Начался допрос.
Так как нас не занесли еще ни в какие списки, то на допрос вызывали не по фамилиям, а в порядке живой очереди, начиная с тех, кто сидел у самой двери, почти касаясь грязных сапог часового.
Когда с допроса привели первого, все взоры безмолвно устремились на него. Эти безмолвные взоры как бы вопрошали: ну что там? Как там?
Однако приведенный угрюмо молчал. И только спустя несколько минут, заняв прежнее место на полу и ни к кому, собственно, не обращаясь, уныло заговорил:
— Раздевают догола… Все отбирают… Отобрали десять тысяч крестьянских денег. Я их вез обратно, чтобы вернуть тем, с кого собраны. А их отняли… Как теперь быть, не знаю… Ох, горе какое! — закончил он.
Я увидел, как один из крестьян, что сидел посреди арестной, вдруг засуетился. Раскрыл свой кошель и торопливо стал в нем что-то перекладывать, перемещать.
Это, конечно, не ускользнуло от всевидящих глаз часового. Он громко спросил:
— Что, у тебя тоже деньги? Все равно отберут. Перекладывай не перекладывай, а отберут…
— Как же быть-то? — взмолился мужик. — Деньги-то не мои. Голову оторвут, если не верну.
— А уж как хочешь, так и будь. Твое дело, — равнодушно отозвался часовой.
Однако через минуту уже более мягким, участливым голосом он сказал:
— Ну а если хочешь, помогу тебе… Когда поведут на допрос, оставь деньги у меня. А вернешься с допроса, отдам их полностью. Ну, конечно, дашь мне за это рублей пятьсот. Все же деньги целы будут.
— А не обманешь? Не убежишь? — уже веселее спросил арестованный.
— Да куда же мне бежать? Поставили здесь, чтобы стеречь вас. Права не имею уйти с поста.
Дело кончилось тем, что арестант отдал часовому большую пачку денег. Когда его, крестьянского ходока, увели на допрос, часовой приоткрыл дверь и, просунув в щель голову, тихо позвал кого-то. Этот «кто-то» и остался на месте часового. А тот сказал, что отлучится на малое время по нужде и сейчас же вернется.
Но он не вернулся. И деньги, отданные ему «на сохранение», лопнули.
Стали спрашивать нового часового, куда первый делся, а он грубо отрезал:
— Куда ему надо, туда и делся. Свой срок отстоял, и все. Теперь ищи ветра в поле!..
Ради точности следует сказать, что и еще один мужик отдал деньги часовому. Но то была сумма в общем небольшая, и обманутый огорчался не столь уж сильно.
Настала очередь и мне, «добру молодцу, на допрос идти». Только тут я вспомнил, что в моем мешке лежат те самые анархистские брошюрки, которые мне и Филимону еще в Курске дала хозяйка гостиничного номера, и что эта так называемая литература таит в себе большую опасность для меня. На все лады я мысленно ругал себя за то, что не выбросил все это «добро» в помойку еще в Ростове. Я мог оставить его и в соломе, когда ночевали на хуторе. Но и там я сплоховал. Просто забыл, что у меня в мешке. Нелепей всего было то, что я не прочел ни строчки из анархистских брошюрок: не до того было. А вот отвечать за эту дрянь придется. Ну да ладно, подумал я, расскажу все как было, может, поймут: люди они все-таки, должны понимать…
Допрос производился в довольно большой комнате с двумя окнами. Посреди стоял продолговатый стол, покрытый какой-то материей. За столом сидели двое: один допрашивал, другой вел запись допроса. Третий, тот, что привел меня, стоял несколько в стороне и не спускал с меня глаз.
Мне приказали выложить на стол абсолютно все, что есть у меня. И я вынул из мешка вышитое материнское полотенце, кусок уже зачерствевшего хлеба и те самые анархистские брошюрки. Из кармана пальто достал и тоже положил на стол записную книжку, карандаш и весь свой наличный капитал в сумме шестидесяти пяти рублей. Больше ничего не было, даже носового платка.
Далее мне приказали раздеться догола, и человек, приведший меня из арестного помещения, обшарил все мои карманы, обыскал всю одежду — не осталось ли еще чего-нибудь. И когда он сказал, что больше ничего не обнаружил, мне милостиво дозволили одеться, после чего начался допрос.
Допрашивающий сидел, а я отвечал на его вопросы стоя. Называл он меня на «ты».
— Вот у тебя тут, — начал он, — анархистские книжечки. Ты что же, анархист?
Я ответил, что никакой не анархист, и рассказал, каким образом попали в мой мешок эти писания. Мой допросчик, конечно, не поверил:
— Если не анархист, зачем брал все это и таскал столько времени с собою?
— Видите, — говорил я в свое оправдание, — я же все-таки сельский учитель и должен многое знать. А кто такие анархисты и чего они добиваются, я совсем не знаю. Ну вот мне и хотелось прочесть об этом.
— Об анархистах хотел прочесть?! — почти закричал на меня допрашивающий. — Да ведь для этого нужен был всего один экземпляр. А у тебя две брошюры, и каждая в двух экземплярах. Ясно, что все это для пропаганды. Так что не ври!
Я пытался объяснить, что в Курске нас было двое. Поэтому и брошюрки в двух экземплярах.
— Врешь ты опять! — оборвал меня допрашивающий. — Только стараешься ты зря, все это пошлем в Новочеркасск, там разберутся, что ты за птица…
Нелепое обвинение в том, что я будто пропагандирую анархизм, было, однако, не единственным. Мой следователь назвал меня еще и грабителем — правда, пока потенциальным, — когда прочел в моей записной книжке уже приводившуюся здесь запись о том, что мы приехали в Ростов, что хлеб есть, но денег нет, и я не знаю, как быть.
— Как же это так — за хлебом ехал без денег? — иронизируя, начал следователь. И уже почти с криком: — Ты, что же, кассу какую-нибудь хотел ограбить? Так, что ли?!
Никаких моих возражений и объяснений он и слушать не хотел. Продолжая твердить свое, сказал записывающему показания:
— Отметь, что, наверное, собирался ограбить какой-нибудь магазин или кассу, так как сам сознался, что приехал без денег.
Но в моей книжке были и другие записи, сугубо личные, никого не касающиеся. Например, такая: «Сегодня весь день болит голова и очень хочется есть». Однако записи эти были сделаны не на русском языке, а на эсперанто.
— Это что же ты по-иностранному пишешь? — говорил мой допытчик. — Наверно, по-русски стыдно написать, так ты по-иностранному… А может, ты шпион? — спросил он внезапно. — Ну что ж, так и запишем.
Я пытался объяснить, что записи сделаны не на иностранном языке, а на языке эсперанто. Даже хотел рассказать, что представляет собой эсперанто. Но в ответ услышал только одно:
— Брось врать! Знаем мы ваши эсперанты!..
Впрочем, он все же заставил меня перевести все, что было написано по-эсперантски, хотя явно не верил в правильность перевода. В конце концов он заключил:
— Ладно! Мы и эту книжку твою пошлем в Новочеркасск. Там разберутся, чей ты шпион.
У меня отобрали и учительское удостоверение. Оно было напечатано на небольшом листке бумаги, по старой орфографии, то есть с буквой «ять», с твердым знаком и тому подобное. В подлинности этого документа даже мой следователь, кажется, не сомневался. Во всяком случае, прочитав его, он ничего не сказал, но тем не менее положил удостоверение к тем бумагам, которые предназначались для отправки в Новочеркасск.
Когда допрос был заключен, следователь сказал:
— Свой мешок и хлеб можешь взять с собой. Нам это ни к чему.
— А деньги? — робко спросил я.
— Деньги мы конфискуем. Расписку ты получишь в Новочеркасске. Впрочем, вот тебе пять рублей, — помолчав немного, сказал он. Взял из моих денег, лежавших на столе, пятирублевый казначейский билет и протянул мне.
Пять рублей — деньги совершенно ничтожные, и то, что мне вернули их, было чем-то вроде злой насмешки.
Когда допрос кончился, я повернул было в ту сторону, где находилось арестное помещение, но вдруг услышал:
— Не туда! Тебе еще надо держать ответ перед казачеством.
И меня ввели в небольшой полутемный зал, заполненный молодыми и старыми казаками. Они сидели на скамейках, некоторые из-за отсутствия места стояли у стен. Вероятно, это было нечто вроде станичной рады, и я понял, что именно этих казаков собрал поп тревожным колокольным звоном. И еще я понял, что моим показаниям никто не поверил. Поэтому меня и заставили «держать ответ» перед собравшимися в этом зале. Ни одного мужика из нашей группы не приводили сюда, привели только меня одного. Значит, самым преступным, самым зловредным считался я.
Я стоял на трибуне и пытался говорить, но вряд ли кто понимал меня: из-за шума и гама ничего нельзя было разобрать. Из зала доносились отдельные выкрики: «Всех вас расстреливать надо!» «Ограбили наш Дон!», «Прочь отсюда!» Эти выкрики сопровождались самыми злобными и даже непристойными ругательствами.
Только когда зал немного притих, я смог сказать слова, которые казались мне главными.
— Граждане казаки! — начал я, хорошо понимая, что употреблять здесь слово «товарищи» никак нельзя. — За кого бы вы ни принимали меня, я всего лишь сельский учитель. Я обучаю детей грамоте. Если кто сомневается, пусть посмотрит мое учительское удостоверение, выданное уездной земской управой. Его у меня отобрали при допросе, но вы-то можете его посмотреть, если захотите. Местность, в которой находится моя школа, — продолжал я, — очень бедная, голодная. Хлеба ни у кого нет совершенно. И люди мрут от голода, мрут не только взрослые, но и дети, мои ученики. Вот я и решил поехать в ваш край, чтобы достать хоть сколько-нибудь хлеба для голодающих. В этом нет и не может быть никакого преступления. Почему же вы арестовали меня и тех, кто был со мной? Почему грозитесь уничтожить нас? Что плохого мы сделали вам?..
Когда я сошел с трибуны и меня повели в арестную, зал молчал. До многих, очевидно, все-таки дошли мои слова, и не только дошли, но и возымели некоторое действие.
Какое решение приняли казаки, собравшиеся в зале, никто из нас не знал. Но человек, вскоре пришедший в арестную, объявил, что нас под конвоем отправят в Новочеркасск, где и будет окончательно решена наша судьба. По его приказу и под надзором часового мы вышли на улицу.
Было уже около четырех часов дня. Мы стояли тесной группой и ждали: получилась какая-то заминка с конвоирами. Нас опять окружили казаки. Как они вели себя по отношению к нам, я уже говорил. Новым оказалось только то, что некоторые из них во всеуслышание заявляли:
— Если бы нас послали конвоировать этих оборванцев, мы всех бы перестреляли в дороге. Перестреляли, и все!
Признаюсь, что слышать все это было не особенно приятно. Неприятно тем более, что намерения эти конвойные могли осуществить совершенно безнаказанно. Поэтому, чтобы не навлечь на себя лишнего гнева, мы стояли молча, стараясь даже не шевелиться, и делали вид, что разговор идет вовсе не о нас.
Два конника, наши конвойные, все же не застрелили нас. Однако в пути делали все, чтобы создать впечатление, будто стреляют действительно в нас, и если не сейчас, то через несколько минут любой из нас может пасть замертво. Они то намного отставали от нашей группы и открывали огонь сзади, то разъезжались — один влево, другой вправо — и тоже начинали бешено палить из винтовок.
Нам пришлось проходить через некоторые населенные пункты, и многие там спрашивали:
— Кого гоните?
— Красноармейцев, — отвечали конвойные.
— Да какие же мы красноармейцы? — протестовали некоторые уже пожилые люди. — Мы и ружье-то держать не умеем. Зачем говорить неправду?
Мужикам было, конечно, невыгодно, чтобы их считали красноармейцами. Они понимали, что с тех спрос гораздо больше, чем с мужиков, приехавших за хлебом.
Но конвойные не обращали внимания на «поправки», вносимые моими земляками, и на всякий новый вопрос «Кого гоните?» отвечали все так же:
— Красноармейцев.
Ради точности я должен сказать, что к нашей группе еще в станице в самом деле присоединили одного красноармейца, которого, как и нас, казаки задержали где-то в степи. Тот и не отрицал, что он красноармеец, тем более его красноармейская форма красноречиво говорила, кто он такой. Но, не отрицая своей принадлежности к Красной Армии, он, явно прикидываясь, говорил каким-то дурашливым голосом, что в армии недавно — всего три недели. К тому же он только кашевар и ничего, кроме походной кухни, не знает.
С нами же на легкой тележке ехала целая семья. Глава семьи — он мог быть либо учителем, либо врачом — правил лошадью, а позади в тележке сидели жена и ребенок лет трех.
Мы пытались выяснить, кто они такие и за что их арестовали, но узнать ничего не удалось. Глава семьи ответил только, что ехал он с женой и ребенком по своим делам и в степи их задержали.
Примерно на полпути от станицы до Новочеркасска у нас, оказывается, должен был смениться конвой. И пока снаряжали новых конвоиров, возле нас собралась толпа. Подзуживаемая нашими прежними конвоирами, она так разъярилась, что готова была любого из нас разорвать на части. И, возможно, самосуд свершился бы, если б не подъехали новые конвоиры — их тоже было двое — и не скомандовали:
— А ну пошли!..
Мы облегченно вздохнули.
День уже клонился к вечеру, и нас поторапливали. Эти не издевались над нами, не пугали выстрелами. Ехали молча.
Ночью мы, совершенно обезножевшие и чуть живые от голода, достигли Новочеркасска.
Подводу, на которой ехали муж, жена и ребенок, конвоиры оставили где-то в другом месте, а нас, что шли на своих двоих, в том числе и красноармейца, погнали на городскую гауптвахту.
Почему на гауптвахту, а не в тюрьму, об этом мы узнали позже. Белоказаки арестовали в Новочеркасске и его окрестностях столько людей, что сажать их было некуда. Тюрьма и все другие подобные места были забиты до предела. Вот тогда-то и решили использовать городскую гауптвахту в качестве дополнительной тюрьмы.
На гауптвахте моих земляков, а с ними и меня, поместили в общей камере, а точнее, не поместили, а втолкнули в эту камеру, захлопнули дверь и закрыли снаружи на засов.
Как и в арестном помещении станицы, в камере не было ни топчанов для спанья, ни скамеек, ни табуреток. Заключенные — а их, не считая нас, было человек около двадцати — либо стояли, либо сидели на грязном цементном полу.
Мы нашли себе место у одной из стен и тоже сели на пол. Это место оказалось свободным, очевидно, потому, что рядом, в углу, стояла параша, от которой несло таким зловонием, что трудно себе представить.
Но мы, совершенно разбитые и голодные, словно не замечали этого. Я доедал последний кусок хлеба, совсем не думая о том, что буду есть завтра. То же самое делали мои спутники.
Была уже глубокая полночь. Давно пора бы спать. Но часть арестованных — человек десять или пятнадцать — не давали никому покоя. Они, сгруппировавшись вместе, кричали, орали во все горло, ругались, сквернословили, стучали в дверь камеры кулаками, били в нее ногами: требовали надзирателя. Когда тот пришел, заявили, что их арестовали по ошибке и потому должны немедленно освободить; они не намерены здесь оставаться ни минуты.
Надзиратель ответил, что завтра начальство во всем разберется и всех, кто попал сюда случайно, отпустят. А сегодня ничего сделать нельзя, закончил он и ушел.
Кто-то рядом с нами шепотом рассказывал:
— Это все уголовники… Хватали всех подряд — и виноватых, и правых. Ну и уголовников кое-каких прихватили. Вот и буянят, знают, что ничего им не будет.
Между тем «концерт» не утихал. Наоборот, возобновился даже с большей силой. Надзирателю пришлось прийти и второй, и третий раз. Когда он пришел в третий раз, к нему обратились и мы, ходоки-смоляне, попросили перевести нас в другую камеру, ссылаясь на то, что еле живы, а здесь не только заснуть, но и подремать невозможно.
Надзиратель ответил, что свободных камер нет, но к завтрашнему дню они могут… освободиться, вот тогда и можно будет говорить о переводе.
Я не понял тогда зловещего смысла слов «могут освободиться», не подумал, каким образом и почему могли освобождаться тюремные камеры в тогдашнем Новочеркасске, если количество арестованных все время увеличивалось. Все это я понял после.
На следующее утро всех смолян действительно перевели в другую камеру, но при этом сказали:
— Камера одиночная, а вас вон сколько!.. Тесно будет.
— Ничего… Как-нибудь поместимся…
И поместились, хотя с большим трудом. В камере было нечто похожее на верхнюю спальную полку в вагоне. На ней уселись трое или четверо. Остальные внизу, на полу. Здесь было спокойнее, даже «уютней», чем в общей камере.
Но сидеть и ждать было невероятно нудно, тем более, что и ждали-то мы неизвестно чего. Спрашивали у надзирателя:
— Почему нас не вызывают ни на допрос, ни на суд, ни куда-либо там еще? Не можем же мы сидеть без конца, нам даже есть нечего.
— Когда надо будет, тогда и вызовут, — равнодушно ответил надзиратель.
Мужики повесили головы. Всем стало ясно, что история, в которую мы попали, так легкомысленно уйдя из Ростова, «чтобы обойти Новочеркасск стороной», может кончиться весьма печально. Сидели молча, лишь изредка перекидывались короткими фразами.
В глазок нашей двери мы могли видеть часть длинного коридора, в который выходили двери многих камер, двери тоже с глазками, закрытыми снаружи небольшими железными решетками. Видели мы и часовых, стоявших в коридоре.
Во второй половине дня заприметили, что на гауптвахте происходит нечто непонятное: часовые и прочая стража, словом, все тюремщики внезапно исчезли. Можно было бы свободно выйти из камер и вообще уйти, если бы только открыть засовы, которыми снаружи закрывались двери. Потом часовые появились снова и снова стали на свои места. Но вскоре опять исчезли. Повторялось это раза три. А перед самым заходом солнца они больше уже не появились.
Мы были в недоумении: в чем дело, что происходит? И вдруг все стало ясно: до нашего слуха донеслись орудийные залпы, татаканье пулемета и даже винтовочные выстрелы.
— Да это же наши идут! — едва не закричал я. — Это они ведут бой за город и, наверно, скоро будут здесь!
Обрадовались и мои спутники, повеселели:
— Наконец-то!..
Все же нашелся один скептик.
— Чего радуетесь? — укоризненно произнес он. — Нам все равно уже лучше не будет: если это в город входят наши, то казаки при отступлении могут расстрелять всех арестованных. И нас тоже. Чего им жалеть? Если наши не смогут взять города, казаки опять-таки могут расстрелять нас, хотя бы в отместку за потери в бою… Так что радоваться заранее нечего.
— А что ж, и это может случиться, — поддержал кто-то. И все опять замолкли, еще настороженней прислушиваясь к стрельбе, то совсем близкой, то удаляющейся, то снова приближающейся.
И вдруг в сумерки мы услышали, как с шумом стали открываться двери, в здание гауптвахты ворвался отряд красноармейцев:
— Здравствуйте, товарищи! Выходите! Вы свободны.
Это «Здравствуйте, товарищи!», прозвучавшее столь радостно и неожиданно, запомнилось мне навсегда.
Освобождая заключенных, красноармейцы спрашивали:
— Нет ли среди вас товарища Сильченко? — И поясняли: — Это наш комиссар. Попал в плен к белоказакам, и те, наверно, уничтожили его. Но, может, чудом он и спасся. Вот мы и разыскиваем его по всему городу.
Товарища Сильченко среди освобожденных, к сожалению, не оказалось. И всем нам было искренне жаль его.
Сразу же переменился красноармеец, которого гнали в Новочеркасск с нашей группой. Он уже не прикидывался дурачком-кашеваром, а, подойдя к командиру отряда, твердо и уверенно сказал:
— Я хочу быть с вами. Возьмите меня в свой отряд и дайте винтовку.
И тут же он перешел к бойцам, столпившимся в вестибюле здания гауптвахты.
Многие из освобожденных, главным образом жители Новочеркасска, уже ушли: им было куда идти. А куда пойдем мы ночью, в чужом городе, где еще не отгремели выстрелы?
И мы, смоляне, а также и другие, которым некуда было податься, обратились к командиру отряда красноармейцев с просьбой:
— А нельзя ли переночевать нам здесь, в этой тюрьме?
— Почему же нельзя? — весело отозвался тот. — Ночуйте! Мы ведь и сами пока останемся здесь. И охрану свою выставим, так что не бойтесь ничего.
И мы остались ночевать в тюрьме, но уже не в качестве узников, а как свободные граждане. Все это я переживал с большим и радостным волнением.
Утром вновь назначенный комендант гауптвахты выдал мне, как и многим другим, удостоверение, написанное от руки на небольшом листке бумаги. В нем значилось (воспроизвожу по памяти, поэтому, может, не совсем точно):
Дано настоящее удостоверение тов. М. В. Исаковскому в том, что, будучи приговорен к расстрелу, он находился под арестом на городской гауптвахте города Новочеркасска. Освобожден из-под ареста при занятии Новочеркасска Советскими войсками.
Удостоверение было скреплено круглой печатью.
Получая его, я спросил коменданта:
— Как же это так? Тут написано, что я приговорен к расстрелу. Но ведь меня же не судили, даже не допрашивали здесь.
Комендант ответил:
— А они никого не судили. Просто заносили в списки, кого надо расстрелять. Ночью вывозили за город и расстреливали без всякого суда и следствия. И если из ваших никого не расстреляли, то только потому, что не успели, очередь не подошла. А, в списки-то вас занесли.
Стоит ли говорить, до какой степени я был счастлив, что Красная Армия успела прийти вовремя, иначе ни меня, ни многих других уже не было бы в живых и никто даже не знал бы, где мы запропали, что с нами случилось…
Я долгие годы тщательно хранил то уникальное удостоверение, которое получил от советского коменданта городской гауптвахты города Новочеркасска весной 1918 года. Но сейчас его у меня, к сожалению, нет.
Когда началась война с фашистской Германией, Союз писателей эвакуировал меня и мою семью в Татарию — в город Чистополь. Чтобы не обременять себя большим багажом по пути следования в Чистополь (а путь этот был в то время невероятно трудным), я не взял с собой своего личного архива, ограничившись самыми необходимыми бумагами.
Домоуправление поселило в моей московской квартире неизвестную мне женщину с двумя малолетними детьми. Дома тогда не отапливались, и потому моя квартирантка поставила в одной из комнат «буржуйку». Если не было дров (а их не было почти никогда), она топила «буржуйку» сначала стульями и табуретками, а потом перешла на бумаги и книги. Вот в это время и погиб мой архив — многие рукописи, заметки, записи, письма, документы и прочие бумаги, не говоря уже о книгах. Погибло, конечно, и то редкостное удостоверение, которое хранилось более двадцати лет!
Комендант гауптвахты сказал мне и всем другим получившим от него такие удостоверения:
— По предъявлении этого в городской комендатуре дадут бесплатно по буханке хлеба и по банке консервов. Это вам на дорогу.
Действительно, мы получили и хлеб, и консервы. Довольные, можно сказать, опьяневшие оттого, что все так хорошо кончилось, отправились прямо на вокзал, чтобы как можно скорей уехать домой.
Оказалось, однако, что сразу, немедленно уехать из Новочеркасска нельзя: белоказаки хотя и были выбиты из города, но находились недалеко от вокзала, а в иных местах занимали позиции непосредственно у железнодорожной линии. Надо было ждать, пока Красная Армия не разгромит или — в крайнем случае — не отбросит их на достаточно далекое расстояние.
В здании вокзала, куда мы пришли, народу собралось столько, что нечего было и думать найти где-либо свободное местечко. Мы вышли на платформу и забрались в стоявший на путях товарный вагон, двери которого с обеих сторон были открыты настежь. В нем и расположились прямо на полу. Было нас человек пять. Остальные мои земляки отделились от нас и пошли кто куда: все они, когда увидели, что опасность миновала, перестали держаться вместе, действовать сообща. Каждый поступал, как ему хотелось.
Мы раздобыли чайник, достали кипятку и, сидя на полу, жадно поедали хлеб, только что полученный в комендатуре, и консервы. Я был так голоден, что через несколько минут банки консервов и полбуханки хлеба будто и не бывало. Но и на этом я не остановился: вскоре съел и вторую половину буханки.
Части Красной Армии пошли в наступление на белоказаков еще утром. Но так как бои происходили не в непосредственной близости от вокзала, мы, естественно, не могли их наблюдать. О них только говорили, причем разговоры были самые разноречивые, поскольку толком никто ничего не знал.
Впрочем, кто-то нам сказал, что белоказаки засели и в том небольшом поселке, который находился в двух или полутора верстах от вокзала и был расположен — если идти по прямой линии — как раз против нашего вагона-теплушки. По словам говорившего, красноармейцы должны наступать и на этот поселок.
Услышав такое, мы столпились у открытой двери теплушки, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. И действительно, спутники мои уверяли, что видят цепи идущих вперед красноармейцев, слышат стрельбу и даже крики «ура!».
Я искренне верил говорившим, хотя сам в том месте, где предполагался поселок, видел на фоне голубого неба лишь церковь с колокольней, да еще вершину очень высокого дерева, по-видимому росшего в поселке. Слышал я и выстрелы, но мне трудно было определить, в какой стороне стреляли.
Впрочем, смотреть нам пришлось недолго. Совершенно неожиданно вражеская артиллерия начала обстреливать вокзал и даже, собственно, не вокзал, а, как нам тогда казалось, нашу теплушку: первый снаряд разорвался слева от нее, второй — справа, а третий — как раз перед самой теплушкой. Не случись недолета, снаряд угодил бы прямо в открытую дверь вагона.
Тут мы заторопились: быстро задвинули дверь, обращенную в сторону поселка, и немедленно покинули гостеприимную, но, оказывается, совсем не безопасную теплушку.
Только перед заходом солнца к перрону новочеркасского вокзала был подан поезд, на котором я и мои земляки могли уехать домой. Поезд как поезд — весь из вагонов третьего класса. От подобных себе он отличался все же тем, что многие окна были выбиты, или полностью, или частично.
Говорили, что поезд этот должен был отправиться в Москву еще неделю назад. Однако контрреволюционеры, только что захватившие тогда власть в городе, не выпустили его со станции. И вот он идет лишь теперь.
Мне это как-то особенно запомнилось: поезд опоздал на целую неделю! Я знал всякие опоздания: на пять часов, на двенадцать, на сутки, но ни разу не слышал о поезде, который опоздал бы на целую неделю. Оказывается, были и такие опоздания…
В вокзальной сутолоке и суматохе я каким-то образом отбился от своих земляков и остался совершенно один. Искать их было бесполезно: я все равно никого не нашел бы, да к тому же и поезд мог двинуться в любую минуту. Поэтому я решил ехать один, полагая, что в пути, во время больших остановок, обязательно столкнусь с кем-либо из них, а там узнаю и о других.
Я взялся уже за поручни, чтобы войти в вагон, как вдруг ко мне подошел незнакомый человек.
— Слушай, парень, — сразу начал он, — я вижу, у тебя мешок есть.
— Есть, — подтвердили.
— И он тебе, наверно, не очень нужен? — продолжал незнакомец.
— Да, конечно, — не понимая, в чем дело, ответил я. — Он пустой, и класть в него пока нечего.
— Тогда давай поменяемся, — предложил незнакомец. — Ты мне мешок, а я тебе вот эту корзинку.
В левой руке у него действительно была корзинка, которую он держал за железную ручку на крышке. Корзинка, сплетенная из белых прутьев, выглядела весьма красиво. И размер ее в самый раз: и не громоздка и не слишком мала.
— Согласен! — ответил я на предложение.
— Ну вот и хорошо!
Но прежде чем передать мне корзинку, незнакомец вынул из кармана ключик и отомкнул замочек, висевший на корзинке. Затем открыл крышку. Внутри ничего не было.
— Ну что ж, давайте, — повторил я, и обмен состоялся.
В вагон я вошел уже с этим своим приобретением. Вот теперь, думал я, будет что брать в дорогу. А то ведь дома нет ни сундучка, ни тем более чемодана. Я только не понимал, почему незнакомец отдал мне такую хорошую вещь за старый грязный мешок. Для чего он ему непременно был нужен?
В вагоне я смог занять лишь сидячее место на боковой скамейке. Но был рад и этому.
Поезд отправился уже совсем в потемках. Отправился без единого огонька, как это было потом, в годы Великой Отечественной войны. Пассажиров предупредили, что в нескольких верстах от Новочеркасска поезд могут обстрелять. И если начнется обстрел, то лучше всего лечь на пол и, уж во всяком случае, не выглядывать в окна.
Предупреждение это оказалось не напрасным. Белоказаки действительно открыли огонь, но, к счастью, от обстрела никто не пострадал.
После того как мы миновали зону обстрела, я поставил корзинку на колени, склонил на нее голову и впервые за несколько последних дней заснул безмятежным сном.
Утром поезд очень долго стоял на какой-то станции, стоял столько, что пассажиры успели по нескольку раз сходить на привокзальный базар. Сходил туда и я. Базар по тому времени показался мне богатым. Но что из того, если моя наличность составляла лишь пять рублей? Все же я каким-то образом ухитрился купить за эти деньги связку баранок-сушек — всего двенадцать штук. Придя в вагон, две сушки я съел, запивая горячей кипяченой водой из жестяной консервной банки. Остальные спрятал в корзинку, под замок.
Две сушки в день, и ни крошки больше, — такую жесткую норму установил я для себя. Это потому, что поезд шел чересчур медленно, по различным причинам подолгу задерживался на больших и малых станциях. А иногда останавливался прямо в поле и простаивал там по часу, по два, а то и по три. При таком положении я, по моим расчетам, мог добраться до дому лишь дней через шесть. Стало быть, и сушки следовало расходовать так, чтобы их хватило на все эти шесть дней, на всю дорогу.
Вечером я почувствовал, что заболел. Меня знобило, сильно болела голова, ощущалась ломота во всем теле. Наверно, простудился, думал я: прошлая ночь была довольно холодной, а сквозняки из-за того, что стекла во многих окнах выбиты, беспрепятственно гуляли по вагону.
Простуды я не боялся, полагая, что пройдет дня два-три и все придет в норму. Но к следующему вечеру мне стало совсем худо. Трудно было даже встать с места. И я решил, что у меня тиф, который свирепствовал тогда повсюду. Хотелось только одного: доехать до Воронежа. Там я сошел бы с поезда и как-нибудь добрался до больницы…
Иногда начинало казаться, что и до Воронежа я не доеду, не успею, так плохо было мне.
Все сложилось, однако, иначе. Я не только доехал до Воронежа, а поехал и дальше, чувствуя, что начинаю выздоравливать. Появилась уверенность, что теперь как-нибудь доеду и до Павлинова, а там доберусь и до Глотовки.
Помню, что во время стоянки поезда в Воронеже я съел две последние сушки…
Поезд пришел в Козлов (теперешний Мичуринск) перед вечером. Здесь предстояла пересадка на Смоленск.
На платформе я отошел в сторонку и ждал, не подойдет ли кто из земляков, ехавших со мной в одном поезде. Сам я из-за своей большой близорукости не отважился искать их в толпе пассажиров.
Ко мне подошли трое, стали расспрашивать, как ехал, рассказывали о себе. Теперь мы уже вчетвером поджидали, не появятся ли остальные. Но никто не объявился: наверное, они, сойдя с поезда, сразу ушли в город.
— Давайте и мы пойдем туда же, может, найдем чайную или столовую, — предложил самый старший из нас — мужик с большой окладистой бородой. На нем был бобриковый, рыжеватого цвета пиджак, доходивший почти до колен, на ногах сапоги, а на голове шапка из бараньего меха.
— Пойти-то можно, — ответил я, — да ведь денег нет ни копейки.
— И у меня один бумажный рубль. Что на него купишь? — отозвался второй.
— Да уж ладно, — хитро улыбнулся бородач, — как-нибудь уладим дело.
И мы пошли.
Я до того ни разу не был в Козлове. Но и попав в него, ничего толком не рассмотрел и не запомнил. Это, вероятно, потому, что все внимание мое было сосредоточено на вывесках. Я зорко следил за ними, чтобы не пропустить какую-либо чайную или столовую. Некоторые вывески я помню до сих пор. Встречались, например, такие: «Чайная «Северный полюс». Мы готовы были воспользоваться чайной даже с таким «холодным» названием, но, к сожалению, она оказалась закрытой. Потом попалась вывеска несколько иного характера: «Мастерская гробов «Вечность». Соприкасаться с вечностью нам пока не хотелось, и мы, не оглядываясь, пошли дальше.
В конце концов удалось-таки найти чайную. Она так и называлась: «Чайная». И все. В ней, кроме суррогатного чая, нашлась и кое-какая еда: пряники, испеченные неизвестно из чего, и еще что-то. Словом, если мне и моим товарищам и не удалось наесться вдоволь, то чувство голода мы все-таки смягчили.
За всех расплачивался бородач.
Я не без удивления спросил, откуда у него деньги? Ведь их отобрали у всех еще в станице. Лукаво улыбаясь, мужик ответил:
— Вот тут у меня, в этом месте, — он при этом приподнял ногу, — чуть-чуть отстала подметка. И когда я услышал, что деньги отбирают, то незаметно от часового да и от всех вас тоже свернул две сорокарублевые керенки да и засунул под подметку. При обыске никто даже не посмотрел на мои подметки. Так деньги и остались при мне.
— Ну и хитер ты, брат, — сказал кто-то из нас.
— А что ж, и хитрым станешь, коль к стенке припрут, — довольный собой заключил бородач.
Когда начало темнеть, я пошел к дежурному по станции. Показал ему удостоверение, выданное в Новочеркасске комендантом городской гауптвахты, и спросил:
— Как мне быть? Денег на билет нет, а ехать надо до станции Павлиново. Начиная с Новочеркасска контролеры не требовали проездного билета, стоило лишь показать это удостоверение. А как быть здесь?
— Ну что ж, — разглядывая меня, ответил дежурный, — поезжайте и у нас без билета. Никто вас с поезда не ссадит. — При этом участливо добавил: — Поезд отправляется в одиннадцать вечера. Но состав уже готов и стоит на запасном пути. Если хотите, идите туда, выбирайте любое место и отдыхайте.
Я так и сделал: забрался в вагон, занял верхнюю полку и заснул.
Проснулся только на следующее утро. Но лучше бы спать мне и дольше: уже очень хотелось есть, а до Павлинова предстояло ехать более суток, да от Павлинова идти в Глотовку минимум часа четыре, а то и целых пять.
Чувство голода усилилось еще больше, когда я почуял, именно сначала почуял, а потом и увидел, как завтракал один из пассажиров — по внешности крестьянин. Он сидел на нижней скамейке у самого окна, разложив перед собой на столике колбасу и хлеб. Перочинным ножом отрезал кружки колбасы и вместе с отщипанной порцией хлеба отправлял их в рот. Я невольно свесил с верхней полки голову вниз и долго глядел на него. Глядел, наверное, с таким вожделением, что сердце моего соседа по купе дрогнуло.
— Что, небось есть хочешь? — спросил он, подняв на меня глаза.
— Хочу, — очень тихо и робко ответил я.
Пассажир не спеша отрезал три тонких кружка колбасы и подал мне:
— Ну вот на поешь!..
— Спасибо! — не сказал, а скорее прошептал я. И, повернувшись лицом к стенке, моментально проглотил все три кружка. «Теперь уж как-нибудь доеду», — думал я, стараясь снова заснуть либо хоть задремать.
Я сошел с поезда на своей станции Павлиново во второй половине дня. Никуда не заходя, отправился домой, неся в правой руке свой единственный «трофей» — дорожную корзинку.
День стоял теплый и безоблачный. На полях густо зеленели озимые, луга также покрылись первой весенней травкой. Деревья распустились еще не полностью, но все же стояли зеленые, нарядные, особенно березы.
И мне радостно было шагать по родной земле, радостно было сознавать, что я снова дома — живой и невредимый. Иногда радость эта переходила в какую-то шаловливость, что ли: то поднимая вверх, то опуская вниз корзинку, я делал ею круги перед собой и уже не шел, а бежал бегом.
Потом мне вдруг стало очень уж горько и обидно. Вспомнил все те мытарства, через которые пришлось пройти, вспомнил, что я мог потерять и жизнь, а в результате что? Да ничего. Только разве вот эта случайно попавшая в руки корзинка. Право же, слишком дорого обошлась она мне…
Вопреки моим представлениям и в Глотовке, и в Оселье давно уже знали, куда и зачем я поехал. Так что секрета не получилось. И когда я вернулся домой, то опять-таки вопреки моим предположениям никто не посмеялся надо мной. Наоборот, жалели, что мне пришлось перенести столько лишений и невзгод.
Школа уже не работала. Официально она не была еще закрыта на летние каникулы, но ученики перестали ходить в нее: начались полевые работы, и дети, как обычно, должны были помогать взрослым, и тут уже не до школы. Так что мне не пришлось возобновлять свои учительские занятия.
С Филимоном, с которым я расстался в Ростове в апреле восемнадцатого года, мы снова встретились только в двадцатом году, летом.
Я жил и работал тогда в Ельне, но пользовался всякой возможностью побывать в своей деревне хотя бы только день, хотя бы даже полдня: так сильно тянуло меня туда.
Однажды, уже возвращаясь из деревни обратно в Ельню, я пришел в Павлиново, чтобы уехать с ночным поездом. Но пришел я засветло, солнце только-только скрылось за горизонтом. И я собрался зайти в Павлиновский волисполком, чтобы провести там оставшиеся до поезда часы. Волисполком помещался в доме бывшего павлиновского помещика Розанова. Бродя по парку возле волисполкома, я вдруг — совершенно неожиданно — увидел Филимона. Он был в той же матросской форме: бушлат, брюки клеш и ботинки, а на голове бескозырка. Но в этом матросе трудно было узнать прежнего Филимона: он весь как-то осунулся, померк, потускнел, и глаза его глядели грустно-грустно. Ходил Филимон очень тихо, да и то с помощью палочки.
Я обрадовался этой встрече. Филимон, как мне показалось, тоже. Мы уселись на скамье в парке и стали рассказывать друг другу, что произошло с каждым из нас после того, как мы распрощались в Ростове.
Конечно, кое-что я слышал о Филимоне. Но мне хотелось, чтобы он сам рассказал о себе, притом со всеми подробностями.
И он начал рассказывать.
Та баржа с зерном (тридцать пять тысяч пудов), о которой еще при мне говорили, что она должна прибыть в Ростов через три дня, не пришла туда и через три недели. Но потом все-таки пришла. Зерно срочно погрузили в вагоны. Однако к этому времени все наиболее близкие, наиболее удобные пути, ведущие из Ростова к центру России, были отрезаны либо иностранными интервентами, либо внутренней контрреволюцией. «Хлебный поезд», как, впрочем, и другие поезда, мог быть отправлен из Ростова только кружным путем: сначала на юг от Ростова до станции Кавказская, и только здесь, на этой станции, он мог повернуть на север, взяв курс на Царицын. По этому кружному пути и пошел поезд с хлебом. Его сопровождали не только ходоки-уполномоченные разных деревень Смоленской губернии, но и специальный отряд красноармейцев.
Поезд продвигался невероятно медленно. Большую часть времени он простаивал на станциях и полустанках: то не было паровоза, чтобы прицепить к нему, то нужно пропустить более срочные — воинские эшелоны, то в поезде что-либо портилось и, прежде чем двигаться дальше, надо было устранить порчу. Простаивал поезд и потому, что не хватало топлива.
— Но и это не все, — продолжал рассказ Филимон. — На состав часто нападали белобандиты. В таких случаях приходилось брать в руки винтовку и вступать в бой. Бывало и так, что белые захватят какую-нибудь станцию и ходу дальше нет. Опять-таки с оружием в руках нужно было идти на них… А уж о том, чем питались, и говорить нечего. Я и до сих пор удивляюсь, как удалось мне остаться в живых…
— Ну а хлеб-то все-таки дошел по назначению? — задал я вопрос Филимону.
— Дошел-то он дошел, — ответил тот, — да здесь многое изменилось. Мне говорили, будто в Царицыне хлеб переадресовали: отправили не в нашу Смоленскую губернию, а в Москву, в Наркомпрод. Ты же лучше моего знаешь и понимаешь, какое невыносимо трудное положение с хлебом у нас в стране. В Москве, в Петрограде и в других крупных городах рабочие получали в день по четверти фунта, а то и по осьмушке хлеба. Случалось и так, что не получали вовсе ничего. В таком случае — я это хорошо сознаю — нельзя было целый вагон хлеба отдавать деревне, иногда деревне очень небольшой, а городу — ничего. Вот поэтому-то, как я слышал, и направили наш «хлебный поезд» по другому адресу.
— Значит, что же, — продолжал я выспрашивать у Филимона, — те уполномоченные, что оплатили в Ростове записанные на них вагоны, не получили ничего?
— Слышал, что не получили, — объяснил Филимон. — Дали им — кому сто пудов, кому пятьдесят: в зависимости, наверно, от того, какая деревня… Ну а деньги, конечно, вернули.
Вначале я не понимал, почему Филимон говорит обо всем так неопределенно, неточно. Ведь он же сам ехал с тем поездом, о котором я его расспрашивал, и должен был все видеть и все знать.
— Видишь ли, — как-то уж очень грустно заговорил Филимон. — В Царицын мы кое-как прорвались, но там я заболел тифом, слег. И уже не знал, а то и не понимал, что делается вокруг. Единственно, что я мог, так это упросил одного товарища, чтобы тот выделил для моей семьи хоть пять-шесть пудов, если, конечно, он сам получит что-либо для своей деревни. И товарищ этот не обманул: хлеб моя семья получила. А вот сам я тогда домой не доехал. Когда стало особенно худо, меня сняли с поезда и отправили в больницу…
Филимон назвал и ту станцию, на которой его сняли, но я позабыл ее название. Помню лишь, что это было не очень уж далеко от родных мест.
— Болел я тяжело, — продолжал рассказывать Филимон, — и плох был до такой степени, что ни я сам, ни те, кто лечил меня, не надеялись на благополучный исход. Все же каким-то чудом остался жив. Вот видишь сам: это же я, не тень с того света, — пошутил он и, немного помолчав, заговорил снова: — Осенью кое-как добрался до дому. Тебя уже не было в Глотовке, поэтому и не встретились мы. А дома увидел, что приходить было незачем: я мог стать только лишней обузой для отца, а у того и без меня обузы столько, что на десятерых хватит. Помочь ему я ничем не мог: болезнь дала какие-то зловредные осложнения. Я и на ногах держался едва-едва, ходить не мог, только шкандыбал кое-как. С руками то же самое. Плохо они слушались меня. Словом, пришел я домой полным инвалидом… Как тут быть? Что делать?.. Надумал я, — продолжал Филимон, — куда-нибудь уехать. А куда — и сам не знал… С трудом добрался до Павлинова. Сижу и думаю: куда податься-то?.. Признаться, даже такие мысли приходили: может, лучше под поезд броситься?.. Не знаю, что было бы со мной, — Филимон помолчал с минуту, — если бы случайно не познакомился я в Павлинове с одной женщиной, вдовой: муж-то ее, красноармеец, погиб на фронте. Вот эта женщина и взяла меня к себе, кормила, лечила, как могла выхаживала. И смотри, какой я теперь стал: и делать кое-что могу, и ходить, хоть и с палочкой. А скоро совсем поправлюсь. И все это она — моя жена…
Я, в свою очередь, рассказал, что случилось со мной после того, как простились мы с ним в Ростове…
Стало уж совсем темно, и Филимон заторопился:
— Надо поскорее домой. А то жена будет беспокоиться: уходил ненадолго, а просидел с тобой вон сколько!..
Я немного проводил Филимона, и мы с ним расстались в надежде, что скоро встретимся снова, и притом встретимся не один раз.
Но надежды наши не оправдались: вскоре до меня дошла весть, что Филимон умер. Последствия заболевания тифом были, очевидно, настолько серьезны, что их не выдержал даже могучий организм балтийского моряка.
На краю деревни Высокое стояла самая обыкновенная крестьянская хата. Рядом с ней небольшой амбар и дальше, кажется, сарай или еще что-то. К постройкам примыкал довольно обширный сад и огород. Все эти «владения» были обнесены тыном. Принадлежали они двум братьям Платовым. Их имена я позабыл.
Кто такие Платовы, откуда они появились в Высоком, на какие средства жили и чем занимались — об этом мне ничего не известно. Однако я помню, что одевались Платовы по-городскому, выписывали газеты и журналы и, несомненно, относили себя к категории людей интеллигентных.
Жили Платовы холостяками. И только тогда, когда младший Платов то ли уехал куда, то ли умер — установить это я сейчас не в состоянии, — старший решил найти себе подругу жизни.
Было ему тогда не менее пятидесяти лет. Густые черные волосы кое-где уже начинали седеть. То же самое происходило и с его большими черными усами, за которыми он тщательно ухаживал. Не очень высокого роста, коренастый, как бы раздавшийся в ширину, с постоянно красным лицом, старший Платов производил впечатление человека в некотором роде ожиревшего. Может, даже не совсем здорового.
Взять себе в жены он надумал Христину, о чем поведал и ей, и ее братьям, а также отцу и мачехе. Это первое сватовство, как мне рассказывали, состоялось в самом начале восемнадцатого года. Тогда Христина наотрез отказала Платову.
— Да как же я пойду за него, — возмущалась она, — если он старше меня если не в три раза, то в два с половиной уж обязательно?
Христину поддержали братья и в первую очередь — Филимон. Ей удалось избавиться от притязаний Платова, хотя мачеха очень хотела поскорее сбыть с рук свою падчерицу.
Дело этим, однако, не кончилось. После злополучной поездки за хлебом, осенью, когда Филимон вернулся домой чуть живым, а потом сразу же ушел из отцовского дома, Платов снова закинул удочку относительно Христины. И тут уже оборонять ее было некому: Филимон ушел, а слово старшего брата Александра для мачехи ничего не значило. Ведь Александр — инвалид, человек беспомощный, — так разве мачеха послушается его? А отцу, может быть, и жаль было Христину, но перечить жене он не смел.
Положение осложнялось и тем, что семья лесника готовилась и вот-вот должна была уехать на родину, в Белоруссию. Брать с собой Христину мачеха не собиралась. И той просто некуда было деться.
Так в конце концов и принудили Христину выйти замуж за Платова. Осенью восемнадцатого года Лесная Царевна навсегда покинула свое лесное царство и поселилась в деревне Высокое.
Летом двадцать второго года я опять приехал в Глотовку. Узнал, что муж Христины умер, и мне сильно захотелось увидеть ее: ведь мы не встречались уже несколько лет, и я ничего не знал о ней.
Пошел в Высокое, без труда отыскал хату, в которой когда-то жили братья Платовы.
Не знаю, обрадовалась ли Христина моему приходу или, наоборот, про себя ругала меня, что я отважился прийти к ней, но предложила сесть на лавку возле обеденного стола, а сама села на скамью напротив.
Из нашего разговора вначале ничего не получалось: мы либо перекидывались короткими, ничего не значащими фразами, либо даже молчали, не зная, о чем говорить, с чего начать.
Но постепенно разговорились, и Христина, ничего уже не скрывая, рассказывала о себе:
— У меня не было другого выхода, хотя я и знала, на что иду, знала, что будет плохо. Только все же не предвидела тогда всего. «Плохо», вы знаете сами, бывает разное. А на мою долю выпало такое «плохо», что плоше уже и придумать нельзя… Сразу же после свадьбы — года еще не прошло — родился ребенок. А через год — другой. Но это еще ничего: такая уж наша женская доля. Самое тяжкое началось потом. Не успел появиться второй ребенок, как моего (Христина так называла своего мужа) разбил паралич. Отнялась правая нога и рука. Да и говорить не мог — только мычал, бывало, так, что аж страшно становилось. Вот тут я уж намучилась так намучилась… Надо бы в больницу отвезти, да ведь далеко до Ельни-то. К тому же и везти некому и не на чем. Сама не могу: на руках двое крошечных детей, а одного еще и от груди не отняла… Могли бы соседи, да что ж им! Чужая беда не в тягость. Так никто мне и не помог. Правда, кое-что делали, но все это так, больше для приличия… А всю тяжесть, тяжесть для меня непомерную, я несла на своих плечах одна, совсем одна…
Я уж не говорю о детях, — продолжала Христина, — хотя и они выматывали так, что порой и с места сдвинуться не могла. А вы возьмите его: ведь он грузный, тяжелый, у меня не хватало сил даже повернуть его на другой бок, не говоря ни о чем другом. А между тем я делала, обязана была делать для него все-все… И еды у нас не было никакой. Доставать приходилось опять же мне. А где достанешь? Кто ее приготовил для нас?..
Промучилась я с ним, — досказывала Христина, — целых два месяца. Может, это грех, но рада была, что наконец-то он умер. Руки мои опростал… Теперь вон о них надо заботиться, — указала Христина на самодельную деревянную кровать, поперек которой лежали и безмятежно спали два малыша. — Ну, с ними-то я как-нибудь управлюсь…
Этот наш разговор с Христиной, эта моя встреча с ней — еще совсем молодой, но уже овдовевшей женщиной — были последними.
Некоторое время спустя я узнал, что Христина умерла. Смерть наступила от туберкулеза, или, как тогда называли, от чахотки.
Христину, таким образом, постигла та же участь, что и Аришу и Аксинью, о которых в этих записках я говорил несколько раньше. Вспоминать об этом мне всегда и горько, и больно: уж слишком много молодых жизней приносилось в жертву всему тому, что мы теперь называем проклятым прошлым. И хорошо, что это проклятое прошлое является теперь действительно только прошлым и никаким другим уже никогда не станет.
В тридцать пятом году я задумал обработать некоторые старинные народные песни. При этом отлично понимал, что обрабатывать песни следует с величайшей осторожностью и бережностью, так, чтобы обработка как бы и вовсе не была заметна. И по содержанию, и по всем своим изобразительным средствам, словом, по всей своей сути песня должна остаться прежней. Но все же ее словесная ткань, по моим соображениям, должна стать более четкой, более совершенной и чтобы она как можно больше походила на стихи, написанные классическим размером.
Было у меня два или три случая, когда я брал народную песню и на ее основе писал новые стихи. Но писал я их тоже довольно своеобразно. Я использовал лишь все то, что уже было в песне: те же слова и выражения, те же образы и сравнения, ничего или почти ничего не прибавляя, если не считать, что это «все» я располагал в некотором роде по собственному усмотрению, стараясь, впрочем, быть как можно ближе к оригиналу.
Вот одна из таких написанных мною песен:
Когда я писал все это, мне казалось, что пишу я о Христине. Она как живая стояла передо мной, хотя в живых ее уже давно не было.
После возвращения из своей злополучной поездки за хлебом для обитателей деревни Глотовки я первые дни ничего не делал: лодырничал, отлеживался, отъедался, хотя отъедаться как раз было нечем. Но тут уж моя мать использовала буквально все, что возможно, вплоть до только что появившегося щавеля.
Вскоре, однако, я получил от ельнинской земской управы[18] письмо. Мне предлагали приехать в Ельню держать экзамены на звание учителя начальной школы.
Очень раздосадовало меня это письмо. Я не понимал, почему экзамены, если я уже назначен учителем? Кто-то стал объяснять, что преподавать в сельской школе я не имею права, поскольку нет у меня законченного среднего образования; поэтому-то меня и назначили, как было сказано в моем удостоверении, «вр. учителем», то есть временным учителем. Я возненавидел это самое «вр.», но поехать все же пришлось.
В Ельне узнал, что я должен буду в присутствии двух или трех опытных учителей дать два урока ученикам третьего класса, которых специально вызвали туда из ближайших сельских школ. Опытные учителя посмотрят, послушают, как я даю уроки, и решат, соответствую я своему назначению или нет. Ну а какие уроки придется давать, зависит от билета, который я вытащу.
В Ельню вызвали, конечно, не одного меня. Нашлось немало и других учителей, у которых тоже не было законченного среднего образования.
Билет на мою долю достался такой: я должен был дать урок по арифметике и затем рассказать ученикам про атмосферные осадки — дождь, снег, туман, иней, ну и все прочее, объяснить, как и при каких обстоятельствах они образуются.
Арифметику я знал хорошо еще с тех пор, когда сам учился в сельской школе, и потому этот мой урок прошел удачно. А вот атмосферные осадки здорово-таки подвели меня. Собственно, подвели не они, потому что я знал все, что касается их. Подвело неуменье спокойно, логично, последовательно вести рассказ. Я часто забегал вперед, отходил в сторону, забывал сказать о чем-то существенном. Короче, начинал сбиваться, путаться… К тому же меня сильно смущали две учительницы, следившие за моим уроком, — учительницы, в тогдашнем моем понимании, весьма и весьма пожилые: им обеим было лет девяносто, а то и целых сто. Люди такого возраста всегда казались мне необычайно строгими, и я думал, что угодить им при любых обстоятельствах почти невозможно.
Словом, вы уже догадались, что на экзаменах я провалился.
Это было горько. И еще горше оттого, что погорел я на том, что знал довольно хорошо. А ведь они, две старые учительницы, от которых зависела моя судьба, наверно, подумали, что, мол, так ему и надо, коль он ничего как следует не знает. И оценили мой урок отрицательно.
Горести, переполнившей мое сердце после того, как были объявлены результаты экзаменов, хватило, однако, ненадолго. Скоро я успокоился и начал смотреть на происшедшее совсем по-другому. Да и как могло быть иначе в восемнадцать лет? Все у меня только еще начиналось. О чем же тут горевать? Одно не получилось, получится другое.
Возвратясь из Ельни, я пошел в свой волисполком узнать, нет ли там какой-либо работы для меня. Работа сразу нашлась, и я был зачислен в штат помощником секретаря. А потом — недели через две — уже секретарем волисполкома. Но и на этом дело не кончилось: в конце лета я уже подписывал бумаги как заведующий лесным подотделом, созданным в системе волостного земельного отдела. Словом, парень пошел в гору. И неизвестно, как высоко поднялся бы я, если бы не одна, совсем неожиданная, перемена в моей жизни, о чем я скажу позже.
Во время своей поездки я не только многое перенес и претерпел, но очень многое увидел и понял. Мне стало до боли ясно, в каком бедственном положении очутилась наша Родина — молодая Советская Россия, как много у нее врагов, готовых без всякого сожаления задушить ее, растерзать, растоптать.
И я не раз думал, что мы сначала можем остановить своих врагов, а потом и разгромить их только в том случае, если объединимся вокруг партии, вокруг Ленина, если все, как один, встанем на защиту Советской власти. Другого пути быть не могло.
И еще весной у меня появилось желание подать заявление с просьбой, чтобы меня приняли в Коммунистическую партию.
Такое заявление я написал, однако, не сразу. Волостной партийной организации у нас не было, предстояло обращаться прямо в уездный комитет партии. А в этом случае нужно было набраться смелости: все-таки уезд, инстанция довольно высокая. Да там и не знает меня никто… Вот я и продолжал раздумывать. Если бы существовал тогда комсомол, я не ждал бы ни дня, сразу вступил в него. Но комсомола в ту пору еще не было.
В конце концов я все-таки отважился и написал в уком партии о своем желании. Произошло это, по-видимому, в конце июля. А в августе я уже получил партийный билет, специально приехав за ним в Ельню.
Я думаю, что каждому, кто вступает в Коммунистическую партию, момент получения партийного билета запоминается если не навсегда, то, во всяком случае, на очень долгий срок. А когда получал свой билет я, выдача его в силу особых обстоятельств того времени запомнилась мне настолько ярко, что кажется, будто это было совсем-совсем недавно. И я помню все до мельчайших подробностей.
Председателем Ельнинского укома партии, а также председателем уисполкома был в то время очень известный в наших местах большевик, бывший учитель Сергей Степанович Филиппов, сыгравший крупную роль в становлении и укреплении Советской власти в Ельнинском уезде. Секретарем же укома партии был человек по фамилии Меркин. Имя его я, к сожалению, позабыл. Вот к нему-то меня и направили для получения партийного билета.
Меркин работал в небольшой, продолговатой и довольно темной комнате с одним окном. Когда я вошел к нему, он сидел за столом лицом к двери и спиной к окну. На нем была черная кожаная куртка, хотя день стоял на редкость теплый. Я открыл дверь и прямо-таки ахнул от удивления, не понимая, куда же это я попал. Весь стол, стулья, подоконник и вообще все, что имело плоский верх, все было завалено большими пачками денег. Тут были и царские бумажные деньги всех достоинств — от одного рубля до катеринки, то есть до ста рублей, и керенки — сорокарублевые и двадцатирублевые, затем шли какие-то облигации, купоны и прочие ценные бумаги. Такого количества самых разнообразных, разноцветных денег, собранных в одном месте, я не мог себе даже представить.
Заметив мой недоуменный взгляд, Меркин сказал:
— Не удивляйтесь! Это мы по решению уисполкома обложили всех буржуев чрезвычайным налогом[19]. Вот и идут все деньги сюда. Я их должен принять, пересчитать, записать, сдать в казначейство… Уже несколько дней вожусь с этим делом… А вы ко мне?
— Да, я к вам. Мне сказали, что вы должны выписать мне партийный билет…
— Хорошо, — ответил Меркин, — это мы сейчас сделаем… Ах, черт! Даже посадить вас некуда… Ну да ладно: дело-то не длинное.
Он спросил мою фамилию, вынул из ящика стола какие-то бумаги, что-то проверил по ним, затем прямо на денежной пачке заполнил бланк партийного билета, подписал его, поставил печать и, вручая мне, сказал:
— Ну вот получайте! Подпись Филиппова уже есть. Так что все как следует.
И, уже отдав мне билет, продолжал:
— Вы из Осельской волости. Это кстати. Во всех волостях местные богатеи тоже обложены чрезвычайным налогом. В Осельской волости собрать этот налог мы поручили Сергею Новикову. Возможно, ему понадобится помощь. Свяжитесь с ним и помогите, если потребуется. Хорошо?..
Двухэтажный каменный дом, в котором помещались уком партии и уисполком, стоял как раз против городского сада. Выйдя от Меркина и перейдя улицу, я и пошел туда. Мне надо было обязательно побыть одному, а в эти часы в городском саду обычно редко кто бывает.
Я нашел самый что ни на есть укромный уголок и сел на скамью. Достал из кармана записную книжку и вынул вложенный в нее партийный билет. Я бережно держал его то в правой, то в левой руке; с какой-то особой радостью, а может, даже с восторгом читал вписанные в него свои имя, отчество и фамилию; несколько раз прочел печатный текст билета, любуясь формой шрифтов и симметричностью их расположения.
Словом, я был и удовлетворен, и счастлив, что наконец-то держу в руках собственный партийный билет, что отныне я член Российской Коммунистической партии большевиков.
— Вот видишь! — сказал я самому себе, причем сказал вслух. — Теперь, брат, держись!..
«Да, теперь в самом деле надо держаться как следует», — добавил я уже мысленно, снова вкладывая билет в записную книжку.
Налюбовавшись им в полной мере, я уже не мог сидеть спокойно: меня словно подмывало. И, подождав минуты две-три, я поднялся со скамейки и зашагал по направлению к вокзалу, хотя до поезда было еще далеко.
Вернувшись из Ельни, я разыскал Сергея Новикова. И когда увидел его, то был несказанно удивлен.
Оказывается, Сергея Новикова я знал еще мальчишкой. Это был сын кулака, жившего в деревне Захарьевское; его, то есть Сергея, у нас больше знали не по фамилии, а по прозвищу — Сергей Хромой: одна нога у него была повреждена, и он ходил на деревяшке.
Меня удивило, каким образом этот мой старый знакомый оказался в партии и почему именно ему поручили столь важное дело, как сбор чрезвычайного налога.
Сразу же вспомнилось, как еще летом тринадцатого года, когда я только что закончил сельскую школу, мне пришлось впервые столкнуться с Сергеем Хромым. Некий неизвестный мне промышленник в весьма больших количествах выжигал в нашей местности древесный уголь и отправлял его куда-то по железной дороге. Всеми работами полновластно руководил Сергей Хромой, который уж очень сильно эксплуатировал всех, кому только приходилось работать у него. Он, вероятно, по совету своего хозяина не держал постоянных рабочих — им ведь надо было платить постоянную заработную плату. Поэтому все вывозили на себе поденщики, которых Сергей Хромой заставлял работать по двенадцать — четырнадцать часов в сутки. Поденщиков шло к нему много: и взрослые мужчины, и парни, и девушки, и подростки, — ведь деваться-то было некуда, других работ поблизости не предвиделось. Но принимал на работу Сергей Хромой далеко не всех: отбирал самых здоровых, самых выносливых и безотказных. А иных хоть и брал, но только после того, как поиздевается над ними, покуражится. Особенно это относилось к новичкам, к тем, что пришли впервые.
Что касается платы за работу, и тут царил полнейший произвол: сколько назначит Хромой, столько и получай.
Я сам бывал на поденке у Сергея Хромого и не только видел, но и самолично испытал все ее прелести. Хотя работа (пусть даже самая трудная) начиналась с восходом солнца и продолжалась до полной темноты, Сергей Хромой платил некоторым поденщикам, в особенности подросткам, лишь по двадцать (подчеркиваю — по двадцать) копеек! Другие, к которым он был более милостив, получали дороже — по двадцать пять или даже по тридцать копеек, а в редких случаях и по пятьдесят…
И вот этому человеку я должен был помогать! Все это как-то не вязалось с моими представлениями о правде, справедливости. Однако что я мог сделать? Сергей Новиков уже работал в Ельне, ему даны были большие полномочия, от укома и уисполкома. А кто я такой? Я даже и не думал тогда, что могу что-либо сделать с Новиковым.
Держал себя Новиков как большой и важный начальник. Ссылаясь на то, что ходить ему трудно, он забрал в волисполкоме единственную лошадь и рессорный экипаж, конфискованный у какого-то помещика, и ездил по волости и по делу и без дела, картинно восседая на мягком сиденье: знай, мол, наших! Одевался он «по-комиссарски»: длинное кожаное черное пальто с широким поясом и черная — тоже кожаная — фуражка.
Когда я завел разговор о том, что уком поручил мне помогать ему в работе по сбору чрезвычайного налога, Новиков ответил:
— Опоздал твой уком. Я уже всюду побывал и у всех взял сколько было можно. Вот не был только у вашего осельского попа да в Сухом Починке у мельника. Если хочешь, поедем…
Я согласился.
К нашему осельскому попу Евгению Глухареву, собственно, можно было дойти и пешком — жил он совсем рядом. Но ради форса Новиков решил и к поповскому дому подкатить на лошади, в рессорном волисполкомовском экипаже — так будет солидней, авторитетней.
Но тут мне сделалось как-то очень неловко. Я попросил Новикова:
— Идите вы к попу один, без меня. Он меня хорошо знает, я вырос у него на глазах. Для него я просто мальчишка. Право же вам, одному лучше будет.
Новиков пошел один.
Минут через тридцать он вернулся.
— Ну как? — поинтересовался я.
— Да что как? Вот дал пятнадцать серебряных копеек (и он показал мне старый, стертый пятиалтынный) и сказал, что больше нет ничего, хоть всю душу выпотрошите…
Я думаю, что это была правда. Наш осельский церковный приход был крайне бедным. А семья у попа большая. Попадья, правда, давно умерла, но оставила нескольких дочек. Они уже выросли и перевыросли, замуж не вышли, делать ничего не умели и сидели на отцовской шее. А попу в то время было уже под семьдесят…
Словом, невеселое и небогатое житье было у нашего осельского попа Евгения Глухарева, и вряд ли с него нужно было требовать уплаты чрезвычайного налога. И уж совсем нелепо было брать у него пятиалтынный.
После попа мы поехали в деревню Сухой Починок к мельнику. Я его немножко знал и прошлым летом — еще при Временном правительстве — напечатал в ельнинской «Народной газете» заметку о том, что он отказывается молоть крестьянам хлеб за деньги, а требует натуральной оплаты. Если же и соглашается смолоть зерно за деньги, то установленную таксу самовольно повышает в два или даже три раза.
Однако и у мельника нам не повезло.
В восемнадцатом году, как это довольно часто случалось и раньше, в наших краях был неурожай и почти все мельницы стояли. Не работала мельница и в Сухом Починке. Давно уже не запускался дизель, кое-где он даже стал покрываться ржавчиной.
Мы провели с мельником часа два, но он твердил одно и то же:
— Сами видите, никакой работы у меня нет. И нет уже давно. Откуда могут взяться деньги?.. Уж если на то пошло, берите дизель — все равно мне теперь он не нужен.
Но взять дизель Новиков, конечно, не мог. Таких полномочий, чтобы вместо денег брать машины, у него не было.
Так мы и уехали ни с чем.
— Ну а теперь в Ельню, — сказал Новиков. — Поеду отчитываться и свезу все, что собрал.
И он уехал в Ельню, а я остался работать в волисполкоме.
Во второй половине октября я получил от Ельнинского уисполкома письмо, написанное на машинке и подписанное С. Филипповым.
В нем сообщалось, что я назначен членом коллегии Ельнинской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности и мне необходимо немедленно приехать в Ельню и приступить к исполнению своих обязанностей.
Я был, прямо скажем, удивлен, что мне предлагают такую боевую должность, удивлен, в частности, потому, что был еще молод и неопытен, а потом — опять же! — меня сильно смущало мое зрение: видел я плохо, на улице часто не узнавал хорошо знакомых людей. А в ЧК, по моим представлениям, человек должен был видеть на три версты вперед и в переносном, и в буквальном смысле.
Однако же надо было собираться.
Перед моим отъездом пришел ко мне знакомый парень из деревни Оселье.
— Знаешь, — сказал он, — валяется у нас несколько лет револьвер. Откуда взялся, и сам не знаю. Только нам он не нужен. Возьми, пожалуйста, и сдай куда следует. А то еще попадет за него…
И он передал мне небольшой, совершенно запущенный револьвер. По внешнему виду он напоминал наган, но был гораздо меньше, и к тому же верх его был никелирован. Впрочем, во многих местах никелировка стерлась, и револьвер казался более ржавым, чем никелированным.
Можно из него стрелять или нет, я так и не узнал: в барабане был всего один патрон. Израсходовать этот единственный патрон, чтобы узнать, стреляет ли револьвер, мне было жалко: ведь тогда уже совсем ничего не останется.
— Хорошо, — сказал я пришедшему. — Как раз завтра я еду в Ельню. Сдам твой револьвер куда следует. Не беспокойся…
И вот с этим револьвером и уисполкомовской бумагой я и пошел вечером на станцию.
Поезд на Ельню — а до нее по железной дороге сорок верст — должен был отойти в два часа ночи. Но он опаздывал. Поэтому я не уехал ни в два часа, ни даже тогда, когда наступило утро. Но утром начальник станции обнадежил: мол, теперь уж ждать совсем недолго…
Томясь ожиданием, я то выходил на платформу, то подходил к еще закрытой билетной кассе, то сидел на деревянном диване в зале ожидания. И где бы я ни был, всегда неподалеку от меня оказывался здоровый матрос, вооруженный с ног до головы. Грудь его крест-накрест перехватывали ленты, набитые патронами, на правом боку кобура, из которой выглядывала рукоятка нагана, слева тоже болтались какие-то «штучки», наверно гранаты.
Я спросил у кого-то: что за матрос такой?
— Да это из ЧК… За порядком тут смотрит…
Ну, раз из ЧК, то бояться нечего, тем более мне…
Спокойно сидя на диване, я стал вынимать из кармана записную книжку — мне понадобилось что-то записать. Но достать книжку мешал тот самый револьверчик, который я вез в Ельню. Я вынул его, затем достал записную книжку, снова сунул в карман. Едва я успел это сделать, как передо мной уже стоял матрос.
— Гражданин, за мной! — грозно скомандовал он.
Я пошел за ним.
Матрос завел меня в совершенно пустой коридор, через который пассажиры обычно выходили к поезду, прижал к стене и наставил прямо в грудь — увы! — совсем не пустой наган.
— Гражданин, сию же секунду сдайте оружие и предъявите документы!
Я нисколько не испугался, и внутренне меня разбирал смех. Я чувствовал, что сейчас произойдет отнюдь не то, что ожидал мой грозный матрос.
Медленно я достал из кармана свернутую вчетверо исполкомовскую бумагу и подал матросу. Тот стал внимательно читать ее, следя в то же время одним глазом за мной, потом моментально убрал наган от моей груди и уже совсем другим голосом сказал:
— Извините… Я ведь не знал… Вы бы сказали… А то как-то нехорошо вышло…
— Да нет, все хорошо, — ответил я, улыбаясь. — Ничего не случилось. Так ведь и должно было быть…
Мы вышли на платформу и долго ходили взад и вперед. Разговаривали, рассказывали друг другу разные случаи. А когда пришел поезд, расстались почти что друзьями.
Так на станции Павлиново состоялось мое «посвящение» в члены коллегии Ельнинской уездной ЧК.
В день приезда я знакомился с учреждением, в котором мне предстояло работать, а также с его сотрудниками. Я расспрашивал, кто чем занимается, а заодно выяснял и то, что буду делать сам, потому что никакого понятия об этом у меня пока что не было.
Из разговоров я узнал, что председателем Ельнинской ЧК является Сергей Степанович Филиппов, тот самый, что возглавляет и уком партии, и уисполком. Он, конечно, хорошо осведомлен, что делается в ЧК, тщательно следит за ее работой, но бывает здесь редко из-за невероятно большой занятости. Обычно работники ЧК в нужных случаях либо сами идут к нему, либо он вызывает их. Повседневной работой ЧК руководит заместитель председателя. Кроме того, в комиссии есть секретарь, письмоводитель, машинистка… Ну и, конечно, сторож, который живет в деревянном флигеле, во дворе…
И тут мне внезапно вспомнилось, что дом этот, куда я пришел прямо с вокзала, — мой старый знакомый.
До революции в нем помещалась землеустроительная комиссия. И это сюда привели меня осенним вечером тринадцатого года к Михаилу Ивановичу Погодину, который собирался свезти меня в Смоленск, чтобы показать глазному врачу. Это здесь Михаил Иванович сидел за письменным столом, уютно освещенным керосиновой лампой с зеленым абажуром. Это здесь он разговаривал со мной… И наконец, это здесь, в нижнем этаже деревянного флигелька, дважды ночевал я у сторожа землеустроительной комиссии: один раз перед тем, как уехать в Смоленск, другой — после приезда оттуда…
Эти воспоминания скрасили день моего приезда. А то, признаться, я побаивался очутиться среди «чужих людей» да еще в незнакомом месте. Оказалось, что и место знакомое, и люди совсем-совсем не чужие.
Однако же, несмотря на это, вечером того дня, когда я переступил порог бывшей землеустроительной комиссии, получилось, что деваться мне некуда: никакого пристанища в Ельне не предвиделось. Днем забыл поговорить об этом, вернее, не забыл, а постеснялся начинать именно с этого личного вопроса… А потом все разошлись, и я в полном одиночестве блуждал по всем пяти комнатам здания ЧК, не зная, как же в конце концов поступить…
Вывел меня из затруднительного положения не кто иной, как Сергей Новиков.
Как, откуда и почему появился он в тот вечер в здании ЧК, не помню. Допускаю, что он все же был сотрудником ЧК, но странно, что после я ни разу там его не видел.
Сергей предложил:
— Пойдем ночевать ко мне. Я живу один. Никакого неудобства от твоего присутствия не будет.
Мне очень не хотелось идти к этому человеку, но куда денешься?
Жил Новиков где-то на окраине города. Двор его квартирного хозяина одной стороной примыкал к городской улице, а противоположная сторона выходила прямо в открытое поле.
Ходить по Ельне темными осенними вечерами было в то время совсем не просто. На безлюдных улицах — ни фонаря. Всюду непролазная грязь. Ельнинские дощатые тротуары пришли в упадок: многие доски сгнили и поломались. То тут, то там зияли провалы и выбоины, невидимые вечером. И тот, кто по незнанию или неосторожности попадал в них, легко мог искалечить ноги.
Но в общем-то мы благополучно добрались до нужного дома.
И хотя в своей жизни я видел много всякого, комната Новикова произвела на меня удручающее впечатление. Это было узкое — вроде коридора — длинное помещение, отделенное от хозяйских «владений» тонкой тесовой перегородкой, не доходившей до потолка. Так что хозяин мог слышать не только каждый твой чох, но даже каждый твой вздох. Пол в комнате грязный, заплеванный и, конечно, давно не видевший веника.
Когда-то комната была оклеена обоями, но от них остались жалкие обрывки, свисавшие со стен и потолка. Меблировка также соответственная: убогая койка, неряшливо накрытая одеялом неопределенного цвета, на которой спал Новиков, два чуть живых венских стула и маленький треугольный столик у окна. У стены стоял диван, спать на котором предстояло мне, но лучше бы спать где-нибудь на земляном полу, чем на этом диване: весь он грязный, засаленный и, вне всякого сомнения, обильно клопяной; обивка во многих местах порвалась, и сквозь дыры проглядывало то, что когда-то называлось пружинами. В дополнение ко всему в комнате было невероятно сыро и холодно; дурно пахло гнилым, каким-то особенно затхлым деревом.
Я переночевал у Новикова раза два или три. А потом он решил меня «облагодетельствовать», сказав однажды:
— Комнату в Ельне найти невозможно. Так что ты оставайся здесь, а я нашел себе другое жилье и ухожу отсюда…
Не помню, переехал ли Новиков на другую квартиру или уехал из Ельни вообще. Но после я никогда не встречался с этим весьма неприятным человеком.
Я остался в комнате Новикова. Но жить там мне, к счастью, довелось недолго.
Мои товарищи в шутку говорили иногда: «Ну, брат, ты теперь стал большим начальником…» Говорили, а того и не подозревали, как этот «большой начальник» боялся своего квартирного хозяина, как ему не хотелось встречаться с ним, как все это было противно.
Я возвращался домой не то чтобы поздно, но всегда вечером, в потемках. Чтобы попасть к себе в комнату, приходилось долго-долго стучаться в калитку. И хотя хозяин и не думал ложиться спать, но все равно делал вид, что не слышит стука. И я подолгу ждал у закрытой калитки под дождем, на холодном осеннем ветру.
Только спустя минут двадцать, ворча и ругаясь, что ему не дают покоя, хозяин не спеша выходил во двор, открывал калитку и сопровождал меня по двору, оберегая от собаки, которую на ночь спускали с цепи…
И я был чрезвычайно рад, когда наконец покинул этот проклятый дом, найдя себе жилье в другом месте.
Ельнинский уезд был относительно спокойным и тихим уездом Смоленской губернии. В нем не было сколько-нибудь сильной и организованной контрреволюции. Поэтому уездная ЧК занималась делами не столь уж большими. Во всяком случае, за время моей работы в ЧК (правда, работал я там недолго: немногим больше трех месяцев) мне не приходилось сталкиваться с каким-либо крупным делом, которое бы требовало принятия именно чрезвычайных мер.
Много сил и времени отдавали мы борьбе со спекуляцией, с самогоноварением. Самогон в то время варили почти в каждой деревне. На него тратилось огромное количество хлеба. А именно в хлебе острей всего нуждалось население страны, в том числе и население самого Ельнинского уезда. Поэтому борьба с самогоноварением в тех условиях была борьбой за хлеб, борьбой за жизнь людей и в конечном счете — борьбой за победу революции. И ее, эту борьбу, можно сказать не хвалясь, довольно успешно вела Ельнинская ЧК в содружестве с милицией.
Главную тяжесть борьбы со спекуляцией взяли на себя уполномоченные ЧК на железной дороге. Но время от времени спекулянтов ловили и в городе. Я, например, хорошо помню такой случай: у одного из спекулянтов при обыске работники ЧК обнаружили целых полтора мешка кускового сахару. Конечно, сейчас это количество может показаться не очень уж значительным и, во всяком случае, не стоящим большого внимания. Но в ту пору, когда редко у кого можно было найти кусок сахару, когда нечего было дать даже больному ребенку, — тогда полтора мешка значили совсем немало…
Тщательно собирала Ельнинская ЧК оружие, попавшее в деревню после первой мировой войны и на всякий случай припрятанное некоторыми хозяйственными мужиками либо даже горожанами.
Повседневно вела она борьбу с дезертирством. Не щадила, конечно, и бандитов, если те появлялись на территории уезда.
Помнится мне один несколько необычный случай.
Работникам ЧК стало известно, что в одном из складов бывшего ельнинского богатея и воротилы Кочановского спрятаны какие-то вещи, привезенные туда тайком в полночь.
ЧК поручила трем сотрудникам, в числе которых был и я, проверить этот таинственный склад.
Ключи от склада Кочановский отдал сразу же, без всякого сопротивления, но, конечно, и без всякого удовольствия.
Склад находился во дворе и представлял собой большой сарай, вымощенный досками. В нем мы обнаружили огромное количество всевозможных домашних вещей: ковров, занавесок, штор, драпри, подушек, одеял, простынь, перин, наволочек, покрывал, скатертей и прочее и тому подобное. Всего так много, что, вероятно, хватило бы на целый госпиталь.
Еще больше оказалось различных тарелок: глубоких, мелких, больших, средних, малых, а также ножей, вилок, половников и — просто всего не перечтешь. Кроме столовой посуды, была еще и чайная, и всякая прочая.
Мы спросили у Кочановского: кому принадлежат вещи? Он ответил, что привезли их его знакомые помещики.
— А где эти помещики сейчас?
— Уехали. А куда, не знаю, — ответил Кочановский.
Было решено имущество, обнаруженное на складе, конфисковать как брошенное, бесхозяйственное (теперь бы сказали: бесхозное) и передать учреждениям, где оно может быть использовано: детским домам, которые тогда уже кое-где появились, столовым, больницам и тому подобное.
Все это сделали, и ничего необычного в сделанном я не видел. Необычное для меня заключалось в другом.
Наряду с тарелками и вилками, наряду с чашками и блюдцами мы обнаружили на складе посуду иного рода: поистине бессчетное количество самых разных рюмок, бокалов, фужеров, стопок, графинов… Все это привело меня в полное недоумение. Я никак не мог понять, для чего заводить такую уйму посуды. По своей чисто деревенской наивности я полагал, что богачи, если бы даже они ежедневно пили вино и водку, могли обойтись несколькими стаканами или там бокалами. А тут такая тьма всего этого!..
Надо также принять в расчет, в какое время мы жили. А время было такое тяжкое, такое горькое, такое голодное и холодное, что казалось, эти рюмки и фужеры (тогда я и названия такого не знал), эти стопки и бокалы никому не нужны. До них ли теперь? А если и понадобятся они когда-нибудь, то это будет так не скоро, что об этом и думать не стоит.
Словом, мы начисто отвергли эту самую посуду из-за полной ее ненужности ни теперь, ни в ближайшем будущем. Так и осталась она в сарае — не переписанная, не учтенная, брошенная на произвол судьбы. В сарае мы обращались с ней не очень почтительно: если по неосторожности у кого-либо из нас что-то разбивалось, то мы не сожалели о потере. Стоит ли огорчаться из-за того, что никому не нужно?
А между тем посуда, к которой мы отнеслись столь небрежно, стоила немало: то был, как мне теперь представляется, настоящий хрусталь.
Рассказывать об этом даже сейчас не очень удобно. И конечно, я мог бы промолчать либо рассказать по-иному, выставив себя в совсем другом свете. Но это, по-моему, было бы еще хуже: нелепо задним числом делать из себя такого, каким я не был в те далекие годы. Пусть лучше будет так, как было.
Я, кажется, где-то уже говорил о ельнинском зале пожарного общества. Находился он на втором этаже двухэтажного кирпичного здания в самом центре города. В нем — единственном на всю Ельню — до революции устраивались балы и танцевальные вечера, а после революции проводились митинги, собрания, конференции.
В самом начале девятнадцатого года там проходил уездный съезд Советов.
В один из вечеров, когда заседание съезда закончилось и делегаты уже разошлись, вниз по лестнице спускался почему-то несколько запоздавший Василий Чубров — заместитель председателя Ельнинского уисполкома. Едва он успел открыть дверь и выйти на заснеженную улицу, как раздался выстрел, Чубров с криком упал на снег.
Выстрел этот всколыхнул всю Ельню. И может быть, ранение Чуброва тяжелее всех переживал я, потому что Василий Чубров был моим земляком: как и я, родился он и вырос в Осельской волости.
До революции Василий Чубров несколько лет жил в Питере, работал на заводе. Потом вернулся в родные края и вскоре стал одним из самых видных руководителей уезда. Так же как и Филиппова, Чуброва знали всюду.
На следующий после ранения день я пошел навестить Чуброва в больнице. Лежал он на постели бледный, слабый, дышал с трудом, ранение оказалось тяжелым, пуля попала в легкое.
Мне, помимо прочего, поручили узнать, считает ли сам Чубров покушение на его жизнь делом контрреволюции или кто-то лично хотел отомстить ему за что-нибудь. Не помню уж почему, но такое предположение возникало.
Чубров настаивал на первом, хотя не исключал и второго.
— Время ныне суровое и трудное, — говорил он, — и было немало обстоятельств, которые иногда вынуждали обращаться с людьми не очень-то ласково. И конечно, мог найтись такой, кто решил припомнить все это. Мало ли негодяев на свете…
Чубров сильно опасался, о чем он сказал и мне, что раз его не убили сразу, то могут добить в больнице: придут и добьют. Здесь даже легче сделать это, чем в городе.
Это действительно надо было иметь в виду: ельнинская больница никем не охранялась, а находилась она, в сущности, за городом. По этой причине больницу пришлось взять под охрану.
Сразу же началось и следствие. В нем участвовало несколько человек, в том числе работники уездной следственной комиссии.
Тщательно обследовали место преступления, опросили буквально всех, кто в момент выстрела находился неподалеку от здания пожарного общества. Все показывали одно и то же.
— Шел по улице, вдруг услышал выстрел и крик, побежал на тот крик, вижу, лежит человек… А потом стали подбегать другие…
В подобных показаниях нельзя было обнаружить ни малейшего намека на то, кто же все-таки стрелял.
Как раз напротив пожарного общества, на другой стороне улицы стоял длинный деревянный баракообразный дом. До революции в нем помещалась чайная, а в ту пору, о которой идет речь, там был расквартирован красноармейский отряд ЧК. В нем находилось несколько красноармейцев родом из Осельской волости, хорошо знавших Чуброва и по Ельне, и до приезда его туда.
И мне поручили самым тщательным образом проверить, где находились красноармейцы из отряда (каждый в отдельности), кто и что делал в тот вечер и в тот час, когда раздался выстрел.
Однако и это ни к чему не привело. Красноармейцы, за исключением тех, кто нес караульную службу, никуда не выходили. Это подтвердил и командир отряда Иван Фотющенков, который жил там же, где и его бойцы.
Чем закончилось следствие по делу о покушении на Василия Чуброва, я, к сожалению, не знаю, так как я из уездной ЧК вскоре ушел, а выздоровевший Чубров из Ельни уехал.
Но пулю, пущенную в него, я долго не мог забыть. В те суровые годы она всегда напоминала мне, как много у нас врагов и как мы должны быть осторожны и бдительны.
В ту пору я, как и многие другие, искренне верил, что пролетарская революция скоро произойдет во всем мире, и со дня на день (без преувеличения!) ждал известий, что она уже начинается.
Помню, какую радость испытал я, как был взволнован, когда узнал, что в Германии произошел переворот, что там создаются Советы.
Это было в ноябре восемнадцатого года. Я ехал в командировку в Смоленск. И, несмотря на позднее время, ни один человек в вагоне не спал: все были взбудоражены, возбуждены. И разговор у всех только один — о революции в Германии. Люди чувствовали себя так, будто наступил долгожданный праздник.
Столь же знаменательным и радостным для меня было известие о том, что Бавария объявлена Советской республикой. А затем с каким вниманием, с какой надеждой следил я за борьбой Венгерской советской республики с войсками интервентов и с внутренней контрреволюцией!
Но надежды мои то и дело рушились. Была задушена революция в Германии, пала Баварская советская республика, не так уж долго просуществовала Советская власть и в Венгрии. Все это я переносил как большое личное горе. Особенно тяжко и скорбно переживал гибель Карла Либкнехта и Розы Люксембург.
Когда в Ельне узнали об их трагической смерти, в зале пожарного общества собрался городской митинг. На подобном митинге — и траурном, и в то же время боевом — я присутствовал первый раз в жизни. И первый раз слышал речи, в которых была и скорбь потерь, и клятва — рано или поздно отомстить за кровь погибших революционеров.
Когда же в заключение запели «Интернационал», как это было принято тогда на всех собраниях, когда все, как один, встали, подхватив могучую, проникающую в самое сердце мелодию пролетарского гимна, в груди — и я думаю, что не у меня одного, — поднялось что-то такое, что вот-вот из глаз брызнут слезы.
Я тоже выступал на этом памятном митинге. Говорить речей я не умел (не научился и до сих пор) и вместо этого прочел только что написанные стихи, посвященные трагически погибшим борцам за дело революция. Вряд ли стоит цитировать эти стихи: с поэтической точки зрения они слабые. Но могу сказать, что писал я их с искренней любовью к тем, кто пал жертвой контрреволюции, и с твердой верой в то, что, несмотря на потери, несмотря на поражения, несмотря ни на что, мы победим. Мировая революция восторжествует.
В последних числах января девятнадцатого года я отправился в Минск, в город, где ни разу не бывал и знал его только по названию. И ехал я туда не просто так, не сам по себе, а как делегат Первого Всебелорусского съезда Советов. Практически я еще не знал, что это значит — быть делегатом съезда. Тем не менее гордился, что послали именно меня. Впрочем, ехал я не один: нас было трое. Кроме меня — работник уездного продовольственного комитета Радкевич и Карначев. Где работал последний, я сейчас уже не помню.
Вместе с нами в Минск отправился секретарь Ельнинской ЧК — малорослый, но зато раздавшийся вширь человек, татарин с необычной фамилией — Мухо. Он ехал навестить своих родственников, которые жили в Минске и работали на железнодорожном узле.
В семье Мухо (если не ошибаюсь, звали его Ахмедом) мы и устроили первый свой «привал» по приезде в Минск, благо семья эта жила у самого вокзала. А уж потом пошли в город, и нас троих после регистрации поселили в гостинице.
Самый съезд я помню лишь в общих чертах. Проходил он в большом, переполненном народом зале, скорее всего в театре. Зал был освещен так ярко, так щедро, что это казалось чудом по сравнению с тусклыми, мигающими лампочками в Ельне.
Выступлений было много, и я с большим вниманием и интересом слушал каждого оратора. Съезд явился для меня своего рода школой, ибо я никогда еще не участвовал в таком большом, представительном и полномочном собрании, где не просто люди говорили с трибуны, а где решалась судьба целой страны, целого народа.
Фамилии выступавших на съезде я, конечно, запамятовал. Но хорошо помню, что там выступал Я. М. Свердлов, а также А. Ф. Мясников — крупный партийный работник и советский деятель того времени.
Я уже многое слышал об этих людях и не мог не гордиться тем, что нахожусь вместе с ними на съезде. И не только нахожусь, но и решаю (хотя бы лишь голосованием) важнейшие государственные вопросы вновь создаваемой Белорусской Советской Социалистической Республики.
А вопросы решались действительно важные: съезд принял первую белорусскую конституцию, утвердил состав правительства, вынес решение о том, чтобы для успешной борьбы с наседавшими со всех сторон врагами создать из Белорусской и Литовской советских республик одну объединенную республику[20].
Со съезда я вернулся как бы повзрослевшим, внутренне обогащенным. Еще внимательней стал следить за всем, что делается в нашей стране и за ее пределами. Я начинал чувствовать как бы личную ответственность за судьбу Родины, за судьбу революции.
Это чувство ответственности не избавляло меня, однако, от того, что по молодости лет, по неопытности, по недостатку знаний я мог допустить в работе ту или иную ошибку или промах, сделать какую-либо несуразность или просто очутиться в смешном положении. Все это иногда случалось со мной. И не только со мной. Да, наверное, в моем положении и не могло быть иначе.
Во второй день после возвращения из Минска меня пригласил к себе Сергей Степанович Филиппов. И когда я пришел, он сразу же, без всяких предисловий объявил, зачем я ему понадобился.
— Уком и уисполком, — начал Сергей Степанович, — решили издавать свою газету. Она должна выходить два раза в неделю под названием «Известия». Мы также обсудили вопрос о редакторе и решили редактором назначить вас. Вы, кажется, знакомы с газетой?
— Не совсем так, — начал было я.
Но Филиппов не обратил на это внимания и продолжал:
— Я слышал, что вы уже печатались в газетах. Значит, вам и книги в руки…
О Филиппове рассказывали, что человек он умный, понимающий, очень справедливый и вообще хороший, но отнюдь не мягкий. Лицо его всегда было сурово и озабоченно.
Признаться, я побаивался суровости Филиппова, и мне было нелегко возразить ему. Но все же я попытался:
— Знаете, Сергей Степанович, вы переоцениваете мои познания относительно газеты. Боюсь, что не справлюсь с ней…
— Ну вот еще, «боюсь», — прервал меня Филиппов. — Вы же человек грамотный. И если чего не знаете, не понимаете, то получитесь, попрактикуетесь. — И, помолчав немного, продолжал: — А вы что же, думаете, мы всё знаем и понимаем? Нет, многого, очень многого мы не знаем. А вот работаем. Работаем, потому что надо, потому что иначе нельзя… Вот так и вы…
Словом, С. С. Филиппов уговорил меня, и я стал редактором ельнинской уездной газеты.
Было мне тогда девятнадцать лет. А если точнее, то девятнадцать лет плюс девятнадцать дней.
У меня не было никакого представления о том, с чего следует начать выпуск газеты, что нужно сделать в первую очередь и как сделать. Помочь мне в этом случае или хотя бы только дать полезный совет никто в Ельне не мог. И я должен был додумываться до всего сам. Начинал я работу в совершенном одиночестве, представляя собой и редакцию газеты, и ее контору, и весь прочий обслуживающий персонал — вплоть до курьера. Нередко я становился и помощником печатника: вручную вертел маховое колесо машины, на которой печаталась газета. В типографии мне так, бывало, и говорили:
— Сегодня вертеть машину некому. Если вы не поможете, то газета не выйдет…
Мое «одиночество» продолжалось довольно долго, и я до конца испытал всю тяжесть его. Но это уже потом. А пока мне предстояло выпустить лишь первый номер газеты.
Приближалось 23 февраля 1919 года — первая годовщина Красной Армии. Не знаю уж, каким чутьем, путем каких умозаключений, но я понял, понял без всякой подсказки, что первый номер «Известий» обязательно нужно выпустить именно 23 февраля и что весь он должен быть посвящен Красной Армии, героически сражающейся на фронтах гражданской войны за честь и свободу нашей Советской Родины.
В то время Российское телеграфное агентство (сокращенно РОСТА) снабжало газеты, во-первых, всевозможной информацией, передаваемой по телеграфу, и, во-вторых, примерно раз в неделю из Москвы приходил специальный «Бюллетень РОСТА», размноженный с помощью стеклографа или какого-то другого подобного аппарата и содержавший в себе всевозможные статьи, написанные на актуальные для того времени темы.
За несколько дней до выхода первого номера «Известий» я как раз и получил то, что мне было нужно, — «Бюллетень РОСТА» со статьями о Красной Армии. Насколько могу припомнить сейчас, статьи были разные: и о том, как создавалась Красная Армия, и о том, какой славный путь она успела пройти. В «Бюллетене», по всей видимости, были и обзорные статьи в положении на фронтах, и статьи, призывающие население всеми средствами помогать Красной Армии, крепить ее мощь.
Все статьи «Бюллетеня» показались мне весьма интересными и совершенно необходимыми. Поэтому большинство их я и отобрал для газеты и немедленно сдал в набор. И мог считать себя вполне удовлетворенным: все главное, все самое важное, у меня уже есть!
Однако откуда-то мне было известно, что в первом номере всякого порядочного издания должна быть напечатана еще и так называемая программная статья, долженствующая рассказать читателю, какие задачи ставит перед собой данное издание, какие цели оно преследует и что читатель вправе ожидать от него.
Подобную статью должен был написать сам. И я написал ее под названием «Наша газета».
Очень скоро мне стало ясно, что если действительно следовало предуведомить читателя о целях и задачах газеты, то разговор с ним на эту тему должен был занять, скажем, не более пятидесяти, ну от силы шестидесяти газетных строк. А моя «программная статья» заняла всю первую страницу, то есть четвертую часть всей газетной площади! Мне все казалось, что чем подробнее будет мое обращение к читателю, тем он лучше меня поймет. А вышло уж так «лучше», что дальше и ехать некуда.
Во всем этом я прежде всего виноват сам. Но, как я понял позже, тут приложили свою руку и наборщики. Они просто обманули меня: вместо того чтобы набрать мою статью корпусом (типографский шрифт, которым обычно набирались газеты), они набрали ее шрифтом более крупным — цицеро.
Кстати сказать, и впоследствии наборщики типографии Ельнинского совнархоза не раз облапошивали меня: я сделаю, бывало, пометку, чтобы такая-то статья была набрана корпусом, а потом вижу, что набрали ее цицеро.
— Почему? — возмущенно спрашиваю я.
— Да знаете, — отвечают мне, — корпус у нас сейчас занят: вот видите, набираем листовку по заказу уисполкома; кроме того, военкомат прислал приказ, и его надо набирать корпусом…
То же было и с петитом — самым мелким шрифтом из всех имевшихся в типографии. Петит был «занят» почти всегда. Лишь в редких случаях удавалось заставить наборщиков набрать петитом какое-либо извещение строк в семь — десять.
Что касается статей, которые я отобрал для первого номера ельнинских «Известий», то и они были набраны как заблагорассудилось наборщикам. И статьи эти едва-едва влезли в номер. Ни для чего другого — например, для телеграмм РОСТА о положении на фронтах или для местной хроники — места в газете уже не осталось.
При иных условиях, конечно, можно было кое-что выбросить, кое-что сократить и в сокращенном виде набрать заново. Словом, можно было хотя бы отчасти переделать номер газеты. Но об этом в ту пору не могло быть и речи. Типография ни за что не соглашалась что-либо переделывать, что-то выбрасывать, что-то набирать заново и заново переверстывать газету. При этом она ссылалась на недостаток наборщиков: мы, мол, и так не справляемся с работой, а вы еще больше осложняете дело. Нет уж, переделывать ничего не станем. Да и газета не выйдет вовремя, если ее начать исправлять да переделывать…
Словом, «первый блин» получился у меня комом. Газета вышла вовремя, но весь номер состоял из одних статей. Это было однообразно, скучно. И я не находил себе места от горького сознания, что все получилось так неумело, нелепо, скверно.
Дело, однако, не ограничилось только одной этой нелепостью. Случались и другие ошибки и казусы.
О них-то я и хочу сейчас рассказать. Это, впрочем, не значит, что они случались непрерывно, следуя друг за другом. Нет, этого как раз не было. И если я объединяю их здесь, то лишь потому, что так удобней рассказывать о них.
Я проработал в Ельне два с лишним года. За это время там переменилось несколько секретарей укома партии. И я помню почти всех — помню Розу Ковнатор, помню Кутузова, Чуброва, Афремова… Но в силу особых обстоятельств мне больше всех других запомнился А. Егоров.
В ту пору я едва ли задумывался над тем, каким должен быть руководитель уездной партийной организации, наивно полагая, что раз человека выбрали или назначили на ответственный пост, значит, он этого заслуживает. К тому же Егоров был старше меня, пожалуй, раза в два с половиной. А раз старше, стало быть, и опытней.
И все же не по душе мне пришелся Егоров, очень не любил я его, как не любили многие. Он по своей внутренней сущности больше походил на чиновника, чем на руководителя партийной организации. Для него важно было, по-видимому, не существо дела, а лишь внешняя сторона его. Это, конечно, не мешало тому, что в глазах людей ему хотелось быть передовым, инициативным, значительным.
Я, однако, не собираюсь сколько-нибудь подробно останавливаться на Егорове: это не входит в мою задачу. Расскажу лишь об одной мелочи, очень характерной для него.
В укоме не было ни машинки, ни машинистки. И всегда, когда требовалось созвать членов укома на заседание, Егоров сам под копирку писал им повестки. Каждую он начинал словами «уважаемый товарищ», в каждой затем сообщал, в какой день и час начнется заседание, объявлял повестку дня. Не забывал упомянуть, что «Ваше присутствие обязательно», и подписывался: «Отв. секретарь укома А. Егоров».
В этой повестке не было бы ничего удивительного, если бы точно такую же секретарь укома не писал и самому себе. И не только писал, но, как и все остальные, записывал ее в разносную книгу, в которой потом расписывался, что повестку получил.
Однажды его спросили, зачем он это делает. И Егоров ответил:
— А как же иначе? Во всем должен быть порядок. Мало ли что может случиться… Нет, форму надо соблюдать.
И вот однажды Егоров вызвал меня в уком и стал говорить, что название газеты «Известия» слишком уж обычно и даже казенно: всюду, во всех городах одни только «Известия» и ничего другого. Нет, название газете надо дать другое, более интересное и живое.
— Да ведь теперешнее название газете дал уком, — ответил я.
— Ну что ж, что уком?.. А новый уком с этим не согласен. Мы предлагаем назвать газету «Молва». Так что следующий номер должен выйти уже под новым названием.
Я не мог не выполнить директиву укома. И через неделю на свет появились уже не «Известия», а «Молва».
Кстати сказать, я и не подозревал тогда, что газета с таким названием где-то и когда-то уже выходила и что репутация у нее была отнюдь не блестящей. Поэтому подражать ей, хотя бы только воскрешая название, вряд ли следовало.
Действительно, новое название ельнинской газеты многие встретили с явной насмешкой: что это, мол, за «Молва» такая? Так могли бы назвать газету лишь ельнинские обыватели, если бы им пришлось издавать ее. «Молва»… Да ведь это же значит — слухи, сплетни, разговоры, пересуды…
Все это дошло и до Егорова. И всего через четыре или пять номеров «Молвы» уком вынужден был снова переименовать газету. На этот раз ее назвали «Путь бедняка».
А. Егоров был автором и еще одной «идеи».
В первые годы революции по всему уезду, как и по всей стране, велась большая работа по ликвидации неграмотности среди взрослых. Нужны были миллионы букварей, а их не хватало даже для школьников.
Егоров распорядился, чтобы в каждом номере газеты на третьей странице, в правом верхнем углу, печаталась крупным шрифтом одна буква алфавита — заглавная и рядом — строчная: мол, обучающиеся грамоте будут вырезать эти буквы, и, таким образом, у них соберется разрезная азбука.
Первые две буквы — «А» заглавное и «а» прописное — вскоре появились в газете на указанном Егоровым месте. Набрали их афишным шрифтом. Тут же было напечатано краткое разъяснение, для чего все это делается.
Однако разъяснение это прочитали, конечно, далеко не все. И поэтому, когда читателям попадались номера газеты с уже другими буквами (б, в, г), они просто разводили руками, не понимая, что значат эти таинственные буквы.
После того как было напечатано четыре или пять букв алфавита, я отважился пойти к Егорову и сказать, что печатать по одной букве в каждом номере бессмысленно: газета выходит редко, и нужно несколько месяцев, чтобы собрать все буквы алфавита. Никто этого делать не будет, никому это не нужно. И уж если печатать в газете буквы, то надо сразу в одном номере дать весь алфавит.
Егоров очень был недоволен, что я отверг его «идею», хотя он и сам, наверное, уже понял всю нелепость ее. И он сердито буркнул мне в ответ:
— Ладно. Буквы не надо печатать…
Сейчас все это может показаться странным, но тогда случалось всякое. Я помню, например, что гораздо позже, в 1930 году, и не где-нибудь в маленьком городке, а в областном центре — в Смоленске, по инициативе заместителя редактора газеты «Рабочий путь» Л. Тандита ради «эксперимента» был выпущен номер без единой прописной буквы!
Кто-то, видите ли, сказал, что если отказаться от прописных (заглавных) букв, то на отливку типографских шрифтов потребуется меньше металла, и государству будет от этого большая выгода.
Идея явно бредовая. Однако и у нее нашлись последователи.
Но вернемся к Ельне.
После выхода первых номеров газеты в редакцию, хотя еще и в небольшом количестве, стали поступать письма с мест, письма, по теперешней терминологии, от рабкоров и селькоров. И мне всегда доставляло особое удовольствие редактировать эти письма, переписывать их[21] для типографии и потом читать уже в газете.
Одно из таких писем очень сильно меня подвело.
В нем рассказывалось, что в каком-то селе (название села не помню) сын местного попа Михаил находится в интимной связи с молодой учительницей: он бывает у нее чуть ли не каждую ночь, но, для того чтобы об этом не знали окружающие, Михаил приходит поздно вечером и попадает к своей возлюбленной не через двери, а через окно.
Я напечатал это письмо. И меня здорово отчитали за него в губернской газете «Рабочий путь»: мол, негоже редактору печатать в газете разные сплетни; вместо того чтобы рассказывать, кто и к кому ходит по ночам, он лучше бы давал в своей газете действительно нужный материал о жизни деревни…
Конечно, «Рабочий путь» был прав, критикуя меня. Но все же мне казалось, что он не понял главного.
А главное, в тогдашнем моем представлении, заключалось вот в чем: если бы к учительнице ходил, ну, скажем, секретарь ячейки комсомола или какой-либо другой деревенский активист, то действительно газете нечего было вмешиваться в их взаимоотношения. Но ведь ходил-то к учительнице
После-то я понял, что думал и рассуждал неправильно, во всяком случае, слишком упрощенно. Но уж такая была у меня в те годы непримиримость к религии, к попам и даже к их сыновьям, хотя сыновья могли быть совсем другими, чем их отец.
Из всех других казусов остановлюсь только еще на одном.
Это случилось, кажется, в 1920 году, когда я уже постиг некоторые премудрости газетной работы и мог более умело обращаться с газетным материалом.
Как известно, наша страна, все еще вынужденная бороться с интервентами и белогвардейцами, находилась в полной изоляции: ни с одним государством у нас не было связи — ни дипломатической, ни торговой. Нам было невероятно трудно во всех отношениях. Но, пожалуй, больше всего мы страдали от недостатка хлеба, а также от острой нужды во многих промышленных товарах.
И вот однажды в информационных телеграммах, которые передавало РОСТА всем газетам, я прочел сообщение о том, что в Советскую Россию прибыли из-за границы промышленные товары, полученные нами в обмен на 160 вагонов вина. Я не помню сейчас, откуда, из какой страны прибыли товары и сколько их было, но отлично помню, как обрадовало меня это сообщение. Конечно, некоторое количество товаров для огромной страны — это капля в море. Но ведь это только начало, думалось мне. А раз есть начало, то будет и продолжение.
И сообщение о товарах, полученных в обмен на 160 вагонов вина, я заверстал на самом видном месте. Набрали его крупным шрифтом. Заголовок я дал такой: «Вино — буржуям, товары — нам!» Все это выглядело просто здорово.
А через два или три дня в Ельню пришли центральные газеты, и в них я прочел, что хлеб мы получили не в обмен на 160 вагонов вина, а в обмен на 160 вагонов льна!
И хоть виноват в этой ошибке был не я, а телеграфист, неверно переписавший текст телеграммы, но ведь читатели об этом не знали и посмеивались, конечно, надо мной. К тому же очень было жаль, что бесцельно пропал столь броский, задорный заголовок: «Вино — буржуям, товары — нам!»
Всевозможные опечатки и ошибки в ельнинской газете были почти всегда, почти в каждом номере, особенно в первое время. Появлялись они и по недосмотру типографского корректора — человека не очень-то грамотного (а своего корректора в редакции не было), и по вине наборщиков, не желавших исправлять что-либо в наборе, и по некоторым другим причинам, иногда совершенно непонятным.
Помню, например, номер газеты, вышедший 4 января 1920 года. Однако в заголовке газеты значился не двадцатый год, а девятнадцатый! Метранпаж «забыл», что наступил новый, 1920 год.
Случались опечатки и похуже. Но разве обо всех расскажешь?
Если взять такую «мелочь», как знаки препинания, то их в типографии как бы совершенно не признавали. Предположим, на гранке сделана пометка, чтобы вставить пропущенную при наборе запятую либо, наоборот, выбросить запятую, которая стоит там, где ее не должно быть. В таком случае почти наверняка можно было сказать, что исправлять ошибку никто не станет. Однажды в ответ на мое замечание относительно злосчастной запятой наборщик сердито сказал мне:
— Подумаешь, запятая!.. Что же, мы Октябрьскую революцию делали для того, чтобы возиться со всякими там запятыми да точками?! У нас есть дела поважней ваших запятых…
Конечно, все это выглядит довольно курьезно. Но сил на искоренение подобных курьезов мне пришлось потратить немало.
Как бы там ни было, я все же относительно быстро усвоил основы газетной работы, усвоил, может быть, еще и не все, но, во всяком случае, главные. Дела у меня пошли успешней, хотя в редакции я продолжал оставаться в полном одиночестве. Впрочем, нет: штат редакции увеличился на одну единицу. Этой единицей был сторож, он же и курьер.
Я уже довольно хорошо разбирался в газетном материале, понимал, что нужно печатать в первую очередь и что можно отложить. Я знал, как лучше подать материал, где и что нужно выделить и как это сделать.
Длинных статей и корреспонденций я вообще не признавал: чем короче, тем лучше. И не только короче, но и понятней для читателя.
Если я помещал какую-либо статью, то редактировал ее так, чтобы уже из первых строк, из первого абзаца читатель понял то основное, о чем написана статья. А дальше это основное только уже детализировалось, объяснялось более подробно.
Заголовки я старался давать — насколько, разумеется, мог — боевые, броские, запоминающиеся. В общем, довольно скоро моя газета стала совершенно нормальной для того времени уездной газетой. Ее даже расхваливали однажды, и притом довольно сильно. Да не где-нибудь, а в Москве!
В то время РОСТА как бы шефствовало над низовой печатью. Оно, в частности, издавало специальный печатный бюллетень — нечто вроде журнала, предназначенного для редакторов уездных газет. В нем помещались отзывы об отдельных газетах, разбирался опыт работы некоторых редакций, давались советы, что нужно сделать, чтобы газета стала хорошей.
Вот этот-то бюллетень и удостоил меня похвалы. И в Смоленске стали относиться ко мне по-другому, считая, что ельнинская газета «Путь бедняка» — пожалуй, не хуже, а может быть, даже лучше других уездных газет Смоленской губернии.
Возможно, что именно это обстоятельство сыграло решающую роль в том, что когда в 1921 году предстояло назначить нового редактора губернской газеты «Рабочий путь», то губком партии остановился на моей кандидатуре. Губкому порекомендовал меня, по-видимому, В. Астров, которого я должен был сменить на посту редактора «Рабочего пути». Сам Астров из газеты перешел в губком партии, а вскоре он и совсем уехал из Смоленска в Москву, поступив в Институт красной профессуры[22].
С весны 1920 года наряду с газетой «Путь бедняка» я решил выпустить по мере надобности — раз или два, а то и три раза в неделю — стенную печатную газету под названием «РОСТА».
Это издание началось с выпуска однодневной стенной газеты, посвященной первомайскому субботнику, в котором участвовали ельнинцы: на полустанке с несколько странным названием Нежода, расположенном верстах в пяти от Ельни, собралось довольно много людей, которые почти весь день грузили в вагоны дрова. Я тоже принимал участие в этом субботнике и потом расписал его и в прозе, и в стихах как только мог. Кстати, субботник этот был «знаменит» еще тем, что уездный продовольственный комитет (упродком) выделил для его участников бочонок селедок, и потому каждому было выдано по одной селедке. Пусть ныне живущим не покажется это не заслуживающим внимания либо даже смешным: в двадцатом году даже одна селедка была для изголодавшихся людей настоящим сокровищем.
После первого мая, после первой пробы я решил, что буду печатать стенную газету и в дальнейшем. Это казалось мне совершенно необходимым по следующим причинам: ельнинская редакция получала телеграфную информацию из Москвы ежедневно. Однако напечатать эту информацию сразу же было невозможно: ведь газета выходила далеко не каждый день.
Информация, таким образом, старела, теряла свое значение, свою актуальность. Часто ни за что пропадали даже самые важные новости.
Отсюда и возникло намерение издавать стенную газету.
В каждый номер такой газеты я давал лишь немногие сообщения, но зато это были сообщения наиболее важные, наиболее злободневные. Набирались они обычно разными, но крупными шрифтами. Выходила газета небольшим тиражом — экземпляров сто или двести.
Правда, стенная газета редко попадала в деревню: почти все расклеивалось в Ельне. Но и это уже хорошо — информировать о происходящих событиях хотя бы даже только город.
Выпустить стенную газету не составляло особого труда: на набор ее и печатание уходило всего часа три или четыре.
Ельнинцы уже привыкли к стенной газете, ждали ее выхода и с интересом читали.
В то лето 1920 года шла ожесточенная война Советской России с белополяками. И сведения о том, что происходит на фронте, интересовали всех.
Помню, произошло и одно местное событие, взбудоражившее всю Ельню: в Вязьме взорвался (или, может быть, был специально взорван диверсантами — этого установить не удалось) большой склад артиллерийских снарядов, причем взрывы следовали один за другим в течение трех дней. В городе вспыхнули пожары. Оставаться в районе взрывов было небезопасно. И началась если не паника, то что-то вроде того…
Стенная газета печатала последние известия и о вяземских взрывах, и о ходе борьбы с их последствиями. Это было совершенно необходимо, хотя бы для того, чтобы рассеять самые нелепые вымыслы о Вязьме, передававшиеся из уст в уста.
Ельнинская газета, как и все уездные газеты Смоленской губернии, печаталась на скверной, желтой, оберточной бумаге — белая попадалась крайне редко. Но очень скоро не осталось даже оберточной.
Несколько раз я обращался в Смоленск, который по особой разверстке снабжал бумагой все уездные газеты. Но всякий раз ответ был отрицательный: бумаги нет, и никто не знает, когда она появится.
Посоветовавшись с укомом партии, я решил поехать за бумагой в Москву, в Главбум.
Ельнинский совнархоз выдал мне на руки пятьдесят тысяч рублей: все это были двадцатирублевые керенки.
Как известно, керенки по своему размеру походили на наши теперешние пятерки или десятки, если последние укоротить примерно на одну четверть. Печатались они на больших плотных листах бумаги. Довольно часто эти листы пускались казначействами в оборот в неразрезанном виде. Каждый разрезал эти листы сам.
Мне совнархоз выдал двадцатирублевые керенки тоже в виде неразрезанных листов, причем листов совершенно новых, не бывших в употреблении.
Куда девать такую уйму денег, притом денег таких неудобных?
В карман их не положишь — они не влезли бы даже в поповский карман, а никакого чемодана у меня не было.
И я не мог придумать ничего другого, как положить все эти неразрезанные листы, все эти «несметные богатства», доверенные мне, в старую, замызганную, истрепанную и исцарапанную картонную папку с двумя тесемками для завязывания. Было похоже, что в папку запихнули чуть ли не целую стопу бумаги, — до такой степени она стала толстой. И эту толстую папку я должен был ни на минуту не выпускать из рук во все дни поездки. А ночью я клал ее под голову вместо подушки.
Со мной в Москву по каким-то своим делам поехал заведующий Ельнинским отделением «Центропечати» Василий Кирпичников — будущий руководитель Ельнинской организации комсомола, которая в то время еще не была создана.
Я не буду даже кратко описывать нашу дорогу в Москву и обратно. Скажу лишь, что ездить тогда можно было только по самой крайней нужде: до такой степени все было сложно, трудно и утомительно. Ну и мы с Кирпичниковым в полной мере испытали все то, что приходилось испытывать всем железнодорожным пассажирам тех лет.
В Москве мы остановились у некоего Могилевкина — молодого парня, лишь недавно переехавшего из Ельни в Москву. У него была большая, хорошая, но уж очень запущенная и почти лишенная всякой обстановки комната.
Это, впрочем, нас не смущало. Спали мы, не раздеваясь, прямо на грязном паркете, предварительно закрыв его старыми газетами; моя голова покоилась конечно же на знаменитой папке, набитой керенками.
Рано утром наш хозяин уходил на работу, а мы отправлялись к Сухаревской башне, на толкучку. Это место интересовало нас потому, что там за относительно небольшую плату можно было купить пару горячих пирожков с начинкой неопределенного происхождения и выпить стакан какао с сахаром.
Это был наш завтрак. Точно таким же был и обед. Что касается ужина, то мы его отменили.
После завтрака мы расходились, предварительно условившись, где и когда встретимся. Я шел в Главбум, Кирпичников — в «Центропечать».
Но сколько раз я ни ходил в бумажный главк, с кем ни разговаривал, никто ничего не хотел (или не мог) сделать для какого-то редактора уездной газеты. Ответ всегда был один и тот же:
— Бумаги нет. А когда появится, пошлем сколько полагается в Смоленск. Там вы и получите свою долю. А к нам ехали напрасно, мы с отдельными уездами дела не имеем…
Ходили мы всюду пешком и под вечер едва могли дотащиться до своего временного обиталища. А наутро все начиналось сызнова.
Протолкались мы в Москве дня три или четыре. Надо было собираться в обратный путь. И мы — уже в последний раз — отправились на Сухаревку. Хотелось что-нибудь купить на память о пребывании в Москве. Однако ничего такого, что подошло бы нам, Сухаревка не продавала.
И мы уже готовы были повернуть оглобли, как вдруг Кирпичников заметил, что кто-то продает две новенькие портупеи.
— Давай купим! — предложил он.
— А зачем?
— Как зачем? Ты разве не видел таких ремней у моего брата? Это же очень красиво.
У Кирпичникова действительно был брат, работавший в Ельнинском военкомате. И хотя его костюм был скорее гражданским, чем военным, он всегда ходил, подпоясавшись широким поясом и с ремнями, из-за спины перекинутыми крест-накрест через плечи.
Василий Кирпичников, по-видимому, не хотел отставать от брата. И он мне сказал:
— Ты как хочешь, а я куплю.
Ну, конечно, я тоже «захотел». Мне и в самом деле показалось это красивым: ремни были новые, блестящие, приятно поскрипывающие в руках.
Но мало этого: каждый из нас купил еще и кортик, тот самый, что носят моряки.
Забегая вперед, могу сказать, что, вернувшись в Ельню, мы с Кирпичниковым довольно часто и притом демонстративно бродили по ельнинским улицам в своих, как нам казалось, неотразимых нарядах. У меня были черные брюки галифе и черные же ботинки с черными обмотками. Это дополнялось самым обыкновенным гражданским пиджачком. Но поверх пиджачка — портупея, справа на боку — кобура с наганом, который, кстати сказать, был испорчен и не стрелял, слева — морской кортик. Точно так же был снаряжен и Кирпичников.
Вероятно, нам тогда казалось, что все ельнинские девушки просто с ума сойдут, увидев таких молодцов, как мы. И нам очень хотелось, чтобы это произошло.
Но ничего не случилось ни с девушками, ни с кем-либо другим. Только, вероятно, многие посмеивались над глупыми ребятами, нарядившимися так нелепо, так несуразно.
Впрочем, мы и сами скоро охладели к своим портупеям и кортикам и перестали их носить.
Из Москвы в Ельню мы отправились через Сухиничи, где должны были пересесть на поезд, курсирующий по линии Смоленск — Козлов. И там, на станции Сухиничи, произошел один случай, о котором нельзя не рассказать.
С московского поезда мы с Кирпичниковым сошли рано утром — солнце только-только взошло. Оба мы давно ничего не ели и потому с небольшой группой других пассажиров прямо с поезда пошли в буфетную комнату.
Несмотря на столь ранний час, буфет был уже открыт, открыт в том смысле, что за стойкой на обычном своем месте восседал буфетчик, готовый, казалось, выполнить любую вашу просьбу.
Однако в буфете не было даже следов чего-либо съестного — ни единой крошки, ни единой росинки, ни единой ка́левки, как говорили у нас в деревне. Абсолютная пустота. Не было даже просто кипятку.
Пришедшие молча уселись за длинный, накрытый клеенкой, но — увы! — пустой стол. Сели, чтобы отдохнуть немного: ведь ехали долго, в невероятной тесноте и преимущественно стоя. Что касается меня, то я был совершенно изнурен поездкой и потому, положив на стол свою набитую деньгами папку, склонил над ней голову и задремал.
Дремал, однако, недолго: с шумом раскрылась входная дверь буфетной комнаты, и вошедший в нее прямо с порога громко заговорил, обращаясь ко всем сразу:
— Эй, вы! Чего же вы сидите? Чего ждете? Там на базаре во-о какие яблоки продают!.. Торопитесь, а то прозеваете…
Все, как один, моментально вскочили со своих мест и бросились к выходу. Вскочил, конечно, и я.
Базар отстоял от станции довольно далеко. И чтобы попасть туда первым, чтобы не опоздать, каждый старался обогнать другого, и мы, собственно говоря, не шли, а бежали сколько есть силы.
И вдруг я не столько вспомнил, сколько инстинктивно почувствовал, что у меня в руках нет моей папки!
И, не сказав никому ни слова, я немедленно бросился в обратную сторону. «Что же мне делать? — думал я. — Папку я скорей всего позабыл на столе. А там ее уже кто-нибудь подхватил. Конечно, подхватил. Разве могла она уцелеть, если в ней такая уйма денег?.. Вот так штука!.. Как же я теперь отчитаюсь перед совнархозом?.. Ведь не поверят, что деньги у меня украли».
С этими тревожными, жгучими мыслями я бежал, забыв не только о яблоках, но и обо всем на свете.
С замиранием сердца — в полном смысле этого слова — распахнул я двери и чуть не закричал от радости, увидев, что папка лежит на том же самом месте, где я ее оставил. Хотя в буфете за время моего отсутствия перебывало много людей, никого не заинтересовала старая, обшарпанная, потрепанная папка, завязанная грязными тесемками.
И счастье мое, что была она именно такой неприглядной, непривлекательной. Иначе не избежать бы мне очень больших неприятностей.
В конце концов оказалось, что поездка моя в Москву не была напрасной: недели через три я все же получил из Главбума сто пятьдесят пудов долгожданной бумаги. И газета стала выходить снова.
Кроме газеты, у меня были и другие дела, дела хотя и не каждодневные, но все же отнимавшие много времени.
Я довольно часто — то в одиночку, то в составе какой-либо группы — ездил в деревню, точнее, не ездил, а ходил пешком, потому что ездить было не на чем. Тогда проводилось много всевозможных кампаний, и я принимал участие почти в каждой из них. Проводилась, например (и не один раз), «Неделя помощи фронту». Смысл ее заключался главным образом в том, чтобы собрать для бойцов Красной Армии как можно больше носильных вещей — лучше всего теплых. Ездил я в одну из волостей для проведения «Дня помощи детям». Участвовал в работе комиссий, которые время от времени создавались по тому или иному поводу. Было и многое другое.
А незадолго до поездки в Москву за бумагой меня во главе группы из трех человек послали в командировку в Арнишицкую волость.
Вряд ли стоит еще раз повторять, что шла гражданская война, что Советская Россия находилась в огненном кольце, которое сжималось все больше и больше. Красная Армия героически сражалась как с внутренней контрреволюцией, так и с бесчисленными иностранными интервентами, ставившими своей целью задушить молодую Республику Советов, поработить ее народы. И Красной Армии ежедневно, ежечасно нужны были все новые и новые силы, новые подкрепления.
Между тем почти во всех деревнях уезда преспокойно жили военнообязанные: одни из них дезертировали из армии, а другие не явились в военкомат, который должен был направить их в армию.
В нашу задачу входило описать имущество (главным образом скот: лошадей, коров, овец, свиней), принадлежащее семьям дезертиров, и предупредить эти семьи, что если в течение определенного срока дезертиры не явятся в военкомат, то имущество будет конфисковано.
Поручение, данное нашей тройке, как, впрочем, и остальным аналогичным тройкам, отправившимся в другие волости, было не только не легким, но и небезопасным: дезертиры могли сделать с нами что угодно.
Однако же мы отправились. Кроме меня, в тройку входили два моих ровесника: Жорж Селезнев (именно так звали его все, хотя настоящее его имя — Егор) и Николай Лопатин. Оба служили в запасном полку, стоявшем в Ельне: Жорж — по писарской части, а Николай — по культурно-просветительной.
До станции Павлиново мы доехали на поезде, а там верст двадцать — двадцать пять предстояло преодолеть пешком.
Спрашивать дорогу до села Арнишицы совсем не требовалось: ее показывали телефонные столбы, начинавшиеся в Павлинове и через Арнишицы доходившие до деревни Купавня, Арнишицкой волости.
Еще до начала первой мировой войны, когда телефона не было даже в уездном центре, а в деревне вообще не знали, что это за штука такая, телефонную линию Павлиново — Купавня соорудил на свои средства и для своих собственных нужд некий Саарек — мельник и владелец предприятия, вырабатывавшего мельничные жернова. Предприятие это (или, может статься, его филиал) находилось в Павлинове, и называлось оно «Трансвааль». Сам же Саарек жил в Купавне, где у него была водяная мельница. Для повседневной связи со станцией Павлиново Саарек и построил специальную телефонную линию.
Именно об этом Саареке писатель Константин Александрович Федин написал в двадцатых годах свою знаменитую повесть «Трансвааль».
Правда, у К. А. Федина изменена фамилия: у него действует в повести не Саарек, а Сваакер. Все остальное дано в повести таким, каким оно было на самом деле.
С обширнейшим материалом, с многочисленными рассказами о Саареке Константин Александрович познакомился однажды летом (это было в первой половине двадцатых годов), когда он жил у И. С. Соколова-Микитова в селе Кислове Дорогобужского уезда.
Саарека и всю его деятельность хорошо знал М. И. Погодин. Он очень хвалил повесть «Трансвааль», но все же сожалел, что писатель использовал лишь небольшую часть материала: о Саареке можно было написать раз в пять больше, ничего при этом не выдумывая.
Повесть «Трансвааль» сильно задела и самого Саарека, и он очень своеобразно реагировал на нее, о чем я, хотя бы коротко, скажу дальше…
Но все это произошло несколькими годами позже. А в ту пору, когда мы шагали в Арнишицы, ориентируясь по телефонным столбам, о Саареке я знал не так уж много, но кое-что все-таки знал.
В Арнишицах мы поселились в волисполкоме. Спали на канцелярских столах. Питались тем скудным пайком, что получили из военкомата. Пополнить свои мизерные продовольственные запасы на месте мы даже не пытались: Арнишицкая волость считалась чуть ли не самой голодной в уезде. От прошлогоднего — весьма низкого — урожая давно уже ничего не осталось, а новый еще не созрел, и люди ели что попало. Кроме того, наша миссия — с точки зрения тогдашнего мужика — вряд ли могла расцениваться положительно: что же, мол, тут хорошего, когда описывают имущество да еще грозятся и конфисковать его. Так что рассчитывать на сочувствие населения мы никак не могли.
Откровенно говоря, каждому из нас было страшновато ходить в одиночку по совершенно незнакомым деревням. Но иначе никак не получалось. Ведь если бы мы в каждую деревню ходили все вместе, то для выполнения порученной нам работы потребовалось бы слишком много времени.
Волей-неволей мы вынуждены были ходить в одиночку, распределив между собой все деревни, входящие в состав волости. Две или три деревни мы все же оставили «в запасе». Эти деревни считались наиболее «опасными», и мы договорились, что пойдем туда все трое, после того, как закончим работу во всех других деревнях.
Обычно «в поход» мы уходили рано утром и возвращались только к вечеру. Жадно расспрашивали друг друга, кто и что успел сделать, не было ли каких происшествий; давали друг другу советы, как лучше поступить в том или ином случае.
Все шло пока хорошо. Конечно, встречали нас не очень-то ласково, но и не оказывали сколько-нибудь сильного сопротивления.
В каждой деревне опись производилась обязательно в присутствии свидетелей или даже на специально созванном сельском сходе. При этом мы сначала объясняли крестьянам, зачем и почему производится опись, и призывали всех как можно скорее искупить свою вину, то есть добровольно явиться в военкомат.
И как это выяснилось впоследствии, работа наша не пропала даром: дезертиры действительно стали появляться в Ельнинском военкомате все чаще и чаще. И ни в одном хозяйстве описанное нами имущество конфисковано не было.
Чтобы полностью закончить работу, наша тройка должна была провести в Арнишицах еще два-три дня. Но у нас не осталось никакой еды, и мы стали думать, что предпринять. И тут я вспомнил о Саареке.
— Ребята, — сказал я, — да ведь у него же мельница. Пусть она сейчас, может статься, работает от случая к случаю, потому что нечего молоть. Но все же хоть немного она мелет! А за помол мельники денег не берут: им подавай натурой! Значит, мука у Саарека должна быть…
И я написал Саареку записку с просьбой отпустить для нас ну хотя бы фунтов десять муки — отпустить за деньги или как он там найдет нужным. Записку я подписал: «Уполномоченный Ельнинского уисполкома М. Исаковский».
Я не очень рассчитывал на то, что на Саарека подействует моя фамилия, которую он вряд ли знал, и все надежды возлагал на титул «уполномоченный уисполкома», который, по моим предположениям, должен был помочь нам выйти из бедственного положения.
Утром, совсем голодные, мы отправились каждый в свою «вотчину», а сходить к Саареку с запиской попросили волисполкомовского сторожа.
Записка моя и вправду подействовала на Саарека, но… Одним словом, Саарек прислал «уполномоченному уисполкома» и двум его сотрудникам всего два фунта овсянки. Причем сторожу он сказал:
— Я всего лишь бедный мельник. У меня у самого ничего не остается: отдаю последнее…
Тот, кто знает, что такое непросеянная овсянка, легко поймет, что два фунта (800 граммов) — это вовсе не два фунта. Если овсянку просеять, то высевок (по весу) окажется гораздо больше, чем чистой муки.
Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Будь доволен и тем, что хоть это дали. Могло и ничего не быть.
Жена сторожа просеяла принесенную муку и напекла нам овсяных блинов. А это уже что-нибудь да значило!
Весьма возможно, что Саарек решил немного поиздеваться над «уездным начальством» — он умел это делать. Но возможно, что он хотел, чтобы его действительно считали лишь «бедным мельником», у которого ничего нет. В ту пору люди предпочитали скрывать свои богатства, а не хвастаться ими. И это лучше других понимал Саарек — плут и проходимец.
В годы нэпа (я опять забегаю вперед) Саарек вел себя совсем по-другому. В частности, известно, что, прочтя повесть К. А. Федина «Трансвааль», он сказал:
— Ах, Федин, Федин! Зачем тебе понадобилось писать эту книжонку, для чего ты задумал опорочить хорошего человека?.. Деньги тебе нужны — ну что ж, приехал бы и сказал, что нужны. И я дал бы без разговора… Сколько он там мог получить за эту книжку-то? Тысячи три-четыре, не больше. А я бы больше дал. Пять тысяч дал бы…
И Саарек действительно дал бы.
Жернова фирмы «Трансвааль» шли нарасхват. Саарек снабжал ими не только всю Смоленскую, но и многие другие губернии. Так что денег у него было много. Во второй половине двадцатых годов фирма «Трансвааль» участвовала даже в губернской сельскохозяйственной выставке и получила соответствующее поощрение за хорошее качество продукции.
Саарек был прежде всего кулаком, кулаком хитрым, изворотливым, умным, я бы даже сказал, талантливым, если вообще это слово можно применить здесь. Но он отнюдь не хотел, чтобы окружающие считали его кулаком, захребетником, пройдохой. Наоборот, Саарек стремился показать себя так, чтобы его считали человеком передовым, несущим в деревню культуру, прогресс, готовым отозваться на все хорошее…
И он «отзывался» В поселке Павлиново Саарек на свои средства построил клуб и безвозмездно передал его павлиновской молодежи.
Когда наступал праздник женщин — 8 Марта, Саарек и тут не оставался в стороне: давал женской организации по двести и более рублей «на подарки женщинам-труженицам».
Если бы у него попросили денег на какое-либо другое мероприятие — ну, скажем, на постройку школы, — он тоже внес бы свою «лепту».
Делал он это по вполне понятным причинам: он постепенно и незаметно старался подкупить всех, кто его окружает, и, таким образом, отвести от себя возможные удары. Во многих случаях это ему удавалось.
Существовало множество всевозможных рассказов о Саареке, и в них очень часто действительность смешивалась с вымыслом, с легендой.
Я помню, что в 1928 году, уже после того, как вышла повесть К. А. Федина «Трансвааль», смоленская газета «Рабочий путь» посвятила Саареку целую страницу. Цель этой страницы заключалась в том, чтобы разоблачить кулацкую сущность Саарека, доказать, что все его «благодеяния» — это лишь ширма, за которой он пытается скрыть подлинное лицо свое.
Прочитав газету, Саарек немедленно отправился в Москву, чтобы пожаловаться М. И. Калинину на «вопиющую несправедливость», на то, что всякие зловредные люди порочат и позорят его ни за что ни про что, позорят хорошего и полезного человека, который принес и приносит людям так много добра…
Не знаю, говорил ли Саарек с Калининым или с кем-либо еще, но слышно было, что из Москвы он вернулся весьма довольный. Там ему будто бы обещали во всем разобраться, а затем по радио (чтобы слышали все!) объяснить людям, кем на самом деле является Саарек и как к нему надо относиться, как расценивать его поступки.
Всему этому можно было бы и не поверить, если бы не одно обстоятельство. Москва, как я уже говорил, обещала рассказать о Саареке по радио. Радиопередачи для населения тогда действительно уже велись. Но в деревне не было еще ни трансляционной сети, ни тем более радиоприемников. Впрочем, приемники (детекторные, самодельные) кое у кого имелись, но это было такой редкостью, что принимать во внимание их вряд ли следовало.
А ведь Саарек хотел, чтобы рассказ о нем слышали все! И он с необыкновенной поспешностью установил два динамика большой силы: один в поселке Павлиново, недалеко от станции, другой в городе Ельне. И конечно, заранее оповестил население о предстоящей радиопередаче, посвященной ему, Саареку, — поэтому, мол, слушайте.
Все это не выдумкой было: я сам видел саарековский динамик в Павлинове и сам в ожидании поезда на Смоленск слушал радиопередачи из Москвы.
Однако Саарека, как он говорил потом, обманули. Радиопередача о нем в самом деле состоялась, но не такая, какой он ожидал. В передаче была проанализирована вся его деятельность, и в результате анализа все-таки выходило, что он не кто иной, как кулак, предприниматель, причем кулак самый что ни на есть матерый.
Вскоре после этого Саарек приказал сорвать со столбов динамики и разбить их.
Но свои чудачества он продолжал, как и прежде. Я остановлюсь только еще на одном из них.
В самом конце двадцатых годов специальным решением обязали всех мельников сдавать государству за определенную плату так называемый гарнцевый сбор, который те взимали с крестьян за помол зерна.
Далеко не все мельники подчинились этому решению. И не удивительно, что некоторые из них были осуждены и отправлены в тюрьму.
И вот, как говорят, в один прекрасный день у здания ельнинской тюрьмы остановились сани (дело было зимой), нагруженные всякой снедью: окороками, копченой колбасой, маслом, салом, мукой, то есть всем тем, чего в то время уже начинало не хватать.
Возница — а им был Саарек — попросил, чтобы к нему вышел начальник тюрьмы. Начальник вышел.
— Вот примите, пожалуйста, — сказал ему Саарек, указывая на загруженные сани.
— А что это такое? — поинтересовался начальник.
— Да так, еда разная…
— А зачем я должен это принимать? — удивился начальник тюрьмы.
— Как зачем? Вы же знаете, что сейчас бедным мельникам совсем житья не стало: чуть что — и за решетку. Вот и я жду, что скоро посадят и меня… Кто обо мне тогда позаботится? Никто. Ну вот я, пока еще можно, и привез для себя еду. А то ведь в тюрьме-то у вас небось плохо кормят…
— Хорошо, — ответил начальник, — предположим, что я приму все это. Ну а вдруг вас не посадят? Что тогда делать с этим добром?
— А тогда раздайте его другим бедным мельникам, скажите, что это от меня…
Я не знаю, чем закончился этот «торг», и не могу утверждать, что он и взаправду был. Но все это настолько в духе «бедного мельника», настолько в его характере, что я думаю: этот рассказ — не выдумка, это — правда.
К тому времени, когда Саарек облагодетельствовал нас двумя фунтами овсянки, работа наша почти закончилась.
И скоро мы — уже втроем — начали обход тех двух или трех деревень, о которых нам говорили, что это наиболее «опасные» деревни и что вести себя там надо настороженно.
Однако и в «опасных» деревнях с нами ничего не случилось. А в самой последней — помню, это была деревня Александровка — нас даже накормили, и накормили хорошо.
И, довольные тем, что работа закончена, что все трудное уже позади, мы весело зашагали обратно — к станции Павлиново, ориентируясь все по тем же телефонным столбам, которые ставил когда-то Саарек.
В редакции я продолжал работать один. Правда, некоторое время мне помогал мой сотоварищ по гимназии И. С. Молотов. Но его скоро призвали в армию, и он уехал из Ельни. И опять я один.
Конечно, в Ельне, несомненно, были люди, которые могли бы вести если не газетную, то хотя бы канцелярскую работу в редакции — это ведь тоже было необходимо. Однако идти в редакцию никто не хотел. Не хотел по той причине, что она не могла обещать своим сотрудникам даже самого минимального продовольственного пайка. За работу я мог платить только деньгами. Но деньги мало кого интересовали: купить что-либо за деньги было почти невозможно. Поэтому люди, естественно, предпочитали такие учреждения, где хоть изредка, хоть нерегулярно, но все же что-нибудь «дают». Выше всех котировались военные учреждения, затем уездный союз кооперативов, упродком…
А в моем распоряжении не было ровно ничего. Когда я сейчас вспоминаю 1919 год, то и сам не могу понять, как я мог тогда выжить. Да не только выжить, но еще и работать. Я голодал день за днем, неделю за неделей, и этому не видно было конца.
Помню лишь три случая, когда мог считать себя более или менее сытым.
В Ельне на базаре довольно часто появлялись некоторые продукты питания, хотя и в небольшом количестве. Но их не продавали за деньги, а лишь меняли на что-либо — на мануфактуру, на керосин, на соль, острый недостаток которой испытывался тогда всюду, и на некоторые другие предметы. У меня же не было ни мануфактуры, ни соли, ни чего-либо другого, что можно было бы предложить в обмен на продукты.
И лишь однажды каким-то чудом мне удалось купить за деньги бутыль молока. Вероятно, я отдал за эту бутыль весь свой месячный заработок, но зато в течение двух дней мог быть спокойным.
Второй раз меня выручил один мой земляк — Карначев. Специально для меня он достал где-то фунтов пятнадцать ржаной муки, а его жена испекла из этой муки хлеб. Ну, тут уж я мог считать себя просто Крезом и в течение нескольких дней мог совсем не думать о хлебе насущном.
Но особое удовлетворение я испытал в третий раз, когда по ордеру упродкома получил половину головки сыра, которого я вообще до тех пор ни разу не ел, и четверть фунта сахару.
В это время у меня жил мой школьный товарищ Петя Шевченков, приехавший, чтобы устроиться на работу в Ельне. Вместе с ним мы вскипятили в солдатском котелке воду (вместо чая) и устроили настоящий пир. В один присест мы уничтожили и сыр, и сахар, и весь кипяток. И это было так вкусно, что, казалось, вкуснее не может быть ничего.
Вот такие были времена.
Несмотря, однако, на то, что моя редакция никак не могла считаться «хлебным местом», штат ее все же постепенно начал увеличиваться. Сначала пришла на работу совсем еще молодая девушка Таня Соколова — дочь печатника, работавшего в типографии. Она взяла на себя всю канцелярскую работу. Затем появился счетовод. Как-никак в распоряжении редакции были и деньги, и некоторые материальные ценности: ну хотя бы бумага. Все это надо было учитывать, вести приход-расход. Счетовод попался хороший, старательный, знающий свое дело. Но вся беда была в том, что он страдал тяжелой формой эпилепсии. Бывало, прямо на работе упадет на пол, корчится, извивается, бьется головой об пол, мычит, бормочет что-то — просто страшно становится.
Помочь ему в это время мы ничем не могли. Ждали, пока припадок кончится сам собой. Припадок кончался, и я отпускал счетовода домой. Возвращался он лишь дня через два или три: нужно было время, чтобы больной пришел в норму.
Так повторялось много раз, но заменить счетовода было некем. И он работал в редакции довольно долго.
Вокруг газеты объединились и еще кое-какие ельнинцы. В штате редакции они не состояли, так как работали в других учреждениях, но охотно писали в газету как по собственной инициативе, так и по специальным заданиям редакции.
А однажды пришел ко мне «итальянец» и спросил, не могу ли я взять его на постоянную работу. Он сказал, что после ранения и после госпиталя приехал к родственникам в Ельню и намерен прожить у них несколько месяцев. «А может быть, — добавил он, — я останусь здесь и навсегда».
Я, к сожалению, позабыл, как звали этого человека. «Итальянцем» же я назвал его потому, что он великолепно знал итальянский язык, и в редакции его так и прозвали — «итальянец».
Он проработал в газете два или три месяца, а потом куда-то уехал. Запомнился он мне не столько своей работой, сколько тем, что очень хотел научить меня итальянскому языку.
С большим желанием начал заниматься со мной, хотя, к сожалению, продолжалось это очень уж недолго — каких-нибудь дней десять. А потом я отказался от занятий, полагая, что итальянский язык никогда и нигде мне не понадобится.
Это, конечно, было глупо, и мой учитель искренне огорчился, когда узнал, что заниматься итальянским языком я больше не буду.
А между прочим, я и до сих пор помню несколько заученных тогда итальянских фраз. И когда я впервые попал в Италию в 1957 году, то не один раз пользовался этими фразами. И мне было как-то особенно приятно, что итальянцы меня понимают… Я неизменно вспоминал и своего бескорыстного учителя, которого в свое время — увы! — не послушался.
К осени девятнадцатого года в составе редакции появился уже настоящий, как он называл себя сам, газетчик — по фамилии Гликман. Правда, обошелся он редакции довольно дорого, но зато ведь «настоящий»!
Что занесло Гликмана в Ельню, я не знаю, но отлично помню те требования, которые он сразу же предъявил мне: он останется работать в газете только в том случае, если в штат редакции будет зачислена и его жена (Гликман уверял, что она тоже газетный работник, но это была неправда); он требовал, чтобы я предоставил ему и его жене комнату. Это было, пожалуй, самым трудным, почти невозможным.
Меня выручил лишь счастливый случай. Дело в том, что редакцию ельнинской газеты очень часто переселяли, перегоняли с места на место. И почти всякий раз ей давали худшее помещение, чем она занимала до переселения. А тут получилось совсем наоборот: в распоряжение редакции передали тот самый дом, где в 1917 году печаталась «Народная газета», выходившая под редакцией В. Аверина. При Аверине в том доме помещалась не только редакция, но и типография. Другими словами, помещение, которое я получил, было довольно обширным. Я незамедлительно поставил там тесовые перегородки (причем, замечу в скобках, сделать это в то время было невероятно трудно), и, таким образом, за счет уменьшения редакционной жилплощади получились две небольшие комнаты. Одну из них я отдал Гликману, в другой поселился сам.
Но старался я напрасно. Гликман, по-видимому, уже с самого начала решил, что в Ельне долго не останется: ему нужно было лишь выждать, пока найдется более «доходное» место. Через несколько месяцев он такое место где-то обнаружил и покинул Ельню без всякого сожаления.
В общем, кадры мои, как говорят теперь, были весьма «текучие».
Лишь в следующем, 1920 году у меня появился надежный и постоянный помощник — Н. А. Верховский.
Уроженец города Ельни, он до того находился в Красной Армии в составе продовольственного отряда. Но его удалось демобилизовать, и он стал работать в редакции. Кстати сказать, когда в марте 1921 года меня перевели для работы в смоленскую газету «Рабочий путь», Н. Верховский вместо меня был назначен редактором ельнинской газеты.
На первой странице ельнинской газеты значилось, что выходит она два раза в неделю — по вторникам и пятницам. Это не совсем правильно: фактически газета выходила реже. Правда, иногда удавалось выпустить ее и два раза в неделю, но чаще всего лишь один раз. Если же кончалась бумага и ее нигде нельзя было достать, то интервал между выходом отдельных номеров мог быть и гораздо больше недели. Но газета все-таки выходила.
Однако в конце девятнадцатого — в начале двадцатого года выпускать ее становилось все трудней и трудней.
На этот раз из-за типографии. Типография определенно начала игнорировать газету и если набирала газетный материал, то в самую последнюю очередь. И не раз случалось так, что разрыв между выходом отдельных номеров составлял дней десять. А то и больше.
Я много раз говорил об этом и в типографии, и в совнархозе, которому типография непосредственно подчинялась, и в укоме партии. Но все оставалось по-старому. Типография оправдывалась то тем, что мало наборщиков, то тем, что не хватает шрифта, так как он занят для других надобностей, то наличием большого количества других — притом срочных — заказов. А я-то хорошо знал, что это за другие — да еще срочные! — заказы: это печатание всевозможных ведомостей, бланков, квитанционных книжек, ордеров и т. п. Эти заказы свободно можно было отодвинуть на второй план, а на первый — поставить газету. Но для типографии это просто было невыгодно: выполнять мелкие заказы гораздо легче, чем выпускать газету. К тому же некоторые учреждения за срочное выполнение их заказов могли выделить для типографии некоторое количество продуктов. И этим решалось все.
Тем не менее я решил борьбу за регулярный и своевременный выпуск газеты довести до конца.
Надо сказать, что до революции в Ельне существовала небольшая полукустарная типография, принадлежавшая некоему К. Логунову. После революции логуновскую типографию конфисковали.
Однако ни ее шрифты, ни ее машины, ни прочее оборудование никак и нигде не использовалось: все свалили в каком-то подвале, тем дело и кончилось.
К. Логунов, который был когда-то не только владельцем типографии, но мог и набирать, и печатать, и переплетать, дважды приходил ко мне и предлагал:
— Пусть типография совнархоза заберет и пустит в дело бывшую мою типографию. А меня пусть примут на работу наборщиком. И я вам ручаюсь, что газета будет выходить вовремя, без всяких запозданий. Я ведь один могу не только набрать всю газету, но, если надо, и отпечатать ее.
При этом К. Логунов добавлял:
— Вы не подумайте только, что я таким способом хочу вернуть свою бывшую типографию. Нет, я знаю, что это невозможно, да, пожалуй, и не нужно мне сейчас. Просто я привык к типографии, к работе в ней. И мне трудно без этой работы: все время кажется, что тебе чего-то не хватает.
И я подумал: а почему бы в самом деле не воспользоваться предложением Логунова? Ведь ничего плохого в нем нет.
Но говорить с местным начальством о слиянии бывшей логуновской типографии с типографией совнархоза и о приеме самого Логунова на работу в качестве наборщика было бесполезно. Поэтому я решил обратиться прямо в Москву.
В то время наряду со всем прочим я был еще и корреспондентом РОСТА по Ельнинскому уезду. Из РОСТА мне прислали специальные — розового цвета — телеграфные бланки. Телеграммы, написанные на таких бланках, принимались бесплатно. Вот я и воспользовался этими бланками и по телеграфу передал свое заявление на имя тогдашнего руководителя РОСТА Платона Михайловича Керженцева. Телеграфный способ я избрал потому, что терпение мое иссякло; мне хотелось, чтобы все произошло как можно скорей.
Я подробно написал Платону Михайловичу о том, в каком положении находится газета, о том, что все равнодушны к ней и никто даже палец о палец не ударит, чтобы она выходила вовремя. Достаточно подробно говорилось в телеграмме и о предложении Логунова…
Лично я никакого ответа от П. М. Керженцева не получил. Но ответ все же был. И носил он такой характер, что никак не мог понравиться некоторым ельнинским начальникам.
Об этом ответе я узнал дней через десять или пятнадцать после отправки «розовой» телеграммы. И узнал в весьма своеобразной форме: заместитель председателя совнархоза Сурков так клял, так ругал, так костил меня, что и представить себе невозможно. Он совершенно взбеленился, что я, какой-то мальчишка, осмелился написать прямо в Москву об ответственных работниках, о солидных людях да еще вздумал критиковать их, учить, как они должны работать.
Но чем больше ругал меня Сурков, чем больше он выходил из себя, тем больше я чувствовал свою правоту. Но и чувствуя себя правым, я все же думал, что после «телеграфного бунта» меня так или иначе должны наказать.
Однако никто и ничем наказывать меня не стал. Все ограничилось словоизвержением Суркова. А отношение к газете в типографии совершенно изменилось. Газета стала выходить регулярно, в намеченные сроки. Так что «розовая» телеграмма сослужила мне добрую службу.
«Автобиографические страницы», относящиеся к тому времени, когда я жил в Ельне, появились у меня раньше всего остального — еще в 1967 году. Писал я их, полагаясь исключительно на свою память, так как ни одного номера газеты у меня под руками не было. И разыскивать ее я никак не мог из-за большого и длительного нездоровья.
В конце 1970 года ныне покойный журналист, преподававший журналистику в МГУ, полковник в отставке Алексей Александрович Замотаев подарил мне фотокопии тринадцати страниц ельнинской газеты. На одной из фотокопий зафиксирована первая страница номера газеты за 20 декабря 1919 года; на остальных фотокопиях — отдельные, разрозненные страницы других номеров, вышедших в течение 1920 года.
Тринадцать страниц — это совсем мало, особенно если принять во внимание, что ельнинскую газету я редактировал в течение двух лет и выходила она два раза в неделю (за исключением тех случаев, когда или не было бумаги, или подводила типография, не успевавшая выпускать газету в намеченные сроки).
Но даже по тринадцати страницам можно понять, в каком невероятно трудном положении находилась в ту пору Советская Россия, с каким героизмом, с какой самоотверженностью сражалась Красная Армия, чтобы отстоять свою страну как от внутренней контрреволюции, так и от интервенции иностранных государств; до какой степени дошла хозяйственная разруха; как люди, совершенно голодные, жили в нетопленных квартирах; как обувались и одевались во что попало…
Словом, мне захотелось перепечатать здесь некоторые статьи и заметки. Перепечатать затем, чтобы они еще раз напомнили нам о том трудном и героическом времени, о той непомерно большой ноше, которую советские люди, несмотря ни на что, вынесли на своих худых, изможденных плечах.
Напомнить действительно необходимо, потому что даже мы, то есть люди моего поколения, которые видели все своими глазами, трогали своими руками, и то понемногу начинают забывать о прошлом. А о молодежи нашей и говорить нечего: у нее в большинстве случаев представление о прошлом самое туманное.
А между тем знать прошлое необходимо хотя бы только для того, чтобы сравнить, кем мы были тогда и кем стали теперь, как далеко мы ушли вперед, и ушли потому, что вела нас Коммунистическая партия, Советская власть.
Много лет спустя я в одном из своих стихотворений писал о нашей партии:
Это сущая правда, потому что начинали мы действительно от «горемычной лучины».
Я хочу перепечатать некоторые материалы из ельнинской газеты еще и потому, что мне и самому все-таки интересно, как же работал в газете я, что делал там и как делал.
Перед Советской Россией, перед Коммунистической партией стояло в то время множество самых трудных и притом самых неотложных задач.
Но я думаю, что наиболее трудной, наиболее неотложной была все же задача — как можно скорее покончить с гражданской войной, полностью и навсегда разгромить всех врагов наших, всех тех, что уже не один год протягивали свои грязные, кровавые руки, чтобы безжалостно задушить Советскую Россию.
Для начала приведу здесь только две сводки полевого штаба Реввоенсовета Республики — за 15 и 16 декабря, напечатанные в ельнинской газете 20 декабря 1919 года. Сводки приводятся в несколько сокращенном виде.
На всем направлении Западного фронта сильная артиллерийская перестрелка.
На Южном фронте бои северо-западнее Бердичева. Нами захвачено два орудия, четыре пулемета.
Идет напряженный бой на переправах под Киевом. Наши части продвинулись на линию 20 верст к югу от Пирятина.
В Купянском направлении продолжается наступление при упорном сопротивлении противника.
По дополнительным сведениям, в бою северо-западнее Бирюча наши части внезапным налетом захватили штаб конного корпуса Мамонтова со всеми важнейшими документами, большое количество патронов и много военного имущества.
Южнее ст. Ерастовка нами захвачено 300 пленных и два пулемета.
Наши части с боем переправились через Дон на участке 20 верст северо-западнее и 8 верст северо-восточнее Богучара и заняли прибрежные пункты. Южнее мы отбили атаки противника, нанеся ему большие потери.
Восточнее наши части вышли на фронт 70 верст южнее Лбищенска, захватив пленных и военную добычу.
15 декабря нами занят Новониколаевск[24] (в Сибири). По предварительным подсчетам, взято около 5000 пленных, два орудия, несколько генералов, много офицеров.
В Нарвском районе идут упорные бои.
В Киевском районе идут успешные для нас бои. 20 верст западнее Фастова на левом берегу Днепра ожесточенная артиллерийская перестрелка. В Переяславском районе наши части вышли на линию селений 10—15 верст от Днепра и заняли город Переяслав.
В Кременчугском направлении наши части ведут бои 10 верст северо-восточнее города Лубны и под городом Миргородом.
В Харьковском направлении продолжается наше наступление к югу от города Валки[25].
Восточнее станции Марифа противник контратаками пытался остановить наше наступление, но после боя отброшен нами к югу.
В Купянском направлении наше наступление развивается успешно.
В Богучарском районе мы с боем заняли город Богучар, овладели рядом селений в районе этого города и продолжаем теснить противника к югу. При взятии Богучара захвачено много пленных и трофеев.
На Гурьевском тракте наши части заняли форпост Антоновский. 25 верст южнее Сахарной захватили свыше 100 пленных, снаряды и освободили много пленных красноармейцев.
В Семипалатинском направлении наше наступление продолжается.
В Барнаульском районе мы заняли станцию Алтайскую, 25 верст от Барнаула и ряд селений севернее ее. Захвачены пленные, патроны и другие трофеи.
В Новониколаевском районе наши части выдвинулись на 15 верст к востоку от Новониколаевска.
Возможно, что оперативные сводки, которые я только что привел, покажутся для читателя несколько однообразными. Возможно. Но они свидетельствуют, как отважно Красная Армия сражалась с вражескими полчищами и на юге Советской России, и на западе ее, и на востоке.
В сводках ничего не сказано о Северном фронте. Но это, очевидно, лишь потому, что ни пятнадцатого, ни шестнадцатого декабря там никаких событий, никаких перемен не было. Но именно в это время на севере еще свирепствовали английские интервенты, оккупировавшие огромную территорию, в том числе города Архангельск и Мурманск.
В приведенных сводках ничего нет и о том, что в Крыму засел барон Врангель, копивший силы для нового похода на первую в мире Советскую державу.
Надо также иметь в виду, что на Дальнем Востоке в ту пору вовсю хозяйничали японцы…
Несмотря, однако, на все это, Красная Армия не только успешно отбивалась от врагов, но во многих местах, во многих направлениях она вела успешные наступательные бои. И враг отступал под ее могучими ударами. Красная Армия выросла, окрепла, закалилась, и весь мир убедился, что сломить, уничтожить Советскую республику не только трудно, но просто невозможно. И не случайно в ряде капиталистических стран отношение к Советской России становилось иным, чем было раньше.
Не случайно и то, что именно в это время Советское правительство обратилось к так называемым державам Согласия с предложением начать мирные переговоры.
По этому поводу в ельнинской газете 20 декабря 1919 года была напечатана передовая статья «Когда и какой будет ответ». В статье говорится:
«10 декабря тов. Литвинов разослал послам держав Согласия в Копенгагене копию мирной резолюции 7-го съезда Советов и в сопроводительном письме уведомил их, что он уполномочен вступить с ними в предварительные переговоры.
Тов. Литвинов выбрал удачный момент. Мы только что одержали ряд крупных побед на всех фронтах и близимся к победоносному окончанию гражданской войны. Окраинные государства, так называемые «малые нации», которые Антанта натравливала на нас, истощены, измучены — и обнаружили уже полное свое бессилие в борьбе с нами. Они вступают с нами в мирные переговоры, не дождавшись даже официального на то разрешения великих держав. Вместе с тем в самих странах Антанты растет возмущение против блокады и против военного вмешательства в дела России, растет возмущение не только в рядах пролетариата, но и в рядах мелкой и средней буржуазии…»
Несколько дальше в статье читаем:
«…Мы уже не первый раз предлагаем Антанте мир. На все прежние наши мирные предложения не последовало никакого ответа. Но на этот раз мы имеем все основания ожидать, что ответ последует…»
Заканчивается статья нижеследующими словами:
«…Каков будет этот ответ — всецело зависит от нас, от нашего мужества, от нашей энергии, от нашей революционной стойкости.
Мы можем добиться скорого и прямого ответа, если мы будем побеждать на внешних и внутренних фронтах. Если мы проявим достаточно мужества и стойкости в борьбе с Деникиным, в борьбе с внутренним врагом — разрухой и неурядицей, мы добьемся желательного благоприятного для нас ответа».
С особым удовлетворением я печатал в газете сообщения, в которых говорилось о крупных победах Красной Армии. Так, например, 25 февраля 1920 года в сообщении, набранном в две колонки крупным шрифтом и поставленном в верхнем левом углу на первой странице, говорилось:
«Красная Армия одержала еще одну победу: пал Архангельск — оплот северной контрреволюции.
Да здравствует непобедимая Красная Армия!»
Если в номере появлялось подобное сообщение, то и сама газета — в общем-то невзрачная по внешнему виду — начинала казаться более значительной, даже праздничной, что ли.
О другой крупной победе Красной Армии газета 10 июля 1920 года сказала своим читателям еще более торжественно.
Через всю первую страницу, набранное в виде лозунга, шло сообщение:
«Красная Армия прорвала польский фронт, заняла Минск и Бобруйск.
Да здравствует освободительница крестьян и рабочих Белоруссии — непобедимая Красная Армия!»
И далее в заметке «Нами занят Минск и Бобруйск», набранной в две колонки, шли подробности. А именно:
«Сегодня, 8 июля, в Ельню передали из Смоленска по прямому проводу, что Красная Армия прорвала польский фронт и заняла Минск и Бобруйск[26].
В Смоленске вчера по поводу взятия этих городов состоялся грандиозный парад войск. В честь победы над врагом было выпущено в воздух до 100 орудийных снарядов. Состоялись многолюдные митинги, на которых приветствовали непобедимую Красную Армию».
В самом деле, печатать подобные сообщения в газете было необыкновенно приятно, я бы сказал даже — почетно. Поскольку мне как бы самому первому давалась возможность рассказать обо всем населению города Ельни и Ельнинского уезда, то появлялось такое ощущение, будто я и сам принимал участие в освобождении белорусских городов, о чем вот теперь и рассказываю, будто в этом и моя заслуга, что отныне Минск и Бобруйск — в наших руках!..
В том же номере газеты — 10 июля 1920 года — напечатана небольшая статейка «Пока не поздно». Я хочу полностью воспроизвести ее текст:
«Сейчас у нас проходит мобилизация граждан 1901 года рождения. Наряду с этим выкуриваются дезертиры.
Иногда подумает крестьянин да и скажет: «Вот забирают всю молодежь, теперь не жди добра, потому работать дома некому».
Такой крестьянин забывает самое главное — войну с польскими панами за освобождение рабочих и крестьян, войну с буржуазным наемником бароном Врангелем, который «орудует» в Крыму.
Такой крестьянин не слышит криков с фронта. А крики несутся и несутся. Они говорят: «Дайте нам свежих сил, дайте пополнений, ибо мы устали, а враг силен».
Что же получится, если мы не дадим фронту свежих сил, свежих пополнений. А получится скверная история. Польские паны вместе с бароном Врангелем накинутся, как алчные звери, на Советскую Россию, снова сдавят русского рабочего и крестьянина. Да как сдавят! Только косточки трещать будут.
Вот тогда наш крестьянин увидит, что дела действительно плохи. Он на опыте убедился, как убедились крестьяне Волыни и Белоруссии, что самая плохая Советская власть лучше самой лучшей панской власти. Там даже такая пословица сложилась.
Вот поэтому-то надо всей молодежи идти в ряды Красной Армии, заменить уставших в борьбе братьев. С врагом нужно немедленно покончить, а покончить с ним можно только путем пополнения армии свежими силами.
Молодежь должна помнить, что она борется за личное благополучие. Если старики, их отцы и матери не доживут до расцвета нашей страны, то молодежь доживет.
Но чтобы дождать расцвета — нужно охранять корень, а корнем у нас является социальная революция, и молодежь должна грудью стать на защиту ее!
Пусть же каждый крестьянин помнит, что не теперь плохи дела, когда у него берут сына, нанося небольшой ущерб хозяйству, а будут плохи они тогда, когда польский пан навсегда закабалит и его самого, и его сына.
Молодой рабочий и крестьянин! Пока не поздно — иди в Красную Армию!»
Под этой статьей стоит подпись — М. Исаковский.
Да, это моя статейка. Это мой — в известной мере — образчик того, как я учился писать для газеты: писать покороче, но так, чтобы написанное мной было вполне доступно и понятно каждому, даже не шибко грамотному, крестьянину.
Правда, эту незамысловатую статейку я сейчас написал бы несколько иначе. Но переделывать задним числом — и поздно, да и не нужно. Как поется в одной хорошей песне — «что было, то было». Так и здесь. Пусть все останется таким, каким оно было спервоначалу.
В годы гражданской войны, особенно в первое время и особенно в деревнях, нередко можно было услышать такую фразу: вот, мол, какая война теперь идет — свои со своими воюют…
Надо было объяснить непонимающим — несознательным, как говорили тогда, — что же представляют собой эти «свои», которые идут против Советской власти, против рабочих и крестьян; кто они, эти «герои», претендующие на то, чтобы управлять Россией…
С этой целью в газете время от времени появлялась рубрика «В стане контрреволюции». Под этой рубрикой печатались статьи и заметки, в которых рассказывалось, что делается в тех местах, где власть захватили белые генералы; как невыносимо тяжело живется рабочим и крестьянам под властью белогвардейцев; какой кровавый произвол царит на земле, захваченной новоявленными «владыками»…
Раздел «В стане контрреволюции» есть и в номере ельнинской газеты, вышедшем 4 января 1920 года. Там, кроме нескольких мелких заметок, напечатана статья «В царстве Семенова» с подзаголовком «Из записок очевидца». Статья была распространена Российским телеграфным агентством (РОСТА). Я воспроизвожу ее полностью.
«Район царствования атамана Семенова начинается от станции Танхой, расположенной над озером Байкал, и кончается на станции Маньчжуры Китайской железной дороги.
Атаман Семенов является в настоящее время «самодержцем» богатого Забайкалья.
Семенов на вид имеет лет 35, лицо его бурятское. В старой армии был он есаулом, а в настоящее время за расстрелы трудящихся произведен Союзным командованием в генералы.
Семенов живет с комфортом. Поезд, в котором он разъезжает, отделан шелком и украшен дорогими картинами, собранными при грабежах. «Мадам» Семенова щеголяет бриллиантами, добытыми тем же путем. Бриллианты Семеновой специалисты оценивают в десять миллионов рублей. Семенова — бывшая шансонетка, известная в Москве под кличкой «цыганка Маруся». В настоящее время она играет роль «царицы Забайкалья».
Пишущий это сам видел, как прибыл поезд Семенова на станцию Маньчжуры, где был выставлен почетный караул из солдат его банды. Поезд был встречен музыкой. Играли «Стеньку Разина». «Стеньку Разина» Семенов считает почему-то своим гимном.
«Царица» Семенова, идя из поезда вместе с Семеновым, обошла почетный караул и благодарила за встречу, давая целовать свою руку золотопогонникам.
Помимо своего кровавого дела, атаман Семенов занимается спекуляцией, открывши шесть больших магазинов в Чите и продавая в них товары дешевле, чем другие торговцы. Это понятно: весь его товар набран посредством грабежей и реквизиций.
Тюрьмы в семеновском царстве переполнены, расстрелы производятся очень часто. Расстреливают даже детей и женщин, только заподозренных «в большевистской ориентации». Порка производится вовсю. Делается это в публичных местах — например, на станциях железных дорог, на базарах и вообще где вздумается пьяным бандитам.
Атаман Семенов опирается на банду, численность которой доходит до 20 000 голов. Одевает Семенов своих бандитов хорошо, так как костюмы шьются из награбленных материалов. Вооружены «войска» Семенова японскими винтовками. Отряд его состоит из добровольцев разных национальностей, забайкальских казаков и бывших уголовных, сосланных в Сибирь. Оклад жалованья в семеновских бандах — 180 рублей, но это не смущает «солдат», так как при постоянных грабежах они наживают очень много.
У Семенова имеется пять бронепоездов: «Мститель», «Бесстрашный», «Беспощадный», «Атаман» и «Семеновец».
Езда на забайкальских дорогах очень опасна: я сам был свидетелем одного из многих зверств семеновских бандитов, едучи в почтовом поезде из Маньчжурии в Иркутск. В вагоне, в котором я был, ехала пьяная компания золотопогонников семеновского отряда. Пели они «Боже, царя храни» и разные монархические песни. По прибытии поезда на станцию Карымская вся эта компания пошла в станционный буфет. В буфете женщина, находившаяся в обществе золотопогонников, указала на какого-то молодого человека, сказав: «Это большевик, я его знаю». Офицеры побежали к несчастному, арестовали его и отвели в вагон, в котором «следовали». Когда поезд тронулся, золотопогонники начали избивать арестованного, прижигать ему тело папиросами, а один старик полковник жег несчастному лицо свечой. Не доезжая Читы, полумертвого арестованного вывели на площадку, пристрелили из револьвера и сбросили на рельсы.
Таких фактов много. Население Забайкалья ждет с нетерпением приближающейся к восточным границам Красной Армии, от которой ожидает спасенья от всех ужасов семеновского террора.
Печатал я и фельетоны. Фельетоны, написанные на всевозможные международные темы, брал из «Бюллетеня РОСТА», а на местные темы чаще всего писал сам.
Сейчас у меня лишь один из моих фельетонов. Другие не сохранились. Вот я и воспроизведу этот один. В ельнинской газете он появился в декабре 1920 года.
Член Ельнинского уисполкома тов. Вейсберг приехал в одну из волостей по делам службы.
Сидя в волисполкоме за столом, он увидел, что к нему подходит мальчик лет 14—15 и детским голоском робко спрашивает:
— Ты будешь товарищ Изверг?
— Да, я товарищ Изверг, — шутливо ответил член уисполкома, зная, что его фамилию в деревне всегда переделывают без всякого умысла из Вейсберга в Изверга.
— Наша деревня просила тебя к нам приехать, — заявил мальчик.
— А кто тебя послал? — спросил тов. Вейсберг.
— Да деревня и послала…
— Как деревня?..
— Да так, деревня… — возразил мальчик.
— Ну, по крайней мере, есть у тебя хоть записка от вашего сельского председателя? — допытывался тов. Вейсберг.
— Да какая тут записка? Я записку и сейчас могу написать, коли надо, я ведь грамотный, — уже смелее заявил мальчик.
— Ну, то ты напишешь, а не председатель. Вот если бы председатель написал, я бы и поехал. А то, может, тебя никто и не присылал.
— Да вот я-то председатель и есть! — заявил мальчик.
— Ты?! — разинув от удивления рот, воскликнул тов. Вейсберг.
— Да, я, — уверенно подтвердил мальчик.
— Ну, коли ты, то приеду в вашу деревню, там, кстати, узнаю, кто тебя выбирал председателем, — согласился тов. Вейсберг и, принимая шутливый тон, обратился к «председателю»: — Ну а мандат у тебя есть?
— Как же, есть, — лукаво подмигнул тот, — только дома остался.
— А отчего же ты его с собой не носишь?
— Да большой дюже и тяжелый, в карман не лезет. Так около хаты и стоит.
— Ничего не понимаю, — пробормотал тов. Вейсберг и после некоторого раздумья добавил: — Ну едем, я готов. Ты ведь на лошади?
— Да, лошадь есть. Можно ехать.
Они сели и поехали.
Приехав в деревню, мальчик повернул лошадь к одной из изб и заявил.
— Ну, вот мы и приехали. Сейчас соберем сходку.
Лошадь остановилась.
— А что это у тебя около стены стоит? — спросил тов. Вейсберг, указывая на саженную толстую палку с вязанкой соломы, прикрепленной к верху палки.
— А это мой мандат и есть, — улыбаясь, ответил «председатель».
— Как мандат?! Что же, ты этим мандатом собак гоняешь? Ведь это палка. Но зачем сверху солома?
— А ты, наверно, ни разу не был в наших местах, зато и не знаешь. А у нас везде так. У нас председатели очередные: понедельно ходят; вот тому, чья очередь, и переносят эту палку с соломой, — пояснил мальчик.
— А такого большого мандата, пожалуй, и у Ленина нет, — пошутил тов. Вейсберг и прибавил уже серьезно: — Собери-ка сходку.
Сходка была собрана. В этот день был выбран новый постоянный председатель, и мандат ему был выдан в волисполкоме не на палке, а на бумаге.
Этот фельетон я как бы и не писал вовсе. Я лишь записал рассказ члена уисполкома Вейсберга о том, с каким случаем он столкнулся при поездке в деревню. И этот анекдотический, в сущности, случай не был в Ельнинском уезде единичным. Поэтому-то о нем и надо было написать.
Суть дела заключалась в том, что в самые первые годы революции сельский Совет выбирался в каждой деревне — даже небольшой. Никакой заработной платы председатели сельских Советов не получали. А забот и хлопот у них было хоть отбавляй. Вот в иных деревнях и придумали: зачем же взваливать на одного человека все? Уж лучше пусть «ходят в председателях» все поочередно: неделю — один, неделю — другой, а там неделю — третий, за ним — четвертый и так далее.
А чтобы знать, кто в данное время председатель сельсовета, к его хате переносили и прислоняли возле угла толстую длинную палку — почти жердь — с вязанкой соломы, прикрепленной к верхнему концу палки.
Кстати сказать, этот необычный «знак власти» — толстая палка с соломой — был придуман не при Советской власти. Он достался нам в наследство от царского режима.
При царе в каждой деревне обычно на сходке выбирали сельского старосту. Но в старосты шли весьма неохотно, потому что старостам ничего не платили, а требовали с них многое. Вот тогда-то в деревнях и возникло «очередничество».
При Советской власти оно существовало очень недолго и лишь в некоторых деревнях. Очень скоро все вошло в норму, и деревня окончательно рассталась с деревянно-соломенным «знаком власти». А сейчас о нем, наверно, уже и не помнит никто.
В ту пору, когда я редактировал в Ельне газету, страна наша в результате мировой и гражданской войн была разорена до такой степени, народ наш жил настолько бедно, что это сейчас трудно даже вообразить.
Я знаю, что значит работать в нетопленной редакции и жить в нетопленной квартире, я сам по целым суткам, а то и больше ничего не ел; сам, едучи в поезде из Ельни, был свидетелем того, как поезд, не дотянув до станции, останавливался в поле или в лесу: кончались дрова, и подбрасывать в паровозную топку было нечего.
Но всех тогдашних тягот, всех трудностей того времени мы как бы не замечали. Нет, конечно, замечали, — не замечать было просто невозможно, — но мы как бы привыкли ко всему, принимая все тяготы жизни как нечто такое, что неизбежно, что нужно пока перетерпеть, дождаться лучших времен. Да и не просто дождаться, а работать в полную силу, делать все от нас зависящее, бороться, чтобы эти лучшие времена настали как можно скорей. Мы, то есть советские люди того времени, именно так и поступали.
А вот сейчас, когда прошло более полувека, я не могу читать некоторые материалы, напечатанные в ельнинской газете, без острой горечи, без огромного чувства обиды. Конечно, нелепо было бы обижаться на самодержавие, на мировую войну, на иностранных интервентов, на белогвардейских генералов… Мне обидно не
Вот передо мной газета, в которой говорится, что в Ельне и уезде проводится «Неделя помощи фронту». И дальше напечатан список вещей, собранных (в заметке сказано — пожертвованных) в пользу фронтовиков по деревням Осельской волости.
Что же собрано (пожертвовано)? Читаем этот удивительный в некотором роде список. Итак, собрано:
холста — восемнадцать и три четверти аршина; лаптей — одиннадцать пар; материи на портянки — два аршина; денег — 3997 рублей 70 копеек.
И это — для победоносной Красной Армии, которая героически сражалась на многочисленных фронтах, которая отстаивала и в конце концов отстояла честь и независимость нашей Советской Родины!
Как же мы были бедны, что не могли дать ничего другого! И разве это не больно и не обидно?
В других волостях было собрано всего несколько больше, чем в Осельской. Так, например, в списке собранного в Ивонинской волости есть даже тридцать три фунта мяса и сала. Но тут же опять — лапти с онучами и с оборами. Их тридцать пар!
Даже став Советской, Россия некоторое время все еще продолжала быть нищей, сермяжной, лапотной… И думать об этом больно, ибо народ наш с самых давних времен достоин был совсем иной участи, иной судьбы.
За годы, прошедшие с тех пор, все изменилось: наша Родина прошла ни с чем не сравнимый путь вперед, она стала богатой и могущественной, она поднялась на невиданную высоту. И как сказано в одном стихотворении:
Такой теперь стала наша великая Родина — Советский Союз.
И тем не менее мы в полной мере и всегда должны знать, представлять и помнить свое прошлое, из которого вышли.
Я хотел бы также привести здесь одно стихотворение из числа печатавшихся в ельнинской газете.
Стихи эти напечатаны в декабре 1920 года. Подписи под ними нет. И я стал гадать: кто же автор этой агитки? По тому, как было построено стихотворение, по форме некоторых слов, употребленных в нем («не дожи́ли» вместо «не до́жили», «вернулися» вместо «вернулись» и т. п.), я пришел к выводу, что стихотворение принадлежит, по всей видимости, мне. А не подписал я его, очевидно, потому, что в том же номере, на той же странице и на ту же тему — о дезертирах с военного, а также с трудового фронта — напечатаны «Митькины частушки», под которыми стоит подпись: М. Исаковский. Подписываться в одном и том же номере сразу под двумя произведениями я счел, вероятно, неудобным, неловким. Во всяком случае, это было не принято.
Впрочем, я воспроизвел здесь стихотворение «Два дезертира» вовсе не для того, чтобы установить, кто же является его автором — я или не я. Нет, оно заинтересовало меня тем, что, как и другие материалы, взятые из газеты, живо напомнило мне о годах, которые я провел в Ельне, о том, как и чем жили тогда люди, за что они боролись…
Живя и работая в Ельне, я находился в том счастливом возрасте, который теперь обычно называют комсомольским. Поэтому не удивительно, что когда стали поговаривать о необходимости создания в Ельне уездной организации комсомола, то я оказался в одном ряду с теми, кто стоял за быстрейшее и притом практическое осуществление возникшего вопроса.
Предшественником комсомола в Ельне, несомненно, надо считать Союз рабочей молодежи, который возник еще весной девятнадцатого года.
Союз этот ставил перед собой главным образом экономические задачи. Он следил за тем, чтобы законы о труде, касающиеся молодежи, выполнялись неукоснительно. Он по мере сил заботился и об улучшении материальных условий жизни молодежи. Тогда это было очень важно и нужно.
Мне вспоминается, как однажды Союз молодежи получил для своих членов пятнадцать или двадцать пар ботинок. Правда, ботинки были сшиты из довольно плохой кожи, да и сшиты к тому же небрежно, кое-как. И все же это был настоящий клад, если учесть, что люди обносились, ходили в чем попало.
Союз рабочей молодежи в Ельне не был многочисленным: в него входило два-три десятка человек или, может быть, несколько больше. А это понятно почему. Ведь в Ельне почти не было никаких промышленных предприятий. Тем не менее Союз рабочей молодежи в Ельне существовал.
В августе девятнадцатого года к нам в Ельню приехала из Смоленска комсомолка Соколова, работавшая в губкоме комсомола (в губкомоле, как говорили тогда). Губкомол поручил ей собрать ельнинскую молодежь и на собрании поставить вопрос о создании организации комсомола.
На первом — организационном — собрании народу было немного: человек двенадцать — пятнадцать. Объяснялось это очень просто: Ельня была городом самого заскорузлого мещанства, которое ко всему тому новому, что принесла с собой Октябрьская революция, в лучшем случае относилось совершенно равнодушно, а чаще всего или недоброжелательно, или враждебно.
Собрание единогласно приняло решение о создании комсомольской организации. Был избран и первый комитет ельнинского комсомола.
Я находился в то время в несколько ином положении, чем мои товарищи, а именно: я был уже членом партии с годичным стажем. Может быть, поэтому меня не только ввели в состав комитета, но и избрали секретарем его.
Скоро, однако, я подал заявление о том, чтобы обязанности секретаря с меня сняли: трудно было в одно и то же время и возглавлять комсомол и редактировать газету. Просьбу мою удовлетворили, но не сразу. И я возглавлял уездную организацию комсомола до февраля двадцатого года. Секретарем уездного комитета комсомола стал Василий Кирпичников, который стоял потом во главе его несколько лет кряду.
К концу года в Ельнинской организации комсомола насчитывалось уже человек тридцать или сорок.
Не так много. Но все же это была организация, притом организация сплоченная, дисциплинированная и до конца верная своей Советской Родине.
В то исключительно трудное для нашей страны, для нашего народа время и добровольно, и по мобилизации на фронт отправлялись многие тысячи как членов партии, так и беспартийных, чтобы с оружием в руках отстоять завоевания Октября.
В конце ноября в Ельне было получено сообщение, что Смоленский губкомол проводит мобилизацию комсомольцев для отправки на фронт. Ельнинской организации было дано задание послать четырех человек. И к чести ельнинских комсомольцев надо сказать, что «мобилизовывать» их не пришлось: четыре человека сами попросили, чтобы их отправили на фронт. Не потребовалось никаких уговоров, ни тем более мер принуждения.
В ранние декабрьские сумерки мы провожали своих добровольцев на вокзал.
Стоял легкий морозец, и бесшумно падали снежинки на замерзшую землю. Мы шли строем — вся Ельнинская организация. Шли со знаменем. Четверо наших добровольцев — впереди. Шли молча, без песен, без разговоров. И только наши шаги нарушали тишину безлюдных вечерних ельнинских улиц, на которых не горело ни одного фонаря.
Не запомнилось, был ли на вокзале митинг. Кажется, нет. Но помнится, как на прощанье мы крепко-крепко пожали руки нашим товарищам, пожелали им скорого возвращения с победой, как они вошли в вагон… И мы долго потом смотрели вслед уходящему поезду, не смея сдвинуться с места. На душе было грустно, и хотелось сделать что-то большое-большое и хорошее…
Кстати сказать, в составе четверки, которую мы провожали, на фронт уехал и молодой наборщик ельнинской типографии Самогит. И, грешным делом, я подумал, что выпускать газету теперь будет еще трудней.
Многие люди не раз спрашивали меня:
— У вас есть песня «Комсомольская прощальная» («Уходили комсомольцы на гражданскую войну»). Может быть, материалом для этой песни послужили вам проводы на фронт ельнинских комсомольцев? А может быть, вы даже имели в виду кого-либо конкретно из числа ельнинцев, уходивших «на гражданскую войну»?
На все эти и подобные им вопросы я отвечал уже неоднократно. Хочу ответить и еще раз.
Когда я писал стихи «Прощание», положенные на музыку композитором Дм. Покрассом (он назвал песню «Комсомольская прощальная»), никого персонально я в виду не имел. Песня посвящена всем комсомольцам и комсомолкам, которые когда-то «уходили на гражданскую войну».
Кроме того, стихотворение «Прощание» возникло у меня вовсе не в результате проводов ельнинских комсомольцев в конце 1919 года. Оно возникло гораздо позже, а именно в 1935 году, когда появился кинофильм «Подруги».
В кинофильме, в частности, показан комсомольский митинг. С митинга комсомолки и комсомольцы уходили прямо на фронт, прямо в бой. Они на ходу прощались друг с другом. И, уже простившись, кто-либо оборачивался и кричал другому:
— Пиши!..
— Куда? — отзывался другой.
— Не знаю…
Вот отсюда и возникла строка стихотворения:
На митинге присутствовала и одна старая женщина, напутствовавшая комсомольцев и желавшая им:
— Если смерти, то скорой… (то есть смерти без особых мучений). Если раны, то малой…
Очевидно, отсюда в мое стихотворение вошли такие слова (хотя я вложил их в уста девушки, а не старой женщины):
Но за этим четверостишием следует и такое:
Вот эти две последние строчки четверостишия («чтоб со скорою победой возвратился ты домой»), по-видимому, появились уже не в результате просмотра кинофильма «Подруги», а пришли ко мне с ельнинского вокзала, пришли из того декабрьского вечера, когда мы желали каждому из отъезжавших товарищей своих именно того,
Я начал говорить обо всем этом потому, что мне показалось интересным и даже в некотором роде поучительным проследить, как и из чего могут складываться стихи, какие стадии развития им иногда приходится пройти, прежде чем они появятся на бумаге.
Стихотворение «Прощание» («Комсомольская прощальная») не могло быть написано сразу после того, как мы только что проводили своих товарищей-комсомольцев, не могло не только потому, что у меня не было тогда того поэтического опыта, который пришел гораздо позже, но потому главным образом, что для появления его (стихотворения) чего-то не хватало. А чего именно — поэт не мог сказать и сам.
Это недостающее «что-то» пришло только спустя пятнадцать лет! Пришло из кинофильма «Подруги».
Но тут я должен сказать еще и то, что если бы я видел только кинофильм «Подруги», но никогда сам лично не провожал бы комсомольцев на фронт, то стихотворение «Прощание» тоже вряд ли было бы написано. Для его появления опять-таки чего-то не хватало бы.
Очевидно, то, что пережил когда-то поэт и что хранится в его памяти, в его душе, вдруг как бы вспыхивает от другого события, от другого переживания, совсем недавнего. Или наоборот: недавнее событие, недавнее переживание «загорается» от столкновения с тем, что случилось когда-то раньше и что хранилось в «запаснике» памяти поэта.
В результате получается та поэтическая «плавка», которая выливается на бумаге в виде законченного стихотворения.
Конечно, бывает и совсем по-другому. Но в данном случае получилось именно так, как я рассказал об этом.
Сразу же после переезда в Ельню я встретил своего приятеля и друга Якова Заборова, с которым познакомился еще в семнадцатом году в ельнинской гимназии, в которую я перевелся и из которой вынужден был вскоре уйти. Об этом я уже говорил несколько раньше, как равно говорил и о Заборове. Теперь Заборов уже кончил гимназию и, кажется, работал в каком-то ельнинском учреждении.
Он часто заходил ко мне, мы подолгу разговаривали с ним и наперебой читали друг другу свои стихи. Раза два даже выступали вместе на каких-то вечерах.
А спустя некоторое время решили, что у нас есть полное право напечатать свои стихи отдельным сборником.
В те годы и в столице, и во многих других городах то и дело появлялись маленькие, тощие сборнички, напечатанные на весьма скверной бумаге, заполненные преимущественно плохими, невразумительными стихами и носящие столь же невразумительные, но весьма претенциозные названия. Иногда такие сборнички доходили и до Ельни, и мы с Яшей Заборовым, читая их, думали:
«А почему бы и нам не совершить такое? Чем мы хуже авторов этих сборников?..»
И мы таки «совершили». Выпустили свой собственный сборник.
Можно было заранее понять, что наш сборник отнюдь не лучше тех «образцов», каким мы подражали, а скорее даже хуже. Но мы не поняли этого по своей малоопытности.
Не понимали мы и многого другого. И потому — хотя бы только в названии сборника! — решили перекрыть всех и быть самыми оригинальными. Наш сборник назывался так: «Низринулись с гор холодных черепов лавиной революции».
По-видимому, когда придумывалось это невероятное название, у нас перед глазами стояла картина В. В. Верещагина «Апофеоз войны», на которой, как известно, изображена пирамида, сложенная из человеческих черепов. С высоты подобной пирамиды, как мы тогда образно представляли себе, и низринулась лавина революции. Другими словами, нам хотелось сказать, что революционные бури породила мировая война, стоившая многих миллионов жизней.
Не знаю, насколько такая формулировка соответствовала действительности, но что она была уж слишком «оригинальной», слишком замысловатой, за это вполне можно поручиться.
Вторая «оригинальность» заключалась в том, что мой соавтор по сборнику никак не хотел ставить свою настоящую фамилию. Он соглашался только на псевдоним. И псевдоним этот был: Хромоногий Гефест.
Это, скажем прямо, было для меня завидным: я не только не мог придумать для себя ничего похожего, но вряд ли даже понимал тогда, что́ это значит — Хромоногий Гефест.
Так, выпустив общий с Заборовым стихотворный сборник, мы, как я понял это уже давным-давно, совершили первое «грехопадение». Правда, у Яши Заборова оно было первым и последним, у меня же повторялось еще и еще, о чем я весьма сожалею сейчас.
Странное дело — это было и тогда, есть и поныне: начинающему поэту хочется как можно скорее увидеть свои стихи напечатанными. Я часто думал: почему? И всегда приходил к такому выводу: человеку, который не разбирается еще в том, что́ в поэзии хорошо, а что плохо, настоящими стихами кажутся лишь те, которые напечатаны. Вот он и торопится поскорее стать настоящим поэтом, то есть напечататься, хотя после почти всегда раскаивается в своей опрометчивости.
Сборник с замысловатым, нелепым названием, если не ошибаюсь, вышел в первой половине двадцатого года. После него я, по крайней мере, в течение двух лет не предпринимал никаких мер, чтобы повторить и приумножить первый «опыт». Да и стихов я почти не писал. Если же и писал, то лишь такие, которые нужны были для газеты.
Я бы и совсем не стал вспоминать здесь о тех «тонконогих» (страничек в 16—20) стихотворных сборничках, которые — увы! — выпускал то в единоличном порядке, то в содружестве с кем-либо; не касался бы и тех слабых, неумелых стихов, что время от времени появлялись в ельнинской газете, а изредка и в смоленском «Рабочем пути». Но волей-неволей приходится вспоминать, потому что мне и сейчас становится невероятно стыдно за «грехи молодости».
Конечно, писать я мог все, что угодно. Но зачем же было печатать? Зачем?
Как известно, Н. А. Некрасов, выпустив в юности первый сборник стихов «Мечты и звуки», ходил затем по книжным магазинам Санкт-Петербурга и скупал этот свой сборник, чтобы уничтожить его. Некрасов понял, что стихи, включенные в сборник, недостойны того, чтобы их распространяли.
Великому русскому поэту удалось скупить и уничтожить почти весь тираж сборника.
Я знал об этом давно и готов был сделать то же самое. Но мои сборнички, а также стихи, попавшие в газету, никак нельзя было скупить, чтобы сжечь их или уничтожить другим способом: они «расползлись» по всей губернии, попали в тысячу мест, и было невозможно даже определить, где и у кого их искать…
Правда, по крайней мере в настоящее время, можно, казалось бы, поставить большой и окончательный крест на всех тех «творениях», которые были напечатаны «на заре туманной юности» — более пятидесяти лет тому назад. Это тем более так, что сейчас вряд ли найдешь человека, который помнил бы хоть одну строку из всего того, что я напечатал в ту далекую пору. Да и сборнички мои, если они случайно где-либо и сохранились, то сохранились, по моим расчетам, в количестве трех-четырех экземпляров каждый, считая и те, что находятся у меня лично. Словом, получается, что столь беспокоящие меня «грехи» мои давно и навсегда ушли в прошлое и возврата им нет.
Однако в течение последних двадцати лет я убедился, что есть немало людей, которые во что бы то ни стало хотят «воскресить», «оживить» мои злосчастные стихи, «оживить», несмотря на то, что они, эти стихи, едва-едва «дышали» (если дышали вообще) даже в те дни, когда только что появились на свет.
«Воскрешение», «оживление» их понадобилось тем, кто пишет и защищает диссертации.
Диссертаций, то есть научно-исследовательских работ, в которых с различных точек зрения рассматриваются мои стихи, написано и защищено довольно много. В самом этом факте ничего отрицательного, разумеется, нет. Наоборот, я мог только радоваться тому, что моя работа привлекает столь пристальное внимание исследователей.
Но меня всегда приводил, приводит и сейчас в изумление тот факт, что некоторые из работающих над критическими статьями и диссертациями, посвященными моему творчеству, непомерно много уделяют внимания ранним моим стихам, стихам крайне беспомощным и, если хотите, ровно ничего не выражающим. Даже такой знаток и тонкий ценитель поэзии, каким был ныне покойный критик А. К. Тарасенков, именно с них начал вступительную статью, напечатанную в моем двухтомнике (1956 год). Но Тарасенков — это еще туда-сюда: о моих весьма незрелых стихотворных опытах он сказал лишь мимоходом.
А было немало случаев куда более странных. И об одном из них я хочу рассказать.
Условно назову того человека, о котором пойдет речь, Никитой Ивановичем Орловым. От него-то я и получил письмо несколько лет тому назад.
В письме говорилось, что он, Орлов, обнаружил в ельнинской газете такие мои вещи (например, «Поэма о Неделе помощи фронту» и др.), которые не только не оценены критикой, но о которых критика вообще ничего не знает. Кроме того, в руки Никиты Ивановича попали и некоторые другие мои писания, тоже «никому не известные» и «не оцененные критикой». Поэтому он задумал написать кандидатскую диссертацию, взяв для нее все то, что я напечатал с 1917 по 1924 год.
Письмо Н. И. Орлова сильно меня раздосадовало.
Уже много раз мне приходилось и говорить, и писать, что началом своей поэтической работы я считаю 1924 год (точнее — осень 1924 года), что стихи, написанные до этого времени, считаю совершенно несостоятельными, неумелыми, слабыми до последней степени. Писались они наобум, вслепую: как выйдет, так и ладно.
И вдруг меня как бы привлекают к ответу именно за эти стихи, именно их исследует человек, именно о них он хочет написать диссертацию, то есть
Но зачем же исследовать то, что ясно без всякого исследования, ясно с первого взгляда, с первого прикосновения! И при чем здесь наука?..
Конечно, в диссертации вполне возможно, а может быть, и совершенно необходимо сказать, что у Исаковского много слабых стихов, написанных в детстве и юности. Это было бы верно. И в этом нет ничего обидного, ибо слабые, плохие стихи есть у каждого поэта.
Но никоим образом нельзя, просто, с моей точки зрения, недопустимо строить научную работу на столь зыбком основании, как мои (или чьи-либо еще) крайне несовершенные и притом случайные опыты. В этих опытах науке делать нечего.
Чтобы не затягивать свой рассказ, я опускаю многие подробности и хочу сообщить лишь о результате: в конце концов Н. И. Орлов защитил свою диссертацию, хотя ему пришлось во многом изменить первоначальный план ее. В частности, он не ограничился стихами, написанными мною в 1917—1924 годах, а рассмотрел в своей работе и то, что я написал позже — вплоть до 1930 года включительно. Сюда вошла и первая моя книга стихов «Провода в соломе» и, наверное, сборник «Провинция» — тоже.
Я могу только порадоваться, что у Н. И. Орлова все закончилось благополучно. Но все же думаю, что много времени и сил он потратил на собирание и изучение таких материалов, в которых изучать было нечего.
Возможно, что я в чем-то не прав. Но таково мое мнение, которое я и высказываю здесь.
В самом конце девятнадцатого года я решил попробовать свои силы в драматургии. Мне сильно захотелось написать пьесу. И я в конце концов написал ее, хотя пьеса была, по-видимому, не лучше тогдашних моих стихов.
В первые годы революции появилось множество драматических кружков, созданных молодежью. И каждый кружок жаждал показать хотя бы один спектакль, поставить хотя бы одну только пьесу.
А пьес между тем не было. Требовались пьесы современные, с новым содержанием, а их не успели еще написать.
Но деревенским драматическим кружкам нужны были пьесы не только современные по содержанию, а еще и очень простые — с малым количеством действующих лиц, с весьма несложными декорациями и тому подобное. Таких пьес не было и в помине.
Вот я и решил восполнить этот пробел.
Писать пьесу заставила меня и моя необыкновенная, неизвестно откуда взявшаяся любовь к театру, любовь к тому виду искусства, которого я, в сущности, совсем не знал и представления о котором были у меня крайне туманными.
После установления Советской власти старая, забитая, неграмотная русская деревня, какой она была до революции, получила обширные возможности, чтобы с каждым годом все больше и больше приобщаться к знаниям, к культуре, к искусству. И я полагал, что в этом приобщении большую, если не самую главную, роль должен играть театр.
По этой причине еще летом восемнадцатого года, вскоре после злополучной поездки за хлебом, я — вероятно, самый первый из всех живших тогда на Смоленщине — пришел к твердому выводу, что в селах и деревнях наряду со школами надо обязательно строить деревенские театры — один театр на семь — десять деревень. Ну а начать следует конечно же с Глотовки.
Поговорить, посоветоваться по поводу предполагаемого театра мне было не с кем: никто о нем ничего сказать не мог. Ведь тогда в деревне не было даже простейших изб-читален либо сельских клубов. А тут вдруг театр!
Не надеясь ни на кого, я стал потихоньку расспрашивать людей, которые могли что-либо знать об этом, во что обошлось бы строительство такого здания, как наша сельская школа, но здания в два раза большего, чем школа, и совсем иной конфигурации; сколько понадобится для строительства лесу, а также других материалов; сколько нужно будет заплатить рабочим-строителям.
Расспрашивая обо всем и делая необходимые записи, я уже начинал ясно представлять, где, на каком месте будет стоять первый деревенский театр и как он будет выглядеть. Я видел уже большой — человек на триста или четыреста — зрительный зал, сцену, а за ней помещение, где будут переодеваться и гримироваться артисты. Видел также и вместительное, примыкающее к зрительному залу фойе. Видел даже небольшую пристроечку, в которой будет находиться кассирша, продающая билеты.
Словом, театр в моем воображении существовал, в нем уже ставились, конечно тоже воображаемые, спектакли.
Постепенно я как мог составил смету на строительство театра. Сейчас это может показаться курьезным, анекдотичным и каким угодно, но тогда я был вполне уверен, что делаю нужное дело и что Советская власть просто обязана дать деньги на такое дело, как театр.
Кроме сметы на строительство здания, я составил годовую смету на содержание тех, кто будет работать в театре. Тут мне понадобилось установить и штаты театра. И я ничтоже сумняшеся установил их. Я записал в штат десять актеров (женщин и мужчин поровну) и считал, что этого количества будет вполне достаточно. Кроме артистов, в штат театра я включил заведующего театром, кассиршу, контролера, уборщицу и сторожа. Разумеется, я же установил каждому и определенную заработную плату, которую в то время называли еще жалованьем.
В дополнение к двум сметам я составил еще и соответствующее ходатайство об отпуске «необходимых денежных средств». Ходатайство было написано от имени нескольких деревень. Его поддерживал и Осельский волисполком.
Взяв с собой все эти бумаги, которые стали теперь не иначе как документами, я пошел на станцию Павлиново, чтобы ехать оттуда, минуя Ельню, прямо в Смоленск.
Смоленск был в то время уже не губернским городом, а центром вновь образованной Западной области, которой руководил областной исполнительный комитет, сокращенно — Облискомзап. Вот туда-то по приезде я и отправился, чтобы поговорить с «самым главным», то есть с председателем Облискомзапа. Я был вполне уверен, что Облискомзап пойдет мне навстречу и что в Глотовку я вернусь уже «с театром».
Но случилось так, что председателя в Смоленске не было и беседа «на высшем уровне» не состоялась. Мне предложили переговорить с заместителем председателя (его фамилии я не помню), и я согласился.
Заместитель внимательно прочел бумаги, которые я передал ему, и, вероятно, в душе посмеялся над моей наивностью, неопытностью… Но мне он ответил совершенно серьезно, ответил так, как будто все было в норме:
— Это хорошо, что вы задумали театр строить. Деревню действительно надо просвещать… Но вот беда, — заметил мой собеседник, помолчав, — денег у нас нет, и мы ничего не можем вам дать…
— А как же быть-то? — растерянно и безнадежно спросил я.
— Ну что же, — тихо и очень спокойно начал заместитель председателя, — если вы ничего не имеете против, то Облискомзап перешлет ваше ходатайство в ельнинскую земскую управу. Им там видней. И деньги у них, возможно, найдутся. А у нас, повторяю, ничего нет. Ну как, согласны?
Я, конечно, согласился, хотя сразу же понял, что мой деревенский театр «провалился» окончательно и, наверно, бесповоротно. Ведь если в области нет денег, думал я, то откуда же они возьмутся в уезде?
В самом невеселом настроении вернулся я домой. А вскоре получил письмо и из ельнинской земской управы. В нем тоже стояло роковое слово «нет». Я был удручен и смертельно обижен.
Лишь спустя несколько месяцев я хорошо понял, что определенно поспешил со своей затеей, что еще не настало время строить в деревнях театры. И мне тогда захотелось написать хотя бы пьесу, которую могли бы ставить деревенские драматические кружки. И, как уже сказано, я начал писать ее.
Был еще закончен только первый акт пьесы, но я уже решил, что назову ее «Переворот».
Первый же акт, или первое действие, как у меня было обозначено в рукописи, я решил прочесть на собрании литературного кружка, который в ту пору существовал в Ельне.
В литературном кружке мне больше всего хотелось услышать, что скажет о «Перевороте» Роза Ковнатор[27], недавно присланная в Ельню на партийную работу. Она тоже бывала на собраниях литературного кружка. Правда, никто из нас не мог сказать, что она пишет — стихи или рассказы — и пишет ли вообще. Но все считали, что эта девушка обладает большими познаниями и, в частности, хорошо знает литературу. Поэтому слушали ее с большим интересом.
Вряд ли сейчас можно восстановить какие-либо подробности выступления Розы Ковнатор по поводу моей пьесы. Но общий смысл его я, по-видимому, помню.
Прежде всего это была критика тех многочисленных и самых разнохарактерных недостатков, которых не могло не быть в «Перевороте». Но потом Р. Ковнатор все же оставила мне некоторую надежду на то, что из пьесы может что-то получиться, если автор исправит уже сделанные ошибки и не допустит новых, когда будет дописывать пьесу.
Ну, конечно, меня похвалили за современную тему пьесы — именно пока еще только за тему, а не за ее выражение. (А я в то время, признаться, путал эти два понятия — тему и ее воплощение в произведении.)
Общее впечатление после собрания литературного кружка у меня все же сложилось такое, что пьесу надо дописать.
Все только что сказанное о ельнинском литературном кружке, а также о чтении на его собрании пьесы «Переворот» я написал, когда работал над своими «Автобиографическими страницами». Но когда эти «Страницы» были не только написаны, но уже и напечатаны, мне в руки случайно попал номер ельнинской газеты, в котором помещен отчет как раз о том самом собрании литературного кружка, на котором читалось и обсуждалось первое действие пьесы «Переворот».
И мне очень захотелось слово в слово переписать этот отчет и дополнительно включить его в «Автобиографические страницы», ибо он, газетный отчет, — прямой свидетель события — несет в себе какую-то особую непосредственность, какие-то весьма характерные для своего времени черты и детали, которые не сохранились в моей памяти.
Вот в каком виде он был опубликован в ельнинской газете «Известия» 20 декабря 1919 года под рубрикой «По городу и уезду» и под заголовком
16 декабря состоялось очередное заседание Литературного кружка при Комитете Ельнинской организации Р.К.С.М.
Тов. Исаковским было внесено предложение о том, чтобы члены кружка заслушали и подвергли всестороннему обсуждению первое, недавно написанное, действие его собственной пьесы. Предложение было единогласно принято.
После чтения пьесы тов. Ковнатор сказала, что главный герой пьесы Павел кажется слишком идеальным и развитым для крестьянской среды. Она полагает, что если и были типы, подобные Павлу, в крестьянской среде, то они очень и очень редки. Затем, ссылаясь на русскую литературу, тов. Ковнатор говорит, что развиты только бывают те крестьяне, которые выварились в котле фабричной жизни. В пьесе же не указано, что Павел был на фабрике или заводе. В этом Ковнатор находит главный недостаток пьесы. Вообще же тов. Ковнатор находит, что пьеса недурна и у автора есть искорки таланта. Она приводит несколько типичных выражений из пьесы.
Другой товарищ говорит, что в первом действии пьесы рисуется жизнь бедняка-крестьянина, а если бы было указано, что Павел был на фабрике, то бедность не соответствовала бы действительности, т. к., по мнению товарища, фабричные жили (до войны) не богато, но и не бедно.
Тов. Ковнатор и тов. Исаковский возражают и доказывают, что фабричные жили бедно.
В последующих прениях некоторые товарищи и в заключительном слове тов. Исаковский указали, что если тов. Ковнатор, ссылаясь на русскую литературу, говорит, что такие типы, как Павел, могли быть только после того, как они побыли в городе, то в той же литературе можно встретить и обратное. Тов. Исаковский приводит в пример роман Засодимского «Хроника села Смурина» и героя этого романа Дмитрия Кряжева. Наконец, он указывает на себя, говоря, что он также вышел из бедной крестьянской среды. Собрание пожелало тов. Исаковскому довести свою работу до конца.
Из дальнейших работ следует отметить чтение речи Луначарского при открытии памятника Радищеву.
На следующем заседании будут выступать с декламацией все желающие, другие же будут учиться декламировать и, если могут, поправлять декламировавшего.
После собрания литературного кружка пьесу я дописал довольно быстро. Может быть, даже чересчур быстро. В юности у меня всегда выходило именно так: или написать сразу, или сразу же бросить.
Итак, пьеса написана. А раз написана, значит, надо двигать дальше. Но куда и как?
Мне был известен только один путь. Не говоря никому ни слова, я отнес рукопись «Переворота» в типографию, чтобы выпустить пьесу отдельной брошюрой.
После того как «Переворот» был набран и сверстан, меня спросили:
— А сколько же экземпляров печатать?
Вопрос этот застал меня врасплох: я совершенно не знал, в каком количестве печатаются пьесы. Ельнинская газета выходила в количестве трех тысяч экземпляров.
Но для пьесы такой тираж почему-то показался мне определенно низким. И, подумав немного, я ответил:
— Печатайте десять тысяч!
И десять тысяч напечатали. Напечатали и говорят:
— Забирайте!
Но куда я дену такую уйму книжек? И чем расплачусь с типографией за работу и за бумагу? Об этом я раньше как-то не подумал…
Очутился я, прямо скажем, в довольно безвыходном положении. И трудно представить, чем бы все кончилось. Но… произошло «чудо».
Из каких-то неизвестных мне источников (сам я по этому поводу никуда не обращался) о моей пьесе узнал Смоленский губком комсомола. И он решил купить у меня и купил весь тираж пьесы «Переворот»!
Вряд ли стоит говорить, до какой степени это обрадовало меня.
Полученные деньги я все до копейки отдал типографии в погашение долга. И их едва-едва хватило. Что же касается авторского гонорара, то я о нем в то время не думал и не заботился. Мне достаточно было «славы».
Пьеса «Переворот» бесчисленное количество раз ставилась в деревнях Смоленской губернии молодежными драматическими кружками. И первое время мне это нравилось. Но довольно скоро я понял, что происходит это отнюдь не из-за хорошей пьесы, а из-за хорошей (то есть нужной, своевременной) темы.
И кончилось все вот чем.
В двадцать втором году, когда я переехал уже в Смоленск, мне однажды возле городского сада Блонье бросилась в глаза большая афиша, которая извещала смолян, что такого-то числа в клубе милиции будет поставлена пьеса М. Исаковского «Переворот».
Я прочел эту афишу не только без какой-либо радости, но скорее с большим огорчением. Мне стало неприятно, что пьеса «Переворот» еще, оказывается, существует.
И на следующий день в газете «Рабочий путь» я напечатал письмо в редакцию, в котором просил, чтобы пьесу мою «Переворот» не ставили. Я писал, что в свое время она, может статься, действительно была нужна и даже сыграла положительную роль, но что сейчас нужно искать для постановок другие, более совершенные и даже более современные пьесы.
Так нашло свой конец мое первое и единственное драматургическое произведение — пьеса «Переворот». У меня не сохранилось ни одного экземпляра «Переворота», ни одной строки его текста.
В начале двадцать первого года Смоленский губком РКП(б) назначил меня редактором губернской газеты «Рабочий путь». Извещение о своем назначении я получил, по всей видимости, числа двадцатого февраля. Но сразу в Смоленск не поехал: я попросил у губкома разрешения остаться на несколько дней в Ельне и такое разрешение получил.
В Ельне уже приступил к работе новый редактор газеты — Николай Анатольевич Верховский, и мне, собственно, делать было нечего. Кое-что я все же делал — помогал новому редактору, но больше того лентяйничал, бездельничал.
Всего я проработал в Ельне около двух с половиной лет и ни разу за это время не пользовался отпуском. По большей части я работал даже в те дни, которые считались выходными. Вот теперь поэтому и наверстывал упущенное: валялся сколько захочется в постели, подолгу бродил по городу, встречался с друзьями и знакомыми, кое-что читал. Словом, отдыхал как только мог.
Но время тем не менее шло своим чередом, и день отъезда наступил, казалось, гораздо быстрей, чем хотелось бы.
В Смоленск я попал в начале марта. День приезда, как и многие последующие дни, очень хорошо мне запомнились, запомнились потому, что именно в марте, именно в эти дни происходили и произошли события, чрезвычайно важные для всей нашей страны, для всего нашего народа, и я, приехав в Смоленск, как бы встретился в нем с этими событиями.
В первый же после приезда день я, войдя в редакцию «Рабочего пути», можно сказать, столкнулся со спешившим куда-то В. Н. Астровым, которого должен был сменить на посту редактора губернской газеты. Он остановился, поздоровался со мной и, воскликнув что-то вроде «Вот хорошо, что приехали!» — сразу же начал:
— Вы, наверно, следите за дискуссией о профсоюзах? Какой же точки зрения вы придерживаетесь, за кого вы, на какой вы платформе?..
Мне понравилось, что Валентин Николаевич интересуется моей точкой зрения: стало быть, и она что-нибудь значит!
И с особым удовлетворением я, помню, ответил:
— Я за ленинскую платформу, за Ленина.
Это была истинная правда.
Может быть, я даже не очень внимательно следил за дискуссией о профсоюзах, не совсем точно помнил некоторые формулировки, — все это могло быть. Но что касается В. И. Ленина, то я всегда и во всем верил ему безоговорочно. Я даже условно не мог допустить такой мысли, такого предположения, что Владимир Ильич может сказать либо написать что-нибудь неверное, неправильное или сделать что-то такое, что можно назвать неправильным, необоснованным, не вызванным самой жизнью. Ленин, в моем представлении, всегда был прав.
С тем большим удовлетворением я говорил, что стою на ленинской платформе еще и потому, что очень я не любил Троцкого. И эту свою нелюбовь, а скорее неприязнь старался подчеркнуть всюду, где только можно.
Сложилось как-то так, что в первые после Октября годы в многочисленных резолюциях, которые выносились по вопросу «о текущем моменте» (и по другим вопросам тоже), имя Троцкого почти всегда стояло в одном ряду с именем Ленина. Его, Троцкого, тоже называли «вождем революции». Читать такие резолюции, особенно если они публиковались в печати, мне было и досадно, и обидно. Троцкий, по моим понятиям, никогда не был и не мог быть вождем революции, как не были вождями и другие прочие. Троцкий, может быть, только «ходил в вождях». А настоящим, истинным вождем революции был и есть лишь один человек: это — Ленин.
И я с особой радостью узнал, будучи уже в Смоленске, что в дискуссии о профсоюзах взяла верх, победила ленинская точка зрения, что X партийный съезд принял ленинскую резолюцию о профсоюзах, а Троцкий и иже с ним провалились, потерпели полный крах.
Другим памятным, хотя и неприятным до последней степени, событием был Кронштадтский мятеж, начавшийся, как известно, в последний день февраля и продолжавшийся почти три недели — вплоть до 18 марта.
Мятеж этот, поднятый при поддержке как внутренней, так и внешней контрреволюции, мог принести нам неисчислимые бедствия. Казалось, что гражданская война уже закончилась и наш народ может передохнуть, заняться мирным трудом, мирными делами. И вдруг — Кронштадт!
Все хорошо понимали, что если не разгромить мятежников сразу, в кратчайший срок, то им на помощь придут — успеют прийти! — внешние силы контрреволюции, и иностранная интервенция, от которой мы только что избавились, начнется снова и снова.
Вот почему я каждый день и каждый час нетерпеливо ждал известий о положении в Кронштадте. И день, когда наконец пришло сообщение о том, что мятежники полностью разгромлены и крепость Кронштадт теперь в наших руках, — день этот стал для меня подлинным праздником, одним из самых памятных дней марта двадцать первого года.
Памятность этого дня не только не померкла с течением времени, а наоборот, она сделалась для меня более яркой, более зримой.
Как известно, в подавлении Кронштадтского мятежа приняли непосредственное участие триста делегатов X съезда партии, пошедших в бой во главе с К. Е. Ворошиловым. И в числе этих делегатов (о чем я узнал много лет спустя), и рядом с ними на штурм Кронштадта шел будущий писатель и будущий мой друг Александр Александрович Фадеев, избранный на X съезд партии Читинской конференцией военных большевиков.
И теперь, когда я вспоминаю о Кронштадтском мятеже, то совершенно ясно вижу, как Александр Александрович, тогда совсем еще молодой, держа в руках винтовку с примкнутым штыком, смело идет на штурм крепости по не очень уже надежному льду Финского залива. Я вижу даже, как, тяжело раненный, он упал и как кровь его льется на слегка запорошенный снегом лед.
Это «видение» каким-то образом связывает в моем воображении и непосредственную битву за Кронштадт, и тот мартовский день в Смоленске, когда я узнал, что враг в Кронштадте разбит.
И конечно, мне всегда напоминают как о Кронштадте, так и о первых моих днях в Смоленске строки из знаменитой поэмы Э. Багрицкого «Смерть пионерки»:
Третьим чрезвычайно важным событием марта двадцать первого года была отмена продразверстки и замена ее продналогом, о чем X съезд РКП (б) принял соответствующее решение. Этим было положено начало новой экономической политике.
И хотя сразу трудно было предугадать, как это будет на деле, во что это превратится на практике, все чувствовали, что в жизни нашего народа начинается новый этап, что отныне Советская Россия пойдет по новому пути своего развития…
Вот в такое сложное, «в такое трудное, ответственное время» я и переехал в Смоленск.
В этом городе, работая в газете, я прожил почти десять лет — до начала 1931 года.
Десять лет — они не прошли для меня даром. Я многое понял за эти десять лет, многому научился, многое пережил.
В Смоленске, который стал мне не только близким, но и родным городом, я научился по-настоящему понимать и ценить поэтическое слово. И не только ценить и понимать: я и сам попытался сказать в Смоленске свое первое поэтическое слово. Именно живя в Смоленске, я написал свою первую книгу стихов «Провода в соломе». И, наверно, можно считать, что она не стояла вне поэзии, как мои первоначальные, весьма несовершенные стихи. Она полноправно вошла в русскую советскую поэзию наравне с книгами других советских поэтов.
Вслед за «Проводами в соломе» я выпустил в Смоленске и другую книгу стихов — «Провинция». В этой последней впервые появились стихи, написанные с некоторой иронией, а больше того — с улыбкой, то веселой, то грустной, с шуткой, со смешинкой, с юмором…
Впоследствии я продолжал и, если так можно сказать, развивал, развивал не без успеха ту манеру поэтического письма, которая впервые обозначилась в «Провинции».
В Смоленске я встретился со многими людьми — хорошими и плохими; я был свидетелем многих событий, событий, может статься, и не очень крупных по масштабу, но все же таких, которые в моей жизни (да и не только в моей) имели большое значение.
До сих пор по целому ряду причин мне не удалось написать «автобиографических страниц» о «смоленском периоде». Тем не менее я надеюсь, что когда-нибудь напишу…
Поэтому, расставаясь со своими читателями, я не говорю им «прощайте!». Наоборот, мне хочется во всеуслышание сказать: «До свидания, дорогие товарищи и друзья! До скорой встречи!»
Ни один вид литературы не выражает с такой непосредственностью человеческую жажду самопознания, как мемуарная. Отсюда и ее уходящая в глубь столетий история, и необычная широта круга авторов, и неизменность читательского интереса.
«Исповедь моя нужна мне, вам она нужна, она нужна памяти святой для меня, близкой для вас, она нужна моим детям», — провозглашал А. Герцен, начиная «Былое и думы» — классическое, поныне не стареющее произведение русской мемуаристики. В признании А. Герцена — нравственное, духовное обоснование автобиографических записей, обращенных к современникам, а быть может, и потомкам, объяснение внутренних причин, в силу которых исповедь, т. е. нечто сугубо личное, становится всеобщим достоянием.
Конечно, исходный свой принцип мемуаристы формулируют по-разному (иногда и вовсе не формулируют), не всякие воспоминания причислишь к исповеди в истинном смысле слова. Но если иметь в виду жанр, лучшие, достойнейшие его образцы, то сознание необходимости для себя и для других — сверстников и тех, кто придет позже, — способно подвигнуть человека на нелегкий труд воспоминаний.
В том, что это именно так: внутренняя потребность, преодолевая десятилетия, вернуться к минувшему, заново перелистать страницы, донести содержание их до сегодняшних читателей, прежде всего молодежи, в том, что действительно сопряжено с напряженной душевной работой, — убеждают нас и воспоминания крупнейшего советского поэта Михаила Васильевича Исаковского «На Ельнинской земле».
Делясь намерениями и мыслями, возникшими в процессе написания и по мере журнальных публикаций, М. Исаковский отмечает роль, какую сыграл в появлении на свет его автобиографии первый редактор рукописи и тогдашний редактор «Нового мира» А. Твардовский.
Многолетняя дружба, связывавшая двух поэтов-земляков, на сей раз выразилась в неизменной поддержке редактором автора, в участливых советах, тонких замечаниях. А. Твардовского касалось все, вплоть до подзаголовка воспоминаний, смыслового его оттенка.
«Кроме заголовка «На Ельнинской земле», — замечал А. Твардовский, — по-моему, надо дать и подзаголовок, чтобы окончательно определить характер произведения. Твое «Автобиографические записи» для подзаголовка не годится. Записи и записки — и то и другое не звучит. Я предлагаю так: «Автобиографические страницы». Этот подзаголовок определяет не только то, о чем пойдет речь, но он также включает в себя и другой смысл: он показывает, например, что это не вся автобиография, а лишь ее страницы и что этих «страниц» может быть и больше, и меньше. Словом, ты можешь закончить какой угодно «страницей». А после, если надо, напишешь другие «страницы», и они тоже будут к месту».
Я сразу же, добавляет М. Исаковский, согласился на подзаголовок, предложенный редактором «Нового мира».
Сейчас, держа в руках книгу, мы убеждаемся в прозорливости ее первого редактора и обоснованности подзаголовка, предопределившего соответствующую форму и манеру изложения. М. Исаковскому не суждено было дописать свою биографию. Но и незавершенная, оборвавшаяся задолго до конца, она производит, однако, впечатление цельное, позволяет судить о себе как о произведении, представляющем художественную, документальную и литературоведческую ценность.
«Автобиографические страницы» М. Исаковского, печатавшиеся вначале в «Новом мире», а позже в «Дружбе народов», вызвали интерес и отклики читателей. Однако читательская реакция несколько озадачила поэта. Он адресовался преимущественно к молодежи, но отозвались в письмах, как правило, люди пожилые. Им было доступнее чувство сопереживания, которое способно возбудить воспоминания; их жизненный опыт был близок авторскому, в какой-то мере совпадал с ним. А для современной молодежи лапотное детство и юность будущего поэта показались слишком далекими.
«Отсюда и могло возникнуть равнодушие к описанию того, что было раньше. Для многих молодых людей это самое «раньше» как бы даже вовсе не существовало».
Что же, мириться с таким неведением?
Одно из назначений воспоминаний вообще и «На Ельнинской земле» в частности в том, чтобы преодолеть неведение и равнодушие, разорвать пелену забвения. Не легкая популярность занимательного сюжета, не злоба дня, а настойчивое приобщение к эпохе, ушедшей в минувшее, ставшей историей, однако знание которой — на том стоит автор — необходимо и сегодня. Без памяти о прошлом, без преемственности народного и человеческого опыта невозможно смотреть вдаль, осмысленно двигаться вперед. Однако объективная необходимость сама по себе еще не обеспечивает успеха. Его необходимо завоевать. В таком завоевании не последняя роль принадлежит субъективности мемуаров — условию неизбежному и необходимому.
Размышляя о читательских письмах в связи с «Автобиографическими страницами», настаивая на нужности для подрастающего поколения представлений о прошлом и предшественниках, М. Исаковский замечает:
«Тем не менее писал я главным образом для себя самого».
Это может показаться на первый взгляд странным, даже противоречащим авторским замыслам. Как же так: писатель апеллирует к широкой читательской аудитории, говорит о приобщении молодежи к прошлому и — признается, что писал в первую голову не для этой аудитории, а для самого себя? Однако противоречия нет. Такое сугубо личное, интимное дело, как воспоминания, призвано выполнять общественные задачи. И то, как они с подобными задачами справляются, в немалой мере зависит от индивидуальных побуждений автора, от того, насколько он нуждается в собственной исповеди. Пишет ли «по долгу службы», потому что приспело время садиться за мемуары или — по зову сердца, по глубокой внутренней потребности. По властному императиву, о котором строфы А. Твардовского:
Что человеку может быть известно лучше, нежели собственная, им прожитая жизнь? Существует ли иное знание, не доступное в полной мере остальным, покуда обладатель его не сочтет нужным сделать это знание достоянием многих? Возвращаясь же к предмету нашего разговора, к мемуарам М. Исаковского, необходимо прежде всего подчеркнуть выношенность личного знания, глубину первых жизненных впечатлений, примечательность опыта ранних лет («Страницы» обрываются, едва автору стукнуло двадцать), при которых эти знания, впечатления, опыт обретают местами расширительный смысл, единичная судьба — черты судьбы народной.
О русской деревне начала века, о провинции в канун, в пору революции и гражданской войны создано немало книг — научных, художественных, мемуарных. При таком положении новый том может оказаться всего лишь «еще одной книгой», затеряться среди других, чем-то близких, как-то родственных.
М. Исаковский менее всего стремится к оригинальности и не педалирует исключительность собственной биографии. Напротив, будничная манера, традиционность письма с первых же строк настраивают читателя на рассказ непритязательный, обыденный. Можно ведь было эффектно обыграть дату рождения: январь 1900 года, — как-никак ровесник века! А сказано с анкетной обстоятельной невозмутимостью: родился тогда-то, в деревне Глотовке Осельской волости Ельнинского уезда Смоленской губернии.
Постепенно, по мере чтения, мы убедимся: это не анкетная невозмутимость, скорее — неторопливая крестьянская обстоятельность, приверженность к распространенной в нашей литературе автобиографической манере, когда пишущий считает необходимым рассказать и о своей семье, и о деревне, и о нравах деревенских. Не потому лишь, что того требует традиция. Подобным образом автор устанавливает свою родословную, фамильные и духовные связи, причастность к общей жизни — семейной, уличной, деревенской. Личность с самого начала предстает в общественных опосредованиях. Пусть пока что фамильных, местных. Но и их негоже сбрасывать со счетов, ибо обладают силой, формирующей характер, воззрения.
Этот процесс — шаг за шагом — прослеживается писателем. Не всегда, не обязательно как система поступков, неумолимо ведущих к твердым выводам, контрастному размежеванию добра и зла. Вовсе нет. И не каждый раз извлекается мораль. Но при всем том постоянно и неумолимо ведется своего рода нравственный отсчет; мелочь, пустяк, детская оплошность, запавшие в память, позволяют по прошествии многих лет установить их истинную цену. Не такая, выходит, это была безделица, и след ее сохранился на годы.
Хотя бы эпизод с молоком, выпитым в великий пост. Всего три-четыре глотка да кусочек размоченной в нем баранки. Как тут удержаться от соблазна, когда тебе десять лет, а голод (великий пост длился семь недель) — не тетка. Божья кара — ее со страхом ждал мальчик — миновала, ничего не стряслось. Разве что мать заметила: молока в стакане, предназначенном для младшего сынишки, поубавилось. Заметила, но ни взглядом, ни словом не упрекнула старшего сына. Поняла его терзания, страх, сама испытала досаду, искренне веря в греховность содеянного им. И — промолчала, явив доброту, мудрый такт.
«Между прочим, после этого случая я никогда не брал ничего без ведома матери, никогда не говорил ей неправды».
Такого рода эпизоды, относящиеся к детству, нижутся, образуя в книге своеобычную цепь. Иногда им сопутствует вывод, вроде только что приведенного, иногда нет. Но всегда очевидна неслучайность их присутствия в «Автобиографических страницах», определенная избирательность памяти. С чего бы это вдруг мальчик неприязненно замечает, как приказчик лесовладельца Сашка Ястребов кладет в чай по три куска сахара. Потому замечает, что остальным членам семьи при чаепитии не давалось больше одного куска.
Когда М. Исаковский рассказывает о своем детстве, об отношениях в семье, о щепетильной честности отца, самоотверженности матери, хочется произнести давно напрашивавшееся слово: патриархальность. Не без нее, конечно. Не без воздействия суровых, веками складывавшихся требований и нормативов формируется податливый до поры до времени характер ребенка.
Только сами по себе патриархальные устои не вызывают авторского умиления, как вообще не умиляется М. Исаковский, вспоминая сельскую жизнь, деревенский быт тех далеких лет.
Чему, спросит читатель, умиляться?
Восстанавливая картины детства, человеку свойственно окрашивать их в розовые тона. Есть и еще довольно распространенная причина — противопоставление дурных явлений поздних дней добродетельным нормам, житейским традициям прежних времен. Это присуще старости вообще, а в нашу пору урбанизма, асфальтовых магистралей, выхлопных газов и панельных небоскребов стало прямо-таки поветрием, не лишенным объективных причин и привнесенных модой.
С любовью, нежностью, болью пишет М. Исаковский о родной Глотовке, о многих ее жителях, о трагической участи, постигшей их в войну. Но противопоставление, о котором только что упоминалось, ему органически чуждо. Отчий край никогда — ни в ранние годы, ни на склоне лет — не виделся ему пасторально-идиллическим, благостно умиротворенным. Слишком хорошо он его знал, чтобы разрешить себе умиление и таким образом, вольно или невольно, уклониться от правды. Его любовь к родным местам не слепа, и места эти никогда не представлялись ему трогательной пейзанской обителью. С первых своих дней он наблюдал жестокую нужду, непосильный, надрывный труд, темноту и невежество («…Ни в одной крестьянской семье нельзя было найти ни чернил, ни пера, ни листка бумаги, чтобы написать, например, письмо. Да и писать редко кто умел»).
Возвращаясь памятью в минувшее, М. Исаковский с горечью констатирует:
«Кажется, я не могу вспомнить ни одного года, который бы прошел для нашей семьи благополучно: всегда случалось что-либо плохое, всегда приходила какая-либо невзгода, напасть — иной раз большая, иной раз меньшая, но обязательно приходила. То посевы дочиста выбьет градом, то урожай погибнет от засухи, то вдруг ни с того ни с сего начнется падеж скота, то кто-то тяжело заболеет, то с кем-то произойдет несчастный случай…»
Читая «На Ельнинской земле», мы убеждаемся: человеческий характер складывается рано, очень рано. Он сказывается в первых поступках, решениях, наблюдениях. Даже сами эти поступки и наблюдения не так-то просты, как могло привидеться.
Нарушив несколькими глотками молока великий пост, пережив страх перед божьим гневом, будущий писатель зарекся когда-либо обманывать мать. Но относительно всевышнего никаких клятв не давал. Более того, уважая веру матери, он все меньше и меньше ее разделяет.
Если патриархальность предполагает покорное подчинение единожды принятым и освященным традицией заповедям, то М. Исаковского вряд ли причислишь к ее приверженцам. Скорее, он из бунтарей. Но не громогласных, не отбрасывающих загодя все с порога. Бунтарь в нем нарастает постепенно, по мере накопления житейских сведений и общей культуры.
Не за прекрасные глаза Сашке Ястребову разрешалось пить чай с тремя кусками сахара, бездельничать и распутничать. Он — «человек нужный и ссориться с ним нельзя». Так объяснял не кто-нибудь, а родной отец Исаковского, чей авторитет в глазах сына был незыблем. Но это и вызывало протест сына, неприязнь к Сашке, в конечном счете — несогласие с порядками, при которых одни бездельничали и развратничали, другие — из последних сил тянули лямку, чтобы свести концы с концами.
Патриархальность зачастую игнорирует социальное размежевание. Она консервативна по своей природе, и ежели что-либо существовало от века, то и впредь должно существовать в нерушимом виде. Так наряду с действительно ценным опытом, разумными житейскими принципами, выработанными за столетия, укореняются предрассудки, отжившее претендует на бессмертие. Было бы опрометчивым упрощенное распределение плюсов и минусов, поспешные приговоры и не менее поспешные благословения.
Мемуары М. Исаковского привлекательны, в частности, и своим отказом от априорности. Человек для него прежде всего индивидуальность, и это обусловливает отношение к нему, место среди других лиц, попавших в сферу автобиографического повествования. Нелюбовь к церковникам не мешает тепло, даже восхищенно рассказывать о дьяконе, соседе по больничной палате.
Желание понять людей, их судьбы, а не доверять уже бытующим репутациям отличает М. Исаковского. Правда — и он в этом признается — такое дается не сразу, нужны годы и годы. Но неоднозначность ранних впечатлений помогает прийти к поздним выводам.
В Глотовке, как и во всякой деревне, жили крестьяне разного достатка, были и бедняки, среди которых попадались отпетые лентяи. К последним относилась семья Шевченковых — друга детства М. Исаковского. Мнение о ней уже укоренилось в деревне, и члены этой семьи своим единодушным бездельем лишь подтверждали его.
«…Когда стал взрослым, начал серьезно задумываться: почему никто из Шевченковых ничего не хочет сделать, чтобы семья их жила чуточку лучше? Что им мешает — лень или есть какие-то другие причины? И я пришел к выводу, что не работают Шевченковы-старшие, конечно, от лени, но что столь упорная лень, безразличие, равнодушие ко всему появились не сами по себе, а были вызваны какими-то весьма вескими причинами. Вероятно, много лет подряд, рассуждал я, семья Пети Шевченкова — не только его отец и мать, но возможно, что и дед с бабушкой, — выбивались из сил, делали все, что могли, чтобы жить по-человечески. Но у них ничего не выходило, как это бывало в те времена со многими. Неудача следовала за неудачей, беда — за бедой. А другие люди как бы и не замечали их — никто даже не подумал протянуть им руку, чтобы помочь выбраться из трясины, которая называется бедностью. И конечно, у Шевченковых опускались руки, надежды сменялись безнадежностью, вера — безверием. В конце концов появилась полная апатия ко всему, полное нежелание делать что-либо. Делай не делай, говорят в таких случаях, все равно лучше не станет. К этой «философии», сами того не замечая, пришли, привыкли, по-видимому, и Шевченковы мать и отец. Других объяснений я найти не мог».
Возможно, их и нет, других объяснений. Безразличие ко всему и к самим себе въедается настолько сильно, что, когда изменились времена, когда после Октябрьской революции Шевченковы могли получить землю, лошадь, инвентарь, они пальцем не шевельнули, предпочитая оставаться безземельными.
История Шевченковых — одна из многих в книге М. Исаковского — характеризует не только эту семью, дает объяснение не только определенным явлениям деревенской действительности до и после революции, она служит своего рода штрихом к автопортрету писателя.
Вряд ли сторонний наблюдатель, безразличный к участи бедняков Шевченковых, или человек, довольствующийся расхожими репутациями, станет ломать голову, искать истолкование, казалось бы, очевидным фактам. Но для М. Исаковского они не очевидны, нуждаются в анализе и лишь после того, как он осуществлен, получают осмысленное место на «Автобиографических страницах».
Образ автора складывается постепенно, меняется на наших глазах, приобретает одни качества и освобождается от других. Не всегда определишь, что раскрывает этот образ в большей степени — рассказ ли писателя о самом себе или о ком-либо из друзей, односельчан, наставников, не всякий раз удается отделить, разложить материал по полочкам.
Даже рассказывая о самой тяжкой беде детства, наложившей отпечаток на всю его жизнь, М. Исаковский передает реакцию других, их отношение к чужому горю. Как должны были ранить душу ребенка цинизм и душевная грубость смоленского врача, с самого начала размашисто поставившего крест на маленьком пациенте: нечего церемониться, определить в школу слепых, все равно ослепнет. Зато известный московский профессор не только подобрал нужные очки, дал совет, но и ободрил, укрепил в надежде.
Две столь непохожие встречи запоминаются будущему поэту еще и потому, что он испытывает на себе силу слова, в равной мере способного ранить и — врачевать.
В «Автобиографических страницах» собственное становление прослеживается как становление интеллигента в первом поколении. Процесс этот пройден многими писателями и общественными деятелями, вышедшими из народной гущи и пришедшими в революцию. Такой приход предопределен — у каждого по-своему — сочетанием, как правило, двух начал, двух видов знания. Тем, которое почерпнуто из книг, встреч с земской интеллигенцией, и тем, которым щедро одаряла деревня, среда. И каждому из них предстояло ответить на вопрос: «…Какую цель поставить перед собой, какой путь избрать в жизни?»
М. Исаковский не упрощает ответа, но и не рефлектирует чрезмерно. Его решение не предполагает усилий над собой, внутренней ломки, оно вытекает из скромного, однако достаточно определенного жизненного опыта, из знакомства с разными людьми и разными взглядами, из крестьянских разговоров, что ведутся в военное безвременье, из сострадания к людям, из деятельной тяги к добру и справедливости.
Писатель не хочет выглядеть прозорливее, нежели был в ту пору, не боится признаться в наивности, заблуждениях, промахах. Когда мемуарное повествование приблизится к концу, он, припоминая об одной своей оплошности, сформулирует мысль, неизменно присутствующую в «Автобиографических страницах»:
«Рассказывать об этом даже сейчас не очень удобно. И, конечно, я мог бы промолчать либо рассказать по-иному, выставив себя в совсем другом свете. Но это, по-моему, было бы еще хуже: нелепо задним числом делать из себя такого, каким я не был в те далекие годы. Пусть лучше будет так, как было».
Как было… Сомнений в правильности решающего шага он не испытал. Ни тогда, когда этот шаг предпринимался, ни когда в закатные годы вспоминал о нем.
Жизнь словно бы открывается заново.
Путешествие в поисках хлеба — путешествие по стране, вздыбленной революцией, охваченной гражданской войной, когда неизвестно, в чьи руки попадешь на следующей станции, что ждет тебя за поворотом. На долю М. Исаковского выпало все возможное в таких странствиях: он встречался с анархистами, был арестован казаками и чудом избежал расстрела (подоспели красноармейцы), получил удостоверение — одно из тех удивительных удостоверений, мандатов, пропусков и охранных грамот, какими ознаменовалась эта невероятная эпоха.
«Дано настоящее удостоверение тов. М. В. Исаковскому в том, что, будучи приговорен к расстрелу, он находился под арестом на городской гауптвахте города Новочеркасска. Освобожден из-под ареста при занятии Новочеркасска Советскими войсками».
У М. Исаковского имелись причины годами хранить новочеркасское удостоверение и искренне сокрушаться о его пропаже во время Отечественной войны. За строками старого документа встает время. Как встает оно за таким, скажем, обычным для тех дней сообщением: поезд опаздывает на неделю.
Сосредоточенное внимание писателя к подробностям незабываемо напряженных дней, к попутчикам и случайным встречным, к беседам, которые неожиданно завязывались и неожиданно обрывались, более чем оправданно. Эти «страницы» — из числа наиболее увлекательных, наиболее ценных в познавательном отношении. Не потому, что открывают нечто неожиданное, — М. Исаковскому вообще чужда какая-либо сенсационность. Они показывают, как на буйных ветрах истории, в сложном переплетении начал и противоречий человек находит себя, определяет свое практическое место.
Таким местом для М. Исаковского становится газета.
Провинциальная газета революционных лет… Современному читателю нелегко вообразить себе, как девятнадцатилетний юноша, имеющий отдаленное представление о журналистской деятельности, назначается редактором уездной газеты, весь коллектив которой состоит из него одного. Сам пишет, сам правит, сам держит корректуру, сам выполняет все обязанности, вплоть до курьера, а когда доходит до печатания, вручную вертит маховое колесо типографской машины.
Легкий юмор, каким окрашены эти воспоминания, — юмор пожилого человека, рассказывающего современникам об удивительных днях собственной молодости и молодости страны, — не мешает нам увидеть, как чувство ответственности за порученную работу и горячая убежденность преодолевают (насколько это возможно) неведение и беспомощность, как вырабатывается самостоятельность, собственный взгляд на людей, в том числе на тех, кто стоит выше, отдает распоряжения. Так, распоряжения секретаря укома Егорова бывают часто абсурдны, невежественны, и М. Исаковский находит в себе силы и мужество возражать начальству, стоит на своем. Однако он отнюдь не преувеличивает собственную прозорливость и горестно признается, например, в том, что опрометчиво опубликовал письмо о связи сына сельского попа с молодой учительницей. Когда же губернская газета раскритиковала за это уездную, ее редактор не сразу вник в существо допущенной ошибки.
«После-то я понял, что думал и рассуждал неправильно, во всяком случае упрощенно. Но уж такая у меня была в те годы непримиримость к религии, к попам, даже к их сыновьям, хотя сыновья могли быть совсем другими, чем их отцы».
Передавая движение событий, воспроизводя факты, пусть и анекдотические, М. Исаковский, как правило, не уклоняется от их оценки. Эта оценка зачастую дается с двух точек зрения: тогдашней и позднейшей — времени написания мемуаров.
Такова одна из особенностей мемуаров как разновидности литературы: факт, взгляд на него в упор и с удаления. Благодаря подобному подходу и сами факты, и человек, сообщающий о них, осмысленно вплетаются в общий процесс, получают истоки и приобретают перспективу. Не случайно среди быстро менявшихся в те годы секретарей укомов оказался невежда и бюрократ Егоров. По и оплошность М. Исаковского — редактора ельнинских «Известий», опубликовавшего письмо-сплетню, тоже не случайна. Третья неслучайность в этом ряду — прямота и откровенность, с какими мемуарист вспоминает о давних ошибках, своих и чужих. Им владеет сознание ответственности за все, к чему он был причастен, потребность выяснить и назвать причины, освежить собственную память и обогатить нынешнюю молодежь опытом предшественников, живыми историческими сведениями.
«Напоминать действительно необходимо, потому что даже мы, то есть люди моего поколения, которые видели все своими глазами, трогали своими руками, и то понемногу начинают забывать о прошлом. А о молодежи нашей и говорить нечего: у нее в большинстве случаев представление о прошлом самое туманное».
В стремлении рассеять туман М. Исаковский прибегает и к такому средству, как цитирование ельнинской газеты, перепечатка фронтовых сводок 1919—1920 годов, статей о мирных усилиях молодой Советской республики, заметок, распространяемых Российским телеграфным агентством (РОСТА), своего фельетона и стихов.
Мемуары относятся к документальной литературе. Более того, нередко сами по себе автобиографические заметки, воспоминания, дневники являются документом, пусть субъективным, нуждающимся в перепроверке, уточнениях, но все-таки документом. При этом их подлинность во многих случаях подтверждается привлечением, использованием архивных источников, эпистолярного наследия, свидетельств прессы. Одно дело пересказ, пускай и добросовестный, другое — документ, сохраняющий дух времени, неповторимую атмосферу эпохи.
«Сегодня, 8 июля, в Ельню передали из Смоленска по прямому проводу, что Красная Армия прорвала польский фронт и заняла Минск и Бобруйск.
В Смоленске вчера по поводу взятия этих городов состоялся грандиозный парад войск. В честь победы над врагом было выпущено в воздух до 100 орудийных снарядов. Состоялись многочисленные митинги, на которых приветствовали непобедимую Красную Армию».
Строгие — строже некуда — строки. А сколько в них неподдельного энтузиазма, молодого оптимизма, как сильно дыхание времени! Можно было бы, разумеется, обойтись без этих сводок (М. Исаковский пишет не военные мемуары), без статей о международном положении (М. Исаковский не занимается общеполитическими проблемами), но «Автобиографические страницы» явно проиграли бы, лишившись штрихов и красок, какие придает первоисточник, включенный в общее повествование. Это относится и к фронтовым сообщениям, и к скромной заметке «В Литературном кружке», где дается отчет об обсуждении пьесы Исаковского. Не ради самой пьесы публикуется отчет — писатель вскоре удостоверился в ее несовершенстве и просил впредь не ставить, — а очень уж любопытны тогдашние споры, представления о литературе, драме, полемика, в которой участвует также секретарь укома. М. Исаковский признается:
«…Мне очень захотелось слово в слово передать этот отчет и дополнительно включить его в «Автобиографические страницы», ибо он, газетный отчет, — прямой свидетель событий — несет в себе какую-то особую непосредственность, какие-то весьма характерные для своего времени черты и детали, которые не сохранились в моей памяти».
Для нас, читателей, эти черты и детали, как и все относящееся к работе М. Исаковского в газете, его первым литературным опытам, важны еще и потому, что позволяют проследить человеческое и писательское становление автора воспоминаний.
Мемуаристика демократична как ни один другой вид литературы. Никому не заказан вход в ее гостеприимно распахнутые двери. Человек, не обладающий писательским даром, может оказаться автором ценнейших воспоминаний, сообщить редкие сведения. Мемуары многих военачальников читаются с не меньшим интересом, чем записки популярных актеров, воспоминания политических деятелей стоят на читательских полках рядом с автобиографиями известных ученых, художников и т. д.
Это не значит, однако, что любому мемуаристу обеспечен успех. «Жизнь прожить — не поле перейти». Но и написать о прожитом, осмыслить его — доступно не каждому. Нет ничего горше, чем картина, которую мы наблюдаем, когда автор, соблазнившись мнимой легкостью рассказа, не зная брода, не подозревая о подводных течениях и рифах, пустится в плавание. Надо иметь что сказать и уметь сказать. Надо обладать не только багажом жизненных наблюдений, опытом. Желательно еще и быть личностью, т. е. человеком, способным на собственную интерпретацию, на свое истолкование известного и неизвестного читателю.
Таково одно из требований жанра, о котором напоминают нам «Автобиографические страницы» М. Исаковского.
Примем во внимание и другое требование, другую особенность.
Воспоминания неизбежно, непременно несут на себе печать профессии, дела всей жизни автора. Это касается материала, темы, зачастую и манеры изложения, стиля. Бывает, записки ученого приближаются к научной монографии, воспоминания полководца — к оперативно-стратегическому исследованию.
Имеются все основания утверждать, что мемуары находятся на стыке жанров, вбирают в себя черты, своеобразие тех видов творчества, деятельности, каким посвятил себя пишущий (наука, театр, военное искусство и т. п.). Всего же органичнее родство с художественной литературой в тех, естественно, случаях, когда автором выступает писатель. Исконный дар получает прямой выход, профессиональное мастерство — непосредственное применение. Такого рода книги зачастую воспринимаются как самостоятельные художественные произведения (автобиографические трилогии Л. Толстого, М. Горького), когда писателю разрешено также, рассказывая о себе, пользоваться вымышленной фамилией (С. Аксаков. «Семейная хроника» и «Детские годы Багрова-внука»).
Отталкиваясь от личного опыта, художник создает свои повести, рассказы, романы, и лишь кропотливое исследование определит автобиографические вкрапления, проведет границу между несомненными фактами, относящимися к жизни пишущего, и — привнесенным, вымышленным.
М. Исаковский придерживается канонической формы автобиографии, не разрешает себе никаких домысливаний, строго следует подлинным фактам, используя документы, называя настоящие имена. Но это — воспоминания, написанные художником, умеющим воссоздавать человеческие характеры, вести тонкий психологический анализ, воспроизводить диалог.
В самом деле, у М. Исаковского мы очень часто наталкиваемся на прямую речь, слышим живые голоса. Было бы наивно полагать, будто эта речь стенографически точна. По прошествии нескольких часов никто из нас не в состоянии дословно воспроизвести беседу, в которой мы участвовали. А тут — миновали десятилетия. Но ни разу наш слух не резанула фальшивая нота, диалог не показался надуманным, не заставил усомниться в достоверности. Хотя именно эта сторона мемуаров зачастую оказывается наиболее уязвимой: мы замечаем ненатуральность слов, сконструированность реплик. В «Автобиографических страницах» крестьяне говорят по-своему, интеллигенты — по-своему, разговор мальчишек не похож на беседу взрослых. У каждого свой язык, потому что свой характер, свое настоящее и прошлое. На языке, на характере сказываются обстоятельства индивидуальной и общественной жизни, лежит печать времени.
Подобно всякой автобиографии «На Ельнинской земле» — книга о себе. Но, чистосердечно, подробно рассказывая о непосредственно прожитом, М. Исаковский рассказывает и о людях, с какими сводила его судьба, которые принимали в нем участие, оказывали на него воздействие. Некоторым из них посвящены отдельные главки (Петр Шевченков, Василий Васильевич Свистунов, Михаил Иванович Погодин, Аксинья, Филимон и Христина), некоторые мелькают, не задерживаясь в повествовании. Но о каждом почти складывается определенное представление, чувство, испытываемое к нему автором, передается и тебе, человеку другого времени, другой среды. Ты искренне переживаешь, читая о трагической участи Аксиньи («Сейчас, может быть, уже не осталось ни одного человека, кто знал Аксинью, кто помнит о ней, кто мог бы сказать о ней доброе слово. Так пусть же в этих моих воспоминаниях оживет она хотя бы на одно мгновение, и пусть увидят ее ныне живущие…»), о печальной доле Филимона и его сестры Христины. Есть какая-то неумолимость в гибели этих еще недавно полных сил людей, зловещая неумолимость жизни, против которой восстает писатель. Возбуждая сочувствие к ним, он возбуждает и неприятие уклада, обрекающего на прозябание и безвременную смерть.
С благодарностью, уважением к порывам и внутреннему миру земской интеллигенции пишет М. Исаковский о подвижничестве сельских учителей, о таких незаурядных личностях, как М. И. Погодин, о самобытном, ни на кого не похожем Василии Свистунове, о А. Тарбаевой, Е. Горанской.
Писательские мемуары портретны. Они сводят нас с людьми, встреченными автором на его жизненном пути. Это не значит, разумеется, что воспоминания, вышедшие из-под пера режиссера или полководца, не дают нам представления о его коллегах и соратниках. Мемуары, скажем, адмирала И. Исакова, его «Морские истории» густо заселены матросами, флотскими и штабными офицерами. И все же утверждение о портретности писательских воспоминаний не преувеличено. Эта их черта предопределена природой художнического дарования, литературным мастерством и навыками.
Познакомившись, благодаря мемуарным записям М. Исаковского, с его земляками — крестьянами, интеллигентами, общественными деятелями, мы остро ощущаем отсутствие литературных портретов, обычных в писательских воспоминаниях. (Воспоминания А. Панаевой, А. Белого, Н. Телешова, А. Сереброва и многие другие, составляющие историю отечественной литературы.) Книга «На Ельнинской земле» обрывается раньше, чем ее автор вступил в литературу, сблизился с А. Твардовским, Н. Рыленковым, П. Бровкой, А. Фадеевым. Мы хорошо знаем об этой близости, о сердечной дружбе с А. Твардовским (их многолетняя переписка опубликована), и остается лишь сожалеть о ненаписанных портретах. То, что мог написать о них М. Исаковский, никто другой уже не напишет. Такова еще одна особенность мемуаров — их неповторность.
О Белинском и Некрасове, Добролюбове и Чернышевском изданы книги — научные и мемуарные. Но можно ли составить себе достаточно полное представление о них без субъективных, откровенно пристрастных «Воспоминаний» А. Панаевой? Этот же вопрос, но уже применительно ко многим советским писателям, допустимо повторить, имея в виду «Люди, годы, жизнь» И. Эренбурга, хотя и его суждения не всегда бесспорны, портреты — отнюдь не фотографичны.
М. Исаковский, придерживающийся временно́й последовательности повествования, лишь упоминает о будущих встречах. Таков, между прочим, рассказ о поездке с А. Твардовским в Глотовку (лето 1936 года), в окрестные деревни, на праздник художественной самодеятельности, о прогулках по глотовским полям и лугам, о том, как пели «Элегию» Массне («Пели мы, конечно, скверно. Но нам ведь нужно было не само пение как таковое, а лишь воспроизведение той знакомой элегической мелодии, от которой становится и грустно и сладко. Так, наверно, случается только в молодости, когда грусть бывает не столько тягостной, сколько приятной»).
Н. Рыленков назван в связи с поездкой в родные места, где поэтов застает известие о начале Великой Отечественной войны.
Вспоминая о потрясении, вызванном известием о Кронштадтском мятеже, М. Исаковский упоминает своего будущего друга А. Фадеева, участвовавшего в подавлении мятежа.
Эти имена — как аванс, обещание будущих портретов.
Своими планами, намерениями М. Исаковский поделился с неизменной для него скромностью и сердечностью:
«…Расставаясь со своими читателями, я не говорю им «прощайте!». Наоборот, мне хочется во всеуслышание сказать: «До свидания, дорогие товарищи и друзья! До скорой встречи!»
Этому абзацу суждено было стать последним, прощальным. Литературные портреты, по праву ожидаемые читателем, остались ненаписанными. Кроме одного — автопортрета.
Восстанавливая год за годом свою биографию, мемуарист пишет собственный портрет. Но и рассказывая о других, он невольно дополняет этот портрет, делает новые штрихи, мазки, кладет новую краску. Сама структура памяти, ее избирательность: что сохранено ею, что потеряно, как сохранившееся вылилось на бумагу — все это в той или иной степени, в том или ином направлении «работает» на автора. Мемуарное искусство — искусство автопортрета, безотносительно к тому, ставил пишущий подобную цель, уклонялся от нее либо вообще не принимал ее в расчет.
Воспоминания М. Исаковского не составляют исключения. Их автопортретность безусловна. Хотя, конечно, портрет незавершенный — не завершены записи и события более поздних лет литературной жизни.
Но одну линию своей биографии М. Исаковский проследил дальше, чем остальные. Это — линия поэтического творчества, собственного и других стихотворцев, индивидуального и фольклорного, линия художнического самоопределения. Она пробивается сквозь все напластования, вопреки житейским трудностям (легко ли крестьянскому сыну получить образование?), вопреки болезни (как читать и писать, когда теряешь зрение?). Обстоятельств, благоприятствующих ей, куда меньше, чем тех, которые препятствуют, затрудняют, тормозят развитие. Сколько «божьих искр» погашено, задуто в мраке нужды, бесправия, невежества! «Искра», заложенная в Исаковском, разгорелась. Ему самому и нам, читателям, не безразлично, как, почему это случилось.
Не будем забывать: хронологически книга обрывается прежде, нежели ее автор стал профессиональным литератором, поэтом. При всем том, если поэзия еще не успела сделаться главным назначением жизни, то все явственнее становится смыслом ее. Начинается в раннюю пору, когда стихотворные опыты достаточно обычны среди мальчиков, овладевших грамотой и прочитавших первые книги.
М. Исаковский нисколько не преувеличивает значение собственных проб пера, он рассказывает, как поражало его тогда слово в песне, самое привычное слово, попавшее в песенный лад и зазвучавшее заново.
«Вы только подумайте —
Почти в каждой песенной строчке — нечто изумляющее, тревожащее воображение, проникающее в душу. Не с этого ли удивления перед словом, перед необычностью его звучания в песне начинается поэт?
«В то время мне даже в голову не приходило, что каждое стихотворение, каждую песню кто-то придумал, кто-то сочинил. Казалось, что они возникли и существуют сами по себе — ну, например, как возникла и существует речка или лужайка. Может быть, они даже не возникли, а существовали всегда».
Позже к песням деревенской улицы, к стихам, неизвестно как донесшимся до крестьянского мальчугана, добавились те, что он открыл для себя в первой хрестоматии: Пушкин, Лермонтов, Шевченко, Некрасов, А. Толстой.
Нам становятся понятными истоки поэзии М. Исаковского — напевность, близость к фольклору и классической традиции, нераздельность лиризма и гражданственности, Но как еще далеко до того, чтобы она стала настоящим искусством, чтобы стих обрел жизнестойкость, способность открывать новый смысл привычного слова и чтобы слово западало в людские души, как некогда запал в душу деревенского мальчика «чудный месяц», что «плыл над рекою».
В зрелые годы М. Исаковский занимался теорией стиха, разбором песен, ему принадлежит ряд статей и рецензий. Его мемуары не ставят и не решают исследовательских задач. Однако их страницы, касающиеся поэзии, во многих отношениях не только интересны, но и поучительны. Прежде всего, пожалуй, — высокой взыскательностью писателя к своим произведениям (не только ранним), отсутствием какого-либо снисхождения к школьным виршам (слабость вообще-то достаточно распространенная, объяснимая и, быть может, отчасти извинительная, — человеку мило и слишком дорого многое из того, что заполняло детство; рифмованные строчки, выведенные собственной, еще робкой рукой).
Неспроста прежде, чем привести свои первые стихи, М. Исаковский говорит о народной поэзии, песне, классике. Ему важнее учиться, вслушиваться и вчитываться в удивительно звучащие строфы, разгадывать секреты поэтического творчества. Именно секреты. Он уверен в их существовании. Раз так, существует и отгадка. Только надо набраться терпения, настойчивости, искать и доискаться.
«В то время у меня была своего рода мечта. Я писал стихи, но мне казалось, что пишу я как-то не так, что для того, чтобы писать по-настоящему, надо знать, как это делали другие поэты; надо знать и то, как они жили, ибо я думал, что жили они как-то особенно, необыкновенно и что без познания этой необыкновенности нельзя научиться писать хорошие стихи».
Мысль о необходимости, обязательности учебы на достойных образцах, о приобретении, накоплении писательской культуры и о том еще, что жизнь поэта, его индивидуальность неотторжимы от творчества, — в дальнейшем углубится и оформится, вкус обретет определенность. Но предстоит еще пройти стадию подражательства, преодолеть детские представления.
Период подражательства почти неизбежен в становлении каждого поэта. Это — период первого ученичества, выбора первых ориентиров. Впоследствии ориентиры могут смениться, кумиры детства и юности будут вызывать снисходительную улыбку. Но никогда, пожалуй, не пройдут бесследно ранние увлечения.
В потоке стихов, попадавших в руки, было немало непонятных имен и слов. В специальной тетрадочке записывались имена античных богов — покровителей любви и искусства. Но встречались и загадочные, несказанно красивые, звучные слова. Например, соната. После мучительных размышлений, основываясь на контексте, М. Исаковский решает: соната — это вьюга. И тут же сочиняет стихотворение о сонате, которая «ужасно завывала и с часом делалась сильней».
Как избежать подобных несуразностей, когда не у кого получить разъяснения? Спустя годы можно, усмехаясь, вспомнить этот забавный случай. И только. Но М. Исаковский вспоминает также о зароке, данном себе после нелепых виршей о завывающей сонате: никогда не пользоваться непонятными словами, сколь бы привлекательными они ни казались.
Вот в какие еще времена вырабатывалось ответственное отношение к слову, строке, отличающее зрелого М. Исаковского.
Понятные слова — это и понятная жизнь, близкий тебе бытовой уклад. «Деревенская» тема постепенно входит в стихи М. Исаковского, отодвигая другие, заемные. Простое «мужицкое» слово получает преимущество перед вычурным и чужим. Тут, естественно, первый учитель — Некрасов. Следуя ему, М. Исаковский в своих стихах начинает описывать жизнь и тяжкий труд крестьянина, всевозможные деревенские случаи и происшествия.
Эксперименты продолжались. Расширялся круг чтения, жизнь одаряла новыми впечатлениями, далеко не всегда отрадными. Началась мировая война. Вместе с газетами, наполненными фронтовыми сообщениями и стихами о боях, в деревню приходили горькие солдатские письма. К газетам мужики относились с любознательным недоверием, письма читали с жадностью.
Осенью 1914 года М. Исаковский написал стихотворение «Просьба солдата» — первое стихотворение, попавшее в печать. Попало оно на страницы московской «Нови» кружными путями, и факт опубликования не скоро стал известен юному автору. Критическое отношение к нему поэт сохранил на всю жизнь, хотя и считал лучшим из сочиненных в ту пору и в пятидесятые годы включил в свой двухтомник.
Публикуя в своем двухтомнике среди ранних стихов «Просьбу солдата», подробно рассказывая о ней в автобиографических воспоминаниях, писатель как бы обозначает исходный рубеж в собственной поэтической деятельности. Рубеж этот нельзя игнорировать, когда мы размышляем о судьбе и творчестве крупнейшего советского поэта.
Было бы опрометчивым выводить из «Просьбы солдата» последующие стихи М. Исаковского, переоценивать первые напечатанные строфы. Однако нельзя не воздать должного им, вышедшим из-под пера четырнадцатилетнего деревенского мальчика с умозрительными, книжными представлениями о войне (через несколько лет они обретут осязаемую конкретность), но с не по возрасту человечным ощущением беды, какую эта война несет простому люду.
Война как явление общественное, всенародное бедствие становится переломным пунктом в мировосприятии будущего поэта, в его представлениях о стихе и стихотворце. Происходит это не мгновенно, через возраст не перепрыгнешь. Еще будут сочиняться рифмованные адреса на конвертах, посылаемых солдатам («Далеко не сразу я понял, что писать стихами адреса на конвертах… — это совсем не доблесть и не талантливость; что писать стихами следует лишь о том, чего нельзя выразить без стихов. Только так»). Еще предстоит увлечение (и разочарование) поэтическими новациями на эсперанто. Будут в один присест писаться стихи на злобу революционного дня — искренние и несовершенные, которые позже позволят прийти к основополагающему выводу об отношении поэта к своему произведению, об умении видеть и чувствовать собственные ошибки, слабости, шероховатости («Я даже думаю, что ощущение и осознание поэтом собственных ошибок и погрешностей разного рода свидетельствует о его талантливости»). Но — все увереннее взгляды и вкусы, решительнее выбор между «принимаю» и «отвергаю».
Однако самым, думается, важным становится все более органическое слияние жизни (учение, книги, поездки, начало газетной работы) с поэзией, окрашивающее всю жизнь. Поэзия — не только собственные стихи, но и прочитанные, песня, услышанная в дороге, прозаический «стишок», продиктованный приятелем, агитки, печатавшиеся в ельнинской газете. Это также яркие впечатления революционных лет, своенравие памяти, той, что позже, значительно позже подскажет слова известных песен Михаила Исаковского «Комсомольская прощальная», «Осенний сон» и многих других, чьи корни, мы теперь убедились, надо искать на ранних страницах автобиографии.
Еще не отгремела Великая Отечественная война, летом 1944 года Михаил Васильевич Исаковский вернулся в родные края на Смоленщину. Там, где стояла Глотовка, — пепелище.
«Немцы дотла сожгли ее. Не нашел я и своей хаты. На том месте, где она находилась, где находился и наш двор, разросся чудовищной силы бурьян, и в этом бурьяне валялась заржавленная разбитая немецкая автомашина… В родной деревне я вдруг оказался как бы совсем чужим, посторонним, нездешним…»
Эти скорбные строки предшествуют стихотворению, зародившемуся именно тогда, стихотворению о бесприютном возвращении в памятные, но уже неузнаваемые места, обезображенные войной, убившей либо раскидавшей по свету жителей.
…Сожженная деревня, бурьян, набравший силу, заржавевшая немецкая автомашина и — неистребимая память о весне, сыновья, не нуждающаяся в клятвенных заверениях верность родной стороне, дороге, тянущейся отсюда, от бревенчатых стен, превращенных в пепел.
Вся главка эта, нарушающая последовательность повествования, состоит из нескольких строк о приезде в спаленную Глотовку да стихотворения, приведенного целиком. М. Исаковский поступает так редко: он, мы видели, придерживается хронологического принципа и скупо цитирует свои стихи. А тут — скачок; миновав двадцатые, тридцатые, предвоенные и военные годы, поэт коротко сообщает о поездке в только что освобожденную Смоленщину и воспроизводит стихотворение, родившееся на пепелище.
Не мог М. Исаковский не написать об этом, не мог отложить на потом. Связь времен ему важнее хронологии. Бог с ней, хронологией, не до того. Деревня, давшая ему жизнь, открывшая глаза на эту жизнь, приобщившая к поэзии и народной песне, уничтожена, сожжена до последнего бревнышка, до последнего кустика.
Он давно стал горожанином и нетвердо помнил, один раз или дважды посетил довоенную Глотовку. Но она все время в нем жила, не давая исчезнуть чувству собственных корней и истоков.
«Когда я задумывал написать какое-либо стихотворение, то непременно вспоминал родную деревню, мысленно возвращался к ней».
Не абстрактное видение — подлинная картина: невзрачные глотовские хаты с соломенными крышами, опустевшие осенние поля, белые березовые перелески, мертвые желтые листья.
Можно допустить, что с течением времени картина утратила четкость контуров, но само ощущение оставалось, оставалось сознание того, откуда есть, пошла
Учительница Глотовской сельской школы Екатерина Сергеевна Горанская и ее ученик Миша Исаковский (1913 г., г. Ельня).
Гимназист Миша Исаковский, только что выдержавший вступительные экзамены и принятый в 4-й класс гимназии Ф. В. Воронина в Смоленске (1915 г.).
Фотокопия одного из ранних стихотворений М. Исаковского. Напечатано в газете «Новь».
Смоленск.
М. В. Исаковский — редактор ельнинской уездной газеты (1920 г.).
В типографии смоленской газеты «Рабочий путь».
Василий Васильевич Свистунов (вторая половина 20-х годов).
М. В. Исаковский — выпускающий смоленской газеты «Рабочий путь».
Ельнинская уездная газета.
Встреча в пути.
Смоленские поэты в редакции газеты «Рабочий путь».
А. Т. Твардовский, М. В. Исаковский (30-е годы).
Письма и телеграмма А. М. Горького.
М. В. Исаковский (30-е годы).
Подборка стихов М. В. Исаковского и рецензия на его книгу «Провода в соломе» в газете «Рабочий путь».
Депутат Верховного Совета СССР М. В. Исаковский со своими избирателями из Шумянского района Смоленской области (1949 г.).
Дом культуры в с. Всходы Смоленской области. Построен на средства М. В. Исаковского, полученные им в качестве Государственной премии СССР в 1943 году.
М. В. Исаковский и его сестра А. В. Афонская (1945 г.).
М. В. Исаковский и его мать Дарья Григорьевна (дер. Глотовка, 1935 г.).
Группа писателей с М. И. Калининым после награждения.
На просторах Смоленщины (1960 г.).
Михаил Иванович Погодин (50-е годы).
На просторах Смоленщины М. В. Исаковский и Н. И. Рыленков (1958 г.).
Игра в шахматы.
В гостях у С. Я. Маршака (50-е годы).
В гостях у А. Н. Толстого.
Работа над новой песней с композитором Б. В. Захаровым (50-е годы).
В Союзе писателей СССР.
Декада белорусского искусства и литературы в Москве.
Встреча итальянских и советских поэтов в Риме в октябре 1957 г.
Знакомство с итальянским поэтом Джузеппе Унгаретти (1957 г.).
На Всесоюзном совещании молодых писателей (май 1963 г.).
В перерыве между заседаниями в Союзе писателей СССР.
Всесоюзное совещание молодых писателей. М. В. Исаковский и Ю. А. Гагарин (1963 г.).
Чествование М. В. Исаковского в связи с 70-летием. Зал им. П. И Чайковского, январь 1970 г.
Вручение адреса на чествовании в связи с 70-летием: М. В. Исаковский, А. Т. Твардовский.
М. В. Исаковский и белорусский поэт П. У. Бровка.
М. В. Исаковский со своей женой А. И. Исаковской (в перерыве между заседаниями Всесоюзного съезда писателей СССР, 1957 г.).
М. В. Исаковский и композитор М. И. Блантер (1973 г.).
За работой.
Как я узнал позже, в Ельнинском уезде, если не ошибаюсь, в 1911 году действительно работал специальный отряд врачей-глазников. В его задачу входила борьба с трахомой.
Содержание писем Шевченкова, а также некоторые характерные выражения из них я привожу по памяти. Подлинники писем у меня не сохранились.
Во избежание путаницы, которая происходит почти всегда, когда речь идет о журнале «Колхозник», я, пользуясь случаем, хочу еще раз объяснить, что тонкий иллюстрированный двухнедельный журнал «Колхозник» выходил в издательстве «Крестьянская газета» в Москве до февраля 1932 года. Редактором этого журнала одно время был я. В 1934 году по инициативе и под редакцией А. М. Горького в том же издательстве начал выходить журнал тоже под названием «Колхозник», но то был журнал совсем другого типа. Предназначен он был для сельской интеллигенции и выходил один раз в месяц. «Колхозник» выходил и после смерти Алексея Максимовича — до 1939 года.
Речь о том, как я поступил в гимназию, как учился там, будет впереди.
Точную дату, когда были напечатаны стихи, я установил много лет спустя.
Моим провожатым, как я узнал недавно, был Григорий Антонович Стариков, служивший у Погодина много лет.
Возможно, что фамилия была не такая. Точно я не помню.
В песне это получалось так: «Кругом я, девк, асиротела».
Поется именно так: не буду́.
Ныне это улица Соболева.
По-русски все это читается так:
Ныне это улица Пржевальского.
Такое название заметке дала редакция.
В то же время в волостях под общим руководством исполнительного комитета существовали комитеты земельный и продовольственный.
Яков Степанович Кумаченко является ныне профессором МГУ.
Распоряжение о том, чтобы больница отпускала мне питание, было совершенно официально дано Ельнинской земской управой, в ведении которой находилась больница и на средства которой она существовала.
Теперь эта улица называется Пролетарской.
Земские управы, ведавшие народным образованием и здравоохранением, некоторое время существовали и после Октябрьской революции.
В 1918 году в некоторых уездах Смоленской губернии по решению исполкомов и ревкомов местная буржуазия облагалась чрезвычайным налогом. Налог этот был единовременным, одноразовым. Органы Советской власти вынуждены были прибегнуть к этой мере по той причине, что в их распоряжении не оказалось денежных средств, приток их почти прекратился, банки и казначейства опустели. В то же время большие, если не сказать огромные, суммы денег скопились на руках у буржуазии.
Литовско-Белорусская Советская Социалистическая Республика — сокращенно Лит-Бел — через некоторое время действительно была создана, но просуществовала очень недолго.
Из-за отсутствия в редакции пишущей машинки и машинистки я все время, пока редактировал газету в Ельне, вынужден был от руки переписывать весь материал, идущий в газету, переписывать четко и разборчиво, чтобы не осложнять работу наборщиков.
Как я уже говорил раньше, газета в Ельне выходила под разными названиями: примерно в течение года она выходила под названием «Известия»; затем номеров пять или шесть вышло с названием «Молва», наконец, появилось название «Путь бедняка». Фактически же это была все одна и та же газета. Поэтому в этой главе я не прибегаю к отдельным названиям. Я просто говорю — ельнинская газета, имея в виду все три ее названия.
Здесь, по-видимому, опечатка: следует — Валуйки.
В Большой Советской Энциклопедии (2-е изд., т. 18, статья «Иностранная военная интервенция и гражданская война в СССР 1918—1920 гг.») сказано, что столица Белоруссии — Минск — освобождена Красной Армией 11 июля 1920 года.
Когда я начинал писать о нашей с А. Т. Твардовским поездке в Глотовку, то, не надеясь на свою память, специально спросил у Александра Трифоновича, сколько раз мы были с ним в моей деревне — один раз или два. Он ответил:
— Мы были с тобой в Глотовке один раз — летом 1936 года.
Так я и написал. Так это и было напечатано.
Но уже после смерти Александра Трифоновича, перебирая свои архивы, я установил, что в Глотовке мы были дважды: летом 1935 года и летом 1936 года. При этом в 1935 году мы жили в Глотовке у моей матери, в 1936 году жили в районном центре — селе Всходы, жили в школе, где специально для нас была оборудована комната, а в Глотовку мы только наведывались.
Сейчас мне припомнились и некоторые подробности поездки в 1935 году — подробности, которые, казалось, совершенно позабылись.
В 1935 году мы, уехав из Глотовки, сделали в Ельне двухдневную остановку. Поселились у моей старшей сестры Прасковьи Васильевны Орловой, семья которой к тому времени переехала в Ельню.
В Ельне по просьбе молодежи мы с А. Т. Твардовским устроили в здании Ельнинского сельскохозяйственного техникума литературный вечер. Читали стихи, говорили о литературе, отвечали на записки. Вечер прошел очень живо.
Вспоминается еще и такая подробность. Когда, приехав в Смоленск, я отправился оттуда к себе домой — в Москву, то меня провожал Александр Трифонович. На вокзале кто-то сообщил нам о смерти И. В. Мичурина. Весть эта произвела на нас какое-то особо грустное впечатление. Как теперь уже совершенно ясно, это могло быть 7 июня 1935 года.
После рассказа о том, как я посылал стихи в издательство «Посредник», у меня в первоначальном варианте воспоминаний (см. «Новый мир», № 5 за 1969 год) говорилось, что в 1919 (или, быть может, в 1920 году), когда я редактировал уездную газету в Ельне, на мое имя пришла анонимная открытка. В ней неизвестный мне человек неистово ругал и редактора, и газету, а заодно и Советскую власть, у которой-де нет даже хорошей белой бумаги и поэтому газета печатается на желтой, оберточной.
И так как открытка была написана точно таким же почерком, как и открытка, полученная в 1914 году (это было совершенно ясно при сличении двух открыток), то не могло быть ни малейшего сомнения, что автором ее является тот же Алексеев, чья фамилия стояла на первой открытке. Так об этом я и написал первоначально.
Но после первой, журнальной публикации моих «Автобиографических страниц» совершенно точно было установлено, что произошла ошибка: Алексеев (его имя и отчество — Александр Петрович), который в свое время возглавлял контору издательства «Посредник», не писал мне первой открытки. Ее писал кто-то другой. Он же — в лучшем случае — мог лишь подписать ее как заведующий конторой. Следовательно, и вторую (анонимную) открытку, схожую по почерку с первой, писал также не он.
К этому можно прибавить, что А. П. Алексеев жил безвыездно в Москве, в Ельне ни разу не был и ельнинскую газету не видел.
Внося эту поправку в свои «Автобиографические страницы», я приношу свои извинения всем родным и близким ныне покойного А. П. Алексеева, а также и своим читателям за то, что, будучи введен в заблуждение, я приписал А. П. Алексееву поступок, которого тот не совершал и не мог совершить уже хотя бы только в силу своих убеждений.
Относительно стихотворения «Ночь порвет наболевшие нити», которое я по памяти процитировал в своих «Автобиографических страницах», мне написал из Ленинграда С. В. Румянцев. Автор письма говорит, что стихи эти, возможно, появились сначала в какой-либо газете, но что он их знает по небольшой книжечке стихов, которая вышла в Петрограде в 1914 году под названием «Маленький сборник патриотических стихотворений памяти великой войны 1914 года».
Стихотворение «Ночь порвет наболевшие нити», по словам С. В. Румянцева, называется «В полевом лазарете». Автор стихотворения —
Вот оно, это стихотворение, в том виде, в каком оно было напечатано в «Маленьком сборнике».
Таким образом, цитируя это стихотворение по памяти, я допустил лишь три (притом весьма незначительные) неточности, хотя с того времени, когда я прочел «В полевом лазарете», прошло около пятидесяти лет! Завидую себе самому: какая хорошая память была у меня!
В начале 1972 года на мое имя пришло письмо от Е. И. Лукина (Харьков, 22, Дом специалистов, квартира 65). В письме сказано: «Вы пишете, что вскоре (в 1917 году. —
И дальше Е. И. Лукин говорит, что Всеволод Григорьевич Аверин не «канул в воду», что впоследствии он стал на Украине известным художником-графиком… Жил он в Харькове.
По словам Е. И. Лукина, Аверин умер в 1946 году, отравившись медом, в котором, очевидно, были ядовитые вещества дурмана.
Е. И. Лукин сообщил также, что в первом томе Большой Советской Энциклопедии (2-е издание) есть небольшая заметка о В. Г. Аверине.