Герцогство Великий Фенвик расположено на крутом склоне северных Альп и являет собой пейзаж, состоящий из трех долин, реки, одной горы высотою в две тысячи футов и замка.

В северной части герцогства, там, где склоны с плодородной почвой хорошо освещаются солнцем и поливаются дождем, раскинулись четыреста акров виноградников. Виноград — мелкий, черный, с особым приятным букетом, из него делают вино «Пино Великий Фенвик», которое может украсить любую коллекцию вин.

Шестьсот лет производство вина «Пино Великий Фенвик» никогда не превышало двух тысяч бутылок в год. В годы плохого урожая эта цифра снижалась до пятисот бутылок. Кое-кто еще помнит ужасный 1913 год, когда из-за поздно стаявшего снега и проливных дождей произвели только триста пятьдесят бутылок вина. Этот год гораздо сильнее отпечатался в памяти, чем последующие двенадцать месяцев, когда новости о внезапно начавшейся Первой мировой войне отошли на второй план перед сообщением о небывалом урожае маленьких черненьких виноградин.

Герцогство Великий Фенвик невелико по размерам: пять миль в длину и три в ширину. Шесть веков им правят то герцог, то герцогиня, а государственным языком герцогства, как ни странно, является английский. Для того чтобы объяснить, как это все произошло, надо вернуться к основанию герцогства первым герцогом Роджером Фенвиком в 1370 году.

Роджер Фенвик, чей портрет находится в зале советов замка, возвышающегося над герцогством на высоте двух тысяч футов, имел несчастье родиться седьмым сыном одного английского рыцаря. Только два брата Роджера смогли дожить до пяти лет, но к тому времени, когда пришла пора отправить его в большой мир, скудные ресурсы папы Фенвика были полностью истощены. Тем не менее, было решено, что мальчик отправится в Оксфорд, в университет, где он мог бы при усердных занятиях впоследствии рассчитывать на место писца в церкви или секретаря какого-нибудь ученого джентльмена. Но еще до того, как ему исполнилось четырнадцать лет, Роджер покинул Оксфорд, и не потому, что ему трудно давалось учение. Просто он не хотел умереть голодной смертью еще до окончания курса наук.

Из записей, оставленных Роджером Фенвиком, можно узнать, что за два года, проведенных в университете, он выучил только три правила. Первое, которое ему казалось самым важным, состояло в том, что «ДА» всегда можно превратить в «НЕТ», если приложить к этому достаточные усилия. Второе сводилось к тому, что в любом споре всегда прав победитель. А третье утверждало, что хотя перо и обладает большим могуществом, чем меч, в каждый конкретный момент меч сильнее и эффективнее.

После того как Роджер оставил Оксфорд, он не вернулся под отчий кров и не искал помощи своих братьев. Владея в совершенстве большим луком, он присоединился к армии Эдуарда III, где стал получать пять шиллингов в день. Очень скоро он стал главным лучником, а после битвы при Пуатье был произведен в рыцари.

К этому времени ему исполнилось двадцать четыре года, и он решил остаться во Франции с гарнизоном Черного принца. Нельзя сказать, что им двигало чувство патриотизма, просто из практических соображений он выбрал военную профессию. После успешной кампании в Кастилии Роджер решил собрать собственный отряд.

Его отряд был невелик и состоял из командира, его оруженосца и сорока лучников. Роджер обладал богатым опытом ведения боевых действий, и не удивительно, что Карл Мудрый Французский нанял его для войны с Наваррцем. Нашего рыцаря не мучили сомнения по поводу лояльности английскому знамени. В войне между французами и смешанным англо-наваррским войском он выбрал сторону французов только потому, что накануне битвы их командир Бертран дю Гюслин пообещал Роджеру новые доспехи вдобавок к обычному жалованью.

В этой кампании сэр Роджер Фенвик так прославился, что Карл Мудрый поручил ему усилить отряд по собственному сэра Роджера усмотрению и овладеть замком, расположенным в южной области Франции на склонах Альп. Владелец этого замка примкнул к врагам короля. Если бы Карл Мудрый не был так занят другими делами, он обратил бы более пристальное внимание на отряд, собранный сэром Роджером.

Это была шайка дюжих, драчливых, вороватых англичан, которые ни при каких условиях не могли вернуться в свою собственную страну, поскольку за их преступления им там грозила расправа. У них могли бы отнять не только их имущество, но и жизнь. С этими головорезами сэр Роджер мог перенести любые трудности, начиная от бури с дождем и кончая осадой неприступного замка.

Когда замок был захвачен, сэр Роджер и не подумал вернуть его Карлу Мудрому. Он водрузил на главной башне свой собственный флаг, собрал жителей округи, провозгласил себя их новым герцогом и объявил им, что с этого дня они являются подданными герцогства Великий Фенвик.

Кое-кто попробовал возразить, им хотелось увидеть грамоту, удостоверяющую права нового герцога. На такие слова сэр Роджер швырнул на стол свой меч и заявил, что этот меч и является его грамотой.

— Я не знаю ни одного короля, волей всемогущего Господа сидящего на престоле, который не взошел бы на трон по горе из отрубленных голов. А что хорошо для короля, то хорошо и для герцога, — сказал великий герцог Фенвик.

Чтобы завершить создание герцогства, сэр Роджер определил его границы. Для этого было отмерено по десять полетов стрелы к северу и к югу от замка и по шесть к западу и востоку.

Сказать по правде, первые годы существования нового герцогства были очень тревожными. Карл дважды посылал экспедиции против сэра Роджера, и они дважды терпели поражение, не в силах противостоять мощи английских лучников. Монархи, правившие после Карла Мудрого, также не добились успеха в своих нападениях на герцогство. И в конце концов, по прошествии лет, герцогство Великий Фенвик было признано независимым государством со своим национальным флагом, на котором был изображен двуглавый орел, говорящий одним клювом «да», а другим «нет».

Мирно проходили столетия. Судьба распорядилась так, что сэр Роджер весьма удачно выбрал место для своего герцогства. Там не проходили великие торговые пути, не существовало залежей драгоценных металлов и камней, не было важных для торговли рек — словом, не было ничего, что могло бы привлечь завоевателей. Три долины, лежащие внутри границ герцогства, были умеренно, но не чрезмерно плодородны. Этого хватало, чтобы обеспечить население пищей и произвести вино на экспорт. На склонах гор с более скудной почвой паслись овцы, что давало людям мясо и шерсть, и герцогство тихо и незаметно просуществовало до двадцатого века.

Это счастливое состояние могло бы продолжаться и дольше, если бы не уменьшающееся плодородие почвы и не возрастающая численность народонаселения. На пороге двадцатого века в Великом Фенвике проживало четыре тысячи человек, к началу Первой мировой войны эта цифра увеличилась до четырех с половиной тысяч, а когда разразилась Вторая мировая война, в герцогстве насчитывалось уже шесть тысяч человек.

Пришлось импортировать пищу и одежду, и впервые за шестьсот лет своего существования Великий Фенвик, который страстно хотел остаться независимым, начал оглядываться вокруг в поисках возможностей заработать дополнительные средства на покрытие все возрастающих расходов.

План увеличения годового дохода при помощи добавления воды в экспортируемое «Пино Великий Фенвик» резко разделил герцогство на два противоборствующих лагеря. Лагерь разбавителей настаивал на том, что десять процентов воды в вине будет вовсе незаметно, тем более что восемьдесят процентов их вина покупают американцы, которые ценят этикетку, а не букет.

На выборах летом 1956 года разбавители провозгласили лозунг: «Да будет вода вином!» Он был поддержан докторами и виноделами, утверждавшими, будто бы вино, смешанное с водой, гораздо более здоровый напиток и его можно давать даже маленьким детям.

Противоположная партия анти-разбавителей называла этот план греховным обманом людей.

— Те, кто хотят добавить воды в «Пино Великий Фенвик», — негодовал князь Маунтджой, седовласый лидер партии анти-разбавителей, — готовы понизить ценность всякого произведения искусства. Они хотят, чтобы больше не было шедевров, а только сотни миллионов имитаций того, что раньше было уникальным. Скоро они захотят поместить Мону Лизу на почтовые марки. Вино «Пино Великий Фенвик» — кровь наших виноградников. Оно не может и не должно быть разведено. Этот кошмарный план, — продолжал возмущенный князь, — есть результат влияния враждебных идеологий. С одной стороны — это лицемерное влияние коммунистов из их кремлевских пещер, с другой — уловка капиталистов, сидящих в своих сверкающих американских небоскребах. Свобода, честь и будущее Великого Фенвика зависят от того, что мы скажем по поводу этого чудовищного плана на выборах в марте!

При подсчете голосов, поданных на выборах десяти членов Совета вольных, парламента Великого Фенвика, выяснилось, что среди них оказалось пятеро разбавителей и пятеро анти-разбавителей. В прошлом, во времена процветания герцогства, в таком случае должны были быть назначены повторные выборы, так как подобное равновесие означало бы только тупик в решении важных вопросов.

Однако в это весеннее время, когда людей нельзя отрывать от пахоты, сева и работы на овечьих пастбищах, устраивать повторные выборы было невозможно. И тогда дело передали на рассмотрение правительнице, герцогине Глориане XII, прелестной девушке двадцати двух лет, прямому потомку отважного сэра Роджера, основавшего государство.

Собрание, на котором герцогине был представлен кризис в Совете, можно было бы назвать историческим. Внешний мир этого события, правда, не заметил, но зато на первой странице «Вольного Фенвика», единственной газеты небольшого государства, ему посвятили целых две колонки.

В зал заседаний Совета гуськом вошли депутаты, облаченные в средневековые костюмы. Их сопровождал сержант в доспехах и с жезлом в руках. Этот жезл он положил на старинный Стол государства, за которым сидела герцогиня в средневековом парадном платье и герцогской короне. Члены Совета почтительно поклонились герцогине и чинно расселись, дабы услышать ее речь.

Все члены Совета были мужчинами среднего возраста, все годились герцогине в отцы. Каждый мог вспомнить, как катал ее, когда она была маленькой девочкой, в своей повозке (так как все они, кроме князя Маунтджоя, были фермерами) или угощал грушами и виноградом из своего сада, как она ходила в школу вместе с их детьми, а, повзрослев, принимала участие в соревнованиях по стрельбе из лука. Когда год назад умер отец Глорианы и бразды правления перешли в ее руки, ей пришлось превратиться из соседки в правительницу, из молоденькой девушки в царственную даму, из согражданина в символ нации.

Первый раз в жизни Глориана должна была произнести тронную речь на открытии парламента. Будучи натурой уравновешенной, она все-таки немного нервничала. Большую часть ночь она готовила текст выступления, тщательно стараясь избежать острых тем и акцентируя внимание только на неоспоримых вопросах.

К сожалению, единственной бесспорной темой была погода, хотя даже она не была совершенно нейтральной, так как погода, которая устраивала фермеров на юге, не устраивала фермеров, живущих на севере. И поэтому Глориана решила выразить надежду в том, что герцогство будет благословлять ту погоду, которая приемлема для всех, и что самоуважение, которое было характерно для народа Великого Фенвика в прошлые времена, позволит государству пройти через трудности к миру и процветанию.

За свою тронную речь Глориана была вознаграждена бурными аплодисментами. Ведь все делегаты относились к Глориане, как к дочери, но при этом теперь она являлась их правительницей, которой были доверены их жизни. Раздались возгласы: «Да здравствует герцогиня Глориана XII!» И вот наступило время выступления главы парламента.

В связи с тем, что кризис возник именно из-за равного количества представителей двух противостоящих партий, то на двухпартийном собрании было решено предоставить возможность для выступления перед троном лидерам каждой половины парламента.

Первым выступал князь Маунтджой, который ослеплял великолепием своих многоцветных коротких штанов, камзола и накидки с отлетными рукавами. После выборов он решил быть несколько более сдержанным в отношении разбавления вина. Он только сказал, что если вначале это и принесет некоторую выгоду, то впоследствии приведет к дискредитации вина и потере всех доходов от его экспорта.

Мистер Дэвид Бентер, упрямый коренастый мужчина, который медленно думал и медленно говорил, лидер партии разбавителей, изложил свой взгляд на обсуждаемый предмет.

Добавка десяти, всего лишь десяти процентов воды в вино не ухудшит его букета, но существенно увеличит доходы государства. Позволительно будет задать вопрос противникам этого плана, есть ли у них какие-либо предложения с равноценным эффектом?

Маунтджой, не отвечая прямо на поставленный вопрос, поинтересовался, где гарантия того, что разбавители остановятся на десяти процентах? Расходы государства будут возрастать год от года, вино станет разбавляться все больше и больше и постепенно сравняется с дешевыми столовыми винами Франции, несомненно, ответственными за падение национальной гордости и воинственного духа мужчин этой некогда славной страны.

Некоторое время дискуссия еще продолжалась, но, поскольку стороны были далеки от согласия, они обратились к трону, ожидая разрешения проблемы, и герцогиня столкнулась с первым в ее жизни парламентским кризисом.

— Бобо, — обратилась она к Маунтджою, забыв о формальностях и называя князя так, как привыкла это делать с детства, — как поступают другие страны, когда у них не хватает денег? Я не имею в виду большие страны, я хочу знать, что делают такие маленькие государства, как наше?

— Они выпускают небольшим тиражом новую серию марок, которую раскупают филателисты всего мира.

— Мы уже выпустили столько серий, что теперь они не оправдывают денег, потраченных на их печатание, — возразил Бентер.

— Я как-то читала, — сказала герцогиня, — что американцы дают взаймы миллионы долларов разным странам и даже не требуют возврата этих денег. Не могли бы и мы получить такой заем у Соединенных Штатов?

— Они дают деньги только тем странам, где существует опасность прихода к власти коммунистов, ваша светлость, — сказал Бентер. — В Великом Фенвике никто никогда не станет коммунистом. Мы в поте лица зарабатываем свой хлеб, но ни один человек не считает себя угнетенным. У нас нет причин становиться коммунистами.

— А если бы мы организовали коммунистическую партию только для того, чтобы получить деньги? — спросила Глориана. — Я не говорю, что это должна быть самая настоящая коммунистическая партия. Просто пусть кто-нибудь выступит с предложением объединиться против угнетения и все такое прочее. Надо, чтобы это попало в американские газеты. Пригласим американского сенатора, чтобы он увидел несколько массовых митингов, которые придется устраивать по воскресеньям, потому что в будни все заняты. Тогда по возвращении в Вашингтон сенатор порекомендует дать нам заем, чтобы спасти герцогство от коммунизма.

К ее удивлению, Дэвид Бентер, глава партии разбавителей и известный выразитель чаяний рабочего класса, выступил против этого предложения.

— Миледи, — сказал он, медленно покачивая большой головой, — этого делать нельзя. Если мы не сумеем вернуть заем, то нам придется поступиться своей независимостью, так как мы станем должниками другой страны. Мы не можем рисковать своей свободой. Наши предки передали нам свободу вместе с землей, на которой мы живем, и мы должны передать ее своим детям.

— Но мало того, что американцы не требуют возврата денег, они, как ни странно, не претендуют ни на чьи земли, — возразил князь Маунтджой. — Я полагаю, что мы должны принять предложение трона и организовать коммунистическую партию ради получения денег.

Еще целый час члены парламента обсуждали предложение герцогини, и наконец Маунтджой поставил вопрос на голосование. Шестеро проголосовали за, четыре — против.

— Теперь, — сказал Глориана, довольная своим первым выступлением в качестве лидера нации, — надо решить, кого мы назначим руководителем коммунистов.

— Он обязательно должен быть жителем Великого Фенвика, — важно ответил Бентер. — Иностранному коммунисту такую задачу доверить нельзя. У них нет чувства патриотизма даже к тем странам, где они проживают.

— Можно было бы попросить Талли Баскомба, — предложил Маунтджой. — Он ведь всегда выступает против всего. Надо сформировать двухпартийную делегацию и убедить его в том, что ему необходимо стать коммунистом, чтобы предотвратить крушение Великого Фенвика.

Герцогиня Глориана XII в глубокой задумчивости потерла прелестный лобик своими прелестными пальчиками.

— Нет, — сказала она, — с этой деликатной миссией могу справиться только я сама. Маунтджой и Бентер способны добиться слишком большого успеха. Они превратят мистера Баскомба в настоящего коммуниста.

Талли Баскомб жил в маленьком уединенном домике на опушке Фенвикского леса, окружавшего замок, в двух милях от города. В этом городе проживало почти все население Великого Фенвика.

Лес был национальным заповедником. Возможно, было бы преувеличением называть этот заповедник лесом, так как он занимал не более пятисот акров земли. Любой, кто не был жителем Великого Фенвика, назвал бы это место рощей, а может быть, даже и рощицей.

Но Великий Фенвик так же гордился своим заповедником, как американцы гордятся сосновыми лесами Калифорнии. В заповеднике было пятьдесят пород деревьев, водопад в двадцать футов высотой, дуб, на котором повесился сумасшедший охотник, и три мили дорожек и тропинок для прогулок.

Талли Баскомб был главным лесничим Великого Фенвика. Этот титул подразумевает наличие лесничего более низкого ранга. Так оно и было. Помощником Талли служил его отец, Пирс Баскомб. Он отказался от звания главного лесничего в пользу сына, чтобы Талли мог заменить его, когда он умрет.

Старший Баскомб, высокий, худой, с очень густыми бровями, но с лысиной на макушке, пользовался всеобщим уважением. Он был единственным живым писателем в Фенвике, который вообще мог похвастаться лишь двумя писателями за всю свою историю. «Миграция птиц Великого Фенвика» Пирса Баскомба стала результатом глубочайшего исследования и издавалась по подписке горожан. А его «Хищные птицы Фенвика» и «Певчие птицы Фенвика» были признаны во всей Европе.

Правда, один американский орнитолог заявил, что страна, которая составляет в длину всего лишь пять миль, а в ширину три, не может иметь собственных птиц и что там могут быть лишь перелетные птицы. На это Пирс Баскомб ответил письмом в орнитологическое общество. Он писал, что определить национальность птицы может только сама птица. Точно так же можно заявить, что нет британских или американских птиц, хотя многочисленные источники именно так их и определяют.

Кроме того, Пирс Баскомб издал три книги о флоре Великого Фенвика, и, хотя их общий тираж составлял всего лишь пять тысяч экземпляров, после герцогини Глорианы Пирс был самым уважаемым и любимым жителем герцогства.

Его сын Талли, хотя и пользовался репутацией философа и умника, все же не удостоился такого уважения, как его отец. Во-первых, он не считался ни с чьим мнением, да и со своим тоже. Он отрицал все, что бы ему ни говорили, а если и не отрицал, то подвергал любой факт самому скрупулезному исследованию, чтобы определить, правда это или ложь. Во-вторых, он был страстным путешественником. Талли Баскомб побывал не только во Франции и Швейцарии, но даже в Италии, в Англии и дважды в Америке. И все это при том, что у него не было ни пенни в карманах.

Каждый, кто покидал Великий Фенвик для поездки за границу хотя бы на неделю, подозревался в недостатке лояльности к своей родине. Кое-кто высказывал мнение, что Талли недостоин быть гражданином Великого Фенвика и надо бы лишить его гражданства. От этого Талли спасло заступничество отца, но все равно отношение к нему осталось двойственным: то ли гражданин Великого Фенвика, то ли чужак.

С такими мыслями о семействе Баскомбов ехала герцогиня Глориана XII на своем герцогском велосипеде от замка к дому лесничих на опушке. Она пока еще не могла понять, нравится ей Талли или нет. Себе Глориана признавалась, что, возможно, именно по этой причине решила сама поговорить с ним насчет коммунистической партии. Как раз благодаря этому случаю она могла бы понять свое отношение к нему.

Внешне Талли не соответствовал ее образу идеального мужчины. У него были кустистые отцовские брови и весьма крупный нос. Он был высоким, иногда казался сутулым, а его руки и ноги вели себя так, словно он был собран из деталей, не подходящих друг к другу. Еще он обладал одной весьма невежливой привычкой — смотреть прямо в глаза собеседнику, отчего создавалось ощущение, что даже в самой невинной беседе он подозревает некий подвох.

Герцогиня нашла Талли в кухне. Баскомб в кожаном фартуке, как заправский сапожник, прибивал подметку к ботинку. Когда Глориана вошла, Талли поднялся, указал ей молотком на стул, а затем вытащил изо рта несколько сапожных гвоздей.

— Я ждал вас, ваша светлость, — сказал он, когда герцогиня уселась. — Чем могу служить?

— А почему, собственно, вы меня ожидали? — возмутилась Глориана, слегка покраснев от досады. — Разве вас кто-то предупредил о моем приезде?

— Нет. Но последние выборы закончились вничью, а демократия при таком равновесии сил невозможна. Поэтому, хотя у вас и есть народное представительство, у вас нет правительства. В таких обстоятельствах необходимо организовать третью партию, которая отберет голоса у обеих сторон. Я рассудил, что вы захотите, чтобы я создал третью партию.

Глориана опешила от такого приема и некоторое время не могла вымолвить ни слова. Она чувствовала себя так, будто ее обманули. Она собиралась удивить Талли своим предложением, а вместо этого он сам удивил ее. Глориана решила, что он ей определенно не нравится.

— Ну что ж, — наконец сказала она, — вы совершенно правы. Я действительно хочу, чтобы вы организовали партию. Но я не хочу, чтобы этой партии сопутствовал успех, мне нужна только видимость успеха. Вы ведь знаете, что у нас плохо с деньгами.

— Кто же этого не знает, — ответил Талли. — Как видите, я сам чиню свои ботинки. Правда, теперь мне стало понятно, какое это интересное занятие. Удивительно, почему люди предпочитают платить за то, чтобы кто-то делал это за них. Если вашей светлости понадобится сделать новые подметки, я буду совершенно счастлив услужить вам в качестве сапожника.

— Нам теперь не до шуток, — резко сказала Глориана. — Все очень серьезно. Великому Фенвику нужны деньги. Население так увеличилось, что собственных продуктов не хватает. Приходится импортировать пищу и одежду. Мистер Бентер уверяет, что, добавив в вино воды, мы увеличим экспорт вина. Но князь Маунтджой настаивает на том, что эта мера чревата разрушительными последствиями. Поэтому мы хотим, чтобы вы организовали третью, коммунистическую, партию. В следующее воскресенье устроите митинг (мы получим на это разрешение епископа Альвина), скажете народу, что правительство должно быть свергнуто и все такое. Тогда мы доведем до сведения американцев, что нашему герцогству угрожают коммунисты, и американцы дадут нам деньги, в которых мы так нуждаемся.

Пока Глориана говорила, Талли закурил трубку. Надо отметить, что в последнее время некоторые формальности, ранее соблюдавшиеся при дворе, стали нарушаться. Поэтому Талли мог закурить в присутствии герцогини, ведь это же была не официальная аудиенция во дворце. А Глориана могла прикатить в домик лесничего на велосипеде. Не сидеть же ей целый день в замке взаперти!

— Коммунистическая партия! — воскликнул Талли и выронил из рук спичку. — Но у нас коммунизм не будет иметь успеха! Он невозможен в сельскохозяйственной стране. Можно заставить несчастных фабричных рабочих производить больше продукции, но нельзя приказать земле давать все больший урожай. И даже Маркс не в силах управлять погодой. Дождь идет тогда, когда он должен идти.

— Вот это как раз меня и радует, — сказала Глориана. — Повторяю, нам не нужен успех коммунистической партии, нам нужны деньги от американцев.

— Кроме того, — продолжал Талли, будто бы он и не слышал замечания герцогини, — мне не нравится коммунизм. Мне не нравится сама идея того, что кто-то может быть равен мне. Этого не может быть. Для кого-то я хорош, для кого-то плох. Именно поэтому я вовсе не уверен, что мне нравится демократия. Это ведь абсурдно — сравнивать голос человека, всего лишь умеющего читать, с голосом того, кто умеет читать на двадцати четырех языках. Это я так, к примеру.

К этому моменту герцогиня совершенно потеряла нить их беседы.

— Так какое же правительство приемлемо для вас? — спросила она.

— Не могу сказать с уверенностью, — ответил Талли. — Я было поиграл немного с анархией и выяснил, что видов анархии существует не меньше, чем видов демократии. В анархии столько же анархии, сколько и в любой другой политической философии. Так что я все еще смотрю по сторонам.

— Хорошо, но пока вы оглядываетесь по сторонам, почему бы вам не попробовать немножко побыть коммунистом? Даже если это вам и не нравится, это ведь для блага вашей страны! Подобный акт патриотизма поможет нам выжить, а мы имеем на это такое же право, как и большие страны. Здесь почти шестьсот лет счастливо жили тысячи свободных людей. Великий Фенвик — маленькая страна, но это не значит, что мы должны поступиться своей свободой, которую мы отважно и честно пронесли через века.

В конце своей речи Глориана почти была готова заплакать.

Талли смотрел на нее с нежностью, которой он не испытывал ни к кому в мире, кроме своего отца.

— Вы действительно так любите Великий Фенвик? — ласково спросил он.

— Да, — ответила герцогиня, — так же, как весь наш народ. Это наша земля, наш воздух. Вы ведь тоже все это любите, верно?

Талли отошел к окну.

— Иногда, — сказал он задумчиво, — в Лондоне или в Сиэтле или в Шварцвальде в Германии, когда мне казалось, что я счастлив, я неожиданно вспоминал об этой долине, об этих горах, на которых по вечерам лежит голубой туман, и мое сердце так сжималось, что я немедленно возвращался домой. Это похоже на безумие, ведь на всех горах мира лежит голубой туман, и все горные долины похожи одна на другую.

— Разве вы любили бы так эти горы, если бы они были во Франции или в Швейцарии?

— Да лучше умереть!

— В таком случае, я уверена — вы любите Великий Фенвик. Это не просто горы. Это ваша страна. И сейчас она в опасности. Однажды мы победили, благодаря нашим лукам и нашему стремлению к независимости. Но теперь все это совершенно бесполезно. Нам нужны деньги. Сделаете ли вы то, о чем я вас прошу? Станете ли вы коммунистом?

Талли посмотрел ей в глаза и медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Даже если бы я согласился на это и мы получили бы деньги, так страну не спасти. Мы потеряли бы честь. Наш народ преднамеренно обманул бы другую страну, стащив у той деньги просто потому, что у нее их много. — Он немного помолчал, уминая табак в трубке длинным указательным пальцем. — Вы сказали, что маленькие страны имеют такое же право на выживание, как и большие. Но оттого, что Соединенные Штаты богаты и делятся своими деньгами, мы не можем себе позволить обманывать их. Ограбить миллионера так же бесчестно, как ограбить бедную вдову. Мы не имеем права задирать голову, если выживаем благодаря грабежу. Нельзя говорить о национальной гордости, если мы станем международными воришками.

— Я не задумывалась об этом, — растерянно сказала герцогиня. — Я все время думаю только о том, как бы раздобыть денег. Мы должны найти какой-то способ, но при этом не поступиться своей честью.

— Один из таких способов — эмиграция, — ответил Талли. — Можно было бы убедить людей поехать поработать в других странах.

Теперь уже Глориана покачала головой.

— Никто не может заставить людей уехать из их страны. К тому же, если это и поможет, то ненадолго. Нет, мы должны придумать что-то еще.

Они оба замолчали. Глориана глядела на Талли и чувствовала, что начинает нервничать. Несмотря на заботы об экономике страны, ей стало казаться, что в этом мужчине есть нечто, отличающее его от других мужчин и даже возвышающее его над ними. Тесто, из которого он был слеплен, явно замешивали на муке особого помола. Глориана смотрела на профиль высоко поднятой головы Талли и находила в нем необыкновенное сходство с портретом своего предка, сэра Роджера Фенвика.

Талли обернулся к герцогине, и сходство сейчас же исчезло.

— Есть единственный способ получить деньги от другой страны. Традиционно он считается абсолютно честным, — торжественно произнес Талли.

— Какой же? — спросила герцогиня Глориана со странным ощущением того, что в данный момент она разговаривает не с современным мужчиной, а с самим Роджером Фенвиком.

Талли подошел к камину и взял один их стоявших поблизости шестифутовых луков.

— Война, — сказал он.

— Война! — эхом отозвалась Глориана.

— Война, — повторил Талли. — Мы должны объявить войну Соединенным Штатам Америки.

Герцогиня Глориана выбрала из стоящего перед ней блюда самый красивый гранат и не могла сдержать улыбки, представляя себе его вкус, несмотря на то, что ей предстояло провести Тайный совет. Гранаты были ее любимыми фруктами. Раньше герцог, отец Глорианы, разрешал ей есть гранаты только на Рождество и в ее день рождения. Но теперь, став герцогиней, она могла их есть сколько угодно.

— Бобо, — сказала она, беря ножичек для фруктов и оборачиваясь к князю Маунтджою, — когда мы в последний раз воевали?

— Чуть более пятисот лет назад, — ответил князь.

Он решил, что это праздный вопрос, заданный просто из любопытства, — ведь повод для собрания Тайного совета был ему неизвестен. Князь очень гордился своими познаниями в истории герцогства и воспользовался удобным случаем, чтобы их продемонстрировать.

— Это была битва с французами в ущелье Пино. Под двуглавым орлом Фенвика выступало триста сорок человек — триста лучников и сорок латников в доспехах. Тысяча двести французов трижды начинали атаку, но их встречали стрелы наших лучников. К концу дня в ущелье лежало семьсот мертвых французов. Наши же потери составляли только пять человек.

— И с тех пор мы больше не воевали? — спросила герцогиня, целиком поглощенная маленькими рубиновыми зернышками граната.

— Ни разу, — ответил князь. — В этом не было необходимости. Битва в ущелье Пино навсегда установила суверенитет герцогства Великий Фенвик.

— Ну и плохо, что у нас нет практики ведения боевых действий, — пробормотала герцогиня.

— Не сомневаюсь, — сказал Маунтджой, — что, если возникнет необходимость, мы сможем постоять за себя. Наше национальное оружие, луки, настолько вне времени, что и теперь это — супер-оружие. Из него можно убить на расстоянии в пятьдесят ярдов.

— Приятно слышать, — сказала герцогиня, отложив в сторону шкурку граната, — потому что скоро мы начинаем войну.

— Лук, — продолжал князь, — это пример такого оружия… Извините, ваша светлость, что вы сказали? Я не ослышался? Мы начинаем войну?

— Именно так, — подтвердила Глориана.

Князь выронил свой монокль на колени.

— Ваша светлость, это серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Что за странная идея! — воскликнул князь. — Это ужасно! Подобные решения не принимаются так поспешно! Ваша светлость, вы хорошо себя чувствуете?

— Вполне хорошо, — ответила Глориана. — Посмотрите, нет ли поблизости мистера Бентера, чтобы мы могли начать Тайный совет.

Князь понял, что надо исполнить приказ повелительницы, и, несмотря на удивление, которое почти парализовало его разум, он вышел на поиски вождя партии разбавителей. Он отсутствовал чуть дольше, чем позволял придворный этикет, и, когда он вернулся с мистером Бентером, было заметно, что они оба очень взволнованы и обеспокоены.

Герцогиня Глориана XII в официальных случаях, подобных этому, мгновенно превращалась из милой девушки в правительницу. Два свежеизбранных лидера только сейчас начали это осознавать. Несколько минут назад Глориана была прелестной девушкой, которая наслаждалась соком зернышек граната. И вдруг она обернулась герцогиней, полной решимости править своим государством.

— Вы согласились, — продолжала Глориана, — чтобы я предложила Талли Баскомбу организовать коммунистическую партию. Однако ему удалось объяснить мне, насколько неправильными были наши планы.

Князь Маунтджой и мистер Бентер обменялись удивленными взглядами.

— Мистер Баскомб, — продолжала Глориана, — убедил меня в том, что, даже если наш план осуществится, Великий Фенвик может быть обвинен в международном грабеже и это запятнает нашу честь, которую мы пронесли незапятнанной через века.

— Но, ваша светлость, — возразил Маунтджой, — честью народ не накормишь. Если выбирать между духовным и материальным, приходится отдать предпочтение материальному. Человеку трудно задумываться о душе, пока он как следует не поест. Голодные страны не могут позволить себе удовольствие сохранять честь и иметь приятные манеры.

— А я с вами не согласен, — вступил в разговор Бентер. — Мне даже начинает нравиться этот Талли, хотя прежде он меня сильно раздражал. По моему мнению, ни человек, ни страна не выживут, поступившись собственным достоинством.

— Точно то же говорил и мистер Баскомб, — сказала Глориана. — В любом случае, он отказался организовать коммунистическую партию, потому что не согласен с коммунизмом. Правда, с демократией он тоже не согласен. Похоже, мистер Баскомб и сам не знает, с чем он согласен.

— Давайте-ка вернемся к добавлению воды в вино, — вставил Бентер. — Это единственная возможность выбраться из наших трудностей. И нет в этом ничего предосудительного. В законах Великого Фенвика не указывается, сколько воды должно быть в вине.

— Если вы это сделаете, то уничтожите главный источник государственных доходов, — с горячностью возразил Маунтджой.

— Не согласна ни с тем, ни с другим, — сказала Глориана.

— Вероятно, у мистера Баскомба есть какое-то предложение? — не без сарказма спросил Маунтджой.

— Именно потому я вас и пригласила, — ответила Глориана. — Мистер Баскомб нашел способ получить деньги от Соединенных Штатов и сохранить незапятнанной нашу национальную гордость. — Глориана сделала паузу, чтобы ее следующая фраза прозвучала особенно значительно. — Мистер Баскомб предложил нам объявить войну Соединенным Штатам Америки.

Второй раз за утро Маунтджой выронил на колени свой монокль. Мистер Бентер дернулся так, будто кто-то толкнул его в спину.

— Объявить войну Соединенным Штатам?.. — повторил он, словно не веря собственным ушам.

— Объявить войну Соединенным Штатам? — как эхо, отозвался князь. Он был так потрясен, что никак не мог водрузить монокль на место.

— Объявить войну Соединенным Штатам, — спокойно повторила Глориана, и в ее тоне прозвучала уверенность в правильности этого решения.

Князь пожал плечами. Устроив наконец на место свой монокль, он дрожащими пальцами пригладил серебряные волосы и так забылся, что облизал пересохшие губы.

— Этот Баскомб в своем уме? — спросил он. — По-моему, он умалишенный. Он просто опасен. Подобное заявление, попавшее в американские газеты, вызовет такие чувства у американцев, что мы потеряем их рынок для нашего «Пино». Баскомб, ваша светлость, должен быть изолирован, как опасный лунатик.

Бентер согласно кивал. Ошеломленный предложением герцогини и ее спокойствием, он чуть не лишился рассудка, но его спасло естественное любопытство. Как возник этот чудовищный план?

— Ваша светлость, — сказал он, — а в чем Баскомб видит пользу от объявления войны Соединенным Штатам?

— Он сказал, что традиционно война — единственный способ, благодаря которому одна страна может получить деньги от другой страны, не становясь ее должником.

— Может быть, и так, — сказал все еще немного растерянный Бентер. — Но при этом возникает множество проблем, которые стоило бы обсудить. Если я не ошибаюсь, население Соединенных Штатов составляет приблизительно сто шестьдесят миллионов человек. Нас только шесть тысяч. У Соединенных Штатов гигантское количество самолетов, кораблей, танков, всевозможного оружия. И венчают все это атомные и водородные бомбы. У нас же только луки, копья и мечи. В лучшем случае, в нашей армии соберется тысяча мужчин и мальчиков. Едва ли необходимо объяснять, что мы проиграем войну в тот же момент, как только начнем ее.

— Едва ли необходимо вообще говорить об этом, — безмятежно согласилась герцогиня. — Я прекрасно понимаю, что мы должны проиграть войну.

— В таком случае, зачем же ее начинать? — удивился Бентер.

Герцогиня откинулась на спинку кресла с чувством превосходства над растерявшимися партийными лидерами. Ее нежные пальцы вертели серебряный ножичек для фруктов. Она заговорила, словно размышляя вслух:

— Американцы — странный народ. Если другие народы обычно редко забывают обиды, американцы все прощают. Если другие народы не забывают плохого, американцы редко об этом помнят.

— Допускаю, что все так и есть, — признал Бентер. — Но при чем тут наша война и наше поражение?

— Вы не слишком-то хорошо знакомы с историей, — с улыбкой и легким упреком сказала герцогиня. — Народ, проигравший войну Соединенным Штатам, немедленно становится жертвой, и еще не успеют просохнуть чернила на подписанных документах, как американцы стремительно бросаются на помощь. Они начинают поставлять продукты, машины, одежду, деньги, строительные материалы и технику для облегчения жизни их бывшего противника. Поэтому, повторяю, лучшее, что мы можем сделать для спасения нашей страны — это проиграть войну Соединенным Штатам Америки.

Князь Маунтджой, которому голос герцогини показался голосом самой судьбы, несколько оживился.

— А что? — воскликнул он. — Этот план так же многогранен, как бриллиант. В понедельник мы объявляем войну, во вторник проигрываем ее, а уже в пятницу вечером осуществляются все наши самые дерзновенные мечты. Признаюсь, что прежде я был несправедлив к Баскомбу. Он, несомненно, обладает задатками истинного гения.

— Не только Баскомб разрабатывал этот план, — лукаво заметила герцогиня. — Он предлагал напасть и победить. А вот проиграть войну — это уже мое предложение.

— Нет, все-таки Баскомб сумасшедший, — огорченно сказал князь.

— Но, — продолжала герцогиня, — почему бы нам не поддержать его безумие, коли мы знаем заранее, какой результат нас устраивает?

— По моему разумению, — вступил в разговор Бентер, — все надо сделать как можно скорее. Однако у меня есть некоторые сомнения. Объявить войну большому миролюбивому государству без достаточных на то оснований — не есть ли это проявление варварства?

— О, у нас есть замечательная причина, — ответила герцогиня. — Я думаю, весь мир будет на нашей стороне.

— Что за причина?

— Агрессия Соединенных Штатов Америки против герцогства Великий Фенвик. — Герцогиня позвонила в колокольчик, стоявший на столе перед ней.

Вошел дворецкий.

— Внесите бутылку, — приказала герцогиня.

Дворецкий отсутствовал не больше минуты. Он вернулся, держа в руках бутылку знакомого размера, цвета и формы.

— Посмотрите на этикетку, — сказала Глориана, поставив бутылку перед членами Тайного совета.

Они посмотрели и, к своему ужасу, прочитали: «Пино Великий Енвик. Вино знатоков».

Под картинкой, точно такой же, как на их драгоценном вине, маленькими, почти неразличимыми буковками было написано: «Продукт Сан-Рафаэля, Калиф., США».

— Собаки! — закричал князь Маунтджой. — Богачи, не знающие, куда им потратить свои деньги, лишают нас единственного источника доходов! Из-за нескольких жалких долларов они готовы разорить каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка нашего Великого Фенвика! Ну, они за это поплатятся!

Члены Тайного совета, а затем и Совета вольных единогласно проголосовали за объявление войны Соединенным Штатам Америки.

Чет Бенсон, чиновник, ведающий перепиской в европейском отделе Госдепартамента Соединенных Штатов, решил, что подошло время заняться спортом. Ему было чуть за тридцать, он окончил Колумбийский университет, получив специальность политолога-журналиста, как раз в конце Второй мировой войны.

Происхождение обязывало его выступить на дипломатическом поприще, и в результате он оказался чиновником Госдепартамента.

— Не надейся, сынок, что ты там чему-нибудь научишься, — сказал сенатор Гриффин, который устроил Чета на это место. — Наблюдай за иностранцами, но будь особенно внимателен к своим. Обо всем, что покажется тебе интересным, докладывай мне.

Чету не показалось интересным ничего. Он понял только, что не хочет много работать. Поэтому сегодня он решил отправиться в Джорджтаун, взять каноэ и заняться греблей, чтобы поднять жизненный тонус.

Он как раз собирался покинуть офис, когда вошел курьер и бросил на его стол длинный внушительный конверт.

— Что-то горяченькое? — пошутил Чет.

Он испытывал чувство неловкости перед курьером, который двадцать лет бродил по Госдепу, как по большой дипломатической тюрьме.

— Ничего особенного, — ответил курьер. — Обычные шуточки ребят из отдела прессы. Вот и все.

Курьер кивнул и побрел дальше, а Чет взял конверт. Он увидел какие-то странные старинные печати. Это было необычно. Но когда он вскрыл конверт и начал читать, то его стал душить смех.

В верхней части письма разместился двуглавый орел, говорящий одним клювом «да», а другим «нет». Под орлом старинным английским шрифтом было начертано: «Герцогство Великий Фенвик». А далее шло послание, написанное торжественным курсивом:

ПРИВЕТСТВУЕМ ПРЕЗИДЕНТА, КОНГРЕСС И НАРОД СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ

Принимая во внимание, что герцогство Великий Фенвик является с 1870 года суверенным и независимым государством,

И,

принимая во внимание вышеизложенное, имеет право вести переговоры в равноценных терминах с другим суверенным государством, и это право признается цивилизованным сообществом государств уже более пятисот лет, и, принимая во внимание, что основным доходом населения герцогства Великий Фенвик является доход от производства превосходного и уникального вина, известного в мире как «Пино Великий Фенвик», из винограда древних виноградников, расположенных на склонах северных гор герцогства, и, принимая во внимание, что подлая имитация этого высококачественного вина производится под названием «Великий Енвик» и продается в больших количествах и все это происходит на территории Соединенных Штатов, а именно в Сан-Рафаэле, штат Калифорния, и, принимая во внимание, что продажа этого поддельного продукта подрывает благосостояние герцогства Великий Фенвик, и, принимая во внимание, что неоднократные напоминания о возмещении убытков игнорируются министерствами и правительством Соединенных Штатов, мы постановляем:

Решено, что герцогство Великий Фенвик считает продажу этого вина неправомерной и рассматривает ее как агрессию против герцогства, в силу чего

герцогство Великий Фенвик, употребив все возможные усилия для решения проблемы мирным путем, ныне объявляет о состоянии войны между герцогством Великий Фенвик и Соединенными Штатами Америки.

Подписано:

ГЛОРИАНА XII

герцогиня Великого Фенвика,

Д. БЕНТЕР

лидер партии разбавителей,

МАУНТДЖОЙ

лидер партии анти-разбавителей.

Президент Соединенных Штатов тяжело опустился в кресло в Овальном кабинете Белого дома и пригладил чуть взлохмаченные волосы. Было девять часов утра, а он уже устал. У президента болела голова, но он не хотел обращаться к врачу, потому что за этим последовало бы бесконечное медицинское обследование.

Ему всего-то и нужно было пару таблеток аспирина да поспать часа два-три. Этой ночью он не выспался, потому что в два часа ночи его разбудил телефонный звонок доктора Кокнитца.

— Господин президент, моя работа успешно завершена.

И после этого заявления президент не смог заснуть, а только дремал, видя странные сны.

Президент позвонил секретарю и сказал:

— Немедленно соединитесь с министром обороны и сенатором Гриффином из Комиссии по атомной энергии и попросите их зайти ко мне как можно скорее, но так, чтобы об этом никто не знал. Еще я хочу видеть доктора Кокнитца.

Министр обороны и сенатор Гриффин появились через десять минут. Президент бодро сказал:

— Доброе утро! — И указал им на кресла, стоящие по обеим сторонам его стола. — Хочу кое-что вам сообщить, — сказал он с улыбкой. И, заметив напряженный взгляд сенатора, добавил: — Ничего политического, Гриф.

Сенатор, похоже, успокоился. Он был маленьким, беловолосым, краснолицым мужчиной, коренастым, как бульдог. Сенатор всегда носил серые фланелевые костюмы, украшенные маленьким бутончиком красной розы на лацкане пиджака. Казалось, что он готов в тот же момент взорваться, протестуя против какой-нибудь несправедливости, но в действительности это был кроткий уравновешенный человек, чей холерический образ очень помогал в работе.

Министр обороны больше всего походил на мышь. К тому же у него была странная привычка прикладывать три пальца к нижней губе, словно он не хотел сказать что-то обидное для собеседника. Он очень хорошо руководил министерством, хотя в Вашингтоне ходили упорные слухи о том, что он смертельно боится своей жены. Во всяком случае, только этим можно было объяснить тот факт, что он уходил из офиса ровно в 5.30 каждый день, что бы там ни происходило.

Наконец прибыл доктор Кокнитц. На нем, как обычно, был серый пуловер и брюки, когда-то темно-серые, а ныне почти зеленые от старости. Помимо серых брюк на докторе красовался спортивный пиджак, сшитый по его собственному дизайну, без воротника и лацканов, но зато с невероятным количеством карманов, где лежали бумага, карандаши, трубка, кисет с табаком и вчерашний сэндвич.

У Кокнитца было бледное острое лицо, увенчанное шапкой черных волос. За толстыми стеклами очков таращились очень выпуклые глаза, отчего он казался похожим на какое-то подводное существо, с удивлением выглядывающее из своей стихии.

— Доброе утро, господин президент, — сказал он. — Джентльмены, доброе утро.

В его блестящем английском слышался легкий оттенок чего-то иностранного. Это был не акцент, а просто легкий намек на то, что человек родился не в Америке.

Все молчали. Часы пробили четверть часа. С террасы донеслось щебетание голубых соек.

— Господин президент, вы когда-нибудь кормите птиц? — спросил доктор Кокнитц. — Всего несколько крошек, и они будут совершенно счастливы.

— Мы покормим птиц позже, — президент улыбнулся. — Я пригласил министра обороны и сенатора Гриффина. Вы их, конечно, знаете. Я хочу, чтобы они услышали сообщение о ваших достижениях именно от вас. Разумеется, не стоит напоминать, что все сказанное здесь должно сохраниться в тайне.

— Ах да, мои достижения, — сказал доктор Кокнитц. — Мне очень помогла эта счетная машинка, которую я позаимствовал в министерстве морского флота. Без нее я провозился бы два года, а так — успел за месяц. Но вот все благополучно завершено.

Он вытащил из кармана трубку и сунул ее в рот, потом вынул кисет, и все подумали, что он собирается закурить. Но Кокнитц, засунув в кисет два пальца, выудил оттуда металлический цилиндрик размером с катушку для ниток. Доктор положил цилиндрик на стол, и он, облепленный табачными крошками, покатился прямо к президенту.

Президент повертел загадочный предмет в руках и вопросительно глянул на Кокнитца.

— Этого достаточно, чтобы испепелить пространство в два миллиона квадратных миль. Но вы должны понять нас, ученых. Ни в чем нельзя быть уверенным, пока не проделан эксперимент.

Все смотрели на маленький цилиндр с любопытством, но и со страхом.

Наконец министр обороны, прижав три пальца к нижней губе, спросил:

— Что же это такое?

— Квадиум, — ответил доктор Кокнитц. — То есть водород в таком состоянии, которого не было в мире миллиард лет. Это — популярное изложение сути предмета для неспециалистов. — Он смущенно улыбнулся. — Это так же похоже на водород, как человек на обезьяну. Не хочу вдаваться в детали, чтобы вконец вас не запутать, но вы должны понять, что при взрыве атомной, точнее плутониевой, бомбы в энергию переходит только одна десятая процента плутония. А при взрыве бомбы из квадиума — десять процентов! При таком взрыве Земля превратится в пылающую планету, где будет в тысячу раз горячее, чем на поверхности Солнца. Полагаю, что на Солнце квадиума нет, потому что он давным-давно сгорел. На самом деле, квадиума нет нигде в мире. Он существует только в этом цилиндре, который лежит перед вами.

Часы отбили полчаса, и этот шум испугал голубых соек, летавших возле окна.

— И чего мы можем с этим добиться? — спросил президент.

— Всего, чего пожелаете, — ответил доктор Кокнитц. — Атомная бомба по сравнению с этим — игрушечный пистолет. Можно уничтожить целый континент, всю Северную Америку, а, возможно, и вместе с Южной.

Снова наступило молчание, нарушаемое только тиканьем часов. Президент посмотрел на цилиндр и сказал:

— Насколько мы опередили другие страны?

Кокнитц пожал плечами.

— От двух до пяти лет. Страны, успешно производящие атомные взрывы, могут не иметь даже атомных бомб. — Он замолчал, снял очки, потер глаза и продолжил усталым голосом: — Самая мощная атомная бомба эквивалентна ста пятидесяти тысячам тонн взрывчатки. Дейтериевая — семи с половиной миллионам тонн. Тритиевая — двадцати двум миллиардам тонн. Наша бомба из квадиума равноценна ста миллиардам тонн взрывчатки.

— Сколько времени понадобится другим странам, чтобы произвести подобное оружие? — спросил министр обороны.

— Этого я вообще не могу сказать. Это зависит от множества неизвестных нам факторов. Теоретически, ее сделать очень легко, поместив квадиум в оболочку атомной бомбы.

Президент встал, подошел к окну и стал смотреть на лужайку.

— Скажите мне, — спросил он, стоя ко всем спиной. — Каковы последствия применения этой бомбы?

— Изменение состава воздуха, несомненно, приведет к стерилизации не только млекопитающих, но и самой почвы. Возможно появление монстров и в животном, и в растительном мире. Последствия взрыва во много раз ужаснее самого взрыва. Вслед за ним последуют ураганы, цунами, извержения вулканов и землетрясения.

— Не останется ничего живого, — задумчиво произнес сенатор Гриффин.

Доктор Кокнитц грустно посмотрел на президента.

— Это была очень интересная работа, — сказал он. — Когда ты чувствуешь себя равным богу, оттого что в твоих руках находится судьба человечества, это сильно меняет характер. Но мне не нужна власть. Мистер президент, я — такой же человек, как и все, и я прошу вас: НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТУ БОМБУ.

Жестко, с металлом в голосе ему ответил министр обороны:

— Нам не приходится выбирать. Тот, у кого будет квадиумовая бомба, имеет лучшие шансы на выживание. И я считаю, что это должны быть мы. На счету каждый час. ОНИ никогда не остановятся перед тем, чтобы употребить такое оружие.

— А что, другого пути нет? Разве нельзя договориться? Нельзя найти компромисс? — спросил Кокнитц.

— Нет, — сухо ответил министр.

Президент взял цилиндр и протянул ученому, который положил его обратно в кисет.

— Доктор Кокнитц, — сказал президент, — я знаю, что большую часть жизни вы провели в Америке, но родом вы из других мест. Позвольте спросить, где ваша родина?

— Полагаю, что вы никогда и не слышали об этом месте, — ответил слегка удивленный ученый. — Да, сказать по правде, я и сам с трудом припоминаю его. Оно находится на северных склонах Альп. Это маленькое герцогство, называемое Великий Фенвик.

В газетах от шестого мая появились сообщения, что в ближайшем будущем на всем восточном побережье Соединенных Штатов объявят полномасштабную учебную воздушную тревогу. Точная дата этого испытания хранилась в строжайшем секрете даже от президента. Причем планировалось, что эта тревога будет не простым десятиминутным завыванием сирен. Продолжительность тревоги могла достичь целых суток. В течение этого времени всем придется находиться в укрытиях или оставаться дома. Рестораны и магазины будут закрыты, поэтому нужно заранее обеспечить себя запасом продуктов. Нельзя будет пользоваться телефоном, открывать водопроводные краны, чтобы пожарным хватило воды на случай серьезных пожаров. Машинам и автобусам следует немедленно остановиться, а всем пассажирам попрятаться в убежищах. Корабли, стоящие у причалов, должны будут отойти от берега. Особые группы служащих, одетых в защитные костюмы, станут следить за порядком на улицах.

Это предупреждение стали передавать по радио каждые пятнадцать минут круглосуточно. По прошествии нескольких дней у населения возникла легкая истерия, приведшая к странным результатам.

Продавцы в Бруклине пустили слух, что единственное средство защиты от радиации — колбаса салями, и через двадцать четыре часа во всем Нью-Йорке нельзя было найти ни фунта этой колбасы. Какой-то человек из Бронкса продал свой дом и купил двести фунтов салями. Один продавец рассказал полицейскому, что за пять фунтов колбасы некая бедная вдова с восемью детьми предложила ему своего маленького мальчика.

Только улеглась истерия с колбасой, как возникла новая, на сей раз связанная с алкоголем. Якобы министерство военно-морских сил проводило опыты на мышах, получивших огромную дозу алкоголя. При облучении этих мышей гамма-лучами все они остались живы, здоровы и невредимы.

В результате миллионы людей не выходили из дома без фляжечки со спиртным, и пьянство охватило все слои общества. Пришлось газетам начать антиалкогольную кампанию, но заявления ученых о том, что алкоголь защищает не от всех видов радиации, успеха не имело.

Постепенно легкая истерия стала перерастать в настоящую панику. Все началось с требования родителей закрыть школы, чтобы в случае тревоги дети не оказались разлучены со своими папами и мамами.

Затем люди стали избегать поездок в метро и на автобусах, чтобы не оказаться в транспорте в момент объявления тревоги. Количество пассажиров в метро уменьшилось вдвое, а на автобусах — на шестьдесят процентов.

Потом жены потребовали, чтобы мужья перестали ходить на работу, стали закрываться офисы, улицы опустели. Паника овладела городами.

Пришлось снова задействовать все средства массовой информации, чтобы сообщить, что угрозы нападения не существует и международная ситуация вполне благополучна. Но все это, включая выступления генералов, дипломатов и даже самого президента, не возымело должного эффекта, потому что никто не отвечал на единственный важный вопрос: зачем проводить учебную тревогу, если нет угрозы немедленного нападения?

И тут произошло одно событие, которое свело на нет все усилия правительства.

Сенатор Гриффин, серьезно озабоченный потоком писем со всей страны от людей, желающих знать, действительно ли у Соединенных Штатов есть оружие для защиты от нападения, решил объявить, что завершена работа над бомбой из квадиума. Посоветовавшись с президентом, министрами и другими членами кабинета, он заявил на пресс-конференции:

— Доктором Кокнитцем создана квадиумовая бомба, которая способна уничтожить два миллиона квадратных миль на поверхности Земли. Нет нужды говорить, что мы никогда не употребим это оружие, пока нас к этому не вынудят.

— А что может заставить нас это сделать? — спросил журналист.

— Я не могу себе представить никакого другого обстоятельства, кроме того, что другая сторона сделает это первой, — ответил сенатор и сразу же сообразил, что допустил грубейшую ошибку.

— Значит, вы думаете, что у другой стороны уже есть такая бомба? — снова спросил любопытный журналист.

— Нам это неизвестно, — быстро ответил сенатор, немедленно вызвав подозрения, что так оно и есть.

Сенатор тут же закрыл пресс-конференцию, но было уже поздно.

Газеты вышли с сообщением о том, что Соединенные Штаты владеют могучим оружием, но намекнули, что и другая сторона также им обладает. И на следующий день после выхода этих статей объявили великую тревогу.

Она началась в шесть часов утра тринадцатого мая. В Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне и Вашингтоне завыли тысячи сирен. Их вой был настолько силен, что, когда сирены смолкли, наступила полнейшая тишина, будто этот звук убил все живое.

В первое мгновение людей парализовал страх, а потом они кинулись в убежища, в метро, по домам, кто-то плача, кто-то истерически хохоча, кто-то задыхаясь.

Корабли, стоявшие в гавани Нью-Йоркского порта, поспешили покинуть причалы. Один корабль, «Куин Мэри», прошел мимо доков и вошел в Гудзон. Когда он отошел на порядочное расстояние от моря, его капитан заметил небольшой бриг.

Капитан занес в судовой журнал время начала тревоги и описание своих действий, а затем добавил:

— Видел 300-тонный бриг «Стремление» в десяти милях от маяка Амбруаз. Окликнул его капитана в мегафон и приказал взять курс назад, так как кораблям запрещено входить в порт Нью-Йорка во время тревоги. На первое обращение не получил ответа. На второе предупреждение получил ответ в виде полета стрел с брига. Мой корабль не поврежден. Следую своим курсом.

Бриг «Стремление» сверкнул двуглавым орлом знамени Великого Фенвика с высокой мачты и помчался вверх по пустынному Гудзону. Только капитан и Талли Баскомб знали, где они находятся. Их удивило то, что с того момента, как они обстреляли «Куин Мэри» и подняли свой флаг, им не встретился ни один корабль. Даже сторожевой катер — и то не появился.

Стояло ясное майское утро. Солнце, поблескивающее на зеленоватой воде, отражалось в небоскребах, которые, как копья огромного войска, торчали на острове Манхэттен. Воздух был необычайно чистым. Талли подумал, что таким воздухом можно и надышаться, и напиться.

И над всем этим нависла пугающая тишина. Будто город погиб много веков тому назад.

— Это — Нью-Йорк, — сказал Талли своему лейтенанту Уиллу Татуму. — Не понимаю, где наш противник? Мы одни на всей реке, где обычно так же много кораблей, как мух на липучей бумаге.

— До них наконец дошло, что мы разозлились, — мрачно сказал лейтенант. — Возможно, они устроили нам засаду. Какие огромные здания! Я таких никогда в жизни не видел. Непонятно, зачем американцам такие большие замки? Я что-то не слышал, чтобы на них часто нападали.

Уилл, немного похожий на могучего быка, отличался скорее физической, чем интеллектуальной силой. Он никогда не выезжал за пределы Великого Фенвика и должен был бы испытывать благоговение перед величием города, который он собирался завоевать. Однако Уилл видел перед собой лишь работу, которую надлежало сделать.

Экспедиционные силы Великого Фенвика все путешествие провели в обычной одежде. Теперь же они облачились в униформу войны: кольчуга поверх кожаной рубашки, на голове шлем в виде перевернутого горшка, на левой руке круглый щит, у бедра короткий меч, за спиной шестифутовый лук. Три воина, надевшие латы, накинули еще и белые плащи с изображением герба Великого Фенвика.

— Педро, — позвал Талли капитана, который все еще думал, что это путешествие как-то связано с кино, и надеялся получить тройную цену. — Педро, веди нас в Канард-док, к началу Сорок восьмой улицы. Мы там высадимся.

— Если я это сделаю, они устроят нам дикий скандал, — возразил Педро. — Вся эта орава — таможенники, лоцман, полицейские, санитарный врач — накинется на нас и прогонит прочь или заломит такую цену за разрешение на въезд, что вам ее не осилить. Но вообще-то я не могу понять, почему это нас никто не встречает. Может быть, у них какие-то каникулы, и они решили выспаться?

— Это не каникулы, — мрачно сказал Талли. — Это война.

— О’кей, — сказал Педро, будто отвечая расшалившемуся ребенку. — Это война, но что-то я не вижу фоторепортеров и телекамер…

— В док! — зарычал Талли. — В док! Или я отрежу тебе ухо!

— Ай-яй! — взвизгнул капитан. — Станьте все вон там, у главного браса.

И «Стремление» проскользнул в Канард-док.

— Люди Великого Фенвика! — воскликнул Талли. — Я привел вас к самому сердцу врага. Вперед, к победе!

Армия выстроилась на причале.

— Эй! — крикнул Педро. — А как насчет меня-то? Мне-то что делать?

— Оставайся здесь и жди нашего возвращения, — приказал Талли.

— И сколько времени ждать?

Талли посмотрел на огромный пустынный город, который показался ему чудовищем из стали и бетона, готовым в любой момент накинуться на его маленькую армию.

— Неизвестно, — ответил он капитану и обратился к своему войску. — Поднять знамена Великого Фенвика!

Оказавшись наконец в Нью-Йорке, Талли не знал, что же делать дальше, но признаться в этом своим воинам он, конечно же, не мог. Во время плавания он представлял себе, что они высадятся в гражданской одежде, потом пройдут маршем или проедут на поезде до Вашингтона и возьмут штурмом Белый дом. Неожиданность нападения даст ему возможность быстро заключить мир с президентом Соединенных Штатов. Но этот план встретил возражения среди его лейтенантов. Уилл Татум, который перед отъездом имел приватную беседу с герцогиней, сказал:

— Мы должны вести честную войну и открыто встретить врага с оружием в руках.

Талли стало стыдно, что он отступил от своих принципов, и он согласился с доводами Уилла.

Теперь же, не встретив противника, Талли решил пройти маршем по Сорок четвертой улице до Таймс-сквер в надежде встретить врага.

Пустынная улица, безмолвные здания, молчаливый воздух, запертые подъезды откликались удивленным эхом на звук, издаваемый марширующей к центру Нью-Йорка армией Великого Фенвика. В Нью-Йорке еще никогда не раздавался этот звук — звон средневековых лат. Знамя с двуглавым орлом затрепетало на древке от налетевшего бриза, под солнцем заплясали белые плащи, на головах лучников засверкали шлемы, — но свидетелями этого живописного шествия были только птицы.

Кто-то из солдат закашлялся, но, поняв, что его кашель слышен на милю вокруг, виновато посмотрел на товарищей. Громко мяукая, из-за угла вышел кот. Те, кто его заметил, нервно рассмеялись. Шумно взлетела стая голубей. Поднятый ветром газетный лист помчался за войском, как озорной мальчишка. Лист долетел до Талли и обернулся вокруг его ног. Талли попытался стряхнуть лист, но, когда ему это не удалось, наклонился, схватил газету и почему-то засунул ее за пояс.

Так они двигались вперед, все еще не встретив ни души, пока не дошли до Таймс-сквер. Строгое здание «Нью-Йорк Таймс» одиноко возвышалось на пустынном перекрестке, и Талли решил его захватить. Он надеялся, что его активность положит начало реальным военным действиям.

Витрины первого этажа поразили жителей Великого Фенвика тысячами интереснейших штуковин.

— Уилл, — сказал Талли своему лейтенанту, — возьми половину людей, обойди здание, там найдешь дверь. Когда я скомандую: «Заряжай!» — выламывай дверь и стреляй в каждого, кто окажется за ней. А мы выломаем дверь с этой стороны.

Уилл отдал честь и отправился исполнять приказание со своими людьми, которые, несмотря на дисциплинированность, не могли удержаться, чтобы не поглазеть на витрины с кошельками, самописками, трубками, сигаретами и зажигалками.

— Пошли, пошли, — поторопил их Уилл. — Мы потом сюда вернемся.

Они нашли широкую двустворчатую дверь, и по команде Талли шесть мускулистых плеч нажали на дубовые панели. Дверь легко поддалась, так как она вовсе и не была заперта. В пустынном вестибюле обе половины войска встретились, а враг по-прежнему не появлялся. Двадцать три отважных воина сбились в кучку, перешептываясь и нервно оглядываясь по сторонам.

— Уилл, — сказал Талли, — как бы поточнее определить… Мне все это не нравится. Я не понимаю, почему в городе никого нет.

— Может быть, они спрятались, узнав о нашем прибытии? — неуверенно проговорил Уилл, сам сомневаясь в своем предположении.

— Нет, не думаю. Больше всего похоже на то, что здесь чума.

Уилл побледнел. Он был очень храбрым мужчиной, храбрее некуда. Но в нем жил смертельный страх перед микробами. Еще в детстве его на всю жизнь напугали, что он умрет от микробов, если не будет как следует мыть уши.

— Здесь плохо пахнет, — сказал он.

— Тут всегда так пахнет, — ответил Талли.

— А посмотри на эти белые пятна на тротуаре. Может, это следы какого-то бактериологического оружия?

— Нет, это выплюнутая жевательная резинка. Так, мы должны кого-нибудь найти, чтобы объяснить им, что мы на них напали. Нам нужно где-то затеять драку. Нападение нельзя считать нападением, если о нем не знает никто, кроме нападающих!

В задумчивости Талли сунул руку за пояс и вытащил газетный лист, прилипший к его ногам на Сорок четвертой улице.

Талли развернул газету, и вдруг его взгляд упал на заголовок, набранный крупным шрифтом:

«ГРИФФИН ЗАЯВИЛ О СУПЕРБОМБЕ».

А рядом красовался еще один:

«НА ВОСТОЧНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ С ЧАСУ НА ЧАС ОЖИДАЕТСЯ ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА».

Тогда Талли принялся читать статью:

«Соединенные Штаты являются обладателем абсолютного оружия массового уничтожения. Оно в состоянии уничтожить все живое на площади в два миллиона квадратных миль».

А дальше шел пересказ заявления сенатора Гриффина с упоминанием о том, что бомба была создана доктором Кокнитцем из Колумбийского университета.

Во второй статье Талли прочел, что хорошо информированные источники сообщают: учебная тревога на случай атомного нападения будет проходить на восточном побережье Соединенных Штатов в течение двадцати четырех часов.

Талли дважды прочел обе статьи, и тут все стало понятно. Он сделал для себя два вывода. Во-первых, Нью-Йорк может подвергнуться атомной бомбардировке в любой момент. И, во-вторых, значительно важнее захватить не президента Соединенных Штатов, а доктора Кокнитца из Колумбийского университета. И сделать это надо быстро, прежде чем это сделают другие враги Соединенных Штатов. Иначе Великий Фенвик останется ни с чем.

— Построй людей и выведи их на улицу, — крикнул Талли лейтенанту, мгновенно решившись действовать. — У нас мало времени. Мы должны пройти восемь миль и выиграть войну.

— А куда мы идем? — спросил Уилл.

— В Колумбийский университет, — ответил Талли.

С начала вторжения экспедиционных сил Великого Фенвика в Соединенные Штаты Америки прошло около двух часов, прежде чем кто-либо из облеченных властью, да и вообще прежде чем кто-либо, осознал, что данное событие имеет место быть. Даже когда присутствие этой странной армии на Манхэттене было обнаружено, никто не понял важности события.

Тщательно разработанный план, составленный во имя защиты городского населения от нападения, успешно осуществлялся. Первый шок от отправки людей в убежища вполне мог быть преодолен. Но министр обороны понимал, что на смену этому шоку придет естественное желание узнать о том, что же все-таки происходит на самом деле.

Под землей вместе с населением должны были постоянно находиться работники охраны и полицейские, чтобы предотвратить самовольный выход людей из убежищ. На поверхности же оставались лишь группы обороны, дезактивации, специалисты по не взорвавшимся бомбам, скорая медицинская помощь и добровольцы по обеспечению пищей. Они вышли на работу, как только объявили тревогу. На пустынных улицах Нью-Йорка не было никого, кроме этих людей, до тех пор пока там не появилась армия Великого Фенвика.

Под водительством Талли армия прошла по Бродвею до Сотой улицы, не встретив ни единой живой души. И вдруг из-за угла появилась группа людей в такой одежде, какой Талли не видывал за всю жизнь. Их было пятеро, и на них были неуклюжие бело-серые костюмы и шлемы с окнами для глаз. Обе группы пришли в одинаковый ужас друг от друга. И тем и другим показалось, что перед ними монстры из другого, чуждого мира.

Когда лучники подняли свое оружие, дезактиваторы попятились, и один из них промычал сквозь шлем:

— Они с летающей тарелки!

— Летающая тарелка! — замычал другой.

Вся компания повернулась и в панике бросилась бежать к реке. Тяжелые костюмы им мешали, поэтому они на бегу освободились от громоздкой одежды и помчались еще быстрее. Их крики: «Летающие тарелки! Люди с Марса! Лучевое оружие!» эхом отдавались от стен домов. Панику усиливали стрелы, свистящие над их головами.

Однако Талли, который все время думал об атомной бомбе, приказал прекратить стрельбу и, не мешкая, идти к Колумбийскому университету. Поразмыслив, он решил, что стоило бы прихватить брошенные защитные костюмы, и поручил нескольким фенвикцам тащить их с собой.

Командир группы дезактиваторов, мужчина средних лет, читавший комиксы с тех пор, как себя помнил, наконец-то понял, что должен исполнить свой долг и позвонить начальству, чтобы доложить о вторжении нескольких летающих тарелок, о монстрах в металлической одежде с лучевым оружием в руках, захвативших Нью-Йорк, и о том, что с минуты на минуту ожидается появление еще тысячи инопланетян.

Он понимал, что убедить начальство в правдивости своего донесения будет нелегко, хотя у него самого не было никаких сомнений в том, что им встретились существа с другой планеты. Во-первых, они были гораздо выше большинства людей, во-вторых, у них не было волос, их металлические головы сверкали на солнце. И, наконец, они стреляли снарядами, летящими со свистом со сверхзвуковой скоростью.

Все это проносилось в его голове, пока он набирал секретный номер в ближайшей телефонной будке.

— Соедините меня с отделом экстренного рапорта.

После короткого молчания голос произнес:

— Отдел экстренного рапорта. Ваше имя и секция?

— Том Маллиган, секция 4-3000, подсекция 3. Дезактивация, — ответил он.

Том услышал, как на том конце заправили бумагу в пишущую машинку и раздался стук клавиш.

— О’кей, продолжайте, — произнес голос из отдела экстренного рапорта.

— На углу Бродвея и Сотой улицы группа людей с летающей тарелки, — сказал Том, задыхаясь от волнения.

— Сколько?

— Может, пятьдесят, а может, шестьдесят, — ответил Том.

— Минутку, я должен записать. Пятьдесят или шестьдесят человек с летающей тарелки. Объясните, в чем дело? Какая еще летающая тарелка?

— Из космоса! — возбужденно сказал Том. — Я их видел. Моя бригада их видела. Пятьдесят или шестьдесят. С металлическими головами и все покрыты чем-то блестящим. Они внезапно возникли перед нами и выстрелили в нас из лучевого оружия.

— Слушай, парень, вас ведь предупреждали: не заходить в бары, верно? Вам поручено серьезное дело! Где вы сейчас находитесь?

— Угол Девяносто восьмой и Бродвея. И я не был ни в одной забегаловке, спросите моих людей. Они со мной. Они видели этих ребят. Прямо из летающей тарелки. Говорю вам, город подвергся нападению.

— Оставайтесь на месте, — сказал отдел экстренного рапорта. — Я сейчас к вам кого-нибудь подошлю.

Но к тому времени патруль гражданской обороны уже подобрал группу дезактиваторов, которые, перебивая друг друга, бормотали что-то о летающих тарелках. Когда патруль привез их на место, где они оставили свои защитные костюмы, костюмов там не оказалось, и всю команду без лишних разговоров отправили в метро. Здесь Том и его ребята тщетно пытались доказать, что они из службы по дезактивации и были обстреляны на улице тысячью пришельцев с Марса.

Слух о вторжении с Марса с пугающими деталями о металлических одеяниях и лучевых ружьях стал передаваться из уст в уста. Предупреждения о превосходящем воображение оружии нападения будоражили население все последние дни. Людей, которые читали бесчисленные истории о летающих тарелках и смотрели кинофильмы о вторжении инопланетян из всех уголков вселенной, запихнули в метро и не выпускали оттуда уже несколько часов. Поэтому рассказы о вторжении с Марса люди восприняли даже с некоторым облегчением. Наконец-то стало ясно, кто их враг.

Слух о пришельцах с Марса двинулся со станции метро на Девяносто шестой улице, потом возник на станции под Семьдесят второй и пошел дальше по линии.

Очень скоро во всей подземке Нью-Йорка знали о вторжении экспедиционных сил с соседней планеты.

Некоторые захотели выйти наружу и посмотреть на пришельцев, но их, конечно, не выпустили. Другие, наоборот, побежали вглубь по тоннелям, чтобы спрятаться подальше. Третьи запели псалмы и священные гимны, и эхо от этого пения было громче, чем голоса поющих. Звуки нестройного хора через канализационные люки проникли на поверхность, что обеспокоило полицейских. Они стали звонить в отдел экстренного рапорта, чтобы узнать, как им поступать, если они не справятся с толпой в подземелье.

Экстренный рапорт пообещал прислать поддержку, но так как поддержку быстро собрать не удалось, то решено было позвонить министру обороны.

Однако это оказалось не просто. По инструкции министру можно было звонить только в случае чрезвычайной опасности.

Генерал Сниппетт, командующий городской обороной Нью-Йорка, размышлял, является ли пение людей в метро чрезвычайной опасностью или нет. Он не был в этом уверен. Генерал был человеком практичным. Он достиг своего чина благодаря способности сохранять спокойствие в любой ситуации. Пение людей в метро показалось не опасным. Поэтому он решил послать группу поддержки и несколько машин с громкоговорителями, чтобы убедить людей, находящихся в метро и убежищах, в необходимости сохранять спокойствие и уверенность в том, что все будет хорошо.

Машины с громкоговорителями, к сожалению, произвели прямо противоположный эффект. Слова из рупоров вылетали с шумом, подобным взрывам гранат, и вместо слов: «Вокруг нет никаких пришельцев с Марса» в метро услышали: «Вокруг пришельцы с Марса!»

К тому же две машины столкнулись, повернув за угол, и у одной из них взорвался бензобак. Звук взрыва породил новый слух: сброшена атомная бомба. Сразу же несколько человек заявили, что они поражены радиацией, другие закричали, что поднимается температура воздуха и, значит, половина города уже в огне. Паника еще больше усилилась, когда люди услышали сирены пожарных машин, приехавших тушить загоревшийся бензобак.

И тогда генерал Сниппетт решил позвонить министру обороны.

— Господин министр, — сказал генерал, когда его соединили по прямой линии с Вашингтоном, — я обязан доложить о чрезвычайной ситуации в Нью-Йорке. Здесь в метро собралось около полумиллиона человек. Они поют церковные гимны и убеждены, что город захвачен марсианами. Не знаю, как долго нашим силам удастся сдерживать толпу.

Долгое молчание в телефонной трубке привело генерала к мысли о том, что сейчас решается судьба его карьеры. Если ему не удалось убедить министра, что вся эта чепуха — не плод его воображения, то впереди его ждала пенсия, отнюдь не соответствующая его жизненным запросам.

Первый вопрос министра прозвучал неутешительно.

— Вы сказали: марсиане? — спросил он сурово.

— Да, сэр, — ответил генерал.

Снова наступило молчание.

— Как возникло это нелепое предположение?

— Мне позвонили из отдела экстренного рапорта. Руководитель бригады гражданской обороны по имени Том Маллиган доложил им о группе людей с Марса, приземлившихся в летающей тарелке, одетых в металл и стреляющих из лучевых ружей.

— Это он спьяну? — осведомился министр.

— Мы тоже так подумали. Ему было приказано оставаться на месте, но когда прибыл патруль, его не нашли.

— Не нашли?

— Нет. Он исчез.

— Исчез? А его команда?

— Они тоже исчезли.

Долгое молчание.

— Скажите, генерал, — сухо спросил министр, — как военный человек вы доверяете утверждениям военно-морских сил, что алкоголь является средством, защищающим от воздействия радиации?

— Нисколько! — горячо ответил генерал.

— Хорошо, что и вы так думаете. А теперь скажите, сами-то вы видели этих марсиан?

— Нет.

— А летающую тарелку или что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Ну что ж… В таком случае, не будете ли вы добры выехать в город и лично проинспектировать пространство от Бэттери до Бронкса? По возвращении доложите обо всем мне лично. Но при этом сделайте все возможное, чтобы остановить эту чепуху в метро, ибо подобная ерунда может нарушить наш тщательно разработанный план по защите города от нападения. Города, который, кстати, вверен вашим заботам. И учтите, что больше никаких сообщений о подобном вторжении не получено. Трудно поверить, что марсиане так хорошо информированы, что выбрали объектом нападения именно Нью-Йорк, а не Бостон, например. Жду вашего доклада через час.

— Такер! — зарычал генерал. — Подать мою машину!

Доктор Кокнитц, уединившись в своей звуконепроницаемой лаборатории на втором этаже административного блока Колумбийского университета, не обращал внимания на подготовку к воздушной тревоге. Он был холостяком и отдавал все свое время работе. Устроив в лаборатории некое подобие спальни, он убедил свою квартирную хозяйку, что когда день-два не возвращается домой, это не значит, что он пьян, сбит машиной или проводит где-то время с девушкой.

Квартирная хозяйка, миссис Рейнер, женщина с сильно выраженными материнскими наклонностями, никогда особенно ему не верила. Но она не позволяла себе расспрашивать доктора о его делах, хотя частые ночные отлучки квартиранта очень ее беспокоили. В самом деле, кто бы поверил холостяку, когда он говорит, что всю ночь работает! Да еще в Колумбийском университете! Миссис Рейнер точно знала, что ночью в университете работали только уборщики и сторожа, но ведь доктор Кокнитц не был ни сторожем, ни уборщиком. С точки зрения квартирной хозяйки, в докторе было что-то странное, но он исправно вносил квартирную плату и любил птиц. Миссис Рейнер тоже любила птиц и взяла на себя обязанность кормить птичек своего постояльца, когда тот надолго отлучался. В ответ на заботу доктор дал ей номер своего личного телефона, только попросил не звонить по ночам.

Вот как получилось, что в секретную лабораторию Колумбийского университета могли позвонить только два человека — миссис Рейнер с улицы Акаций в Бруклине и президент Соединенных Штатов Америки.

Доктор Кокнитц не думал об учебной тревоге, потому что был поглощен усовершенствованием квадиум-бомбы, которая могла бы вызвать значительно более реальную тревогу. Та бомба, которую доктор показывал президенту, была демонтирована. Доктор Кокнитц решил ее усовершенствовать, несмотря на то, что хорошо осознавал последствия взрыва.

Как раз в день воздушной тревоги работа была закончена. На столе перед ученым лежал небольшой серый свинцовый контейнер, размерами и очертаниями напоминавший коробку из-под ботинок. Это была единственная в мире бомба из квадиума. Выглядела она совершено безобидно, но обладала таким чутким механизмом для приведения заряда в действие (в качестве пружинки доктор использовал часть шпильки своей квартирной хозяйки), что достаточно было удара или толчка, чтобы бомба взорвалась. Правда, доктор Кокнитц пока еще не придумал устройства, которое предотвратило бы случайный взрыв, он отложил это на потом. Важно было сделать бомбу, и он ее сделал.

— Дикки, — сказал доктор канарейке в клетке, которая висела рядом с его рабочим столом, — нам обоим надо быть очень осторожными. Я сейчас выпущу тебя полетать и приготовлю нам что-нибудь поесть. Только обещай мне, что не свалишь эту коробочку на пол. Если ты это сделаешь, то погубишь и себя, и меня, и весь город Нью-Йорк.

Канарейка, единственный друг доктора Кокнитца, весело защебетала в ответ.

— Да, да, я знаю, ты слишком мал, чтобы сдвинуть эту коробочку, — продолжал Кокнитц. — Это я просто нервничаю. Действительно, ее надо бы припрятать, но я так устал, и у меня так дрожат руки, что я боюсь ее уронить. Поэтому пусть она пока полежит здесь, а после того как мы перекусим, мы ее спрячем и пойдем домой спать.

Кокнитц вытащил из пакетика сэндвич и стал рассматривать его сквозь толстые линзы своих очков. Сэндвич, состоящий из двух кусков черного хлеба и ливерной колбасы, выглядел скорее мертвым, чем живым. Тогда доктор вытащил из другого кармана второй пакет. Этот сэндвич показался ему еще более подозрительным.

— Дикки, — сказал ученый, — эти сэндвичи так давно лежат в моих карманах, что, пожалуй, есть их не стоит. Позвоню-ка я девушке-телефонистке, попрошу прислать нам кого-нибудь с едой.

Он набрал номер, но никто не отвечал.

— Странно, — пробормотал доктор Кокнитц, глядя на часы. — Сейчас только 10.30. Уверен, что для обеда еще слишком рано.

Он снова набрал номер и, к своему удивлению, услышал мужской голос.

— Что такое? — спросил голос.

— Это доктор Кокнитц. Я хочу попросить кого-нибудь принести мне пару бутербродов.

— Доктор Кокнитц? — взволнованно повторил голос. — Я работник охраны. А где вы находитесь?

— У себя в лаборатории. Кто вы, я не понял?

— Я из группы охраны здания во время воздушной тревоги. Вы знаете, что объявлена воздушная тревога?

— А что, уже началась война? Почему же мне никто не сказал? Меня должны были поставить в известность!

Голос добродушно рассмеялся.

— Нет, это всего лишь учебная тревога, но все-таки вы не должны покидать здания самостоятельно. Подождите, пока за вами кто-нибудь придет, чтобы отвести вас в убежище.

— Но я не могу уйти в убежище. У меня тут есть кое-что, требующее присмотра.

— О, вы имеете в виду вашу канарейку? Не беспокойтесь, мы о ней позаботимся.

— Нет, это вовсе не канарейка. Это нечто совсем иное. Я не могу отойти от этого, а мне хочется есть.

— Оставайтесь в лаборатории, — сказал охранник. — Скоро должны появиться работники столовой, и я кого-нибудь пришлю. Только никуда не уходите.

— Обещаю всему городу Нью-Йорку, что не двинусь с места, — торжественно пообещал доктор.

Между тем Талли и его армия подошли к университету. Они увидели такое же мертвое здание, как и все дома в этом могильном городе.

Талли очень нервничал. С каждой минутой его уверенность в том, что удастся захватить приз, который поставит на колени Соединенные Штаты Америки, ослабевала. Если бы им удалось поймать доктора Кокнитца и доставить его на борт брига, прежде чем Нью-Йорк подвергнется атомной бомбардировке, тогда победа была бы за ними. Но если они не успеют сделать этого до нападения, то все погибнут и приключение закончится ничем.

Странно, но Талли не боялся смерти. Его беспокоило лишь то, что он не выполнит своего долга перед Глорианой, его герцогиней. Он пытался убедить себя, что им движут чувства патриотизма и любви к своей стране, но в глубине души Талли чувствовал, что это нечто большее. Глориана с ее золотыми волосами, милой улыбкой, нежным голосом — вот что взывало к его рыцарской чести.

Все двери, ворота и окна университета были крепко заперты. Талли решил прорываться через главный вход административного блока.

— Уилл, — сказал он лейтенанту, — спили вон то дерево, сделай из него таран и ломай двери главного входа.

Дело оказалось непростым. Прежде надо было сломать железную ограду, и, когда по ней стали колошматить булавами, эхо от ударов металла о металл разнеслось по тихим улицам и вспугнуло стаю голубей. Воины Фенвика тоже были заметно взволнованы. Только Уилл оставался совершенно спокоен. Он был уверен, что население города эвакуировано после известия о начале войны с Великим Фенвиком.

Ограду сломали, дерево срубили и очистили от веток. Таран был готов к действию. Уилл, хорошо знакомый с подобной работой, обернул один конец тарана кольчугой, для укрепления. Восемь лучников подняли бревно и начали бить им по двери главного входа. Грохот от ударов тарана походил на звук гигантского барабана. Дверь дрожала, скрипела и не поддавалась, но в конце концов ее сопротивление было сломлено благодаря тактике шестнадцатого века. Армия Великого Фенвика ввалилась в вестибюль, совершенно пустой, тихий и без малейших признаков противника в засаде.

— Дьявольщина! — воскликнул Уилл. — По мне, лучше бы они выскочили из-за угла и начали драку. Нам предстоит непосильная работа: найти врага по запаху в этом огромном здании. Если бы нам удалось выиграть хотя бы одно сражение! Тогда они официально признают капитуляцию, и нам будет что пожевать!

— Мы ближе к победе, чем ты думаешь, — возразил Талли, изучая большое табло с указателем помещений, — но у нас очень мало времени. Ага, вот оно: доктор Кокнитц, комната 201. Второй этаж. Оставь людей здесь и снаружи, а мы с тобой идем на второй этаж. Если появится противник — взять его в плен или убить.

Талли, вынув меч, через две ступеньки взлетел по лестнице на второй этаж. Уилл следовал за ним. Одним ударом ноги дверь в комнату 201 была открыта.

Посреди лаборатории окруженный колбочками, ретортами, трубочками и конденсаторами стоял доктор Кокнитц и, близоруко моргая, смотрел на двух странных мужчин.

— Вы принесли мне бутерброды? — спросил он.

История войн знала не много людей, подобных доктору Кокнитцу, которых было бы так трудно убедить в том, что они являются военнопленными. Во-первых, он ожидал увидеть сэндвич, а вместо этого ему показали меч. Во-вторых, он представлял себе воздушную тревогу двадцатого века в уютном убежище с кофе и булочками. Но перед ним стояли воины в доспехах и плащах с двуглавым орлом, и от них исходила реальная угроза. Доктор Кокнитц, как и все жители Соединенных Штатов, не мог себе представить, что страна подвергнется нападению Великого Фенвика.

— А где же сэндвичи? — снова спросил доктор Кокнитц, глядя на Талли с таким изумлением, будто бы тот возник из-под пола и может исчезнуть таким же образом в любую минуту.

Талли снова терпеливо объяснил, что не может быть и речи ни о каких сэндвичах и что доктор — военнопленный.

— Ничего не понимаю, — сказал доктор, медленно покачивая головой. — Абсолютно ничего не понимаю. Должно быть, я слишком много работал и у меня начались галлюцинации. Вы оба, — сказал он, указывая на Талли и Уилла, — галлюцинация, результат моего переутомления или авитаминоза. Сейчас я закрою глаза, несколько раз глубоко вдохну, и, когда открою глаза, вас уже здесь не будет.

Доктор Кокнитц проделал всю процедуру, но два человека в латах по-прежнему стояли перед ним, уставившись на него злыми голубыми глазами.

— Следовательно, — со вздохом сказал ученый, — вы не галлюцинация, а я — военнопленный. Тогда объясните мне, пожалуйста, с кем же воюют Соединенные Штаты Америки?

— С герцогством Великий Фенвик, — ответил Талли.

— С герцогством Великий Фенвик, — медленно повторил Кокнитц. — В таком случае произошло недоразумение. Я не могу быть военнопленным государства, которое является моей родиной.

— Послушайте, — мрачно сказал Талли, который очень нервничал из-за того, что уходит время, — все очень серьезно. Герцогство Великий Фенвик уже более двух месяцев назад объявило войну Соединенным Штатам. Мы высадились в Нью-Йорке. Вы наш пленник, и мы намерены доставить вас в Великий Фенвик.

— Но почему герцогство объявило Соединенным Штатам войну?

— Из-за вина, — ответил Уилл. — Вы, американцы, стали подделывать наше вино — вот почему!

— Из-за вина, — повторил доктор. — Что ж, вполне веская причина для объявления войны Соединенным Штатам.

— Ну все, хватит, — резко сказал Талли. — Мы взяли вас в плен. Вас и вашу бомбу. Кстати, где она?

— Бомба? — встрепенулся ученый, будто его пробудили от глубокого сна. — Бомба? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду бомбу, которая уничтожит весь мир, — сказал Талли, тряся перед Кокнитцем газетой.

Доктор непроизвольно глянул на свинцовую коробку, стоявшую на столе, и кинулся к ней, но Талли его опередил.

— Вот это! — торжествующе воскликнул он, схватив коробку одной рукой. Он покачивал свинцовый контейнер, словно определяя его вес, и, когда бомба выскользнула из его руки, успел подхватить ее другой рукой.

Доктор Кокнитц поднялся на носочки, как балетный танцор, и крепко зажмурился.

Открыв глаза и утирая пот со лба, он прошептал:

— Пожалуйста, пожалуйста, будьте поосторожнее! Коробка, которую вы держите, — это очень опасная вещь.

— Так это бомба? — спросил Талли.

— Да, это — бомба. Если ее потрясти, ударить, уронить или повредить любым другим способом, она немедленно взорвется. И если это произойдет, то Нью-Йорк, Филадельфия и Бостон будут стерты с лица Земли. На несколько сотен миль вокруг не останется ни одной живой души. К тому же произойдет выделение ужасного газа, который будет убивать все живое долгие-долгие годы. Умоляю, обращайтесь с этой коробочкой нежно, как с маленьким мышонком, и вы спасете жизни миллионов невинных людей.

Уилл, недоверчиво выслушав тираду доктора, подошел к столу и сказал:

— Дайте-ка мне открыть эту коробочку мечом. Посмотрим, что внутри. Уверен, там нет ничего, кроме кучки песка. Но даже если в ней и лежит горстка пороха, то взрыв не повредит ничего, кроме этой комнаты.

— НЕТ! НЕТ! — закричал доктор Кокнитц. — НЕТ! Умоляю! Не делайте этого!

Он кинулся к Уиллу и схватился обеими руками за его меч.

— Думаю, что он нас не обманывает, — сказал Талли. — Мы уходим. Но прежде ответьте мне на один вопрос: зачем вы это сделали?

— Это мирное оружие Соединенных Штатов Америки, — ответил доктор Кокнитц.

— Мирное оружие? — удивился Талли. Он посмотрел на Уилла, опирающегося на свой меч. — Хорошо. Меч, на который опирается Уилл, тоже мирное оружие, только он не может разом убить миллионы людей. Наша маленькая страна, Великий Фенвик, тоже нуждается в хорошем мирном оружии, вот почему мы хотим захватить ваше изобретение с собой. Прошу вас, следуйте за мной.

Доктор Кокнитц пожал плечами и двинулся к двери, но вдруг остановился.

— А моя канарейка? — воскликнул он. — Кто же за ней присмотрит?

— В этом нет никакой необходимости, — заметил Талли. — На ваш город очень скоро будет сброшена атомная бомба. Есть в мире и еще кое-кто, пользующийся мирным оружием. Так что чем скорее мы отсюда уберемся, тем будет лучше.

— Атомная бомба! — разом воскликнули Уилл и Кокнитц.

— Вот именно! Прочтите, что здесь написано. — И Талли протянул доктору газету, указывая на статью на первой странице, где говорилось, что тревога, объявленная на всем восточном побережье, является подготовкой к атомной атаке. — Поскольку тревога уже давно объявлена, атака может начаться с минуты на минуту.

— Но ведь это только учебная тревога, как сказал мне охранник, — возразил доктор Кокнитц.

Талли сурово посмотрел на своего пленника и решил еще раз прочесть статью.

— Может быть, вы и правы, — сказал он, убедившись, что в газете написано именно это, — но в таком случае я хочу воспользоваться ситуацией. Мы должны как можно скорее добраться до «Стремления» и отойти от берегов Соединенных Штатов Америки вместе с вами и вашей бомбой. Поэтому вперед!

— Но моя канарейка! — снова воскликнул доктор Кокнитц.

— Берите свою канарейку, только быстро, — приказал Талли.

Кокнитц взял клетку, вышел из комнаты и обратился к Талли:

— Будьте внимательны. Не споткнитесь, не упадите, иначе весь Нью-Йорк упадет вместе с вами.

На углу Сто десятой улицы и Бродвея силы Великого Фенвика под водительством Талли Баскомба встретились с силами Соединенных Штатов Америки под водительством командующего гражданской обороной Нью-Йорка генерала Сниппетта.

Силы генерала состояли из его шофера, двух машин с громкоговорителями и передвижной кухни с четырьмя служащими. Вместе с вооруженными полисменами с генералом было двенадцать человек на четырех автомобилях.

Обе армии, если позволительно будет употребить это слово, рассматривали друг друга через пятьсот ярдов пустынной улицы, готовые к началу сражения. Фенвикцы, следуя тактике обороны, принятой в четырнадцатом веке, выстроились в шахматном порядке. Генерал Сниппетт должен был бы обойти их с тыла, но почему-то этого не сделал. Приказав войскам готовиться к сражению, он посадил одного вооруженного полицейского в свой автомобиль и храбро двинулся к фенвикцам на переговоры.

Подъехав поближе к противнику, генерал приказал поднять крышу автомобиля, встал на переднем сиденье и закричал:

— Какого черта вы здесь торчите? Почему вы не в укрытии?

На это Талли учтиво ответил, что он является командующим армией Великого Фенвика, воюющего с Соединенными Штатами Америки, и предлагает генералу покинуть поле боя, так как вооруженные силы Великого Фенвика превосходят силы Соединенных Штатов. Если же генерал не примет этого предложения, тогда не остается ничего другого, как начать сражение.

Ответ генерала был крайне невежлив и заканчивался требованием к «банде идиотов» немедленно проследовать в укрытие, иначе он прикажет своим людям открыть огонь.

Талли понял, что это ультиматум, что переговоры закончены, и приказал своим лучникам подготовиться к первому залпу.

Когда генерал Сниппетт увидел, что стрелы вынимаются из колчанов, руки поднимаются на высоту плеч, а тетивы луков натягиваются, ему показалось, что он потерял рассудок. Он заорал своему полицейскому:

— Свали этого высокого парня в дурацком костюме!

Полисмен вышел из автомобиля, чтобы получше прицелиться. Тогда Талли сказал Уиллу:

— Сними-ка фуражку с парнишки. Надо научить его уважать старших.

Полисмен только еще поднял карабин, как из лука Уилла злой пчелой вылетела блестящая стрела, пронзила фуражку полицейского и, отлетев ярдов на сто, вонзилась в асфальт. На ней, еще подрагивающей от полета, болталась фуражка — первый трофей войны.

Полицейский все-таки выстрелил из своего карабина, но пуля пролетела ярдах в двадцати над головой Талли, который, взяв лук у стоящего рядом лучника, почти не целясь, сбил фуражку с головы генерала Сниппетта. Вторая стрела с трофеем вонзилась в асфальт неподалеку от стрелы Уилла.

Но это чуть не стало причиной гибели миллионов людей. Беря лук у лучника, Талли дал тому подержать квадиум-бомбу, но ведь лучник не знал, что за ящичек ему доверили. Талли тоже забыл о бомбе. Инстинкт военного, выработанный в нем многими поколениями, сказал ему, что наступил решающий момент битвы.

— Один залп по их линии! — приказал Талли Баскомб. — И сразу же в атаку с мечами и булавами!

Стая звенящих стрел взвилась над полем битвы, на мгновение застыла в зените и градом обрушилась в нескольких футах перед машинами, составляющими тыл генерала Сниппетта. В тот же момент, подняв мечи и выставив вперед щиты, воины Фенвика кинулись в бой. Уилл захватил автомобиль генерала, вытащив из кабины шофера, выдернул из рук полицейского карабин и швырнул его в витрину.

Сидевшие в других трех машинах, составлявших основные силы генерала, были в растерянности. Повара из машины-кухни, увидев сверкающие на солнце мечи, бросились наутек. Один из них, опомнившись, поднял карабин и выстрелил. Пуля попала в грудь лучника. Лучник упал, поднялся, снова упал и больше не шевелился. Это был фермер по имени Том Кобли сорока пяти лет от роду. Он пал на поле боя смертью храбрых и удостоился потом такой высокой чести, какой не удостаивался никто из его соотечественников за последние пять веков. Его тело перевезли на родину и похоронили в церкви замка рядом с могилой Роджера Фенвика.

Выстрел полицейского воодушевил его товарищей, и они тоже начали стрелять. Но лучники были уже рядом, и началась рукопашная схватка. Лучник, которому была поручена квадиум-бомба, будучи не в состоянии вытащить свой меч, решил кинуть свинцовый ящичек в полицейского. Он хорошенько размахнулся, и бомба взлетела вверх футов на двадцать. К счастью, Талли был рядом и сумел поймать бомбу почти над землей. Резко бросившись вперед, Талли упал, но успел крепко прижать ее к груди. Восточное побережье Соединенных Штатов Америки было спасено.

Когда Талли наконец поднялся, Нью-Йорк стоял целым и невредимым, а армия Великого Фенвика одержала убедительную победу над врагом и стала обладателем четырех автомобилей. Доктор Кокнитц, который был поручен заботам двух лучников, упал в обморок.

От начала переговоров с генералом Сниппеттом до захвата автомобилей, оружия, самого генерала, его шофера и четырех полицейских прошло не более пяти минут. Остатки американской армии бежали. Талли приказал своим людям сесть в машины и следовать за ним в Канард-док, где их ожидал бриг «Стремление». В связи с тем, что Талли был единственным фенвикцем, кто знал, как управлять машиной, остальные автомобили вели американцы, правда, им пришлось терпеть неудобство в виде прижатых к бокам широких мечей.

По пути к доку генерал Сниппетт требовал объяснить ему, что за чертовщина происходит и что все тут, к дьяволу, собираются делать.

— За все это вы расплатитесь пожизненным заключением! — громыхал он. — Немедленно освободите меня или я призову всю нью-йоркскую полицию, чтобы разделаться с вами!

После того, как генерал понял, что на его угрозы никто не обращает внимания, он сбавил тон и попросил объяснить, что же случилось, более вежливо.

Талли терпеливо растолковал генералу, что он — военнопленный герцогства Великий Фенвик, что его доставят в герцогство, где с ним обойдутся соответственно его чину, а затем он будет освобожден с соблюдением всех процедур, установленных законами цивилизованных стран.

Это вызвало новый взрыв эмоций со стороны генерала. Слегка утихомирившись, он спросил, что такое герцогство Великий Фенвик, где оно расположено и из-за чего началась война.

Узнав, что герцогство — независимое государство, расположенное на северных склонах Альп, длиной в пять миль и шириной в три, и что война началась из-за предприимчивости каких-то калифорнийских виноделов, ошарашенный генерал погрузился в долгое молчание, что очень устраивало Талли, потому что ему надо было решить куда более важные задачи, а времени на размышления оставалось совсем немного.

Главная проблема заключалась в безопасной доставке доктора Кокнитца и квадиум-бомбы в Великий Фенвик. Путешествие на бриге заняло бы не меньше двух недель. За это время могло случиться все, что угодно: волнение на море или нападение американских кораблей, — ведь их страны все еще находились в состоянии войны.

Еще более непредсказуемой была бы попытка отправить доктора и бомбу самолетом. Во-первых, где найти пилота, способного совершить трансатлантический перелет. Во-вторых, на аэродроме могут находиться превосходящие силы противника, и лучники просто не справятся с ними.

И Талли решил довериться бригу. Его решение определялось тем странным обстоятельством, что Соединенные Штаты, очевидно, до сих пор не поняли, что они воюют с Великим Фенвиком, и только несколько человек знали, что армия герцогства вторглась в Нью-Йорк и захватила в Колумбийском университете ценнейшее секретное оружие. Таким образом, существовала возможность добраться домой в герцогство, прежде чем пропажа будет обнаружена.

Поэтому Талли отказался от похода на Вашингтон, от атаки на Белый дом и предъявления своих требований президенту. В руках у него теперь была добыча поважнее, чем президент Соединенных Штатов.

Думая о докторе Кокнитце, Талли вспомнил, что ученый родился в Великом Фенвике, и спросил Уилла:

— Уилл, ты когда-нибудь встречал в Великом Фенвике семью по фамилии Кокнитц?

Уилл нахмурился, подумал и ответил:

— Сам-то я их не знаю, но отец однажды упоминал каких-то Кокнитцев. Это были бродячие цыгане, муж и жена. Женщина была на сносях, поэтому им разрешили остаться в герцогстве, пока она не разродится. Отец рассказывал, что женщина при родах умерла. Герцог пожалел мужчину и позволил ему жить у нас, сколько тот захочет. Они с мальчиком прожили в герцогстве года три, а затем исчезли. Говорили, что они уехали в Америку.

— Вот я и думаю, что мне знакомо его имя, — сказал Талли, глядя на доктора, сидевшего на заднем сиденье между двумя лучниками. Доктор держал на коленях клетку и разговаривал с канарейкой.

— Так-так, — продолжал Талли. — Птицы. Кокнитц — это тот самый тип, который спорил с моим отцом по поводу местных птиц Великого Фенвика. Теперь я все вспомнил. Послушайте, — обратился Талли к ученому, — это вы автор статьи, где говорится, что в Великом Фенвике не может быть собственных местных птиц?

— Да, это я, — кротко признал Кокнитц.

— Что ж, очень хорошо, — сурово сказал Талли. — Скоро вам представится возможность убедиться в том, что вы заблуждались. Вы изучите всех местных птиц, начиная с этой, — и Талли указал на двуглавого орла, красующегося на его плаще, — и кончая воробьем с хохолком на макушке.

— Вы, наверное, имеете в виду поползня, — часто моргая, сказал Кокнитц.

— Можете называть их поползнями, если вам нравится, или орлами. Но в Великом Фенвике птички с хохолками на макушке называются воробьями.

Машины остановились у причала Канард-дока. Педро и его команда, развалившись на палубе, грелись под лучами весеннего солнышка. Окрик Талли заставил их быстро вскочить на ноги.

— Срочно готовьтесь к отплытию, — скомандовал Талли.

— Ребята просятся на берег, — возразил Педро. — Они так давно не видели американских девушек.

— Отдать швартовы, — зарычал Талли. — Сейчас не время думать о девках.

Педро пожал плечами и отдал команду своим людям.

Доктор Кокнитц, генерал Сниппетт, четверо полицейских и шофер разместились в кают-компании, туда же проследовали и все воины Великого Фенвика. Талли оставался на причале, пока из машин на корабль не пересели все.

— Подожди меня, — сказал Талли капитану. — Мне нужно сделать еще кое-что.

Он взял длинную веревку с абордажным крюком на конце и закинул крюк на крышу ближайшего здания, где на флагштоке развевался звездно-полосатый американский флаг. Сдернув флагшток, он снял флаг, свернул его и спрятал под мышку. Затем привязал к флагштоку полотнище с двуглавым орлом, который одним клювом говорил «да», а другим — «нет», и водрузил флагшток на крыше.

После этого Талли взошел на бриг, и вскоре они уже плыли вниз по реке.

Педро, все еще сердитый на то, что его команде не удалось сойти на берег в Нью-Йорке, с издевательской ухмылкой спросил:

— Вас не было почти пять часов. И как закончилась война с Соединенными Штатами?

— Мы победили, — спокойно ответил Талли.

Через шесть часов после начала воздушной тревоги министр обороны был вынужден ее отменить. Поступил он так по нескольким причинам. Во-первых, люди больше не могли оставаться в убежищах. При всем своем уважении к требованиям законного правительства, будучи всей своей долгой историей воспитанными в духе индивидуализма, горожане были просто не в состоянии далее оставаться запертыми в метро, бомбоубежищах, в подвалах домов, обходиться без радио, телевидения, холодильников, прохладительных напитков, чашечки кофе и порции виски или кружки пива.

Они предпочли бы рискнуть и погибнуть, нежели быть погребенными заживо. Матери требовали воссоединения со своими детьми и не обращали никакого внимания на уговоры полицейских и заверения руководства гражданской обороны в том, что с их детьми все в порядке. Женщины готовы были превратиться в кучку пепла, но не желали больше терпеть разлуку со своими отпрысками.

Слух о высадке марсиан с летающей тарелки перерос в панику. Горожане требовали немедленно выпустить их из подземки и дать возможность разойтись по домам.

Министр обороны старался делать все, чтобы удерживать ситуацию под контролем. Он даже отправил генерала Сниппетта в город, чтобы тот опроверг слухи о марсианском вторжении. Но вот уже три часа, как от генерала не поступало сообщений. Однако рапорты из пунктов гражданской обороны свидетельствовали о том, что народ совсем вышел из повиновения. Например, в одном из тоннелей метро толпа разъяренных мужчин изрезала сиденья в вагоне и разобрала на части мотор в кабине машиниста. И подобные акции происходили не только в Нью-Йорке, но и в Бостоне, и в Филадельфии.

Была и еще одна особая причина, почему министр отдал приказ отменить тревогу, — исчезновение генерала Сниппетта. На его розыски уже отправили двести полицейских на мотоциклах, они обшарили весь Манхэттен от Бронкса до Бэттери. Генерала не было нигде. Его автомобиль, две машины с громкоговорителями и передвижную кухню обнаружили в Канард-доке. На машине генерала были заметны три небольшие вмятины, но самое загадочное, в обшивке заднего сиденья подрагивала стрела трех футов длиной.

Когда это донесение подали министру, он распорядился доставить все машины в полицейский гараж и не трогать их, пока он сам не приедет с обследованием. Однако через минуту он передумал и приказал немедленно доставить ему стрелу с посыльным.

Некоторое время спустя полицейские доложили о том, что взломана дверь главного входа Колумбийского университета и сделано это было при помощи ствола дерева, росшего неподалеку от здания.

Финальным аргументом в пользу отмены тревоги, если он вообще был необходим, стало возмущение прессы. Редакции и типографии, выпускавшие газеты и журналы, лишились своих читателей, сидевших взаперти. Это грозило огромными убытками всей издательской индустрии.

Журналисты, собравшиеся в баре на Тридцать девятой улице, пригрозили тем, что если тревога не будет немедленно прекращена, то они снимут скальп с министра обороны.

Словом, тревогу отменили, и хаос, последовавший за этим, превзошел суету, которая царила перед началом тревоги. Телефоны раскалились от звонков в полицию, на радио, телевидение и в газеты. Все желали знать, правда ли, что было вторжение с Марса, правда ли, что на Манхэттене была кровавая бойня, правда ли, что вся вода теперь радиоактивна. Те, кто оказался в городе, стремились поскорее попасть домой. Те, кто был заперт в своих домах, кинулись в город, чтобы своими глазами увидеть, что же произошло на самом деле.

Полиция, служащие гражданской обороны и работники Красного Креста были не в состоянии справиться со всей этой сумятицей. И в уйме слухов, истерик и недоразумений сообщения миссис Рейнер о том, что ее жилец, доктор Кокнитц, не возвращался домой уже три дня, просто никто не заметил.

Однако не для того миссис Рейнер прожила в Бруклине пятьдесят пять лет, чтобы ее личный вопрос был проигнорирован и потонул среди миллионов подобных вопросов.

— Вы должны разыскать доктора Кокнитца, — наставляла она чиновника манхэттенского отделения Бюро по розыску пропавших людей, — иначе я обращусь в вышестоящие инстанции или разыщу его сама. Но хотелось бы мне знать, за что, собственно, я плачу налоги, по вашему мнению?

— Леди, — ответил усталый чиновник, — у нас сейчас зарегистрировано почти десять тысяч человек, исчезнувших за последние три часа. Пропали четыре сотрудника нашего бюро. Так, как вы сказали, пишется имя вашего доктора?

— Кокнитц, — сказала миссис Рейнер. — Всякий знает, как писать фамилию Кокнитц. Это так же просто, как, например, Шмидт.

— Ну, я подумал, что, может, сначала неправильно записал его фамилию. Пожалуйста, повторите.

— Послушайте, — решительно сказала миссис Рейнер, — я не собираюсь тратить еще пять центов, чтобы освежить вашу память. Его фамилия — Кокнитц. Он очень милый джентльмен, который иногда не приходит домой ночевать. Он работает в Колумбийском университете, но никогда еще не оставался там на три дня и две ночи.

— Мы поищем его и, как только найдем, сразу же дадим вам знать. — Чиновник повесил трубку и стал заполнять формуляр.

Он записал, что исчез мистер Кокнитц, холостяк, пятидесяти лет, который носит сильные очки и любит птиц.

Миссис Рейнер, однако, не удовлетворилась разговором с чиновником из Бюро по розыску пропавших. Она уже звонила доктору по его личному телефону в Колумбийском университете. Ей никто не ответил. Потом она подумала, что стоило бы ей самой съездить в университет, но вспомнила, что надо же позаботиться и о других своих постояльцах, а также сделать некоторые покупки.

Пока миссис Рейнер ходила по магазинам, она решила, что должна написать об исчезнувшем квартиросъемщике самому президенту.

Миссис Рейнер потратила на сочинение письма целый час и, перечитав его, осталась вполне довольна результатом.

«Дорогой президент этих Соединенных Штатов!

Уже три дня и две ночи мой квартиросъемщик доктор Кокнитц не появляется дома, и я хочу, чтобы вы помогли мне его найти. Этот джентльмен — холостяк и иногда действительно не ночует дома. Но никогда еще он не исчезал на столь долгий срок. Порой он говорит, что работает, а порой — что заснул в кино. Когда он не приходит ночевать, я всегда кормлю его птиц и впредь не оставлю их голодными. Но я беспокоюсь о докторе. Он очень славный джентльмен и всегда исправно платит за квартиру. Я очень за него волнуюсь. Пожалуйста, помогите мне его найти. Может быть, у вас найдутся какие-нибудь люди, которые смогут проверить все кинотеатры. Некоторые из них работают круглосуточно, и там может оказаться много пропавших людей.

Ваша согражданка

Элиза Рейнер.

Р. S. Я всю жизнь голосовала за республиканцев, кроме того, когда во время великой депрессии нам понадобились демократы».

Миссис Рейнер адресовала свое письмо просто «Президенту этих Соединенных Штатов». Оно шло в Белый дом целых четыре дня. Потом еще три дня письмо путешествовало по Белому дому. Затем, после просмотра тайными службами, оно легло на стол секретаря, который отбирал корреспонденцию, достойную внимания главного администратора. Администратор счел возможным показать это письмо президенту, но не потому, что оно показалось ему важным, а просто потому, что такое письмо дало бы президенту возможность проявить человечность.

Тем временем после отмены тревоги количество странных явлений неуклонно росло.

Журналист «Нью-Йорк Геральд Трибьюн», побывавший в порту, обнаружил, что на крыше таможни вместо звездно-полосатого полощется флаг с двуглавым орлом. Никто не смог ответить, как он туда попал и что означает. Обычно звездно-полосатый поднимали на рассвете и опускали на закате, но человек, в чьи обязанности входило следить за флагом, пропал во время тревоги, и его забыли заменить кем-нибудь другим.

Заметка об этом событии попалась на глаза министру обороны, и он приказал доставить странный флаг так же, как раньше послал за стрелой, вонзившейся в заднее сиденье машины генерала Сниппетта.

Через три дня пресса принялась обсуждать взломанную импровизированным тараном дверь главного входа Колумбийского университета. Декан опроверг предположение о том, что это — проделки недовольных студентов, тем более он не мог допустить мысли, что кольчуга, которой был обернут таран, украдена из музея.

— Доспехи этого рода — чрезвычайная редкость. Такая кольчуга покрывала голову, плечи и торс воина четырнадцатого века. При взломе двери главного входа, — констатировал декан, — многие звенья кольчуги были безвозвратно повреждены. Но смотритель Метрополитен-музея заявил, что из музея не пропадал ни один экспонат.

Вот что сказал журналистам смотритель Метрополитен-музея:

— Эта кольчуга сделана точно по крою четырнадцатого века, но, оценивая ее состояние, можно сделать вывод, что она или изумительно сохранилась, или же произведена значительно позже уникальным мастером. Единственное место в мире, где сегодня можно найти подобное произведение искусства, — это герцогство Великий Фенвик.

Заключение эксперта по кольчугам было опубликовано в «Таймс», где его заметил министр обороны. Он послал за кольчугой так же, как прежде посылал за флагом и стрелой. Потом он попросил принести ему Британскую энциклопедию и прочел там все, что касалось герцогства Великий Фенвик.

Пять строк статьи описывали национальный флаг герцогства с его двуглавым орлом.

Министр так погрузился в свои исследования, что в первый раз за все двадцать лет службы в правительстве забыл покинуть офис в 5.30.

В нормальное время эти удивительные события стали бы золотой жилой для газетчиков, но сейчас вся пресса Восточного побережья объединила свои усилия, чтобы доказать читателям, что никакой летающей тарелки с Марса не было.

Когда Том Маллиган, руководитель секции дезактивации гражданской обороны II 4-3000, подсекция 3, ныне отстраненный от должности за подачу рапорта о вторжении из космоса, прочел то, что писали газеты, он собрал всех членов своей команды у себя дома.

— Начальство гражданской обороны, — сказал Том, — не поверив в то, что подсекция 3 встретилась с марсианами, выставила всех нас идиотами. Я прошу вас просто ответить мне на один вопрос: видели или не видели вы группу странных парней, одетых в какую-то блестящую одежду?

Члены подсекции 3, не колеблясь, ответили, что видели.

— И, — продолжал Том, — они ведь обстреливали нас какими-то лучами или чем-то еще, что свистело, пролетая над нашими головами?

Тут мнения несколько разошлись. Не все были уверены, что это можно назвать лучами.

— В таком случае, — торжественно произнес Том, — долг американских патриотов заставляет нас заявить о нападении марсиан во всеуслышание. — (Ничто не могло поколебать Тома в уверенности, что он встретился именно с марсианами.) — Пришельцы с Марса, возможно, где-то среди нас, они убивают людей, а правительство, которое не в силах справиться с марсианами, просто скрывает от всех правду. Я решил отправиться прямехонько в «Дейли Ньюс». Уж эта газета не скроет от народа ужасной истины!

Несмотря на то, что все члены подсекции 3 были уволены с работы, некоторые стали возражать против решения Тома. Один предположил, что, если правительство скрывает правду, значит, тому есть серьезные причины. Другой сказал, что если уж им не поверили на службе, то в газете не поверят тем более.

Но Том ответил, что знает одного важного человека в редакции, и уверен, что с его помощью история обязательно будет опубликована.

Том немножко приукрасил факты. «Важной персоной» был всего лишь распространитель газет, у которого он иногда подрабатывал. Когда Том рассказал ему всю историю, тот задал ему один вопрос.

— Вы говорите, это случилось вдалеке от центра города?

— Да, — ответил Том. — Угол Сотой и Бродвея.

— Пожалуй, позову редактора, и вы ему снова все расскажете. Это можно здорово подать: «МАРСИАНЕ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ НА ОКРАИНЕ!» Неплохо заработаете, если сумеете заинтересовать редактора.

Редактор принял Тома и двух его друзей на две минуты. Он был недоволен тем, что у них нет фотографии пришельцев, и передал пришедших молодому худенькому журналисту, который задал им тысячу вопросов, желая знать мельчайшие детали. Том и члены его команды подписали свои показания и отправились по домам.

— Завтра все это появится на первой странице, — сказал Том.

Но этого не случилось.

Редактор, читая заметку журналиста, колебался между осторожностью и ликованием. Сначала он решил немедленно подписать статью в печать, но вечная привычка к обязательной проверке фактов заставила его помедлить. Он дал прочесть статью выпускающему редактору, сказав:

— Парни поклялись, что все это чистая правда. Они показали свои удостоверения. Их выгнали из гражданской обороны, обвинив в том, что они были пьяны и потеряли свои защитные костюмы. Мы могли бы раздуть эту историю, но хотелось бы обойтись без неприятностей.

Выпускающий редактор положил ноги на стол и сосредоточил взгляд на своих ботинках.

— Помните статью в «Трибьюн» о странном флаге на крыше таможни? — спросил он.

— Да-да, помню.

— Забавная история, — продолжал выпускающий. — Два дня уже ищут генерала Сниппетта и не могут найти. Нашлась только его машина. — Он снял ноги со стола. — Она стоит в полицейском гараже и у нее продырявлено заднее сиденье. Пусть парочка лучших репортеров займется этим делом.

— А что же с этими марсианами? — спросил редактор.

— Соберем все факты, — сказал выпускающий, снова водрузив ноги на стол. — Исчез генерал. Диковинный флаг на крыше таможни. Машина генерала пострадала в бою. Работники гражданской обороны докладывают о вторжении в город людей в сверкающих костюмах. Дверь в Колумбийском университете взломана тараном, обернутым кольчугой. Подытоживаем: «МАРСИАНЕ ВТОРГЛИСЬ НА МАНХЭТТЕН». Дайте мне посмотреть статью, когда она будет готова.

Редактор вызвал двух шустрых журналистов, двух фоторепортеров и после короткого совещания отправил их выполнять задание.

— Господин президент, — сказал министр обороны, — я обязан доложить вам о чем-то совершенно невероятном, но абсолютно истинном. Это настолько удивительная история, что невозможно понять, с чего все началось.

— Садитесь, — с улыбкой предложил президент. — Не волнуйтесь и расскажите мне все, что вас заботит.

— Спасибо, — сказал министр. — Но вы должны заранее извинить меня за невероятность того, что я вам расскажу, хотя, повторяю, все это чистая правда. Перед приходом к вам я тщательно проверил все факты, которые привели меня к определенным выводам.

Президент удивленно посмотрел на министра.

— Продолжайте, — сказал он спокойно.

Министр судорожно вздохнул. Он так нервничал, что даже не сразу смог заговорить.

— Господин президент, — начал он наконец, — мы находимся в состоянии войны с некой страной, однако, похоже, мы об этом не знаем. Более того, во время учебной тревоги в Нью-Йорк вторглись экспедиционные силы этой страны и успешно захватили город. Выходит, господин президент, армия этой страны выиграла войну, а Соединенные Штаты, соответственно, впервые в истории войну проиграли.

— Господи, — воскликнул президент, — вы в своем уме?

— Я не выжил из ума, — уже спокойно сказал министр. — То, что я вам сказал, — это ужасная правда. Я ничего не подозревал до тех пор, пока не произошло кое-что странное, на что я сначала не обратил внимания. Но теперь доклад моих секретных агентов полностью подтверждает мои выводы.

Президент поднялся из-за стола и подошел к министру.

— Я не спрашиваю о вашем самочувствии, потому что вижу — вы в порядке. Не думаю, что вы решили пошутить, и, зная ваше уважение к президенту страны, понимаю, что вы не станете меня дурачить. А теперь я хочу знать факты: что это за страна, когда и зачем была начата война и как вы пришли к заключению, что они выиграли войну, о которой никто и не знал. Я лично не сомневаюсь в нашей непобедимости.

— Мы непобедимы, господин президент, но побеждены.

Министр достал из портфеля папку, раскрыл ее и вынул лист бумаги. В верхней части листа был изображен двуглавый орел, говорящий одним клювом «да», а другим «нет». Под изображением орла староанглийским шрифтом было написано: «Герцогство Великий Фенвик».

Президент медленно начал читать документ вслух. Когда он дошел до последнего параграфа, где говорилось: «Герцогство Великий Фенвик, употребив все возможные усилия для решения проблемы мирным путем, ныне объявляет о состоянии войны между герцогством Великий Фенвик и Соединенными Штатами Америки», он медленно и серьезно произнес:

— Худшего нельзя было и придумать.

Потом президент сел в кресло и уставился на министра обороны.

Минуту или две оба сидели молча. Казалось, им хотелось прочесть мысли друг друга. Наконец президент нарушил молчание.

— Прочту еще раз.

Он прочел документ и спросил:

— Откуда появилась эта бумага? Полагаю, вы проверили ее подлинность?

— Проверили. Документ был найден моими секретными агентами в квартире чиновника по имени Честер И. Бенсон, который работает в Госдепе. Точнее сказать, бумага была обнаружена за батареей в его гостиной.

— Почему она там оказалась? — Президент даже побагровел от ярости.

— Бенсон не так уж виноват, — быстро ответил министр. — Он служит в отделе Центральной Европы. Документ был доставлен ему обычным посыльным. Когда Бенсон открыл конверт, то подумал, что это очередной розыгрыш ребят из пресс-бюро. Он положил конверт в карман и отправился кататься на каноэ. Каноэ перевернулось, конверт намок, Бенсон положил его на батарею просушить и забыл. Секретные агенты нашли это заявление, после того как вскрылись факты, свидетельствующие о том, что Великий Фенвик воюет с нами.

— Что за факты? — резко спросил президент.

Министр рассказал всю историю и о странных людях в сияющих одеждах на Манхэттене, и о пропавшем генерале Сниппетте, и о его продырявленной машине, и о флаге на крыше таможни порта.

— Нет сомнения, — продолжал министр, — что вторжение произошло во время учебной тревоги. Возможно, захват генерала Сниппетта с четырьмя полицейскими не был случайным. Я отправил его, чтобы предотвратить панику по поводу высадки «марсиан». А наличие стрелы длиной в три фута в машине генерала объясняется тем, что Великий Фенвик не воевал с четырнадцатого века и их солдаты одеты и вооружены так же, как солдаты Столетней войны в Европе.

Президент прервал министра.

— Вы хотите сказать, что на нас напали европейцы с оружием четырнадцатого века? — Он закрыл глаза и сжал голову руками. — Я так и не могу понять, почему произошло это нападение.

— Вино, — объяснил министр. — Виноделы Сан-Рафаэля в Калифорнии начали выпускать имитацию вина «Пино», которое является единственным предметом экспорта герцогства. Это стало угрожать благосостоянию страны. И я их понимаю. Вспомните историю: войны начинали и по более ничтожным поводам.

— Но сейчас двадцатый век, — возразил президент. — Соединенные Штаты — защитник мира и слабых стран. Зачем с нами воевать?

— Мы слишком большие, а они слишком маленькие. Они пытались решить дело миром. Мы нашли коммюнике, подписанное герцогиней Глорианой XII, адресованное Министерству торговли Соединенных Штатов, где выражалось пожелание о пресечении производства имитации их вина.

— И что же им ответили?

Министр покраснел.

— Это коммюнике было передано виноторговцам, и они использовали его как рекламу своего товара.

— О нет! — воскликнул президент.

— Да, так и было, — подтвердил министр.

Опять наступило молчание.

— Было и второе коммюнике от Глорианы XII, на этот раз посланное в Министерство сельского хозяйства Соединенных Штатов. В ответ министерство отправило в Великий Фенвик буклет «Виноделие и виноградарство в Калифорнии».

Президент снова закрыл глаза.

— И после этого их декларацию об объявлении войны окунули в воды Потомака, а потом положили сушить на батарею. Знаете, я начинаю симпатизировать этому герцогству. Они так старались не начинать войну. Кстати, а как они сюда попали?

— Это так загадочно! У нас есть две версии. Первая, самая вероятная, но и самая нелепая, заключается в том, что они каким-то образом достали подводную лодку и приплыли на ней. Они могли высадиться во время тревоги, захватить генерала и полисменов и уйти, будучи замеченными лишь маленькой группой людей. Лично я не сторонник этой версии. А вот в британской прессе недавно появилось сообщение о том, что капитан «Куин Мэри», который вышел из порта Нью-Йорка, как только раздался звук сирены, увидел бриг с квадратными парусами. Капитан окликнул экипаж брига и сообщил, что порт Нью-Йорка закрыт, но бриг продолжал следовать своим курсом. Тогда капитан снова окликнул их. В ответ с брига полетели стрелы. Повреждений они не причинили.

— А что вы имели в виду, говоря, что герцогство Великий Фенвик выиграло эту войну? То, что они вторглись в Нью-Йорк, захватили трофеи и благополучно вернулись домой?

— Да, — ответил министр. — И как только слухи об этом распространятся по свету, мы станем посмешищем для всего мира. Подумайте только, как на это отреагирует Москва! Свободолюбивое маленькое государство под угрозой голода нашло в себе силы, достаточные для того, чтобы вторгнуться в сердце империализма, и так далее, и так далее… А реакция некоторых латиноамериканских стран? Пример Великого Фенвика может оказаться заразительным! Нет, мы действительно потерпели тяжелое поражение на международной арене.

Президент молча смотрел на стол перед собой, не зная, что сказать, что предпринять, на чем сосредоточиться. Его взгляд упал на папку с входящей почтой, и он машинально открыл ее.

Президент угрюмо рассматривал документы, откладывая в сторону то, что не требовало немедленного решения. В самом конце он заметил дешевый маленький конвертик, надписанный почти детским почерком: «Президенту этих Соединенных Штатов». Министр, наблюдавший за действиями президента, увидел, что тот явно встревожился, прочитав последнее письмо.

— Срочно дайте мне ФБР, Гувера! Лично! — рявкнул президент в телефонную трубку. Потом, прикрыв трубку рукой, сказал министру: — Исчез Кокнитц. Не знаю, что с бомбой. Но если Великий Фенвик захватил и доктора, и бомбу, мы повержены. Герцогство Великий Фенвик становится обладателем самого мощного в мире оружия.

Князь Маунтджой был за то, чтобы отправить эту штуку обратно. Для него квадиум-бомба была равносильна вулкану, установленному посреди герцогства. Оставалось только сидеть и ждать, когда начнется извержение!

— Ваша светлость, — сказал он герцогине в приватной беседе, — яс самого начала был против войны. Теперь мы пожинаем плоды нашей победы. Адская машина, которую этот Баскомб так неосмотрительно притащил в нашу страну, может взорваться от грохота колес любой деревенской телеги. Этот взрыв отправит в вечность не только нас, наших детей, наши прекрасные дома и виноградники, но также и Швейцарию, Францию, Голландию, Германию, Италию и Испанию. Этому Баскомбу должно быть предъявлено обвинение в государственном преступлении. Его нужно изгнать из страны! К тому же, вспомните, не взирая на ваш план проигрыша войны, он ее выиграл!

На устах Глорианы сияла удовлетворенная улыбка. Она была радостно взволнована беспримерным успехом Талли и восхищалась им, как ни одним мужчиной в своей жизни, включая папу.

Но Маунтджой продолжал негодовать.

— Что же нам теперь делать? Кто в Америке будет покупать наше вино после такого оскорбления, которое этот деревенщина Баскомб нанес великой стране? Повторяю, мы его посылали проиграть войну, а вместо этого он напал на Нью-Йорк и думает, что Соединенные Штаты завтра с утра начнут посылать нам компенсации за его победу!

— Бобо, — сказала Глориана, — я знаю, ты читал мемуары Черчилля, и это оказало заметное влияние на твое ораторское искусство, но я не считаю, что Баскомбу надо объявить импичмент. Я хочу собрать Тайный совет и пригласить на это собрание мистера Баскомба и доктора Кокнитца. Мне известно, что присутствие на Тайном совете военнопленного необычно, но и вся ситуация, в которой мы оказались, весьма необычна. Мы должны знать, что собой представляет эта бомба и что надо сделать, чтобы она не взорвалась, если мы сами этого не захотим.

— Я исполню ваше пожелание, ваша светлость, — сухо ответил князь Маунтджой.

— Не сердись, Бобо, — ласково улыбнулась Глориана. — Я понимаю, что Талли совершил нечто невероятное, только мы пока еще не понимаем, как этим лучше распорядиться. А если ты волнуешься, что бомба может взорваться от стука колес, прикажи покрыть все дороги, проходящие мимо замка, толстым слоем соломы.

Возвращение Талли домой воплотило в миниатюре все аспекты и детали триумфальных возвращений значительно более великих армий в значительно более великие страны.

Бриг «Стремление», незаметно выскочивший из порта Нью-Йорка, за десять дней пересек Атлантику. Ему помогли попутные ветры и португальское течение. Из Марселя фенвикцы на автобусе доехали до границы герцогства. Перед тем как перейти границу, Талли приказал своей армии до блеска начистить стрелы и всю амуницию. И только когда все засверкало на солнце и герцогиня была уведомлена о возвращении победителей, армия герцогства Великий Фенвик, подняв знамя и возвестив звуком фанфар о своем прибытии, пересекла границу.

Все жители герцогства вышли на дорогу, чтобы встретить своих героев. Люди кричали, пели, плакали, обнимались друг с другом и с солдатами. Они усыпали всю дорогу до замка цветами, а когда провозили тело Тома Кобли, все стали плакать и молиться за жертву войны.

Герцогиня стояла на верхней ступени лестницы замка. С одной стороны от нее находился князь Маунтджой, лидер партии антиразбавителей, по другую — мистер Дэвид Бентер, предводитель разбавителей. Особая милость была оказана Пирсу Баскомбу, отцу Талли. Он стоял рядом с Маунтджоем.

Лейтенант Уилл салютовал герцогине, опустив знамя так, что его навершие коснулось земли у ее ног. Затем знамя вновь было поднято.

Потом Талли, опустившись перед Глорианой на одно колено, доложил об успешном нападении на Соединенные Штаты Америки и о захвате семерых военнопленных, а также мощнейшего оружия в качестве трофея.

— Что еще за мощнейшее оружие? — озабоченно спросила герцогиня.

— Бомба, ваша светлость, которая может уничтожить всю Европу, — ответил Талли.

Он поднялся и показал на ящичек, стоявший на носилках, которые держали солдаты. Солдаты поднесли носилки к герцогине, она протянула руку, но коснуться ящичка не успела.

— Нет-нет! — закричал доктор Кокнитц. — Не трогайте! Это очень опасно!

— Замолчите! — прорычал Талли. — Попрошу без обмороков на параде!

Затем он снова обратился к Глориане:

— Ваша светлость, доктор прав. Он хоть и труслив, как мышь, но эту бомбу сделал он. Нет в мире оружия, равного по силе этой бомбе. Она может поразить пространство в два миллиона квадратных миль.

Люди, собравшиеся в замке поглядеть на церемонию, стали перешептываться и потихонечку отодвигаться от страшного ящичка. Матери покрепче прижали к себе детей, мужья спрятали жен за спину. Постепенно шепот стих, и воцарилась тишина. Казалось, что солнце перестало греть, а замок вдруг стал угрюмым и мрачным.

— Отнесите ящик в подземелье замка, — еле слышно приказала Глориана. — Наши люди должны быть в безопасности.

Бомбу отнесли в подземелье, и церемония продолжилась.

Талли представил Глориане военнопленных и стал рассказывать о гибели Тома Кобли.

— У него была семья? — спросила Глориана.

— Нет, — ответил Талли.

— Он был братом для всех нас, — сказала герцогиня. — Теперь мы — его семья. Мы положим тело героя рядом с сэром Роджером Фенвиком и каждый год будем вспоминать о нем в день его смерти.

В заключение церемонии Глориана поздравила Талли и тех, кто сражался вместе с ним, и пригласила всех на банкет в замок. Люди радостно зааплодировали герцогине, а доктор Кокнитц снова стал нервничать, как бы сотрясение от стольких ног в банкетном зале замка не вызвало взрыва бомбы.

Глориана обернулась к Талли и попросила подождать ее в комнате для личных аудиенций.

Когда они остались наедине, Глориана никак не могла начать разговор. Ее огорчало то, что она так терялась в присутствии Талли. Она села у круглого столика и указала Талли на стул напротив себя. Глориана отметила, что Талли очень загорел, как будто бы даже вырос и стал еще более мужественным. Глядя на него, она чувствовала в себе какую-то странную легкость, ее сердце начинало колотиться, а голос не слушался своей хозяйки.

А Талли смотрел на светлые волосы герцогини, на ее гордый подбородок и решительные глаза и чувствовал, как гулко бьется его сердце.

— Расскажите мне еще раз историю вашего путешествия, — попросила Глориана. — Особенно хочется услышать все подробности о бомбе.

Талли, опуская мелкие детали, рассказал ей о высадке в Нью-Йорке и подробно объяснил, что такое квадиум-бомба, так как во время обратного путешествия доктор Кокнитц только об этом с ним и разговаривал.

— Что же нам теперь с этим делать? — спросила Глориана.

— Во-первых, день и ночь охранять наши границы. Американцы будут пытаться заполучить бомбу обратно. И кое-кто другой захочет ее украсть. И те, и другие будут засылать к нам своих агентов. Но тут нам повезло: наше государство так невелико, что у нас хватит сил, чтобы патрулировать все протяжение границы. К тому же, нас очень мало и все отлично знают друг друга, поэтому любой чужеземец сразу будет обнаружен. Конечно, и американцы, и русские могут попытаться забросить парашютный десант. Поэтому надо усилить охрану замка, чтобы никто, кроме официальных лиц, не мог сюда проникнуть. А охрану подземелья удвоить и нести там круглосуточное дежурство.

— Все это меня очень беспокоит, — сказала Глориана. — По вашим словам выходит, что мы теперь являемся самой могущественной державой в мире, но, начиная войну, мы стремились вовсе не к этому. Ведь нам надо было всего лишь честным путем достать денег. А вместо этого мы сейчас оказались на острие ножа, с патрулями на границе, с подозрительными оглядываниями по сторонам и постоянным опасением, что эта бомба может взорваться в любой момент.

— Иногда победа приносит больше обязанностей, чем выгоды. На время ведения войны совесть откладывается в сторону. Сначала мы стараемся уничтожить своего врага, а потом, по окончании войны, снова вернувшись от варварства к гуманизму, кидаемся исправлять свои ошибки. Если бы можно было придумать такую войну, где каждая сторона могла бы наполовину выиграть, наполовину проиграть, тогда все в мире было бы по-другому…

Глориана совершенно запуталась. Ей была ближе практическая сторона жизни, чем теоретические рассуждения, и речь Талли об обязанностях победителей ее взволновала.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что мы должны восстанавливать Соединенные Штаты, иначе нам пришлось бы для этого занять у них немного денег.

Талли рассмеялся.

— Конечно, нет. Мы добились невероятного. Победив, мы не потратим ни пенни на побежденных. Однако, начиная войну, мы думали об обязанностях только перед нашим народом. Теперь же мы несем ответственность перед всем миром. Понятно, что за такое короткое время осознать себя властителем мира нелегко. Многие предпочли бы вернуться к тому состоянию, в котором мы прожили всю свою жизнь, но теперь это невозможно.

— А что, если американцы предложат нам миллионы и миллионы долларов за бомбу? Вы думаете, мы должны ее вернуть? — спросила Глориана.

Талли встал, развернул плечи и положил руку на эфес меча. Глориана снова подумала об удивительном сходстве мистера Баскомба с сэром Роджером Фенвиком.

— Мы избраны, — сказал он торжественно, — вернуть мир к разуму и здравомыслию. Вы, ваша светлость, теперь не только правитель герцогства Великий Фенвик. Вы — самая могущественная женщина в мире. От вашего слова зависят жизни миллионов людей. Ваши предки никогда не изменяли своей стране. А вы не должны предать все человечество.

— Но ведь и другие со временем сделают такую же бомбу, — возразила Глориана.

— Верно, — согласился Талли. — И мы должны это предотвратить. Предлагаю вам созвать Тайный совет, чтобы обсудить все аспекты этой проблемы.

Заседание Тайного совета Великого Фенвика совпало с заседаниями кабинета министров в Соединенных Штатах и Президиума Верховного совета в Кремле. Главной темой всех трех совещаний была квадиум-бомба.

В зале заседаний Кремля во главе длинного стола красного дерева сидел человек с тяжелыми челюстями, в военной форме, увешанный орденами. За столом сидели министры в настолько одинаковых костюмах, что казались отражением друг друга. В их глазах читалось, что они никогда не выдадут никакого секрета, даже под пытками. Их рты были сжаты, а руки одинаково ровно лежали на столе, словно они предварительно тренировались, чтобы абсолютно походить друг на друга.

Человек, сидевший во главе стола, оглядел присутствующих и, не найдя ни в ком ничего особенного, ничего выдающегося или отличного от других, например, платочка или самописки в нагрудном кармане пиджака, приступил к чтению бумаги, лежавшей перед ним.

— Пролетариат суверенного государства, называемого герцогством Великий Фенвик, страдающий из-за невыносимой экономической зависимости от империалистических капиталистов, соединившись с рабочими других стран, восстал против ига. Пролетарии объявили войну Соединенным Штатам Америки. Находясь в авангарде революции, рабочие в количестве двадцати пяти человек вторглись в город Нью-Йорк. Они захватили квадиум-бомбу, при помощи которой варвары-капиталисты хотели уничтожить весь мир. Народы Советского Союза обязаны, объединившись с пролетариатом Великого Фенвика, защитить мир от происков капиталистических империалистов и не допустить, чтобы бомба попала в руки врагов мира. Министр иностранных дел Советского Союза должен нанести визит вождю пролетариата Великого Фенвика по имени Глориана и предложить ей ввести на территорию ее страны десять дивизий Советской Армии. Он также должен предложить перевезти квадиум-бомбу в Москву, где она будет в полной безопасности. Прошу голосовать.

Поднялось двенадцать рук. Человек с тяжелыми челюстями собрал бумаги со стола, и все покинули зал заседаний.

Заседание кабинета министров Соединенных Штатов было столь же серьезным, но не таким официальным.

Президент по причине жаркой погоды был одет в легкий пиджак из новой синтетической ткани. Министр обороны был более официален. Он надел галстук в горошек. Госсекретарь разрешил себе серый оксфордский костюм и галстук в черную и белую полоску.

Лицо сенатора Гриффина, по обыкновению одетого в светло-серую униформу с маленькой розочкой на лацкане пиджака, выдавало его сильное волнение.

На заседание также были приглашены адмирал, генерал армии и генерал военно-воздушных сил.

— Полагаю, что все вы это уже видели, — сказал президент, подняв «Нью-Йорк Дейли Ньюс», где на первой полосе можно было прочесть броский заголовок: «ВТОРЖЕНИЕ В НЬЮ-ЙОРК. КВАДИУМ-БОМБА ЗАХВАЧЕНА ВРАГОМ. ИСЧЕЗ УЧЕНЫЙ».

— Я это видел, но не обратил внимания. У них уже была статья о вторжении марсиан. Мыльный пузырь.

— К несчастью, — сказал президент, — вы ошибаетесь. Во время учебной тревоги Нью-Йорк был захвачен группой из двадцати человек, то есть армией герцогства Великий Фенвик. Они захватили квадиум-бомбу, а также взяли в плен доктора Кокнитца, единственного физика, который знает, как сделать эту бомбу. Герцогство Великий Фенвик может теперь уничтожить всю Европу или Соединенные Штаты. Ответьте мне, джентльмены, что нам со всем этим делать?

Члены кабинета смотрели друг на друга, как школьники, услышавшие простейший вопрос, на который у них не было ответа. Долгое молчание стало невыносимым. Министр обороны, как всегда, прижал пальцы к губам. Сенатор Гриффин уперся взглядом в пол. Госсекретарь, скрестив ноги, постукивал пальцами по папке, лежавшей у него на коленях.

Нарушил молчание армейский генерал.

— Это все какая-то дьявольщина, господин президент. Не знаю, что за этим кроется, но дайте мне сорок парашютистов, самолет — мы долетим до этой странишки и возьмем и бомбу, и этого Кокнитца.

Президент грустно улыбнулся.

— Это означало бы открытое нападение на герцогство Великий Фенвик.

— Нам ли их бояться? — удивился генерал.

— Нет, — ответил президент, — но все не так просто. Находясь в состоянии войны с герцогством, мы можем совершить любое военное действие против них. Но существует мировое общественное мнение, и мы должны с ним считаться. Наше огромное государство не может позволить себе войти в историю как захватчик страны длиною в пять миль и шириной в три мили. Это против всех наших традиций. К тому же это испортит наши отношения со многими иностранными государствами, например, со странами Латинской Америки. Они увидят в нас железный кулак в бархатной перчатке. Это одна сторона проблемы. Есть и другая. Народ Великого Фенвика доказал силу своего патриотизма и стремления к независимости. Не удивлюсь, если при нападении на них они предпочтут взорвать бомбу, уничтожить Европу и свою страну, нежели подчиниться нам. — Президент помолчал, затем продолжил, подчеркивая каждое слово: — Главное, мы должны понять, что, владея квадиум-бомбой и доктором Кокнитцем, герцогство Великий Фенвик стало центром мировой военной мощи. Нам трудно с этим примириться, но надо смотреть правде в глаза.

— А нельзя ли получить бомбу, использовав для этого секретного агента? — спросил министр обороны.

— Я обсуждал это с департаментом стратегической службы. Они рассмотрят такую возможность. Но не забывайте, страна так мала, что любой иностранец будет немедленно опознан и арестован. Границы страны постоянно патрулируются. Бомба, судя по информации, полученной нашими агентами, хранится в подземелье замка под круглосуточной охраной. Но даже если кому-то и удастся до нее добраться, риск взрыва необычайно велик. Нет, мы должны найти другой выход из сложившегося положения.

— Господин президент, — сказал министр обороны, — не забывайте о коммунистах. Они колебаться не будут — не задумываясь, вторгнутся в Великий Фенвик и, если захватят бомбу, то нам придется идти на любые их условия. Они могут потребовать, чтобы мы вообще ушли из Европы или отдали им контроль над Западной Германией. — Министр остановился, чтобы перевести дух, и продолжал: — Фактически они будут диктовать свои условия всему миру. Мне кажется, сейчас главное не захватить бомбу, а опередить Москву. Иначе может начаться война.

— Эти русские — неплохие вояки, — сказал армейский генерал. — К тому же, у них слишком много танков и пушек. Я считаю, Конгресс не должен уменьшать расходы на вооружение.

— Тяжелые бомбардировщики поважнее, чем танки, — заметил генерал военно-воздушных сил.

— Если иметь сильный флот на Балтике и в Средиземном море, — вступил адмирал, — то не будет особой необходимости в увеличении другого вооружения.

— Джентльмены, — успокаивающе сказал президент, — мы пока не собираемся начинать войну. Объявление войны все еще остается прерогативой Конгресса.

Госсекретарь распрямил ноги. В дипломатических кругах знали — после этого он должен что-то произнести.

— Как раз перед нашим совещанием я получил расшифрованное послание от нашего агента в Москве. — Он раскрыл папку, вынул оттуда лист тонкой голубой бумаги и подозрительно огляделся вокруг. — Вот это сообщение. Разумеется, все абсолютно конфиденциально. — При этих словах госсекретарь взглянул на сенатора Гриффина. — «Сегодня утром Президиум проголосовал за вторжение десяти дивизий Советской Армии в Великий Фенвик для защиты герцогства от нападения Соединенных Штатов. Министерство иностранных дел пытается заполучить бомбу в Москву. Детали следуют с почтой. Хэнкок».

— Как это с почтой? — изумился армейский генерал.

— С дипломатической почтой, разумеется, — с легкой ухмылкой ответил госсекретарь.

— Господин президент, — возбужденно заговорил сенатор Гриффин, — мы должны предпринять контрмеры.

На их десять дивизий мы ответим двадцатью нашими. Не сомневаюсь, что Конгресс поддержит это предложение.

— Джентльмены, — сказал президент, — вы забыли, что мы находимся в состоянии войны с Великим Фенвиком, к тому же нас победили. Мы не можем защищать герцогство до тех пор, пока не подпишем с ними мирного соглашения.

— Вы хотите сказать, что Соединенные Штаты со ста шестьюдесятью миллионами человек, со своими несметными богатствами должны просить о заключении мира страну, все население которой не заполнит хороший стадион? — взвился сенатор Гриффин.

— Как это ни абсурдно, но так оно и есть, — грустно ответил президент.

В конце концов было решено, что госсекретарь, наделенный неограниченными полномочиями, летит на президентском самолете в Великий Фенвик, чтобы заключить мир и предложить пятнадцать дивизий американской армии для защиты герцогства от любой агрессии.

— Пообещайте им, что «Пино» из Сан-Рафаэля будет немедленно удалено с рынка. Кроме того, мы гарантируем режим наибольшего благоприятствования для ввоза в США их вина в неограниченном количестве. Также скажите, — продолжал инструктировать госсекретаря президент, — что мы дадим им машины, деньги, окажем любую техническую помощь — все, что угодно. Взамен вы попросите заключить секретный договор о возвращении нам квадиум-бомбы. Но если они на это не согласятся, то вы должны заручиться их обещанием, что бомба не попадет в руки русских. Не забудьте, вы должны привезти домой генерала Сниппетта и четырех полисменов. — Президент внимательно посмотрел на госсекретаря. — Не хотелось бы вмешиваться в ваши личные дела, но, насколько я знаю, правительница герцогства — привлекательная молодая женщина. Вы не должны об этом забывать и… Постарайтесь выглядеть немного более э-э-э… франтоватым, что ли. Хорошо было бы также привезти ей какие-нибудь подарки. Как вам кажется, что именно?

Госсекретарь подумал было о полудюжине американского шампанского, но спохватился и сказал:

— Может быть, норковое манто?

— Нет, там же не бывает сильных морозов.

В конце концов остановились на бриллиантовом колье.

В Лондоне в палате общин достопочтенный Байрон Партридж задал вопрос министру иностранных дел:

— Осведомлено ли правительство ее величества о том, что герцогство Великий Фенвик объявило войну Соединенным Штатам Америки, что экспедиционные силы герцогства вторглись в Нью-Йорк и захватили бомбу, называемую «квадиум-бомба», которая в состоянии уничтожить огромную площадь?

Министр иностранных дел медленно поднялся, чуть поклонился и ответил:

— Правительство ее величества полностью ознакомлено со всеми обстоятельствами этого дела.

— А обдумало ли правительство ее величества какие-нибудь меры, которые, возможно, придется предпринять в связи с обострением данной ситуации? — настаивал достопочтенный Байрон Партридж.

Министр иностранных дел наклонился к уху премьер-министра, сидевшего рядом, и что-то прошептал. Казалось, премьер спит. Глаза его были закрыты, и от него исходили некие звуки, которые вполне можно было принять за легкий храп. Когда министр иностранных дел кончил шептать, премьер фыркнул, как бульдог, и резко произнес:

— Тони, вы — простофиля!

Министр иностранных дел снова поднялся и оглядел палату общин, начиная с нижних рядов и кончая галереей для иностранцев, где, по его сведениям, находился советский посол, пришедший послушать дебаты.

Министр засунул руки в карманы брюк и, слегка покачиваясь из стороны в сторону, сказал:

— Я хотел бы привлечь внимание уважаемых депутатов из Северного Уэстемпшира к соглашению, заключенному между герцогством Великий Фенвик и королевством Англия в 1402 году. Согласно этому соглашению, правительство королевства Англия обязуется послать полноценную и достаточную помощь — я употребляю точное выражение — герцогству Великий Фенвик, если ему будет угрожать какая бы то ни было иностранная сила, когда бы это ни произошло. Уверен, палата не предполагает, что мы должны совершать подобные действия именно сейчас. Но при необходимости Великобритания могла бы выдвинуть восемь дивизий, из них четыре — авиационные. Я сам собираюсь отбыть в герцогство Великий Фенвик, чтобы лично заверить герцогиню Глориану XII в нашем намерении исполнить условия этого древнего и почетного договора во всех его деталях.

И министр снова опустился в кресло.

Раздались аплодисменты, к которым присоединились и члены ее величества лояльной оппозиции.

Советский посол сверху вниз глядел на министра иностранных дел, который простодушно улыбался ему в ответ.

В Париже палата депутатов приняла резолюцию о необходимости послать помощь, чтобы защитить герцогство Великий Фенвик. Но правительство рухнуло из-за повышения налогов на водителей такси и не смогло проголосовать за эту резолюцию.

Самым необычным из всех заседаний, проводившихся в мире по поводу квадиум-бомбы, был Тайный совет в герцогстве Великий Фенвик, поскольку человеком, от которого зависело решение Тайного совета, был военнопленный доктор Кокнитц. Он оказался в странном положении: пленника призвали на помощь его же тюремщики. Он должен был дать им совет, как обеспечить безопасность и воспользоваться плодами победы.

Взволнованный доктор Кокнитц сидел у стены главного зала Фенвикского замка. Невдалеке за столом расположились члены Тайного совета: герцогиня Глориана, князь Маунтджой, мистер Бентер, главнокомандующий войсками герцогства Талли Баскомб и его отец, Пирс Баскомб, получивший специальное приглашение как самый мудрый и самый образованный человек Великого Фенвика.

Доктора Кокнитца волновало не то, что члены Тайного совета были облачены в одеяния четырнадцатого века, и не то, что его охраняли солдаты в кольчугах. Причиной его страданий был эмоциональный и психологический конфликты. В нем боролись патриотизм гражданина Соединенных Штатов Америки и гуманизм выдающегося мирового ученого, чьи знания, как он иногда думал, принадлежат не только его стране, но и всему человечеству.

Первым выступил князь Маунтджой. Он умолял, он убеждал, он требовал, чтобы квадиум-бомба была немедленно отправлена назад в Соединенные Штаты, так как это общее мнение всего народа герцогства.

— Этот человек принес ужас в нашу страну! — патетически воскликнул князь, указывая на Талли Баскомба. — Он притащил пороховую бочку и требует, чтобы мы на ней сидели. В присутствии его уважаемого отца позволю себе сказать, что и раньше существовали подозрения в лояльности мистера Талли Баскомба по отношению к своей стране, а теперь эта адская машина в замке представляет собой нечто большее, чем простой план уничтожения своей родины.

— Что вы хотите этим сказать? — возмутился Талли.

— Это поймет каждый, кто посмотрит на родословные семей Великого Фенвика, — вкрадчиво ответил князь. — Ваша родословная прослеживается до сэра Роджера Фенвика. Я обнаружил, что указ Совета Вольных от 1385 года отвергает все претензии на герцогский трон, предъявленные неким Талли Баскомбом, который являлся незаконным сыном сэра Роджера Фенвика, родившимся от его связи с любовницей, Марион Баскомб. Вряд ли вы не знали об этом.

Глориана посмотрела на Талли и тут же поняла, почему он так часто казался ей похожим на портрет сэра Роджера.

— Не имею об этом ни малейшего представления, — вспыхнул Талли, — и хочу сказать, что вы — лжец.

Глориана поняла, что ссору надо немедленно прекратить, и приказала князю взять назад свое голословное утверждение и извиниться, а Талли — принять извинения и успокоиться.

— Мы нуждаемся в вас обоих, — сказала она. — И мы приказываем прекратить все раздоры между вами.

Следующим выступал мистер Бентер, который сказал, что никак не может согласиться с князем Маунтджоем.

— Это оружие опасно и в том случае, если мы возвратим его Соединенным Штатам, и если мы оставим его у себя. Однако в последнем варианте нам удастся заключить мирный договор с Соединенными Штатами, который станет залогом процветания нашей страны. А это именно то, ради чего мы начали войну с американцами.

— Ваша светлость, — сказал Талли, — перед нами стоит гораздо более серьезная проблема. Если бомба и доктор Кокнитц останутся у нас, мы будем в относительной безопасности. Но нам необходимо придумать, как сделать так, чтобы ни эта, ни другие подобные бомбы никогда не использовались ни одной страной в мире. И этот человек, — Талли повернулся к доктору Кокнитцу, — поможет нам решить эту задачу. Он утверждает, что сделал бомбу, стремясь опередить русских, которые, как он считает, несомненно, используют ее, если у них возникнет такая необходимость. Доктор называет эту бомбу «орудием мира». Возможно, таким образом он успокаивает свою совесть. Но давайте испытаем доктора. Пусть он скажет, как предотвратить производство подобного оружия во всем мире.

— Что вы на это скажете, доктор Кокнитц? — спросила Глориана.

Доктор встал и почтительно поклонился герцогине.

— Мне нечего вам сказать. Если я займусь этой работой, я предам свою страну. Я — гражданин Соединенных Штатов, а вы — наши враги.

— Доктор Кокнитц, — сказал Талли, — перестаньте притворяться. Вы, один из самых умных людей на свете, не можете не понимать, что вы не только гражданин Соединенных Штатов, но так же и представитель всего человеческого рода. Неужели гражданин Соединенных Штатов Америки имеет право употребить оружие, которое уничтожит миллионы людей? Что для вас важнее — долг перед всем человечеством или долг перед вашей страной?

— Не знаю, — тихо ответил доктор Кокнитц. — Не знаю. Вы — молодой человек, и поэтому рассуждаете о высоких принципах, не зная толком, что это такое. Такие ученые, как я, становятся создателями иного мира. Никто, кроме нас самих, не понимает, что мы делаем. Но мы лучше кого-либо другого осознаем последствия нашей ужасной работы. Не осуждайте ученых, молодой человек. Лучше задайте вопросы тем, кто нас контролирует и принуждает выступать в роли губителей человеческого рода.

Все это время Пирс Баскомб спокойно сидел за столом Совета. Казалось, его не волновали ни обвинения, высказанные в адрес его сына, ни пылкий ответ доктора Кокнитца. Пирс прислушивался к чириканью птицы за окном. Птица пробежалась по двум октавам, исполнила короткую каденцию и закончила руладу двумя коротенькими, комическими нотками, превратив свое выступление в шутку.

Доктор Кокнитц тоже услышал птичку и улыбнулся. Он посмотрел по сторонам и заметил, что охранник тоже улыбается.

— Это наш фенвикский воробушек, — тихонько сказал стражник. — Мне рассказывали, что у нас они поют гораздо красивее, чем где бы то ни было еще.

Пирс Баскомб поднялся, поклонился Глориане и сказал:

— Ваша светлость, у меня есть предложение по поводу доктора Кокнитца, которого захватили, привезли в незнакомую страну и сделали пленником. Правда, такое положение для него не ново. Долгие годы он не чувствовал себя свободным человеком, потому что был вынужден работать над проблемами, против которых, не сомневаюсь, восставала его совесть. Его постоянно терзали сомнения, и он нес на своих плечах такой тяжелый груз, как никто другой. Было бы неплохо сделать перерыв и разрешить доктору Кокнитцу прогуляться со мной. Мы могли бы пойти в наш лес, и он впервые за много лет почувствовал бы себя свободным человеком. Хотя бы на час.

— С вами должна быть охрана, — вмешался князь Маунтджой. — Граница проходит совсем близко от леса. Доктор Кокнитц может убежать, и тогда мы останемся с бомбой, но без человека, который может ее контролировать.

— Не думаю, что доктор решится на побег, — сказал Пирс Баскомб.

— Пусть он даст честное слово, — не успокаивался князь.

— Мне кажется, мы не должны принуждать доктора Кокнитца к разрешению наших проблем. Если он решит нам помогать, то это должно стать результатом его собственного выбора. Но этот выбор, находясь под стражей, сделать нелегко. Дайте ему хоть немного побыть свободным человеком, просто человеком, — настаивал Пирс Баскомб.

— Сэр, — обратился Талли к отцу, — я не уверен в разумности вашего предложения. Я побывал во многих странах и знаю, сколько в людях эгоизма, способности к предательству и обману. Мне кажется, мы не можем доверять этому ученому. Он наверняка попытается удрать, и вы не сможете его остановить.

Пирс с укоризной посмотрел на сына.

— Ты прав, — сказал он. — В людях действительно много плохого. Но в глубине души они всегда стремятся к добру. Я думаю, что доктору Кокнитцу пришло время посмотреть на свою жизнь и работу, не испытывая давления ни с той, ни с другой стороны. Мы должны дать ему шанс решить, как он будет жить дальше: продолжать делать эти бомбы или утроить свои усилия, чтобы предотвратить их производство.

Доктор Кокнитц поднялся, снова поклонился Глориане и сказал:

— Мне бы очень хотелось побывать в лесу.

— Вы можете идти, — мягко ответила Глориана. — И можете покинуть Великий Фенвик, если захотите. Никто не будет вас останавливать. Через час возобновится заседание Тайного совета, и мы были бы рады видеть вас здесь вновь. Но выбор остается за вами.

Доктор Кокнитц и Пирс Баскомб не спеша вышли из зала. За ними двинулись два охранника, но Глориана остановила их.

— Пусть доктор почувствует себя свободным, — сказала она. — Хотя бы ненадолго.

Лес Великого Фенвика предстал перед Пирсом Баскомбом и доктором Кокнитцем во всем великолепии раннего лета. Папоротник, росший вдоль дороги, был таким высоким и могучим, что местами сквозь него приходилось продираться, ломая ветви, которые наполняли воздух сладким запахом сока. Рододендроны стояли в полном цвету, алые облачка их соцветий, казалось, плыли по небу. Сосны возвышались, как колонны собора, а солнечные лучи образовывали между ними светящиеся стены. Могучие ветви громадных дубов склонились к зеленому бархату мха.

Лес был полон голосами птиц, стрекотом насекомых, шорохом листьев, трепетом крыльев, звуками струящейся воды.

Пирс поднялся на холм, спустился со склона и привел доктора к небольшой долине, где около водопада лежало поваленное дерево. Хрустальные струи падали в небольшой пруд, окаймленный стеной невысоких скал, у подножья которых плавали водяные лилии.

Пирс предложил доктору сесть на бревно, и они стали слушать пение птиц и плеск воды в пруду.

— Это единственный водопад Великого Фенвика, наше любимое место, — сказал Пирс. — Я обследовал скалу и пришел к выводу, что пятьсот лет назад она была на фут выше. Следовательно, через пять тысяч лет скала станет всего в десять футов высотой. Но мне приятно думать, что после того как я и мои потомки уже покинем этот мир, водопад будет все так же наполнять водой это маленькое озерцо. Конечно, только в том случае, если Земля и жизнь на ней еще будут существовать.

Доктор Кокнитц не поддался на уловку Пирса.

— Здесь, должно быть, очень плодородная почва, — заметил он. — Везде такая обильная растительность.

— Здесь всегда был лес, — ответил Пирс. — Наши предки ходили под ветвями тех же деревьев, которые стоят и теперь. Прежде лес интенсивно использовали для строительства, для изготовления луков и стрел и для производства угля. Со временем количество деревьев сильно уменьшилось. Но двести лет назад было принято решение, запрещающее рубку деревьев. Мой сын — главный лесничий, а я его помощник. Иногда мы решаем срубить какое-нибудь старое дерево, которое мешает расти молодым или может упасть, повредив соседей. Но окончательное решение принимает Совет Вольных путем голосования. У нас ведь все знают каждое дерево в лесу. Но даже срубленное дерево до последней маленькой веточки служит людям. В Великом Фенвике относятся к деревьям, как к живым существам.

— Мне не свойственна подобная сентиментальность, — сказал доктор Кокнитц. — Деревья есть деревья. Они, конечно, живые, но это низшая форма существования жизни, лишенная чувств.

— Я заметил, — продолжал Пирс, уклонившись от прямого ответа, — что, когда дерево спилено, на стволе начинают расти молодые веточки. Сила дерева настаивает на продолжении жизни. И вы говорите, что дерево бесчувственно?

— Это означает только то, что в обрубке еще есть живые соки.

— Это означает, я уверен, что дерево все еще хочет жить. Все живое имеет право на жизнь, поэтому каждый должен задуматься, может ли он кого-то лишить жизни, если не он эту жизнь создал. Срубая дерево, мы с сыном понимаем, что обрубаем все его связи с прошлым, лишаем какого-то удовольствия, которое могло это дерево дать, если бы продолжало жить. Деревья бессловесны, у них нет прав, хотя порой мне кажется, что они должны были бы их иметь.

Пирс поднял щепочку и бросил ее в пруд. Щепочка, крутясь, поплыла к берегу.

— Между нами есть небольшая разница, — продолжал Пирс. — Мы распоряжаемся судьбой деревьев, а такие ученые, как вы, — судьбами людей, предоставляя право властвовать над миром группе диктаторов. Но с изобретением вашей бомбы в войну вовлекаются страны, которые вовсе не собирались воевать. Они приговорены к смерти без надежды на апелляцию к здравому смыслу. Им уготована судьба муравья в битве гигантов. Они абсолютно беспомощны. Ваша бомба разрушает все. Поэтому ученый обязан думать о том, что его изобретение принесет всему человечеству.

— Я снова оказываюсь в том же беличьем колесе, в котором бежал последние десять лет, — с горечью сказал Кокнитц. — Если мы не сделаем бомбу, ее сделают и употребят русские. Мы делаем бомбу, надеясь никогда ею не воспользоваться. Это сумасшествие. Но как вернуться к здравомыслию? Все друг друга подозревают. Коммунисты боятся капиталистов. Капиталисты видят в коммунистах разрушителей привычного образа жизни. Азиаты, которых веками эксплуатировали, не доверяют европейцам. Европейцы, напуганные невероятным увеличением народонаселения в Азии и усилением национализма в этом регионе, боятся азиатов. Никто никому не доверяет, и единственное спасение для людей состоит в создании оружия такой ужасающей силы, чтобы никто не решился напасть на обладателей такого оружия.

— А что же при этом будет с малыми странами? — спросил Пирс.

— Я не знаю.

— Вы не задумывались об этом, вам безразлична судьба этих народов. Вы забыли, что там живут точно такие же люди, как и вы.

— Мировые законы устроены так, что к большим странам и внимания больше. Признайте, что для всех было бы гораздо более ужасным, если бы погибли Соединенные Штаты, чем если бы были уничтожены Бельгия, Голландия или герцогство Великий Фенвик.

— Не уверен, что бельгийцы, голландцы или жители нашей страны с вами согласятся. Другими словами, цивилизация теперь — лишь название, а не реальная сила. Но, в таком случае, всему нашему миру угрожает катастрофа.

Доктор Кокнитц не отвечал. Он наблюдал за кружением воды в водоеме. Каждая следующая волна вздымалась выше предыдущей и накрывала ее.

— Скажите, если бы было достигнуто соглашение о запрещении оружия массового уничтожения, — спросил Пирс, — возможна ли международная инспекция, чтобы мир был уверен, что никто не нарушает договора?

— Да, если члены комиссии будут допущены в лаборатории, где работают физики-ядерщики.

— Если бы приняли решение о такой инспекции, могли бы вы возглавить работу комиссии?

— Да, это я мог бы сделать. Это не было бы предательством по отношению к моей стране, — ответил доктор Кокнитц. — Но ваш вопрос — всего лишь предположение. Подобных соглашений не существует. А мы с вами, сидя здесь в лесу, вряд ли можем их принять.

— Вы ошибаетесь. Очень скоро подобное соглашение будет достигнуто. Большие страны не могут инициировать такое решение, потому что между ними очень сильны соперничество и недоверие. Это должны сделать малые страны. Они потребуют подписания такого договора и будут следить за его выполнением.

Кокнитц захихикал.

— Ну и как эта мышка будет дрессировать львов?

— Самый большой лев — Соединенные Штаты — уже попался в мышеловку, несмотря на всю свою силу, — ответил Пирс. — Мы, Великий Фенвик, владеем единственной в мире квадиум-бомбой. Мы неожиданно стали могущественной страной. Теперь мы можем диктовать миру свои требования. Мы без труда сможем образовать Лигу малых стран, таких как Финляндия, Бельгия, Уругвай, Сальвадор, Ирландия, Лихтенштейн, Сан-Марино, Португалия, Норвегия, Швеция, Дания, Парагвай, Перу, Чили, Мексика, Либерия, Египет, Панама, Швейцария, — всех не перечесть. Эта Лига потребует от больших стран немедленно запретить производство оружия массового уничтожения и допустить международную комиссию в секретные лаборатории. Если большие страны не согласятся с этим требованием, мы прибегнем к крайней мере — мы взорвем квадиум-бомбу.

— Я не верю ни в то, ни в другое, — сказал доктор Кокнитц. — Вы никогда не решитесь взорвать бомбу, потому что ваша страна при этом будет стерта с лица Земли.

— А что, если дерево, которое решили спилить, упадет чуть раньше и убьет дровосека, а? — спокойно спросил Пирс.

— Да вы просто не найдете в Великом Фенвике или в какой-нибудь другой стране человека, который взорвет бомбу!

— Мне показалось, что вы уже неплохо узнали моего сына. Он не поколеблется, если ему прикажут это сделать.

— Да кто же решится отдать такой приказ?

Пирс поднялся с бревна и с улыбкой посмотрел на доктора.

— Я решусь, — просто сказал он.

Некоторое время собеседники молча смотрели на воду. Затем Пирс нарушил молчание.

— Я оставляю вас, и вы вольны уйти. Тропинка за озерком ведет к границе с Францией. Там стоит охрана. Но им приказали пропустить вас. Вернувшись домой, можете снова приняться за создание вашей бомбы.

Кокнитц поднялся с бревна и, оглянувшись, увидел на нем сильный зеленый росток. Доктор прислушался к шуму водопада и заметил на листе водяной лилии большую голубую стрекозу. Ее крылышки трепетали, и на них, словно драгоценные камни, поблескивали капельки воды.

Неподалеку защебетала птичка. «Поползень», — подумал Кокнитц и тут же вспомнил, что в Великом Фенвике поползней называют воробьями. Он поискал в кармане крошек для птицы, но карман был пуст.

Доктор Кокнитц повернулся и пошел обратно к замку Великого Фенвика.

Герцогство Великий Фенвик стало центром внимания всего мира. За всю историю своего существования оно не достигало такой известности. Почти в каждой газете помещались карты страны. На некоторых из них детально показывалось расположение замка на горе. В других газетах публиковали план или то, что казалось похожим на план, замка с указанием места расположения бомбы.

В «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» через всю страницу шел заголовок: «ЗАМОК ФЕНВИКА — ЦЕНТР ВНИМАНИЯ ВСЕГО МИРА». Следом шли три страницы с фотографиями Великого Фенвика, точнее сказать, две страницы фотографий герцогини Глорианы и страница с видами самого герцогства. В подписях под фотографиями Глориану сравнивали с Венерой Милосской, Ритой Хейворт и королевой Елизаветой II, а один профессор классической гимназии сравнил ее даже с Еленой Прекрасной.

Среди фотографий оказался рисунок, где Глориана была изображена со стаканом «Пино» в руке. Подпись гласила, что «Пино» — это вино красоты, и герцогиня ежедневно до завтрака выпивает по два стакана этого напитка.

Австралийская газета «Сидней Морнинг Геральд» писала, что Австралия должна выступить на стороне Фенвика, так как обе страны отличает дух независимости, а поскольку взрыв Австралии не коснется, то пока причин для беспокойства нет.

Лондонская «Таймс» опубликовала письмо полковника в отставке, который, вспомнив историю создания герцогства, потребовал, чтобы Фенвик был признан английской колонией.

«Правда» поместила репортаж из дивизии Советской Армии, которая готова в любой момент присоединиться к героическому пролетариату Великого Фенвика.

Тем временем к границе Великого Фенвика друг за другом в трех автомобилях (аэродрома в герцогстве не было) прибыли министры иностранных дел Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании.

В начале единственного шоссе, ведущего от границы к замку, путь машинам преградили лучники под командованием Талли Баскомба.

Советский министр упрашивал, доказывал, пыхтел, неистовствовал, но Талли только отрицательно мотал головой и взмахами руки требовал отойти. Британскому министру дорогу преграждали не только лучники, но и машина советского министра.

— Пойдите и скажите этому парню, чтобы он посторонился, — сказал министр своему шоферу. — Я здесь с официальным визитом.

Шофер, глянув на красную звезду на номере автомобиля, заметил:

— Сэр, я полагаю — это русские.

— Ах, русские, — сказал министр. — Все равно пойдите и попросите их отъехать в сторону.

Шофер отправился и, вернувшись, доложил, что ему трудно передать весь разговор, но основное он понял: русская машина не сдвинется с места.

— Ну что ж, полагаю, мне надо пойти самому. — И министр лениво выбрался из машины, прошел мимо русских, приподняв шляпу и не заглядывая внутрь, и обратился к Талли: — Это вы здесь командуете?

Талли ответил утвердительно.

— Ее британского величества министр иностранных дел передает поклон ее светлости герцогине Глориане XII и просит оказать ему честь, предоставив аудиенцию с ее светлостью по ее британского величества делу.

— Мне приказано не пропускать никого, — строго сказал Талли, положив руку на рукоять меча.

— Рад это слышать, — ответил министр. — Но все же не могли бы вы передать мое послание ее светлости? Я прошу рассмотреть возможность устройства такой аудиенции. Это весьма важно.

Талли заколебался.

— А кто это в машине перед вами? — спросил он.

— Даже не представляю себе, — ответил британский министр иностранных дел. — Сказать по правде, я и не глянул внутрь.

— Может, это русские?

— Вполне возможно.

— А что им тут надо?

— Я не вмешиваюсь в чужие дела. Предположим, они хотели бы предложить вам защиту. — При этих словах министр изящно провел пальцем поперек горла.

— Ну а какова цель вашего визита?

— Так сразу всего не расскажешь, старина. Мне действительно нужно повидаться с герцогиней.

— Вы тоже хотите предложить нам защиту?

Министр иностранных дел жестко ответил:

— Я подожду здесь около часа, а позже прошу передать ответ ее светлости в отель «Ледерман» во Фридрихсхафене.

Возвращаясь к своей машине, британский министр приостановился у автомобиля русских, наклонился к открытому заднему окну и протянул руку министру иностранных дел Советского Союза.

— Мы не встречались с вами со времен Потсдамской конференции, — сказал он по-русски. — Я даже слегка обеспокоился. О вас ничего не писали в газетах.

Русский министр рассмеялся.

— Похоже, нам придется тут подождать. У меня есть бутылочка водки. Не хотите ли ко мне присоединиться?

— А я захватил несколько сэндвичей, — ответил министр иностранных дел Великобритании. — Всегда хорошо иметь несколько бутербродов про запас в делах такого сорта. Почему бы нам не перекусить в моей машине? Там просторнее.

— Это так, но моя — намного удобнее, — ответил министр иностранных дел Советского Союза.

В результате министры пришли к компромиссу. Каждый остался в своей машине, а провизию они посылали друг другу через своих шоферов. При этом министр иностранных дел Великобритании незаметно вылил водку на землю, а министр иностранных дел Советского Союза отдал сэндвичи шоферу, который ел их с большой неохотой.

Во время этого завтрака прибыл госсекретарь Соединенных Штатов Америки. Он с тревогой посмотрел на две стоящие машины, выпрыгнул из автомобиля, прежде чем тот остановился, и поспешил к Талли.

— Я приехал к герцогине Глориане с миссией из Соединенных Штатов Америки, — сказал он и вынул из портфеля документ, удостоверяющий его полномочия.

Талли медленно прочел бумагу.

— Вы прибыли под флагом перемирия? — спросил он. — Какой еще флаг перемирия? — удивился госсекретарь. — Наши страны находятся в состоянии войны, — решил напомнить ему Талли. — Если вы приехали на переговоры, мне приказано вас пропустить. В противном случае, вам не разрешается пересекать нашу границу, а если вы попытаетесь сделать это без разрешения, то будете арестованы.

— О’кей, — сказал госсекретарь, — я прибыл под флагом перемирия. — Он вынул из кармана белый носовой платок и помахал им в воздухе.

Лучники посторонились, чтобы дать госсекретарю пройти, и он зашагал к замку, держа в поднятой руке белый платок.

Через три часа госсекретарь вернулся, сел в машину и укатил в Мюнхен, откуда стал звонить в Белый дом.

— Господин президент, — сказал он, когда его соединили, — мир может быть заключен, но не на тех условиях, на которые мы рассчитывали. Великий Фенвик не вернет нам бомбу. Не вернет и Кокнитца. Они разработали план создания Лиги малых стран. Эта Лига, используя в качестве устрашения квадиум-бомбу, заставит большие страны — нас, Россию, Великобританию, Канаду и других — прекратить производство оружия массового уничтожения, а также создать международную комиссию, чтобы быть уверенным, что все точно исполняют соглашение.

— Это тот план, который мы предлагали десять лет назад, — заметил президент.

— Не совсем тот. Инспектировать будут малые страны, так как большие все равно не в состоянии доверять друг другу.

Некоторое время президент молчал, а потом сказал:

— Думаю, мы должны согласиться с этим планом. Мы готовы сделать хоть что-нибудь, что остановит эту ужасную гонку вооружений. А как насчет русских? Они ведь всегда становятся камнем преткновения.

— Похоже, им тоже придется согласиться. Тут есть некий Пирс Баскомб, чей сын Талли осуществил вторжение в Нью-Йорк и захватил бомбу и Кокнитца. Так вот, этот Пирс говорит, что если русские или кто-нибудь еще не согласится с этим планом, то Великий Фенвик взорвет квадиум-бомбу и сметет с лица Земли всю Европу.

— Разве Россию это напугает? — ответил президент. — Они и сами смели бы всю Европу, если бы им представилась такая возможность.

— Конечно, сама бомба для Советского Союза опасности не представляет, но последствия взрыва таковы, что для них будут губительны западные ветры из Европы. Они уничтожат тысячи и тысячи людей и сделают бесплодной их землю. Нет, на такой риск Советы не пойдут.

— А вы верите, что они действительно взорвут бомбу? — спросил президент.

— Господин президент, а вы могли бы поверить, что двадцать лучников доплывут на жалком кораблике до Соединенных Штатов и высадятся на Манхэттене?

— Да. Я вас понял. Придется это дело обсудить в сенате. Думаю, мы с радостью примем предложение об инспектировании. Кстати, какие еще условия они выдвигают?

— Убрать с рынка «Пино» из Сан-Рафаэля, обеспечить свободную продажу вина «Пино Великий Фенвик» в Соединенных Штатах и пять миллионов долларов контрибуции.

— Вы сказали миллионов или биллионов? — переспросил президент.

— «М», миллионов, — ответил госсекретарь.

— Только пять миллионов! — воскликнул президент. — Да это меньше, чем мы тратим на один город в Германии!

— Разница состоит в том, что Германия проиграла войну, а Великий Фенвик выиграл, — сухо ответил госсекретарь. — Но есть одно дополнительное условие. Один из членов их совета министров по фамилии Бентер хочет использовать деньги на строительство завода по производству жевательной резинки со вкусом «Пино Великий Фенвик». И они требуют эксклюзивных прав на продажу этой резинки в Соединенных Штатах, да еще и без обложения налогами. Они посчитали, что этой прибыли им хватит для обеспечения их страны на долгие времена.

Президент рассмеялся.

— Готовьте проект мирного договора, соглашайтесь на их условия. А как насчет войск для их защиты?

— Они сказали, что им это вовсе не нужно. Я не настаивал.

— Но я полагаю, они отпустят генерала Сниппетта и полисменов?

— Да. Сниппетт горит желанием скорее вернуться домой. У него есть план перевооружения сил гражданской обороны.

— Что за план?

— Луки, сэр.

Отступив в отель «Ледерман» во Фридрихсхафене, министр иностранных дел Великобритании и министр иностранных дел Советского Союза встретились в баре, чтобы выпить по коктейлю.

— Мне очень интересно, — сказал советский министр, — что делает в Великом Фенвике наш американский друг.

— Не имею представления, — ответил британский министр. — Возможно, продает им жевательную резинку. Ваше здоровье!

На следующей неделе в главном зале Фенвикского замка состоялась встреча «Двадцатки малюток», как их прозвала мировая пресса.

Но еще до того, как съехались депутаты этого объединения, министр иностранных дел Великобритании все-таки получил аудиенцию у герцогини Глорианы, а затем покинул замок в недоумении и с пустыми руками. Герцогиня сообщила ему, что в военной помощи герцогство не нуждается, но было бы хорошо, если бы Великобритания рассмотрела возможность сотрудничества с Лигой малых стран.

— Я себя чувствовал Гулливером, — докладывал министр премьеру, — который, проснувшись, обнаружил себя пришпиленным к земле тысячью булавочек. Мне пришлось сказать, что правительство ее величества поддержит любые предложения, которые положат конец этой ужасной гонке вооружений. Теперь нам следует самим обсудить их предложения.

— Тони, — сказал премьер, — не стоит так волноваться. Подобное случалось и раньше. Порой одной из малых стран удавалось схватить льва за хвост. А нам оставалось только сотрудничать с ней. Поразительно, какие мелочи могут изменить ход истории. Сегодня — это бутылка вина. Мне кажется, что в испано-американской войне не последнюю роль сыграли сигары. Кстати, вы мне не сказали, хороша ли эта Глориана?

— Весьма хороша.

— Как я понимаю, не замужем?

— Именно так.

— Ага… Жаль, у нас нет принца. Это бы все так мило уладило.

— Полагаю, у него не было бы шанса, — сказал министр иностранных дел. — Мне кажется, она уже положила глаз на кое-кого.

— О Господи! Надеюсь, это не американец? — воскликнул премьер.

— Нет, это один из ее людей. Человек по имени Талли Баскомб. Тот самый, который победил Соединенные Штаты и захватил квадиум-бомбу. Очень худой, высокий мужчина, отдаленно напоминающий Авраама Линкольна.

— Хорошо, — сказал премьер, выпустив облачко сигарного дыма. — Утешает то, что у него английское происхождение. Как, по-вашему, американцы ведь поддержат план малых стран?

— Да, — ответил министр иностранных дел. — Мне дали понять, что они уже согласны. Русские пока выдвигают какие-то условия, но в конце концов они тоже согласятся.

Советский министр иностранных дел не встретился с Глорианой. Ему пришлось ограничиться беседой с Талли Баскомбом. Глориана сказалась нездоровой, но на самом деле она просто не нашла в себе сил для общения с советским представителем. Ей казалось, что Талли лучше справится с этой работой.

После обмена протокольными любезностями Талли довел до сведения советского министра, что герцогство Великий Фенвик является независимым государством с таких давних пор, когда Советского Союза еще и в помине не было, что герцогство не намерено кому бы то ни было передавать квадиум-бомбу и что Великий Фенвик скорее предпочтет погибнуть от взрыва, чем стать чьим-нибудь вассалом.

— Вы не имеете права распоряжаться жизнями вашего народа, — парировал советский министр, которого столь незатейливая тактика Талли несколько обескуражила.

— Удивительно, что именно от вас я слышу подобное заявление, — ответил Талли.

— Мы предлагаем вам дружбу и защиту Советской Армии, — не сдавался министр.

— Мы не нуждаемся в вашей дружбе и вполне в состоянии защитить себя сами.

— Посмотрим, что на это скажет пролетариат Великого Фенвика, — бушевал советский министр. — Мы будем круглосуточно передавать наше предложение по радио, и тогда все жители вашего герцогства узнают, что вы и другие аристократы приговорили их к смерти, не желая сохранить им жизнь, заключив союз с нашим великим государством и приняв наши предложения.

— Во-первых, у нас в Великом Фенвике нет никакого пролетариата, — ответил Талли. — А во-вторых, радио у нас тоже нет.

Воцарилось молчание, и Талли решил взять инициативу в свои руки.

— Хочу сделать вам предложение, которое обеспечит мир на всей планете. — И он объяснил советскому министру иностранных дел план международной инспекции. — Все производства атомных бомб должны быть демонтированы. Останется одна-единственная квадиум-бомба, как залог мировой безопасности. Малые страны сформируют международные полицейские силы, которые будут наблюдать за выполнением общего договора. Это то, что много лет собиралась сделать ООН, да так до сих пор и не собралась.

Советский министр рассмеялся.

— Теперь вы решили стать властителями мира!

— Именно так, нравится вам это или нет, — ответил Талли. — За последние две недели доктор Кокнитц провел некоторые эксперименты с газом, который будет выделяться при взрыве квадиум-бомбы. Вы можете посмотреть на результат одного такого эксперимента.

Талли на минуту вышел из комнаты и вернулся, неся в руках клетку. В ней что-то шевелилось. У этого существа не было головы, а был только рот с мохнатыми губами и шесть ножек почти без шерсти с просвечивающей голубоватой кожицей.

— Что это такое? — спросил советский министр.

— Когда-то это было мышью, — спокойно ответил Талли. — В этом эксперименте был использован газ, который выделится при взрыве бомбы. В пропорции один к десяти тысячам. При взрыве, конечно, концентрация будет гораздо выше. Газ несет неминуемую смерть, а те, кто чудом выживет, превратятся в монстров, подобных этому созданию.

Советский министр иностранных дел не мог отвести взгляда от клетки. Ему послышалось какое-то кваканье. Он видел, как конвульсивно подергивалось тельце и подрагивали шесть ножек монстра.

— Расскажите мне еще раз о деталях плана контроля над вооружением, — попросил он.

Талли рассказал.

— Американцы и англичане согласны?

— Да.

— Инспекцию будут производить ученые нейтральных стран?

— Да.

— А как мы можем быть уверенными, что они не передадут то, что увидят в наших лабораториях, Соединенным Штатам или Британии?

— Гарантией будет наше слово. У вас есть выбор. — И Талли показал на клетку.

Министр иностранных дел Советского Союза тяжело поднялся.

— Я доложу в Москву. — Он еще раз испуганно глянул на клетку и удалился.

Когда за ним закрылась дверь, вошел доктор Кокнитц.

— Сработало? — спросил он.

— Похоже, что да, — ответил Талли.

— Ну, тогда надо их выпустить, — сказал Кокнитц.

Он засунул руку в клетку, вытащил оттуда ужасное существо, положил его на спину и расстегнул молнию на его животе. Из шкурки выскочили три белых мышонка и бросились наутек.

— Мы, бывало, проделывали этот трюк на факультете биологии, — улыбнулся доктор. — Удивительно, но люди могут поверить в самое невероятное, если правильно подготовить к этому их разум.

После встреч с министрами Большой тройки в замок были приглашены делегаты «Двадцатки малюток». Поскольку в замке не хватало места для размещения всех делегатов, было решено, что они поселятся в Швейцарии в Базеле.

Конференция продолжалась всего два дня. Первый день ушел на представление делегатов и проверку их полномочий. На второй день состоялось главное заседание, на котором председательствовала Глориана, а вице-председателем был избран делегат от Сальвадора.

Представитель Ирландии предложил не образовывать никаких комитетов.

— Большие страны собираются на конференции, — сказал он густым басом, — и то, о чем они собираются поговорить, просто, как поросенок. Но прежде чем они доберутся до сути дела, они разрежут поросенка на кусочки, потом превратят его в ветчину, а потом и вовсе забудут о цели своего собрания. После этого все разъезжаются, так и не приняв никакого решения.

Лига малых стран приняла хартию в тот же день. Сначала были написаны предварительные предложения, а потом составили почти по-детски простой исторический документ. Он содержал шесть положений, которые излагались без какой бы то ни было преамбулы.

«Страны, чьи делегаты подписали этот документ, обязуются строго придерживаться следующих положений:

1. Они образуют союз, целью которого является принуждение к запрету производства и использования оружия массового уничтожения.

2. Для достижения своей цели они создают комитет ученых под руководством доктора Кокнитца, который будет инспектировать атомные и другие ядерные производства всех видов повсеместно, ибо мир должен быть уверен, что ядерное оружие не производится.

3. Они будут заставлять все страны мира способствовать работе этих инспекций под угрозой взрыва квадиум-бомбы, находящейся в Великом Фенвике.

4. Квадиум-бомба будет находиться под опекой всех стран, ратифицировавших данное соглашение. Эти страны будут ее охранять самостоятельно.

5. Они используют все свое влияние, будь то моральное, экономическое, дипломатическое или военное, для достижения мира во всем мире.

6. Они будут это делать в полном осознании того, что в противном случае весь мир будет уничтожен».

Документ был подписан, и на следующий день его текст опубликовали газеты всего мира.

И делегаты «Двадцатки малюток» разъехались по домам. Никто не назначал дату их следующей встречи. Решили, что в качестве символа солидарности каждая страна раз в месяц будет присылать в герцогство солдат-гвардейцев для охраны границ Великого Фенвика совместно с фенвикскими лучниками.

Две недели спустя Соединенные Штаты, Великобритания, Советский Союз и Канада согласились демонтировать ядерные арсеналы. Через месяц международная инспекция приступила к своей работе.

Если еще и нельзя было сказать, что мировое сообщество ступило на дорогу к миру, то, по крайней мере, по скоростной магистрали к самоуничтожению оно уже не неслось.

Князь Маунтджой почувствовал, что им пренебрегают. Он не привык к такому отношению. Он всегда имел твердое положение, всегда находился в центре событий. Князь происходил из благороднейшего рода, уступающего по значению лишь правящей династии. Его семья давала стране дипломатов и государственных деятелей.

Его предок, князь Роберт Маунтджой, оформлял договор с Британией в 1402 году, о чем князь не преминул сообщить министру иностранных дел Великобритании во время последнего визита того в Великий Фенвик.

Другой его предок, Дерек Маунтджой, остался в истории герцогства как посланник к императору Наполеону. Именно он сообщил императору, что дальнейшие военные действия в Европе поставят знамя с двуглавым орлом на сторону Англии.

В связи с последними событиями, в результате которых герцогство Великий Фенвик было занесено на страницы славы в истории человечества, князь Маунтджой хотел присутствовать на этих страницах хотя бы коротенькой строчкой.

К сожалению, дипломатия, которой надлежало находиться в руках человека, рожденного дипломатом, была передана необразованным простолюдинам, вроде этого Бентера или Талли Баскомба. Исчезла игра деликатного балансирования и тщательного взвешивания ситуации, особенного удовольствия от употребления точных слов, при помощи которых обещают все и не гарантируют ничего.

Притом князь понимал, что достигнуты прекрасные результаты, но его шокировала манера, в которой все это было проделано.

Чтобы сохранить лицо и не потерять своего места в истории, ему необходимо было совершить нечто, что доказало бы его истинную гениальность. И он уже знал, что сделать.

Князь Маунтджой сопровождал генерала Сниппетта и четырех полисменов к границе Великого Фенвика, где их должны были передать американскому консулу.

Маленькая процессия уже почти достигла цели путешествия, когда один из полисменов сказал:

— А эта Глориана — красотка.

— Что вы имеете в виду? — спросил князь Маунтджой.

— Миленькая штучка, — ответил полисмен.

— Что-то я вас не понимаю, — настаивал князь.

— Послушайте, папаша, в вашем возрасте вам этого и не понять. К тому же, у вас наверняка есть и жена, и детишки. Ваша Глориана просто сражает наповал. Медовая конфетка. Сексуальный «кадиллак», если вы вообще понимаете, о чем я говорю. Но однажды ей встретится какой-нибудь везучий сопляк и уговорит ее на золотое колечко. Поняли? И тогда адресом вашей маленькой герцогини станет Пятая авеню, Нью-Йорк, или Беверли-Хиллз, или и то и другое вместе.

Князь Маунтджой понял не все из того, что говорил полисмен, но сама идея его очень напугала. Богатый американец женится на герцогине, и конец независимому герцогству. В этот вечер князь решил пригласить к себе Бентера и доктора Кокнитца. Вместе они составили план действий по предотвращению подобной опасности.

«Пусть, — думал князь, идя на встречу с Глорианой, — пусть актеры на сцене получают аплодисменты. Но за сценой всегда есть манипулятор (которым князь считал себя), безупречно владеющий искусством управления государством».

От этих мыслей его самочувствие значительно улучшилось, и он гордо поднял седую голову.

Глориана сидела за столом в личных апартаментах и ела гранат. Она только что получила в подарок от госсекретаря Соединенных Штатов много гранатов, поэтому могла есть их сколько захочется. Что она и делала, судя по количеству косточек на серебряном блюде, стоявшем перед ней.

— Бобо, не бранись, — сказал Глориана. — Если их быстро не съесть, они испортятся. Кроме того, гранаты успокаивающе действуют на нервную систему. А после всех этих событий с приездами, отъездами, встречами и провожаниями мне нужна поддержка. Знаешь, Бобо, мне очень понравился тот господин из Саудовской Аравии! Он отказался мне поклониться! Он сказал, что, согласно их религии, если мужчина кланяется женщине, то он унижает себя.

— Напротив, поклон перед такой женщиной, как вы, ваша светлость, возвышает истинного мужчину, — ответил князь Маунтджой.

— Какой ты милый, Бобо! Присядь, поговори со мной.

Князь сел к столу и до того расслабился, что принял из рук Глорианы половинку граната и стал машинально вытаскивать и есть рубиновые зернышки. Покончив с гранатом, он очень изящно сложил косточки на серебряное блюдо, поправил монокль и сказал:

— Ваша светлость, я двадцать лет служил вашему отцу, и, надеюсь, Господь даст мне возможность столько же прослужить вам.

— Я тоже на это надеюсь, — осторожно сказала Глориана. Она знала, что если князь начинает говорить о своей преданности, то это неспроста.

— Моя семья служила правителям Великого Фенвика со дня основания герцогства.

— Да, мне это известно, — подтвердила Глориана.

— И у меня есть страстное желание, чтобы семья Маунтджой служила потомкам сэра Роджера и в будущем. Однако это желание может не исполниться.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Глориана. — Разве ты собираешься куда-то уехать?

— Нет, ваша светлость. Причина не во мне, а в вас.

— Не понимаю! — воскликнула герцогиня.

— Это очень деликатное дело, — отвечал князь Маунтджой. — Но, как самый старый из ваших советников, я позволю себе заговорить об этом. Скажу прямо: поскольку ваша светлость не замужем и не имеет семьи, то линия Фенвиков может прекратиться.

Глориана покраснела.

— Я вообще не думаю о браке, — сказала она. — Кроме того, я не знаю человека, за которого мне хотелось бы выйти замуж.

Глориана покривила душой. На самом деле она совершенно точно знала человека, кого хотела бы видеть своим мужем.

Князь Маунтджой устроился в кресле поуютнее, сложил кончики длинных белых пальцев и посмотрел на свою герцогиню с отеческой нежностью.

— Ваша светлость наверняка думает, что для брака необходима привязанность или даже страсть. Это так, но лишь для простых людей. Для тех же, кто держит в своих руках судьбы подчиненного им народа, политика гораздо важнее обычного романа. Брак правителей представляется образцом жертвы, которую нужно принести во имя политической необходимости. Брак необходим для успешного правления. При этом важно не только физическое здоровье мужчины, но и его способность создать такой политический союз, который послужит усилению страны.

— Ты говоришь так, словно собираешься выводить новую породу лошадей, — возмутилась Глориана.

— Ваша светлость простит неловкие слова старого слуги, который хочет всего лишь быть полезным вам и своей стране.

— Бобо, — сказала Глориана, все еще не оправившаяся от смущения, — я попробую взглянуть на твое предложение беспристрастно. Полагаю, что, начиная этот разговор, ты как следует подумал и уже решил, кого предложить мне в мужья.

— Я считаю своей обязанностью думать о делах подобного рода, — с достоинством ответил князь, — но в этих размышлениях я был не одинок. Я консультировался с другими вашими министрами.

— Ты имеешь в виду мистера Бентера?

— И его, и доктора Кокнитца.

— Кокнитца? Да у него в голове одни лишь птицы и бомбы!

— Верно. В этом заключены его профессиональные интересы. Но он умный и весьма наблюдательный человек. И Бентер, и Кокнитц согласились, что персона, которую я осмелился предложить, это наилучший вариант. С ним можно быть уверенным в безопасности герцогства Великий Фенвик и в успехе наших начинаний.

— Надеюсь, — осторожно сказала Глориана, — ты не собираешься предложить мне в мужья американского министра, потому что я ни в коем случае этого не сделаю. Я читала в женских журналах, что американские мужья очень жестоки к своим женам.

— Жестоки?

— Вот-вот. Они принимают все решения, не советуясь с женами. Они посылают женщин работать, вместо того чтобы самим зарабатывать побольше. Да они вообще не мужчины! Я выйду замуж только за настоящего мужчину, который даст мне почувствовать себя настоящей женщиной.

— Мистер Бентер, доктор Кокнитц и я уверены, что персона, предложенная мною, соответствует всем вашим требованиям, — самодовольно усмехаясь, сказал Маунтджой.

— И кто же эта персона?

— Талли Баскомб.

— Талли Баскомб? — повторила Глориана и почувствовала, как горячий румянец заливает ее лицо и шею.

— Да. И существует несколько причин, почему ваша светлость должна серьезно обдумать эту кандидатуру, несомненно, забывая при этом о его невоспитанности и простоватости, хотя подобные качества вызывают вполне естественное раздражение у тех, кто рожден аристократом.

— У Талли Баскомба вовсе нет таких качеств, которые бы меня раздражали, — почти зло огрызнулась Глориана.

— Меня это радует, — ответил князь, слегка удивившись ее горячности. — Он может быть вашим консортом, поскольку ведет свое происхождение от сэра Роджера Фенвика, основателя нашего государства. Позволю себе предположить, что у молодого человека могли быть некоторые претензии на трон. Баскомб пренебрег вашими инструкциями и выиграл войну у Соединенных Штатов, и это доказывает, что он не лишен амбиций. Но при заключении брака с вашей светлостью его амбиции автоматически удовлетворяются. Помимо этого, Баскомб весьма популярен в народе. И если бы сейчас объявили какие-нибудь выборы, он, несомненно, оказался бы победителем.

Вы как-то рассказывали, что у него нет твердых политических убеждений, что он не признает ни демократии, ни коммунизма, ни анархизма. Таким образом, партия, которую он мог бы организовать, несомненно, привела бы страну к гибели. Но, став соправителем герцогства Великий Фенвик, он будет изъят из сферы политики и станет совершенно безопасным.

— Я вовсе не уверена, что Талли Баскомб когда-нибудь станет совершенно безопасным, — улыбнулась герцогиня. — Ты хотел еще что-то добавить?

— У меня есть некоторые соображения, но ваша светлость уже упрекнули меня в том, что я якобы занимаюсь разведением лошадей, поэтому лучше мне помолчать, — ответил князь.

— Ох! — вздохнула Глориана. — О-ох!

И больше она ничего не произнесла, потому что ей захотелось о многом подумать.

С того момента, как брак с Талли стал государственным делом, он потерял для Глорианы часть своей привлекательности, хотя раньше герцогиня позволяла себе иногда помечтать об этом.

Сейчас она старалась представить себе их совместное существование, и эти размышления ее напугали. Вполне вероятно, что он не одобрит некоторые ее манеры или привычки. Она может показаться ему, человеку, объехавшему почти весь мир, скучным и неинтересным собеседником. К тому же, она даже не умеет готовить, а он умеет чинить обувь, завоевывать страны, корчевать деревья и делать стрелы. И неизвестно, нет ли у него где-нибудь во Франции или Швейцарии девушки, в которую он влюблен, или даже тайной жены.

Глориана почувствовала себя очень одинокой и несчастной. Посмотрев на князя Маунтджоя, она спросила голосом маленькой обиженной девочки:

— Бобо! А что, мне обязательно нужно выйти замуж за Талли?

Князь уверенно кивнул.

— Но, Бобо, как быть, если он не захочет на мне жениться? Вдруг он меня не любит? Или уже на ком-то женат? И, наконец, как мне получить от него предложение?

— А он и не должен делать вам предложения, — серьезно ответил князь. — По традиции Великого Фенвика предложение должно исходить от вас.

— От меня? — пришла в ужас герцогиня. — О нет! Я не смогу этого сделать! Нет, нет, ни за что не смогу!

— Вы должны, ваша светлость! Во имя вашего народа! Во имя вашей страны!

Князь медленно поднялся с кресла и вышел, оставив Глориану перед блюдом с гранатами, на которые ей даже не хотелось смотреть.

Герцогиня Глориана XII взяла велосипед и поехала по дороге, бегущей вдоль подножия горы, через лес к коттеджу Талли Баскомба.

Раньше ее очень возбуждало увеличение скорости по мере того, как дорога начинала спускаться в долину. Но сегодня ей хотелось, чтобы велосипед ехал помедленнее. Она пыталась заставить его двигаться черепашьим шагом, но он ее не слушался.

Потом Глориана подумала, что было бы хорошо наткнуться на какой-нибудь камень или корень, упасть и недели две-три полежать в постели. Но ничто не помешало велосипеду продолжить путь.

После разговора с князем Глориану беспокоило многое, но больше всего ее мучило то, что она не знала, как начать разговор с Талли. Она продумывала сотни вариантов от официального: «Мы приказываем вам, как верному подданному, жениться на нас!» до самого обычного: «Вы бы не хотели на мне жениться?» Но все варианты казались ей ужасными.

Еще труднее было решить, какую сделать прическу, чтобы произвести наиболее благоприятное впечатление. Оставить волосы распущенными по плечам, как она всегда и делала, или уложить их валиком на шее? Или лучше зачесать их наверх? В женских журналах предлагались различные прически, но ни одна из них не была предусмотрена именно для такого случая.

А что делать с лицом? Обычно Глориана не красилась, но ей показалось, что в такой день это сделать необходимо. Накрасив все, что только было возможно, герцогиня себе не понравилась и тут же принялась смывать краску. Румяна и губная помада поддались легко, но вот тушь для ресниц отчаянно сопротивлялась и нарисовала ей такие синяки под глазами, будто она провела бессонную ночь, что было недалеко от истины.

Тут же возникла проблема с туалетом. Ситчик, твидовый костюм или нарядное платье? С кем посоветоваться? В конце концов она остановила свой выбор на твидовой юбке и водолазке.

Когда Глориана наконец подъехала к коттеджу, она была так взволнована, что долго не могла слезть с велосипеда и подойти к двери. Сердце ее отчаянно колотилось, ей было трудно дышать. Но когда дверь отворил не Талли, а его отец, Пирс, волнение сразу улетучилось.

— Входите, ваша светлость, — сказал он глубоким, мягким голосом. — Мы не видели вас со времени конференции «Двадцатки малюток». Вас, наверное, очень утомили все эти события?

— Немножко, — призналась Глориана.

— Не позволяйте им все взваливать на ваши плечи, — посоветовал Пирс. — Присаживайтесь. Я налью вам стаканчик «Пино».

Он взял с полки бутылку и два бокала, налил в каждый немного вина и подал один из них герцогине.

Глориана разглядывала свой бокал, а Пирс смотрел на нее тем прямым пронзительным взглядом, который унаследовал от него Талли.

— Ваша светлость, почему бы вам не рассказать мне, что вы задумали и почему приехали к нам? — сказал Пирс. — Расскажите и покончим с этим делом.

— Ну… Я думала увидеться с Талли, — ответила Глориана.

— Талли в лесу, но, думаю, минут через двадцать он вернется.

— Мне нужно кое-что ему сказать.

— Мне лучше уйти, когда Талли вернется?

— Нет, нет! Это касается и вас.

— Да?

Наступило молчание.

— Мистер Баскомб, — неожиданно сказала Глориана, — как мой папа сделал предложение моей маме?

— Ну, я там не был, но это не важно, потому что я много об этом слышал. Случилось это в день ежегодного соревнования по стрельбе из лука, в котором участвовала и ваша мама. Она так успешно выступила, что в финале должна была сразиться с вашим отцом. Конечно, ваш отец и прежде встречался с вашей мамой, потому что в Великом Фенвике все знают друг друга, но он не был ей представлен. Так вот, ваш отец был совершенно уверен в победе. Его стрела попала точно в центр мишени. Однако стрела, посланная вашей мамой, расщепила стрелу вашего папы, и, в соответствии с условиями соревнований, ваша мама получила приз — серебряную стрелу. Когда она получила свой приз, ваш папа встал с трона, подошел к вашей маме, поднял ее над собой и закричал во весь голос: «Глориана выиграла один приз, а я получил два! Я хочу объявить всем вам, что женюсь на ней!» Вот так это и было.

— Думаю, мне не удастся поднять Талли, — словно про себя пробормотала Глориана.

Если Пирс это и услышал, то виду он не подал, но по его глазам было ясно, что он все понимает.

— Мистер Баскомб, пожалуйста, не сочтите меня бестактной, но расскажите, а как вы сами делали предложение миссис Баскомб?

— Сказать по правде, это не я, а она сделала мне предложение, — с улыбкой ответил Пирс.

— А как, как именно она это сделала? — быстро спросила Глориана.

— Всех деталей мне сейчас не вспомнить. Я тогда как раз писал свою первую книгу. Я, конечно, уже любил миссис Баскомб, но еще не осознавал этого. Именно в это время у меня возникли трудности с малиновками, я не знал точно, как долго они насиживают яйца. А у меня есть такая привычка — если в процессе написания книги возникают трудности, надо пройтись по лесу, и проблемы разрешатся сами собой. Вот я и решил пройтись, зайти к отцу Элизабет и поболтать с ним. Мы с ним поговорили о каких-то пустяках, а потом он сказал: «Кстати, Пирс, недавно моя дочка спросила, не возражаю ли я против того, чтобы стать твоим тестем. Я выразил полное согласие, полагая, что это совпадает и с твоими желаниями». Я не сразу сообразил, о чем это он говорит, и бедняге пришлось дважды повторить эту фразу, прежде чем я ухватил ее смысл. Тогда я обрадовался, в самом деле… Так обрадовался, что поцеловал его и пожал руку его дочке…

Пирс так расхохотался, что у него даже покатились слезы. А когда он принялся вытирать глаза, в дом вошел Талли.

Талли отворил дверь плечом, увидел Глориану и слегка смутился.

— Заходи-ка, сынок, — сказал Пирс. — Вот Глориана пришла с тобой повидаться.

— О! — произнес Талли и встал у камина, облокотившись о каминную полку.

Глориана была в полной растерянности. Она не знала, как начать, что сказать, как объяснить причину своего визита. Ей хотелось выбежать из комнаты, и она была близка к тому, чтобы совершить этот поступок.

И тогда Талли мягко сказал:

— Если вы, ваша светлость, нуждаетесь в моих услугах, то, что бы это ни было, я готов вам служить. Только прикажите.

— Мне нужно обсудить с вами одно важное дело, которое вроде бы и государственное, но в то же время и личное, хотя все же оно скорее личное, чем государственное.

— В любом случае, — сказал Талли, — я употреблю все свои силы, чтобы вам помочь.

— Тут дело не в помощи, а в наших… совместных действиях…

— Совместных действиях?

— Да. Ну не точно так, а… — Она умоляюще посмотрела на Баскомба-старшего. — Мистер Баскомб, скажите же, скажите…

Пирс перевел взгляд с Глорианы на сына.

— Глориана хотела бы, чтобы я стал ее свекром. Вот так! Верно?

— Да, — прошептала Глориана.

— Кем-кем? — переспросил Талли.

— Ее свекром.

— Свекор! Но ты же мой отец!

— Точно. А ты — мой единственный сын.

Секунду Талли смотрел то на отца, то на герцогиню, то на отца, то на герцогиню, потом подошел к Глориане, взял ее за руки и поднял с кресла.

— Мой отец принимает ваше предложение с гордостью, а я — с благоговением.

Свадьба стала самым главным общественным событием года. К ней было привлечено внимание всего мира. Президент Соединенных Штатов, пренебрегая традициями, объявил о том, что лично будет присутствовать на свадьбе. Тут же премьер-министр Советского Союза сказал, что ничто не остановит его от лицезрения заключения этого союза.

Заявление было с радостью воспринято всеми западными странами и интерпретировалось как обещание более терпимого отношения к религии в Советском Союзе.

Премьер-министр Великобритании информировал палату общин, что ее величество королева также выразила намерение присутствовать на церемонии. В свою очередь, все двадцать «малюток» решили, что в Великом Фенвике их будут представлять не послы, а главы государств.

То, что на церемонии венчания будет присутствовать такое количество самых значительных персон со всего мира, очень взволновало Талли. Ведь в замке все еще хранилась квадиум-бомба.

— Если с бомбой что-нибудь случится, — озабоченно сказал Талли, — все страны мира лишатся своих лидеров.

— Это лучшая гарантия того, что с бомбой ничего не произойдет, — успокоила его Глориана.

В связи с трудностью размещения такого количества гостей было принято решение, что на церемонии будут присутствовать только главы государств. Однако президент Соединенных Штатов никогда и никуда не отправлялся без сопровождения секретных служб. Тогда было достигнуто соглашение о том, что секретные агенты, сопровождающие президента, будут одеты в такие же кольчуги, что и лучники Великого Фенвика, но в ножнах вместо мечей у них будут находиться пистолеты.

Охрану премьер-министра Советского Союза тоже одели в кольчуги, а охрана королевы Великобритании переоделась еще в Лондоне.

Венчание происходило в маленькой часовне, соединенной с главным залом замка. В часовне находились только главные герои церемонии. Однако гости могли видеть все, что там происходит, поскольку пол часовни был выше уровня пола главного зала на шесть ступеней каменной лестницы.

Обряд венчания начался вечером, как раз в то время, когда солнце стало опускаться за горы, образующие западную границу герцогства. По традиции Глориана и Талли были облачены в одежды четырнадцатого века. На герцогине была шляпа с небольшими полями. Накинутая на шляпу вуаль из тончайших кружев легкими волнами спускалась до пола и переходила в шлейф. Поверх платья из шелка цвета слоновой кости, затканного серебряными двуглавыми орлами, был накинут лазоревый плащ, скрепленный на груди тяжелыми золотыми цепочками.

Наряд Талли состоял из мягкого бархатного берета, парчовой куртки, плаща с затейливо расшитой каймой, коротких шелковых штанов и остроносых башмаков.

Когда князь Маунтджой торжественно ввел невесту в главный зал, мужской хор на галерее запел старинный гимн, а с другой галереи ему вторил хор мальчиков.

За Глорианой, шедшей медленным плавным шагом, следовали два пажа в белых шелковых костюмах. Они несли длинный шлейф невесты. За пажами торжественно выступали шесть дам в туалетах из желтого бархата.

Движение процессии было рассчитано так точно, что когда Глориана оказалась около алтаря, она попала в золото лучей заходящего солнца, именно в эту минуту осветившего невесту через узкое окно часовни.

Талли подошел к невесте, и они оба опустились на колени перед алтарем. Все голоса в зале умолкли, и наступила торжественная тишина.

Позже некоторые утверждали, что это был самый волнующий момент. Другие же говорили, что более сильное впечатление на них произвело нежное, но твердое «да» Глорианы, ее обещание любить мужа и заботиться о нем и обет Талли повиноваться, что деликатно подчеркивало разницу между правителем государства и консортом.

Когда жених и невеста получили благословение, зал взорвался приветственными криками. Князь Маунтджой первым поцеловал руку герцогини. Он сиял, это был его триумф! Он устроил этот союз!

Прежде чем новобрачные отправились в свадебное путешествие по столицам мира, доктор Кокнитц заручился разрешением герцогини на посещение подземелья, где хранилась квадиум-бомба. Но с одним ограничением. Он должен был спуститься в подземелье один.

Вернувшись к себе в комнату, доктор Кокнитц обратился к канарейке:

— Дикки, хочу тебе сказать, что эта маленькая страна образовалась в результате движения земной коры.

Канарейка чирикнула, и доктор Кокнитц в очередной раз убедился в высоком интеллекте своей птички.

— Да, Дикки, — продолжал доктор, — миллиарды лет назад сдвиги земной коры образовали эти высокие горы. Но если это случилось однажды, то может произойти и еще раз. Кроме того, на здешние горы могут повлиять аналогичные процессы в другом месте земного шара. Дикки, ты понимаешь, чем это грозит? Квадиум-бомба может взорваться. И тогда все наши попытки спасти этот мир от гибели окажутся бесполезными.

И доктор Кокнитц, оставив канарейку, отправился по винтовой лестнице, ведущей в подземелье, где лежала квадиум-бомба. Охрана, получившая приказ пропускать доктора Кокнитца (но только его одного!) отворила перед ним тяжелую дверь. Дверь скрипела и рычала.

На массивной каменной тумбе стоял свинцовый ящичек, покоящийся на толстой подушке из соломы. Доктор Кокнитц дождался, пока за ним захлопнется дверь, и только тогда подошел к бомбе. Фонарь, который дали ему охранники, он поставил на пол возле ног. Затем доктор протер очки. Руки его заметно дрожали.

Доктор Кокнитц вынул из ящика бомбу.

Может быть, потому, что он забыл, сколько она весит, может быть, потому, что фонарь давал слишком мало света и доктор не рассчитал расстояния до бомбы, а может быть, потому, что он слишком нервничал, но бомба выскользнула из рук доктора Кокнитца, мгновение покачалась на соломенной подстилке, а затем, пока доктор, парализованный ужасом, смотрел на нее, со стуком упала на каменный пол.

Ничего не случилось.

Изумленный Кокнитц осторожно подошел к бомбе, все еще с опаской поднял ее и вытащил из кармана перочинный ножичек. Через минуту передняя панель бомбы была открыта, и доктор заглянул внутрь.

— Так, — сказал он изумленно. — Сломалась! Заколка миссис Рейнер, которую я позаимствовал для того, чтобы сделать пружинку, была плохого качества, и потому мы спасены. Как жаль, что ни миссис Рейнер и ни одна живая душа на свете об этом не узнают!

Он установил панель на старое место, поднял фонарь и вышел из подземелья.

Когда он проходил мимо охранников, один из них спросил:

— Доктор, как там бомба? В хорошем состоянии?

— Она в замечательном состоянии, — заверил охранника доктор Кокнитц. — Она стала еще лучше, чем была.