Когда мы не можем разобраться в сущности того или иного явления, полезно изучить обстоятельства его возникновения. Таков один из принципов исторического материализма — учения, в последние годы изрядно осмеянного, но вне зависимости от текущего отношения к нему дающего полезную и оправдывающую себя методику.

Так каковы же были обстоятельства возникновения Руси?

Давайте смотреть.

Самое сложное для нас сегодняшних — совмещение нашей и древней географии.

Ибо люди тогда мыслили куда менее формализованно, нежели мы. Например, под горами могли подразумеваться и настоящие горы, и какие-нибудь всхолмления в ровной степи — по контрасту. Остатки этого мышления в нашем языке мы видим, например, в сохранении понятий Воробьёвы или, скажем, Жигулёвские горы. Под пустыней понимались не только Кара-Кум с самумом и такыром, а и девственные леса, где не встретишь человека. Тоже примеры сохранились — Оптина пустынь и много подобных. Под морем люди подчас подразумевали озеро, а под островом — и кусок суши, образованный двумя рукавами реки, и настоящий большой морской остров. И даже полуостров, дальнего конца которого не знают просвещённые мореплаватели — как Скандинавия, например, которая долго звалась «островом Скандза»…

И ещё одно обстоятельство мешает нам правильно понимать своих предшественников на этой планете.

Мы — люди карты. Причём карты — ориентированной по сторонам света. Север для нас — там, где белые медведи трутся о земную ось. Запад — там, где высятся Кёльна давно уже не дымные громады, и прочая просвещённая Европа. Восток — это Сибирь, под которой загадочно, но грозно размножаются китайцы. Юг — это… юг.

Но и в географии мы часто оперируем понятиями, унаследованными от предков. Вот, например, «Восток — дело тонкое». Это про Восток мусульманский. Хотя объективно этот Восток для нас — на юге и даже на Западе. Например, в Алжире или Тунисе. А уж когда Франция окончательно омусульманится — так и вообще… И в это понятие востока Китай не входит, хотя лежит куда восточнее Туркестана, природу которого столь исчерпывающе охарактеризовал товарищ Сухов.

А Чукотка для нас — всё равно Север. Хотя является крайним восточным регионом страны. А Африка — Юг. И Индия — Юг.

Это сохранилось с тех пор, когда Восток, Север, Запад и Юг означали не стороны, а — СТРАНЫ света. Когда каждому направлению соответствовала не точка на компасе, а определённый набор стран, которые только там и находились. Даже если следовать к ним надо было в противоположном относительно наименования стороны света направлении. Как и сегодня, вылетая из Шереметьева на запад, попадаешь в восточный мир Марокко.

Словом, чтобы понимать контекст действий тогдашних людей, необходимо немножко подзабыть уроки географии в школе. Нужно всё время вспоминать эту вот относительность направлений, сохраняющуюся и в нашем мировосприятии, чтобы понимать представления наших предков.

Вот, например, как перемещается по миру норвежский король Эйрик Кровавая Секира:

А для чего, собственно, нужны были тогда реки-дороги? Нет, не вообще, а конкретно — в привязке к тогдашним реалиям?

Вот есть у нас дорога. Перемещаться по ней — дело затратное. Топливо, еда, ночлег, амортизация средства передвижения, откуп от дорожных стражей. То, что деревянная лодка бензина не требует, ничего не меняет: она всё равно требует обслуживания, а значит — и затрат.

Далее. Перемещаться по дороге — дело рискованное. Сейчас, правда, меньше, чем раньше, но каждый из нас легко вспомнит ситуацию 90-х годов, когда на ночь водители с машинами сбивались к посту ГАИ. А кто этого не делал, имел широкие шансы в том раскаяться.

А что уж делалось на дорогах общего пользования в далёкие времена предгосударственного вызревания Руси — и представить сложно. Без хорошей вооружённой ватаги и дёргаться в путь не думай.

Наконец, дорога отнимает время. Ты сидишь в транспортном средстве и, в общем-то, ничего не делаешь — в смысле общественно-полезного труда. Не производишь товар, не рассчитываешь векторы Уиттекера, не добываешь полезное ископаемое. В лучшем случае, с твоею помощью из пункта А в пункт Б перемещается нужный тем или иным гражданам груз. Но и в этом случае ты — затратная статья в бюджете. Накладной расход.

Следовательно, единственной разумной целью для твоего перемещения по дороге, что сейчас, что тогда, является лишь получение материального содержания дельты в формуле «деньги — товар — деньги». Иначе говоря, продажа в другом месте товара за такую сумму, которая поможет тебе окупить расходы на дорогу. Ну и — раз уж ты работал не только для того, чтобы согреться, — хоть немножко обрасти жирком благосостояния.

Конечно, я не беру ситуации, когда ты путешествуешь в отпуск или отправляешься в погоню за экзотическими впечатлениями. Это не экономический аспект вопроса. Да и не был он актуален в ту эпоху, которую мы рассматриваем.

Ареал словен

Значит, цель — заработок.

Но вот тут и начинаются проблемы.

Возьмём опору тогдашнего экономического устройства — крестьянское родовое хозяйство. Вот как оно выглядело у, скажем, — чтобы не удаляться от места действия нашей истории — словен новгородских. Новгорода, правда, нет ещё и нескоро будет, — но словене есть, пришли на северо-западный кусок будущей Руси в VIII примерно веке.

Эти замечательные люди в то время занимали пространство вокруг озера Ильмень, по Волхову до Ладоги и бассейны рек Ловать, Мета и верхнего течения Луги. Основным типом поселений были селища, что стояли вдоль берегов рек и озёр, при впадении ручьев и оврагов, близ мест, удобных для занятий подсечным земледелием.

Их традиционные захоронения — круглые сопки — располагаются на карте в образе повешенной на стену головы лося. С рогами.

Уныло опущенный пос — длинный набор поселений вдоль Ловати, правый рог — вдоль Луги, левый — вдоль Меты и далее на восток к верховьям Мологи:

Основным районом распространения сопок является бассейн оз. Ильмень. Более 70 % могильников, в которых имеются такие насыпи, расположено в этом бассейне. /248/

При этом —

— старое мнение, что сопки в основном сосредоточены на берегах крупных рек, т. е. на торговых путях, связывавших север Европы с арабским Востоком и Византией, не соответствует действительности. Абсолютное большинство сопок находится на мелких речках, не пригодных для древнего судоходства. /412/

Отмстим это крайне важное обстоятельство. Словене — не только не «рекоходды», но и даже стараются забраться куда поглубже — туда, где до них не доберётся чужак на корабле. Интересно, правда? Словно бы и не хозяева они на собственной земле…

При этом, убеждены археологи, их захоронения носят такой характер, что —

— могли принадлежать только большой патриархальной семье— крупному брачно-родственному коллективу, ведшему в сложных условиях лесной зоны Восточной Европы (освоение новых земель, очистка от леса пахотных участков и т. п.) общее хозяйство… В северной полосе Восточной Европы распад таких коллективов был задержан условиями жизни, связанными с переселениями, необходимостью осваивать лес под пашню и т. п. /51/

Какова экономика — если уж мы говорим о торговле — этой семьи?

База се — земля и сё обработка. Рентабельность — крайне низкая: ещё только в X веке словене перейдут от подсечного земледелия к пахотному, а пока что занимались тем, что валили и жгли лес на своих семейных участках и в удобренную золою землю сеяли зерно.

Это означает производительность крестьянского труда на уровне, по разным данным, не более 6–8 центнеров ржи с гектара.

Соответствующий и быт:

Кроме керамики в раскопах найдены глиняные льячки, глиняные пряслица, бронзовые спиральки, часть удил, стеклянные бусы, трапециевидные привески.

В общем, видно, что немного мог предложить обычный смерд для городского рынка. Как и тот — неплатёжеспособному смерду. То есть в условиях господствующего натурального хозяйства обмениваться практически нечем.

Это как в Афганистане далёком, в будущем XX веке: один на рынок с рисом пришёл, лично выращенным, и другой с тем же. Или с арбузом. Или с горшком глиняным, одинаковым с лица с тем, что сосед притащил. Ни продать, ни купить. Максимум — обменять баш на баш… — но ради чего?

И пока не брызнет рядом сизым дымом бээмпэшка и не соскочат с неё торопящиеся шурави, не выкупят у ходившего в Пакистан дуканщика, уважаемого Джалаледдин-сафари, магнитолы японские, не посорят местными купюрами-афошками, — нет денег на рынке, нет ему развития. Все при своих останутся. А вот хотя бы арбуз купит офицер за сто афгани — уже прибыль. Уже Ахмад довольный стоит, важно на Хафизулло смотрит, который свой арбуз обратно понесёт…

Так нужна ли река этому простому смерду из большой патриархальной семьи в качестве дороги? Нет, конечно, ибо нечего ему везти на продажу. А нужен ли он какому торговцу, чтобы отвезти к нему товар? Тоже нет, ибо нет денег у этого смерда. Нет у него и товара, которым он мог бы заплатить за привезённое…

Нет?

Не совсем. Это, скажем, топор смерду не нужен — либо в его веси, либо в соседней кузнец живёт, он выкует. Иное дело — предметы роскоши. Человек есть человек — положено ему выделяться из общества себе подобных. А чем можно выделиться? Правильно, именьицем богатым. А что есть богатство? Это одежда, вышивкой украшенная, из холста доброго, а то и чего потоньше. Это обувь кожаная. Посуда разрисованная. Пояс с набором, да добрые ножны для ножа, не менее доброго. Не каждый день наденешь, ан другое главное: лучше ты выглядишь, нежели соседушка дорогой.

Опять же и женщины. Особенно, когда уж замуж невтерпёж. Красота красотою — что бы ни понималось под нею в каждую отдельную эпоху, — а дополнительно прихорошиться тоже не повредит. Да так, чтобы родители потенциального жениха видели: не золушку в дом берем, не оборвашку какую. Чтобы всё порядком было: височные кольца, стеклянные бусы, звезда во лбу, месяц под косою. Род, значит, у неё справный, позволяет себе девок своих в изобильстве держать.

Вот и находят археологи в той же Ладоге большие количества стеклянных «глазок» для бус. Причём из разных мест, подчас едва ли не из Эфиопии. Есть тут и своё стеклодельное производство. Которое, впрочем, опять же «глазки» делает.

А ещё три мастерские. Самая молодая — кожевенная. Ниже — кузнечно-ювелирная. А между ними — стеклодельная, где по арабской низкотемпературной технологии с 780-х годов варились бусы. Их сейчас в ладожской земле не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч. /496/

Насчёт сотен тысяч «глазок» — не преувеличение:

В 1114 году Нестор запишет: «…Поведали мне ладожане, как тут случается. Когда бывает туча велика, находят дети наши глазки стеклянные — и малые, и великие, проверченные. А другие подле Волхова берут, которые выплёскивает вода. От них же взял более ста, и все разные…»

А что такое «глазки»? Не только украшение. Это ещё, по сути — и первые русские деньги. Судя по археологии, именно за них —

— ладожане скупали пушнину.

Вот! Вот и появился тот товар, который был в состоянии наполнить содержанием обменные операции. Меха — это да! Это — спрос. Большой, лютый спрос. Прежде всего, как ни странно, в жарких далёких южных странах. Ну и в европейских — тоже.

А потому вот она, искомая товарная позиция!

Экономика Ладоги во многом строилась на торговых операциях и сборе даней с окрестного финноязычного населения. Отношения⁷ с этим населением стимулировали развитие в Ладоге бронзолитейного, стеклодельного, косторезного, деревообрабатывающего и судостроительного ремёсел. Здесь скапливалась пушнина, полученная с окрестных земель в обмен, например, на украшения (застежки, бусы, гребни), оружие, ткани, посуду и некоторую бытовую утварь (топоры). /179/

Впрочем, украсить дочу бусами — дело важное, бесспорно. Но ещё важнее — украсить себя тем, что даёт и бусы, и прочие мелкие и крупные блага. То есть деньгами.

На территории Ладоги и тяготеющих к ней поселений и урочищ (Ладожская крепость и поселение, Новые Дубовики) не менее чем в восьми документированных случаях обнаружены в кладах и отдельно арабские монеты, чеканенные в 699/700—786 гг. Эти находки — одни из древнейших среди до сих пор встреченных в Восточной Европе и с поправками на время их распространения и всякого рода случайности свидетельствуют о начале международной «серебряной» торговли, достигшей нижнего Поволховья примерно в 760-е годы.

Ещё одно ключевое слово прозвучало: серебро. По факту — серебро восточное. Арабское. И в этом случае обменные операции, для которых необходимы торговые пути, обретают содержание. Меха обмениваются на серебро и обратно:

Приобретённый таким образом мех, очевидно, продавали купцам уже на дирхемы. Этот вариант обменно-денежного оборота (впрочем, видимо, не единственный) подтверждает существование в Ладоге не только транзитных дорожных станций и гостевых домов для купцов, но и собственного торжища.

Вот мы и нашли ответ на вопрос, для чего использовались реки в качестве путей. Конечно же, не для того, чтобы один смерд мог по весне отвезти другому горсть сбереженного за зиму проса. А прежде всего нужны они были для транзита добытой в лесах прибавочной стоимости к местам, где она могла превратиться в общепризнанный эквивалент товарной ценности.

Но тут есть одно «но». Как мы помним, количество серебра на Ладоге, в Поволховьс, вообще на северо-востоке будущей Руси несопоставимо с тем, что с Востока угодило прямо в Скандинавию. Прежде всего — на Готланд. По подсчётам замечательного знатока этой темы Г. С. Лебедева, —

— суммарное количество кладов эпохи викингов в Скандинавских странах (известное сейчас) приближается к 1000 находок; примерно половина из них приходится на долю о. Готланд, вдвое меньше — на остальной территории Швеции… /245/

Всего, констатирует Лебедев, кладов арабского серебра почти вдвое больше, нежели западноевропейского: 632 против 352.

При этом связь этого арабского серебра с восточноевропейским транзитом очевидна:

Самые ранние клады Готланда, появляющиеся в первый период обращения дирхема (770–833 гг., по Янину — Фасмеру), невелики по размеру, состоят из арабского серебра с небольшой примесью сасанидской монеты. Во второй половине IX в. (особенно после 860-х годов) количество и размер кладов резко увеличивается, появляются сокровища, насчитывающие свыше тысячи монет… увеличение «серебряного потока», несомненно, связано с развитием отношений между скандинавами и восточноевропейскими народами. На рубеже IX–X вв. в кладах вместе с арабским серебром появляются характерные восточноевропейские вещи (гривны глазовского типа), известные от Прикамья до Финляндии.

Дальнейший подсчёт по количеству монет (более 160 тысяч), из которых 56 тысяч — арабского происхождения, причём каждая из них в три раза тяжелее западноевропейского динария, приводит нас к выводу, что на долю арабского серебра приходится 180 тысяч весовых частей против 160 тысяч западного. Думаю, можно быть достаточно великодушными, чтобы приравнять эти доли друг к другу.

По подсчётам Г. С. Лебедева, —

Общее количество поступившего в обращение на протяжении эпохи викингов серебра можно определить примерно в 7 млн марок.

Тогда, с учётом серебряного лома (что сопоставимо по весу с монетным серебром), вес привезённого через Русь восточного богатства составит 3,5–3,8 млн марок серебра. При весе марки около 205 грамм выходит, что всего через будущую русскую и русскую территории прошло транзитом 720–780 тонн серебра.

Ничего сопоставимого по весу и количеству на Руси при этом не найдено. Серебряная река оставляла в ней лишь жалкие свои капельки.

Таким образом, мы находим ещё одно подтверждение данным, что основная экономическая роль Руси — служить зоной транзита при перемещении арабского серебра в Скандинавию, причём бенефициариями такого рода хозяйственных взаимоотношений были именно скандинавы.

ИТАК:

Целью эксплуатации рек, если не принимать во внимание не имеющий принципиального экономического значения местный трафик, был транзит товаров между Северной Европой и Востоком. Благодаря этому по рекам будущей Руси был перевезён огромный объём товаров и денег. В этом — важнейшая экономическая роль пространства, на котором позднее сформировалась Русь.

Всё это, понятное дело, хорошо — съездить куда-то за денежкой и привезти её домой. Понятны и механизмы исполнения: прибился к ватажке купцов с каким-нибудь ценным за морем товаром на руках, просквозил по Восточному пути на юг, выручил за свой товар деньги, доставил их в свой дом. В какой-нибудь Страндбигден, где на них можно соорудить хороший кораблик и заняться выгодным дельцем по добыче и продаже рыбы.

А что можно продать, чтобы выручить эти самые деньги? Чем таким особенным владели скандинавы, чтобы их товаром заинтересовались обладатели сказочных богатств Востока?

Рыба, которой богата Скандинавия? Ой, вряд ли. Судя по материалам раскопок в Москве, ещё в XVI веке в Москва-реке люди отлавливали белух по 5 метров длиною. Это такая рыба семейства осетровых, которая ныне включена в Красную книгу. А тогда в Москве-реке плавала! Сам об этом в своё время заметку писал. А в Волге, экстраполированно рассуждая, эта и подобная ей добыча вообще должна была друг у друга по головам ходить!

Отпадает рыба. Да и не довезти её свежей, даже если бы существовал вариант с этим товаром.

По той же причине отпадает и мясо. И прочие сельхозпродукты.

Что ещё имели скандинавы? Корабли. И… Пожалуй, всё. Ну, во всяком случае, из такого, что годилось бы для экспорта.

Драться они ещё умели. Это да. Но драку арабы не заказывали. Разве что гораздо позже, когда по примеру византийцев и русских стали нанимать варягов. Но и эта практика была не слишком распространённой.

Тем не менее мы знаем, что скандинавы привозили домой арабское серебро. А значит, что-то такое ценное арабам продавали. Что же?

Благодаря тем же арабским и — шире — восточным свидетельствам мы знаем — что.

Ибн-Мискавейх:

Время — самая неудобная философская категория для историков. Как ни парадоксально это звучит.

Читая исторические исследования, не можешь отделаться от мысли, что иной раз для авторов время и не нужно. Нет, не так. Оно для них — вроде елки под Новый год. Нечто вертикальное с ветками, на которых надо правильно разместить игрушки. И отбиться от более слабо владеющих темой коллег, считающих, что того зайку надо повесить повыше, а вон тот шарик — пониже.

Нет, смену культур такие авторы отмечают. Развитие их материальной базы — тоже. Но всё — в некоем физически чистом времени. Оторванном от событий. Это — древнее, это — моложе. Это было раньше, это было позже.

И всё.

Хорошая, простая линеечка.

С нею у историков только одна трудность: правильно разместить находку, событие или культуру на временной шкале.

А между тем время — это не линеечка. Это — всегда ситуация. В которой участвуют несколько событий, каждое из которых находится на отдельном месте в своём собственном времени.

Однажды был у меня на эту тему разговор с одним из интересных русских астрофизиков. Формулы и теоретические выкладки приводить не буду — хотя на самом деле поразительно, насколько современный математический аппарат пригоден и для моделирования исторических процессов! Но смысл воззрений этого учёного на время сводился примерно к тому, что оно — не линейка и не шкала для отмеривания лет. Оно не лифт и не прямая между прошлым и будущим. Время — это пространство событий. Оно — перекрёсток явлений. Вот въехали на него несколько машин, столкнулись. ГАИ приехала, разобрались, оформила протокол. Но растаскивать ничего не стали, просто заровняли, сверху вновь дороги положили. И — вновь авария, вновь заровняли, вновь проложили, вновь авария…

Время — это поднимающаяся гора встретившихся в одном пространстве событий. Если их нет, нет и времени.

А событие, в свою очередь, — единая масса-энергия. Чем больше событий, тем больше — время. Массивнее. Или объёмнее — непонятно пока, что у нас с плотностью времени. В первом приближении представляется, что она — неоднородна. Но до полной ясности надо ещё считать.

Примечание про время

Возьмём, скажем, вакуум. Чистый, абстрактный, так сказать. Нет массы, нет энергии. Нет и времени. Потому что нет событий в вакууме.

В дальнем межгалактическом космосе, где вакуум менее абстрактен, ибо присутствуют излучения, энергии, частицы, — событий мало. И все они — на уровне элементарных частиц. И время там потому — элементарное. Осцилляция нейтрино для него — событие. Только и масса времени этого события столь же мала, как масса нейтрино — которая в сто тысяч раз меньше массы электрона. Пару-тройку электрон-вольт «весит» нейтрино в пространстве — ну, и что-то аналогичное во времени.

А вот на Солнце событий происходит очень много. Очень много, с очень многими нулями после единицы. Соответственно, и время там большое, массивное. Хватает его, чтобы и с планетами поделиться. И с Землёю, в том числе. А уже на Земле оно растекается по её событиям.

Но это только в первом приближении. Для видимой материи-энергии. Ибо есть ещё «тёмная» материя и «тёмная» энергия, и их, на минуточку, — 75 процентов всей массы-энергии Вселенной. Пустота космоса пронзается не ощутимыми для нас полями и частицами неизвестно чего, и что там происходит с событиями — вообще неизвестно. Не исключено, что эти «тёмные» масса-энергия и есть потенциальное время, ещё не реализованное через события в видимой Вселенной.

Дальше в разговоре с физиком шло уже не очень нужное в данной книге углубление в тему — с разрядами времени, например, когда происходят события с разными массами. Как они взаимодействуют, как всё это модерирует массу времени, — это я оставляю. Там уже такие дебри, где уравнение Шредингера — всего лишь кустик на опушке дремучей тайги, в которую соваться можно только с Григорием Перельманом наперевес.

Для нас важно из всего этого одно: и в истории время не абстрактно и не линейно. И в истории оно — масса событий, наехавших друг на друга на одном перекрёстке. И потому все шкалы тут — относительны. Зато сцепления событий — абсолютны. В отличие от нейтрино, массы их достаточно велики, чтобы для фиксирования их осцилляций не нужен был детектор, заполненный 50 тысячами тонн специально очищенной воды.

_____

Так вот, чтобы разобраться во всем этом самим, не ожидая подчас лукавой помощи со стороны летописцев и историков, я и хочу проанализировать обстоятельства времени. Времени — как массы событий в их сцеплении.

В частности, поэтому, в отличие от традиционной истории, мы не будем в качестве первого события русской истории считать так называемое «призвание Рюрика». Ибо даже если был тот призыв, — либо же Рюрик сам возложил на себя «миротворческие» функции, подобно американцам во время межплеменной войны в Югославии или Ливии, — масса этого события достаточно мала, чтобы с него начинать. В конце концов, мы даже не знаем, существовал ли этот Рюрик на деле!

Итак, что же это за события, если взять их по всей массе времени?

Как мы уже знаем, первые фигуранты именно русской истории появляются в нашем будущем пространстве в 500-е годы. То есть как раз в ту эпоху, на пороге которой мы остановили повествование предыдущей книги. Отсюда и оттолкнёмся.

В 500-е годы, в конце, некие кривичи достигают Чудского озера и реки Великой. Там появляются первые «длинные курганы», подавляющим большинством учёных относимые к их культуре.

Каким путём шли эти люди, и что их гнало на север дикий, где ещё Волхов тёк из Ладоги в Ильмень, а не наоборот, как сегодня, — до сих пор не очень ясно. О начальных кривичах мы знаем немного. Примерно вот что.

Примечание про кривичей

Кривичи — народ-загадка. Даже две сразу.

Первая — так и нет единого мнения по поводу того, кто они культурно — славяне, финны или баллы.

Вторая — так и непонятно, откуда они вышли. Дело в том, что когда кривичи в конце VII века вслед за схлынувшей в Балтику водой Ладоги пришли к этому озеру и построили здесь крепость, ныне часто именуемую Любшанской, — то оная крепость оказалась похожей на дунайские образцы. Точнее, на тамошние укреплённые пункты провинциально-римского характера. Значит, тот, кто строил, соприкасался с Империей. То есть — происходил с лимеса, границы с Римской империей. В широком смысле лимеса, конечно, ибо провинциально-римская культура продвинулась довольно широко.

И в то же время во всей оставшейся от кривичей археологии нет ни одного следа римского или византийского влияния.

Но по порядку.

Археология утверждает, что период освоения народом, представленным археологической культурой длинных курганов, Псковского региона относится к VI–VIII векам. Иными словами, славяне пражско-корчакской культуры ещё только образовались, и только начали свою экспансию, — а в бассейне реки Великой, озера Псковского и в верховьях Ловати уже появляются древнейшие кривичи.

Впоследствии территорией этого народа уже была огромная область — верховья Волги, Днепра и Западной Двины, южная часть Валдая, часть бассейна Волхова и часть бассейна Немана. По нынешней географии это вся северо-восточная Белоруссия, Псковская, Смоленская, часть Московской, часть Тверской, часть Новгородской и часть Петербургской областей.

Ареал псковских длинных курганов: а — могильники с длинными курганами псковского типа; б — места находок браслетообразных височных колец середины I тысячелетия н. э.; в — ареал тушемлинско-банцеровской культуры; г — ареал позднедьяковской культуры.

(Цит. по: 421)

Кривичи носят характерный для восточных славян как суперэтноса признак — височные кольца. В данном случае — браслетообразные. Инвентарь явно относится к посткиевской культуре. От неё же ведут своё начало и жилища — небольшие наземные срубные дома размерами 4x4 м.

При этом отмечается —

— своеобразный тип их погребальных насыпей, но также керамика, тип жилищ и целый ряд других признаков. Эта культура, к моменту своего появления на Псковщине, стояла сравнительно на высоком уровне развития по сравнению с предшествующей ей дьяковской культурой. /90/

По этим и по ряду других признаков историки делают вывод, что кривичи — пришельцы в этом регионе.

Откуда же?

Давайте вновь обратимся к археологии.

В третьей четверти I тыс. н. э. почти на всей территории Беларуси располагались города-убежища, известные в археологической науке как памятники типа верхнего слоя Банцеровщины, Тушемли, Колочина. В историографии Беларуси большинство исследователей считают их балтскими. Некоторые относят эти памятники к славянам. Высказано мнение, что это балтославянская культура. /527/

В предыдущей книге мы уже определялись с этим вопросом. Так называемые балто-славянские культуры, по поводу атрибуции которых по-прежнему ломается много копий, — это следы венедского населения. То есть выходцев из тпеворской культуры, постоянно подпитываемых и разбавляемых волнами эмигрантов из лесо-степного региона. Те, в свою очередь, возникали после очередного нападения очередного врага, от которого уходили в леса.

Похоже, что само перемещение предков кривичей связано с гуннским нашествием и всеобщим хаосом на юге Восточной Европы после распада гуннской конфедерации:

События каким-то образом затронули и население лесной зоны Восточной Европы: городище Демидовка в верховьях Днепра возникло в конце IV в. и основано, вероятно, выходцами из зоны киевской культуры, —

— как раз время вторжения гуннов в область проживания «киевцев», в результате чего какая-то часть их отходит в леса —

— а погибает оно, как и ряд укреплений Прибалтики, в середине V в., когда гунны вернулись в Причерноморье… Приблизительно в этом же интервале происходят такие процессы, как формирование культуры Восточно-Литовских курганов с их княжескими погребениями типа Таурапилса, длинных курганов Псковщины, трансформация среднетушемлинской культуры в позднетушемлинскую, конец мощинской культуры и пр. /528, 515/

Оно и понятно:

Ситуация после Недао опять создала шайки грабителей —

— а от тех, в свою очередь, сорвалось с мест и побежало в леса немало носителей различных культур. В том числе и таких, которые уже были заметно «одухотворены» римским соседством и влиянием.

Не из таких ли — та «европейская» часть кривичских предков, которая передала ставшим частью нового этноса потомкам секреты строительства крепостей?

Кстати, еще одно обстоятельство обращает на себя внимание: печи кривичей имеют свои прототипы в регионе верхнего течения Вислы. И вот тут тянет ещё раз вспомнить уже приводившуюся цитату Иордана:

У левого их склона, спускающегося к северу, начиная от места рождения реки Вистулы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами.

Не от венедов ли непосредственно вышли наши кривичи, если верить этому свидетельству? И не потому ли для латышей славяне — krievs, ибо с их точки зрения кривичи оказались частью веками живших рядом венедов?

Кое-кто из археологов на базе имеющихся кривичских древностей полагает, что начальным пунктом миграции было Прикарпатье. Тот регион, где расплёсканные гуннским колесом посткиевские культуры бурно перемешивались с осколками соседних с Римской империей народов. Одним из результатов чего стало, в частности, появление славянских этносов и их безудержная экспансия по всем азимутам.

И таким образом, непротиворечивое объяснение этим археологическим свидетельствам одно: после V века, скорее всего, в VI веке, кривичский этнос складывается в Белорусском Подвинье на базе пришлого европейского народа и местного элемента, близкого к киевской культуре, то есть венедов.

Вот всё и сходится — и крепость, и провинциально-римскость, и княжеские погребения, которых не было у «киевцев», и в то же время отсутствие прямых римских влияний…

Двинулись кривичи в свой дальний путь на север где-то в VI веке. В Белоруссии и Смоленской области они останавливаются, садятся на землю. И сразу теряют «самость» — ведь процесс движения не отделяет их больше от остающихся на обочинах народов. Начинаются контакты с местными, притирки друг к другу — в результате которых горят Демидовки и прочие городища-селища, которым не повезло. В результате с кем-то смешиваются, кто-то уходит — вот и образуются новые культуры, а балтский массив оказывается разорван на две части.

Затем под чьим-то давлением — очевидно, шедших за ними по пятам словен будущих новгородских — часть кривичей сдвинулась на север и дошла через Псков до Ладоги. Здесь они получили ряд финских импульсов, что даёт части археологов основания сближать кривичей с финнами.

Другая часть кривичей направилась на восток, где пришельцы получили дополнительный заряд венедства и стали заметно для окружающих отличаться от своих псковских сородичей. Эти отличия воплотились в культуре смоленских длинных курганов.

Частью же эти люди остались на месте и стали полоцкими кривичами. И подпали под балтское влияние.

Рассевшись наконец на новообретённых землях окончательно, кривичи начали довольно мощно развиваться:

У кривичей-полочан в IX в. существовали хорошо укрепленные пункты Полоцк, Витебск, Лукомль, вероятно, Браслав и другие, на основе которых потом сформировались города в социально-экономическом их понимании. /527/

Дополню этот список городами других ветвей этого народа: Смоленск у смоленских кривичей, Изборск — у псковских. За ними, кроме того, как мы знаем, — крепость в Любше и селение в районе будущего Новгорода, которое впоследствии превратилось в один из его концов.

Далее с кривичами, однако, тоже что-то происходит. ВIX веке они начинают отказываться от прежнего обряда погребения, и после этого времени захоронений в длинных курганах не найдено:

В IX веке в области расселения смоленско-полоцких кривичей длинные курганы сменяются круглыми (полусферическими), по внешнему виду не отличимыми от синхронных насыпей других восточнославянских земель. /248/

Объяснения этому у меня нет. Даже не спишешь на христианизацию — не пришёл тогда ещё её срок. Разве что остаётся предположить очень быструю ассимиляцию кривичей словенами и другими народами.

В летописях кривичи упомянуты в последний раз под 1128 годом (в Ипатьевском списке). А сам этот этноним пропадает после 1162 года, когда полоцкие князья были ещё названы «кривичскими».

Слабоват оказался корень у кривичей? Или просто отжил своё этнос, тихонько ушёл на покой, растворившись в новом, которому вскоре доведётся стать древнерусским?

Не знаю…

_____

И вот в конце 600-х годов мы видим кривичей как раз в далекой северной Ладоге, где сразу же возникает поселение с крепостью и святилищем Велеса.

В это же время появляется жизнь в Изборске. Не ах себе, правда, поселение, несмотря на упоминание в эпизоде призвания варягов: первоначальное городище расположено на треугольной площадке размером 90 на 70 м. Тем не менее считается, что это тоже был один из городских центров кривичей.

Итак, уже 600-е. В это время мы видим первые исторически зафиксированные набеги скандинавов на прибалтийские земли. Между 600 и 625 годами шведские викинги нападают на эстонские острова и саму Эстонию. При этом гибнет сын конунга Швеции Эйстейна Ингвар. Справедливости ради необходимо отметить, что поход был ответом на нападения и грабежи со стороны эстов.

Это, правда, далеко не предки тех, кого мы сегодня называем эстонцами. У нынешних и самоназвание другое, от крестьянской самоидентификации пошедшее. В те годы здесь обитали другие эсты — впервые упомянутые ещё Тацитом и большинством историков относимые к изначально финским народам. Которые затем культурно смешались с венедами, образовав балтские этносы.

Примечание о балтах

Носителей «арийской» гаплогруппы R1a среди балтов довольно много: у латышей 41 %, у литовцев — 34 %. Это почти столько же, что и представителей «финнов»: и у литовцев, и у латышей 40–42 процента составляет гаплогруппа N3a.

Получается страшная вещь — нет балтской генетики! Зато есть финская и славянская. Практически в равных пропорциях.

Выходит, что нет под балгами собственного генетического фундамента. И являются они в таком случае только одним: плодом культурного взаимодействия финнов и славян в зоне их пограничья. Они — попросту метисы, плод контактов двух сторонних массивов. Да и то не до конца: ливы финского происхождения до сих пор себя от латгалов отличают. А у тех происхождение до издевательства славянское — относятся они к тем самым не поймёшь какой археологической принадлежности восточно-балтским народам, а сформировались вообще на глазах у истории — в VI веке.

То есть балты есть финнизированная часть славян и славянизированная часть финнов. Образовавшие на стыке собственные культуры. Которые как раз и появляются там, где существовали финно-славянские контакты — в Прибалтике, Подвинье, верхнем Поднепровье, верхнем Поволжье, Волго-Окском междуречье.

Осталось понять, что это могли быть за славяне, которые стали одним из двух ядер балтов. Но та же история, собственно, однозначно на таковых указывает. Римский историк Тацит в работе «О происхождении германцев и местоположении Германии», написанной в 98 году н. э., застаёт и описывает такую этническую ситуацию в Центральной и Восточной Европе:

Здесь конец Свебии. Отнести ли певкинов, венедов и фен-нов к германцам или сарматам» право не знаю» хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами» речью» образом жизни» оседлостью повторяют германцев… Венеды переняли многие из их нравов» ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам» какие только ни существуют между певкинами и феннами. Однако их скорее можно причислить к германцам» потому что они сооружают себе дома» носят щиты и передвигаются пешими» и притом с большой быстротой; всё это отмежёвывает их от сарматов» проводящих всю жизнь в повозке и на коне. У феннов — поразительная дикость» жалкое убожество; у них нет ни оборонительного оружия, ни лошадей» ни постоянного крова над головой; их пища — трава» одежда — шкуры» ложе — земля; все свои упования они возлагают на стрелы, на которые из-за недостатка в железе насаживают костяной наконечник…

В отличие от Тацита, мы сегодня знаем, кого к кому отнести. Певкины/бастарны — народ археологически германского происхождения, выходцы из кельтизированного пограничья германской ясторфской культуры. Фенны — видно по описанию — это финские лесовики-охотники. Ну, а венедов традиция — в том числе германская — относит к славянам.

Балтов, как видим, нет. Не знает их Тацит. Более того! Он знает неких эстиев, которые занимают прибалтийское побережье и у которых римские купцы берут янтарь. То есть — внимание! — эстии, имя которых затем перешло к генетически финским эстам, проживали тогда на территории нынешней Калининградской области!

При этом понятно, кто отодвинул эстиев на север. Тот же Тацит фиксирует, что на южном побережье Балтики уже высадились новые германские племена из Скандинавии: от рутов на левобережье Одера до готонов (будущие готы) на правобережье Вислы. Южнее почти всю территорию Центрально-Европейских равнин между Одрой и Вислой занимают лугии. Это опять-таки германцы. А в лесах между Вислой и южной границей нынешней Эстонии бродят банды неких венетов, всеми их соседями позднее прочно ассоциируемых со славянами. И при всём различии между будущими славянами и будущими балгами мы видим, что половина всего у них — если не общее, то из одного корня произрастает. И язык, и археология, и культура. А всё необщее вполне объясняется накопленными различиями, когда одна часть венедов впитала в себя финнов, а вторая — всех тех, кто в конечном итоге и развился вместе с ними в будущих славян.

А таких — впитанных — было немало. Считаем:

— напали бастарны на скифов-пахарей — часть покорилась, образовав зарубинецкую культуру, часть ушла в леса;

— напали сарматы на людей зарубинецкой культуры — часть разбежалась, образовав постзарубинецкие культуры, часть ушла в леса;

— напали гунны на людей постзарубинецкой киевской культуры — часть разбежалась, образовав посткиевские славянские образования, часть ушла в леса.

И каждый раз археологи фиксируют в этих лесах появление всё новых и новых «балтских» культур, которые складываются из-за того, что вновь пришедшие что-то от них, балтов, всё впитывают и впитывают… Причем подчас так мощно впитывают, что неотличимы становятся. Или вовсе: даже те, кто балтов оттесняет — как «киевцы» «юхновцев», — всё равно что-то от них «впитывают» — как в данном случае элементы штрихованной керамики. Так покажите мне биологических носителей этого мощного балтизма! Покажите мне их мощные дома, их могущественную технику, их ошеломляющие дизайн-бюро, от которых из поколения в поколение с такой радостью запитывались пришельцы! Да не какие-нибудь там дикари — а те же «зарубинцы», триста лет из Македонии культурные ценности вывозившис. Или не же «киевцы», в ареал искуснейшей Черняховской культуры входившие! Откуда взялись эти балты, что так всех облагодетельствовали?

Оказывается, ниоткуда! Оказывается, не было прото-балтов. Были прото-славяне — венеды. Были прото-финны — эстии. А этих, от которых все якобы влияния принимали, — не было!

Это многое объясняет. И сходство в археологии. И параллели в славянских и балтских языках. И постоянные провалы точной идентификации тех или иных племён на славяно-балтской «меже».

В общем, спасибо тебе, генетика, которая помогла поставить здесь всё с головы на ноги…

_____

Далее у нас начинаются очень конструктивные 700-е годы.

В 753 году (это достоверно датируется по дендрохронологии) к устью Волхова приходят скандинавы. По соседству с кривичской (ставшей, впрочем, уже межплеменной) крепостью в Любше возникает город Ладога или Альдейгьюборг, как его называли в позднейших скандинавских сагах.

Подчеркну один принципиальный момент. Уже в самом начале генезиса Руси, когда на её территорию ещё только приходили племена, что лягут впоследствии в этнический фундамент русского этноса, не было здесь никакого единого парода!

Верхнерусские археологические комплексы включают вещи балтского, финского и скандинавского облика. Костяные и роговые изделия типологически связаны с ремесленными традициями североморских торговых центров Фрисландии, откуда они распространились как в Скандинавию, так и в земли поморских славян, а далее — в Новгородскую землю. /433/

Оно и понятно. Пришли в местность, населённую финнами, два разных племени, одно с Карпат, другое с Одера, принесли две разных культуры, расселились по разным ареалам, испытали разные влияния. Что из того, что они говорили на похожих языках, если они, как мы знаем из истории, с самого начала своего соседства жестоко враждовали друг с другом, и надо отдать им должное — пронесли это страстное чувство через века? И даже став уже одним русским народом, отмечались в кулачных битвах друг с другом на мосту через Волхов в Новгороде. Где, замечу, опять же поселились в разных концах, стараясь не смешиваться…

Как бы то ни было, поселение Ладога начинается с вещей скандинавского облика, в том числе набора скандинавских ремесленных инструментов. То есть минимум один гражданский скандинав жил в Ладоге в самом её начале. А следовательно, была и его семья, было и окружение (как же в те времена без него), были и его военные. Но главное — была его культура!

Отмечается наличие фонда эпических сюжетов, складывавшегося в смешанной славяно-варяжской среде в зоне наиболее интенсивных славяно-скандинавских контактов, прежде всего Верхней Руси. Это оставило следы прежде всего в новгородских летописях и в «Повести временных лет», вошло в состав саг — таких, как «Сага о Тидреке Бернском», «Сага о Хервор», «Сага о Вёльсунгах», «Сага о Хальвдане, сыне Эйнстейна» и других. /121/

То есть Северная Русь — это уже смешанное в культурном отношении славяно-балто-финно-скандинавское общество! И в этом смысле будущие русские — не славяне изначально. Они уже и складываются как симбиотный народ на скандинаво-финно-славянском пограничье. Может, и мешают друг другу немножко… Но следов жертв и разрушений нет.

Примерно до конца 760-х — начала 770-х годов.

А дальше случилось вот что:

Смена построек I яруса постройками II яруса связана с появлением… новой группы населения. Изменение домостроительных традиций и планиграфии застройки, прекращение работы кузнечно-ювелирной мастерской, выпадение и не изъятие «клада» инструментов подчёркивают отсутствие преемственности в жизни поселения на этом этапе. По всей вероятности, не позднее рубежа 760—770-х гг. скандинавская колония прекратила существование в связи с продвижением в Нижнее Поволховье носителей культурных традиций лесной зоны Восточной Европы…Есть все основания связывать группу нового населения Нижнего По-волховья с продвигавшимся в VII–VIII вв. на север с историческим славянством. /226/

Как умеют приходить славяне, мы уже знаем.

…Отсутствие преемственности в жизни поселения —

— что уж там. Вплоть до нынешних археологов остались лежать в мастерской, погибшей в это время, два кресала — скандинавское и кривичское. И девичье кривичское височное кольцо.

Любша тоже горела два или три раза — и каждый раз от славян! Так что кто агрессор на Руси, а кто её исконный житель — вопрос далеко не бесспорный.

Но хоть и не бесспорный, а точно — праздный. Не народ славян приходил искоренять народ ладожских скандинавов. А какая-нибудь дружина Мордяты во главе рода своего, рода Серого Бобра, без всяких националистических побуждений пришла на понравившееся местечко. Но встретила там гардр, защищаемый фрэндрами под руководством уважаемого одальсбонда Хрольва Щетины. Не стерпев такой наглости, люди Мордяты гардр разнесли и сожгли, фрэндров и карлов, кто уцелел, перерезали, Хрольва Щетину посадили на кол. И стали жить-поживать и добра наживать.

После чего потихоньку все снова уравновесилось в этих местах. Значит, надо пахать землю, делить угодья, умыкать любушек у воды— а затем договариваться с их сородичами о свадебке доброй, широкой… А ещё надо обмениваться продуктами с охотниками-финнами, самим охотиться. Обслуживать суда проезжие — скандинавы-то тоже никуда не делись, приплывают, уплывают, возвращаются с добычей и товаром, подселяются, живут, умирают.

Во всяком случае, мы знаем как факт, что Ладога развивалась как город преимущественно словенский, но! — с элементами других этнических групп. Археологически доказано наличие здесь с самого начала «власти золотых поясов» — то есть возникновение олигархических семейств по новгородскому в дальнейшем типу.

793 год. С ещё не существующей, но вызревающей Русью он напрямую не связан, но в этом году случилось нападение викингов на монастырь на острове Линдисфарн около Нортумбрии. Считается, что этим событием и начался период яростной норманнской экспансии.

Что послужило её причиною — внятно, пожалуй, не сформулирует никто. Некоторые исследователи видят за этим даже некий ответ языческих патриархов на экспансию христианской церкви на подконтрольное тем пространство. Эта экспансия осуществлялась на копьях франков, и потому у множества европейских языческих народов накопился к тем значительный объём не только религиозных вопросов. И потому «морских королей», нацеливавших свои удары на франков, покорённое теми население поначалу встречает как освободителей. Саксы и фризы указывают лучшие подходы к замкам ненавистных покорителей, к укреплённым монастырям и аббатствам, открывают изнутри ворота городов.

Поначалу. Ибо довольно скоро стало выясняться, что северных воинов ведёт в бой далеко не жажда восстановить идеалы древней веры. А обыкновенная любовь пограбить.

Тем не менее в начале — середине IX века побережья Европы вокруг Северного моря являются ареной ожесточённого ристалища между северным германским язычеством и ещё некрепким здесь христианством.

Параллельно происходит постепенная колонизация Северной Руси скандинавами. В 800-х годах твёрдо устанавливается наличие скандинавоморфного поселения в Рюриковом городище. Появляется изначально смешанное балто-славяно-скандинавское поселение в Гнсздово. Сюда же можно отнести Тимерёво и Сарское городище возле Ростова. В IV ярусе Ладоги (810—830-е годы примерно) исследователи отмечают симбиоз «североевропейского» интерьера и «восточноевропейской» техники домостроительства. А где дом, там и погост:

Несомненен определённый демографический подъём и определённая устойчивость развития поселения в 810-х—830-х гг. (IV ярус). Очевидно, это время следует считать нижним хронологическим рубежом сложения особой культуры, вобравшей в себя как севера-, так и восточноевропейские элементы. Часто её именуют «культура сопок», но более сложное соотношение поселений IX в. с «культурой ладожского облика» и монументальных курганов, именуемых сопками, заставляют рассматривать такую культуру шире, как прото- или преддревнерусскую. /226/

В каком-то смысле Северная Русь — идеальное место, чтобы совмещать специализацию и интересы разных племен: охоту финнов, зсмлсдсльчсство славян, тороватость русов. Нет, девку зазевавшуюся попортить, коровок чужих к себе отогнать, драки по праздникам — этого, конечно, не отпять. Но, в общем, русам не обойтись без финнов и славян: велик риск, не поделив интересы, самим в лесу надолго задержаться.

То есть, наоборот — не надолго.

До конца жизни.

А для славян и финнов, как мы уже видели, русы полезны тем, что придают их экономикам серебряный цвет. То есть приравнивают бесполезную дотоле меховую живность к всеобщему ценностному эквиваленту и превращают натуральное хозяйство в товарное.

А в это время, в первое десятилетие 800-х годов, на юге, влиятельный иудей Обадия берет власть в Хазарии и превращает раввинистский иудаизм в государственную религию. После этого началась гражданская война, где на стороне повстанцев действовали угры, а на стороне иудеев — нанятые печенеги. Константин Багрянородный пишет:

Когда у них произошло отделение от их власти, и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками (венграми) в печенежской земле (в низовьях Днепра), заключили взаимную дружбу и получили название кабаров.

Вот что там творилось.

Примечание про революцию в Хазарии

Государство хазар в ту эпоху — эпоху перед его драматическими изменениями — было устроено так.

Основным правящим классом были всадники — наследники древних тюркских родов. Арабский автор Истахри писал, что хазары делятся на белых и чёрных. По аналогии с другими тюрками можно заключить, что это означало две социальные категории. Чёрные хазары — плебс, народ, податной слой. Белые — родовая и служилая аристократия.

Именно аристократы первыми оседали на землю, превращая временные поначалу зимовища в постоянные укреплённые пункты. Их окружали стенами, сложенными из белого камня. А вокруг этих уже фактически крепостей постепенно сгущалось и «чёрное» население, рассчитывая обменивать свои услуги на безопасность.

Затем часть особенно популярных и, следовательно, окружённых большими поселениями замков перерастали в города.

Но родовая аристократия и вела себя как аристократия, предпочитая утруждать себя охотами, битвами, вином и девками. А кому-то надо и работать, государство блюсти! И источники закономерно свидетельствуют о наличии в Хазарии довольно мощного класса государственных чиновников. Например, ибн-Фадлан рассказывает, что —

— царя замещает муж, называемый кундур-хакан, а этого также замещает муж, называемый джавшигыр.

Премьер, вице-премьер, министр, начальник департамента и т. д.

Была и мощная «третья власть» — судебная. Причём —

— судей было много, и судили они по разным законам: христиан — по христианскому, мусульман и иудеев — по Корану и Торе, язычников — по «обычному» праву, т. е. по законам общины.

А роль полиции, полагают историки, играла наёмная гвардия кагана, состоявшая из мусульман, переселившихся из прилегающих к Хорезму земель. Назывались они лариссии, или ал-арсии. По поводу чего видный хазаровед С. А. Плетнёва делает остроумное предположение, что —

— очевидно, это остатки аорсов-алан, обитавших, по словам Бируни, в нижнем течении Амударьи. /348/

Это тоже немножко к вопросу о поисках русских предков где угодно, только бы не в Скандинавии. Уж аорсов-то в древние русы не записывал только ленивый…

Во главе этого общества находился каган. Он был, как это ныне принято говорить, представителем богов на Земле. Не только его власть, но и персона была сакральной. Ещё бы! — правитель в самом прямом смысле обязан был поначалу побывать у самой кромки смерти, чтобы там и получить божественные качества:

Когда они желают поставить кого-нибудь хаканом, то приводят его и начинают душить шелковым шнуром. Когда он уже близок к тому, чтобы испустить дух, говорят ему: «Как долго желаешь царствовать?» Он отвечает: «Столько-то и столько-то лет».

И всё — никто больше на эту власть не претендовал. Но горе было кагану, ежели выяснялось, что он то ли приврал о своем божественном озарении, когда шнурок давил шею, — то ли Тенгри-бог отказался от своих слов впоследствии. А такое, как известно, случается, особенно в степях, — то засуха, то арабы шальные из-за Кавказа вырвутся, то еще какое несчастье приключится. И тогда, по свидетельству того же источника — арабского автора ал-Истахри — народ —

— чернь и знать —

— приходили к царю и заявляли ему:

Мы приписываем своё несчастье этому хакану, и его существование нам приносит несчастье. Убей его или отдай его нам — мы его убьём, /348/

И уже бесполезно было топать ногами, наподобие великолепного филатовского царя, крича:

Энто как же, вашу мать, Извиняюсь, понимать? Мы ж не Хранция какая, Чтобы смуту подымать!

Та самая удавка на шею и — здравствуй, Тснгри-хан!

А теперь необходимо понять фразу:

— они приходили к царю —

— и требовали убить кагана. Что это за царь такой, который мог распорядиться священной сокровищницей жизни представителя Тенгри на Земле?

Началось всё, скорее всего, от самых прагматических соображений. Поскольку всякое негативное развитие событий могло вызвать всяческие неприятные последствия — например, вплоть до вынужденного убийства национального лидера, — то оно было ни для кого не желательно. Потому кагана предпочитали ограждать от неправильных решений и поступков. Ничего не делал, ничего не знал. Не он виноват в возникновении проблемы.

А как только такую парадигму исполнения государственного долга признали конституционной, то уже вскоре возникла плотная цепь всевозможных запретов. Которую было не разорвать.

А все решения — и, естественно, ответственность за них — доставались на долю только что упомянутого «царя».

Скорее всего, полагает С. А. Плетнёва, власть кагана и пошатнулась-то во время арабских войн, —

— когда ему пришлось бегать по степи, спасаясь от арабских конных разъездов, и в конце концов принять под угрозой лишения власти религию врагов — мусульман. Вот тогда и выдвинула жизнь соправителя кагана из среды наиболее дееспособных и богатых (не разорённых войной) донских болгарских ханов. Вполне возможно, что в те годы болгары просто могли сбросить кагана с полуразрушенного трона, однако они сделали более мудрый шаг к достижению власти в государстве: кагана полностью табуировали, а соправителю, который в арабских источниках называется царь, каган-бек, бек или шад, фактически предоставили право устранять (убивать) неугодного владыку. Носитель древних, освящённых традицией обычаев остался на троне, окончательно связанный этими обычаями по рукам и ногам, а свободный от всяких условностей царь единолично правил Хазарским государством.

И вот его-то власть была и реальной, и огромной.

У хакана власть номинальная, его только почитают и преклоняются перед ним при представлении… хотя хакан выше царя, но его самого назначает царь.

По словам Ибн-Русте, —

— царь не дает отчёта никому, кто бы стоял выше его, сам распоряжается получаемыми податями и в походы свои ходит со своими войсками.

Царю же подчинялась и армия. Она состояла из двух частей— собственных его войск и феодальных дружин, выставляемых аристократами в качестве вассальной повинности. Таким образом, делает вывод С. А. Плетнёва, царь был уже настоящим феодальным сюзереном. Войско его представляло собой регулярную наёмную армию, соединённую с феодальным ополчением. Он собирал подати — и для этого при нём существовали чиновники.

Он мог решать даже такие вопросы, как перевод всей страны в новую веру!

Об этом свидетельствует сам каган — правда, из более позднего времени:

Рассказывая о принятии иудаизма хазарами, Иосиф писал, что хазарский каган Булан заверил ангела, который явился ему во сне, в том, что сам он, безусловно, перейдёт в иудаизм, но «народ, над которым я царствую, — заметил Булан, — люди неверующие. Яне знаю, поверят ли они мне… Явись к такому-то главному князю их, и он поможет мне в этом деле…» Только после вмешательства этого царя (князя), новая вера была якобы одобрена народом. /347/

Вот тут как раз мы и подошли к тем драматическим событиям, которые едва не сломали хребет Хазарскому государству.

В начале IX века по до сих пор так и не получившим внятного объяснения причинам хазарская верхушка решила принять иудаизм в качестве государственной религии.

Уж чем там иудеи улестили кагана — неизвестно. Местный иудаизм базировался в основном в среде дагестанских «горных евреев». Правда, есть сомневающиеся, что те тогда уже существовали, а не были как раз продуктом хазарской имматрикуляции в иудеев. Нос другой стороны, «Электронная еврейская энциклопедия» уверяет, что царя впервые обрезали именно там:

Упомянутые при этом долина Тизул и горы Варасана позволяют соотнести место, где происходило обращение хазарского царя, с регионом Северного Приморского Дагестана, районом древнейшего обитания евреев на хазарской территории около хазарского города Самандар. Основная миграция евреев на территорию Северного Дагестана произошла в 451–456 гг. из области Арминия (включала, кроме Армении, Грузию и ряд прикаспийских областей), входившей в состав сасанидского Ирана, в результате насильственного насаждения зороастризма в Закавказье.

Так или иначе, но у горных евреев вряд ли было достаточно золота и сил, чтобы каган так соблазнился первым и столь опасался последних, чтобы сменить идеологическую систему государства. Так что, вполне возможно, у Обадии принятие новой религии было действительно вопросом совести. Или долгом дедушке Булану, который во время оно сам принял иудаизм.

Но ещё скорее, что было это изменение культа продиктовано другими, внешними силами. К такому варианту могло подтолкнуть наличие христианства в Византии. Ведь христианство довольно настырно насаждалось в Хазарии — особенно из тех причерноморских областей, что со времён Митридада Евпатора оказались в лоне римской цивилизации. И, соответственно, христианизированы были уже давно.

А империя не может подчиняться империи. Хотя бы и духовно.

И ислам принять было невозможно из-за предельно враждебных отношений с арабами. И очень непростых — с персами.

Так, во всяком случае, считает большинство историков.

Но я бы сюда добавил ещё два фактора. Постоянное бегство евреев, регулярно подвергаемых гонениям в Византии и арабских халифатах. И многообразные деловые отношения между ходящими по Великому шёлковому пути иудейскими купцами-радхонитами и чиновничеством лежащей у них на пути империи.

Первый пункт очевиден: при всей ксенофобии иудаизма в Хазарии иудеям открылся веротерпимый мир наивного почитания Тснгри. Обрати государственную верхушку в свою веру — и во мраке рассеяния появляется светлое пятно, хоть какая-то замена земли обетованной. Страна, где ты уже не будешь гонимым и преследуемым чужаком.

Очевиден и второй пункт: как в России нет больших западников, чем таможенники и внешторговцы, так и в Хазарии местные чиновники не могли не иметь взаимовыгодных связей с еврейскими транзитёрами. Соединились эти два обстоятельства — и дело пошло…

Иными словами, не горные евреи и уж точно не палестинские иудеи, ещё императором Титом разгромленные и львам-тиграм на аренах скормленные, обладали достаточными ресурсами, чтобы сменить идеологию такого государства, как Хазария. Зато ими обладали те самые воспетые Львом Гумилёвым евреи-радхониты, что «держали» торговлю между Европой и Азией.

Сначала новую религию принял сам Обадия и его окружение. Как писал позднее каган Иосиф, —

Воцарился из сыновей его сыновей царь по имени Обадья. Он поправил царство и утвердил веру надлежащим образом и по правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили ему 24 книги священного писания, Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв.

«Дал им серебро и золото» — прекрасный мотив для любого идеолога! Совсем недавно мы это видели в собственной стране. Где рядом с директором завода, знающим и отвечающим за дело, такие же деньги получал и партсекретарь, не отвечающий ни за что…

Как бы то ни было — а скорее всего, тоже за серебром и золотом — после принятия иудаизма Обадией и его окружением —

— стали стекаться к нему иудеи из разных мусульманских стран и из Рума.

К сожалению для Хазарии, далеко не все из её граждан согласились с такой модернизацией идеологической структуры общества. Что, в общем-то, можно понять. При всей теоретической прогрессивности единобожия по сравнению с язычеством, иудаизм оставался религией сугубо ксенофобской. По сути, Бог Израилев на деле отличается от языческих божков только одним — наличием себя в единственном числе. И как всякий племенной божок, веротерпимостью он не отличался.

А потому в Хазарии иудейские талмудисты оказались перед крайне непростой проблемой. Хазары, что ни говори, — гои. А следовательно, —

И не роднись с ними: дочери своей не давай его сыну и его дочери не бери для сына своего. Ибо он отвратит сына твоего с пути моего, и будут служить они божествам чужим; и воспылает гнев Господа на вас, и истребит он тебя немедля. (Втор. 7: 3,4)

И тому подобное. Там много — даже если не обращаться к антисемитским толкованиям вырванных из контекста цитат из Талмуда.

Для кагана и его окружения проблему разрешили просто: «доказали» их еврейское происхождение. Теперь они стали «своими». Но для грязных кочевников из «чёрных» хазар такой способ не годился. И до каменных сердец консервативных провинциальных баронов особо не достучишься прозелитическим глаголом. Даже если бы хотелось. А хочется не очень, ибо возвращаемся к пункту первому: пи к чему всякого встречного-поперечного лишний раз в состав избранного народа вводить. Иегова ведь не Санта-Клаус, может за подобное так одарить, что и не мечтать лучше…

Вот если бы они все сделали гиюр… Но эти… …צקש

шекецы… Не хотят!

А тогда вступают в дело другие правила — типа:

У тебя нет обязанности помочь нееврею выжить. (Псахим 216)

Но есть и противоположная сторона вопроса. И мысль, что —

— Земля Израиля пьёт вначале, а весь остальной мир — потом, —

— в качестве генерального принципа вряд ли могла нравиться степным корсарам. Когда одна часть народа — «Израиль», а другая — нет, такая идея на «чёрных хазар», кочевников в засушливой степи, должна была действовать не особенно одухотворяюще…

Вот и получилось в итоге, что вместо объединения многочисленных хазарских народов и верований под одной надёжной Б-жественной крышей вышло разъединение всего и вся. И отделение правящей верхушки от собственного народа осуществилось, как в России после 1991 года: не социально и даже не национально, а — чуть ли не по всем мыслимым параметрам общественной стратификации.

Разве что мигалок тогда ещё не изобрели.

А дом, разделившийся в себе, не устоит, как однажды поведало знакомое всем учение.

Десять лет продавливал своё решение Обадия, но когда, похоже, взял за живое каких-то серьёзных беков, оные беки оное живое ему не дали. А наоборот, подняли в 810 году восстание.

Практически все, кто не принял новой религии, в том числе христиане и мусульмане, объединились против правительства. Мятеж назвали впоследствии «восстанием кабаров» или «фрондой».

Ареной гражданской войны, как и в наши недавние времена, стала вся степь. И, как и в начале XX века, на противостояние между «красными» и «белыми» наложился всеобщий раздрай. Венгры, печенеги, аланы, хазары белые, хазары чёрные, гузы…

Батьки Ангелы всех пошибов упоительно резались среди ковы-лей, добывая себе чести… ну и лишним дирхемом тоже никто не пренебрегал.

А с юга всех науськивала друг на друга тогдашняя Антанта — Византия. Сама под шумок занимавшаяся всяческими гуманитарными миссиями в виде захвата портов и крымских владений Хазарии. Не зря даже и больше чем через сто лет помнили эту войну в Константинополе:

Когда у них произошло отделение от их власти и возгорелась междоусобная война, первая власть одержала верх, и одни из восставших были перебиты, другие убежали и поселились с турками —

— то есть венграми —

— в нынешней печенежской земле, заключили взаимную дружбу и получили название кабаров.

Впрочем, некоторые умные люди — один из великолепнейших исторических лингвистов, выступающий в Интернете под ником wiederda, — указывают, что гражданская война не обязательно должна была быть следствием обращения хазар в иудейство:

Версия эта от безрыбья. Типа, вот было обращение, потом гражданская война, следовательно — война связана с обращением. А это ни из чего не следует. Lapsus logicae.

При этом учёный напоминает про материалы раскопок погребения в сербском местечке Челарево, где были обнаружены могилы хазар с весьма показательными предметами иудейского религиозного культа.

А никаких хазар, кроме ушедших с венграми кабаров, здесь, считает исследователь, быть не могло. Или нужны слишком существенные допуски…

Но в любом случае главное, что в ходе этой войны Хазария ослабла настолько, что в контролируемые ею степи — в основном на севере — проникли орды венгров и печенегов.

Венгры — по-тогдашнему лучше говорить «угры» — жили на окраине каганата и, судя по следам в языке, — в близком соседстве со славянами. Только этим можно объяснить ранний слой заимствований славянских слов в венгерском языке, наиболее вероятно датируемый VIIІ—IX веками. Судя по тому, что прародиной венгров считается территория примерно нынешней Башкирии, то нахвататься славянских слов они могли лишь от «именьковцев» и «волынцевцев». А это территория Волжской Булгарии.

Поначалу отношения венгров и хазар трудно было характеризовать как враждебные. Без борьбы поначалу, вероятно, не обошлось, коли одним пришлось подчиниться другим. Но, во всяком случае, вассалитет должен был оказаться достаточно лояльным, раз венгерскому воеводе Леведии дали в жёны знатную хазарку:

… дал в жёны первому воеводе турок, называемому Леведией, благородную хазарку из-за славы о его доблести и знаменитости его рода. /208/

Всё испортил, как водится, квартирный вопрос. Степь — штука хотя и широкая, но как производительная сила совершенно недостаточная для слишком большого количества кочевников. А тут в неё возьми и пожалуй печенеги. В и без того перенаселённую коммуналку ввалились новые гости.

Охарактеризовать их сколько-нибудь лояльно я, честно говоря, затрудняюсь. Дикие, примитивные, злобные. Что называется, не бросившие векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда… —

— да ничего не бросившие векам.

И вот эта орда, жадная и злая, появляется в приволжских степях из пересохшей местности между Аральским морем и рекой Урал.

Они бы и так создали проблемы. Но хазары — или теперь уже иудсо-хазары? — по-видимому, эти проблемы удвоили.

То ли они поначалу натравили печенегов на угров, то ли наоборот — но в результате недовольными остались все. Печенеги Волгу перевалили — а угры, если и хотели их остановить, то безуспешно, В итоге откатились к Днепру. И хотя именно в это время Леведии-угру и дали в жены ту знатную хазарку, было, судя по всему, поздно. То ли печенеги продолжали досаждать — это наверняка, — а каган не сумел оградить своих союзников, то ли сама выдача хазарки была попыткою загладить некую прежнюю вину… Но факт, что угры в религиозной гражданской войне хазар заняли сторону «фрондёров».

Кабары вошли в венгерскую орду как равные, а в силу своего происхождения из метрополии вскоре, судя по всему, заняли командные высоты. Отчего война вспыхнула с новой силой. Барон Врангель пошел на Мелитополь, и судьба мировой революции должна была решиться под Каховкой…

Роль Каховки сыграла в те годы крепость Саркел.

Точнее, сначала эту роль сыграло другое укрепление — лежавшее на правом берегу Дона и контролировавшее брод на перекрестье степного караванного и речного пути. Кто-то — а то и угры же, ведущие уже собственную войну с каганатом после окончательной победа иудейской общины в 822 году, — разнёс её по камушку.

И тогда хазары обратились к византийцам с просьбой соорудить новую фортецию — уже на левом берегу. Похоже, для защиты от тех же угров.

Вот как рассказывает про это через сто с лишком лет император Византии Константин Багрянородный:

Ибо известно, что хаган и пех Хазарии, отправив послов к этому василевсу Феофилу, просили воздвигнутъ для них крепость Саркел. Василеве, склоняясь к их просьбе, послал им ранее названного спафарокандидата Петрону [по прозванию Каматира] с хеландиями из царских судов и хеландии катепана Пафлагонии. И так сей Петрона, достигнув Херсонеса, оставил хеландии в Херсоне; посадив людей на транспортные корабли, он отправился к месту на реке Танаис, в котором должен был строить крепость. Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, соорудив печи и обжёгши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек.

Тогда же хазары построили и те укрепления, что так смущают наших нынешних адептов «Русского каганата». Получается, что крупнейшее и мощнейшее на тот момент государство Степи вынуждено было в пожарном порядке строить целый ряд крепостей. У Хазарии, похоже, появился враг, с которым она была вынуждена считаться.

Кто он?

А мы его уже знаем.

Зададимся вопросом: а отчего мы сейчас знаем, что наши генералы всегда готовятся к прошедшей войне? А в отношении средневековых стратегов убеждены в их прозорливости и стратегическом даре? Отчего, наоборот, зная о медленности тогдашних коммуникаций, не предположить, что и в те времена генералы и политики гораздо позже реагировали на возникавшие геополитические вызовы, чем оно желательно было?

А как только мы это предположим, всё станет ясно.

Уже около 30 лет по степям носятся полевые вожди и их банды. Понятно, что тогдашние средства производства не позволяли вести настоящую гражданскую войну на протяжении нескольких лет. Но стычки, набеги, перемирия, новые бои могли продолжаться достаточно долго. Вспомним хоть Столетнюю войну. А Степь к тому же — сама по себе постоянная война. Пришла весна, отъела лошадка брюшко на свежей травке, собрались джигиты храбрые — и айда соседа грабить, на место ставить.

А тут ведь кавары да угры с печенегами больше двадцати лет не успокаивались. Вот и решили, наконец, стратеги итильские крепость на Дону поставить. Во избежание и назидание. Да и на Северском Донце — тоже.

Кстати, очень похоже, что за постройку крепости (или крепостей) византийцы получили весомую прибавку к территории: Хазария смирилась с потерей готского Крыма, а Херсонес окончательно вошёл в состав Ромейской империи. Во всяком случае, по словам Константина Багрянородного, спафарокандидат Петрона ведет себя по отношению к Херсонесу, как Рома Абрамович, по случаю выкупивший у США Аляску и передающий сё президенту России:

Затем этот выше названный спафрокандидат Петрона, прибыв к василевсу после постройки крепости Саркел, сказал ему: «Если ты хочешь всецело и самовластно повелевать крепостью Херсоном и местностями в нём и не упуститъ их из своих рук, избери собственного стратига и не доверяй их протевоинам и архонтам». Ведь до василевса Феофила не было стратига, посылаемого [туда] из этих мест, но управителем всего являлся так называемый протевоин с так называемыми отцами города. И так василевс Феофил, размышляя при сём, того или этого послать в качестве стратига, решил наконец послать вышеозначенного спафарокандидата Петрону, как приобретшего знание местности и понимания дел отнюдь не лишённого, которого он избрал стратигом, почтив чином протоспафария, и отправил в Херсон, повелев тогдашнему протевоину и всем [прочим] повиноваться ему. С той поры до сего дня стало правилом избирать для Херсона стратигов из здешних.

Но несмотря на постройку Сарксла, война всех против всех в степи продолжалась. Угры с печенегами воспылали друг к другу настолько нежной любовью, что хазары, собственно, уже ничего сделать с этим не могли, даже если и хотели. Как поётся в красивой песне великих А. Пахмутовой и Н. Добронравова, —

.. И дружбу мою с тобою Одна только смерть прервёт…

Ну, не одна, а очень много смертей потребовались для прекращения войны между венграми и печенегами.

Но самое главное — все эти десятилетия анархии оказали самое серьёзное влияние на развитие здесь русского государства с центром в будущем Киеве.

_____

Именно в эти годы — 807, 808, 811 годы — в районе Ладоги и Волхова оставляются клады: под Рюриковым городищем, второй клад (арабского серебра) в укреплённом поселении в Ладоге и третий — снова под Рюриковым, в Холопьем городке (последняя остановка перед городом со стороны Невы).

Эти арабские дирхемы могли быть взяты только у хазар — у византийцев была своя валюта. Значит, клады оставили те, кто только что вернулся из Хазарии. Нагрел руки в качестве бойца-наёмника.

С другой стороны, зарыть денежки в землю — это, повторимся, явно не от хорошей жизни делалось. Следовательно, кто-то разбогатевший в хазарах лёг здесь, на Волхове, из-за чего не смог вернуться за своим кладом. Не будет излишне большою смелостью предположить, что что-то серьёзно заварилось тогда и возле Ладоги. Не исключено, что эти клады связаны с набегами скандинавов, в ходе которых их дружины осваивали восточные территории и образовывали вики. В это время случались локальные нападения, в том числе и на Ладогу.

А в 813 году начинается замятня и в Византии. Болгарский хан Крум доходит до стен Константинополя. В том же году начинается правление императора Льва V Армянина. Он, в частности, способствовал возрождению иконоборчества.

А дальше начинается крайне загадочная и многозначащая эпоха.

В конце 830-х годов истончается и пропадает первая волна восточного серебра в Бирке. И до середины IX столетия, как свидетельствует в своей великолепной книге «Эпоха викингов в Северной Европе» Г. С. Лебедев, наступает спад в поступлении арабских монет.

В эти же годы — 836–839 — возникают серьёзные трения между Византией и Дунайской Болгарией. Болгарский хан Персиан, зная, что византийцев бьют в Малой Азии, в 837 году напал на имперские владения в Македонии и захватил несколько крепостей.

В эти же годы венгры, подталкиваемые новыми волнами степных кочевников, занимают Причерноморье. Впрочем, они признавали сюзеренитет хазар и, что называется, тогда ещё «ходили под их рукою».

И еще одно в эти годы происходит примечательное событие, о котором мы уже упоминали в предыдущей книге.

Осенью 838 года некие русские послы обнаруживаются у византийцев в весьма миролюбивом состоянии, говоря, что они посланы от хакана (кагана) русов. Что, впрочем, может быть и не должностью, а именем. Хакон, например.

Послы ведут себя необычно. Они после окончания посольства не возвращаются к своему повелителю, ссылаясь на то, что пути назад отрезаны дикими племенами, а вместе с византийцами прибывают в Ингсльхсйм, столицу Франкского королевства. Где их, идентифицированных «свеонами», задерживают как шпионов.

Примечание про то ли Штирлицев…

Надо полагать, послы тщательно подбирали слова в разговоре с императором франков. Слава о норманнах в Европе была уже вполне одиозная, обстоятельства появления при дворе в Ингельхейме достаточно подозрительные, рекомендательное письмо императора Константинополя нужного действия не оказало или даже насторожило франков… Настоящих верительных грамот тоже нет — иначе их не посчитали бы за разведчиков. В общем, раскалённые щипчики на интимные части тела — это была реальная перспектива.

Так что слова свои шведы явно хорошо продумывали. Потому и заявили, что —

qui se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant —

To есть: «Нас только называют росами», — говорят они.

Любопытна и вторая часть фразы.

quos rex illorum chacanus vocabulo —

— кого король тех, хакан именуемый…

На этой основе нетрудно восстановить общую канву происшедшего расследования.

— Кто вы, господа?

— Мы представляем народ, который принято называть русами.

— Кто вами правит?

— Хакан.

— Что-то вы нам очень шведов напоминаете…

— Так и есть.

— Какой у шведов император, что вы нам вкручиваете?

— Так это мы по крови шведы, а наш народ называют русами.

— И хакан вами правит?

— Хакан правит многими народами…

В общем, как со Штирлицем — вроде и его пальчики на самых неожиданных предметах, но ведь действительно стояли там какие-то чемоданы…

Как бы то ни было, в остатке находим, что послы русские проинформировали франков примерно вот о чём:

— мы не представляем славян, потому как в ином случае об этом сказали бы, поскольку франки славян знают;

— мы не представляем шведов, поскольку представляем другой народ и совершенно другого властителя;

— мы не имеем вражды ни с Византией, ни с франками, ибо без боязни прибыли к ним в Ингельхейм в составе византийской делегации;

— нам пришлось возвращаться кружным путем через земли вас, с кем враждуют наши единокровные, но чужие государственно шведы, поскольку на прямом пути образовалась некая война с нашим каганатом, вам не враждебным.

А что мы ещё можем заключить из этого эпизода, если рассматривать только информемы?

Что франки народа или рода «рос» не знают. Им недостаточно такого названия, они требуют дальнейшей идентификации. Что византийцы, напротив, его знают, но в целом за росов не «вписались», предоставив тех своей судьбе и расследованию франков. То есть всерьез их не воспринимают. Но — хоть и не союзники, однако и не враги: объявление о дружбе от кагана к императору Феофилу было принято, и благосклонно (написал же он письмо-рекомендацию!).

Таким образом, мы видим:

— шведы по национальности образовали новый народ (род), не имеющий ничего общего со Швецией;

— этот (на)род следует называть «Рос», поскольку его так всё равно называют;

— новый народ лоялен Византии настолько, что ей не показалось неприемлемым включить русов в состав собственной делегации, направляемой к немцам, — хотя византийцы, надо полагать, были не глупее последних и также проверили послов на национальную принадлежность;

— государство, от которого прибыли послы, франкам-немцам крови не портило, потому совершенно не боится, что к его представителям, по национальности шведам (т. е. норманнам), будет проявлена враждебность;

— это государство за время поездки послов вступило с кем-то в жестокую войну, которая помешала им вернуться на родину по пути, по которому они прибыли в Византию;

— то есть оно не граничило с Византией, зато воевало с кем-то, кто граничил с Византией прямо или через территорию кого-то ещё.

Дальше расследование заходит в тупик. После опроса византийцев франки могут установить, что хакан — это величина в варварских пространствах Скифии. Стоит он на уровне императора. Народов у него под скипетром действительно много. И народы, входящие в это государство, знают лишь одно: они ходят под каганом и ему платят дань.

Такой же каганат, могли напомнить византийцы франкам, мы с вами уже видели. То был Аварский. Серьёзные ребята, если помните, ещё батюшка Карл Великий с ними ратился.

О чём после такой информации должны были размышлять оперативники императора Людовика? Только об одном: могли ли хорошо известные члены организованной преступной группировки норманнов-шведов, ходящие под конунгом Эйриком, назваться ходящими под крупным международным авторитетом хаканом? Вопрос второй: мог ли за недавнее время появиться в Скифии новый международный авторитет уровня кагана или данные шведы лгут?

Не знаю, что могли на эти вопросы ответить испытуемые императору Людовику. Но относительно каганата русов, о котором так любят рассуждать национально ориентированные публицисты, у нас есть вполне компетентная информация.

Вспомним византийские источники. Как Фотий обзывал русов до того, как те напали на Константинополь? А определял он их как народ неизвестный, убогий, едва ли не рабского состояния:

Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчёт, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника…

А теперь скажите, положа руку на сердце — у «презренных» полурабов мог быть какой-либо собственный каганат за двадцать лет до описанных Фотием событий? Иными словами — у них могла быть империя, о которой Римская империя с полуторатысячелетней историей политических игр и разведки слыхом не слыхивала?

Добавлю: вопросы титулатуры в тогдашнем мире стояли очень серьёзно, даже остро. Князь Даниил Галицкий полжизни — и какой жизни! — короны королевской добивался. А тут некая группка презренных шведов величает своего властителя двух долин и трёх горок аж каганом-императором? И осмеливается посольство своё направить к настоящему императору первой империи того мира.

А затем — и к еще одному признанному всем миром императору? Да тем послам нос задранный тут же укоротили бы вместе с головой — и вся недолга!

Не потому ли и скромность такая в словах послов? Rhos ѵосаrі dicebant — так называют нас…

Но — те события вокруг Константинополя ещё впереди. Пока же из того, что сказано до и в Ингельхеймс, очевидно: росы-русы самостоятельной политической силой не являются и служат какому-то кагану. Та же их скромность о том говорит.

В различных изданиях звучит довольно мощный хор, мотив которого: неважно, кто послы по национальности, важно, кому они служили.

Это верно. Непонятно только, с какой такой радости немедленно после этого звучит утверждение, что служили эти шведы славянам.

Нелепость такой постановки темы выявляется только одним вопросом: а каким славянам?

Веем? Так в 800-е года славяне сидели от Крита до Ладоги и от Эльбы до Волги. Вот так прямо всем им шведские послы и служили?

Ладно, снимаем эту нелепость. Вслед за авторами этой гипотезы предположим, что русы служили не всем славянам, а некоему славянскому каганату. Были его послами.

И тут же немедленно попадаем в следующую логическую ловушку: если каганат славянский, — то отчего послам его не поведать и в Константинополе, и в Ингельхейме, что служат они некоему давно известному всем народу? Славян знают, отношение к ним куда более лояльное, нежели к норманнам. И потому если бы «рос» были народом славянским, послам куда проще было — особенно в виду обстоятельств, когда их заподозрили в шпионаже, — назваться либо славянами, либо послами славянского лидера или парода. В общем, в соответствии с элементарной логикой выживания — а дело ведь шло о выживании, не меньше, поскольку у франков к норманнам претензий накопилось к тому времени ох как немало! Словом, послам следовало привести ситуацию как раз к знакомому франкам аналогу. При всех претензиях их к славянам это были все же совершенно другие отношения, нежели с норманнами.

Однако наши «Штирлицы» к спасительному славянскому имени не апеллируют. Они упрямо твердят: «Нас надо называть русами».

Почему Штирлиц опять забыл отстегнуть парашют?

А куда ему — им — деваться было?

Ибо франки должны были сказать в таком случае: «Оп-па! Славяне уже каганат создали! Где? Какой? Кто правит? Велико ли войско? И дайте хоть монетку посмотреть!»

И действительно, зададим мы тот же вопрос энтузиастам славянского каганата, — может, хоть монетку предъявите? Чтобы император — да без собственного профиля на аверсе? Да и вообще — что-нибудь предъявите из вещественных доказательств! Вон Черняховская культура, даром, что не каганат ни разу, — а сколько археологии даёт! Аварский каганат — тож. Не говоря уж о Хазарском. Ведь каганат, как мы уже знаем, — империя. Предъявите империю, господа!

Но тут нам в лучшем случае предъявляют салтово-маяцкую культуру. Которая, конечно, хороша по-своему. Но отчего-то так и остаётся не более чем археологической культурой. Черепки, бусы, ножички. А от империй остаются множественные документальные следы. Потому что империи обычно начинаются со зверств — а это не та тема, которую окружающие их грамотеи склонны обходить молчанием. Вон русы, даром что ещё в 839 году их никто не знал — а уже двумя десятилетиями спустя какого страху на главную столицу тогдашнего мира навели?! Жаль, что не взяли — вот была бы эпика!

Но забавно не это. Забавно, что салтово-маяцкая культура археологами признаётся за вполне… хазарскую! В смысле — культуру населения каганата. Со всем многообразием укладов, но явными взаимовлияниями в силу общего пространства под единой политико-силовой крышей. Или «крышей», как угодно. Вот как, по мнению известного хазароведа Плетнёвой, эту культура возникла и что она означает:

Длительная война с арабами тяжелее всего отразилась на экономике молодого Хазарского государства. Арабы неоднократно… вторгались на его территорию, разоряли и грабили города, жгли поселения, вытаптывали нивы и виноградники, угоняли скот с зимовищ, а население, как правило, забирали в плен и обращали в рабство. Поэтому уже в период войн началось постепенное, но настойчивое переселение алан, болгар и самих хазар на север — на широкие и обильные пастбища волжских, донских и донецких степей…

Появление в донских и приазовских степях населения, занимавшегося на Северном Кавказе земледелием, причем развитым, орошаемым земледелием, привело к тому, что донские и приазовские болгары стали активно оседать на землю.

Вот это массовое оседание на землю, переход к новому способу ведения хозяйства — земледелию, а вместе с тем и к ремесленному производству положили начало сложению культуры, названной салтово-маяцкой.

. .

Единство культуры на всей указанной территории свидетельствует, по нашему мнению, о том, что это была культура не столько этническая, сколько государственная. Границы её распространения совпадают с границами Хазарского каганата, о которых писал каган Иосиф, перечисляя пограничные с каганатом племена, страны и народы.

Так что получается, что в поисках неведомого, но великого славянского каганата приходят энтузиасты последнего к каганату… иудейскому!

Тогда откуда прибыли к франкам русские послы?

Давайте взглянем на карту. В Ингельхейм они попали по Дунаю. Оттуда перевалили в Рейн. Дальше перед ними были Северное море и Балтика. Если исключить экзотическую версию, что послы представляли Англию, — а что они не представляли скандинавских королей, это столь же очевидно, — то дальнейший их маршрут может упираться только в Ладогу. А оттуда — куда угодно по будущему русскому пространству. Значит, их родиной можно предполагать любое географическое место от балтийской границы Германии до Степи.

Остаётся определить только место, где в этом пространстве мог пребывать хакан-каган.

Если мы не говорим об имени Хакон — а мы про него не говорим, ибо о подвластности русов какому-то кагану рассказывают и ряд других, в частности, арабских источников, — то на этом пространстве каган с каганатом локализуется только один.

Хазарский.

Вот у него как раз всё необходимое и есть. Имперский статус — конечно! Признание другими империями? Да, списываются византийский и франкский император как раз по поводу русов: знаем хазарский каганат, аварский знаем, русского — нет, русского не знаем. Оно и понятно: русы неким образом входят в состав Хазарской империи.

О чём нас любезно информируют арабо-персидские источники:

Что же касается язычников, находящихся в стране хазарского царя, то некоторые племена из них суть Славяне и Русы.

… Они живут в одной из двух половин этого города —

— Итиля —

Русы и Славяне же, о которых мы сказали, что они язычники, составляют войско царя и его прислугу.

И что не так? Не вижу, отчего бы представителям русов, бывших в составе каганата и служивших его главе в качестве воинов — а это было почётно до тех времён, пока воинов не сменили солдаты, — не вижу, отчего бы им не съездить в Константинополь. И не сказать там: мы не какие-нибудь не берущиеся в расчёт, мы в состав империи входим и от самого императора вам мирные заверения передаём.

Интересно также, что эти росы были достаточно богаты, чтобы в отсутствие пособий от своего руководства, а также банковской системы оплачивать длительное незапланированное путешествие. Во время которого им, как послам, на хлебе и воде сидеть не полагалось. Зато полагалось иметь хотя бы по одному слуге.

И здесь появляется ещё одно очень интересное продолжение наших «Семнадцати мгновений весны» 839 года. Его дают результаты раскопок в… Гнездове! О них рассказывает в своей интересной работе «О времени кургана 47, исследованного у д. Гнёздово в 1950 г.» С. С. Ширинский из Москвы.

Говоря о возможности уточнения времени погребения по найденным там вещам, автор не только указывает на подвеску-солид Феофила — то есть превращённую в сувенир монету того самого императора, к которому ездили наши послы. По её поводу легендарный Г. С. Лебедев говорил, что не исключено, будто она — большая редкость — как раз и свидетельствует о возможности захоронения в данном кургане одного из тех самых послов. С. С. Ширинский идёт ещё дальше и называет ряд предметов, которые могут подтвердить такое предположение:

Одной из них является медная портупейная скоба, состоящая из щитка-основания с изображением крылатого единорога и крюка, представленного фантастическими животными, одно из которых заглатывает второе. Уши этих существ воспроизведены в виде поставленных на ребро колечек. Подобная манера их изображения не характерна для Скандинавии… Крылатый единорог на щитке скобы идентичен его изображению на каролингских копоушках и соответствует характеру сюжетов на литых вещах позднеаварского круга памятников конца VIII — первой трети IX вв…

Не определённые ранее обломки дугообразного предмета массивного серебра представляют… части каролингских шпор…Времяраспространения подобного типа шпор — первая половина IX в. /509/

Конечно же, само по себе такое сочетание ничего не доказывает. Но в то же время даёт вес предположению, что император Людовик выполнил обещание позволить русам вернуться домой, если те окажутся —

— людьми вполне благожелательными.

Похоже на то, что послы таковыми и оказались, несмотря что шведы. И в качестве извинения император одарил их портупеями с серебряным шитьём и серебряными шпорами. Вполне адекватный наряд для рыцарей, каковыми, надо полагать, Людовик гостей и признал.

И благодаря этому мы снова видим, что послы наши служили не какому-нибудь северскому князьку с ржавой хазарской сабелькою. И не какому-нибудь самозваному скандинавскому конунгу. Ибо, повторюсь, шпоры — это рыцарь. А рыцари самозваными не бывают. И список тех, кто имел право произвести человека в рыцари, был такой короткий, что достаточно было только назвать имя и должность благодетеля, чтобы тебя распознали и тебе поверили.

И этот благодетель, конечно же, тоже не мог быть самозваным.

Таким образом, если в кургане № 47 покоится один из тех послов, то он мог либо доказать своё рыцарство ссылкой на хакана, императорский статус которого признан франкским императором, либо был оным императором возведён в рыцарское достоинство.

Но и в том и в другом случае он не мог оказаться ни простолюдином из северян, где рыцарей не было, ни викингом, которые права на шпоры не имели.

В общем, хватит топтаться у открытой двери. Скажем прямо. Заявление, что-де «есть такой народ!» следует расценивать совершенно однозначно: как заявку на собственную идентификацию, не связанную ни со славянами, ни со скандинавами.

_____

В следующее десятилетие — 840–850 — происходит вспышка норманнской экспансии в Европе. Одна из очевидных причин — серебряный «голод» из-за пресечения восточного транзита, о чём мы говорили чуть раньше, когда упоминали отлив первой волны восточного серебра в Бирке. В 840 году снова сгорает Ладога, и частично даже превращается в пустырь. Она лежит в начале восточного транзита, но приток серебра в Швецию не возобновляется. Значит, дело не в Ладоге, а где-то дальше. А дальше — это, собственно, Булгар и… Хазария. Каганат Хазария.

Похоже, скандинавы, потеряв путь на восток, отправляются, с одной стороны, грабить на западе, с другой — пытаются вернуть утраченное, прибегнув к интервенции в Гарды. И подкрепили своё желание, как водится, убедительной аргументацией, оставившей свой след в слоях 840-х годов:

Около 840 г. поселение гибнет в пожаре и на нём отчетливо фиксируется новая группа населения, определённо скандинавского происхождения… /226/

У этого «населения, определённо скандинавского происхождения» есть и палочки с рунической надписью, и подвески «молот Тора», и игральные шашки. И даже деревянные игрушечные мечи, копирующие форму боевых каролингских клинков. Их, кстати, немало: археологи говорят об «особой концентрации» их в этом ярусе. Словно кадетское училище с собою привезли.

А мы ведь можем, пожалуй, узнать, кто такие эти нехорошие люди, что сожгли Ладогу в 840 году!

Примечание про тех, кто стал изгнанными варягами

Оговоримся, правда, сразу, что нападали на ладожских жителей не шведы. Не только потому, что в Бирке самой отмечается спад поступления восточного серебра. А потому, во-первых, потому, что нападали и датчане, и норвежцы. А во-вторых и главных потому, что не было ещё ни шведов, ни датчан. Ни норвежцев. В нашем нынешнем понимании. А были семьи, роды, фюльки. Кои идентифицировали себя иногда по месту проживания, иногда по имени предводителя-главы-хёвдинга, иногда — по имени ярла, власть которого распространяется на данное место. А ярлов тогда в Скандинавии было много. В Норвегии едва ли не на каждом фьорде собственный ярл сидел. А фьордов в Норвегии мно-ого!..

Вот они и начали однажды так называемую «эпоху викингов», эпоху нападений скандинавов на окружающий мир.

Поскольку поначалу шло всё довольно удачно, то начавшее приходить во фьорды европейское серебро стало вступать в бурную реакцию с мозгами сидевших здесь ярлов. И к 840—850-м годам эта реакция выплеснулась уже в масштабную экспансию викингов по всем азимутам.

В это время они нападают на всё, чего только могут достигнуть на своих драккарах.

Хотя точнее говорить не о драккарах — а о целых флотах в 100–150—200 кораблей. А это 6—15 тысяч воинов — необоримая сила для той феодально-раздробленной Европы, где и армия в 3 тысячи профессионалов — большое войско богатого короля. В эти годы викинги оккупируют Англию с Ирландией, захватывают или сильно разрушают Париж, Шартр, Гамбург, Дурестад, Бремен, Бордо, Севилью, города в Италии. Добираются аж до Африки!

И они не просто захватывают — они уже поселяются! Становятся, к примеру, конунгами Ирландии. Или графами Шартрскими во Франции. Или фактически оккупируют Англию.

Вот и на Ладогу кто-то из них внезапно обрушился.

Можно примерно предположить — кто. В сочинении исландского поэта Снорри Стурлусона «Хеймскрингла» («Круг земной») есть упоминание о типге — народном собрании, которое состоялось 15 февраля 1018 года в Упсале.

Некий Торгнир сказал тогда: «Торгнир, мой дед по отцу, помнил Эйрика Эмундарсона, конунга Уппсалы, и говорил о нём, что пока он мог, он каждое лето предпринимал поход из своей страны и ходил в различные страны и покорил Финланд и Киръялаланд, Эйстланд и Курланд и много земель в Аустрленд».

Не исключено, что именно Эйрик нападал и на Ладогу в это время, который —

— ходил с боевым щитом повсюду в Гардарике.

Во всяком случае, следующим Эйриком был только Эйрик Победоносный (умер в 994 году).

Про Эйрика первого мы знаем мало. Но считается, что он умер в 882 (или в 871) году в преклонном возрасте. То есть по времени — подходит. Хотя и не будем отрицать всей гадатель-пости этой конструкции. Тем более, что замечательный историк valdemarus также замечает:

840-й — это все же не Эйрик, его правление начинается позже — в 867-м. Это как раз те датчане, которых его отец Анунд/Эймунд с помощью прорицателей умело перенаправил на Ладогу. Сделали своё дело и ушли, а в технологии застройки Ладоги ничего нового не появилось, большие дома построены абсолютно так же, как и до нападения.

Вот оно, это свидетельство. В «Житии святого Ансгария», составленном Римбертом (гамбургский и бременский архиепископ 865–888 гг. и ученик Ансгария) записано:

И выпал жребий, что им следует идти к какому-то городу, находящемуся далеко оттуда, в пределах славов. Они, то есть даны, веря, что это приказано им как бы по определению богов, ушли из упомянутого места и прямым путём поспешили к указанному городу. Напав на ничего не подозревавших и безмятежных жителей, они с помощью оружия внезапно захватили этот город и, взяв в нём добычу и много богатств, возвратились к себе.

Судя по замечаниям из «Жития», речь идёт о периоде между 845 и 852 годами. К безмятежным жителям датчане кинулись от шведской Бирки, что находилась примерно в 30 км западнее нынешнего Стокгольма. Какой город стал их жертвой — непонятно. Ведь «в пределах славов» — это и к южному побережью Балтики относится, к землям ободритов. А можно ли говорить о пределах славян именно в отношении полиэтнической и лежащей, в общем, среди финских земель Ладоге? Сомнительно. Не подходит она под образец чистой славянскости.

С другой стороны, —

— в отношении привязки сообщения Римберта к определённому географическому пункту немаловажно и следующее археологическое наблюдение, к тому же дополняющее и уточняющее один из сюжетов «Сказания о призвании варягов». Во время раскопок на Земляном городище в Старой Ладоге выделен горизонт Е_у датированный 842–855 гг. Постройки горизонта погибли в тотальном пожаре, который можно приурочить не к расписанным в «Сказании о призвании варягов» междоусобиям среди славян и финнов, а к датскому нападению 852 г. Таким образом, «Житие св. Ансгария» и свидетельство варяжской легенды определённым образом дополнили друг друга. Если в нашем сопоставлении есть доля истины, то можно предположить, что именно в 852 г. после разграбления Ладоги славяно-финская племенная конфедерация была, может быть, впервые обложена варяжской данью и возникла коллизия, которая в дальнейшем привела к призванию заморских правителей. /179/

Впрочем, оно и неважно. В смысле — неважны имена нападавших. Важно, что появляются у нас —

— варязи, приходяще изъ заморья.

Надо полагать, жившие здесь уже век местные скандинавы тоже не были в восторге от поступившего предложения. Потому как, повторимся, в симбиозе жили не шведы и славяне, а конкретные Gude, Добрынѧ, Нуvärі. И стояли за ними их роды, а не народы. И если надо, защищали от норманнских агрессоров свой город вместе Ulfr, Волъчии Хвостъ и Hukku. И вполне могли —

— изгпаша варягы за море, ине даша имъ дани, иночаша сами в собѣ володѣти…

А последовавшее затем —

—.. и въста родъ на род, и бьппа усобицѣ в них, и воевати сами на ся ночаша —

— тоже вполне логично. Ибо, конечно же, лично из тех людей никто и не думал ни о каком симбиозе и создании нового народа. До XX века с его открытием либеральных ценностей и толерантности было еще далеко. И тогдашнее согласие было продуктом не взаимного непротивления сторон, а вовсе даже наоборот. Чтобы кто-то кому-то начал рубить корабли, заказчик в те времена первым делом не кошель открывал, а занимался тем, что в летописи сформулировано блестящим понятием «примучить». И чтобы отучить этого «купца» от подобной нерыночной практики, — так же как от того, чтобы дальше он, высадившись у дальнего селища в лесу, не отнимал шкурки попросту, да вместе с дочерью («.. а девок заодно в Булгаре продадим»), — должно было состояться немало кровавых схваток. Покуда не вырабатывался подписанный кровью симби… э-э, договор: я тебе столько-то шкурок, а ты мне столько-то денег. Идочку — ни-ни!

Не мир, но меч несли тогда друг другу люди. И уж затем мечами выковывались компромиссы, приводившие к симбиозам, а затем — и к новым, объединённым этносам…

_____

Так что иллюзий питать мы не будем: тогдашние соглашения строились на крови и силе. И лишь затем, ради сокращения количества этой крови, возникали некие межплеменные тинги, вече, советы. А уж на этом базисе и складывались народы.

А дальше наступают времена и совсем лютые.

В 860 году какие-то русы на 200 судах нападают на Византию. Они неожиданно — не на кораблях ли, поставленных «на колёса»? — входят в бухту Золотой Рог и осаждают Константинополь, опустошая его окрестности. Русы грабят монастыри на Принцевых островах. Однако скоро они внезапно для византийцев уходят от Константинополя и «с несметным богатством» возвращаются домой.

Далее есть сообщение не столь достоверное. Но примечательное тем, что очень хорошо совмещается с другими свидетельствами о постигшем всю Восточную Европу несчастье — голоде. Вроде бы после 860 года киевский князь Аскольд ведёт не очень удачную войну с печенегами. В результате в Киеве —

— голод и плач великий, /306/

И как раз к этому примыкают свидетельства 864 года о начавшемся по востоку Европы страшном голоде. А он, как известно, обостряет противоречия, имеющиеся в обществе.

И в 865 году на Руси продолжается голодный мор. И вот тут в Ладоге, судя по материалам раскопок, начинается то ли война, то ли та усобица, к которой наша летопись и привязывает призвание Рюрика и рождение Руси.

Происходит пожар (около 865 года), соотносимый с той гражданской войной, которая, повторюсь, совершенно естественна в условиях голода. Или же это было просто военной интервенцией в условиях, когда можно воспользоваться беспомощным состоянием соседа. Потому что история подсказывает: какое-либо призвание внешней военной силы может случиться лишь только и лишь в результате того, что местный аппарат государственного насилия и принуждения отказал. Или его вовсе не было.

По этой причине только как довольно низкую можно оценить вероятность указанных в летописях межнациональных столкновений. Потому как в таких столкновениях подобный аппарат только организуется, укрепляется и оттачивается. Что, например, прекрасно иллюстрирует вообще история распада СССР. Если бы кривичи, чудь, славяне и прочие действительно дрались друг с другом — то не было бы нужды во внешней силе: каждое племя с удовольствием отвоевало бы себе собственную землю, вырезав иноплеменных, и не нуждалось бы ни в какой форме нового с ними объединения. Но войска Рюрика сыграли роль 20-й Красной армии в Закавказье в 1920–1921 годах, когда после армяно-азербайджанских войн и резни снова внешняя сила навязала им жизнь в рамках единого государства.

Об этом, скорее всего, свидетельствует ещё и такой факт.

По карте могильников судя, племена, упомянутые в сказании о призвании, — не смешиваются! Каждое живёт на своей земле. Между массивами захоронений словен и кривичей проходит довольно внятная граница. Тем более внятная, что только но ней и встречается некоторая чересполосица. Точно так же нет мерянских памятников в землях словен. В IX веке археологические следы, отличные от словенских и кривичских и относимые к мерянским, присутствуют довольно далеко от Ладоги. Даже если считать позднедьяковские захоронения мерянскими — все равно от них до Ладоги как от Москвы до… до Ладош. Представляете эти пространства, где якобы люто резались род на род? Примерно как из-под Мюнхена до Парижа добираться, чтобы там правду свою устанавливать…

Таким образом, сказание о призвании варягов при всех разноречиях отражало, скорее всего, реальные события, связанные с появлением в Ладоге норманнского конунга с его окружением. Тем самым скандинавы гарантировали себе устойчивость транзита, благодаря которому именно через Русь в Скандинавию поступало более половины бывших в обращении материальных ценностей.

Но самое поразительное знаете что?

Что, судя по следам жесточайшей двадцатилетней войны, Рюрик столкнулся здесь в борьбе за это право с… —

— русами!

К этому выводу приходишь, изучая вопрос о том, как чисто скандинавское мероприятие по захвату контроля над транзитом привело к возникновению государства Русь…

ИТАК:

Главный экономический ресурс будущей Руси состоял в наличии транзитных путей на богатый серебром и золотом Восток. Вторым по значимости — но таким, без которого первый теряет 90 процентов смысла — было наличие здесь крупных меховых богатств. Объединение этих двух составляющих и привело к тому, чем и известны стали русы в исторических источниках. А известны они стали в качестве людей, собирающих меха и обменивающих их на серебро.

И вот здесь мы приходим к главному. Эксплуатация как местных богатств, так и местных рек, игравших роль дорог, не была возможна без взаимодействия с местными элитами. Конечно, команда среднего норманнского корабля была в состоянии захватить любую местную деревеньку, а то и городище. Перебить мужчин, захватить женщин, повязать молодёжь и продать в рабы. Разжиться тем, что можно было захватить из материальных ценностей.

Да, это она могла. Но на перспективу такая практика не срабатывала.

Захватить меха можно было один раз. Ради постоянного бизнеса с ними необходимо было налаживать постоянное и взаимовыгодное сотрудничество с местными охотниками. Либо самому таковым становиться — но тогда прощай, суперприбыльная торговая деятельность на Востоке.

И захватить рабов можно один раз. Ведь в дальнейшем ты просто лишаешься бизнеса, ибо воспроизводство человеческого ресурса происходит довольно медленно.

И пройтись по другим «хлебным» местам через местные леса, реки, пороги и волоки, оставляя после себя огонь и кровь, также можно один раз. Ибо на следующий ты рискуешь в самом лучшем случае не найти лоцмана или волоковую команду. В худшем ты можешь не найти себя в списке живых.

И значит, тебе, пришельцу, необходимо либо вести тотальную войну против всех — на что у тебя нет ресурсов, а у местного населения — мотивации оставлять тебя в живых. Либо искать взаимодействие с местными элитами, чтобы покупать у них меха и избыточное население — а таковое нередко возникало в результате неурожаев и голода.

Были и другие привязывающие к здешнему обществу обстоятельства, вызванные экономической деятельностью в данных условиях. Например, обмен и ремонт кораблей, пропитание, наличие безопасных гаваней и мест для стоянок, место для покупки необходимого в пути снаряжения, одежды, продуктов питания, складских помещений и так далее. Словом, возникала необходимость всей той сложной инфраструктуры, что и сегодня характеризует торгово-транспортный бизнес.

Ну а дальше всё просто. С необходимостью и неизбежностью возникали вдоль транзитных рек пункты, где сосредотачивалась такая инфраструктура. В этих пунктах с необходимостью и неизбежностью концентрировался персонал, эту инфраструктуру обслуживающий. К этому персоналу примыкал обычный в таких случаях человеческий элемент — от членов семей до воришек и искателей приключений.

А поскольку такие пункты с необходимостью и неизбежностью носили внеплеменной, надплеменной, внеэтнический и мультикультурный характер, то и население их становилось носителем именно таких качеств такой культуры. Инокультуры, можно сказать.

И концентрировалась она вокруг заказчика и одновременно силового элемента описанного вида бизнеса — русов. Изначально норманнского происхождения, но с каждым годом и поколением становившихся важнейшим элементом именно местной человеческой и культурной среды. Иными словами, становившихся русскими — как становились русскими все прочие обитатели и действующие фигуры названных факторий. Независимо от того, происходили они из славян, финнов, болтов или кого-либо ещё.

И именно этот наднациональный элемент постепенно покорял и впоследствии покорил местные племена, тем самым делая их русскими — опять же независимо от изначального этнического их происхождения.

И вот здесь мы выходим на главную тему второй части данной книги. Ведь покорить население — этого для создания государства мало. Государство всегда является плодом согласия элит. И затем — результатом согласования этого плода согласия — с населением, с массами. Оно может быть сколько угодно кровавым, это согласование. Либо наоборот, мирно-договорным. Но оно так или иначе обязано быть. В ином случае государство либо крайне недолговечно, либо его вообще не возникает.

А ведь России, между прочим, 1150 лет, и она по древности суверенного существования находится в первой тройке государств Европы. Значит, что-то такое делали русские тех факторий, чтобы суметь закрепиться во главе огромных масс людей громадного количества и разнообразия родов и племён? Как-то они обеспечили своё право повелевать ими?

А начнем мы с небольшого эссе. Оно посвящено событию, которое летописи наши признают ключевым в истории образования государства Русь — того пресловутого призвания варягов Рюрика, с которого будто бы оно и началось.

Правда, как было сказано в предыдущей работе, ничего особенно ключевого в этом событии не было. Так, очередное вторжение скандинавов в Приладожье, после которого началось очередное правление пришлых норманнов на Руси. Ничего особенно не изменившее в тех раскладах отношений между русскими факториями и между русскими факториями и местным населением, что уже существовали до Рюрика. Гораздо более «государствообразующим» было вмешательство неких русов в степную войну между венграми, печенегами, болгарами и хазарами, что бушевала в конце IX века. Ибо именно тогда русы — точнее, уже начальные русские — реально подчинили себе первые местные племена и стали собирать с них дань. Иными словами, от более или менее справедливого обмена при факториях перешли к прямому государствостроительству путём захвата земель с их населением.

Но коли уж Рюрик с подачи летописей стал сакральной фигурой русской истории — рассмотрим в полухудожественном-полудокументальном осмыслении, как могли протекать начальные со-

бытия государственного генезиса на Руси. С комментариями, конечно. После чего, надеюсь, мы сможем увидеть, что никакой сакральности в «призвании варягов» не было. Это именно лишь одно из событий в долгой судьбе России. Через подобные мы сами не так давно прошли. А частью — и проходим…

Итак, скандинавы прибыли в места, где жили финны и кривичи, нашли с ними какой-то модус вивенди и стали вести себе мирную жизнь ремесленников и земледельцев. Ну, насколько в те времена вообще можно было говорить о мирной жизни.

Идиллией ту полную тревог и обороны действительность вряд ли можно назвать. Но, судя по археологическим следам, нападения, грабежи и даже уничтожение Ладоги — например, словенами в конце VIII века — ничего не могли изменить ни в географическом, ни детерминированном им экономическом положении города. Да, удачное место, где есть ход — и выход — к арабскому серебру, а местное население верхом богатства считает раскрашенные стеклянные «глазки», не могло не привлекать внимания «реальных пацанов». Нет, они, конечно, тоже прекрасно понимали разницу в ощущениях от прикосновения к шее куньей шкурки — и острия стрелы. Просто в сложившееся разделение труда они предлагали включить собственное торговое предложение. Не отличающееся, впрочем, уникальностью: «Делиться надо».

Но эту-то ситуацию мы с вами — кто уже что-то соображал в 1990-х годах — наблюдали своими глазами. Да, чтобы убедить некоего упрямца, ему могли и спалить его торговую палатку. Но это было нерационально. Проще было упрямца завалить, а прибыльное предприятие — вместе с разбитной хохлушкой в качестве менеджера по продажам — оставить за… под собой. Так что и в древности, как и сейчас, сначала приходили глупые бандиты — те же словене, что не нашли ничего лучшего, как Ладогу сжечь и вырезать. А потом глупые умирали — и далеко не всегда от старости, — а приходили бандиты умные. Которые хоть тоже без пожаров и разрушений не обходились, но кадровую и производственную базу не разрушали. Да и «хохлушки», надо полагать, научились в дни смены эффективных собственников уходить на больничный в леса и болота.

..И ладно бы вчера что серьёзное праздновали! А то так, в Бирку съездили…

Не до визитов сейчас было. Тем более — не до визитов чужаков. Но именно в самое это время Хрёрекру донесли, что некие послы из Альдейгьюборга желают-де сообщить ему нечто важное.

— Пошли их!.. — угрюмо рыкнул измочаленный головной болью ярл.

Трэль, что принес известие, нерешительно потоптался на пороге.

— Вообще-то они сказали, что это принесёт тебе много серебра, — растягивая звуки, прогнусавил он.

В хорошей реакции парню не откажешь — осколки кружки разлетелись аккурат за его головой. Если б не успел наклониться, могло быть интересно…

Хотя нет. Такому черепу…

Слуга с упрямой покорностью продолжал топтаться в дверях. Трэль был из Смоланда — земли, которая неизвестно кому принадлежала, хотя датские конунги думали, что им. Пару лет назад он похитил девку у крепкого бонда. По согласию или нет, неизвестно. Но факт, что свадьбу сыграть не успели: девка возьми и помри. Может, любви слишком бурной не выдержала. Или простудилась. Скорее, последнее. Какая уж там буря — у этих смоландцев…

Отец девушки обвинил парня сразу и в похищении, и в убийстве. Тому доказать свою правоту не удалось, а денег заплатить виру не было. Так что он, не дожидаясь вполне предсказуемого продолжения, дал тягу. И в конечном итоге прибился к роду Хрёрекра.

Хрёрекр ему, правда, никаких гарантий не давал — ради чего связываться с кровниками? Но парень предпочёл остаться, угнетая своей верностью. Похоже, тихонько приворовывает, собирая на виру. Но с этим приходилось мириться — трэлъ был бойцом неплохим, а подмоченная биография позволяла хорошо держать его в руках.

Так что если он сейчас упирается, значит, есть у послов что-то действительно любопытное…

— Локи тебя забери, — безнадёжно пожелал слуге Хрёрекр, снова берясь за кувшин. — Только пускай ждут, пока я оклемаюсь…

Словене, тут же приведённые трэлем, — конечно, разве в этом доме дождутся, когда их ярлу получше станет!.. Словене были как словене. В льняной одежде и меховых шапках.

И откуда у них такое пристрастие к этой мерзости — носить их и зимой, и летом? Материал, конечно, хороший — у них там прекрасные меха по лесам прыгают, — но так этим гордиться, чтобы никогда не снимать?

И морды, морды! Типично словенские — наглые, хитрые! Правда, ещё и какие-то смущённые. Вроде бы даже робкие? — подивился Хрёрекр.

Наглая такая робость…

А! Одного он, кажется, узнал. Какой-то альдейгьюборгский ярл. Как его звали, Хрёрекр уже забыл. Вспомнил только, что из-за него была там сложная, хотя в итоге и выгодная история.

Торговались опять-таки из-за мехов. Словении продавал свой товар слишком задорого — да к тому же за серебро.

Чересчур задорого.

Так что пришлось обратиться к русом, просить о помощи.

Альдейгьюборг контролировали, правда, не местные русы, а люди из Готланда. Правда, в последнее время они тоже, на тамошний манер, стали величать себя русингами, но по факту были в Гардах пришельцами. Те, что после похода Эйрика-конунга там остались, когда тот Альдейгьюборг взял и спалил. Тамошних русингов, кстати, кого убив, а кого выгнав. Вернее, те сами ушли, кто уцелел. А и то — родичи они со свеями, а в войне с местными против своих выступили. Да не просто выступили — возглавили армию. Из словен-то с кривичами какие воины? Дротик да копьё. Ну, топоры ещё. Даже не секиры, А русинги — те же норманны. Да что говорить — Хрёрекр сам два раза в русь ходил! До Булгара добрался. Мог и в русингах остаться — выгодное оно дело. Но, во-первых, дома он — ярл уважаемый, а там кем бы он был? Хёвдингом всего лишь? А во-вторых, уж больно сильно в руси готландцы заправляли, а с ними у Хрёрекра существовали определённые разногласия после одного не очень удачного вика. На Готланд же.

Вот к ним тогда и пришлось обратиться — не на торгу же было убивать словенина. А так — отдал за меха справедливую цену — со своей точки зрения, конечно. А когда владелец мехов — этот самый словенский боярин — суда потребовал, по Правде, тут-то готландский городской ярл на сторону Хрёрекра и стал. Ну, ещё бы — за такую-то долю, что ему была обещана!

Словом, ничего не получил тогда Словении. Наоборот, ещё и виру за обиду выплатил. И судебное. И конунгово. В общем, много отобрали тогда у словенского ярла. Готландцы объявили, что тот должен был сразу понять, с кого можно много брать, а с кого нельзя. Ещё бы — не Хрёрикров ли отец Хродвисл с конунгом Эйриком ходил Восточным путём и Альдейгьюборг покорял?

Очень убедительно говорил этот готландец, ярл тамошний.

Хрёрекр даже всхрапнул от удовольствия, когда подумал, что словене пришли требовать от него компенсации за ту обиду.

Ибо нет в Алъдейгьюборге уже никаких готландцев. Порезали их.

— Н-ну, — тяжко уронил Хрёрекр.

Люди уважали, когда он таким голосом разговаривал.

Словенский ярл, однако, начал неожиданно. Он махнул рукой своим людям, и двое из них открыли кожаные мешки, что принесли с собой. Из мешков потёк целый ворох прекрасных мехов.

— Не гневайсса, Рюрик, что беспокоит тебе, — на плохом русском, но очень торжественно начал старик. — Мы посланные к тебе от жителей Ладоги и просим слушай нас.

Хрёрекр помолчал, пытаясь сообразить, что бы это значило. Так и не придумав, мотнул головой, чтобы ему принесли ещё пива.

— Пррлжай, — так же веско рыкнул он, когда кружка стала пуста.

Дед «пррлжил». Ито, что он рассказал, было крайне интересно.

Хрёрекр знал, конечно, что ещё во время его последней руси в Гардах уже был голод. Оно и здесь, в Свеарике, пришлось туговато. Но многих выручили венды и франки, к которым викинги бегали позаимствовать серебра и зерна. Но словене такой возможности не имели. До саксов далеко, а у соседней чуди особо не разживёшься — тот же неурожай был и у тех.

Словом, подвело животы у всех там, в Альдейгьюборге. А тут ещё готландцы неосторожно себя повели.

Словене и прочие местные, естественно, из-за голода хлеб в их факторию везти перестали, съедали всё сами. Кто побогаче был, серебро за хлеб ещё брал — но таких становилось тем меньше, чем меньше становилось хлеба. А цены, естественно, задирались всё выше.

И тогда готландцы не нашли ничего лучшего, чем попытаться отнять хлеб силой,

В итоге случилась грандиозная потасовка. В её ходе многих вообще освободили от необходимости заботиться о пище насущной. А остальных выгнали из Алъдейгьюборга, а также Трелленборга и других факторий на Восточном пути. Правда, говорили, в Растхофе, что совсем на востоке, последняя фактория перед Булгаром, спокойно было. Ио никто оттуда не приходил, так что подлинно ничего известно не было.

Это был форменный геноцид, признал посол. Своих, местных, русое побили и прогнали тоже, очистив невские Гарды от скандинавского элемента вообще. По что было делать, развёл руками старик, — толпа была совершенно неуправляемой.

В ответ готландцы сняли свои гарантии для этой территории и объявили её свободной для грабежа.

Охотников попользоваться представившейся возможностью нашлось немало. Словене мгновенно лишились возможности импортировать продовольствие в обмен на свои товары. Они, правда, ввели в ответ собственные санкции — перекрыли волоки и не позволяли больше русить в Булгар, Хазар и Сёркланд. Но у готов всегда оставалась возможность отправиться в вик в ту же Британию или Франкию. Или пройти в русъ поДвине, а дальше через кривичей. Наконец, по Неману. Там, правда, окопались йотвинги, но с ними договориться можно было — упрямые, но своего, скандинавского корня люди, вроде русингов.

А вот их противников заперли крепко. Попытки словен обойти преграду поДвине через земли ливов и куров тоже провалились: немало викингов покрыли себя бессмертной славой, дежуря на траверзе Готланда и грабя словенские суда.

Теперь же ярл, представившийся Гостомыслом, рассказал о том, что происходило на их, словенской, стороне.

Как выяснилось, именно он стал поначалу организатором антирусской революции. И именно из-за Хрёрекра (Словении произносил его имя как Рёрек или даже Рюрик). Оказалось, что когда в Альдейгьюборге они с готландцами отняли у Гостомысла меха, тот как раз баллотировался в старосты словенского конца города. И когда свей запросто пришли к нему в дом и отняли всё — старик воспринял это с большой обидой.

К тому ж противоположная партия тут же воспользовалась его унижением, выдвинув тезис, что не сможет уберечь Ладогу тот, кто не сумел уберечь собственное имущество.

В общем, Гостомысла на выборах прокатили. И обиженный старик начал разрабатывать планы мести заморским находникам. Убрав их, он вполне мог снова претендовать на звание лидера нации, что дало бы ему возможность насладиться последующим торжеством над политическими конкурентами. Там, у словен, бывают подчас удивительные виды казней.

Словом, старикан решил взять на вооружение древний принцип: необходима победоносная внешняя война, чтобы решить проблемы внутренние.

Для выполнения этой задачи он привлёк наиболее авторитетного из ладожских парней — воина по имени Вадим. Тот к тому времени успел заслужить прозвище Храброго. Как уж там сумел Гостомысл доказать ему необходимость революции, старик умолчал. Факт, что парень поклялся извести русов из города.

Сначала-mo на готов напал только его небольшой отряд. Но едва зазвенели топоры, по городу с быстротой лавины начала собираться толпа. А толпа — она и есть толпа. Вспомнили время Бусово, то да сё… В общем, чего ж не пограбить, к тому ж безнаказанно, к тому ж когда сам голодный и дети голодные?

Уцелело из скандинавов немного.

Тем временем процесс лечения похмелья дошёл до той стадии, когда жизнь снова начала казаться светлой. Хрёрекр распорядился об обеде, а пока, как ни жалко было, велел подать послам пива.

Он совершенно не злился на старика, даже если тот и пришёл объявлять ему войну.

Но Гостомысл был настроен явно мирно. И ярл, хоть и не понимал, ради чего тогда Словении решил к нему приехать, мысленно поощрил того к продолжению разговора.

А дальше, продолжал симпатичный старикан, у словен возникли трудности. Поперву Вадима Хоробора Готобойцу избрали воеводой. По-русски говоря, герцогом. То есть командиром всех вооружённых сил Алъдейгьюборга и прилегающих областей. С исключительными правами на ведение боевых действий и установление мира.

Вадим — поскольку русов уже не было — тут же отправился к белоглазой чуди. Примучил там несколько весей, из угнанных пленников создал ремесленное поселение, а в их землях срубил пару городков. И с триумфом вернулся в Ладогу.

Тут Хрёрекру захотелось сразиться с Вадимом. Будет много славы, если одержатъ победу над таким воином.

И ярл предложил выпить за будущего достойного противника.

Ответ был неожиданным.

Словене заявили, что пить за этого вырода они не будут. А могут выпить лишь за то, чтобы Рюрик победил его как можно скорее и убил.

Хрёрекр заинтересованно опрокинул в себя ещё полкружки.

— Разве можно не уважать такого воина, — спросил он полуутвердительно, подзуживая старика на новые подробности.

Гостомысл ответил в том смысле, что пса, покусавшего хозяина, убивают, и поведал продолжение истории.

После того, как ладожане добились свободы, в обществе появились многочисленные движения, утверждавшие, что они лучше всех знают, куда идти дальше и как организовать общественную жизнь. Первыми симпатии публики завоевали те, которые кричали, что раз добились невыплаты даней готам, то необходимо вообще отменить сам институт податей. По весям и селищам прокатилась волна выступлений с программой отмены долгов и прощения всех залогов. Некоторые роды объявили себя независимыми от власти Ладоги и по факту суверенитета прекратили выплачивать налоги.

В одних потом удалось навести порядок с помощью вадимовых войск, а иные так и продолжают до сего дня вести самостоятельное существование.

Параллельно сформировались движения, заявляющие, что Ладога — средоточие государственности, и потому она обязана подчинить себе окрестные племена.

Тем временем из-под власти города отпали некоторые пограничные племена. Весь объявила о независимости. Меря перестала пускать на свои земли словенских пушных промысловиков. Кривичи заявили о полной независимости и потребовали извинений за взятие Ладоги, когда ловене вторглись в эти места сто лет назад. А также сделали национальным праздником день отбития штурма Любши. После чего превратили эту крепость в собственную столицу.

Как пояснил Гостомысл, счёты между ними были очень древними. Ещё с тех времен, когда словене, мужественно резавшиеся то с лютичами, то с глиничами, после какого-то особенно гнусного зверства снялись с родных мест и подались сюда, на север. А жившие здесь кривичи нагло пытались не пустить миролюбивых переселенцев. И до сих пор чуть ли не в каждой уличной драке поминают, как словене якобы несправедливо заняли их земли…

«Якобы!» — про себя усмехнулся Хрёрекр. Даже здесь, в Свитьоде, есть сага о том, как эти «миролюбцы», добравшись до Альдейгьюборга, где добрососедски сосуществовали шведы и кривичи, порезали всех до единого. А городок сожгли. С тех пор он словенским и считается, а так вообще-то он кривичский.

И… И даже шведский, вдруг остро задумался Хрёрекр. Жили там свей, всегда жили, с самого начала! А может, они его и основали? Кривичи-то что — они на тогдашнем, до спада воды, берегу Нево своюЛюбшу поставили. А потом, когда озеро ушло, кто-то основал Альдейгьюборг. Почему не шведы, если известно, что они там жили с самого начала?

Старик что-то говорил… А, снова о недавних событиях. Как оказалось, в ходе всех свалившихся на ладожан передряг вновь начала укрепляться прорусская партия, которая выступала за возврат к статусу-кво. Её лидеры заявляли, что положение, при котором собственные интересы русов заставляли их держать в одной власти все своевольные части словенского общества и окрестные племена, было бы в данных условиях идеальным. И те же собственные интересы русингов заставили бы их приму чить также и бессовестных кривичей. Зачем нам такой суверенитет, от которого столько бед? — вопрошали западники. Надо уходить от всей этой финнщины и мерьщины в лоно духовно близкой балтийской цивилизации.

Во всех этих обстоятельствах самому Гостомыслу поначалу удалось добиться того, чего он хотел. После изгнания русингов и при непосредственной поддержке Вадима он сумел получить должность даже не кончанского, а городского старшины — посадника.

Первые несколько недель были прекрасными — только двое его политических противников сумели отделаться вырезанием языков и ссылкой на Белоозеро. Да ещё троим удалось утечь на юг.

Однако спустя некоторое время Гостомысл убедился, что этого мало. Торговля мехами в результате готского интердикта начала замирать. Почти прекратился подвоз продовольствия из окрестных весей. Их роды потребовали сначала субсидировать весенние полевые работы и установить справедливые закупочные цены на зерно. А потом и вовсе заявили, что хлеба мало, и потому они сначала обеспечат себя. И уж затем продадут остатки горожанам. Если продадут.

Участились случаи, когда меря начала перекрывать реки и волоки к булгарам. А кривичи вовсю распоясались со своей самостийностью. Особенно после того, как новогодний штурм их столицы не удался.

Виноват в срыве операции оказался сам Вадим. У него как раз был день рождения, и он всю ночь пропьянствовал со своими офицерами, пока его прорвавшиеся всё же в город, но оставшиеся без руководства войска безжалостно вырезались.

Тогда между Гостомыслом и его «мечом» впервые случилась очень серьёзная ссора. Отношения двух политических деятелей болезненно надорвались…

Собравшись с силами, Любшу всё же разнесли по прутику. Однако это не дало ничего: озлобленные кривичи откатились вверх по Волхову, где начали партизанскую войну. Чтобы создать для неё базу, они приступили к строительству нового города, рядом с тем, куда Вадим раньше переселил чудь. Задумка была элементарной: в опоре на смоленских родичей перекрыть словенам последнюю отдушину на пути к мехам, «глазкам» и серебру через верховья Волхова и Ильмень. И злокозненные смоленские кривичи, не будь дурни, воспользовались поводом, чтобы ещё раз — уже сверх всякого воображения — взвинтить волоковые и транзитные пошлины. Чем окончательно перекрыли словенам последний относительно открытый торговый путь.

Хуже черезпенян в старину поступили, гневался Гостомысл. Но самое обидное, ярился дед, что когда-то именно словене вытащили кривичей из болот, показали, как надо умываться, и, вообще, дали им понятие о цивилизации. Ещё совсем недавно словенские добровольцы помогли кривичам отстоять свою независимость от соединённых войск чуди и веси! И вот благодарность!

Хрёрекр начал порядком утомляться от всех этих словенско-кривичско-чудских мерзостей, но терпеливо слушал. Он помнил: Альдейгьюборг мог быть основан шведами.

Ещё раз прокатал эту мысль в голове. Да нет, вот сейчас, по здравом размышлении, совершенно ясно, что Альдейгьюборг — город шведский! А если Альдейгьюборг — то есть РАЗ Альдейгьюборг основали шведы, — так кто сейчас докажет, какой род там первым поселился? И если предъявить теперь на городишко свои права…

Тут, конечно, вновь допущены вольные анахронизмы — ради вящего понимания сути вопроса.

Начнём с того, что налогов в те времена в этих местах не существовало. Поскольку просто не существовало государственной власти. То, что можно назвать налогом, было тем, что сегодня называется налогом с продаж. Грубо говоря — сбор за право невозбранно и безопасно торговать на городских рынках.

Но тут была ещё одна проблема — практически полное отсутствие городов. В них просто не было экономической необходимости. Судя по данным археологии, словене вовсе не рвались поселяться на крупных торговых путях-реках:

…старое мнение, что сопки в основном сосредоточены на берегах крупных рек, т. е. на торговых путях, связывавших север Европы с арабским Востоком и Византией, не соответствует действительности. Абсолютное большинство сопок находится на мелких речках, не пригодных для древнего судоходства.

Таким образом, города — это не то, можно назвать центрами земель. Вопреки настолько плотно слежавшемуся мнению, что оно кажется незыблемым.

Нет, города существовали, конечно. В виде укреплённых пунктов. Убежищ для десятка-дюжины окрестных деревень или вервей. Например, у кривичей в IX веке существовали хорошо укреплённые пункты Полоцк, Витебск, Лукомль, вероятно, Браслав и другие. Дополню этот список городами других ветвей этого народа: Смоленск у смоленских кривичей, Изборск — у псковских. За ними, кроме того, как мы знаем, — крепость в Любше и селение в районе будущего Новгорода, которое впоследствии превратилось в один из его концов.

Но тут характерны слова историка:

…на основе которых потом сформировались города в социально-экономическом их понимании. /525/

Это ровно то, о чём я говорю: подлинный город появляется тогда, когда становится необходимым. А пока — скажем, до явственного появления русов (не Рюриковых, а ещё до этого) — в этих местах всё принадлежит —

— только большой патриархальной семье — крупному брачно-родственному коллективу, ведшему в сложных условиях лесной зоны Восточной Европы (освоение новых земелъ, очистка от леса пахотных участков и т. п.) общее хозяйство…В северной полосе Восточной Европы распад таких коллективов был задержан условиями жизни, связанными с переселениями, необходимостью осваивать лес под пашню и т. п. /51/

Какова экономика — если уж мы говорим о торговле — этой семьи?

База сё — земля и сё обработка. Рентабельность — крайне низкая: ещё только в X веке словене перейдут от подсечного земледелия к пахотному, а пока что занимались тем, что валили и жгли лес на своих семейных участках и в удобренную золою землю сеяли зерно. Это означает производительность крестьянского труда на уровне, по разным данным, не более 6–8 центнеров ржи с гектара.

Соответствующий и быт:

Кроме керамики в раскопах найдены глиняные льячки, глиняные пряслица, бронзовые спиральки, часть удил, стеклянные бусы, трапециевидные привески.

Свыше 70 % погребений — безынвентарные. То есть у людей настолько не было лишнего, что даже в могилу близкому человеку положить было нечего. В остальных захоронениях содержатся единичные маловыразительные вещи.

Коллекцию предметов из железа составляют ножи, четырёхугольная пряжка, наконечники стрелы и копья, инструмент коновала, обломки удил, цепочки, гвозди и др. В единичных погребениях встречены изделия из кости — трубочки с узором, рукоятки ножей, гребень. Найдены в сопках оселки. /49/

То же — у кривичей:

Абсолютное большинство захоронений в длинных курганах псковского типа является безурновыми и безынвентарными. Вещевые находки весьма немногочисленны. Это — небольшие круглые выпуклые бронзовые бляшки, называемые обычно «бляшками-скорлупками», колпачкообразные бляшки с широкими закраинами, пряжки, ножи, глиняные пряслица, сплавы стеклянных бус, блоковидные кресала.

Из бытовых вещей наиболее часто встречаются железные ножи, реже — железные шилья и глиняные пряслица. Единичными находками представлены железный серп, наконечник копья, долото, железный рыболовный крючок, бронзовая пинцетка, литейные формочки для отливки привесок, бляшек и бусин и глиняная льячка. В трёх длинных курганах найдены железные удила, в двух — шпоры. Иногда в захоронениях длинных курганов встречаются обломки костяных предметов, в том числе орнаментированных рукояток. /407/

То же — у ещё одних из пригласивших Рюрика — мери:

Инвентарь: копьё, железная булавка с бронзовым навершием, нож… кельт, нож, бронзовая сюльгама с короткими «усами», изогнутая железная пластинка с закрученными в петлю концами… копьё, кельт, удила, нож, щитковое височное кольцо муромского типа… железные пряжки (сохранились в обломках, 2 фитильные трубки, железные пластинки, колечко из двух витков бронзовой проволоки. /241/

И так далее. Побогаче, конечно, у мерян, чем у словен и кривичей, но не ахти.

В общем, видно, что немного мог предложить обычный смерд для городского рынка. Как и тот — неплатёжеспособному смерду. То есть в условиях господствующего натурального хозяйства обмениваться практически нечем.

Поэтому непонятна, на первый взгляд, сама причина событии, как они описаны в летописи.

Хорошо, —

— изгнали варягы за море, и не дата имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти.

Ясно, что на базе этой новообретенной свободы у «революционеров» началась своя «перестройка», неизбежно результирующие из нее счеты друг к другу, как материальные, так и национальные, конфликты и войны:

И не бѣ в нихъ правды, и въста род на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша.

Непонятно другое: где всё это разворачивалось. Все эти усобицы и революции.

Ибо археологически просто не обнаруживаются соответствующие мощные поселения на северо-западе будущей Руси, в которых могли бы разыгрываться такие страсти. Нет ещё даже Новгорода, которому приписывают «честь» призвания варягов. Во времена 860-х годов знаем мы здесь, по сути, только два пункта, похожих на города, — Ладогу и крепость почти напротив неё, которую ныне называют Любшей.

Оно, конечно, человек — животное социальное, а значит, всегда найдёт повод прирезать соседа, если с этого можно будет что-то безнаказанно поиметь. По, строго говоря, в этих местах просто нет таких социальных масс, чтобы могло вырасти нечто большее, нежели драка с поножовщиной.

Вот, например, Ладога:

Определить общую площадь поселения рассматриваемого периода крайне сложно, но ясно, что оценки ее в 12–16 га сильно завышены. Распространение лепной керамики, исчезающей в городских центрах Северо-Западной Руси к началу XI в., показывает, что застройка тяготела к прибрежной полосе р. Волхов, несколько углубляясь от него лишь вдоль левого берега р. Ладожки. Локализованные, но недостаточно исследованные курганные и грунтовые могильники определяют ее максимальные границы на севере и западе (с востока течет Волхов), Однако и на этой площади далеко не все места годились для постоянного проживания. Таким образом, суммарные размеры поселения в Хв. составляли не более 6–8 га.

Для предыдущего века площадь оценивается как ещё меньшая — 2–4 га. Максимум 200 на 200 метров. Поскольку хозяйства занимали больше площади, чем советские легендарные 6 соток, то людей тоже, соответственно, немного:

В І—ІП ярусах открыто от 3 до 5 относительно синхронных жилых построек. Даже если на не раскопанной площади находится такое же их количество (что маловероятно), то все равно население поселка во 2 половине VIII — начале IX вв. вряд ли превышало несколько десятков человек и максимально может быть оценено в сотню жителей. Рассматривать его в это время как крупный центр нет никаких оснований.

Никаких княжеских, боярских, вообще властных владений также не отмечается:

В 810—830-х гг. (IV ярус) застраивается вся исследованная часть площадки Земляного городища… Никакой усадьбы в привычном понимании здесь нет. «Большой» дом IV—5 имеет очаг в центре жилого покоя, продольные ряды столбов, что сближает его интерьер с «большими» домами I яруса…Единственная достоверно выделяющаяся усадьба открыта на участке раскопа Е. А. Рябинина. Она имела весьма небольшие размеры и состояла из «малого» дома, амбара, хозяйственной постройки неясного назначения и стеклодельной мастерской.

Где тут гражданской войне кипеть? Вокруг двух амбаров с зерном?

Парадокс заключается в том, что… воевать тут всё же было за что.

Дело в том, что всё меняется, когда тут появляются русы. Точнее, первые скандинавы, завлечённые в этот край транзитными возможностями. Как раз у них имеется тот избыточный продукт, который можно обменять на рынке. А именно — насилие.

Разумеется, не только оно, не только у них и не только в это время. Точнее, как раз о времени нам и надо вспомнить. Чтобы обозначить некую шкалу, по которой будем двигаться. Нет, ещё точнее: некие старые магазинные счёты, на которых будем откладывать события, передвигая их слева направо и складывая. И переводя в новый разряд, если их величина того стоит.

Итак, примерно до начала 800-х годов Ладога у нас — обычный укреплённый пункт. Конкурент рядом лежащей Любше. Поэтому любви между двумя поселениями нет, что и отражает археология, находящая следы… скажем, разногласий. Какого рода разногласия, если следы их отыскиваются через 12 веков, пояснять, думаю, не требуется.

Идёт и торговля, ибо на меха спрос был и тогда. Но идёт она, судя по всему, больше с восточного сектора. Ибо постепенно в Ладоге появляются стеклянные шарики-«глазки» — и именно восточной поначалу локализации. Причём из разных мест, подчас едва ли не из Эфиопии. Да и вспомним уже указанные выше —

— салтовские лушшцы синего стекла, бусы из сердолика… фиксируется начало активного проникновения арабского серебра.

И это понятно: волжские булгары активно торгуют с Хазарией, та, в свою очередь, — окно на юг. И довольно широкое — от Хорезма в Туркестане до Константинополя в Византии. И скорее всего, именно булгары нащупали товарную позицию: меха против «глазок».

Сейчас уже не очень понятно, дошёл ли такой обмен до ладожан через мерянское (или весьское) посредство, сами ли они решили, что не менее, нежели булгары, с усами и наладили свой собственный бизнес. Факт, что в Ладоге обнаружена стеклодельная мастерская, —

— где по арабской низкотемпературной технологии с 780-х годов варились бусы. Их сейчас в ладожской земле не менее двухсот, а то и трёхсот тысяч. /496/

Насчёт сотен тысяч «глазок» — не преувеличение:

В 1114 году Нестор запишет: «…Поведали мне ладожане, как тут случается. Когда бывает туча велика, находят дети наши-глазки стеклянные — и малые, и великие, проверченные. А другие подле Волхова берут, которые выплёскивает вода. От них же взял более ста, и все разные…»

Судя по археологии, именно за них, за «глазки» —

— ладожане скупали пушнину.

Так что, видимо, жители Ладоги просто переняли инновационные технологии волжских булгар и освоили затем торговлю с «глазками» в виде денег.

И как только эта торговля начала перерастать рамки натурального обмена — соболий хвостик ради стеклянных бус для жены — так и Ладога начала перерастать статус укреплённого пункта и превращаться в торгово-ремесленное поселение.

А затем, примерно в эти же годы… Хотя нет, о чём я говорю! Двадцать лет только с высоты тысячелетия кажутся ничтожным сроком. А давайте-ка вспомним нас, любимых! Сколько за это время — с 1991-го — случилось событий, реформ, дефолтов, мятежей, войн в одной лишь России? Не говоря уже о Советском Союзе и мире! А как жизнь переменилась? Магазины, машины, жилища, предприятия, пригородные территории — как многое стало другим! Так почему наши предки не могли иметь в своей истории столь же бурных перемен?

Но это — в рамке времени наших «счётов» — случится позже. А пока улучшающееся материальное положение Ладоги начинает привлекать и тех, кто также хотел бы приподняться на восточном обмене. К началу 800-х годов в городе, как мы помним, начинает всё ярче проявляться скандинавский элемент. Это еще не банды викингов, это больше торговцы и частью поселенцы… по викинги уже сделали свои первые вылазки в Европе! Их экспансия началась резко и объёмно, что говорит о некоем большом природно-социальном катаклизме, вдруг враз вытолкнувшем сотни и тысячи злых мужчин в яростный натиск на окружающий мир. Внезапный холод, вызванный им голод, вызванные им общественные эпилепсии — не знаю, сегодня судить сложно. Но факт, что 8 июня 793 года некая ватага скандинавских пиратов обрушилась на монастырь Св. Кутбсрта на острове Линдисфарн близ Британии — и с тех пор Европа покоя не знала по меньшей мере до 1066 года, когда принято отмечать официальный конец эпохи викингов битвой при Гастингсе.

И потому мы можем уверенно предполагать, что подобные залётные любители чужого добра заглядывали и на Ладогу.

Точнее, мы твердо знаем, что скандинавы постоянно делали нападения на прибрежные земли — эстов, ливов, западных финнов, куршей. Нет причин не пробовать на крепость и племена Приладожья.

Вот это и было то самое насилие, которое не могли не привнести скандинавы в здепший народнохозяйственный уклад.

Иное дело, что, возвращаясь к разговору об экономическом содержании и экономической целесообразности какого бы то ни было бизнеса в этих местах, мы снова должны отметить, что насилие само по себе здесь — неэкономично. И потому вот это слово — «тогда» — здесь имеет ключевое значение.

Предположим, привёз ты много ценных вещей отцу и матери. Обрадовались они, что ты — жив, а те, у кого ты вещи взял, — нет. А дальше что? Ведь одно дело — викинг: ограбил и забыл. А другое дело — меха.

Один раз отнял, другой… А на другой — уже пет. На другой раз у тебя уже слава дурная, и владельцы мехов предпочитают скрыться от твоих алчущих глаз куда подальше. Да и услуги местных носят такой характер, что не болыю-то их отнимешь, услуги те. Скажем, того же лоцмана для прохода по волховским мелям ты уже не найдёшь, ежели перед тем кого обидел из его братии. Не то что солидарность в этих лесах процветает классовая, а просто страшно людям: ты ж обманщик.

А ну — не заплатишь, а вместо того буйну голову снесёшь? Лучше от тебя подальше держаться. В лесочке. А охотники пострелять если из молодёжи найдутся — ну, пусть сбегают, постреляют, пока ты, грозный такой, но нечестный, на порогах корячиться будешь, корабли свои с добром на плечах перетаскивая…

Неконструктивный подход, понятно, — но кому ты в лесу гулком втолкуешь это?

И вот тут снова та самая косточка на счётах — с руною, скажем, «тейваз», руною воина. Воин — не бизнесмен. Руна воина тесно связана с руною разрушения — «хагалаз». А нам нужна руна «феу». Руна собственности. И вот когда мы щёлкаем ими на счётах времени, то видим, как рунные наши костяшки не сразу, но неизбежно приводят нас к новому разряду, к новому порядку.

И заключается он в том, что владение товаром, на накладной которого значится: «Насилие, 1-й сорт» лишь помогает тебе вступить в торги:

Зимой Торольв поехал в горы, взяв с собой большую дружину — не меньше девяти десятков человек…Он вёз с собой много товаров. Торольв быстро назначал лопарям встречи, взыскивал с них дань и в то же время торговал. Дело шло у них мирно и в добром согласии, а иногда и страх делал лопарей сговорчивыми. /436/

Вот так и получалось, что —

— имаху данъ варязи, приходяще изъ заморья, на чюди, и на словѣнехъ, ина меряхъ ина всѣхъ, кривичахъ.

Да, люди тут по большей части вооружены плохо, хуже, чем ты. Да, большею частью они сидят по глухим лесным весям и даже не ведают, что на свете есть Восток — покуда не прибудут туда рейсом на твоём корабле и не окажутся там проданными в рабство. Да, страх делает людей сговорчивыми.

Но — отметим ещё одно ключевое слово: «товаров». И — «торговал».

Ибо долговременный бизнес на страхе не делается.

И вот тут и становятся ярые наши викинги всего лишь одними из участников цепочки из полезных друг другу участников торгового дела. И меч даёт им лишь одно из преимуществ — как, скажем, финским охотникам преимущество даст владение стрелами с тупым наконечником и знание повадок пушного зверя. И даже когда руна «хагалаз» вбрасывается в местные расклады — вдруг обнаруживает себя викинг… едва ли не наёмником!

В ту зиму Торольв опять поехал в Финнмарк, взяв с собой около десяти дюжин человек. Так же как и прошлой зимой, он торговал с лопарями и разъезжал по всему Финнмарку. А когда он зашёл далеко на восток, и там прослышали о нём, к нему явились квены и сказали, что они послы Фаравида, конунга квенов. Они сообщили, что на их землю напали карелы, и Фаравид послал их просить, чтобы Торольв шёл к нему на подмогу. При этом они передали слова Фаравида, что Торольв получит равную долю добычи с конунгом, а каждый из его людей — долю трёх квенов…

Когда карелы узнали, что на них хотят напасть, они собрались и выступили против квенов. Они думали, что победа снова будет за ними. У них были более крепкие щиты, чем у квенов. Карелы падали со всех сторон. Много их было убито, а некоторые бежали. Конунг Фаравид и Торольв взяли там огромные богатства и вернулись обратно в страну квенов. После этого Торольв поехал со своей дружиной в Финнмарк. Он и конунг Фаравид расстались друзьями. /438/

Дело в том, что собственно экономических основ для войны по тем временам вполне достаточно:

…Ладога контролирует сложную для проезда порожистую зону Волхова длиной около 36 км и обеспечивает здесь судовождение. Ладога — лидер своей округи, которая занимает узкую каемку приречной земли вдоль р. Волхова длиной около 50 км. Эта зона опознается по цепочке поселений и сопок, суммарно относящихся к последней четверти I тыс. н. э. и, следовательно, по времени своего возникновения одновременных древнейшему археологически выявленному строительному горизонту Е₂ самой Ладоги (750–890 гг.). Некоторые поселения и сопки непосредственно приурочены к местам остановок судов и перегрузок товаров возле порогов.

Итак, перед нами портово-перегрузочный центр. То есть склады, доки, ремонты, сопровождение, охрана, лоцманские услуги. Но скандинавские саги свидетельствуют и о том, что существовал в этих местах бизнес и посерьёзнее простой логистики:

…отправились они летом на восток в Гардарики, пришли осенью в Альдейгьюборг…. Был им дан мир для их поездки [в Хольмгард].

…

Магнус, сын Олава, начал после йоля свою поездку с востока из Хольмгарда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг. Стали они снаряжать свои корабли, когда весной сошел лёд.

…

А весной собрался он [Харальд Сигурдарсон] в путь свой из Хольмгарда и отправился весной в Альдейгьюборг, взял себе там корабль и поплыл летом с востока.

….

Калье и его люди пробыли в Холъмгарде, пока не прошел йоль. Отправились они тогда вниз [т. е. к побережью] в Альдейгьюборг и приобрели там себе корабли; отправились с востока как только весной сошел лёд.

Таким образом, у нас появляются уже судостроительное производство, соответствующие торгово-посреднические услуги, соответствующая инфраструктура. И всё это требует соответствующей власти — ибо не может эта самая инфраструктура быть заложницей настроений любого проплывающего ярла и любой подобравшейся сюда банды.

Конечно, необходимо достаточно трезво оценивать такие свидетельства. И саги — произведения всё-таки не исторические, и «привязаны» данные высказывания к временам на сто — двести лет более поздним, нежели занимающая нас эпоха. Тем не менее, даже с поправкою на время нет необходимости отрицать, что обмен, аренда и продажа судов должны были существовать здесь едва ли не с самого основания Ладоги. Морские корабли в реках и на порогах не больно-то потаскаешь — а значит, надо договариваться с кем-то из местных, чтобы оказали содействие как в перевалке грузов, так и в замене плавсредств. И в этом наверняка был один из важнейших экономических смыслов существования Ладоги, как то и доказывают находки в ней и около корабельных заклёпок.

Ареал словенских и кривичских находок

А поскольку разным заинтересованным лицам важно было, чтобы такое содействие оказывалось им, но не их врагам, то появлялся и военный смысл захвата Ладоги под свой контроль.

Вот только местные роды тут оказываются не при делах. Они что — подряды на обслуживание варягов поделить не могли? После того, как их же и выгнали?

Иными словами, гражданской войне следовало кипеть как раз за контроль над Ладогой именно как центра перевалки «река — море». То есть, условно говоря, кривичи могли захотеть отнять этот центр у словен, чтобы самим прикоснуться к серебру, коим проезжие гости оплачивали обслуживание себя. Но призывать взять власть в нём этих самых «проезжих» — это, согласимся, странное окончание подобной войны.

Но. Где кривичи и где — словене? Ладога — строго говоря, вообще не их земля. Пункт, вынесенный за границы собственно племенных ареалов. Это прекрасно видно по карте археологических находок.

Здесь как раз замечательно видно, что Ладога в определённом смысле экстерриториальна для обоих племён. И уже только по этой причине не могла бы послужить предметом войны «род на род» по всему лесному пространству будущих Псковщины и Новгородчины. А вот если пунктом, представляющим собою замечательные ворота для въезда в это лесное пространство, богатое мехами… Этим пунктом она, собственно, и была. И в качестве такового не могла не представлять собою интереса для тех, кто как раз и заинтересован был в свободном входе-выходе в меховой рай.

Гостомысл метался, не зная, как примирить все противоречия. Зима прошла тяжело, весна тоже особых перспектив не сулила. Популярность посадника среди населения начала шататься.

И в это время Вадим нанёс жестокий и неожиданный удар в спину. Он заявил, что лучше Гостомысла знает, как править землёй. И предложил несколько простейших лозунгов, которые с восторгом подхватил измученный трудностями народ.

При этом было ясно, что героем кто-то манипулировал. Вадим и раньше-то звёзд с неба не хватал, в политику не лез, наслаждаясь вольной жизнью воина — с драками, пивом и бабами. А в последние месяцы он и вовсе опустился. Выбежит на очередную войнушку, позверствует там — и снова закрывается в детинце, где напивается со своими дружками. И вдруг — нате! Из казармы, не сняв сапог, — ив политики!

Более того, чего одна программа его стоила! Вадим заявил, что во всём виноваты злокозненные русинги и их объективные пособники среди словен. Из тех, кои выступают за либерализм. А потому необходимо возродить словенское гордое имя и навести в стране порядок железной рукой. Нерешительное правительство Гостомысла отстранить от власти. Показательным массовидным террором подавить сопротивление чуди и веси. Мерю взять в железа. А кривичского князя Витаса, предателя и убийцу, арестовать и казнить. Всех тех, кто выступает за возврат русингов, депортировать за пределы словенской земли. Или справедливо осудитъ и казнитъ.

Вадим также пообещал установить фиксированные цены на хлеб, мясо и медовуху. А бу де селяне не станут продавать хлеб по установленной цене, — отбирать его беспощадно.

Пока Гостомысл бился, пытаясь найти и обезвредить подлинного автора этой самоубийственной программы, умилённая лозунгами чернь сместила на вече правительство и присвоила Храброму титул князя. Вадиму были даны также все затребованные им особые полномочия по наведению порядка. Гостомысл был посажен в поруб до показательного суда.

Видно было, что старику пришлось действительно нелегко. Забыв про пиво, тот пригорюнился и уставился в стену. Пришлось даже попросить толкнуть его, чтобы дед вернулся к действительности.

Последствия Вадимовых действий были, как и следовало ожидать, плачевны. Два или три чудских рода, которые он подверг примерному наказанию, не смогли осенью дать урожая по причине выбытия мужчин. Весь же и меря, посмотрев на это безобразие, настолько ополчились на Ладогу, что граничные земли опустели, а город наполнился толпами беженцев из подвергнутых ответному геноциду словенских сёл. Вадим метался от границы к границе, и хотя и одерживал победы, но не добивался этим нечего.

В результате такого развития событий торговля окончательно прекратилась. По Ладоге и окрестностям рыскали банды мародёров и продовольственных отрядов с самыми разнообразными мандатами, выписанными неизвестно кем. Каждая улица и каждая община выставляла свою вооружённою стражу, но редкая ночь в городе обходилась без смертных случаев. Многие горожане бежали в леса.

В этих условиях Вадим начал искать внутреннего врага, кстати вспомнив об арестованных Гостомысле и членах его кабинета. Но к тому времени деньги и прежняя популярность князя сильно убыли. («Эх, Рюрик, знай бы ты, как они плакал, как они плакал, жалела, что поддались на злостная пропаганду и рушил то, что было при нас!» — вытирал нос старик.) В общем, однажды ночью новообретшиеся сторонники вытащили Гостомысла из поруба. Ион сбежал в селище своего рода. («Яс ними не ссориться, я им, назад, помогать!») А там вооружённые сородичи пока успешно отбивали все попытки экспроприировать их собственность и женщин.

Вадим, видя тщету своих усилий по наведению порядка, окончательно заперся в детинце. Где окружил себя последним сбродом и предался противоестественным утехам да запойному пьянству…

Хрёрекр вздрогнул, покосившись на изрядно опустевший жбанок с пивом, — который уже за сегодня?

Надо было что-то делать, спасаться самим и спасать страну, горячо говорил старик между тем. Потому этой зимой уцелевшие представители «лучших мужей» Словенской земли собрались подпольно в селении Гостомысла.

И обсудили они там главное.

То, что было не слишком очевидно в обыденности быта среди многоплеменного люда Ладоги. И что вдруг открылось Гостомыслу во всей своей ошеломляющей ясности, когда сидел он в порубе и размышлял над тем, как всё это получилось — то, что получилось.

И он излагал это открывшееся уцелевшим своим… своим… родовичам.

Да, так он и назвал их — трёх словен, двух кривичей, двух мерян, одного весина с Сяси и одного чудина с восточного берега Ладоги. И пояснил им, почему он их так назвал.

Каждый из нас жил свычаем своим и обычаем своим, излагал Гостомысл. Как от веку дедами нашими, родовичами нашими заповедано. Словении жил по-своему, как принято у людей языка его. У каждого рода чуть-чуть, но по-разному, а вместе если собрать, то свой закон у них. Суд свой, и князей на войну свои старейшины выбирают. А у кривичей — своё всё. И хотя похожи они языком и обычаем своим на словен, а — не словене. И много было ссор и котор меж ними, ибо разные они были, но не слишком. С мерею меньше ссорились, а с весью почти и вовсе не конфликтовали. И то понятно: одного меря корня со словенами и кривичами — венедского. Хоть и давно они с родины предков в леса здешние ушли, а всё ж родичи. Легче общаться, легче мир хранить. Да и делить особо нечего было: меря — жители всё больше лесные, а словене — речные. Как и кривичи. И ссорятся с кривичами потому же. Вон хоть Ладогу с Любшею взять. Первыми кривичи Любшу построили. Да высокая ещё вода была в Волхове. А словене позже пришли, Ладогу на противоположном берегу построили. Вода ниже была, многие русинги-находники здесь швартоваться стали. Вот вам и котора меж кривичами и словенами — кому ж охота живых денег лишаться?

А с весью, наоборот, делить вовсе нечего было — далеко друг от друга сидели, да и хозяйство разное вели. Добро было веси «глазки» стеклянные от Ладоги принимать, за меха, в лесах своих добытые.

Но затем русинги не просто приходитъ стали, а оседать здесь начали, напомнил Гостомысл. И в Ладоге, и у кривичей смоленских, и в мерянской земле на Неро-озере. Много зла от них видели, но много и добра поимели. Одни ведь русинги по-настоящему к булгарам ли, хазарам или вовсе арабам уверенно ходили. Ибо главное было у русингов — воевали они хорошо, и бойцы отменные. Не нападешь на них ни ватажкой лесною, ни напуском хазарским. Отобьются русинги и товар свой отобьют. В другой раз задумаешься, стоит ли овчинка выделки. Атой сами наедут, полон, рухлядь похватают — и нет их, как и не было. Уже в Булгаре добытое продают. Сколь так деревенек разорено было, что словенских, что мерянских, что хоть и кривичских. Пока не сообразили, что под русскую руку лучше пойти. Данью нетяжкою от них отделываться. Ходи, мерянин или Словении, стреляй белок в глаз, лови горностаев. А чтобы не отобрали потом бандюганы залётные, отдашь затем шкурки нам. Часть — в качестве дани за защиту, а часть — за всякие блага цивилизации. Мы ж не беспредельщики какие, мы своему человечку всегда порадеть готовы. Ножик там ему продать за кун сорок. Или глазок стеклянных жене на колье. В общем, договоримся.

А только ведь что? — спросил главное Гостомысл у собравшихся «золотых поясов» Ладоги. То, что выгодны русинги оказались для Ладоги допрежь всего. ИЛюбши, конечно, хотя и захирела она, когда вода в Волхове спустилась. А с другой стороны, это ей и выгодно стало: все знают, что лоцманы гостинопольские, что русингам через пороги перевалиться помогают, — почти сплошь из Любши, кривичи родом. Немало серебра зашибают: проход от Ладоги до Ильменя три марки кун или пол-окорока стоит. А проезд вниз по Неве и обратно — 5 марок кун или окорок.

А в Ладоге корабелы сильны. В реку на пороги-волоки не просунется русинг на драккаре своём. Значит, оставил драккар, взял снекку речную. Или вовсе плоскодонку. И ремонт тут же. И сырьё местное — лес, смола, пенька.

Но ведь и всем неплохо с русингами дружить. Эвон сколь пользы от русингов! У смердов лесных девок отняли, в Булгар продали, — а на следующий год стеклянных глазок привезли, оставили здесь за изготовление однодеревок. Значит, кто, получается, заработал в конце дела? Мы. Да глазки те стеклянные мы же лесовикам отдадим. Ибо сложно русингам самим по лесам шарить, быстрее и безопаснее у нас рухлядь меховую купить — это ж мы можем с родовичами договориться, а не они, что топорами да мечами лишь махать умеют. Много ты там намашешь, в лесу, коли нами же предупреждённые родовичи по дебрям затаятся, да меха спрячут? А за глазки они сами что хочешь вынесут. Для лесовиков оно всё равно что задаром, — вон их, мехов-то, за околицей прыгает, хоть шапкой собирай. И за помощь в переволоке русинги платят — не заплатишь, себе дороже будет. К четвёртым боевиками нанялись, дабы помочь тем с пятыми разобраться. С шестыми…

Да, согласен, теперь это — прошлое. Но смотрите, что дальше получилось, сородичи, перешёл от воспоминаний к главному докладчик. Ведь почему мы теперь — сородичи? Да потому, что сами мы русскими стали!

И в ответ на шёпот недоверчивый возвысил голос Гостомысл: да, именно так! Давно уж мы тут, в Ладоге, да и в земле Ладожской оторвались от родов своих, от языков своих. Здесь ведь русь и собиралась, вокруг дел русских. Кто в земле ковыряться не хотел, кто серебром русским позвенеть желал — ремесленники, рабочие, воины, купцы, надсмотрщики за рабами и животными, наёмники, обслуга и прочий люд вольный. Разве словене в Ладоге — жители постоянные? Да, их больше — тех, кто из словенских родов вышел. Но ведь и все другие тут есть, тоже из родов своих изгои, что на пушном и серебряном русинге заработать желают. Хотя и живут здесь словене, живут кривичи, живут меряне, живут весяне, живут прочие… И помнят, кто есть кто, да силушкою меряются, словене на кривичей, да чудины на мерю — ан всё равно мы тут — другой народ. А настоящие словене да кривичи там, в лесах остались. И для них мы сами — изверги да выроды.

И кому из нас жалко их, когда русинги рабов там выхватывают да на продажу сюда же везут? Разве что из родов своих бывших выкупаем кого…

И не русинги мы, нет, не стали мы русингами. Но ведь и они — не только туда-сюда русят. Вспомните, как много их постепенно в Ладоге осело. А со многими и породнились мы: охотно русинги девок наших замуж берут. Да и то — не своих же лошадинообразных к нам возить! И живём мы тут делами русскими — делом корабельным, мехов сбором среди родовичей своих же, торговлей и проводкой русингов. Наш это теперь уклад, а не просо сеять да споры родовичей вокруг уведённой коровки решать. Мы ведь здесь старейшины, в Ладоге, а не на Мете или Сяси. Русские мы получаемся старейшины, ибо в одном уже обществе с русингами живём, и интерес у нас один.

Да вспомните, как двадцать лет назад от норманнов Эйрика-конунга отбивались мы все вместе. А кто во главе стоял? — русы местные. Наши, гардские. Кто пострадал больше всего? — они же, их люди Эйрика прогнали. Ушли они в другую русь — кто в Смоленске сел, кто в Растхофе. И ведь воевали-то мы ныне, братья, не род на род наши. Скажете, словене на кривичей ходили? Нет, то русы ладожские лесные роды кривичские покоряли. Хош и погнали мы русов норманнских с земель наших — а сами мы русами остались. А Любшу — я виноват, не доглядел за Вадимом! — словене разве растрепали? Из деревенек ловатьских пришли и пожгли? Нет, то мы, русы, сделали. А кто противостал противу нас? Не кривичи смоленские, а русы смоленские. Тож и кривичи среди них есть, и другие разные, даже хазары родом, говорят. Ан всё едино — русы. Они нам выходы закрыли. А уж что кривичских воев с дрекольем за собою подняли — так ведь и мы тут друг на друга не сами ходили, а родовичей своих прежних поднимали. И меряне тож, и весь, и вождь русов кривичских Гинтарас, здесь присутствующий, — он кривичей поднимал.

Не в том дело, кто виноват, братья, завершил Гостомысл, когда стихло недовольное бурчание. Веемы виноваты, что позволили себе от дела нашего общего отойти. Да! Я начинал замятню — больно уж обидно мне было, что приезжие русинги имущество моё отбирают, а наши же, местные в том им помогают. Но теперь скажу я: зря мы русов погнали. Мы сами — русы. И мы теперь получаемся без своей руси оставшимися. И потому я предлагаю замятню и закончить же. Сам я к русингам поеду, к Рюрику этому, что обидел меня. Ибо не вернуть уж нам наших русов норманнских из Ростова мерянского и Смоленска кривичского. Остаётся нам только снова своих русов заводить, из свеев звать их, где Рюрик-ярл обретается. Я первый к нему пойду, понесу рухлядь свою меховую и серебро, что есть. И вас к тому же призываю, братья. Ибо больше потеряем мы, если всё останется, как было. Попомните слово моё: не позже, чем к лету соберут русы ростовские да смоленские да полоцкие силы да сюда придут. Кого мы прогнали — мстить будут, а остальные — пограбят.

А что сказать хотите, знаю я, — отмёл он жестом очевидные возражения прежнего своего врага Гинтараса, вождя кривичского. Не в русы звать хочу Рюрика. Мы здесь сами — русы, хоть бы и без норманнских. Но и в полные варяги брать его невместно — нет у нас денег, чтобы чистым наёмникам платить. Да и за что? Нападут русы чужие когда — неизвестно, а наёмников-клятвенников кормить всю зиму — за что? Думаю, звать надо Рюрика воеводою нашим общим. В Вадима место — зоне совсем озверел Вадим, больше вреда от него, а пользы вовсе не стало. Пусть Рюрик закон и покоя русский, здешний, примет. Ряд ему дадим, прокорм, а он нам защиту и перед норманнами свейскими да готскими даст, а главное — перед русами другими.

А там, глядишь, сам он захочет долю свою увеличить, отправим его ростовских русов злохищных наказать, да пути для товара нашего расчистить. Снова начнём серебро из Булгара да Хазара возить. Русинги свейские реками пойдут, у нас в Ладоге серебром звеня, — тоже ведь и им там плохо, у себя, без пути нашего. Вон, люди доносят, полоцкие русы сверх всякой совести цены на всё задрали, покуда одни остались на пути восточном. А мы тут в убытках да разоре. Да на кривичей — ну, в смысле, на русов смоленских — его направим, Рюрика-то. Чтобы путь на юг открыл для товара нашего, в Царьград, значит.

И Велеса уговорим наконец. Девок ему побольше утопим в Волхове, даст он нам урожай. Народишко успокоится.

И заживём, братие!

Хрёрекр в задумчивости пососал концы своих усов. Слова старика звучали как песня. Наконец-то и эти спесивые словене признали, что сила — а значит, и право — на стороне русингов. Да и вообще в предложении Гостомысла было много привлекательного. А главное — вот он, Альдейгьюборг. Сам в руки просится.

Это, пожалуй, пахнет удачей… Вон Тюргисл-то в Ирландии себе конунгство оторвал. Дядя Хастейн — графство во Франках. Даже эта скотина Волосатые Штаны — и тот то у франков, то у англов что-то оттяпывал… А он, Хрёрекр, чем хуже?

Но что-то не вязалось…

— А чего это вы ко мне пришли? — подозрительно спросил он послов. — Это же из-за меня ваши проблемы начались? С чего это Гу… Гос… в общем, понимаешь… — с чего это ты меня так залюбил?

Старик открыл было рот. Но Хрёрекр становился слишком разговорчивым, когда пива было чересчур. Как сейчас. Он этот свой недостаток знал, но упрямо и даже с вызовом продолжил:

— И если уж на то пошло — чего ты в Готланд не отправился? Вы же их тогда погнали. Вот у них бы и просили прощения…

Гостомысл вскинулся:

— Не за что нам у них прощения просить! Сам знаешь, княже, народишко у нас терпеливый. Но как вожжа под хвост попадет — так и богов вон понесёт! У нас там одного боярина знаешь как потрошили? Собственные глаза заставили в землю закапывать…

— Ты мне тут байки не трави! — рявкнул Хрёрекр. — Нашёл тоже отговорку! Ты давай без увёрток — отчего к готам не пошёл?

Старик ссутулился и мрачно буркнул:

— Прощупывали мы у них почву… Через третью сторону…

— И?..

— Ты же знаешь готов, Рюрик. Они сразу неприемлемые условия выдвинули. Сказали, что мы им должны компенсировать все убытки. А ещё оплатить всю недополученную прибыль, все их военные затраты…

— За то, что они у нас сами не покупали, — желчно вставил ещё один Словении, важный и толстый.

Гостомысл покосился на него.

— А ещё они потребовали репарации, виру за всякого убитого и свободы отмщения каждому кровнику, — добавил он сумрачно.

— Это в какой же правде видано, — вновь высунулся второй посол, — чтобы после виры ещё и кровничать! Международное право для них — тьфу!

Хм, подумал Хрёрекр, типично для готландцев. Но и словенская комбинация предстала перед ним в полной своей циничной наглости.

— И теперь вы, значит, приволоклись сюда, чтобы меня с готландцами стравить! Дескать, у нас силёнок не хватило, а вы давайте-ка с Хрёрекром поговорите! Так, что ли? — попытался он остро взглянуть на Гостомысла.

Как уж там удался острый взгляд после всего выпитого, неизвестно, но старик, против ожидания, не заюлил:

— А и так! — отрезал он. — Чего ж такого-то? У нас все знают, что если кто и может готам окорот дать, так это самый первый ярл из всех русов свейских — ты, Рюрик!

Это было бесхитростно до грубости, но Хрёрекр против воли не мог не ощутить прилива гордости. Льстит, подлец, но как приятно льстит, Локи его забери! Конунг! А впрочем, что ж он, Хрёрекр, — разве не из первых он норманнских ярлов, действительно? А то и самый первый. У Рагнара этого только удача была хорошая, а сам он глуповат. Только скальды воют: «Ах, Волосатые Штаны, ах, его сыновья!» А сам Парижа злосчастного взять не мог!

— Я не только русинг, я ещё и викинг, — попытался он остаться хмурым.

— И викинг, и викинг, — так согласно закивали головами словене, что Хрёрекр не мог не распорядиться налить им пива.

— Только ты, Рюрик, не гневайся, — степенно продолжил Гостомысл, отхлебнув немного. — Но, объективно говоря, русином-то быть выгоднее. Викинг — он ведь чего? Сегодня живой, штурмует какой-нибудь Йорвик… а завтра ему со стены смолы на голову нальют. И ни тебе Йорвика, ни добычи, ни жизни. А русин — он себе на корабль сел, товару нагрузил, с выгодой продал, по пути у кого-нибудь чего-нито отнял… И ходит весь в шелку, серебре и девках! А уж мы тебе рухляди-то меховой подбрасывать будем. И торговать с хазарами да булгарами некому, кроме нас с тобою, будет. Ты ж всем другим русингам на самое горлышко торговлишки сядешь! А самому все пути на полдень открыты будут! Кривичских русое только прижмёшь, дай…

Ай, старик, ай же и язва, мысленно ахнул Хрёрекр. Во как завернул! Торгуй, дескать с хазарами, только от готландцев нас защити да и кривичей примучь!

Но что-то очень важное в его предложении было… Что?

Так, пива хватит… А!

Контроль на входе в Аустрвег. Да, в этом не просто «что-то». В этом — всё! Это ж одного серебра сколько через альдейгьюборгские ворота течёт! Если их собою подпереть, то на одних только таможенных пошлинах можно пол-Готланда купить!

Что готландцы в таком варианте сделают? Воевать станут? С ним? Не, не будут они с ним воевать.

Данов натравят? Нет, не рискнут — ни одни, ни другие. Тем более, что у данов во Франкии и Англии большие дела.

Подкупят уппсальских ребят, которые мнят себя общешведскими королями? Ха, сидя в Альдейгьюборге, Хрёрекр сам будет королём. Сунься-ка к нему, если он во главе тамошних русое станет! Местные, правда, их подвырезали сильно, но не всех же! Кто-то по рекам-лесам русил, дань-вейцлу себе собирая, кто-то на Булгар шёл, кто-то в Ростов утечь успел. Или в Гнёздово. А кто ещё мерь да кривичей на словен поднял?

Как ни крути, остаётся готландцам одно, если он твёрдо сядет в Альдейгьюборге. Идти к нему, Хрёрекру, на поклон. Или искать обходные пути. А путей этих всего один. По Двине вверх. А там либо к Кенугарду и там в Миклагард, либо в другую сторону и через Смалескья на Волгу. Или по Неману? Ну, там опять же в Днепр придёшь…

Он почесал в затылке. Да, тут без смоленских русое и союзных им кривичей не обойтись. Это их земли и их волоки. Так что, дабы не дать пути готландцам, примучить их по-любому придётся. Иначе рискуешь оказаться в той же яме, где ныне словене трепыхаются, — в осаде со всех сторон.

Хрёрекр, как и все шведские русинги, неплохо представлял себе географию Аустрвега и окрестных стран. Хотя Восточная земля и имела для них некий сакральный смысл — ещё с тех пор, как Один выстроил где-то там Асгард, — сама по себе операционная составляющая возможной кампании особых сложностей не представляла. Там тот, кто владеет реками, владеет всем. События ныне это прекрасно показали. Поэтому необходимо было решить прежде всего речную проблему.

Тут важно учесть все сложные переплетения интересов племён и родов, что сидели по рекам: со всем восточным миром воевать было безнадёжно.

Итак, пути альдейгьюборгских русов на юг контролировали русы смоленские. Ате — пути смоленских на север. Тут они друг друга гасили. Правда, у смоленских был открытый путь на запад поДвине. Зато у других — на восток по Волге. Так что здесь тоже была взаимность — тут они друг другу никак помешать не могли. Если б прогнавшие своих русов словене не подрались с мерью, они бы хоть частично могли решать свои проблемы волжской торговлей. А впрочем, чем им торговать-то? Пушнину булгары не хуже их умеют в Хазарию продавать…

Итак, забирая под свою руку словен, мы получаем восток и север. То есть заодно лишаем этих деятелей из Галогаланда их монополии на моржовые клыки и прочие прелести Океана.

Теперь кривичи. Забирая их, получаем пути с Двины на Волгу и Днепр, и с Волхова — на Днепр и Двину. Но зато дороги на юг закрывают угры с хазарами, что на Кену гард базируются. А на восток — опять меря и вятичи. Дикие, не русские. В общем, на Миклагард так вот запросто не сходишь. Надо с уграми договариваться. Что означает на самом деле — с хазарами. Ибо под ними угры, и именно они сегодня контролируют Кенугард.

А нам Миклагард и не нужен, потёр себе лоб кулаком Хрёрекр. Верно Словении говорил: главное — на горло всей восточной торговле наступить. И с хазарами ссориться никакого смысла нет. Конечно, сидя в Кену гарде, те свои восточные товары, а также лошадей и рабов могут доставить к франкам в Раффельштеттен напрямую, по Припяти и по суше, обходя Алъдейгъюборг. Как оно, собственно, и происходит сейчас. Но зато весь товарооборот Хазарии со Скандинавией контролировать будет он, Хрёрекр. А это немало. Ему и его деткам на пиво хватит.

Следовательно, на первом этапе необходимо было обеспечить контроль над словенами и транзит через кривичей. Таким образом, план должен предусматривать захват не одной только Ладоги. На западе нужно иметь Изборск и Плесков, чтобы взять под контроль Великую. Южнее Ладоги необходимо захватить этот новый посёлок кривичей, запиравший доступ к основному транспортному перекрестку севера — Ильменю. На востоке необходимо взять Белоозеро и Ростхоф— это не зависимый от кривичей путь на Волгу и в Сёркланд.

Таков первый этап.

Далее возникает проблема кривичских транзитов. То есть его, Хрёрекра, контроль над Аустрвегом будет неполон, если другие норманны смогут обеспечить себе путь на юг мимо него. Кому он тогда нужен будет, на далеком Севере, если и без него русинги смогут ходить через Двину-Днепр?

Следовательно, чтобы держать в кулаке готландцев, — готландцев! — нужен Палтескья. Полоцк. А это автоматически означает — нужен контроль и над Смоленском. То есть снова вернулись туда же.

Эхма — и над Кенугардом-Киевом бы тоже! Да там хазары…

Таков второй этап.

По одними силами русов на втором этапе нам не справиться, озабоченно думал Хрёрекр. Во-первых, недостаточно. Более того — ему и самому не очень-то нужны здесь массы викингов, половина из которых, напившись, будет постоянно объявлять себя такими же конунгами, как и он. Во-вторых, даже если пойти на это, сил всей Скандинавии не хватит, чтобы держать под контролем громадную массу разноплемённого населения.

Остаётся одно: активно использовать коллаборационистов и их руками усиленно натравливать одних на других. А самому быть той самой примиряющей властью. Законом и порядком, о которых так пели давеча словенские послы.

А главное — по поступающим данным, урожай в этом году обещает быть неплохим. И основным усмирителем страстей должны стать полевые работы. Если он, Хрёрекр, упокоит всех и загонит народ на поля, то осенью, сидя на мешках с зерном, словене будут восхвалять его как своего спасителя. Хотя бы и ценой крови. Сто человек на алтарь отечества, а остальные успокоятся и через пару лет прославлять начнут…

Гостомысл, видя, что ярл задумался, добавил ещё:

— Ты, Рюрик, насчёт кривичей особо не думай… Вон с нами один из старейшин их, Гинтарас. Он скажет.

Кривич — ага, то-то он глазками посверкивал, когда Гостомысл при нём его народ так нелестно крыл! — что-то сказал. По-своему или по-словенски, Хрёрекр не разобрал.

— Он по-русски плохо говорит, — пояснил Гостомысл. — Но он подтверждает, что из кривичей тоже многие уже поняли, что нельзя с братским словенским народом такую враждебную политику проводить. Хоть они на транзитных путях и сидят, а тоже ведь убытки несут. Вот у них в руководстве и нашлись тоже разумные силы, считающие, что лучше развивать добрососедство. Он говорит, что суверенитетом наелись и хотят тоже под русскую руку стать. Так что кривичи воевать не будут.

— У нас тут и чудин есть, Апубексаръ. Тоже тебя просит, — добавил старик.

Any… как его там дальше, согласно покивал. Этот, небось, русский язык хорошо знает — чай, на их, чудской, земле фактически ту войну с данами вели.

И все же Уппсала Хрёрекра беспокоила. Не хотелось бы их во врагах иметь. Даже напротив: тут, в Свеарике, тоже надо бы союзников оставить. Да и в данах, пожалуй. Тогда Готланд сам, в случае чего, в осаде окажется…

— И что, — спросил Хрёрекр, — вы мне предлагаете поверить, что ни с кем, кроме готов, не разговаривали на эту тему?

Гостомысл поколебался, потом покорно подтвердил:

— Да, ярл, были мы в Уппсале. Но не договорились ни о чём. Не обижайся, но честно скажу: не понравилось нам там. Жестокий они народ. Пленных на дубу вешают. Нет, чтобы по-человечески жертву принести: ножиком по горлу — и к богам. А у них как-то негуманно всё — висят люди, как жёлуди. Дети же смотрят…

Он издевается, что ли, надо мной, пораженно подумал Хрёрекр. Тоже мне богослов выискался, к Хель его!..

— Так что там насчёт Уппсалы? — сдерживаясь, повторил он и оглянулся на своих. Пусть видят, учатся: хоть в голове шумит, а дела он не упустит. И хитрая словенская лиса ему зубы не заговорит.

Старик помялся.

— Говорили мы с конунгом, — промямлил он. — С хельгами-волхвами тоже. Они сказали, что у них и без того много дел в Сконе с данами. А поворачиваться к ним спиной и принимать на себя ответственность за толпы голодных словен они не собираются. Дескать, добровольцам в вик пойти они запрещать не будут, а самим-де у нас делать нечего. Меха они и без нас у суми-корелы возьмут. А ради торговли с хазарами они осложнений с готландцами иметь не хотят. Те-де им деньгами против данов помогают…

Да, уппсальские конунги всегда отличались непроходимой тупостью. Старик не врал: такой ответ могли дать только этот нынешний дурень, лишь позорящий славное имя Инглингов. Но главное, что запрета они не дали, добровольцам мешать не будут. Осталось только экспедицию в Гарды назвать добровольческой акцией, и порядок.

Или миротворческой, может быть? Хотя… Зачем она ему, слава пацифиста?

В викинги народ ныне охотно собирается. А ежели с помощью старика среди словен действительно сопротивления не будет, то и с десятком драккаров вполне можно будет конунгство отхватить.

Да, но не меньше, чем конунгство! Я твою игру, старый, насквозь вижу, довольно думал Хрёрекр. Ты хочешь меня в качестве герцога нанять, чтобы я, как Вадим этот глупый, за тебя по округе с мечом носился. А ты бы в это время со своими врагами полевые работы вёл, глаза их сеял…

Нет уж! Наши с тобой дорожки только до ворот Альдейгьюборга сходятся. А дальше — у кого меч, у того и власть!

Ярл вообще замечал за собой, что в голове рождаются весьма остроумные комбинации, когда выпьет. До которых трезвый бы и не додумался. Так что сейчас надо было переговоры сворачивать. Пора посидеть, помозговать со своими. И было вовсе не нужно показывать словенам, что он уже в целом к решению пришёл. Пускай поживут недельку, ощутят, что тут серьёзные люди к серьёзным решениям серьёзно подходят.

Хрёрекр встал. Как положено по протоколу, распорядился разместить послов, датъ им еды, пива и женщин. Но на вопросительные взгляды Гостомысла намеренно не реагировал.

— Завтра продолжим, господа послы. А то мы уже долго работаем, пора и отдохнуть. Барышни вас проводят…

Хрёрекр лежал на юте, не надев доспехов и наслаждаясь солнцем. Как всегда, он испытывал пронзительное чувство успокоения, как только море взяло на свои серые плечи его драккары. Всё-таки война — крайне умиротворяющая штука!

Позади он не оставил почти никого. Ну, бондов, конечно, в расчёт и не брали, но, как говорится, из своего рода и дома он взял, почитай, почти всех воинов. Верных воинов. Клятвенников. Напасть на землю походного ярла-русинга никто не посмеет. А уж о нападении на ярла-викинга с дружиной и подавно речи нет. Так что дома он оставил лишь пару десятков ветеранов, чтобы следили за хозяйством и смогли отбиться от случайной банды хулиганов.

Забавно, кстати. Воины, что дают клятву на дело у них, у свеев, называются очень похоже у словен. Вэринги и — верные. Правда, у тех это идёт не от «клятвы», а от «веры». Видно, оттого, что у славян изначально клятвам веры не дают — ещё с тех пор, когда словене с другими славянами на южной Балтике люто резались. Как и сейчас, впрочем. Разве что словен там уж нет — вырезали, а уцелевших выгнали. Так, что те добежали аж до Ладоги. Но летичи с поодричами, да величи с маличами по-прежнему лютуют. Хрёрекр в курсе был — его дела с данами заставляли отслеживать и славянские взаимоотношения. Оно, конечно, и здесь, в Свитъоде, конунги и ярлы друг друга тоже не поцелуями осыпали. Но всё ж какое-то право действовало. Тут хоть не было необходимости громадные крепости выстраивать — против людей своего же языка. А у славян балтийских без этого и не выживешь…

Ладно, это теперь уже не его дела. Пока. Пока — Альдейгьюборг. Если дела в Аустрвеге сложатся удачно, то свои верные люди Хрёрекру там ещё очень понадобятся. Если же нет — он точно так же и вернётся, как ушёл.

Словом, всё сложное позади. Главное, у тебя за спиной — армия. Которая не приучена рассуждать, а знает одно: всё, что колышется там, впереди острия твоего копья, — враг. А армия обязана врага уничтожать. И если ты достаточно удачлив, то эта армия на остриях своих копий и секир и принесёт тебе всё — и славу, и серебро, и власть.

Хрёрекр не был военачальником из тех, что требуют слепого исполнения приказов. Он сразу начал приглашать на свои советы ярлов лодий и просто авторитетных воинов из других родов. Никаких особенных целей по укреплению имиджа он при этом не преследовал — слава Одину, он был не из последних ярлов на этой тверди! По ему надо было понять, на кого можно положиться, а на кого нет. В общем, это тоже была рутина полководца — заранее прикинуть, кто будет верен всегда, а кто окажется способен проявить собственные эгоистические амбиции при определённых обстоятельствах…

…К Алъдейгьюборгу викинги подошли к ночи. Начался дождь, противный и мелкий. Не дождь, а тоска. Но Хрёрекр счёл это добрым предзнаменованием, в дополнение к тем свидетельствам благосклонности богов, которые хельг находил в жертвенных животных.

Некоторые из ярлов, правда, сомневались, не стоило бы принести перед штурмом человеческую жертву. Но Хрёрекр напомнил им, что они должны быть современными людьми. Не дикари, чай. Такие серьёзные жертвы, как человеческие, принято делать только в случае явной угрозы всему предприятию. А таковой пока не предвиделось. Не надо зря богов баловать.

Лазутчики доложили, что Гостомысл оказался надежным партнером: у околицы их встретили его люди, и вход в город теперь контролируется викингами из передовой команды. Вадимова стража выведена из строя.

Хрёрекр выдохнул ярлам:

— Пора!

Сам он оставался пока с главными силами. Правда, будучи командиром опытным, он предусмотрел меры против того, чтобы тот ярл, который захватит город, объявил себя конунгом под влиянием соображения, будто именно он и добыл победу. Рядом с каждым находились хрёрекровы ветераны, знавшие его удачу в походах и преданные ему до конца. Кроме того, пока вёлся бы штурм, главные силы уже должны были подойти к детинцу.

Разумеется, было сказано, чтобы под угрозой жесточайшей казни никто не отвлекался от дела ни на женщин, ни на грабежи. Хрёрекровы соратники сумели это внушить даже тупым норвегам.

Дальше ярл мог ориентироваться только по слуху. Вот молча, лишь с небольшим железным лязганьем рванула передовая штурмовая группа. Её задачей было как можно незаметнее, убивая по пути всех, кто попадется на дороге, добраться до детинца.

Впрочем, недалеко здесь и бежать…

За нею так же тихо бросилась вторая группа — авангард, более многочисленный, задачей которого было поддержать атаку штурмовой группы.

Долго хранить штурм в тайне было, конечно, нереально, поэтому третья группа должна была через некоторое время поднять шум у посада, делая вид, будто основной бой идет здесь. За это время авангард сумеет завязать схватку у детинца, чем растянет силы возможных защитников.

Всё пошло по плану. Даже лучше: когда авангард уже расположился у крепости, готовый к штурму, в городе ещё было тихо. Оставив небольшую группу шуметь на подоле, Хрёрекр приказал основным силам выдвигаться к центру.

Вадим попал в ловушку, изобретённую хитрым викингом. Когда у тына начался шум и лязг, к словенскому воеводе был послан гонец с известием, что свей штурмуют город. После некоторого замешательства ворота детинца распахнулись, из них высыпала вадимова дружина и понеслась вниз для отражения штурма. Им дали выбежать, а затем вырезали в темноте, как курей. Тем временем штурмовая группа викингов ворвалась в крепость и начала бой. А спустя короткие мгновения основные силы Хрёрекра по ещё тёплым трупам вадимовых воинов вошли в детинец и довершили дело.

Похоже, в Альдейгьюборге не все ещё протёрли глаза, когда власть переменилась.

Для подавления возможного сопротивления резервные отряды были посланы во все концы города. Здесь их задачей было уже произвести как можно больше шума — но без насилия, ещё раз повторил Хрёрекр. Чтобы словене вообще перестали понимать, что происходит и куда им надо бежать. С городскими концами на том берегу реки решили подождать до завтра. По заверениям Гостомысла, регулярных войск там нет, а обыватели готовы склониться перед вооружённой силой. К тому же, гордо заявил старик, дела прорусской партии в городе пошли настолько хорошо, что если бы не проблема неуправляемого Вадима с его дружиной, Ладога вообще не оказала бы никакого сопротивления.

Тут как раз подвели Вадима. Он был сильно помят, но жив. И как будто даже не ранен. Словении был не в состоянии сопротивляться, пояснил взявший его Гуне Кнутсон.

— Да он бы и так ещё долго копался, — издевательски добавил Гуне. — Он, смотри, со вчерашней пьянки в себя не пришёл.

Вадим поводил вокруг налитыми кровью глазами, и, похоже, действительно не понимал, что творилось. Кто-то из пленных немедленно подтвердил, что вчерашний вечер Вадим провёл в своих обычных возлияниях. И в постель отправился только час назад. Да не один. Так что происходящее было для него, видно, ещё частью сна.

Хрёрекр велел снять с него нашейную гривну, символ воеводской власти. Затем связанного словенского вождя отправили во двор под дождичек, куда уже отводили уцелевших защитников детинца.

В гридницу сносили накопленные Вадимом богатства, основная часть которых состояла из мехов и серебряных дирхемов. Впрочем, попадались и золотые вещи, неплохие доспехи и оружие.

Не сказать, чтобы этого было много, но Хрёрекр многого и не ожидал. На что-то ведь надо было Вадиму содержать дружину. А дани или добычи в последнее время он мог взять явно немного — не с кого. К тому же, объяснил Гостомысл, Вадим в последнее время не покидал Ладоги, опасаясь, что разразится восстание.

«Дурак, — беззлобно осудил противника Хрёрекр. — Ну и ушёл бы в вольные викинги. Его бы и в Миклагарде варягом приняли. Или по Волге прошёлся. Вернулся бы с богатством и славой. А так закончит свои дни в позоре и ненависти, преданный и связанный…»

Хрёрекр власть понимал иначе. Власть — это не сидение в детинце, пока твои тиуны выжимают из людей последние деньги. Власть — это возможность управлять созданной тобой мощью. Чтобы ею добывать богатство и славу. А всё остальное — скучно. Без идеи, без цели удерживать контроль над кем-то, кто в тебя не верит, кто рвётся тебя убрать — зачем это? Ради денег? Так мечом их заработаешь больше, чем выжиманием соков из людей! Власть — это кулак, а не кишки. Для прокорма которых надо тратить так много сил, но которые так легко выпустить одним хорошим ударом…

Необходимо было совершить ещё важное дело. Кое-кто — тот же Одноухий — убеждал, правда, отложить его на завтра. Дескать, воины будут пьяны и довольны, и тогда апробация нового лидера пройдёт на ура. А сейчас-де могут возникнуть вопросы. Шли-то помогать Гостомыслу, а теперь конунгом становится Хрёрекр…

Но тут ярл был убеждён, что лучше знает, как действовать. Добиваться провозглашения себя конунгом надо именно сегодня, сейчас. Бойцы ещё не вышли из состояния конфронтации, мир для них пока ещё чёрно-белый. И в этом мире ценность победы намного более велика, чем в другом, гражданском — сложном, неоднобоком. А в военной реальности дорог лидер, который победу и принёс.

Так что процедуру провозглашения себя официальным конунгом Альдейгьюборга — нет, всей Славинии! — необходимо было провести немедленно. А завтра действительно пьяные и действительно довольные воины принесут уже настоящую присягу. Торжественно, как полагается. Причём принесут те, кто соберётся, кто не заблудится в пьяном угаре победителя. То есть наиболее близкие и наиболее дисциплинированные. Ярлы. Старшие дружинники. Те, от кого многое зависит. А рядовая шантрапа, протрезвев, увидит, что всё решено, и вынуждена будет признать свершившийся факт. Либо понести наказание по законам военного времени. Тем более, что к тому времени на каждом повиснет не по одному преступлению — и изнасилования, и грабежи, и убийства…

Власть — о, власть! Хрёрекр знал, как с ней обращаться. Власть — это тонкая жена. За ней надо очень трепетно ухаживать. Её надо уважать. Тогда она будет покорно снимать с тебя сапоги и предоставлять своё тело для твоих утех. Она будет готовить тебе еду и убирать за тобой. Но за это ты обязан демонстрировать ей свою любовь, уважение и ласку. Иначе ничто не спасёт твою семью от раздоров, а дом твой — от разорения. Но только если в семье твой разлад с женой заканчивается обычно тем, что ты её побьёшь, то разлад с властью всегда кончается тем, что бьют тебя. Видал такое Хрёрекр, видал…

Так что решено: его право на конунгство будет обозначено немедленно. И подтверждено завтра. А послезавтра эти «лутшие мужи словенские» увидят, как будет выполнен пункт договора, что «русские князья правят от имени давших им власть словенских мужей»… Не зря же так долго препирались с Гостомыслом вокруг этой формулировки! Ибо в ней обозначалось главное: «русские князья правят»! А уж от чьего имени…

Ну, видно будет. Если Гостомысл адекватен — пусть считается, что и от его имени. Но, в общем, и это рискованно. Не бывает у одной жены двух мужей! Для кого-то она всё равно — любовница. А если я собираюсь на власти жениться сам — то зачем мне нужен в этой постели ещё и любовник? Хоть и старенький…

Нет, о смерти Гостомысла вопрос пока не ставился. Надо было с его помощью Землю с собой примирить. А дальше — посмотрим. Старички, они ведь болеют…

Велев собрать всех викингов во дворе, за исключением тех, кто был отправлен на патрулирование города, и всех без исключения ярлов, Хрёрекр стал перед ними на ступеньки крыльца.

После короткой, но зажигательной речи, в которой он вспомнил обиду викингов три года назад, обрисовал полную славы и богатств дальнейшую жизнь в завоёванном Аустрвеге, подчеркнул, что местное население по меньшей мере наполовину считает их своими избавителями, Хрёрекр задал сакраментальный вопрос:

— Есть ли среди вас кто-нибудь, или вы знаете кого-нибудь, кто готов с оружием в руках отрицать мои заслуги во взятии Альдейгьюборга и альдейгьюборгской Славинии и протестует против моего права стать здесь конунгом?

Дружина, счастливая и откуда-то уже частично пьяная, радостно взвыла:

— Не-ет!

— Есть ли среди вас кто-нибудь, или знаете ли вы кого-нибудь, кто ведает что-либо, не дающее мне права стать вашим конунгом на этой земле?

Рёв отрицания был ещё дружнее.

Если у кого и были сомнения, он не стал их высказывать.

Гостомыслу было поручено завтра собрать вече из местных жителей. На утро же было назначено следствие по делу Вадима и раздел богатства, собранного в детинце.

Ярлам было строго-настрого приказано обеспечивать безопасность местного населения и пресекать мародёрства и насилия. До сих пор викингам везло: по совести, они не дали повода к недовольству — по пути к детинцу зарубили всего двух гражданских, которые неизвестно что делали на улице в эту глухую пору.

— Это теперь мой город, — с лёгкой угрозой в голосе заявил Хрёрекр. — И если мы не хотим быть выгнаны отсюда, как в тот раз, мы не должны обижать людей.

— Потом всё своё возьмём, — веско добавил он, заметив разочарование на некоторых лицах. — Это же всё теперь наше, ярлы. Зачем грабить собственный дом и собственных данников — они завтра и так сами всё понесут нам!

Хрёрекр был доволен: он теперь конунг. Ничем не хуже, чем другие. Если он умело укрепит свою власть и захватит новые земли — то вполне сравняется с конунгами данов и свеев… И там, где русинги до сих пор только ходили по рекам и были лишь частью социума, они теперь построят своё королевство.

Он, Хрёрекр, построит!

А что было дальше?

Как узнать, о чём думали и чего хотели наши предки? Что ими двигало, что побуждало их на те или иные поступки?

Для этого у нас есть несколько источников.

Первый: собственно человек.

Возьмём средний образчик хомо сапиенса как продукта природы. Его тело, его мозг — следствие длиннейшего ряда эволюционных воздействий, начиная еще с того периода, когда все мы были амёбами в первобытном океане. К чему вели амёбу эти воздействия? Ответ очевиден: к поиску и нахождению наиболее эффективных способов не быть съеденным, съесть самому и продолжить свой вид.

Миллиарды лет продолжалась эта история — через моллюсков, рыб, через уродливых земноводных, через великолепных динозавров… И через мелких, похожих на крыс мегазостродонов, первых млекопитающих, — их жизни и их проблемы тоже записаны где-то в глубинах эволюционной памяти человека.

И всё это непредставимо долгое время все воздействия на организм расценивались только с точки зрения пользы от великой триады потребностей: уцелеть — съесть — размножиться!

Поэтому и вся информация об окружающем мире и о том, для чего он нужен, сводится в конечном итоге к обслуживанию трёх базовых потребностей животного под названием человек.

Но! Если бы не удовольствие от такого удовлетворения, — то кто бы согласился длить своё бытие в этой юдоли скорбей?

Впрочем, были такие — святые, отшельники, монахи… Конечно, те из них, кто — подлинные. Воистину отвергшие всё человеческое, устремившие душу к небесам и к божествам, которыми их населил человек. И что же? А то, что как раз и увидим: именно эти святые безгрешники и демонстрируют, во что превращается человек, преодолевший тягу и соблазн трёх инстинктов.

В живого мёртвого он превращается, и всё.

А потому наш первый источник понимания поступков и побудительных мотивов наших предков — мы сами. Мы с ними одной — нет, не крови. Одной базы. А потому обычный человеческий здравый смысл становится вполне законным способом понимания истории. Понимания как реальности, а не кабинетной абстракции.

Но, разумеется, такой способ оправдан лишь в сочетании с другими. А потому второй источник для понимания истории тоже очевиден — документы. Включая анналы и летописи. При всём понимании того, как много в них остаётся ошибок и искажений, как много они не смогли отразить, как много они не захотели отразить… — это, по крайней мере, что-то вроде лампочек под сводчатым потолком древнего тёмного коридора. Без них вместо истории мы будем создавать и описывать чудовищ. Коих, как известно, разум склонен творить в темноте. И творит — как мы это видим по куче макулатуры, в которой делаются поразительные исторические открытия… ничего общего с историей, впрочем, не имеющие.

«Лампочки» эти, правда, не ахти. В массе своей достаточно тусклые, чтобы в рождаемом ими полумраке возникала большая свобода для разных интерпретаций. Это, правда, не чудовища тьмы вроде древних укров. Или русов, от страха перед которыми египтяне начали строить пирамиды. Но, в общем, простор для измышлений есть. А потому документы — хоть и недостаточный и часто противоречивый, но достаточно надёжный источник. Собственно, профессиональная наука история тоже занимается их интерпретацией. Разве что отличается при этом восхитительной кабинетной наивностью при совмещении своих концепций с реальной жизнью. Да «птичьим» языком текстов. Не всегда, конечно. Но, видимо, достаточно часто, чтобы без боя уступить площади книжных магазинов фантастам от истории…

Наконец, третий источник. Это устное народное творчество. В применении к нашей стране это — прежде всего былины.

Сказки — тоже замечательный источник, но из них можно почерпнуть сведения в основном о психологии тех, в чьей среде они бытуют. Реально исторического вытащить из них практически невозможно, а когда это случается, то… в общем, тоже простор для интерпретаций.

С былинами же — иначе. Про них известно достоверно: все или практически все базируются на реальных событиях.

Они, те события, разумеется, преломились в головах рассказчиков в соответствии с тем, что там было, в этих головах. Тогда, скажем, Илья Муромец предстаёт «старым казаком», Алёша Попович становится хитрой бестией — попович же! — а Добрыня Никитич бьётся с каким-то змеем о двенадцати хоботах. А на деле, как мы твёрдо знаем, Добрыня наш биться со змеем ни в коем случае не мог. Динозавры вымерли за 65 миллионов лет до его рождения, да и не было среди них двенадцатиголовых. С родными гадючками и ужами лесной полосы Евразии богатырю меряться силушкою тоже как-то не с руки. А крокодилы здесь не водятся. Так что о том, что именно понималось сочинителями былин под змеем, надо сегодня думать самим: для предков символика, возможно, была очевидной, а вот нам необходимо с этим разбираться.

Попробуем?

Как русы смогли обеспечить себе место в экономике восточноевропейского пространства, мы, кажется, немного разобрались. Они пришли и заняли пустующую нишу. Пустующую вследствие натурального характера хозяйства местных племён.

Изначально скандинавские находники, русы в этих условиях сложились сначала в корпорацию, а затем и в субэтнос в факториях и базах, так или иначе обслуживающих этот транзит. Как сервисно, так и товарно. Этнически в складывании русского субэтноса участвовали как скандинавы, постоянно притекающие к транзитам и факториям, так и местные пассионарные элементы, вышедшие из натурального родового хозяйства и утратившие непосредственную связь со своим этносом.

Точно так же зону транзита могли занять и другие. Более того: волжские булгары усиленно этим и занимались. И русам приходилось вести с ними трудную борьбу за доходные территории. Вятка, Пермь, Печора были для них тем же самым, что Приладожье, Верхнее Поволжье, Поднепровье — для русов. Иное дело, что населения там жило в разы меньше, так что экспортом рабов булгары не прославились. Но вот в меховом бизнесе они были более чем серьёзными конкурентами русов.

Тем не менее в своей зоне влияния русы укрепились. И вот для этого уже одной экономики было мало. Как мы выяснили, сама эксплуатация местных транзитных путей и ресурсов требовала тесного — и, что очень важно! — лояльного взаимодействия с местным населением. Если и не комплиментарного, то в любом случае — не враждебного. Охота за местными же рабами этому нисколько не противоречила. Она шла где-то в лесных дебрях и направлена была на чужаков. А взаимодействие шло на реках и факториях, а тут контрагенты становились своими. Даже если на торгу продавались меха или девки, захваченные в соседней деревне.

Таким образом, хотя русы экономически и этнически стояли вне рамок местных экономических и политических раскладов, но, будучи доминирующей вооружённой и финансовой силою, необходимо оказывали на них влияние. Которое становилось тем решительнее, чем больше «русская» экономика затягивала в себя местные элиты.

Поэтому если не во времена организации первых постоянных транзитов и начального закрепления на здешних территориях, то чем дальше, тем больше экономическое взаимодействие необходимо требовало и политического. Особенно с тех пор, когда отдельные руси выходили на этап территориальной экспансии и закрепления за собою подданных областей. Без союза с местными элитами на это можно* было не рассчитывать.

Разумеется, этот союз чаще всего достигался насильственными средствами. То самое легендарное «примучить». Время такое было. Средневековье. Без сантиментов и прав человека. Зато с полным триумфом воли: «Мне это нужно, мне этого хочется, поэтому я приду и возьму».

Не преувеличиваю пи капли. Достаточно вспомнить героя германского национального эпоса — Зигфрида из «Песни о Нибелунгах». Когда он приезжает в гости к, в общем, дружественному королю и заявляет ему любезно: «Хорошая у тебя страна, понравилась мне. Давай драться, и кто победит, тот её и заберёт».

Тем не менее после захвата всё равно надо было договариваться. О тех же данях, налогах, постоях. Вооружённая сила тут — просто лишний довод в пользу снижения цены ответных условий со стороны покоряемых. Но самого, так сказать, «общественного договора» это не отменяет.

Как же заключался он в нашем случае — во взаимодействии русов с местными элитами?

Замечательной иллюстрацией этого мы обязаны одному из современных исследователей былин Льву Прозорову, детально разобравшему ряд из них в интереснейшей работе «Времена русских богатырей. Но страницам былин — в глубь времён». В том числе и важную для понимания политических процессов в период установления русами своей власти — «Былину о Волъге и Мику ле». Который Селянинович.

Ну и аз, многогрешный, руку приложил, соединяя остроумные идеи исследователя с той исторической картиной диссипации русов с превращением себя и окружающих этносов в русских, которую мы тут определили.

Напомню вкратце сюжет.

Некто Вольта собрал дружину в 29 боеготовых молодцев. Взвод, по-нашему.

И —

Ехали-ехали, наехали на поле чистое, где некий пахарь —

Молодцам делать было, видно, нечего. О получке они тут же забывают — ничего, дескать, поворчит бухгалтерия, да на депозит денежки положит, не пропадут — и к пахарю. Давно не видели.

Долго едут. Свист слышат, скрип слышат, а догнать не могут. Три дня ехали.

Наконец, —

В общем, не зря без зарплаты остались. Такого-то кулака да как класс ликвидировать — взводу нашему на месяц выпивки хватит.

Да только уж больно крутоват мужик. В некоторых вариантах былины он —

А подъехавшим людям воинским на их приветствие учтивое —

— отвечает этак с вызовом:

Типа: в моих делах ты, князь, без надобности.

Оценил Вольга обстановку. Как недавно еще принято было говорить, пальцы гнуть не стал. А поведал мирно: дескать, поощрил меня батюшка городками тремя и позволил брать дани-выходы. Вот и еду за получкою, пока касса не закрылась.

На что местный — уже понятно, что авторитет — отвечает:

И обосновал данное предсказание рассказом о собственных страданиях:

Наехали, в общем. Но пахарь оказался не промах:

Верно Вольга почуял и связываться не стал — не прост мужик, крутой! И пригласил с собою поехать —

По факту — в долю взял. Ибо тогдашний товарищ — это ни разу не приятель и уж вовсе не член коммунистической партии. А человек, с которым товар добытый делят — либо за первоначальные инвестиции, либо за услуги. В том числе и за эскортные.

Данное коммерческое предложение пахарю явно понравилось. К тому же представилась возможность дополнительно с бандюганами давешними посчитаться:

Дальше — что логично в подобного рода предприятиях — настала пора настоящего лидера выявить. Альфу, так сказать. На полпути говорит пахарь Вольге Всеславьевичу:

Как бы ножки сошке не приделали соотечественники!

И попросил товарища пару бойцов послать обратно слетать, —

Вольга, уже, похоже, с ролью беты-лидера смирившийся, приказывает дружинникам исполнить пожелание старшего товарища.

Те, однако, не сдюжили. Не смогли поднять соху. Десяток — тоже не осилил. Тогда всем взводом навалились. Результат — тот же. Пристыдились, руками развели. Тогда пахарь, закрепляя свою роль нового лидера, самолично с кобылки слез (до того всё, видно, в кулак хихикал, глядючи, как люди надрываются), сошку одной рукою из земли выдернул.

Все всё поняли.

В новой властной конфигурации подъехали эти добрые люди к городку, где получка их ждала. Но, как оказалось, действительно обидел тамошних пацанов хитрый пахарь. Затаили они на него. А как увидели врага — немедленно его предсказание исполнили:

Но поначалу этого бойцы наши не заметили, ступили на мост, тот закономерно провалился, пришлось кому плаванием заняться, кому — сразу в водолазы переквалифицироваться.

Естественно, что руководство восприняло этот демарш сугубо негативно:

В области чистой милитаристики сотрудничество между русами и местными племенами проходит по сообщениям летописей красной питью. То и дело встречаются строки:

И вот тут у нас появляется информема, годная на сенсацию. Оказывается, не с местными богами богатыри русские знаются! Не Перун, антагонист Велеса, ими олицетворяется! Не из этой былины, из ряда других, но картина предстаёт однозначная. Если исключить явно позднее привнесённый в раннюю русскую эпику православный элемент, то богатыри, оказывается… скандинавские культы исповедают!

Точнее, культы русов, какими они предстают ещё в самом начале своей истории. На это обстоятельство обратил внимание уже упоминавшийся здесь Лев Прозоров:

Основную подоплёку взаимоотношений между «богатырями» — то есть русами — и местными элитами мы уже поняли из былины про Вольгу и Микулу.

Мужичков на «счётчик» сажать выгодно всем, но надобно и делиться. Одни русы не потянут всю махину взаимоотношений с тысячами селений, где мужички готовы подрубить слеги мостов, дабы ты с местными речными божками на предмет «получки» побеседовал. И, судя по эпизоду общения Садко с Морским царём, о подобного рода партизанских акциях люди помнили. Это в старые времена кнорр мог по-тихому причалить у сонной деревеньки и после лёгкой драки вооруженных с безоружными набрать там очумелых поселян для пассивного их участия в работорговле. А после наведения какого-то подобия регулярной эксплуатации территорий так или иначе надо договариваться с её авторитетными представителями. Что и происходило, как видим.

В этом — всего лишь прагматичном — подходе русов к делу и кроется одно из объяснений того, почему изначально скандинавские выходцы быстро и легко начинали клясться местными богами, но и принимали местные обычаи. Не только потому, что в факториях постепенно обрастали местными пассионариями. Но и потому, что так легче было скреплять меморандумы о взаимопонимании с местными племенными «Микулами». Ну, хорошо, пусть я даже Святогор. Но вот —

— потому как в ней сила земли местной. То есть данного племени. Если напрягусь, возьмусь за дело «обема руками», принатужусь «силой богатырской», так ведь тем дело и кончится, что —

Вона сколько древлян умиротворяли — лет сто. А вятичей — и все двести. Оно надо? Тем более что если с помощью коня богатырского и выберешься затем из ямы, —

— то всё равно утомишься до такой степени, что уснёшь —

— да —

Настолько крепким, что любой проезжий Илья Муромец будет тебя «палицей булатной» да «по белым грудям» садить.

Ещё раз: оно надо? Не дешевле ли местных в долю взять?

Вот и происходило в итоге побратание. А для этого что нужно? — нужно обычаи к общему знаменателю привести. Например, так:

Да и что делить «святорусским богатырям», коли они одно общее дело затеяли? А уж кто младший, кто старший — дело третье. Тем более что в итоге младший старшего в колоду погребальную уложит да обручами железными обошьёт. Чтобы не вырвался.

Ах, как мне это напоминает то, как князь Владимир варягов в Царьград спровадил, которые ему не нужны стали, помогши ему Киев взять! А ведь тоже — очень яркий символ того, как изменившиеся в симбиозе с местными, ставшие русскими, русы оторвались от бывших соплеменников!

Но существовали и нарушители «конвенции». Вот что, например, рассказывается в былине про Чурилу Плёпковича.

Вновь не будем продираться сквозь поэтические образы и напевшие языковые выверты. Перейдём сразу к делу.

Князь Владимир с богатырями и боярами занимаются любимым делом — пируют. Их напряжённый досуг прерывает «толпа мужиков», которые князю приносят устную петицию. В оной мужики требуют от государя «праведные суд» на некоего —

В содержательной части жалобы значилось, что оный пехорошй человек во главе с бандой неведомых людей, известных лишь под названием «дружина Чурилова» —

— на рыбачивших мужичков. Затем наглецы прогнали их с речки, а сами —

Результат:

В переводе на современные понятия это означает, что на бизнес, с которого Владимир получает свой откат, напали чужие рейдеры. И отняли бизнес вместе с откатом.

Что должен делать Владимир?

Ничего он сделать не успевает. На дворе у него уже новая депутация. С посланием на ту же тему. Только на сей раз неведомые люди —

С аналогичной вестью уже и третья толпа трудящихся подходит. Только у них неведомы люди —

При этом, что характерно, неведомые захватчики нагло представляются:

Выводы трудящиеся делают самые нерадостные:

И опять Владимир не успевает даже распорядиться. К Киеву подваливают те самые наглецы. При этом сведения, доставленные делегатами с мест, подтверждаются: агрессоры и без того богаты, чтобы последнюю рыбку у парода не отнимать. А раз делают это, то, скорее всего, из хулиганских побуждений:

А ведь нет! Не хулиганские это побуждения у таких-то ладных да богатых! Это наезд. И наезд на самого князя.

Тут уже и столица поднялась:

И вновь повторимся: что делать князю великому Владимиру?

Собирать армию: богатырей ушатом воды протрезвлять, от князей да бояр холопов их боевых требовать, от киевлян ополчение призывать. Да показать наглецам кузькину м-мать!

Что делает Владимир?

Владимир отнекивается:

Народ настаивает: зато мы-де знаем —

А далее едва ли не волоком тащит Владимира суд вершить:

Тут князь увидел двор Чурилин, и тот, надо сказать, произвёл на подвергнутого наезду властителя большое впечатление:

Покои хозяина тоже впечатлили стольного князя:

И — по-былинному — во третей раз да спросим-то: что должен делать князь Владимир?

А вновь он ничего не успевает. Ибо окружен уже дом:

А молодцы… молодец к молодцу! Одеты богато, да воинскую выучку свою этак ненавязчиво демонстрируют:

Не будем в чевёртый раз задавать сакраментального вопроса. А скажем в итоге, что смирился Владимир со своею участью:

Самого же Чурилу пригласил —

Переводим. Стольник — одно из высших лиц княжеской администрации, в ведении которого само пропитание государя. Чашник, согласно «Большой советской энциклопедии», ведал —