HANS HELLMUT KIRST

DIE LETZTE KARTE SPIELT DER TOD

О. Гордиевский, К. Эндрю

КГБ - разведывательные операции от Ленина до Горбачева

ХАНС ХЕЛЬМУТ КИРСТ

ЗОРГЕ, КОТОРОГО МЫ НЕ ЗНАЛИ

ЖИЗНЬ И ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОГО РАЗВЕДЧИКА В ЯПОНИИ

Шел второй вторник месяца. Зорге принял душ и уселся в своей комнате, чтобы привести в порядок записи, состоявшие в основном из букв и цифр, которые, казалось, относились к статье о древнекитайской банковской и кредитной системе.

Накинув на плечи халат, он подошел к окну, вглядываясь в заброшенный сад, окружавший арендуемый им домик. Узкая тропинка вилась меж двух соседних домиков и выходила на дорогу. Вокруг стояла полнейшая тишина. Шум городского квартала сюда не доходил.

Зорге взглянул на часы. Было без двадцати минут восемь. Его помощник Мияги появлялся всегда точно. Так что он мог еще использовать время для себя. Не поставить ли пластинку с записью Третьего бранденбургского концерта Баха? Непревзойденное произведение композитора!

Но возникшее было желание тут же прошло, и он решил заняться зарядкой. Сбросив халат, взял в руки эспандер, лежавший на горке книг у окна, и стал растягивать его перед грудью.

От упражнений Рихард даже вспотел. Он глубоко дышал широко открытым ртом, под розовой кожей бугрились мускулы. Затем вытерся насухо полотенцем.

Восстанавливая дыхание, подошел к окну. На тропинке показался японец, который шел не торопясь к садовой калитке, будто бы уточняя адрес. Было ровно восемь часов. Подойдя к двери дома, он подождал несколько секунд, затем негромко постучал.

Накинув снова халат, Зорге спустился вниз и молча открыл дверь. Японец церемонно поклонился и вошел, не ожидая приглашения.

— Пройдем наверх, Мияги, — произнес Зорге по-английски.

Мияги снял обувь, чтобы не пачкать коврики, и поднялся по крутой лестнице наверх. Войдя в небольшой кабинет, заваленный книгами, газетами, журналами, манускриптами и пустыми бутылками, остановился у двери. Лицо его нахмурилось.

— Вас опять раздражает мой беспорядок? — добродушно спросил Зорге.

Мияги благовоспитанно промолчал.

Зорге поднял один из стульев и перевернул его вверх ножками. Лежавшие на нем книги и газеты рассыпались по полу. Он отодвинул их ногой в сторону.

— Ну вот, — сказал Зорге удовлетворенно, — теперь порядок. Присаживайтесь, Мияги.

Тот послушно сел и почтительно посмотрел на Зорге.

— Принесли ли вы документы?

Мияги кивнул, открыл ящичек с красками и рисовальными принадлежностями, бывший при нем, открутил ручку одной из кисточек и передал Зорге туго скрученную полоску бумаги.

Рихард разгладил ее на своем колене и быстро просмотрел.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес он. — Стало быть, это подробные данные о сто девятой дивизии. А когда я получу сведения относительно сто восьмой?

— Это довольно сложно.

— А кто и что затрудняет это?

— Один из моих доверенных людей отпадает. Это капрал, собирающийся жениться. Очень жаль, поскольку он был надежным человеком. Может быть, надо заставить его силой?

— Нет, — решил сразу же Зорге. — Из этого ничего не получится. Либо добровольно, либо вообще не надо. Много ли вы ему заплатили?

— За четырнадцать месяцев всего сто двадцать долларов.

— Этого достаточно. Дайте ему еще долларов десять, не больше. Пусть он о нас помнит. Когда борьба пойдет не на жизнь, а на смерть, мы к нему вернемся. В будущем мы будем платить, однако, уже не в долларах, так как это может показаться подозрительным, а в иенах.

— Если вы так считаете, то так и будет.

— Вошел ли кто-либо из ваших людей в контакт с японской тайной полицией?

— Еще нет.

— Вы так думаете или знаете точно?

— Мне ничего подобного не докладывали. А я говорил каждому...

— Хорошо, Мияги, хорошо. Но будьте осторожны, более осторожным, чем ранее. Ходите окольными путями, меняйте маршруты не три, а пять раз. Получайте материалы скрытно даже в пустынной местности и ночью, а также в закрытых помещениях.

Помощник посмотрел на Зорге и молча кивнул. Он не решился спросить, почему нужны эти дополнительные меры предосторожности. Его бледно-желтое лицо оставалось совершенно спокойным.

Зорге знал, что Мияги тяжело болен. Он, можно сказать, был обречен. Туберкулез буквально пожирал его. Поэтому нельзя было ни в коем случае волновать этого преданного общему делу и ему, Рихарду, верного помощника.

— Опасности остаются прежними, их не стало больше, — успокоил Зорге. — Но началась война, и я не могу себе позволить потерять вас сейчас.

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Мияги.

— Я знаю, что могу на вас положиться. И говорю это не для красного словца, это так и есть на самом деле. Я не сторонник патетической болтовни. Вы же меня знаете.

Они никогда не вели пустые разговоры. Только доклады, заседания, указания, планы, числа, имена, даты — и более ничего.

— Сколько вам надо денег, Мияги?

— Как обычно. На меня постоянно работают, как и прежде, четырнадцать человек.

— А кто будет теперь вместо капрала?

— Одна женщина. Ее зовут Томо.

Зорге откинулся на спинку стула.

— Женщина? — переспросил он.

Зорге был принципиально против привлечения женщин к агентурной работе. Он считал их недостаточно деловыми и не слишком надежными, их было легче, чем мужчин, подкупить и перевербовать.

— Что это за женщина?

— Все называют ее тетя Томо. У нее хорошие связи.

— С кем, например?

— Ее племянница служанка в доме Араки.

Зорге наморщил лоб. Он знал довольно хорошо

Араки, жену профессора, настроенного пронемецки. Ее принимали в доме германского посла. Злые языки говорили, что у нее слишком зоркие глаза и острый слух. Кроме того, эта дама состояла в любовной связи с пресс-атташе посольства, о которой, впрочем, знал весь город.

— И что же рассказывает племянница тете Томо о жене Араки?

— Она уверена, что госпожа Араки работает на японскую секретную службу.

— А что привело ее к этому выводу?

— Всегда, когда эта дама возвращается из немецкого посольства, куда ходит почти ежедневно, ее ожидает тип, похожий на сотрудника тайной полиции. Между ними происходит непродолжительный разговор наедине. А перед тем как у нее побывали работники посольства, приглашенные на чай, в доме был установлен микрофон. Когда же она принимает своего любовника...

Зорге громко рассмеялся, хлопнув себя ладонью по колену. Мияги удивился и замолчал.

Такой эпизод был в духе Зорге: шалости пресс-атташе увековечивались на пленке, любовные разговоры в постели помогали выуживать секреты.

Однако Рихард быстро взял себя в руки. Посмеявшись немного, он без перехода, по-деловому спросил:

— Каким образом вы вышли на тетю Томо с ее несравненной племянницей?

— Я знаю ее еще по Сан-Франциско, — ответил Мияги.

Зорге испытующе посмотрел на него. Приехавшего из Калифорнии Мияги включили в состав токийской резидентуры в 1934 году. Здесь он появился по приказу компартии и создал группу агентов, которая поступила в распоряжение Рамзая. Группа добывала интересную информацию. К сожалению, помощник Рамзая был не только тяжелобольным человеком. Имелся у него и большой недостаток — вспыльчивость. Все время приходилось его удерживать от непродуманных поступков, чтобы он не влип в какую-нибудь неприятность.

— Была ли тетя Томо членом партии?

— Да, но только там, в Америке. Сейчас она состоит в какой-то секте. Я знаю ее достаточно хорошо. Несколько долларов ей не помешают, так как она нуждается в средствах. Нужно сказать, что тетя охотно выполняет наши поручения.

Зорге молча выслушал пространные объяснения. Когда Мияги замолчал, он сказал:

— Оставьте в покое тетю Томо. Иметь с ней дело чересчур опасно. К тому же я не терплю, когда члены нашей организации поддерживают между собой личные отношения. Если она нуждается в деньгах, дайте ей немного, так просто — от себя.

— Как будет угодно, — сказал Мияги с разочарованием.

Зорге не хотелось расстраивать его: он был надежным и старательным человеком, убежденным коммунистом, бессребреником, как и сам Зорге.

В Сан-Франциско Мияги жил в третьесортном отеле, еле-еле сводя концы с концами. Партия направила его в Токио, поскольку Зорге потребовался надежный переводчик. Предполагалось, что Мияги поработает там с год, но он прижился, и вот прошло уже пять лет.

— Видите ли, Мияги, — дружеским тоном произнес Зорге и положил руку на плечо японца, — цепочка, которую вы установили: вы — тетя Томо — ее племянница — госпожа Араки, кажется вполне подходящей. Но упаси нас Боже, если она будет раскручена наоборот, а это возможно, коль скоро мадам Араки работает на секретную службу. Вам ведь хорошо известно, как широко распространена шпиономания среди ваших соотечественников. В случае, если будет проверено окружение супруги Араки, племянница окажется в числе первых. И вот тут-то и возможен поворот цепочки: Араки — племянница — тетя Томо — вы!

— Теперь я вижу, что вы правы, — сказал Мияги и опустил голову.

Зорге был не слишком рад своему успеху, скорее наоборот — обеспокоен. Ведь все, что он говорил Мияги, тот должен был знать и сам.

Любая неосмотрительность может означать не только конец работе, но и жизни. Большая игра связана с большой опасностью.

Зорге с недавних пор стал физически ощущать опасность вокруг себя, чего не было ранее. Из лежавшего на столе портмоне он взял несколько банкнотов и протянул их Мияги:

— Здесь шестьсот долларов, их должно хватить на этот месяц.

— Хватит вполне, — ответил тот.

— Попробуйте обменять их на иены, но очень осторожно.

— Какие будут задания?

Зорге потянулся за своими записями, но опустил руку. В это время со скрипом открылась садовая калитка, кто-то споткнулся и упал.

Мияги продолжал сидеть неподвижно. Зорге встал и не торопясь спустился по лестнице. У двери стоял мальчишка с письмом в руке. Конверт был удлиненным, розового цвета.

— Мистер Зорге? — спросил мальчишка.

— Да, это я.

Юный курьер протянул ему письмо. Взяв конверт, Зорге перевернул его обратной стороной и увидел буквы «М.Ш.».

— Все в порядке, — сказал он и дал мальчишке двадцать сен. Тот взял их и убежал.

Поднявшись наверх, Зорге вскрыл конверт и прочитал:

Зорге вошел в фойе гостиницы «Империал». На его левой щеке был наложен пластырь, а левая рука висела на перевязи. Он слегка прихрамывая.

После падения с мотоцикла он пролежал пять дней в больнице, после чего устроил себе неделю отдыха, который провел в своем домике, читая книги и слушая патефонные пластинки. Никого из посетителей не принимал. Даже Мияги не переступал его порога. Посланцев же любвеобильной Мартины Шварц он просто выгнал, не приняв трех ее писем.

Работу, однако, забросить не мог. До сих пор она была важным, теперь же стала решающим фактором в его жизни. Ее требовалось ускорить, еще более тщательнее просеивая поступающую информацию. В соответствии с указаниями Алекса он решил сконцентрировать свои усилия на трех проблемах, но для этого ему был нужен Одзаки.

Зорге позвонил своему главному источнику и назначил встречу в баре отеля «Империал». Здесь обычно устраивали рандеву все видные политики, журналисты, деловые люди. Послеобеденное время было наиболее благоприятным, так как посетителей становилось больше, но имелись еще свободные столики, за которыми можно было побеседовать без помех.

Войдя в бар, Зорге изобразил улыбку. Лицо бармена расплылось в ответ, и он сказал:

— Вам здорово досталось, господин доктор. Но самое страшное, видимо, позади.

— Важные части тела не пострадали, — ответил Рихард. — И главное — я снова могу выпить.

— Что вам подать, господин доктор?

— Стакан вермута.

Бармен посмотрел на него с участием. Если уж Зорге пил вермут, значит, дела у него были не слишком хороши.

Но Зорге заказал вермут сознательно, чтобы иметь ясную голову, беседуя с Одзаки. Тот не годился в собутыльники, но, по сути дела, был единственным человеком, которого Зорге уважал.

Посмотрев в висевшее на стене бара зеркало, Рихард заметил, что никого из близких знакомых еще не было. Немногие посетители разговаривали вполголоса. Кроме Зорге, у стойки находился коммерсант из Гамбурга, собиравшийся продать японцам стиральные машины. Он поближе подвинулся к Зорге и с любопытством спросил:

— Что это с вами?

— Выпал из чужой кровати, — ответил Зорге.

Гамбургскому торгашу, состоявшему с Рихардом в шапочном знакомстве, его ответ очень понравился. Что за отчаянный парень этот Зорге! И земляк предложил выпить за скорейшее выздоровление.

— К сожалению, не могу, — сказал Зорге. — Ожидаю супруга этой самой дамы.

Гамбуржец опять рассмеялся и поднял свой бокал. Рихард махнул здоровой рукой и взглянул в зеркало. Он увидел идущего между столиками Одзаки, погруженного в раздумья и не обращавшего внимания на присутствующих. Маленького роста, коренастый, похожий на бычка, японец с круглым бледным лицом шел опустив голову. Не дойдя до стойки, он заказал стакан сельтерской воды с коньяком. И только тогда заметил Рихарда.

— А, господин Зорге, — произнес он вежливо и слегка поклонился. — Видя вас в таком состоянии, можно подумать, что вы возвратились с войны в Польше.

— Я получаю свои ранения на других театрах военных действий, — парировал Зорге.

Одзаки усмехнулся и поинтересовался, есть ли у Зорге хороший врач. Зорге ответил, что есть такой эскулап, который обещал привести его в порядок через несколько дней.

— Не присесть ли нам за столик? — спросил любезно Одзаки. — Вы должны рассказать мне о своем докторе.

— С удовольствием, — согласился Зорге. — Стоять в таком состоянии не доставляет мне никакого удовольствия.

Купец из Гамбурга отвернулся, так как его этот разговор не интересовал. Бармен занимался бокалами, протирая их до блеска.

Зорге в сопровождении Одзаки проковылял к угловому столику. Все меры предосторожности были приняты. Со стороны их встреча выглядела чисто случайной.

Сев за столик с соблюдением принятых японцами приличий, Одзаки, изобразив на своем лице безразличие, сказал:

— Вы очень неосторожны, господин Зорге. В вашем положении нельзя попадать в дорожные происшествия.

— Но я никого, кроме себя, не подвергая опасности.

— Я не это имел в виду и хотел сказать: так вы не принесете пользы общему делу.

Зорге проглотил упрек молча. Одзаки мог сделать ему подобное замечание, так как резидент очень дорожил своим лучшим сотрудником и считался с ним.

— Я хотел попросить вас взять одного человека в качестве преподавателя живописи для вашей дочери, который стал бы давать ей частные уроки. Мне скоро понадобится прямая, но незаметная связь с вами.

— Что это за человек?

— Мияги, мой переводчик. Он специалист по резьбе по дереву.

— Хорошо, — ответил Одзаки после долгой паузы. — Если вы считаете это целесообразным, пришлите его ко мне.

— Здесь надо быть осторожным, — продолжил Зорге. — Его появление должно выглядеть случайным, что вы, в случае чего, могли бы доказать. Используем простой прием. Дайте объявление, скажем, в «Осака асаби симбун», на следующей неделе. И из числа тех, кто предложит свои услуги, остановитесь на Мияги.

— Согласен, — сказал Одзаки. — А надежен ли этот человек? Я имею в виду: будет ли он только связником от вас ко мне или же и от меня?

— Можете доверить ему любой материал, в том числе секретные документы. В случае необходимости он обязательно вернет их вам через несколько часов.

Одзаки задумался, а потом сказал:

— Это намного облегчит дело. Ваш план хорош, господин Зорге. Возникает лишь вопрос: почему вы не сделали этого раньше?

— Только сейчас, — ответил Зорге, — пришло время задействовать все резервы.

Хотя Одзаки ничего не сказал, Зорге почувствовал, что он согласен. Резидент был доволен: решен вопрос об установлении оперативной связи с ценным источником. Ведь Одзаки — один из влиятельных людей в Японии, лучший знаток Китая, советник премьер-министра принца Коноэ.

Одзаки словно прочитал мысли Зорге и заметил:

— Агнес Смедли[17] прислала мне письмо.

Зорге скрыл как свое удивление, так и неприязнь и хрипло спросил:

— О чем же пишет эта баба?

— Она необычная женщина, — ответил японец с улыбкой.

Конечно, Смедли была необычной женщиной и даже более того: она походила на мужчину, ее глаза широко смотрели на мир, а перо относилось к числу блестящих. Это была Эгон Эрвин Киш[18] в юбке! И хотя никто не собирался спорить, женщина ли она в действительности, а тем более проверить это, каждый, кто мог читать, понимал, под каким флагом она маршировала. В тридцатом году Смедли познакомила в Китае Зорге с Одзаки. А чего она лезет сейчас?

— Сообщила ли она свой обратный адрес?

— Нет, на конверте ничего не было.

— А что вы сделали с ее посланием?

— Я сжег письмо.

— Вот это правильно, — засмеялся Зорге с облегчением. — Вы знаете, дорогой Одзаки, мой принцип: никаких связей с лицами, которые известны как коммунисты.

Рамзай решил в следующей радиограмме в Москву сделать подножку этой особе, стремившейся установить дружеские связи с сотрудниками его резидентуры, что было опасно для дела. Там ей дадут взбучку: Москва обычно прислушивалась к его мнению.

— Вероятно, ваши меры безопасности, которые мне иногда кажутся преувеличенными, на самом деле вполне оправданны, — произнес Одзаки. — Наша тайная полиция буквально лезет вон из кожи. Только за последнюю неделю она выявила работу трех коротковолновых приемников.

— Таких в Токио гораздо больше, — безразлично прокомментировал Зорге. — Коротковолновый приемник еще ничего не значит. Передатчик куда более интересен.

Он сделал вид, что его это не касается, но на самом деле сообщение Одзаки его обеспокоило.

— Немецкий посол утверждает, — продолжил Рихард, — что ничего не знает о дополнительном секретном военном соглашении к антикоминтерновскому пакту.

— Оно существует, — произнес Одзаки спокойно. — Вас интересует его текст?

— Передо мной не ставили задачу получить этот документ. Вероятно, он уже есть в Москве от источников в Берлине. — Говоря так, Рихард промолчал о замечании Алекса о том, что соглашение не представляет интереса.

— Почему же со мной завели разговор об этом документе? — спросил Одзаки, не скрывая любопытства.

— По личным причинам, — признался Зорге, даже не думая, что говорит.

Одзаки был надежным человеком, с ним можно не осторожничать, как с другими.

— Мне надо знать, обманывает ли меня посол.

— Не исключено. Но он старается, как говорится, сохранить свое лицо перед вами. Вы же с ним в дружеских отношениях, не так ли?

— Если посол в действительности знает о секретном соглашении, — задумчиво проговорил Зорге, — то он больше мне не друг. Он тогда такой же поджигатель войны, как и все там, наверху, в Берлине.

— Мне кажется, что вам не хочется верить в то, что посол обманщик. Тогда не думайте об этом, — сказал Одзаки. — Есть еще одна версия, которая может вас успокоить. Вполне вероятно, что посол и не участвовал в принятии соглашения. А то, что он будто бы вообще не имеет о соглашении никакого представления, другой вопрос. Надо полагать, он просто не хочет ничего об этом знать и пытается успокоить свою совесть, пряча, как страус, голову в песок.

— Ну и ладно, — ответил Зорге и попытался сменить тему разговора.

— Иногда у меня возникает вопрос, — сказал Одзаки, мягко улыбаясь, словно просил прощения за свои слова, — являетесь ли вы на самом деле тем, за кого себя выдаете? Вы ведь индивидуалист, личность с большим самомнением, может быть, даже человек, так сказать, вне общества и в то же время коммунист.

— Вы во мне сомневаетесь? — удивленно спросил Зорге.

Он не мог понять, что Одзаки имел в виду, и вдруг потерял обычную самоуверенность.

— Это что же, вы мне не доверяете? — как-то робко прозвучал второй вопрос.

— Да нет же, — отозвался Одзаки. — Пожалуйста, не делайте такого вывода. Я никому не доверяю так, как вам, и вы это прекрасно знаете. Но вы подобны вулкану, вот что меня беспокоит. И я боюсь не за себя — моя песенка спета, — а за вас, Рихард Зорге.

— Я выполню свою задачу в Японии до конца, если даже придется сложить голову! — воскликнул Зорге, а затем требовательно спросил: — Вы верите мне?

— Верю, — ответил Одзаки. — Об этом нам нужно будет поговорить подробнее и в другом месте, где нам никто не помешает и когда у нас будет больше времени. А сейчас, пожалуй, нам пора расстаться: мы чересчур засиделись.

— Тогда еще несколько вопросов, — сказал Зорге, чувствуя, что Одзаки, этот тихий, улыбающийся, кажущийся кротким человек, затронул его самое больное место. Почему и для чего он это сделал?

— Так что вы хотели спросить?

У Зорге появилось желание выпить, но он быстро подавил его, так как не мог в присутствии Одзаки поглощать литрами спиртное, хотя и привык поступать обычно так, как ему хотелось, не признавая никаких приличий.

Одзаки — идеал. У него была жена, которую он любил, дочь, которую обожая, и друзья, которые ему доверяли. За ним не водилось никаких грехов, никаких дурных привычек. Он никогда не испытывая похмелья или дурмана от наркотиков. Коммунизм он выбрал так же, как другие выбирают религию, поэтому ничто иное не имело для него никакого значения.

Отбросив подобные мысли, Зорге сконцентрировался на том, что его интересовало:

— Во-первых, намеревается ли Япония напасть на Советский Союз? Во-вторых, что Япония намерена предпринять в Китае, учитывая реальные возможности и политические цели правительства? В-третьих, какая роль отведена армии во внешней политике страны?

— Политика нации, — стал осторожно излагать свое мнение Одзаки, — дело не одного дня. Она подобна идущему на всех парах поезду, который трудно остановить и еще труднее направить в другом направлении. Поэтому случайности и неожиданные повороты вряд ли возможны...

— Мне не нужны рассуждения, господин Одзаки, — прервал Зорге. — Предоставьте, пожалуйста, документы. Когда я смогу их получить?

— Через десять дней, — ответил японец.

— Это, пожалуй, все, — сказал Зорге, поднимаясь.

— И вот что еще, господин Зорге. Вы наверняка знаете немецкого полицейского атташе Бранца?

— Ну и?

— Он старается установить тесные связи с нашей тайной полицией — кэмпэйтай, предлагает обмен информацией и совместную оценку результатов наблюдения за иностранцами. Кэмпэйтай готова пойти на это. Полагал бы целесообразным обратить на него пристальное внимание.

— Я уже внес его в свой список. Думаю, что долго активничать ему не придется. Тем не менее благодарю за подсказку.

Зорге ушел, не пожав руки Одзаки, лишь слегка поклонившись ему. Конспирация превыше всего. Резидент не исключал, что за встречей мог кто-нибудь наблюдать.

Одзаки в ответ кивнул и улыбнулся. А Зорге подошел к стойке бара, шумно приветствуя знакомых поднятием здоровой руки, как бы отдавая так называемое «немецкое приветствие». Одзаки продолжал улыбаться, но в его глазах мелькнули озабоченность и тревога.

Рихард Зорге вошел в салон магазина Макса Клаузена. Хозяин сидел в кресле и читая газету.

— Добрый день, доктор! — воскликнул он и приветливо махнул рукой,

Зорге взял стул и сел напротив Клаузена. Оба они довольно улыбнулись друг другу. В комнате стояла дорогая, но безвкусная мебель европейского производства.

Дела у Клаузена, по всей видимости, шли хорошо, о чем говорили тяжелые шелковые гардины, новый ковер и дорогая сигара, которую он курил. Галстук, сбившийся набок, был тоже новым и кричащим. Мясистое лицо излучало благодушие.

— Как идут дела, Макс?

— Все путем, — ответил Клаузен и сделал широкий жест руками. — У меня появился новый покупатель — Мицуи, завод по производству боеприпасов. На чертежах это было отчетливо видно.

— А ты догадался их сфотографировать?

— Естественно. Они у Вукелича на пленке. Всего семь кадров, — ответил Макс и, наклонившись вперед, вдруг спросил: — А ты уверен, что этот Вукелич действительно надежный парень?

— Почему ты спрашиваешь, Клаузен?

— Да он слишком ветреный.

— Признаю, что он так и выглядит. Но это еще ничего не значит. Маскировка у него отличная.

— Если ты так считаешь, — протянул Клаузен, сказавший открыто то, что думал: решать-то должен был Зорге, он отвечает за все.

— Ты заметил за ним что-нибудь подозрительное?

— У него новая подруга.

— Так и должно быть.

— Но тащить ее в свою спальню он не должен.

— Это почему же?

— Потому что там стоит мой передатчик.

Зорге достал сигарету и закурил. Затем подошел к окну и выглянул наружу. Маленький, хорошо ухоженный садик был пуст.

— За дверью тоже никого нет, — сказал Клаузен. — Моя жена следит за этим.

Казалось, Зорге внимательно рассматривал кусты, посыпанные гравием дорожки и изящную скамейку. Но в действительности напряженно размышлял, снова и снова возвращаясь к одному и тому же вопросу: не проглядеть бы опасности разоблачения резидентуры. Она, эта опасность, была везде — поджидала его на каждой улице и любом перекрестке, дома и в посольстве, сидела в каждом ресторане за соседним столиком.

— Я разберусь с Вукеличем, — пообещал Рихард. — А пока возьми передатчик к себе домой.

— Это обязательно?

— Тебе трудно это сделать?

— Ты сам сказал, доктор, что мы теперь должны действовать особенно осторожно. Так что каждый неосмотрительный шаг...

— Сегодня нужно выйти на связь с Центром: есть важная информация.

— Длинная радиограмма?

— Что-то около ста шестидесяти групп.

— Твои сообщения становятся все длиннее. Нужно больше использовать курьеров.

— Что тебя бы вполне устроило, — насмешливо заметил Зорге.

Он бесцеремонно разглядывал Клаузена. Тот за последние годы сильно раздобрел. Лицо его стало одутловатым, а когда он садился, под ним трещал стул.

Макс Клаузен был лучшим радистом военной разведслужбы Советского Союза. Родился он в 1899 году на немецком острове Фемарн в Балтийском море, солдат и радист в Первую мировую войну, затем стал членом КПГ в Гамбурге, прошел подготовку в Москве. С 1929 года, вместе с Зорге находился на Дальнем Востоке, сначала в Шанхае, а затем в Токио — с небольшими перерывами. В технических вопросах был просто гением, в жизни — хорошим собутыльником.

— Каков основной капитал твоей фирмы, Клаузен? — спросил вдруг Зорге.

Клаузен неторопливо вынул сигару изо рта и прищурил заплывшие жиром глазки.

— Около ста тысяч иен, что составляет примерно семьдесят тысяч марок.

— А твоего филиала в Мукдене?

— Двадцать тысяч, — нехотя ответил Клаузен.

— В будущем, — спокойно продолжил Зорге, — тебе надо будет уменьшить основной капитал. Начни уже с первого числа следующего месяца.

— Но я же не могу...

— Ты все можешь, Клаузен! — возразил Зорге и резко ткнул недокуренной сигаретой в пепельницу. — Ты ведь вложил в фирму деньги, доставленные нам курьерами.

— Разве фирма Макс Клаузен — Сёкаи «Светокопии и оборудование» не стоит дорогого? Лучше прикрытия не придумаешь! — взволнованно воскликнул Клаузен.

— Не забывай, — произнес холодно Зорге, дав понять, что не потерпит возражений, — что фирма лишь маскировка.

— Во всяком случае, я хорошо поработал с полученным капиталом и почти удвоил его. А это уже моя заслуга.

— А для кого ты это сделал, Клаузен? Для себя лично? Я думаю, что ты коммунист.

— Естественно, — поспешил заверить Макс, но в голосе его звучало недовольство.

В глазах у Зорге мелькнула насмешка.

— Приятно видеть тебя увлеченным работой.

Клаузен переменил положение, — кресло под ним скрипнуло, — и с мрачным видом пробормотал что-то непонятное.

Зорге наклонился к нему и хлопнул ладонью по его руке:

— Поторопись, старина, стать опять нормальным человеком. Мне сейчас нужны все резервы, так как мы начинаем последний и решающий раунд. Итак, первого же числа снимешь со счета своей фирмы такую сумму, которая потребуется тебе и Вукеличу.

— А как быть с деньгами, которые поступят?

— Их будет немного, ибо война не способствует деловым операциям. И все, что поступит, пойдет другим членам группы. У нас много задач, которые потребуют увеличения расходов: одно тянет за собой другое.

— Хорошо, — ответил недовольно Клаузен, — делай, как считаешь нужным. Ты же за все в ответе.

Клаузен сунул новую сигару в рот, зажал ее толстыми губами, откусил кончик и сплюнул прямо на ковер. Попытался прикурить, но спичка сломалась. Только с третьей попытки ему удалось затянуться.

«Зорге за последние годы сильно изменился, — подумал он. — Улыбка, с которой он обычно смотрел на мир, исчезла, как и радость по поводу удавшихся дел. Сейчас он напряжен, как натянутая тетива лука, и постоянно готов к прыжку, как тигр, почуявший охотника».

— У меня появился новый приятель, — сообщил Клаузен. — Это полицейский с рыбной гавани.

Зорге, казалось, не обратил внимания на эти слова, но на его скулах обозначились желваки.

— Мой новый японский друг, — продолжил Клаузен, — несколько недель назад познакомился со мною. Я как раз возвращался с прогулки на лодке, а в портфеле лежал передатчик. Так вот он заинтересовался моей персоной, и я дал ему свою визитную карточку. А когда полицейский спросил, что в портфеле, я сказал: «Образцы товара».

Зорге, который внимательно рассматривал свои руки, опустил их: ему показалось, что они слегка задрожали. «Видимо, много пью», — сказал он себе.

— И вот с того времени, — докладывал Клаузен, — я постепенно подружился с полицаем. Его зовут Саито. Я захожу иногда в его будку, ставлю портфель с передатчиком на его стол, и мы выпиваем по единой.

Зорге достал сигарету, закурил и жадно затянулся.

— А недавно, — рассказывал Клаузен, — этот орангутанг поднес портфель с передатчиком до моего дома, словно заправский кули, так как закончил свое дежурство. Представляешь: японский полицейский несет советский передатчик! Что ты скажешь?

— Идиот! — прошипел Зорге.

— Еще какой идиот этот парень, — радостно подхватил Макс.

— Да нет, это ты идиот.

Макс Клаузен открыл от удивления рот: Зорге никогда так не обижая его.

— Странно, что ты разозлился, ведь еще несколько лет назад ты бы просто посмеялся.

— Боже мой! — воскликнул Зорге и вскочил. — Времена сильно изменились, к тому же идет война. Если пару лет назад нам грозили бы несколько месяцев отсидки, то теперь мы рискуем головой.

— Ты боишься? — хрипло спросил Клаузен.

— Я стараюсь быть осторожным, — быстро ответил Рихард, — но вы, мои помощники, ведете себя легкомысленно.

Подойдя к окну, Рихард снова посмотрел, что делается в саду. Затем повернулся и подошел к Клаузену.

— Когда наконец ты поймешь, — молвил он проникновенно, — что здесь происходит. Сейчас на карту поставлено все! До сих пор были игрушки, теперь же речь идет о жизни и смерти, о том, сможем ли мы заткнуть этих япошек за пояс или нет. А чем занимаетесь вы? Один вспомнил о бывшей любовнице, которую представил мне как свою тетку. Другой тащит посторонних баб в свою квартиру и укладывает их на постель, под которой лежит передатчик. Ты же упиваешься тем, что обвел вокруг пальца полицая.

— А ты?

— У меня на шее немецкий полицейский атташе.

— Хорошенькие перспективы, — буркнул Клаузен и сплюнул на пол. Его обычно темно-коричневое лицо приняло желтоватый оттенок.

— Достаточно одной небольшой ошибки со стороны кого-нибудь из нас, и всем нам болтаться на виселице.

— Послушай-ка, ты здорово преувеличиваешь! — воскликнул Клаузен. Он встал, подошел к шкафу, вынул оттуда бутылку и налил две стопки.

— Мне не надо, — отказался Зорге. Его манил запах спиртного, но он, собрав волю, сдержал себя.

Клаузен забыл от удивления выпить. «Если доктор отказался от водки, — подумал он, — значит, дела действительно плохи. А может, все же нет? Конечно же нет. Когда Зорге чувствует непосредственную опасность, то начинает пить, и изрядно, вливая в себя алкоголь литрами».

Клаузен потянулся за стопкой. «Может, теперь все иначе? — прикидывал он. — Ведь прежний Зорге, ни о чем никогда не задумывавшийся сорвиголова, сильно изменился. Понимал ли он ныне шутки? Или ему было уже не до них?» Макс поставил стопку обратно на стол, так и не выпив.

— Послезавтра, — прервал паузу Зорге, — пойдешь с женой в театр «Кабуки».

— Это меня очень радует, — насмешливо откликнулся Клаузен. — Правда, я никогда не питал слабость к театру.

Зорге, не обращая внимания на неудавшуюся попытку Макса сострить, вынул бумажник и протянул ему два билета.

— Кресло под четным номером для жены. Рядом с ней сядет связник. Ему твоя благоверная должна передать все фотопленки, которые у нас готовы.

— Их, кажется, тридцать шесть.

— Тридцать восемь, — уточнил Рихард. — Кроме того, к ним добавятся копии документов, которые завтра Мияги принесет Вукеличу.

Клаузен неохотно взял билеты и кивнул.

— И еще очень важный момент, — продолжил Зорге. — Речь идет о нашем первом личном контакте в Японии со связником из Центра. Мне очень хотелось бы знать, что это за человек. Присмотрись к нему, Макс, но незаметно. Может быть, ты его знаешь.

— Ты чего-нибудь опасаешься, доктор?

— Ничего определенного. Но вдруг Москва подходит к делу несколько упрощенно? А это небезопасно.

— Тебе видятся привидения, доктор!

— Если бы так! Понимаешь, они могут прислать кого-нибудь из членов партии или сотрудников советского посольства. Тогда я передам в Москву нечто такое, что доставит им неприятность.

— За это надо выпить, — оживившись, предложил Клаузен. Он вновь увидел прежнего Зорге, решительного, энергичного, идущего напролом.

На этот раз Рихард не отказался. Выпив, он спросил:

— Стало быть, все ясно?

Взяв из газеты, торчавшей в кармане пиджака, листок бумаги, передал его Клаузену:

— Радиограмму отправь сегодня. Завтра к трем часам после обеда Вукелич должен подготовить пленки. И держи ухо востро, когда пойдешь послезавтра в театр. Я хочу знать, не держат ли нас в Москве за идиотов?

В это раннее утро «Империал» выглядел импозантнее обычного. Почти повсюду в этом храме полубогов и полулюдей виднелись маски храмовых танцовщиц, будд и других божеств.

Токийский «Империал» считался самым необычным отелем мира. Некий умный американский архитектор разработал проект в духе древних ацтековских храмов, максимально приблизив его к вкусам денежных мешков и деловых людей, приезжавших сейчас в Японию со всего мира. В проспекте было записано: «Империал» не боится никаких землетрясений, так как установлен на колоссальной бетонной подушке, плавающей на болотистой почве».

Зорге договорился встретиться здесь с писателем Зибертом. Резидент охотно беседовал с земляком, недавно прибывшим из Германии. Он находил у Зиберта понимание. Писатель не был коммунистом, но и не разделял нацистские идеи: ему претил национал-социалистский бред. Он был просто свободомыслящим человеком. В Токио все выполняло определенную функцию и зависело одно от другого: деловые люди — от комиссионных, дипломаты — от карьеры, журналисты — от расположения редакторов. Зиберт же поступал по собственному усмотрению, будучи сам себе хозяином и человеком, влиявшим на общественное мнение. Зорге чувствовал себя сродни ему.

Войдя в почти пустой холл, Зорге осмотрелся. Зиберта он заметил не сразу, зато увидел Бранца, оберполицейского шпика немецкого посольства, как он его называл, сидящего за плотным завтраком. Тот махнул ему рукой.

Хорошее настроение у Зорге тут же улетучилось, и он медленно подошел к Бранцу.

— Вы, видимо, ошиблись адресом? — спросил он хрипло.

— Да нет же, — подчеркнуто дружелюбно ответил Бранц. — Мы ведь договорились о встрече.

— Это для меня что-то новое, — произнес Зорге.

— Мы вместе поедем по стране, — сказал Бранц и отпил глоток горячего черного кофе. Он вел себя так, будто бы между ними никогда не было стычки.

Зорге резко повернулся и пошел к выходу, где встретил Зиберта. Писатель, на лице которого сияла доброта, тепло приветствовал Рихарда. На душе у того потеплело.

— Прежде чем мы сядем, я должен вас кое о чем предупредить, — сказал Зиберт.

— Наверное, о Бранце?

— Так вы его уже видели? Тем лучше! Разрешите объяснить, как это произошло.

— Мне не нужны никакие объяснения, — ответил Зорге с обидой в голосе. — Тем более от вас. Вы хотите ехать с Бранцем по стране? Как хотите, но меня освободите, пожалуйста, от компании этого держиморды.

Зиберт добродушно рассмеялся и сказал:

— Дорогой господин Зорге. Если вы не желаете, чтобы господин Бранц нас сопровождая, от него можно отказаться.

— Почему же мне этого не желать? — спросил Зорге.

— Я вчера попросил посла предоставить в мое распоряжение автомашину. Сказал, что собираюсь проехать вместе с вами по стране. Посол приветствовал мою идею и сказал: «Можете считать, что вам повезло, если вас будет сопровождать Зорге. Никто не знает Японию лучше его».

— Это меня весьма трогает, — съязвил Зорге. — А что с Бранцем?

— Это тоже идея посла. Он, чувствуется, хотел бы, чтобы вы с Бранцем помирились, считая, что во время поездки вы с ним сблизитесь. Когда же посол в моем присутствии спросил об этом Бранца, тот сразу согласился и предоставил свою автомашину в наше распоряжение. Стоит ли после этого ему отказывать, мой милый господин Зорге?

— Пожалуй, не стоит, — немного подумав, согласился Зорге. — Мне тоже хочется познакомиться с этим господином поближе.

— Надеюсь, не с помощью кулака, — пошутил Зиберт.

Они вместе вошли в холл, поздоровались с Бранцем, сели к нему за столик и выпили по чашке кофе. Зиберт непринужденно болтал о том о сем, Бранц сделал несколько добродушных замечаний, Зорге же помалкивал.

Вскоре после этого они отправились в путешествие. Бранц жал на педаль газа своего «форда», подгоняемый колкими замечаниями Зорге. Машина неслась по не слишком ухоженным дорогам. Скоро столица осталась позади.

Они ехали на север. Изредка им попадались зонтиковидные сосны да хижины. Люди, казалось, избегали дорог, передвигаясь по полю. Одежда их была испачкана землей.

Зорге предложил остановиться.

— Мы въезжаем в чисто аграрный район, — пояснил он. — Земля здесь считается плодородной, конечно по японским меркам.

Зиберт молча смотрел на твердую, словно окаменевшую почву. Бранц выбрался из машины и прохаживался, разминая затекшие от четырехчасовой езды ноги.

— Это, видимо, вы специально подобрали такой нищенский пейзаж, — насмешливо заметил полицейский атташе.

Зорге не обращал на Бранца никакого внимания, разложив на коленях карту. Тот, не скрывая любопытства, подошел и наклонился над ней.

— Откуда у вас специальная карта, господин Зорге? — спросил Бранц. — Если меня не подводят глаза, то это карта генерального штаба. Не взяли ли вы ее из сейфа посла?

— Дорогой господин Бранц, — осадил его Зиберт. — Вы ведь здесь не на службе.

— Карты такого рода, — с издевкой пояснил Зорге, — действительно считаются в посольстве секретными. Но их можно купить в любом токийском книжном магазине.

— Ну вот видите! — удовлетворенно произнес Зиберт.

— И впрочем, — продолжил Зорге, — мы сейчас находимся не в самом бедном сельскохозяйственном районе страны, а в одном из богатых.

— Готов поспорить, что Зорге отыскал самое неприглядное место, чтобы подтвердить одну из своих теорий.

— Дорогой господин Бранц, — возразил Зиберт, — эта информационная поездка предназначена для меня. Господин Зорге и не собирался просвещать вас.

— И какой в этом смысл? — добавил Зорге.

Зиберт невольно вздохнул: этих петухов было не так-то просто удерживать от схватки. Однако он решил попытаться все же уладить дело.

— То, что я здесь вижу, — сказал писатель, — производит на меня удручающее впечатление. Ведь крестьянам в Баварском лесу приходится обрабатывать столь же малоплодородную почву.

— В этом-то и заключается проблема, — отреагировал Бранц. — Состояние почвы! Бананы здесь расти не будут. Все очень просто: плодородная почва — гарантированное благосостояние, истощенная — голодное существование. Социалистические рассуждения Зорге здесь просто притянуты за уши.

— А что вам известно о моих так называемых социалистических идеях? — спросил Зорге.

Бранц с ухмылкой посмотрел на него и ответил:

— А я приказал представить мне все ваши статьи, написанные за последние годы. Весьма интересное чтиво!

— Согласен с вами, — вмешался Зиберт. — Я тоже познакомился с господином Зорге задолго до того, как встретил его здесь, по великолепным статьям в газете «Франкфуртер цайтунг». Это, несомненно, лучшие материалы о Дальнем Востоке на немецком языке, которые я когда-либо читал.

Бранц без эмоций проглотил сказанное. А Зорге почувствовал гордость. Это была высочайшая похвала его журналистской работы. Правда, нечто подобное он слышал и раньше, но похвала такого литератора, как Зиберт, имела особый вес.

Скрывая свою радость, Зорге вновь склонился над картой.

— Вот где мы сейчас находимся, — показал он. — Это окраина большого аграрного района. Нам потребуется еще два часа езды, чтобы оказаться там, где экономическое положение можно считать средним по стране. В каком направлении мы поедем, безразлично — на север, северо-запад или северо-восток. Определите сами, куда нам направиться. И вы убедитесь, что мои утверждения не лишены основания.

Зиберт нерешительно смотрел на карту, выбирая населенный пункт, имеющий более или менее приличные транспортные возможности: водные пути, железную дорогу и грунтовое шоссе. Наконец литератор решился ткнуть пальцем: сюда!

Зорге кивнул. Бранц же, посмотрев на карту, буркнул:

— Я эту дорогу не знаю.

«Форд» помчался дальше по разбитым дорогам мимо полей, на которых был обработан каждый клочок земли. Хижины становились все более убогими, с примитивным входом, напоминавшим лаз в пещеру.

Зорге указывая дорогу, глядя на карту. Бранц выполнял роль шофера. Зиберт, сидевший на заднем сиденье, умолк, внимательно рассматривая унылый пейзаж.

— Ну вот мы и приехали, — сказая Зорге.

Они оказались в деревушке, расположенной в глубине острова, километрах в ста с лишним от Токио. Вдоль серой изъезженной дороги стояли хибары, окруженные редкими захиревшими соснами. Солнце спряталось за облаками, и воздух был пропитан запахами тления.

— Ничего удивительного, — безразлично констатировал Бранц. — В это время года даже курорт выглядит как трущоба.

Выйдя из машины, Зорге потащил за собой Зиберта. Несколько ребятишек, встретившихся им по дороге, убежали прочь. Зорге направился к ближайшей хибаре. Подойдя к ней, он толкнул ногой покосившуюся дверь и вошел внутрь. Зиберт молча последовая за ним.

Несколько человек уставились на них темными, глубоко впавшими глазами. Лица их были скорее серыми, нежели желтыми. Зорге произнес несколько слов на ломаном японском языке.

Пожилой мужчина приподнялся, поклонился и снова сел.

Зиберт схватил Зорге за руку. Запах, нет, не бедности, а нищеты подействовал на него угнетающе. Вежливость погрязшего в крайней бедности человека напомнила Рихарду улыбку когда-то умиравшего на фронте солдата, которому он закрыл глаза.

Зорге, казалось, ничего этого не замечал. Выйдя из хибары, он потянул за собой Зиберта в другую. И там повторилась та же картина. Зорге потащил Зиберта в третью, а затем и в четвертую хибару. Лицо его приняло злобное выражение, и он стиснул зубы.

— Все эти люди — крестьяне, — проговорил Зорге. — Они голодают почти постоянно. Когда кончаются запасы риса, они заменяют его древесной корой и рыбными головами. А чай у них — просто пустой кипяток.

Они пошли назад к автомашине, у которой возился Бранц. Тот долил бензин из канистры, проверил покрышки и осмотрел двигатель. Жители этой нищенской деревни его не интересовали.

— Бедный народец, не так ли? — вот и все, чем встретил он Зорге и Зиберта. — Но храбрый народ, нужно отдать должное. Наши крестьяне давно бы протянули ноги от такой жизни. Однако японцы предпринимают все меры, чтобы захватить весь Дальний Восток. Я называю это героизмом, господин Зиберт. Это — единственный вывод из того, что вам показал Зорге. Такая страна может стать мировой державой. А все те социальные фантазии, которые нам преподносит Зорге, не более чем самообман.

Возмущенный Зиберт повернулся к полицейскому атташе спиной. Это было самое большое, на что писатель из Франкфурта был способен.

— Неужели так живут все земледельцы в Японии? — спросил потрясенный Зиберт.

— Только около пятидесяти процентов здешних крестьян, — пояснил Зорге, — относительно самостоятельны, у них от одного до трех гектаров земли. Остальные — деревенские пролетарии, таких, пожалуй, нет больше нигде в мире. Они арендуют земельные наделы не более наших садовых участков.

— Занимаются ли они животноводством?

— Незначительно. На девять хозяйств — одна свинья.

— А налоги?

— Примерно в два раза выше, чем у ремесленников. Поэтому сотни тысяч разорившихся крестьян ежегодно уезжают в города, где пополняют ряды промышленного пролетариата. В случае безработицы они возвращаются обратно.

— Если государство намерено стать великим, — произнес бодро Бранц, — требуются жертвы. Мир принадлежит только дельным и сноровистым.

— Избавьте нас, пожалуйста, от глупой нацистской фразеологии, — отрезая Зорге.

— Не хотите ли вы этим сказать, что национал-социализм — учение глупцов? — с угрозой спросил полицейский атташе.

Зиберт на этот раз более решительно вмешался в разговор двух идейных противников:

— Господин Бранц, мы уважаем национал-социализм как властный режим. Но если кто-либо из его представителей начинает нести чушь, мы оставляем за собой право критиковать это лицо.

Бранц пожал плечами и сунул голову под открытый капот машины.

— Японский крестьянин, — продолжил Зорге, — арендует свой участок земли у помещика за годовую ренту. До двадцатого декабря он должен ее выплатить, независимо от того, какой выдался урожай. Договор об аренде предусматривает возможность возврата земли помещику по его требованию, даже после посева.

— Это просто ужасно, — негодующе заметил Зиберт.

— Это по-японски, — отреагировал Зорге, и в его словах прозвучала неприкрытая неприязнь к властям Страны восходящего солнца.

— Вы ненавидите Японию? — спросил писатель.

— Да, — не стал скрывать Зорге.

— Эмоционально? Или после трезвого размышления? Или же на основании личного опыта? — поинтересовался Зиберт и, показав на раскинувшиеся кругом поля, добавил: — То, что мы увидели, ужасно, но положение можно исправить путем реформ. И скажите, пожалуйста, почему вы не ответили на мой вопрос, Зорге? С чего вы взъелись на японцев?

— Потому, что знаю их лучше других. Потому, что я видел такое, о чем никто никогда не писал. Я видел собственными глазами, как японские солдаты расстреливали коммунистов в Шанхае и заживо сжигали их вождей в топках паровозов. Я видел, как уничтожали женщин и детей, хотя они никому ничего плохого не сделали, слышал мольбы о пощаде. И сейчас я чувствую запах крови, пролитой озверелой японской военщиной.

— Я уже дважды слышал слово «коммунист», — сказал Бранц, выныривая из-под капота машины. — Кажется, оно очень вам нравится, господин Зорге.

Рихард холодно взглянул на полицейского атташе. В этот момент ему стало ясно: или он, или Бранц — один из них был лишним в Японии. И как ни странно, эта мысль его сразу успокоила.

— Я социалист и никогда этого не скрывал, — спокойно ответил Зорге. — А здесь, в этой стране с достойным сожаления режимом, в последнем раю феодального господства, социалистические идеи становятся особенно привлекательными.

— Это понятно, — сказал Зиберт, стараясь предотвратить новую схватку двух идейных противников. — И не забывайте, господин Бранц, что основы социализма включены в программу национал-социалистической партии, членом которой вы состоите.

— Тем не менее, — ответил Бранц, — я не без удивления слышу, что близкий друг посла возводит хулу на японцев, наших союзников.

— Вы ошибаетесь, — с трудом выдавив улыбку, возразил Зиберт. — Если отделить, как это делают все политики, народ от его руководства, окажется, что нас с японцами объединяет ничего не значащий антикоминтерновский пакт. А между Германией и Советским Союзом заключен договор о ненападении, без которого начавшаяся война стала бы авантюрой.

— С интеллектуалами, — отреагировал сердито Бранц, — о таких вещах говорить очень трудно. Они вывертываются подобно угрям. — И, не скрывая угрозы, добавил: — Но в дальнейшем это не пройдет. Наверняка найдется подходящий случай, когда можно будет сделать соответствующие выводы.

Взаимоотношения Рихарда Зорге и Мартины Шварц занимали умы немецкой колонии в Токио. Дело было не в том, что они вступили в любовную связь. В этом не было ничего необычного: Германия находилась далеко, климат тут был другим, влияние Церкви невелико, к тому же шла война.

Однако то обстоятельство, что эти взаимоотношения, принявшие постепенно скандальные формы, происходили на виду всей колонии и что не предпринимались ни малейшие попытки их как-то замаскировать, обеспокоило руководителей посольства.

В первые недели Мартина и Рихард были просто неразлучны. Хорошо информированные лица рассказывали о нежных сценах, когда влюбленные сидели, взявшись за руки, где-нибудь в укромном уголке отеля «Империал». Муж Мартины не заходил в спальню жены без предварительного уведомления.

Множество поклонников у Мартины и легкомысленное поведение Зорге давали всегда пищу для разговоров. Теперь же они нашли друг друга, что явилось чувствительной потерей для общества. Мужчины самого различного возраста не только любовались красавицей Мартиной, но и добивались ее расположения. Атлетически сложенный Зорге, обычно шокировавший женщин, доставлял им вместе с тем и много маленьких радостей. А тут и те и другие лишились этого.

Первые признаки того, что отношения между влюбленными стали портиться, появились месяца через полтора. В местном театре Зорге после короткой ссоры с Мартиной ушел, оставив ее одну. А через три недели после этого Мартина залепила Рихарду пощечину в ресторане «Ломайер», на что тот ответил тем же. Однако спустя полчаса они помирились. Еще через две недели Зорге обругал ее на приеме в Посольстве за то, что она беспардонно флиртовала. Схватив возлюбленную за руку, он потащил ее на улицу и отвез к ней домой.

— Я люблю тебя безгранично! — воскликнул он, когда они вошли в гостиную, и крепко сжал ее в своих объятиях.

При этом Рихард толкнул чайный столик, с которого упала и разбилась чашка. Влюбленные не обратили на это никакого внимания.

— А как я тебя люблю, ты даже и не представляешь, — ответила Мартина, прижимаясь к Зорге.

Слуга-японец, услышав звук разбившейся чашки, неслышно вбежал в комнату, но застыл на пороге и тут же быстро удалился. Он никак не мог привыкнуть к экстравагантным выходкам своей необычной госпожи, хотя не первый год служил у ней.

— Не здесь! — воскликнула Мартина, пытаясь высвободиться. — И не сейчас.

— Это почему?

— Иначе мы опять забудем о времени.

— А его и стоит забыть.

— Разве мы не пойдем в посольство?

Зорге оттолкнул ее от себя.

— Это для тебя важнее, чем моя любовь! — с упреком вскричал он.

— Я хотела пойти туда с тобой, так как люблю, когда ты меня сопровождаешь.

— Если тебе нужен сопровождающий, то заведи себе собаку. Но и собака не выдержит с тобой долгое время!

Она вскочила и накинулась на него с кулаками. Он поймал ее руку, резко отвел назад, так что она громко вскрикнула и упала в кресло. Полулежа она смотрела на него злыми глазами.

— Уходи! — крикнула она. — И никогда больше не появляйся!

— С большим удовольствием, — ответил он и хлопнул дверью.

Сев на мотоцикл, Зорге поехал в посольство. «Эта баба, — сказал он себе, — меня прикончит. Так случится, если я ей поддамся. Но для меня она не так уж и много значит. Пожалуй, будет действительно лучше, если больше ее не видеть. Она разлагает меня, мешает работать и наносит ущерб делу. Она настоящий вампир, не только высасывает мои силы, но и треплет мне нервы. Ни одной бабе до этого такое не удавалось. Пришло время вычеркнуть ее из своей жизни!»

Он обогнал несколько автомашин и проехал мимо похоронной процессии, не снижая скорости. Около почтового отделения резко затормозил и выключил двигатель. Зайдя внутрь, вошел в телефонную будку и набрал номер Мартины. Она сразу же ответила, но он повесил трубку, не произнеся ни слова.

После этого Зорге припарковался у посольства. В основном здании он попытался найти пресс-атташе, заглядывая во все комнаты и перекидываясь шутками с секретаршами. Некоторые из них испытывали к нему слабость, но он никогда не обращал на них внимания.

Естественно, пресс-атташе он нигде не нашел, но наткнулся на Бранца, который хотел было поговорить с ним.

— Я давно собираюсь спросить, господин Зорге, где это вы научились так разбираться в картах? Вы прекрасно ориентируетесь, в чем я убедился во время нашей поездки.

— Ваша же способность ориентироваться ниже всякой критики, господин Бранц. Поэтому, видимо, вы плохо разбираетесь не только на местности, но и в людях.

Не дожидаясь ответа, Зорге пошел дальше. Он решил нанести послу дружеский визит. Рихард не видел его уже несколько дней. «Эта стерва Мартина, — подумал он, — представляет серьезную опасность для моего дела».

Зорге открыл дверь приемной посла, где две секретарши что-то усердно печатали на пишущих машинках.

— Девочки! — обратился к ним Рихард. — Не заработались ли вы до смерти?

Секретарши прервали работу, улыбнувшись ему — не только как приближенному к послу человеку, но и как мужчине, которому симпатизировали. Он был не похож на многих сотрудников посольства, задиравших носы, вел себя просто, охотно шутил.

Одна из них протянула ему записку:

— Позвоните по этому номеру, доктор. Это срочно.

Зорге взял записку. Как он и предполагал, это был номер телефона Мартины Шварц.

— Соединить ли вас с фрау Шварц? — спросила секретарша без стеснения.

— Соедините, — улыбнулся ей Зорге.

Услышав его голос, Мартина оживленно заговорила:

— Рихард, знаю, что я ужасна и вела себя плохо, как истеричка. Я просто потеряла контроль над собой. Я — противная, омерзительная и отвратительная баба.

— Это точно, — равнодушно подтвердил Зорге.

— Но это все потому, что я тебя люблю. Просто схожу с ума от любви. Ты должен этому верить. Я не могу по-другому. У меня ужасное настроение и самочувствие, Ика. — Мартина постаралась вложить как можно больше нежности в это ласкательное имя Зорге. — Я много плакала. Пожалуйста, не сердись на меня, я этого не переживу.

— Успокойся. Я тебя понимаю. Я и сам чувствую себя не лучше.

В ее голосе сразу же появились требовательные нотки:

— Будь благоразумным, Ика, прошу тебя, пожалуйста. Этого больше не повторится, клянусь тебе. Ты мне веришь?

— Да, — глухо ответил Зорге.

— Пожалуйста, приезжай, и немедленно. Ты должен доказать, что прощаешь меня. Так ты приедешь?

— Да, — сказал он и медленно положил трубку на рычаг.

Рихард поехал к Мартине. Мотоцикл под ним ревел, и камни мостовой, казалось, улетали прочь. Мартина ждала его у входа в дом и сразу же потащила к себе.

Сидя рядом, откинувшись на спинку дивана, оба долго молчали. Они не дотрагивались друг до друга, но, казалось, чувствовали, как в них пульсирует кровь.

— Сейчас довольно часто случается, — сказал Зорге, — что я забываю обо всех тревогах.

— А что тебя тревожит, Ика?

— Я хочу, чтобы моя жизнь была наполнена делом, — с трудом проговорил он.

— Могу ли я тебе в этом помочь?

— Благодаря тебе, Мартина, я чувствую себя иногда очень счастливым. Мне это требуется, иначе я могу взорваться. Да и что представляет собою моя жизнь? Быть постоянно репортером? Разве это настоящее дело? Так, просто обычное занятие. А все обычное ничего не стоит. Ведь хочется большего: изменять людей к лучшему, дать им возможность достойно жить, не допускать войн, держать руки на штурвале истории.

— Как понимать тебя, Ика? Ты шутишь?

— Ты думаешь, я журналист? Ведь думают же некоторые, что я пьяница. Другие считают меня развратником. А кто я на самом деле? Я — Рихард Зорге! Так кто же он — Рихард Зорге?

— Единственный мужчина, которого я люблю. Кроме него, для меня не существует никакого другого мужчины.

— А что ты знаешь обо мне? Я признаюсь...

В дверь вдруг осторожно постучали. Рихард и Мартина замолчали и прислушались. Стук повторился.

— Да, — отозвалась Мартина.

— К телефону просят господина Зорге, — сказал слуга за дверью.

— Нет! — крикнула Мартина.

— А кто меня спрашивает? — поинтересовался Зорге.

— Господин адмирал, — ответил слуга.

Зорге поднялся, осторожно отвел руку Мартины, которая не хотела его отпускать.

— Это военно-морской атташе, — сказал он ей и вышел.

— Ну и как наши дела? — бодро спросил адмирал. Он был явно в хорошем настроении.

Пропустил уже пару стаканов джина, — подумал Рихард, а в трубку сказал:

— Даже не знаю, что делать, старина.

— Не будьте занудой, доктор, — пророкотал голос адмирала, явно разочарованного, что Зорге не собирается повеселиться вместе с ним. — Мне надо срочно подбодриться. Эти ребята в военном министерстве сильно поистрепали мне нервы. А в вопросах подводной войны они разбираются не более, чем мы во внутреннем мире лобковой вши. Так что не бросайте меня одного, Зорге.

— Хорошо, — согласился Зорге, которого очень заинтересовали данные о японских подводных лодках. — Через двадцать минут я заеду за вами в посольство.

Вернувшись к Мартине, он попросил:

— Будь так добра и разреши мне уйти.

— Останься!

— Мне нужно сделать нечто очень важное.

— Что может быть важнее меня?!

— Будь, пожалуйста, благоразумной, Мартина.

— Не хочу! Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться.

— Ну, нет так нет, — решительно произнес Зорге и ушел.

Доехав до посольства, он оставил там свой мотоцикл и сел в «мерседес», в котором его дожидался адмирал. Они направились в район Гинзы, где без особого труда нашли новое злачное заведение «Глювурмхен»[19].

Этот недавно открывшийся ресторан носил немецкое название, впрочем как и многие другие в Токио. Ночная жизнь столицы определялась в основном немцами, мало чем отличаясь от Шанхая. И открывали эти рестораны бывшие моряки, деловые люди, коммивояжеры, официанты и проститутки. Владелец «Глювурмхена» Ваймайер, уроженец Кёнигсберга, был капитаном парохода.

Между военным и торговым моряками тут же нашлись, как говорится, точки соприкосновения и общих интересов, в результате чего хозяин достал из своих резервов оригинальную данцигскую водку «гольдвассер». Зорге потребовал что-нибудь покрепче, и ему принесли мало чем отличающийся от чистого спирта «беренфанг». Между морскими волками завязался оживленный разговор, и они выпили для начала двойную порцию данцигской.

Зорге облокотился обеими руками на стол, наблюдая незаметно за окружением, и увидел за соседним столом японца, навострившего уши. Рихард безошибочно определял полицейских шпиков. Он поднялся, подошел к японцу и схватил его за руку.

— Пошли, сынок, — сказал Зорге и потащил японца вместе со стулом к своему столику. — Здесь тебе будет лучше слышно.

Адмирал, который был вынужден прервать свои разглагольствования, рассердился, а хозяин ресторана собрался вышвырнуть шпика на улицу.

— Оставьте эту мразь в покое, — потребовал Зорге, сильно хлопнув японца по плечу. — Конечно, он шпионит за нами. Но этот тип не глуп. И что ему делать? Ведь он должен зарабатывать себе на хлеб! Вот ему и приходится подслушивать разговоры. Так что, — закончил Рихард, обращаясь к японцу, — раскрывай свои уши и слушай внимательно!

После некоторой заминки адмирал и хозяин ресторана освоились с создавшейся обстановкой, которая явно доставляла Зорге большое удовольствие. Разговор продолжился, и Рихард, ухмыляясь, пояснял японцу то, что тот не совсем понимал. Шпик был весьма этим тронут, а получив визитную карточку Зорге, через полчаса удалился, непрерывно кланяясь.

Заказанные напитки троица поглощала в неимоверных количествах, и скоро резервы хозяина истощились. Разговор становился все громче. Не были забыты и другие земные удовольствия: девушек заведения по очереди представили честной компании, и их нашли вполне подходящими для увеселения.

После полуночи адмирал потребовал завести пластинки с негритянской музыкой. Когда Луи Армстронг начал петь блюз «Бейсин-стрит», Зорге на время забыл про свой интерес к тому, что военноморскому атташе удалось узнать о японских подводных лодках. Пластинку ставили шесть раз подряд. Адмирал, расчувствовавшись, сказал, что у этого негра, вне всякого сомнения, голос настоящего морского волка.

Когда забрезжило утро, Зорге, на удивление почти трезвый, несмотря на выпитое огромное количество спиртного, потащил едва передвигавшегося адмирала к машине. Они поехали в посольство, и Рихард буквально внес мертвецки пьяного морского волка в его жилище, которое тот называл каютой, и уложил в постель. Затем он не торопясь осмотрелся и заметил на письменном столе среди кучи разных бумаг нечто интересное, относящееся к службе Бранца. Хотя документ и не имел грифа «секретно», сведения в нем представляли несомненный интерес, так как касались мер безопасности посольства.

Зорге вытащил из папки три листа, аккуратно их свернул и положил во внутренний карман пиджака.

Было пять часов утра, когда Зорге вошел на территорию германского посольства. Ему встретилось всего несколько человек — охранники и сотрудники, работавшие в ночную смену. Некоторые из них, узнавая журналиста, приветствовали его, и никто не был удивлен, видя его в столь ранний час.

Зорге долго приучал сотрудников диппредставительства к своим причудам. Но рано вставал и посол. Так что появление Рихарда спозаранку не вызывало подозрений у охраны и сотрудников отдела безопасности посольства. К нему привыкли и воспринимали его появление как обычное дело.

Зорге приходил нерегулярно, но почти всегда первым начинал рабочий день посольства, когда все еще спали. Его прекрасно скроенный фланелевый костюм был помят, однотонная рубашка — не первой свежести, а на подбородке виднелась щетина. Но он не производил впечатление опустившегося человека. Наоборот, его принимали за лихого ночного гуляку, рьяного поклонника Бахуса и Венеры.

Рихард проходил в здание, где находилась канцелярия, поднимался на второй этаж и открывал дверь своего кабинета. Сев за письменный стол, он начинал читать поступившие телеграммы, которые специально отбирали для него. Отложив нужные, Зорге бросал остальные бумаги в мусорную корзину.

Прежде чем приступить к подготовке выпускаемого им информационного бюллетеня, Зорге доставал из нагрудного кармана лежавшие там записки и быстро просматривал их. Это были обычно сведения, полученные от Мияги, о производстве синтетического бензина в Японии, изготовлении торпед, об изменениях в дислокации японских войск и тому подобное. По установленному им для себя порядку он сначала подбирал данные, а уж затем систематизировал их, анализировал и оценивал.

Достав из ящика письменного стола большой конверт, Рихард написал на нем свои имя и фамилию, вложил в него записки и тщательно заклеил. Он потом сдаст конверт на хранение в стальной сейф посольства, где под надежной охраной хранились секретные документы посольства.

Положив конверт в карман пиджака, Зорге направился в отдел информации. Там всегда лежали сообщения, запросы, распоряжения и указания из Берлина. Дежурный сотрудник вежливо поздоровался с ним, нисколько не удивившись его появлению. Когда Зорге приходил в посольство, он всегда заглядывал сюда.

— Что новенького? — спросил Рихард.

— Обычная рутина.

— Что говорится о германо-русском сотрудничестве?

— Никаких осложнений.

Зорге перелистал пачку сообщений, отложенных в сторону, в которых речь шла исключительно о советско-германских отношениях.

— Вы это подготовили для посла?

Дипломат кивнул и пододвинул Зорге чашку и термос с кофе. Рихард протянул ему пачку сигарет. Оба закурили и стали пить кофе. Это не мешало хозяину кабинета просматривать поступающие сообщения, запросы и распоряжения.

— Это, между прочим, — нарушил он молчание, — произойдет, видимо, на днях.

— Франция?

— Да, все идет к этому. Позавчера войска из районов сосредоточения двинулись в направлении «западного вала». Последняя информация пришла из Касселя. Об этом же говорится и в передаче какого-то французского агентства.

— Рано или поздно этого следовало ожидать, — равнодушно сказал Зорге.

Он встал и вышел из помещения. Проходя мимо кабинета военно-морского атташе, Рихард задержался, но адмирала там не было. На двери кабинета полицейского атташе табличка с фамилией Бранца была снята.

Зорге посмотрел на часы. У него еще было время, целых полчаса. Он возвратился в свой кабинет, небольшой и почти без мебели: там стояли лишь стол да стул. Не особенно задумываясь, Рихард начал работу над материалами для информационного бюллетеня, который распространялся в немецкой колонии. Дело продвигалось быстро. Страницы служебного издания заполнялись короткими сообщениями о политике великогерманского рейха, действиях немецких вооруженных сил в Европе, германо-японском сотрудничестве, жизни немецкой колонии в Японии.

Без пяти минут семь Зорге поднялся и не спеша пошел к дому посла. Эльга радушно поздоровалась с ним. Стол был уже накрыт на три персоны. Почти сразу же появился и посол, чисто выбритый, надушенный и в хорошем настроении.

Старый солдат любил раннее утро, запах мыла, остатки ночной прохлады, аромат горячего кофе и дружеский разговор за столом. Эльга следила за тем, чтобы мужчины не забывали о еде.

— Я научился ценить плотный завтрак, — произнес посол. — У нас дома, в Швабии, так оно, собственно, и было. Но в особенности я оценил хорошую утреннюю еду, будучи офицером в Восточной Пруссии, а затем и в Померании. Прусские помещики, например, в мое время жили по-военному. Они вставали в пять часов, осматривали конюшни и совершали прогулку верхом, а во время сева или жатвы выезжали в поле. Затем в семь часов они завтракали — яйца, ветчина, колбаса и пара рюмок водки...

Когда завтрак закончился и официанты бесшумно удалились, началась процедура весьма полезная для пищеварения — полчаса обмена новостями. Говорил почти всегда один Зорге.

— Я вчера повстречался со своим другом Зибертом, — стал рассказывать Рихард, — на одном докладе, глупом и скучном...

— С каких это пор вы стали интересоваться докладами? — перебила его Эльга.

— На такие я нахожу время. Какой-то офицер японской полиции выступал перед гейшами. Конечно, он не забыл о теме номер один — «Как бороться со шпионами».

— Ну и как он с ними борется?

— Как в трехгрошовом романе! Этот тип в громадных очках, с лягушачьим ртом и щеткой волос на голове рассуждал весьма примитивно. Если, мол, в чайный домик заходит человек с высоко поднятым воротником пальто или плаща, в картузе, с трубкой во рту и проницательным взглядом, то это и есть шпион.

— У людей, которые говорят такие глупости, видимо, не все дома, — безапелляционно заявила Эльга.

Посол, соблюдавший даже в семейном кругу дипломатический такт, сдержанно прокомментировал:

— Это свойство, которое можно считать национальной особенностью, — результат многовековой изоляции японцев от остального мира и того разочарования, которое не раз испытала Страна восходящего солнца.

— Этот убогий народец еще не созрел, — произнес Зорге, — чтобы на равных разговаривать с великими нациями.

— Дорогой Зорге, — возразил посол, — мне известны ваши радикальные взгляды по этому вопросу, и вы знаете, что как посол я их не разделяю.

Эльга попыталась сменить эту щепетильную тему и спросила:

— А что гейши, Рихард? Как восприняли они эти поучения?

— Они захихикали. Зиберту пришлось приложить усилия, чтобы самому не рассмеяться. Представьте себе картину: изящные создания с белыми как мел личиками, в ярких кимоно, а перед ними дерет глотку отвратительный мужлан.

— Этому народу явно не хватает сноровки и здравого смысла, — сказал посол.

— Поскольку мы затронули эту тему, — неожиданно предложил Зорге, — считаю целесообразным более осторожно относиться к госпоже Араки.

— Что вы хотите этим сказать, Рихард?

— Именно то, что вы подумали. Араки — милая и обаятельная женщина, но не представляет собой, как говорится, чистый лист бумаги.

— Из-за ее амурных дел, что ли? Здесь нет ничего особенного: всему городу об этом известно. А наш пресс-атташе знает, как ему держаться.

— Будем надеяться, — ответил Зорге.

Теперь, когда тетушка Томо уже долгое время не работала на резидентуру, Зорге мог рассказать историю, которую несколько месяцев назад ему сообщил Мияги. Теперь это можно было сделать.

— Я прикажу разобраться! — решительно заявил Отт и добавил с искренним уважением: — Удивительно, доктор, насколько вы хорошо информированы. Как это вам удается?

— Это моя профессия, — не задумываясь ответил Зорге, не кривя душой. — Хороший журналист отличается от плохого именно тем, что располагает лучшей и более полной информацией.

Эльга дружески улыбнулась Рихарду и, поднявшись, сказала:

— Я пойду в сад.

— А это обязательно? — спросил посол.

— Мне это доставляет удовольствие, — заявила она решительно и удалилась.

Посол, чуть удивившись, посмотрел ей вслед. Она была красивой и представительной женщиной, лучшей жены для себя он и не желал. Однако ее импульсивный характер доставлял ему заботы, так как она и не собиралась приспосабливаться к обычаям и традициям, принятым в Японии. Взять хотя бы тот же сад: она не только распоряжалась, что и где посадить, но и сама там работала. Надев перчатки и рабочий костюм, нахлобучив старую соломенную шляпу, она начинала ковыряться в грядках. Ни одна дама из высшего общества здесь такого себе не позволяла.

— Что за женщина! — восхитился Зорге. — Она посылает ко всем чертям глупые пересуды и болтовню, делая то, что ей нравится. Кто другой осмелится так вести себя!

Точно в восемь появились два референта с толстенными папками. Посол по-военному, но не без дипломатической деликатности, попросил их пройти в его кабинет, где стал просматривать принесенные документы.

— Полезное дело, — сложив папки и положив их на край стола, заметил посол после длительной паузы. — Мы еще раз рассмотрим этот проект после обеда, будьте, пожалуйста, готовы.

Референты ушли. Посол возвратился к Зорге, который продолжал сидеть с безучастным видом в кресле, механически помешивая ложечкой уже остывший кофе. Отт заговорил о ситуации в мире, высказав, в частности, мнение, что в следующие дни должна произойти «разборка» с Францией. Как военный, он не видел у французов особых шансов на успех и был твердо убежден, что самое позднее к осени кампания будет победоносно закончена со всеми вытекающими последствиями.

— А что потом, господин посол?

— О, дел останется еще очень много, — уклонился тот от прямого ответа и сам задал вопрос: — А как вы расцениваете обстановку в Японии?

Зорге был всегда готов к подобным вопросам посла. Он знал, как следует на них отвечать, поэтому высказывался откровенно, не скрывая ничего от друга.

— Япония, господин посол, до сих пор чувствует себя обиженной. Ведь Германия подписала пакт с Россией, не поставив предварительно в известность руководство Страны восходящего солнца. И не скоро забудет обиду. Однако убедительная победа нашего рейха над Францией, безусловно, ускорит полное возрождение симпатий японцев к нам. В этом случае здесь неминуемо произойдут смена правительства и взрыв новой экспансии.

— Вы ожидаете вооруженную прогулку японцев в Восточной Азии?

— Естественно. В Индокитай.

Посол задумчиво покачал головой и осторожно подвел черту:

— Мне представляется такая же ситуация.

Зорге про себя усмехнулся. Именно он, а не Гитлер в Берлине и уж никак не министерство иностранных дел, сделал этого солдата послом великой германской империи в Японии. Рихард был убежден, что как раз он внушил влиятельным политическим деятелям в Берлине мысль назначить Отта на этот пост.

Игра, которую затеял он, Зорге, была долгой и упорной. Все началось в 1933 году в Нагое и еще не закончилось. Тогда нынешний посол был еще подполковником, советником командира 3-го японского артиллерийского полка. Отт знакомился со страной, а Зорге внушал ему свои мысли, знакомил с проектами, версиями и гипотезами, сообщал результаты своих исследований. Зорге, ставший его другом, не покладая сил помогал ему составлять доклады в генеральный штаб, и бравого пруссака вскоре назначили военным атташе.

Зорге закурил сигарету, а посол склонился над какой-то бумагой. Собственно говоря, в роли военного атташе Отт был нужен ему больше, нежели в качестве посла. Ведь политическую обстановку в стране Одзаки мог проанализировать и оценить лучше полудюжины высокопоставленных иностранных дипломатов.

Поэтому когда в апреле тридцать восьмого года его другу, ставшему генерал-майором, предложили занять пост полномочного представителя великогерманской империи в Токио, он ему посоветовал отказаться. Но Отт не внял его словам.

Голос посла вернул Зорге к действительности.

— Между прочим, — сказал Отт, — я распорядился провести тщательную проверку службы Бранца.

— Надеюсь, что она даст реальные результаты.

— Как бы там ни было, уже вскрыты кое-какие неприятные вещи. А те три листа, что вы передали мне некоторое время назад, действительно пропали из его отдела.

— Я это знал, — честно признался Зорге.

— Одного этого было бы, конечно, недостаточно, чтобы его отстранить от должности. Но обнаружились еще кое-какие мелочи. Решающим же было его поведение. Он совсем распоясался и стал обвинять меня и моих ближайших сотрудников.

— Обвинения без доказательств?

— Естественно, — ответил посол, и в его голосе прозвучала обида на Бранца, осмелившегося усомниться в честности и искренности старого солдата. — Самые дикие обвинения, но без единого убедительного доказательства. Я сразу же отстранил его от исполнения обязанностей и доложил о случившемся в Берлин.

— И что же?

— Через несколько недель будет прислана замена. Такова была немедленная реакция Берлина. Но я не знаю, чем все это кончится. К сожалению, мы можем попасть из огня да в полымя. — Отт был явно обеспокоен.

— Почему же, господин посол?

— Я распорядился об отстранении Бранца не без колебаний. Ведь у него неплохая характеристика. Люди из его ведомства обычно порядочные и надежные. А сейчас Берлин начал заменять полицейских чиновников, занимающих должности атташе в посольствах, на гестаповские. Поэтому там, не вникая в подробности, сразу же приняли мое предложение об отзыве Бранца.

— Известно, кто его заменит? — поинтересовался Зорге.

— Конечно, — без всякой радости ответил посол. — Нового полицейского атташе зовут Майзингер, оберштурмбаннфюрер Майзингер. — И не без пессимизма добавил: — Он получает особые полномочия. Одним из аспектов его деятельности будет активизация мер против коммунистов.

Зорге шел не торопясь по лесопарку Нара. На груди его болтался фотоаппарат. Со стороны могло показаться, что он любовался восхитительным ландшафтом и чистотою неба. Но вот он заметил вдали человека, сидевшего на скамейке рядом с беспорядочным нагромождением камней.

Рихард остановился, внимательно разглядывая декоративный кустарник, росший по обе стороны дорожки, затем посмотрел на зонтичные сосны и приложил фотоаппарат к правому глазу. Оглянувшись назад, убедился, что в парке никого не было, как обычно по рабочим дням.

Инстинктивно он чувствовал, что опасаться нечего, но тем не менее старался не привлекать к себе внимания, так как ненавидел, как говорится, игру в индейцев, считая ее недостойной себя. Он всегда и везде соблюдая правила конспирации.

Как бы случайно Зорге подошел к человеку, сидевшему неподвижно на скамейке. Это был Одзаки, взглянувший на Зорге с мягкой улыбкой.

— Летние дни в нашей стране, — сказал он, — подобны шелку, в котором ходят самые прекрасные женщины.

Зорге сел рядом. Он не только не протянул Одзаки руку, но даже не кивнул в знак приветствия. Затем незаметно осмотрелся.

— Не беспокойтесь, — произнес Одзаки. — Место это надежное, я знаю его еще с молодых лет. Здесь прекрасный обзор: никто не может подойти незаметно, да и подслушать нас никто не сумеет.

Зорге знал, что может положиться на Одзаки как ни на кого другого в резидентуре. И все же Рихард всегда досконально проверял представляемые от него сведения.

Сейчас они могли говорить спокойно. Если даже кто-то и следил за одним из них и теперь наблюдал издали за встречей, то мог видеть только мужчин, отдыхавших спокойно на одной скамье, что выглядело естественно, так как никакой другой поблизости не было.

— Я проанализировал ваш обзор военных заводов, господин Зорге, немного подкорректировал и возвратил Мияги.

— Я его уже получил.

— Хорошая работа, — похвалил Одзаки.

— Спасибо.

— В дальнейшем обратите внимание на территорию южнее Осаки. Там строят новые заводы для производства бомб специального назначения.

— Учту, — ответил Зорге и бросил взгляд в глубину парка.

Одзаки поднял прутик, лежавший у его ног, и стал чертить линии на песке.

— Дня через три-четыре я смогу представить вам новые данные о мощностях по производству алюминия.

— Пожалуйста, опять через Мияги.

— Само собой разумеется. А как далеко вы продвинулись?

Хотя это и было необычно и даже противоречило его принципам, Зорге, как исключение, рассказывал кое-что о своих делах Одзаки. Даже Клаузен, давний радист и помощник резидента, не знал всего, что передавал в эфир. Важнейшие сообщения Рихард зашифровывал сам.

Одзаки же был не только самым лучшим поставщиком информации, но и мог, как и Зорге, анализировать данные и прогнозировать обстановку. Этот японец обладал мощным умом. Такая личность вызывала уважение резидента и импонировала ему. Поэтому Рамзай рассказал своему помощнику о новых данных, поступивших в резидентуру.

Одзаки переломил прутик и спросил:

— А из каких источников эти сведения?

— От немецкого военного атташе, но он не знает, как ему повезло.

— Из вторых рук?

— Из его ближайшего окружения.

— А знаете ли вы, — не без любопытства спросил Одзаки, — что между представителями военноморских сил Японии и Германии ведутся переговоры?

— Конечно, — с гордостью ответил Зорге. — Речь в них идет о снабжении немецких кораблей, оперирующих в районах Австралии и южной части Тихого океана. Японское горючее в обмен на немецкие пароходы.

— Источник, конечно, немецкий военно-морской атташе, не так ли?

— Естественно, — подтвердил Зорге, — адмирал, которого сотрудники посольства прозвали Паульхен. Когда он крепко выпьет, я уже через две минуты могу вытянуть из него все, что мне нужно.

Одзаки беззвучно рассмеялся. Его круглое лицо подергивалось.

— Это производит впечатление, — вымолвил наконец японец. Он знал правила игры и слегка их презирал, так как не любил пользоваться человеческими слабостями, предпочитая добиваться цели с помощью своего умственного превосходства. Он считал Зорге авантюристом, гениальным, но нахрапистым и аморальным. В его понимании идейным коммунистом Рихард Зорге не был, но лучшего разведчика, чем этот немец, Одзаки не мог себе представить.

Зорге рассматривал нагромождение обросших мхом камней, между которыми пробивалась трава. Капельки воды проложили в них ходы, и каменные глыбы начали трескаться. Через несколько поколений эти камни превратятся в пыль.

— Удивительный народ японцы, — задумчиво произнес Зорге.

— Так можно сказать и о немцах, — кивнул Одзаки. — Видимо, не случайно нас называют пруссаками Востока. Мышление наших людей довольно примитивно, но они — отличные солдаты.

— Вы правы, господин Одзаки. Нечто схожее между немцами и японцами действительно есть.

— Наверно, это обусловлено похожим климатом и в чем-то сходной историей. Но главное, мы, японцы, как и немцы, народ без жизненного пространства. Отсюда — стремление к экспансии.

— Вы — коммунист, но я заметил, что любите Японию, — сказал Зорге.

Одзаки выдержал испытующий взгляд своего собеседника и подтвердил:

— Да, я коммунист и люблю Японию: одно не исключает другого. Я люблю свою Японию так же, как вы любите Германию.

— Я не люблю Германию, — тотчас же возразил Рихард. — Я ее ненавижу.

— Любовь и ненависть, — дружески сказал Одзаки, — могут тесно переплетаться, являясь как бы полюсами единого магнитного поля. Да и что поделаешь: никто не может спокойно жить без родины. В принципе все равно, любите вы или ненавидите — лишь бы не были равнодушным.

— Мы оба — предатели, — жестко констатировал Зорге. — Предатели родины, шпионы.

— Кого же мы предаем, дорогой друг Зорге? Народ или режим? Явление, которое не может длиться долго и изменится, так как должно обязательно измениться. И мы стараемся это ускорить. Вот все, что мы делаем. И кто нас осудит или превознесет? Время или история! Нередко вчерашние предатели становятся героями сегодняшними, а люди, подвергавшиеся преследованию и поруганию, — спасителями отечества. Здесь, в этой груди, — и Одзаки ударил себя кулаком в грудь, — все ясно и чисто.

Зорге, до крайности удивленный, уставился на него. В его мозгу роились мысли, кружась и сталкиваясь. Он сжал кулаки, чтобы остановить росшее в нем беспокойство, но это ему не удалось.

Рихард не понимал Одзаки, удивлялся его смирению и тому, как оно уживается с упорством, хладнокровием и невозмутимостью. Сам Зорге был и охотником, и дичью одновременно, пребывавшим в постоянном напряжении. Пока он бодрствовал, его одолевали сомнения и недоверие. И во сне нервы его были напряжены. Среди ночи Рихард вскакивал и кусал свои пальцы, чтобы не закричать. Одзаки же был абсолютно спокойным.

— Я вас не понимаю, — как-то растерянно сказал Зорге.

— Когда-нибудь вы меня поймете, — тихо ответил Одзаки.

Зорге уставился перед собой в одну точку, Одзаки же смотрел вдаль, за холмы на горизонте. Их окружал безлюдный парк, беззвучно прислушиваясь и запасясь терпением.

Оба они не пытались продолжить разговор. «Нам следовало бы ограничиться делом, — подумал Зорге, — все остальное не имеет смысла». «Нам нужно было бы говорить только о работе, — мелькнуло в голове у Одзаки. — Все остальное нервирует Зорге. Он как паровой котел, достигший критической точки, а потом грозит взорваться в любую минуту».

— Как вы оцениваете нынешнюю обстановку в мире? — спросил Зорге.

Одзаки не сразу ответил. Он понимал, что сказанное им может подействовать на Зорге как запал на взрывчатку, и попытался перевести разговор на другую тему. Но ничего не получилось.

— Крушение Франции, — между тем продолжил Зорге, — окажет, вне всякого сомнения, большое влияние на внешнюю политику Японии. Вопрос заключается только в том, как далеко пойдут японцы.

— А что прогнозируете вы, господин Зорге? — сохраняя выжидательную позицию, поспешил задать вопрос Одзаки.

— Думаю, что японцы проявят определенную хитрость. Победа Германии над Францией еще не явится решающим событием в этой войне. Японское правительство показало...

— Нынешнее правительство может смениться, — осторожно перебил Одзаки, но, взглянув на Зорге, тут же решительно добавил: — Оно сменится.

— Вы полагаете? — насторожился Зорге.

— Я это знаю, — просто ответил Одзаки. — Нынешнее правительство — это стая старых лис. Это — правительство выжидания и упущенных возможностей. Вы же знаете, что японские промышленники хотят зарабатывать больше, а армия настаивает на экспансии. Коренное изменение международного положения автоматически повлечет за собой возникновение новой ситуации на Дальнем Востоке. Выход из игры французов и привлечение главного внимания англичан и американцев к театру войны в Европе неминуемо приведут к созданию здесь вакуума, который будет на руку нашей военной клике. Стало быть, лисы уйдут, а их место займут львы.

— А кто станет следующим премьер-министром?

— Принц Коноэ, — сказал Одзаки. Это имя он произнес с большим уважением.

Зорге сразу же оценил огромное значение полученной информации. Ведь Одзаки в течение долгих лет был советником принца, его правой рукой.

— Но Коноэ, — стал размышлять вслух Зорге, — еще не означает военную диктатуру.

Одзаки в знак согласия кивнул и пояснил:

— Поэтому правительство принца Коноэ станет переходным, и переход не займет много времени, можете быть в этом уверены, господин Зорге. Даже принц не сможет плыть против течения, возникшего в результате этой войны.

— Невозможно, — с недоверием сказал Зорге.

— Вы имеете в виду, что это не вписывается в вашу концепцию?

Поселок Сабунчи близ Баку. В этом доме 4 октября 1895 года родился Рихард Зорге

Рихарду (его ласкательно звали Ика) — восемь месяцев. Справа от него — мать (русская по национальности) Нина Семеновна, в девичестве Кобелева. Крайний справа — отец Адольф Зорге, техник по бурению скважин на нефтяных промыслах

В 1898 году Адольф Зорге вернулся в Германию и поселился в Вильмерсдорфе, пригороде Берлина. На снимке семья Зорге во дворе собственного дома. Восьмилетний Рихард на коленях отца, рядом мать. Их окружают старшие братья и сестры (у Адольфа Зорге было семеро детей)

Рихард Зорге (помечен стрелкой) учился в Высшем реальном училище, находившемся в берлинском районе Лизтерфельде

Аттестат зрелости, полученный Рихардом. Он очень увлекался историей, его любимыми разделами были Великая французская революция, наполеоновские войны и эра «железного канцлера» Бисмарка

Ефрейтор Зорге храбро сражался на Западном и Восточном фронтах и был трижды ранен. На снимке: в госпитале (г. Кёнигсберг) после тяжелого ранения — перебита нога, осколок снаряда в плече

После училища Рихард стал солдатом. Поднявшаяся с Первой мировой войной патриотическая волна захватила юношу: он быстро добился отправки на передовую

Получив отпуск после ранения, Рихард продолжил образование. На снимке: студент философского факультета Берлинского королевского университета

Зорге успешно заканчивает университет, его оставляют там ассистентом. Степень доктора государственных и социальных наук он получает в Гамбургском университете. На снимках: свидетельство, выданное ректором Берлинского королевского университета, и докторский диплом Гамбургского университета

Побывав на кровавой войне, Зорге избавился от ура-патриотических настроений. Он стал убежденным антимилитаристом, сторонником коммунистического учения. 15 октября 1919 года Рихард был принят в Коммунистическую партию Германии на ее конференции, которая нелегально состоялась в Берлине. На снимке: членский билет КПГ, выданный Зорге

Люди, знавшие Рихарда, утверждают: немалое влияние на решение стать коммунистом оказала память о его двоюродном деде Фридрихе Адольфе Зорге (1828—1906), который был видным деятелем международного рабочего движения, другом и соратником Маркса и Энгельса

Мандат, который в 1868 году выдал Ф. Зорге Карл Маркс

В 1925 году Рихард Зорге по совету руководства КПГ уехал в Советский Союз. Здесь он вступил в члены ВКП(б). На снимках: анкета Зорге и его письмо в Краснопресненский райком ВКП(б) г. Москвы

Рихард Зорге после приезда в Москву (1925 год)

Японская подруга и помощница Рихарда Зорге Исио Ханако (1935 год)

Первая жена Рихарда Зорге, немка Кристиана Зорге (60-е гг. XX в.). Активистка КПГ, занималась антифашистской пропагандой, доктор социологии. «Мы расстались с ним в тридцать втором году в Берлине как добрые друзья», — вспоминала она

Екатерина Александровна Максимова — русская жена Рихарда Зорге, с которой он вступил в брак в 1933 году. Актриса, ставшая затем работницей московского завода «Точизмеритель». Была сослана в Красноярск, где погибла в исправительном лагере зимой 1944 года

Исио Ханако на месте, где стоял домик Зорге в Токио (снимок 1965 года). Она написала две книги, посвященные выдающемуся разведчику

В 1929 году начальник Разведывательного управления Красной Армии Ян Карлович Берзин пригласил Зорге стать сотрудником своего ведомства. Получив согласие Рихарда, Берзин направил его в долгосрочную командировку. До 1932 года Зорге возглавлял шанхайскую резидентуру

Таким был Рихард Зорге во время работы в Китае

Ходзуми Одзаки с трехлетней дочерью Ёко (Шанхай, 1932 год)

Макс Кристиансен-Клаузен и его жена Анна, когда они находились в Шанхае

В Шанхае вместе с Зорге работали радист Макс Кристиансен-Клаузен и японский журналист Ходзуми Одзаки. Позже они стали главными помощниками разведчика, когда он возглавил токийскую резидентуру

Карл Римм (Пауль) был заместителем Зорге в Шанхае, а жена Римма — Любовь Ивановна — шифровала радиограммы

Ответственный оперативный сотрудник московского Разведцентра Алекс Борович направлял деятельность шанхайской резидентуры Зорге

Рихард Зорге выступал в Шанхае как «мистер Джонсон»

В сентябре 1933 года в Токио появился корреспондент немецких газет «Франкфуртер цайтунг» и «Берлинер берзенцайтунг», а также голландской газеты «Алгемеен ханделсблад» доктор Рихард Зорге

Посол Германии в Японии генерал-майор Ойген Отт, от которого резидент Рамзай получал информацию о планах Гитлера

Здание германского посольства в Токио.

Резидент советской военной разведки Рамзай быстро установил важные контакты в германском посольстве, фактически стал пресс-атташе диппредставительства гитлеровской империи, советником и другом Ойгена Отта

Радиограммы Зорге в московский Разведцентр из Токио. Резидент Рамзай по меньшей мере за полгода предупреждал Кремль об агрессии гитлеровской Германии против Советского Союза. Сталин проигнорировал это предупреждение

Японский посол в Берлине, один из руководителей разведки Японии генерал Хироси Осима

Несмотря на жесткий контрразведывательный режим в Японии, Рихарду Зорге в короткий срок удалось создать разведывательную организацию, в которой действовали и европейцы и японцы. На снимке: резидент Рамзай в 1936 году. На обороте этой фотографии, присланной в Москву, он написал: «Полагаю, это мой лучший снимок... Я выгляжу на нем не слишком старым и усталым, скорее задумчивым»

Полицейский атташе германского посольства в Токио штандартенфюрер СС Йозеф Майзингер пытался получить на Зорге компрометирующие материалы. Резидент Рамзай обвел вокруг пальца опытного гестаповца

Музыковед Эта Харих-Шнайдер — антифашистка, помогавшая в Токио Рихарду Зорге

Премьер-министр Японии принц Фузиморо Коноэ...

...и его советник Ходзуми Одзаки, один из главных помощников резидента Рамзая

Депутат японского парламента Кен Инукаи работал в тесном контакте с X. Одзаки

Доктор Рихард Зорге на дипломатическом приеме в Токио

— Мой здравый смысл отказывается верить в это. Японцы ведь не идиоты и не должны переоценивать Германию. Успехи немцев — только начальные успехи, а их превосходство — вопрос материального характера. Даже ребенок, взяв объективные оценки производственных мощностей великих держав, легко подсчитает: военное превосходство антигитлеровской коалиции через небольшой отрезок времени приведет к поражению Германии и ее союзников.

— Вы забываете то, что не поддается оценке, — людей. Немецкий солдат считается лучшим в мире, а японский — самым храбрым.

— Однако никто не сможет остановить танк щипцами для орехов.

— Войны, — размышлял вслух Одзаки, — длятся не столь уж и долго. Если Германия и Япония окажутся в состоянии сразу же нанести смертельный удар противнику, от которого тот не сумеет оправиться, то они выиграют войну.

— Выходит, это своего рода расчет на удачу, на везение!

— Скорее попытка максимально использовать предоставленный шанс. Что-то вроде прыжка через огонь. Да, это риск, но такой, что может изменить ход истории.

Зорге все же не воспринял всерьез рассуждения своего главного агента. Резиденту было ясно: японцы ничего не предпримут, не поставив в известность немецкое посольство. А там сидел его друг, бывший офицер рейхсвера, противник нацистов, честный и порядочный человек, который сделает все, что в его силах, чтобы воспрепятствовать безрассудным авантюрам.

— Вы никак не хотите мне поверить? — снисходительно спросил Одзаки.

— Откровенно говоря, да. Ведь есть же еще люди, которые откажутся играть в покер человеческими судьбами.

Одзаки понял, что Зорге имел в виду немецкого посла, и втайне пожалел о том, что резидент не может объективно оценивать свои личные контакты, хотя и был превосходным разведчиком. А основания для этого у японца имелись, ибо ему стали известны некоторые факты об этом генерале-дипломате. Сказать же о них Зорге он не решился.

— Исходите из того, — твердо повторил Одзаки, — что следующим премьер-министром будет принц Коноэ. Его первое правительственное заявление, проект которого уже подготовлен, содержит требование установить новый порядок в мире. Это будет означать: Япония делает первый шаг к войне. В дальнейшем кабинет Коноэ заменят правительством военных.

— А что дальше? — хриплым голосом спросил Зорге.

— Далее можно ожидать заключения тройственного пакта между Германией, Японией и Италией. Секретные переговоры по этому поводу уже ведутся.

— Через немецкое посольство?

— Да, — подтвердил Одзаки, — с участием немецкого посла.

— Но ведь посол сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать этому смертельно опасному стечению обстоятельств! — убежденно воскликнул Зорге.

— Будем надеяться, — вежливо сказал Одзаки, давая в то же время понять, что считает такую надежду абсурдной.

Зорге замедлил шаги: он почувствовал, что его преследуют. Чей-то внимательный взгляд непрерывно ощупывая его.

Странным было то, что наблюдение велось как-то отрывочно, бессистемно и беспричинно.

Рихард подумал, что «ведут» его не японцы, а немцы. Ведь он вышел из посольства в необычное время и отправился, как некто посчитал, с кем-то на свидание. Значит, идет за ним кто-то из сотрудников посольства.

Зорге взял курс на деловой квартал Киобати. Он шел не оглядываясь, но вдруг резко свернул направо, ускорил шаги и вошел в почтамт Козимати. Там Рихард остановился у закрытого окошка и принялся изучать висевшую для всеобщего обозрения таблицу тарифов, наблюдая незаметно за входом.

После него в почтамт вошла полная японка с ребенком на руках, не вызвавшая у него подозрения. Следующим был пожилой японец, шедший с трудом, опираясь на трость. Зорге внимательно посмотрел на него и убедился: совсем дряхлый старик.

Появление третьего посетителя невольно вызвало у Рихарда смех. Им оказался Бранц, который был явно удивлен, увидев улыбающегося Зорге. Атташе, сделав вид, что не узнал своего врага, поспешил к телефонным будкам.

Зорге перегородил ему путь и спокойно, но с угрозой сказал:

— Господин Бранц, я предупреждаю вас.

— Дайте пройти! — огрызнулся тот.

Зорге не торопясь поднял правую руку и крепко ухватил Бранца за отворот пиджака. Атташе побледнел, ожидая худшего. Но Рихард отпустил его так же быстро, как и схватил.

— Не вздумайте играть со мной по Карлу Маю[21], Бранц. Если я хоть раз еще увижу, что вы за мной следите, то раздавлю, как вошь.

Бранц злобно взглянул на Зорге, но предпочел ничего не говорить. А Рихард достал носовой платок и демонстративно вытер руки. Полдюжины посетителей почтамта смотрели на них равнодушно.

— В этих вопросах я шуток не понимаю, — сказал Зорге. — Так что думайте, прежде чем поступать легкомысленно.

Бранц отступил на два шага назад, а затем со скрытой угрозой ответил:

— Чтобы вам было все ясно: я уже не состою на службе, меня оттуда выставили. Теперь я — частное лицо и мне не на кого оглядываться.

— Как все прекрасно совпадает, — спокойно заметил Зорге. — Ведь я тоже частное лицо, и мне не с кем считаться.

Бранц кивнул и, не скрывая ненависти к Зорге, предупредил:

— Будьте осторожны, чтобы не кончить свою жизнь в один прекрасный день подобно мистеру Коксу. — И, мрачно усмехнувшись, вышел.

Зорге посмотрел ему в спину сузившимися глазами, испытывая желание догнать и ударить ногой в заднее место. На что намекал этот подлец? Ведь Кокс был корреспондентом агентства Рейтер в Токио. Трудяга-репортер, дружески настроенный ко всем человек, любитель выпить. Кончить, как он? Может быть, с ним что-то произошло? И такое, что имеет к нему, Зорге, отношение?

Подойдя к телефонной будке, Рихард позвонил в Немецкое информационно бюро в Токио.

— В чем дело? — спросил Зорге. — Что там произошло с Коксом из Рейтер?

— Какое-то свинство, — последовая короткий ответ. — Предположительно самоубийство.

— Что значит предположительно? Что произошло в действительности? При каких обстоятельствах?

— По официальным данным, речь идет о самоубийстве, — ответил сотрудник бюро с большой неохотой. — Больше по этому вопросу ничего не могу сказать.

— Почему не можете?

— Черт побери, Зорге, вы же не тупица. Официально самоубийство, и точка. Заходите, я дам вам письменное заключение.

— Ладно, — сказал Рихард, — я все понял.

Еще бы не понять! Сотрудники бюро постоянно находятся под контролем японских спецслужб, их разговоры прослушиваются. Так что никто из них не мог сказать всего. И все же, что произошло с Коксом?

Вообще-то Зорге зная Кокса лишь поверхностно. Теперь же, после встречи с Бранцем, он решил собрать подробно данные о репортере.

Выйдя из почтамта, Рихард остановил такси. Увидев Бранца, стоявшего на углу, он не нашел в этом ничего особенного: ведь не мог же тот провалиться сквозь землю.

В Немецком информбюро Зорге уже ожидали. Пройдя к редактору, он сказал:

— Прошу извинения, что вел себя во время разговора по телефону как идиот.

— Ладно, ладно, Зорге, — ответил редактор. — Но впредь имей всегда в виду, что эти макаки нас прослушивают, и не ставь нас своими вопросами в глупое положение.

— Так что же случилось с Коксом?

Редактор сел за письменный стол и жестом показал Зорге на кресло, стоявшее рядом. Затем, словно опасаясь, что стены имеют уши, вполголоса заговорил:

— Я тебе скажу, Зорге. Но это — неофициально, наша беседа носит сугубо частный характер.

— Не важничай, дорогой!

— Официально, — сказал редактор, нисколько не обидевшись, — речь идет о самоубийстве. Кокс выпрыгнул с четвертого этажа дома и разбился насмерть. Больше я тебе ничего не говорил, ясно, надеюсь?

— Ну, я не полный идиот. Так что продолжай.

— Кокс выпрыгнул из окна четвертого этажа на улицу. Здесь вранья нет. Но дело принимает интересный оборот, если знать, кто занимает этот четвертый этаж. А именно японская тайная полиция.

— Эти кровопийцы?

— Их методы мало чем отличаются от методов гестапо. Это подтверждает и внешний вид трупа.

— Стало быть, Кокс выпрыгнул, чтобы избежать медленной смерти?

— Видимо, так, — с горечью произнес редактор. — Судя по всему, они попытались переломать ему кости одну за другой, откачать несколько литров крови и удушить его.

— Чем же были вызваны эти дьявольские пытки?

— Кокс, по видимому, был английским шпионом, — пожал плечами редактор.

Зорге длительное время молчал. В комнате стояла тишина, только в соседнем помещении стучала пишущая машинка.

— И вы это проглотили молча? — спросил наконец Зорге. — Не моргнув глазом? Эту болтовню о самоубийстве, зная, что это было убийство? Выходит, вы самые настоящие трусливые борзописцы!

— Что с тобой? — недовольно отреагировал редактор. — Обычно ты не столь чувствителен. К тому же полицейский доклад для нас — официальный документ, это тебе прекрасно известно. Или ты думаешь, что я направлю репортера расследовать это дело? Я еще не сошел с ума! Мы ведь находимся в дружественной нам стране. И для нас, немцев, Кокс — не более как гражданин вражеской державы. И почему бы ему действительно не заниматься шпионажем — ты, наверное, будешь смеяться, но такое случается.

— Даже если это и так, что еще необходимо доказать, то такой вид допроса — преступление против человечества...

— Не смеши меня, — перебил Рихарда редактор. — Ты рехнулся, что ли, или забыл о том, что творится в Германии? Так что убирайся и оставь меня в покое. В таких делах я шуток не понимаю.

Зорге легко хлопнул по плечу редактора и успокоил:

— Все в порядке, старина, все в порядке. В нашей профессии мы иногда встречаемся с таким дерьмом, что хочется блевать.

Выйдя на улицу, Рихард остановился и закурил, глядя на проходивших мимо людей. Особенно большое внимание он обращая на тех, кто, остановившись, рассматривая витрины или читая объявления и плакаты. Затем Зорге, почувствовав желание выпить, сел в такси и отправился в «Империал».

Там он увидел Зиберта, сидевшего за столиком и листавшего газеты. Тот поднял голову, когда Зорге, не спросив разрешения, присел к нему. Улыбнувшись, писатель вновь углубился в чтение.

В полном молчании Зорге выпил довольно много спиртного. Наконец, взглянув внимательно на Зиберта, читавшего какую-то статью в «Нью-Йорк тайме», спросил:

— Вы слышали уже, что произошло с Коксом?

Зиберт кивнул.

Зорге вспыхнул, как газовая горелка, и возбужденно воскликнул:

— Вы кивнули — и это все?! А что вы можете сказать по этому поводу? Человека замучили до смерти, а вы только киваете!

Зиберт взглянул на него. В его умных глазах отразилась глубокая печаль.

— Это не безразличие, а скорее всего, привычка. Мистера Кокса я не знаю и до сегодняшнего дня о нем не слышал. Тем не менее никогда не забуду его имени. Но мистер Кокс не первый и наверняка не последний. В мире было два человека, каждому из которых в отдельности я обязан жизнью. Первого звали Ганс — профессор доктор Ганс, оперировавший меня после того, как два других врача отказались. Он был одним из первых евреев, забитых до смерти во Франкфурте. Второго звали Берксе, оберлейтенант фон Берксе, который тащил меня семнадцать километров в морозную ночь до ближайшего перевязочного пункта. Он погиб у дверей своего поместья в Прибалтике от пулеметной очереди, которую выпустил в него какой-то революционер.

— А что вы предприняли против этого?

— Я пишу, — просто ответил Зиберт.

Зорге осушил еще стакан рома, затем сказал:

— Вы пишете, и это много значит. Но я делаю больше.

Зиберт отложил в сторону газету, но вопросов не задавал. Потом закрыл глаза и застыл неподвижно, как бы прислушиваясь, что творится в его душе.

— Этот Кокс, как говорят, был английским шпионом, — тяжело ворочая языком, продолжил Зорге. — Но что он мог сделать? Лишь то, чем мы все занимаемся. Он собирал информацию. Так это же наша профессия.

— Каждый в любое время подвергается опасности, — очнувшись, возразил писатель. — И никто не знает, будет ли он жив через час. В «Нью-Йорк таймс» я только что прочитал: супружеская пара погибла во сне в собственной постели — водитель потерял управление грузовиком, и тот проломил стену дома.

— Мир кишит любителями езды на бешеной скорости, что приводит к гибели людей. Вот и автобус, который называют Германией, несется навстречу пропасти. Спрашивается, когда и нас постигнет катастрофа?

— Считайте, что это может произойти в любое время, — равнодушно ответил Зиберт. — По крайней мере, это не будет для вас неожиданным.

Зорге тяжело поднялся и спросил:

— Вы пойдете со мной? Я собираюсь напиться.

— Чего вы ждете от меня, дорогой Зорге?

— Ах! — воскликнул Зорге. — Где уж вам! Вы и так пьяны от ваших премудростей.

И Рихард покинул Зиберта, смотревшего озабоченно и участливо ему вслед.

А Зорге направился в «Летучую мышь», где мог расслабиться, как ему хотелось. Прежде чем войти в кабак, он остановился у бокового входа, стряхнул с себя дождевые капли и посмотрел на прохожих, скорее по привычке, чем ради проверки. И вдруг на другой стороне улицы около какой-то витрины заметил Бранца.

Не обращая внимания на довольно оживленное движение, Рихард пересек улицу и оказался рядом с Бранцем. Тот сразу же понял, что его ожидает, и пустился прочь. Но Зорге последовая за ним с явно выраженными намерениями. Бранц, не теряя ни секунды, бросился бежать, но отделаться от него не смог.

Зорге кинулся вдогонку. Прохожие останавливались в удивлении. Бранц все время натыкался на них и вынужден был замедлить бег. Рихард догонял его. «Я покажу тебе, как сравнивать меня с Коксом!» — злорадно мелькало в голове у Зорге.

Вдруг Бранц нырнул в какое-то заведение, над дверью которого грязно-желтыми буквами горела надпись «Трокадеро». Зорге не раздумывая влетел туда за ним. В трактире он увидел Бранца, который оживленно разговаривал с тремя молодцами, сидевшими за столиком. Рихард сразу понял, что это люди бывшего атташе. Он быстро огляделся. На стенах висели большие зеркала, покрытые пятнами, вокруг стояли уже обветшавшие, когда-то красные, плюшевые диванчики. Десяток столов покрывали грязные скатерти. Посетители в большинстве своем явно принадлежали к криминальному дну Токио. Они враждебно смотрели на Зорге. Ему стало ясно, что он попал в заведение, где Бранц был своим человеком.

Однако Рихард и не подумал отказаться от борьбы, ударив кулаком в физиономию одного из шестерок Бранца. Молодчик вскрикнул и рухнул на пол. Второй прыгнул к Зорге, но тот схватил его, да так сильно, что у того перехватило дыхание, и, покраснев, он лишь жадно хватая ртом воздух.

В этот момент Зорге почувствовал сильный удар по затылку. Третий молодчик ударил его дубинкой, расчесал, как говорится, волосы на пробор. Рихард упал как подкошенный, уже не почувствовав сильного удара ногой в живот.

Когда он пришел в себя, оказалось, что лежал на улице в каком-то закутке. Удивленно покачав головой, он ощупал ноги и руки и с руганью поднялся. В желудке почувствовал жжение, будто проглотил тлеющий уголек.

Из рассеченной головы еще шла кровь. В таком виде он вошел в ближайший трактир, заказал выпивку, тазик с водой и полотенце и позвонил по телефону.

Некоторые из посетителей бросились ему на помощь. Через десять минут Зорге почувствовал себя значительно лучше. Еще через пять стал шутить с официанткой. А через двадцать минут появился Макс Клаузен, готовый ко всему.

Спустя полчаса «Трокадеро» превратился в груду развалин. Бранца отвезли в больницу.

Среди шпионов нашего времени встречается на удивление много журналистов. И это не случайно, так как объект любой шпионской деятельности — информация и ее источники.

Зорге называл представляемые им сведения информацией, которая в той или иной степени была известна интеллигентным людям. И это действительно так. Но остается некая загвоздка.

Зорге никогда никому не давал подписку о неразглашении секретов. Его часто приглашали в немецкое посольство, чтобы помочь подготовить доклады и аналитические обзоры, которые отправлялись в Берлин. Он читал документы, поступавшие из имперских министерств и ведомств, и комментировал их. И делал это всегда основательно.

Зорге никогда не применял силу, не прибегал к грубому шантажу, не взламывал замки дверей чужих кабинетов, не вскрывал сейфы и не воровал секретные бумаги. В этом ему не было необходимости. Он создал безупречно работающий разведывательный механизм, с помощью которого к нему стекались необходимые данные. Его излюбленным принципом была взаимность. Ты дашь мне информацию, и я тебе тоже дам. А то, что эти сведения были подчас секретными, — не его вина.

Если Зорге был шпионом экстра-класса, то не в последнюю очередь потому, что ему, как журналисту, в его окружении не было равных. Вороха непроверенных данных, представляемых, как правило, сонмом тайных агентов, он считал абсурдными. Свои же сведения он всегда просеивал, отбирал и перепроверял, оставляя лишь золотые крупинки, порою бесценные.

Из других суперагентов Второй мировой войны больше всего походит на Зорге Рудольф Реслер (кодовое имя Люци), в 1933 году эмигрировавший из Чехословакии в Швейцарию и основавший там издательство. Он сотрудничал с советской военной разведкой, а также с британской и швейцарской секретными службами, но больше всего был верен своим хозяевам из Москвы.

Реслер создал эффективную разведывательную сеть, с помощью которой оперативно получал секретную информацию из верховного главнокомандования вооруженных сил Германии.

Люци возмущался, когда его называли шпионом. На суде он совершенно спокойно заявил: «Это были не какие-то шпионские сведения, а анализ политического положения в различных странах».

Получаемые им за это гонорары составляли чуть более одного швейцарского франка за строку.

Зорге же вообще служил только делу. Его можно обвинить в чем угодно, но только не в погоне за деньгами. Он работал без гонораров.

Зорге надоел дикий рев его мотоцикла. Спрыгнув, он быстро прислонил его к стене дома, но непослушная машина, соскользнув, упала с глухим стуком на землю. Зорге выругался и опять поставил мотоцикл у стены.

Потом быстрыми шагами направился к дому посла. Проходя мимо Эльги, не поздоровался с ней, открыл дверь кабинета и увидел своего друга, сидевшего за письменным столом.

Отт внимательно посмотрел на Зорге и попробовал пошутить:

— Чему мы обязаны этой чести?

— Соответствует ли действительности то, что вы на днях подпишете пакт трех держав?

— Проходите и садитесь, дорогой господин доктор, — пригласил посол, стараясь выдержать дружеский тон.

Заметив появившуюся вслед за Зорге свою жену, обратился к ней:

— Принеси нашему гостю что-нибудь выпить, Эльга.

— Ответьте только на один вопрос, господин посол. Это все, что мне в данный момент от вас нужно.

— Тогда я оставлю вас одних, — вежливо сказала Эльга и хотел прикрыть раздвижную дверь.

— Останьтесь, пожалуйста, Эльга, — требовательно сказал Зорге. — Это уже не государственная тайна, если назначен день подписания.

Эльга подошла ближе, села в кресло и требовательно предложила:

— Садитесь и вы, Рихард!

Но тот остался стоять и настойчиво повторил:

— Я позволил себе задать вам вопрос, господин посол.

Посол откинулся на спинку кресла, стараясь выглядеть достойно, и произнес:

— Дорогой господин Зорге, что вы так волнуетесь? Что вы можете возразить против возможного пакта трех держав?

— Что я могу возразить? И вы еще спрашиваете меня об этом. Военный союз с Японией является прямым вызовом Советскому Союзу. А это чистейшее безумие.

Посол, попытавшись принять солидную позу, сделал рукой жест, отвергающий возражение, и произнес убежденным тоном опытного дипломата:

— Пакт трех держав может свободно превратиться в пакт четырех с включением в него Советского Союза.

— В это вы, по всей видимости, и сами не верите, господин посол, — возмутился Зорге. — Даже ничего в этих вопросах не смыслящему человеку известно: между Советским Союзом и Японией здесь, на Дальнем Востоке, нет никаких пунктов соприкосновения. Скорее наоборот: интересы обеих сторон прямо противоположны. Они — непримиримые противники, а тот, кто объявит себя другом одной из сторон, станет неминуемо врагом другой стороны. Германия не может быть столь глупа, чтобы идти на это.

— Вы же знаете, — мягко возразил посол, явно старавшийся придать беседе непринужденный характер, — сколь я ценю вас и ваши советы, дорогой друг Зорге. Но по этому специальному вопросу наши взгляды, видимо, расходятся.

— Что это должно означать? — спросил Зорге, и скрытая угроза прозвучала в его голосе. — Не то ли, что вы лично одобряете этот пакт трех держав и, чего доброго, принимали участие в его подготовке?

Посол уклонился от ответа на этот вопрос. Казалось, он считает ниже своего достоинства отвечать на него. Теряя терпение и выдержку, Отт заметил:

— Я знаю точно, что министр иностранных дел фон Риббентроп серьезно заинтересован в пакте четырех держав.

— Но этот человек не только дилетант, но и круглый идиот.

— Попрошу вас выбирать выражения! — воскликнул представитель великогерманской империи. — Вы ведь говорите о моем непосредственном начальнике.

— Который, видимо, считает вас за дилетанта.

— Это не вопрос для дискуссии.

— Попрошу вас обоих, — с деланным спокойствием вмешалась Эльга, — выбирать достойные формулировки.

— Во всяком случае, — сказал посол, давая понять, что на этом их разговор закончен, — я считаю: пакт трех держав не представляет собой ничего иного, как сохранение нейтралитета.

— Боже мой! — выкрикнул Зорге, потеряв самообладание. — Ведь в результате этого между Германией и Россией может начаться война, которая только усилит мировой конфликт, от которого уже страдают сотни миллионов людей. Разве вы этого не понимаете?! Не будьте же набитыми дураками!

— Рихард, успокойся! — воскликнула Эльга.

— Это действительно заходит слишком далеко, господин Зорге, — произнес посол строго. — Не хотите ли вы сказать, что я...

— Да! — крикнул Зорге.

Отт поднялся и вышел с высоко поднятой головой.

— Ойген, пожалуйста! — крикнула ему вслед Эльга.

— Пусть уходит, — зло сказал Зорге. — С поджигателями войны я отныне не хочу иметь никакого дела.

— Вам мерещатся опасности, Рихард.

— Я предчувствую, я вижу горы трупов, разрушения, пожары, смерть, гибель! Я ощущаю запах тления! Неужели я не должен делать все, чтобы предотвратить это?

— Иногда, — ответила Эльга с робкой улыбкой, — вы ведете себя как маленький мальчик.

Зорге подошел к ней и удивленно спросил:

— Что вы хотите этим сказать, Эльга? Не думаете ли вы, что мои мысли носят детский характер?

— Да нет, определенно нет.

— По крайней мере, вы должны меня понять, Эльга. Но не только эта безумная поджигательная политика приводит меня в отчаяние. К ней добавляется еще и личное разочарование. Вы же лучше всех знаете, как я любил Ойгена. Он был для меня как брат. У нас не по всем вопросам было одинаковое мнение, но это и не обязательно. Но в главном мы были всегда едины: мы оба ненавидели нацизм, как и все порядочные люди. Но почему, Эльга, он пытается теперь подыграть этим преступникам? Ведь он и сам становится таким.

— Вы, видимо, не все воспринимаете правильно, дорогой друг, — произнесла примирительно Эльга. — Ведь Ойген посол великогерманской империи и не может так просто уходить от возникающих коллизий.

— Он поддался коррумпированности и потерял свой характер.

— Нет, — сказала Эльга, — пожалуйста, не думайте так, Рихард. Он верит, что не предал свои убеждения и идеалы, и старается соблюсти нейтралитет. И если он двадцать седьмого сентября тысяча девятьсот сорокового года получит большой крест ордена Восходящего солнца, то сможет носить его с честью.

— И вы поддерживаете все, что он делает? — спросил в ужасе Зорге.

— Я пытаюсь его понять, Рихард. Почему вы не хотите сделать это? Вы же наш друг!

— Я вычеркиваю вас из списка друзей! — крикнул Зорге. — Вы больше для меня не существуете. Я не хочу вас вообще видеть, вы мне противны!

Выбежав на улицу, Рихард завел мотоцикл и помчался прочь. Без всякой цели он проехал на большой скорости по деловому кварталу Нихомбати, проскочил несколько боковых улиц и повернул на Ацуби к своему дому.

Однако на полпути изменил направление и остановился у дома Клаузена. Макса на месте не оказалось, и Анна не знала, где его искать.

Тогда Зорге поехал в кабак «Летучая мышь», выпил там с жадностью несколько бутылок пива «Лёвенброй», но не успокоился и отправился к Мартине Шварц.

— Не знаю даже, как мне быть дальше, — признался он ей смущенно.

Мартина была рада ему. Она потянула его на софу и осыпала нежностями, на что он почти не реагировал.

— Как хорошо, что ты пришел, — призналась Мартина и после небольшой паузы добавила: — Я хочу побыть с людьми.

— А я не хочу никого видеть, — возразил Зорге.

— С друзьями ты почувствуешь себя снова хорошо.

— У меня нет друзей, Мартина.

— Будь благоразумным, Ика. Поедем в посольство.

— Нет, — как-то беспомощно ответил он.

— Доставь мне это удовольствие. Я очень тебя прошу.

Зорге отпрянул от нее и громко воскликнул:

— Нет! Никогда более. Это все теперь в прошлом.

— Пошли, — повторила она настойчиво, — пошли, не будь маленьким мальчиком.

Зорге вскочил словно ужаленный, вылетел на улицу и сел на мотоцикл. На высокой скорости он мчался по дороге, обдуваемый прохладным вечерним воздухом. Дома и полоски света мелькали как в калейдоскопе. Перед «Империалом» он остановился.

Ворвавшись в номер Зиберта, что-то читавшего, сидя на постели, Зорге спросил:

— Вы со мной не пойдете? Куда-нибудь. Надо выпить!

— В столь позднее время?

— Здесь, в Токио, я могу получить выпивку в любое время дня и ночи, если захочу.

И Рихард плюхнулся на край кровати. А Зиберт поднялся и стал одеваться.

— Что с вами случилось? — спросил он.

— Я похоронил своего последнего друга, — мрачно ответил Зорге. — А теперь хочу напиться на его тризне.

— У меня здесь ничего нет, — произнес с искренним сожалением Зиберт.

— Минуточку! — воскликнул Зорге и, неуверенно ступая, вышел в коридор. Вскоре он возвратился, держа под мышкой полную, уже откупоренную бутылку виски.

— Теперь нужны только стаканы, — сказал Зиберт уступчиво.

— Стакан нужен вам, я выпью и из бутылки.

Зорге осмотрелся и увидел на полке умывальника стакан. Он наполнил его до половины и протянул Зиберту, а сам приложился к горлышку бутылки и стал пить жадными глотками.

— Этот тип, — сказал Рихард, оторвавшись от бутылки, — бесхарактерная свинья, готовая продать целый народ за какой-то орден. А я любил этого человека! — Зорге отхлебнул глоток и требовательно спросил: — Ну так пошли?

— Я провожу вас вниз, — дружески откликнулся Зиберт.

Обняв Зорге, он спустился с ним по лестнице, а у выхода заботливо предложил:

— Может быть, лучше вызвать такси?

Неуверенными движениями Зорге завел мотоцикл и выдавил:

— Не нужно никакого такси. Куда мне надо, я и сам быстро доберусь.

— Я могу проводить вас до дома, — предложил Зиберт.

Зорге оставил мотоцикл и подошел к нему. Тяжело положив руку на его плечо, он потребовал:

— Пошли со мной. Докажите хоть раз, что обладаете мужеством не только за письменным столом.

— Не вижу для этого никакого повода, — осторожно ответил Зиберт. — А впрочем, моих сил хватает лишь для умственных приключений.

Зорге отвернулся от него, сел на мотоцикл и крутанул рукоять газа.

— Прощайте, трусишка! — крикнул он, включил скорость и исчез в ночи.

Зиберт продолжал неподвижно стоять с опущенными плечами, смотря вслед исчезнувшему, наподобие шального снаряда, Зорге. Рев двигателя быстро удалился, и наступила тишина. Но писатель оставался стоять, прислушиваясь к звукам ночи...

Дорога неслась под колесами мотоцикла, и ветер забирался под одежду подобно флагу. Тело вибрировало вместе с мотоциклом.

Зорге широко открыл глаза, всматриваясь в ночную темень. Затем закрыл их, превратившись в стрелу, выпущенную из лука во Вселенную, но в стрелу, обладавшую собственной волей и способную поворачиваться в нужном направлении.

Круто развернувшись, он помчался обратно. Нервы его были напряжены до предела. Все в нем требовало: открой глаза! Но он их не открывал.

Прошло несколько секунд, но ничего не случилось. Его охватила гордость за себя. Он смог вести мотоцикл вслепую! Рихард открыл глаза. Оказалось, что он мчался уже по другой улице, инстинктивно сделав поворот, который остался теперь позади. Он был готов кричать от счастья.

Зорге еще трижды рискнул — и все получилось. Но на четвертый раз наступил конец. Мощным ударом его отбросило назад. Земля разверзлась, и он потерял сознание.

— Зиберт! — произнес Зорге со стоном. — «Империал». — И повторил это несколько раз, захлебываясь в собственной крови.

Когда Зиберт, вызванный дорожной полицией, прибыл на место происшествия, Зорге, уже закутанный в простыни, лежал на носилках около машины «Скорой помощи». Жизнь в нем едва теплилась. В луже крови около его ног валялось несколько зубов. Голова представляла собой сплошное кровавое месиво.

— Мы уже сделали ему укол морфия, — сказал японский врач, — но он все еще не успокоился.

Зиберт встал на колено и наклонился над обезображенным лицом Зорге.

— Дорогой Зорге, — сказал он, — это я, Зиберт.

— Зиберт, — клокочуще ответил Зорге и попытался приподняться, но не смог. Его заплывшие глаза смотрели требовательно на писателя. Он попытался приподнять руку, но она бессильно опустилась на грудь.

Зиберт понял. Он полез в нагрудный карман Зорге и достал оттуда пачку бумаг.

— Да, — пробормотал Зорге из последних сил и добавил еле слышно: — Сжечь.

— Можете на меня положиться, дорогой Зорге.

— Хорошо, — выдавил Рихард, — хорошо. — И потерял сознание.

Рихард Зорге, казалось, был одним из немногих людей в Токио, которые были готовы помогать словом и делом новому полицейскому атташе Йозефу Майзингеру. Тот высоко ценил это и проникся к журналисту симпатией, стал дружить с ним, делиться своими планами, рассказывать о прошлом.

В частности, будучи оберрегирунгсратом[22], он решил по приезде в Токио именовать себя «полковником полиции». Однако за что бы он ни брался, всюду непременно наталкивался на скрытое сопротивление, для него неприятное. Во-первых, лично он был не очень симпатичен, а во-вторых, профессиональные дипломаты и их окружение усматривали в нем не только, как говорится, непрошеного гостя, но и правоверного нациста. А таких они не жаловали.

— Здешние людишки не имеют ни малейшего представления о том, что в действительности происходит, — убеждал Майзингер своего гостя.

— Это точно, — согласился с ним Зорге.

— А ведь наступает решающий момент!

— Абсолютно верно.

Майзингер, человек с бычьей внешностью, упрямыми чертами лица и весьма самонадеянный, поднял свой фужер. Оба выпили.

— Вы настоящий немец, — сказал он, глядя на Зорге. — Почти все другие не более чем лощеные обезьяны.

— Недостаток действия усыпляет, — проговорил Зорге, внимательно смотря на Майзингера, что тот воспринял как уважение. — Если я правильно проинформирован, вы прибыли сюда с фронта.

— Точно, — подтвердил тот.

Зорге, как всегда, располагал надежной информацией. Еще до приезда Майзингера в Токио он просмотрел его личное дело и пришел к выводу, что тот опытный и безжалостный чиновник.

— Я немного почистил Варшаву, это грязное осиное гнездо, — продолжил Майзингер с нескрываемой гордостью. — По всем правилам искусства, как говорится.

Зорге кивнул. То, что не было отражено в личном деле, присланном из Берлина, ему передали из Центра советской разведки через курьера: Майзингер служил в Варшаве начальником полиции безопасности и за свою кровавую деятельность получил прозвище Мясник. Он безжалостно искоренял любое подпольное движение в Варшаве. Его красочные доклады производили в штаб-квартире гестапо в Берлине огромное впечатление.

— Я им там задал жару! — сказал Майзингер, явно довольный результатами своей деятельности. — Но здесь это, по всей видимости, никому не импонирует.

— Мне-то очень! — воскликнул Зорге и осушил фужер.

— Вы понимаете, что к чему, господин доктор!

— Еще бы, — ответил Зорге, состроив гримасу.

Затем испытующе и бесцеремонно огляделся. Увидев в небольшой и узкой жилой комнате еще не раскрытые чемоданы, а в углу гору одежды, сказал:

— Не находите ли вы, господин полковник, что здесь все весьма примитивно?

— Да, я жил в лучших помещениях, — согласился Майзингер. — В Варшаве, например, у меня была целая вилла.

— А в Берлине?

— Тоже.

— И приличный кабинет?

— Конечно же. Я ведь был как-никак начальником отдела еще с тридцать четвертого года. В то время наш посол, будучи еще подполковником, ютился в меблированных комнатах, а я занимал целый этаж.

И в этой части Зорге был достаточно проинформирован. Майзингер относился к числу лиц так называемого «баварского нашествия», порожденного рейхсфюрером СС Гиммлером, и уже тогда занимал высокое положение. В гестапо он возглавлял реферат, контролировавший партийные организации и одновременно наблюдавший за гомосексуалистами и владельцами подпольных абортариев. Зорге находил, что Майзингер весьма подходил для этой дополнительной миссии.

— Знаете, господин доктор, ведь я участвовал в ликвидации путча Рема[23], — похвастался Майзингер.

— Разговоры об этом дошли и сюда, — заметил Зорге.

— Что вы говорите? — спросил с недоверием Майзингер. — И кто же об этом знает?

— Да почти все, господин полковник. Посол тоже об этом недавно упоминал.

— Действительно?

— И даже отозвался с похвалой. Посол признает ваши заслуги, господин полковник.

— Если это так, то это меня радует.

На самом же деле Отт говорил об этом, не желая скрывать от своих сотрудников темные стороны биографии нового полицейского атташе, чтобы они поняли, с кем им придется иметь дело.

— Господин полковник! — начал Зорге, будто бы собираясь отдать должное заслугам человека, сидевшего напротив него. — Полностью исключено, что здесь к вам будет проявлено непочтительное отношение.

— Я очень благодарен, — расчувствовался Майзингер. — Вы же видите, я не выдвигаю никаких необычных требований.

— Вы слишком непритязательны, — вел дальше свою игру Зорге, с трудом оставаясь серьезным.

— Я же солдат, — ответствовал Майзингер с необычной для него скромностью.

— Вы можете вполне полагаться на посла, — добавил Рихард. — Он приветствует ваше появление в Токио. Я знаю это.

— У вас с ним хорошие дружеские отношения, не так ли, господин доктор?

— В той степени, как это возможно с официальным представителем германской империи, — ответил Зорге сдержанно. — В настоящее время он оказывает мне честь своим доверием.

— Я это хорошо понимаю, — кивнул Майзингер.

— Вот почему мне известно, — продолжал сочинять Зорге, — что посол ждет многого от вашего сотрудничества.

— Если это так, — с достоинством произнес Майзингер, — то и он может на меня всецело положиться. Все мои предыдущие начальники были мною довольны.

— Вы отлично сработаетесь с послом, — заверил его Зорге.

— Это будет зависеть не от меня.

— Естественно, — продолжил Зорге, — обстановка здесь сильно отличается от Берлина или той же Варшавы.

— Это я понимаю, — согласился с ним Майзингер.

— Немецкое посольство в Токио не представляет собой сплоченное национал-социалистическое общество, — сказал Зорге и тут же быстро добавил: — К сожалению.

Майзингер сразу же клюнул на эту приманку и ответил:

— Я знаю. В Берлине на это было обращено особое внимание. Проследить за этим — моя задача. Я заставлю этих типов подравняться.

— А как в отношении борьбы с коммунистами? — поинтересовался Зорге.

— В этом отношении у меня достаточная практика, дорогой доктор. С этим мы разберемся основательно, можете мне поверить. Такие вопросы мы решаем, как говорится, одной левой.

Зорге закашлялся, видимо сделав большой глоток. Майзингер собирался было постучать дорогого гостя по спине, но тот быстро успокоился и ухмыльнулся. Так что Майзингер принял это за восхищение.

— В Варшаве я укладывал этих типов рядами, — произнес он, — или вешал на струнах от пианино.

Но не будем отклоняться от темы. О подобных вещах мы сможем еще поболтать. А теперь откровенно, дорогой доктор, как можно улучшить мои жилищные условия?

— Об этом я только что собирался сказать.

Зорге с удовольствием переменил тему разговора. Он собрал все силы, чтобы казаться невозмутимым. Майзингер был ему не просто неприятен, он его ненавидел и испытывал острое желание плюнуть ему в лицо. Но Рихард взял себя в руки. Этот гитлеровец был ему нужен в интересах разведки.

— Посол, — продолжил Зорге, — примет все это во внимание и, насколько я его знаю, поддержит все ваши пожелания. Конечно, найдутся чиновники, которые попытаются усложнить дело. Но вы, господин полковник, вне всякого сомнения, переиграете этих людишек.

— Ну да, — с удовольствием принял комплимент Майзингер.

— Безусловно, вы должны получить самые лучшие апартаменты. И, само собой разумеется, ваши служебные помещения следует перенести в главное здание посольства.

Майзингер с надеждой посмотрел на Зорге:

— Вы думаете, что это возможно?

— Если вы мне разрешите, господин полковник, я сам займусь этим вопросом.

— Конечно же даю свое согласие, — поторопился полицейский атташе. — Если это только вам удастся сделать, дорогой доктор...

И доктор сделал все за несколько дней, использовав свои связи в посольстве и подключив лично самого посла. Зорге создал полицейскому атташе ореол большого человека, который станет вести себя совершенно спокойно, как только будут удовлетворены его личные амбиции. Однако, прежде чем Майзингер занял свое новое помещение в главном здании посольства, ключи от всех дверей были уже в кармане у Рихарда.

Одним из первых, кого полковник Майзингер принял в своем комфортабельном кабинете, был, конечно, дорогой доктор Рихард Зорге. Полицейский атташе чувствовал себя очень обязанным этому человеку с большими связями, незаурядной личности, владевшей всевозможной информацией, энциклопедически подкованной, да к тому же пьянице и отличному игроку в покер. Он был первым в списке членов майзингеровского покерного клуба, который собирался по вечерам в пятницу.

— Мой дорогой доктор, — покровительственно произнес Майзингер, на лице которого читались благожелательность и радушие, — добро пожаловать! Вы всегда мой желанный гость. Нравится ли вам у меня?

Зорге осмотрелся. То, что он увидел, свидетельствовало об определенной сноровистости хозяина. За три дня, в течение которых Майзингер переместился в посольство, он сумел обставить отведенные ему помещения на удивление хорошо. Его кабинет был более комфортабельным, чем у самого посла, так как старый солдат отдавал предпочтение простоте и скромности.

— Тут у вас есть на что посмотреть, — сказал Зорге.

— Это точно. — Майзингер был доволен собой. — Тем самым мы сделали большой шаг вперед.

— Теперь осталась борьба с коммунистами, — заметил Зорге.

— Это уж само собой разумеется, — ответил Майзингер. — Я рассчитываю на вашу помощь.

— В борьбе с коммунистами? — уточнил Зорге.

— Вообще, — ответствовал Майзингер, усевшись за внушительных размеров письменный стол. — Если вы не возражаете, дорогой доктор, то мы на днях просмотрим список сотрудников посольства. Лучше всего вместе с послом. Я внимательно присмотрюсь ко всему здешнему персоналу.

— Начинайте. Мне очень интересно, что из этого получится, — заметил Зорге.

— Вы удивитесь, дорогой доктор!

— Я тоже так думаю, господин полковник.

— А как обстоит дело с японской полицией? Можно ли с ней сотрудничать?

— Полагаю, что это вам вполне удастся.

— Есть ли там полезные для нас люди?

— Да как сказать. Во всяком случае, саму организацию можно сравнить с немецкой полицией.

— Ребята, видимо, кое-чему научились у нас?

— Пожалуй, это так, — кивнул Зорге. — Охранная полиция и полиция порядка вполне надежны и хорошо дисциплинированы.

— Что касается кэмпэйтай — секретной полиции, — то ее можно без преувеличения сравнить с нашей тайной полицией — гестапо.

— На самом деле? — Майзингер был приятно удивлен. — Это меня радует. Во всяком случае, я в ближайшее время установлю с ними связь и нанесу визит ее начальнику. Я привез для него подарок.

— Он наверняка будет очень доволен. А что это за подарок, если не секрет?

— Фарфоровая статуэтка прусского короля Фридриха Великого.

— Подарок имеет глубокий смысл, японцы очень увлекаются фарфором.

Майзингер просто расцвел после доброжелательного замечания Зорге. Ведь он считал, что привез своему японскому коллеге замечательный подарок. Ему и в голову не приходило, что производство фарфоровых изделий развито в Японии с давних времен, а сейчас — одна из главных промышленных отраслей страны. И фигурка старого Фрица выпускается здесь серийно в качестве сувенира для сентиментальных немцев.

Зорге отметил про себя, что сидящий перед ним представитель расы господ испытывает по отношению к нему чувство благодарности и готов повиноваться своему благодетелю. Значит, в случае необходимости это можно будет использовать.

— Чего здесь не хватает, так это сильного ветерка, чтобы основательно проветрить помещение, — сказал Майзингер. — И я его устрою. Позавчера у меня был местный партийный деятель. Никчемный человек. Ни малейшего следа партийной дисциплины. Скоро они меня узнают! Я сделаю их настоящими национал-социалистами.

— Уверен, вы добьетесь своего.

— И обязательно. Я им покажу нечто диковинное!

Зорге удовлетворенно кивнул и чуть было не брякнул, что чудо это, конечно, будет иметь коричневую окраску. А это будет небезынтересно.

Рихард Зорге проверялся систематически, прислушиваясь к своим настроениям и чувствам. Еще несколько месяцев назад он реагировал на все почти инстинктивно, и это, как правило, оправдывалось. Потом его внимание, видимо, ослабло, поскольку он стал допускать ошибки, хотя и незначительные, но это его беспокоило. После аварии случались моменты, когда Рихард чувствовал себя вялым, безвольным, без былой энергии. Это его пугало. В нем росло беспокойство из-за необходимости принимать молниеносные решения, постоянной напряженности и готовности уйти от внезапно возникающей опасности. Он смертельно устал подавлять в себе желание крикнуть в лицо многих окружавших его людей, столь отвратительными они для него стали...

— Пойдем ко мне, Митико, — сказал он как-то девушке.

Митико, которая продолжала работать в «Райнгольде», посмотрела на него немного беспомощно и спросила:

— Прямо сейчас?

— Сейчас и навсегда, — ответил Зорге. — Переселяйся в мой дом. Ты хочешь этого?

— Да, — просто ответила она, смотря на него преданными глазами.

— Я буду давать тебе двести иен в месяц, — пообещал Зорге.

— Нет, — спокойно произнесла Митико, — не из-за этого.

— Конечно, не из-за этого. Но ты будешь получать двести иен и еще сто для твоей матери каждого первого числа на весь месяц вперед.

— Пожалуйста, не говори об этом, — сказала Митико. — Дело не в деньгах. Я пойду не потому, что ты будешь платить, а потому, что ты так хочешь.

— Ты мне нужна, — признался Зорге.

— Мне потребуется полчаса, — кивнула Митико. — Ты подождешь?

Она пошла к стойке бара, сняла свой передник, сдала полученные от посетителей деньги и поднялась в свою комнатку, чтобы собрать чемодан. Все происходило молча, как само собой разумеющееся.

Хозяин, папа Кетель, подошел к столику, за которым сидел Зорге, и посмотрел на него огорченно.

— Не будем сейчас ни о чем говорить, папа, — предупредил его Зорге.

— Она хорошая девушка.

— Поэтому-то я ее и забираю.

— Ты должен хорошо к ней относиться, доктор. Она этого заслуживает. И можешь ей передать: если она захочет вернуться ко мне, пусть приходит в любое время.

— Спасибо, папа Кетель. Но если такое случится, так через несколько месяцев, и никак не раньше.

— Пусть даже годы! Вечно ты жить не будешь, доктор, если станешь продолжать вести себя в том же духе.

— Ладно, папа. Ты, как всегда, прав. Вечно я жить не буду. Еще парнишкой, папа, я собирался умереть в тридцать лет, так как считал, что жизнь к тому времени будет прожита. Сейчас мне сорок четыре, но я еще жив. Иногда, папа Кетель, у меня возникает мысль, что лучше было бы, пожалуй, умереть в тридцать лет.

— Тебя поймет лишь нормальный человек! — воскликнул папа Кетель, качая головой. — А не говорил ли я тебе: тебе нужна жена. Каждому мужчине нужна жена, хотя бы только из-за того, чтобы слышать ее дыхание, когда ему не спится.

— Как это верно, — ответил Зорге и подумал: «Сколь правильно».

Ему действительно нужен близкий человек, который сидел бы рядом с ним, когда он по вечерам корпел над своими записями, к которому мог бы прижаться, когда его бросало в холодный пот или когда расшалившиеся нервы не давали ему спать. А это значило: он не хотел более оставаться один.

Никогда в своей жизни он не думал, что будет испытывать желание, чтобы с ним был кто-то рядом.

Мальчишкой он часто забирался на чердак родительской квартиры и там устраивался между коробками и ящиками, читая, зачастую вслух, Шиллера или Шекспира. Он любил вечера, когда дома никого не было. Тогда он переодевался и изображал перед зеркалом героя, короля или святого. Он любил полупустые церкви и безлюдные леса, а когда оказывался один в купе поезда, то счастливо выкрикивал разные слова в окно.

Когда Зорге был солдатом, то ненавидел толчею, шум и конюшенный запах казармы. На фронте забирался в какой-нибудь заброшенный окоп, с удовольствием шел в ночной караул, сидел в одиночестве, слушая гром орудий. Ему не нравилось засыпать рядом с женщиной. Даже в голодные годы он шел на все, чтобы снимать жилье одному. Позднее, когда он стал прилично зарабатывать, позволял себе отдельные кабины в ресторанах, отдельные купе в поездах и изолированные апартаменты.

В первые годы после приезда в Токио Рихард был счастлив в своем маленьком, заброшенном и стоявшем на отшибе домике по Нагасакихо тридцать в районе Ацуби, где его затворничество нарушала лишь старенькая Ама, приходившая на несколько часов для уборки. Как чудесны были ночи с Бахом и Бетховеном, когда он, расслабленный, лежал в кровати, прислушиваясь к вселенной, в полной убежденности, что у него достаточно сил, чтобы изменить мир и оказать воздействие на историю. В своем одиночестве он становился сильнее.

И вот все это прошло. Теперь он стал комком нервов и не мог больше находиться один. Мартина, у которой он искал понимания, превратилась в муку, спасение ему должна была дать Митико.

— Тебе с нею будет хорошо, — сказал папа Кетель. — Когда у меня еще не было жены, то мне хотелось только пьянствовать, ходить по бабам и зарабатывать деньги. А теперь я живу. Женщины в этой стране, доктор, хорошие и скромные. Они благодарны, если к ним относишься порядочно, а если еще и любишь, то позволят из-за тебя разрезать себя на куски и при этом будут улыбаться. Но берегись их ненависти! В этой стране у каждой двери тебя может ждать смерть.

Митико подошла с чемоданом и села напротив Зорге.

— Мы можем идти, если ты готов.

Зорге поднялся и, обращаясь к папе Кетелю, сказал:

— Мы будем постоянно навещать тебя.

— Да, — ответил он, — и приходите почаще.

Взяв чемодан Митико, он вынес его наружу.

У дверей стояла небольшая, подержанная автомашина «дацун» голубого цвета, которую, по совету Эльги, Зорге купил после аварии. Он положил в багажник чемодан Митико, и они сели в машину.

Папа Кетель долго махал им рукою вслед.

В первые дни с Митико Зорге пил меньше обычного. Она была такой, как он надеялся, тихой, скромной, неназойливой, подобно большой ласковой кошке. Она не знала, что такое плохое настроение, ничего не требовала и старалась сделать все, чтобы только ему угодить.

У него появились новые силы, нервозность почти совсем прошла, голос стал вновь громким и уверенным, даже рубцы на лице поблекли. Руки его тоже почти не дрожали. Костюмы были всегда выглажены и вычищены.

Первыми заметили произошедшие в нем перемены сотрудники его резидентуры. Радисту Клаузену пришлось иметь дело со значительно возросшим числом радиограмм и их объемом. Бранко Вукелич проводил целые ночи в своей лаборатории. Люди Мияги работали без передышки. В Москву передавались точные и проверенные сведения.

Голубой «дацун» Зорге скоро стал грозой для японской транспортной полиции. Доктор ездил на нем с не меньшей скоростью и риском, чем прежде на мотоцикле. Эльга выходила из себя, когда слышала об этом. А Зорге весело ее успокаивал.

— Ничего особенного, Эльга, — звонил он ей по телефону. — Я сегодня протаранил всего лишь один небольшой автомобиль да будку регулировщика.

Полицейские в квартале Киобати даже автоматически перекрывали движение на некоторое время при приближении голубой машины Зорге, чтобы сумасшедший доктор мог проехать без столкновений с кем-либо. В качестве благодарности за это Зорге поил их до такой степени, что они все вместе хором пели национальный японский гимн.

Авария и ее последствия, казалось, ушли в прошлое, а Зорге стал прежним. Только мускулы его лица ему больше не повиновались, отчего оно казалось маской. Когда он пытался улыбнуться или усмехнуться, получалась лишь гримаса. Время от времени у него появлялись боли в затылке — безудержные, рвущие все на части, от которых он даже терял сознание и которые пытался заглушить алкоголем.

Однако разведывательную деятельность он не сокращая, несмотря на советы Одзаки умерить рвение. Дни Зорге были наполнены работой, ночи же приносили покой и разрядку напряженности. И он проникся любовью к Митико, действующей на него благотворно.

Когда его попросили временно возглавить Немецкое информационное бюро в Токио в связи с тем, что редактор собирался отправиться в длительный отпуск, Зорге не стал долго раздумывать и отправился туда. Сотрудники бюро, большинство из которых были японцы, встретили его с воодушевлением.

Собрав персонал в своем кабинете, он обратился к ним с речью, в которой провозгласил новый этап в дальневосточном информационном деле, что должно было произвести фурор в Берлине.

— Ребята, — сказал он, — вы работаете тут на Германию и ее дорогого фюрера. Это ко многому обязывает.

— Совершенно верно! — хором по-немецки воскликнули сотрудники.

— Хорошо, сразу же и проверим.

Он распорядился доставить в бюро пиво, естественно, немецкое и именно «Лёвенброй», которое пил всегда с большой охотой. Зорге подал сигнал, и первая проверка началась. Пиво как бы испарялось, и через два часа все запели легкомысленную песенку «Куколка, ты свет моих очей».

На следующий день из Берлина поступил запрос: «Что случилось? Все тексты искажены. В чем причина?»

Зорге немедленно ответил: «Все зависит, вероятно, от того, что вы разучились правильно читать по-немецки».

В качестве исполняющего обязанности шефа бюро, корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг» и различных журналов он посещал пресс-конференции, проходившие в японском министерстве иностранных дел, и нередко выступал на них, как всегда, четко и ясно.

В чистом до блеска небольшом зале, стены которого были отделаны шелковыми обоями, регулярно один раз в месяц собирались все аккредитованные корреспонденты, представлявшие мировую прессу, как правило, по приглашению в связи с какими-то событиями. Журналисты были всегда пунктуальны. Его высокопревосходительство заместитель министра иностранных дел Харада с двумя секретарями занимал свое обычное место за большим столом.

— Почему мы не начинаем? — спросил бесцеремонно Зорге,— Как долго еще ждать? Ведь и наше время дорого!

Харада улыбнулся и сделал ничего не говорящее заявление о вторжении японских войск в Индокитай. Он говорил об угрозе безопасности и ответственности за мирное развитие Дальнего Востока. Речь шла, мол, об ограниченной акции, и появившееся беспокойство связано с непониманием сложившейся обстановки и фактов.

Журналисты стран оси Берлин—Рим—Токио довольно помалкивали, даже Зорге молчал, но только потому, что вся эта история представлялась ему достаточно нелогичной. Союзные корреспонденты пробормотали что-то о протесте, который его высокопревосходительство, как и следовало ожидать, пропустил мимо ушей. Нейтралы смотрели в пол, изображая раздумье.

Уистлер, корреспондент «Чикаго трибюн» и «Сан-Франциско ньюс», худощавый, высокий и упрямый мужчина с подбородком боксера и узкими губами, задал вопрос, но не по теме, считая его излишним, а скорее общего характера:

— Ваше высокопревосходительство, уже более шести месяцев прошло с момента смерти нашего коллеги мистера Кокса, но мы так и не получили официального разъяснения по этому поводу.

Зорге тут же превратился весь во внимание, подняв голову. В зале возникла напряженность. Даже журналисты стран оси не осмелились нарушить наступившее тягостное молчание.

Харада продолжал улыбаться.

— Искренне сожалею, но не могу ответить на ваш вопрос, поскольку происшествие это находится исключительно в ведении министерства внутренних дел.

— Ваше высокопревосходительство, — не отступая Уистлер, — известно, что британское и американское правительства сделали официальный запрос по поводу мистера Кокса. Им было заявлено, что министерство иностранных дел даст им ответ. С тех пор прошло уже более четырех месяцев.

— Конечно, — ответил Харада уклончиво, — это могло иметь место. Но я не уполномочен сделать какое-либо официальное заявление. Видимо, расследование этого дела еще не закончено.

— И как долго оно еще будет продолжаться? — нетерпеливо спросил Уистлер.

— Этого я не знаю, — пожал плечами Харада.

Вдруг в этой нервозной напряженной атмосфере раздался громкий, раскатистый голос доктора Рихарда Зорге:

— Послушайте, господин Харада, не считаете ли вы, что перед вами находится стадо глупых юнцов?

— Попрошу вас! — чрезвычайно вежливо произнес тот.

— А кроме того, господин Харада, у нас не столь много свободного времени, как у вас. Поэтому нечего ходить вокруг да около. Собираетесь ли вы сообщить нам точку зрения вашего правительства или нет? Кокса явно убили. Видимо, вы не хотите этого признавать.

Его высокопревосходительство без видимой обиды любезно поклонился в сторону Зорге и сказал:

— Могу вас заверить, что мое правительство предпримет все, что в его силах...

— Это явный вздор! — перебил Зорге. — Итак, вы не хотите или не можете, господин Харада? Вопрос стоит ребром: когда же вы захотите или сможете? На следующей пресс-конференции, через год или же вообще никогда, что на вас похоже.

— Искренне сожалею, но...

— Тогда можно расходиться, — сказал Зорге, встал и вышел из зала. За ним последовали остальные корреспонденты. Его высокопревосходительство Харада со смущенной улыбкой остался один. Пресс-конференция была окончена.

Вечером того же дня американец Уистлер устроил званый ужин для своих коллег в «Империале». Там он произнес тост в честь Зорге:

— Хотя я не могу переносить этого парня, так как он типичный нацист, когда-либо мне встречавшийся, но мужества ему не занимать.

В тот же вечер в Немецком клубе собрались журналисты стран оси. В честь Зорге там было провозглашено троекратное «ура». При этом военный корреспондент официоза «Фёлькишер беобахтер» по Дальнему Востоку произнес длинную речь, как и надо было ожидать, патриотического характера, сказав в частности:

— Хотя мы и союзники, где надо и где не надо, следует время от времени все же показывать, какая нация является ведущей. И это Зорге отлично понимает.

Рихард Зорге не удержался, чтобы не позвонить супруге посла Эльге:

— Я сегодня все же на одного наехал.

— Вы творите невозможные дела, Рихард. Я очень за вас переживаю. И на кого же вы на этот раз наехали?

— На некоего Хараду, его высокопревосходительство. К сожалению, только языком. Что же касается наездов на машине, то все еще впереди.

После этого Зорге отправился вместе со всеми сотрудниками бюро в ближайший кабак. В заключение он научил их песне «Я — пруссак, знайте мои цвета».

После полуночи он устроил дуэль с одним японским адмиралом. За неимением сабель пошли в ход палки для гардин. Затем Рихард напоил адмирала так, что тот свалился под стол, снял с него брюки и отправил на такси в ближайшую морскую казарму.

Последнее сообщение о событиях за день, ушедшее из Немецкого информационного бюро в Берлин и переданное пьяным сотрудником, который почти не мог говорить и слабо различая буквы текста, начиналось словами:

«Официальная болтовня, которой отделался на сегодняшней пресс-конференции государственный кули Харада...»

После этого Зорге забрался в свой голубой автомобильчик и помчался домой к Митико. По дороге он не забыл остановиться около полицейского поста в своем квартале, который, как ему было известно, имел задание фиксировать номера автомашин иностранцев и точное время их проезда для последующей передачи в секретную полицию, и крикнул:

— Взгляни-ка сюда, соня, и не забудь записать: проехал Зорге-сан из Берлина. И добавь, что я теперь отправляюсь спать, да не один!

Рихард Зорге лежал рядом с Митико, уставив неподвижный взор в потолок. Кругом царила тишина. Не слышно было даже дыхания спящей женщины.

Он коснулся рукой Митико. Ее плечо ответно шевельнулось. И сделала она это так медленно и нежно, словно боялась чего-то. Странная робость, которую Митико всегда испытывала перед Рихардом, не оставляла ее даже во сне.

— Как хорошо, что ты здесь, — сказал Зорге. — И как хорошо, что ты есть вообще.

Митико негромко рассмеялась. А потом, не смея взглянуть на него даже в темноте, тихо спросила:

— А как выглядела твоя женщина?

— Какая женщина?

— Ну та, на которой ты был женат?

— Дай мне что-нибудь выпить, — ответил Зорге и убрал руку с ее плеча. — Но не разбавляй сильно водой.

Митико поспешила выполнить заказ, заботливо подав стакан, и, низко поклонившись, осведомилась:

— Я что-нибудь не то спросила?

— Ты можешь спрашивать меня обо всем, Митико.

— Нет, нет, не хочешь — не отвечай, — поспешно откликнулась она. — Это, в общем, не важно. Я просто случайно вспомнила.

А Зорге подумал: «Что бы я ни сказал, это касается только меня. Я всегда говорю что хочу! И буду говорить ей то, что сочту нужным, что моя душа требует. Потому что Митико добра и предана мне. И кроме того, она глупенькая. Она как губка, которой можно промокнуть слезы, а они, эти слезы, не принесут ей ничего дурного, ибо сделана она из совсем другого теста».

— Мою жену зовут Кристианой[24], — сказал он. — Она очень умна, гораздо умнее меня. И поэтому скоро поняла, что мы вместе не уживемся. Мы расстались мирно, без скандала, и до сих пор думаем друг о друге только хорошее. Между нами была настоящая любовь. Когда мужчина и женщина, которые по-настоящему любили друг друга, разводятся, еще не значит, что их любовь умерла.

В Японии радист Макс Кристиансен-Клаузен и его жена Анна, которая выполняла ответственные задания по поддержанию связи с Центром, были ближайшими помощниками Зорге

Макс и Анна Кристиансен-Клаузен на прогулке по улицам Токио в 1938 году

Помощник Зорге, югославский журналист Бранко Вукелич, действовал в Токио под прикрытием сотрудника бюро французского информационного агентства Гавас (1935 год)

Жена Б. Вукелича — японка Иосико (1940 год)

Бранко Вукелич

Художник Ётоку Мияги — групповод в резидентуре Рамзая

Последняя дошедшая до нас фотография резидента Рамзая. Японская контрразведка напала на след советских разведчиков. В октябре 1941 года Зорге и его соратники были арестованы. Многие из них погибли. Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки японские палачи повесили 7 ноября 1944 года

Токийская тюрьма Сугамо. Здесь томились Рихард Зорге и члены его разведывательной организации

Японский прокурор Мицусада Иосикава руководил расследованием «дела Зорге»

Из документов японской тайной полиции: план квартиры Макса и Анны Кристиансен-Клаузен с указанием расположения подпольного радиопередатчика (внизу) и схема этого передатчика (вверху)

Могила Героя Советского Союза Рихарда Зорге на кладбище Тама в Токио

Обелиск в память о членах резидентуры Рамзая на том же кладбище

Мемориальный обелиск, воздвигнутый в честь Ходзуми Одзаки в Токио

В память о разведчике названа улица в Москве

— Я тебя понимаю, — заметила Митико. — Ты не должен думать, что у нас с тобой будет по-иному. Конечно, я оставлю тебя, когда ты пожелаешь. Оставлю незамедлительно. Но то, что было между нами, никогда не умрет. И о тебе я не скажу ни одного плохого слова.

Зорге схватил руку Митико и погладил ее с непривычной нежностью.

— Знаю, что я очень глупа, — продолжила японка, — но что глупости делать с любовью?

— Доброе чувство значит больше, чем большой ум, — задумчиво отозвался Рихард. — Но у Кристианы было и то и другое. Оставалось лишь вопросом времени, что в ней возобладает быстрее...

Зорге дождался тогда этого. Оказалось, что она слишком хороша для него. Ей стало жалко посвящать ему свою жизнь. Кто способен на большие дела, не должен связывать себя ничем. А кто боится, тот цепляется за своего спутника.

— Мне больно, — шепнула Митико.

Зорге выпрямился и с удивлением увидел, что его рука крепко сжимает предплечье женщины. Он разжал пальцы и уставился на них. Что происходит с ним? Откуда взялась эта дикая хватка? Зорге медленно поднялся.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказал он, торопливо натягивая халат, и вышел во двор.

Сев за руль своего голубого автомобильчика, Рихард поехал по улицам города. И хотя он никуда не торопился, его нога машинально надавила до предела педаль газа: мотор взвыл на высоких оборотах.

Наконец Зорге понял: ему нужно в посольство. Машина понеслась по привычному маршруту. Но было уже поздно, и там никто не работал. Он некоторое время пробыл в комнате, где принимали телеграфные сообщения, но не смог прочитать вновь прибывшие депеши: ничего не лезло в голову. Потом начались сильные боли в затылке, и он заторопился на свежий воздух.

Зорге на короткое время остановился и стал слушать в темноте, что творится вокруг. Из квартиры Майзингера доносился шум, наверно, там играли в покер. Но Рихарду совсем не улыбалось вновь узреть самодовольную физиономию полицейского атташе.

В особняке посла еще горел свет. Оттуда неслись приглушенные звуки музыки, и Зорге медленно направился туда. Мелодия раздавалась из динамика радиоприемника. Рихард не терпел приторно сладкую танцевальную музыку, ласкавшую непритязательный обывательский слух, то, что он иронически называл дешевым эфирным лимонадом, и вошел в дом.

Эльга страшно обрадовалась, когда увидела Зорге. И посол дружелюбно кивнул ему. Рихард от двери окинул быстрым взглядом немногих гостей. Увидев сидевшую у радиоприемника, недалеко от хозяина дома, Мартину Шварц, он быстро повернул обратно:

— Простите, я никому не хотел здесь помешать.

Эльга заторопилась к нему:

— Вы никому не мешаете, Рихард.

— Вам, Эльга, нет, я знаю. Но другим я, возможно, в тягость. Или чтобы быть совсем точным: меня очень задело высказанное недавно мнение.

— Рихард, вы что — не можете забыть эту женщину?

— Я все быстро забываю в вашем присутствии. Вы знаете, Эльга. Но мне не хотелось бы доставить вам неприятность.

— Мы могли бы, если вы не против, поговорить в соседней комнате.

— Эльга, — Зорге нежно взглянул на нее, — почему вы так относитесь ко мне? Почему без всякого смущения повторяете сплетни относительно меня? Почему, Эльга?

— Когда у вас появились эти глупые мысли, Рихард?

— А почему вы так ведете себя, Эльга? — упрямо переспросил Зорге. — Из сострадания ко мне?

— Вы пьяны, Рихард?

— Еще нет, — бросил Зорге и вышел.

Он долго простоял возле своего маленького «дацуна», раздумывая, куда поехать. Наконец направился в «Райнгольд» к папе Кетелю.

— Не оставляй ее надолго одну, — сказал папа и сел.

— Нас ничто не связывает!

— Если ты пришел сюда, почему не захватил с собой Митико? Она бы обрадовалась.

— Да не приставай ко мне с этими глупостями, папа, — грубо оборвал его Зорге. — Принеси лучше что-нибудь глотнуть.

— Вас кто-нибудь обидел, доктор? — участливо спросил Кетель.

— Ты слишком много болтаешь! — бросил Зорге, поднялся и вышел.

Его автомобильчик сломя голову понесся по Гинзе, потом свернул в соседнюю улицу и по параллельной поехал снова назад, затем сделал два поворота и приблизился к дому, где жил Макс Клаузен.

Там стоял автомобиль. Зорге разглядел, что это патрульная полицейская машина. Тогда он вновь нажал на педаль газа и быстро проехал мимо. «Легкомысленный пес, — мелькнуло в голове у Зорге, — опять он, наверно, пьянствует с полицейскими, и кто знает, чем это может кончиться».

Наконец Зорге остановился возле какой-то пивной. Он вошел в нее, подвинул в сторону японца, чтобы освободить себе место у стойки, и заказал выпивку. Потом обернулся и скучающе оглядел питейное заведение. В помещении было мало посетителей. Они довольно шумно болтали, некоторые оживленно жестикулировали. Зорге попытался понять, о чем идет разговор, но они говорили слишком быстро, и ему не удалось уловить смысл.

Один японец подошел к нему, поклонился и остался стоять.

— Что ты хочешь? — спросил Зорге. — Что тебе надо?

— Я здешний музыкант, — ответил японец. — Что бы вы хотели послушать?

— Ты играешь не скрипке?

— На пианино, — вежливо уточнил музыкант.

— Знаешь ты Баха, Бетховена, Шумана?

Японец отрицательно покачал головой.

— И ты называешь себя музыкантом? Задница ты несчастная — вот кто ты! Ну хоть немецкие песни играешь?

— О да! — живо ответил японец. — «Германия, Германия превыше всего».

— Играй! — приказал Зорге. — Целый день я горю желанием насладиться этой музыкой.

Японец сел за пианино. Зорге попросил еще раз наполнить свой стакан. Затем кивнул пианисту. Тот живо пробежал пальцами по клавишам и заиграл немецкий гимн.

— Встать, прошу всех встать! — рявкнул Зорге ошарашенным посетителям пивной. — Пока звучит наш национальный гимн, все должны стоять смирно! Понятно?

Большинство послушно поднялись. Но некоторые игнорировали приказ. Тогда Зорге схватил за воротник одного из упрямцев и высоко поднял его в воздух. Рубашка громко треснула. Остальные, бросившие вызов рассвирепевшему немцу, поспешили выполнить требование.

— Еще раз сначала! — заорал Зорге таперу.

Тот секунду помедлил, но потом снова полился гимн третьей германской империи.

Зорге, держа в руке пустой стакан, стоял неподвижно в прокуренной пивной. Как часто слышал он эту величественную мелодию? Когда он был молод, у него всегда наворачивались слезы на глаза при этих знакомых звуках творения великого Гайдна. А горло так сжимало, что он не мог петь. И даже сейчас ему казалось, что рядом с ним раздается низкий и мощный голос его отца, который стоял как могучий дуб и всем своим видом выражая глубокую любовь к Отечеству.

Много лет спустя, уже после Первой мировой воины, он, Зорге, навсегда распрощался с этой немецкой песней. В тот хмурый ноябрьский вечер, это было девятого ноября, он затащил истекающего кровью, избитого друга под арку ворот. Тот громко стоная, и Зорге зажал своей рукой его рот, из которого обильно текла кровь, чтобы заглушить стоны. Потому что они, эти палачи, искали его. Длительное время Зорге прятался с тяжелораненым другом в спасительной дыре, пока убийцы не прекратили поиски и не заорали гимн, а затем и песню о Хорсте Весселе[25]...

Рихард швырнул о стену стакан, который держал в руке. Глухой удар — и осколки посыпались на пол.

— Можете теперь снова приземлиться на свои задницы! — крикнул Зорге. — Вы — глупые свиньи, раз вскакиваете по поводу всякого дерьма!

Он бросил таперу смятую купюру.

— Ты играешь как свинья, — сказал он. — И поэтому получаешь сколько заслуживаешь!

Выйдя из пивной, Зорге забрался в свой «дацун» и долго сидел, глядя на тусклый свет уличного фонаря, который вот-вот готов был испустить дух. А про себя он тихо произнес: «Тогда, когда я был молод и мог еще пустить слезу...» Но тут же испуганно прервал себя и резко нажая на стартер.

Он помчался в отель «Империал» и поднял с постели Зиберта. Тот, как всегда, отнесся к вторжению спокойно и, казалось, ничуть не удивился.

— Зиберт, вы очень хотели узнать, где и как я живу. Пошли со мной. Предоставляю вам редкую возможность посмотреть на мой бардачок.

Зиберт не стал раздумывать. Зорге точно зная, что он не будет колебаться. Предложение было слишком соблазнительным. Писатель часто напрашивался в гости к Зорге, но тот каждый раз уклонялся от этого. «Я не очень-то охотно позволяю заглядывать в мою кастрюлю», — был ответ.

— Пожалейте мои нервы, — сказал Зиберт, когда они сели в «дацун». — Мне еще хочется пожить.

Зорге засмеялся и нажал на педаль газа. Они неслись в ночи, и Зиберт машинально вцепился в свою шляпу. Ветер рвал у них с губ и уносил вдаль слова, когда они пытались заговорить.

Перед домом, где жил Зорге, на воротах горела темно-красная лампа.

— Это какой-то специальный знак? — спросил Зиберт.

— Точно, — ответил Зорге, — и вы должны об этом знать. Если лампа не горит, значит, я не хочу, чтобы мне мешали.

Они вошли в дом, и Зорге крикнул:

— Чаю, Митико!

— Не нужно ничего из-за меня, — попросил Зиберт.

— Не волнуйтесь, — серьезно успокоил Зорге, — мы должны проявить гостеприимство. А она здесь хозяйка дома. И будет рада предложить гостю чашку чая.

Зорге с Митико поднялись наверх, а Зиберт огляделся. Кругом в беспорядке сплошные книги — на полках, на стульях, на полу.

Зиберт стал сразу рыться в них.

— Это все японская литература, — пояснил Зорге. — Классики, современная лирика, социология, история — почти все, что переведено. Вы можете взять с собой, что хотите.

— Взять все это я еще не готов, — заметил Зиберт, вороша горы книг. — У меня в Германии неплохая библиотека, но до вашей мне далеко.

— Знаете, то, что вы видите, мне уже больше не нужно.

Появился чай. Митико подала его с изящным поклоном. Она познакомилась с Зибертом, и тот рассматривал ее с интересом. Они почти осушили свои чашки, когда Зорге без церемоний обратился к своей подруге:

— А теперь, Митико, оставь нас одних.

— Она заботится о вас по-матерински, — сказал Зиберт, когда Митико вышла.

Зорге сделал нетерпеливый жест:

— Я плачу ей двести иен в месяц. И она стоит этого. — А затем добавил: — Учитель средней школы зарабатывает около полутора сот иен. Конечно, этого мало, но Митико получает больше.

Зиберт откинулся на диване из взморника, на котором удобно расположился.

— А почему, собственно, — спросил он, — вы, милый Зорге, все время пытаетесь как-то принизить свои добрые чувства по отношению к другим людям?

— Да потому, что мои чувства предупреждают: все люди дерьмо, — отрезая Зорге.

— Ладно, — попытался смягчить атмосферу Зиберт. — Не нужно рявкать на меня. Я понимаю вас.

Они выпили неразбавленное виски из стаканов для воды. Зиберт закурил сигару. Оба выглядели как два старых добрых друга, которые решили заняться общими делами и сейчас молча прикидывали, как лучше. В тишине слышалось только усталое тиканье часов. А за окном ночная тишина казалась огромным мертвым морем.

— Вы говорите по-английски, по-французски, по-китайски и по-японски, — задумчиво перечислил Зиберт.

— По-японски очень слабо.

— А где вы учили языки?

— Большей частью в кровати, Зиберт. Вас это не смущает?

— А по-русски вы не говорите?

— С чего вы взяли?

— Держу пари, Зорге, что вы также знаете русский язык, хотя еще никто не слышал, как вы говорите по-русски.

— Мне кажется, — тяжело ворочая языком, медленно проговорил Зорге, — что вы слишком много занимаетесь моей персоной. Я просто не знаю, как мне вести себя с вами. И знаете, все это мне совершенно не нравится, Зиберт.

— Послушайте, Зорге, не забивайте себе голову всякими мрачными мыслями. Большая часть того, что крутится в моей, так и остается со мной. И если я захочу, забывчивость часто посещает меня.

Зорге кивнул Зиберту. Потом поднял свой стакан.

— Плохая память, — сказал он, — может иногда продлить жизнь.

Зиберт осушил свой стакан до дна.

— Вы чертовски правы! Но я хочу продолжить: иной раз блестящий ум может укоротить жизнь.

— Давайте выпьем за глупых! — вскричал Зорге. Им почти всегда везет в любви, и они наверняка живут долго. Да и в собственном отечестве им живется легче: они считают его самым лучшим из миров.

Зиберт кивнул и выпил. Он задумчиво курил сигару и рассматривал тонкие слои дыма, которые поднимались к потолку.

— Иногда я завидую вам, — сказал он. — И все же у меня нет желания очутиться в вашей шкуре.

— Вы боитесь, что в любой момент можете получить оплеуху?

— А вы, Зорге, привыкли к такому состоянию?

Зорге раскупорил новую бутылку виски и до краев наполнил стаканы.

— За сорок семь самураев! — громко предложил он и осушил свой стакан.

Зиберт последовал его примеру, только помедленнее. Глотая, он пристально смотрел на Зорге. Сорок семь самураев! Он знал этот знаменитый эпизод из истории Японии: сорок семь конных самураев объявили кровную месть за смерть своего господина. Но сделали это хитро: усыпили подозрение своих противников тем, что вели разгульный образ жизни, — пьянствовали, развратничали, небрежно относились к религии и забросили свои семьи. А когда враги всему этому поверили и ослабили свою бдительность, тогда поднялись сорок семь самураев и их месть была страшной.

— Я пью за сорок семь самураев, — тихо, почти шепотом сказал Зиберт.

Они погрузились в алкоголь и туманообразную медитацию. В воздухе летали обрывки каких-то слов, мысли собеседников путались, кружились в бешеном хороводе, то исчезали, то появлялись вновь.

А потом они заснули прямо там, где сидели. Горящая сигара выскользнула из руки Зиберта и упала на диван из взморника. Твердое дерево начало медленно тлеть. Поползли тонкие нити дыма. Затем огонь стал потихоньку пожирать все вокруг себя, повалил густой дым. Вокруг распространился сладковатый, дурманящий запах.

Тяжелое, равномерное дыхание Зорге вдруг прекратилось. Не открывая глаз, он стал вдруг быстро хватать воздух короткими глотками. Его лицо перекосилось. Он вскочил, оттолкнул в сторону бессильно вытянувшегося Зиберта, затем схватил диван из взморника, поднял его, как перышко, с завидной силой и выбросил в окно. Стекла разлетелись вдребезги, а диван грохнулся в саду.

— Послушайте-ка! — крикнул, дрожа, Зорге. — Эта вонь! Она разбудила бы меня, даже если б я был мертв.

Зиберт смущенно поднялся. Он попытался улыбнуться, но его лицо перекосила жалобная гримаса. Он с удивлением уставился на дыру в стене, зиявшую вместо окна: даже оконные рамы вылетели от страшной силы удара.

— На Сомме, — произнес Зорге, — я видел дымившиеся после обстрела огнеметами предметы. От обугленных человеческих трупов шла точно такая же вонь.

— Вы ненавидите войну? — спросил Зиберт.

— Да, — твердо ответил Зорге. — И я ненавижу также всех тех, кто ничего не делает, чтобы ее избежать. — Он крепко схватил своего обессиленного гостя за предплечье: — Видите ли, Зиберт, я был солдатом, восторженным добровольцем, хорошим воякой, получил награды, несколько раз был ранен. На фронте и в лазаретах я провел четыре года. Я сражался и голодал, убивал и сам истекал кровью. Мне известно, что такое война, и я не хотел бы никогда больше в ней участвовать. Никогда!

Зорге бросился вниз и потащил за собой Зиберта. Сладковатый запах разлагающегося трупа тянулся за ними...

Ныне вряд ли есть сомнения по поводу того, что отдельным шпионам удается ухватиться за рычаги механизма, который управляет историей. Конечно, шансы для этого у профессиональных шпионов и шпионов, взявшихся за это дело из патриотических побуждений, фактически равны нулю. Только человек, ставший шпионом из-за идеи, может добиться большого успеха.

Немало живущих ныне людей считают Ялтинскую конференцию большим несчастьем. Тогда, как полагают они, Сталин переиграл президента Рузвельта. Почему это ему удалось, сейчас можно объяснить, когда стала известна роль одного из ближайших советников главы Соединенных Штатов Америки Алджера Хисса.

Этот видный дипломат, как и Тейлор Кент, происходил из знатной семьи. Карьера его была блестящей: один из лучших студентов Гарвардского университета; честолюбивый и удачливый юрист; быстро растущий сотрудник госдепартамента; советник Рузвельта, занимавшийся разработкой «нового курса» президента.

Однако подвергшийся в 1948 году проверке один из американских коммунистов признался в том, что работал на советскую разведку и среди своих источников назвал имя Алджера Хисса.

В одно мгновение Америка превратилась в кипящий котел, началась ожесточенная схватка между демократами и консерваторами. Сам Хисс упорно отрицал предъявленное ему обвинение. Тогда обратившийся в новую веру коммунист представил документы. Правда, они были давнишние, но безупречно подлинными: семьдесят пять секретных бумаг из госдепартамента, причем три из них настолько секретные, что были исполнены от руки. И эксперты доказали, что готовил их лично Алджер Хисс.

Дипломат клялся, что он ничего об этих документах не знает. Экс-коммунист упорно уверял в обратном. Суд присяжных, однако, вынес приговор не в пользу Хисса. Он получил пять лет тюрьмы за шпионаж.

Занимался ли Хисс после 1938 года шпионской деятельностью, так и осталось нераскрытым. Он, во всяком случае, не проронил об этом ни слова, а Советы, само собой, молчали. Если великие державы начнут признаваться, что они занимаются шпионажем, это может привести к непредсказуемым последствиям. Тогда раскроется, что некоторые архиуважаемые господа стали презренными предателями или лазутчиками.

Но такая опасность вряд ли существует. Шпионские акции, которые преимущественно используются для шантажа и вымогательства, ценятся лишь до тех пор, пока они хранятся в строжайшем секрете. Ведь в этом деле существует неписаный, но строго соблюдаемый закон. По нему ни одно государство не может официально признать, что оно имеет за рубежом шпионские резидентуры. Даже когда шпионы проваливаются и сознаются в своих деяниях, пишут и публикуют воспоминания, государство, на которое они работали, старается сохранить свое лицо, не выступает с опровержением, воздерживается от каких бы то ни было комментариев — оно просто молчит.

Алджера Хисса разоблачили. А сколько таких шпионов занимают сейчас важные посты, сколько вражеских агентов находятся сейчас у рычагов власти? Повсюду буйно расцвело подозрение. И его посеяли такие шпионы, как Кент и Фукс, Хисс и Зорге.

Но главную вину несут те, кто подготовил почву для массового шпионажа. А кто взращивает ненависть в сердцах людей, в конце концов сам становится жертвой этой ненависти.

Рихард Зорге вошел в ресторан «Райнгольд» и направился прямо в отдельные номера, находившиеся за общим залом. Посетители заведения чувствовали себя в нем совершенно свободно и очень ценили раскованную атмосферу. Тем, кто занимая отдельные кабинеты, никто не мешая. А хозяин и персонал строго оберегали покой гостей. Зорге был здесь в большом почете. Сам хозяин «Райнгольда», папа Кетель, лично следил за порядком: почетный гость мог отведать свой любимый салат в полной тишине.

Папа Кетель в душе подозревая, что Зорге на самом деле был ловким дельцом. Потому что, как считал ресторатор, только тот мог много пить, у кого водились немалые деньжата. А у корреспондента нескольких газет и информационных агентств не могло быть столько «бабок», будь он хоть семи пядей во лбу. Правда, Зорге, чтобы отвести всякие пересуды, несколько раз показывал папе Кетелю немецкие денежные чеки, выплаченные ему, Зорге, редакциями газет и журналов за опубликованные материалы. Но ресторатор не поверил и остался при своем.

Впрочем, папа Кетель не придавал большого значения своим подозрениям. Он симпатизировал Зорге и всегда был готов услужить доктору и выполнить его любое желание. Рихарду нравилось, например, виски «Лейбл». Так Кетель перевернул всех поставщиков, пока не собрал в своем подвале солидный запас бутылок любимого напитка «милого доктора». Стоило Зорге высказать пожелание насладиться пением хора с Гавайских островов, Кетель немедленно организовал выступление музыкальных кудесников в своем ресторане. Если Зорге хотел откушать в отдельном кабинете, само собой понятно, для него сразу же предоставлялось укромное местечко.

Ходзуми Одзаки уже ждал Рихарда в помещении, далеком от любопытных глаз и ушей. Когда Зорге вошел, японец поднялся и церемонно поклонился. Затем протянул руку.

— Мы редко встречаемся здесь, — сказал Одзаки.

— И зря, — ответил Зорге. — Это заведение самое неброское и безопасное место для встреч. Если я хочу обсудить с вами вопросы первостепенной важности, то всегда выбираю этот ресторанчик, конечно если мы располагаем достаточным временем.

— А какие вопросы, господин Зорге, позволю себе спросить, вы считаете первостепенно важными?

— Вы что-нибудь слышали о штабных учениях в немецком посольстве?

Одзаки едва заметно улыбнулся:

— Ах это. В сущности, там речь шла о старых делах. Неужели они вас все еще интересуют?

— Не забывайте, мы должны до конца выполнять поставленные перед нами задачи, — назидательно отреагировал Зорге. — Вот почему нужно спокойно и подробно обсудить здесь все, что вы называете старой темой.

— Как всегда, я в вашем распоряжении, — вежливо заметил японец.

Зорге трижды нажал на кнопку звонка, укрепленного на стене рядом с дверью.

Мгновенно на пороге выросла матушка Кетель и, дружески улыбаясь, осведомилась о том, что желают господа.

Зорге заказал для себя сасими, сырое, нарезанное тонкими ломтиками филе морской рыбы. Одзаки изменил японской кухне и попросил принести хорошо прожаренный бифштекс по-немецки. Что касается выпивки, то Рихард выбрал, имея в виду и своего собеседника, бутылку доброго немецкого вина, изготовленного в долине реки Майн. Но Одзаки, помешкав, не удовлетворился этим даром Франконии и попросил добавить шотландского виски. При этом Зорге, испытующе взглянув на невзрачного собутыльника, недоверчиво хмыкнул.

Пока накрывали стол, собеседники обменялись ничего не значащими дежурными новостями. Потом Одзаки рассказал о новых лицах, появившихся в клубе «Утренней трапезы».

— Всеобщее беспокойство в японских правящих кругах, — продолжил Одзаки, — все возрастает. В них, можно сказать, царит атмосфера повышенной нервозности. Непрерывно растет требование не упустить счастливых шансов. Сейчас наверху созревает последнее решение.

— Значит, вы считаете, что скоро будет сделан ход козырной картой, начнется война и ничто не сможет ее остановить? — спросил Зорге.

— Да, — ответил Одзаки. — Тем самым главная составляющая нашей деятельности здесь потеряет всякий смысл. И что тогда будет с нами?

— Будем работать, как работали. Пока не кончится война и не наступит новое время. Время, когда не будет ни войн, ни оружия. Пока не наступит мир во всем мире.

Принесли великолепные блюда и замечательную выпивку. Они прервали разговор и приступили к еде с большим аппетитом.

— Дайте мне, пожалуйста, немного вашего вина, — попросил Одзаки.

— Но ведь вы пьете виски.

— Мы можем, если вы пожелаете, обменяться, — пояснил, улыбнувшись, Одзаки. — Прошу вас, не стесняйтесь.

Зорге удивленно посмотрел на Ходзуми: уж не хочет ли унизить его этот хитрый японец, проверить, удержится ли он от соблазна глотнуть «огненной воды». Но нет, советник принца Фузимаро Коноэ оставался вежлив и почтителен, ни тени лукавства не проглядывалось на его лице.

Рука Зорге уже потянулась за бутылкой виски. Но в последний миг он подумал про себя, что надо в присутствии Одзаки воздержаться от обычно непомерного употребления спиртного. Ведь Ходзуми в нынешнем его, Рихарда, окружении был единственным человеком, в присутствии которого голова должна быть ясной.

— Писатели, — сказал Одзаки, и это прозвучало как бы между прочим, — часто зарабатывают на историях, герои которых совсем другие люди.

— Нет, — усмехнулся Зорге, — большинство писак роются в своем собственном дерьме.

— Многие писатели, — продолжил японец и отхлебнул немного вина, — влюблены в жизнь. Они хотят, как и все другие люди, иметь от жизни как можно больше. Есть авторы, которые имеют обыкновение подробно расписывать свои интимные дела.

— К чему вы клоните? — с легкой иронией спросил Зорге. — Знаете, вы совсем не похожи на мужчину, которому нравится банальная болтовня.

— Я хочу сказать, — спокойно продолжил Одзаки, — что есть один писатель, который иногда ищет гораздо интенсивнее обычного смертного, в чем смысл, потому что он, этот литератор, так называемая творческая натура. Или же объясняет, в чем смысл жизни, через другого человека, героя своего произведения.

— Ах! — воскликнул Зорге, который сообразил вдруг, куда клонит Одзаки. — Значит, вы считаете, у Зиберта исключительный дар аналитика?

Одзаки удовлетворенно кивнул:

— Считаю, Зиберт действительно обладает таким великим даром. Я прочитал несколько его книг. У него не только развитое художественное чутье, он обладает и на удивление острым инстинктом. Я убежден, он напишет блестящую книгу о Японии.

— Вполне возможно, — заметил Зорге, пережевывая очередной кусочек сырой рыбы. — Даже больше — наверняка получится.

— Значит, вы в этом уверены?

Зорге призадумался и перестал жевать. Его руки медленно потянулись к бутылке с виски. Одзаки бесстрастно наблюдая за ним.

— Я частенько встречаюсь с Зибертом, — наконец вымолвил Зорге, осушив почти до дна стакан. — Это точно. И что это доказывает? Я считаю его исключительно полезным человеком.

— Думаю, что вам стоило бы быть с ним более осторожным.

— Ерунда, — резко возразил Зорге. — Он ничего не знает, он даже ничего не подозревает. Почему? Да потому, что он никогда не мог правильно оценивать обстановку и поступки людей. Хотя его способ мышления чем-то напоминает мой.

— Один из моих друзей, — сказал Одзаки, — недавно встретил господина Зиберта в городской библиотеке.

— Ну и что из этого? — спросил Зорге. В голосе его прозвучала насмешка.

— Господин Зиберт попросил принести ему шесть годовых подшивок «Франкфуртер цайтунг» и внимательно прочитал все статьи о Японии, которые там были опубликованы. Большинство из них написано вами, господин Зорге.

— Ну и что? Что это означает? Статьи были никудышные?

— Отнюдь нет. Однако не следует оставлять без внимания тот факт, что господин Зиберт проявляет большой интерес к вашим статьям.

— Это делает мне честь!

— А я, господин Зорге, спрашиваю себя: только ли вашими статьями ограничивается интерес к вам со стороны Зиберта? Знаете, я спрашиваю себя: если он так дружен с вами, как вы думаете, то почему бы ему не прийти просто к вам, чтобы получить у вас отрывки из всех материалов, которые ему понадобились? Ведь вы конечно же снабдили его всем, что он попросил бы, и более того, дали бы ему необходимые устные сведения. Но этого не случилось, он не обратился к вам. Или же я ошибаюсь?

Зорге непроизвольно положил ладонь своей руки на затылок. Снова пришли эти тупые, изматывающие боли, которые поползли к вискам. Долгим глотком он опустошил до последней капли стакан, и они исчезли.

— Все это глупости! — громко сказал Зорге.

— Я считаю, — упрямо продолжил свою линию Одзаки, — что каждый внимательный наблюдатель должен быть любопытным человеком. На Западе можно найти массу примеров, подтверждающих мой вывод. — Одзаки осторожно пригубил свой стакан. — Никто, если не возникнут форсмажорные обстоятельства, не пройдет мимо необычного, даже мало-мальски странноватого события. Обязательно обратит на это внимание.

— Хватит, однако! — вскричал Зорге. — Не хотите ли вы принять за чистую монету расхожие репортерские шуточки а-ля Киш? Нет, милейший, этот Зиберт никакой не шутник!

— Я нахожу то, до чего он может докопаться, тоже не очень смешным. — Одзаки осторожно провел по столу кончиками пальцев. — На самом деле существуют на свете кое-какие вещи, которые могут называть звездным часом репортера. И никто из пишущей братии не пройдет мимо них, если у него есть ум и преданность своей профессии.

— Гете и битву при Вальми вы считаете такой же прописной истиной?

— Успокойтесь и не тревожьте прошлое. Ваш любимый Киш стал известным, как это нередко бывает, благодаря случайности. Он был очевидцем железнодорожной катастрофы в Южной Англии и покушения на президента Франции. Вы серьезно думаете, милый господин Зорге, что такой человек, как Зиберт, промолчал бы, если бы ему удалось напасть на след сенсационной шпионской сферы?

— Сколько я вас знаю, вы еще никогда не наговорили столько глупостей, как сейчас, — зло проворчал выведенный из себя Зорге и схватил бутылку с виски. — Чего вы, собственно, добиваетесь? Это что — ваш ответный ход на то, что я несколько месяцев назад запретил поддерживать контакт с Агнес Смедли? Или вы хотите заставить меня серьезно поверить в то, что проявляете заботу обо мне?

— Мне кажется, — дружелюбно ответил Одзаки, — я впервые сталкиваюсь с тем, что и вы допустили ошибку.

— Ошибка в нашем положении может означать смерть.

— Вот почему я стараюсь пробудить в вас бдительность.

— В случае с Зибертом нет никакой нужды, господин Одзаки.

— Это ваша версия или данный эпизод подкреплен реальными фактами?

— Когда я попал в аварию, — ответил Зорге, — то передал Зиберту все записи, которые оказались при мне перед тем, как меня отправили в больницу. Он их сжег.

— А вы это точно знаете? — вырвалось у Одзаки. — Может, Зиберт поступил по-другому. Тогда понятен интерес, который предъявляет к вам этот господин.

— У меня очень развит инстинкт самосохранения, — угрюмо возразил Зорге. — Однако на Зиберта он не среагировал.

Помолчав немного, Рихард, чеканя слова, окончательно решил:

— Если поведение Зиберта вызывает у вас такое беспокойство, я еще раз как следует прощупаю его.

— Да, это успокоило бы меня.

— Учтите все же, — добавил Зорге, — я достаточно хорошо знаю Зиберта, как и он меня. И ему точно известно, что он ничего не сможет из меня вытянуть, если я не захочу.

— Я удивляюсь вашему самообладанию, — почтительно сказал Одзаки. В его словах Рихард не заметил ни грана иронии.

Зорге встал, позвонил обслуге и приказал очистить стол. Затем он заказал новую бутылку виски, а Одзаки попросил легкого мозельского вина.

— Наконец-то мы начали серьезную работу, — сказал Зорге, когда они снова остались одни.

— А что, разве мы ею не занимались? — спросил Одзаки.

Но Зорге пропустил вопрос мимо ушей.

— Давайте перейдем к главному.

— К штабным учениям в посольстве?

На этот вопрос Зорге тоже не ответил.

— Меня интересует, — деловито заметил он, — предстоящая поездка министра иностранных дел Мацуоки.

Одзаки улыбнулся. Но его улыбка не могла скрыть, что он удивлен осведомленностью Зорге. Вопрос о визите Мацуоки только что был решен премьер-министром принцем Коноэ. Но советник главы правительства взял себя в руки и уважительно произнес:

— Зорге, вы действительно отлично информированы.

Рихард не среагировал на эту похвалу. Ничто не показывало, что она ему приятна.

— Мацуока, — сказал он, — едет в Германию по приглашению Гитлера. Министр иностранных дел, по данным немецкого посольства, получил на этот визит от Коноэ полномочие дать нацистам неофициальные гарантии.

— Все верно, — подтвердил Одзаки.

— Визит в Россию, — продолжил резидент, — куда Мацуока направится из Германии, носит формальный характер и преследует цель ослабить впечатление от переговоров в Берлине, замаскировать их подлинные результаты. Утверждают, что сделать такой ход рекомендовало немецкое посольство в Советском Союзе...

— А вот это неверно, — перебил Одзаки.

— Почему? — невольно повысив голос, спросил Зорге.

— Мацуока, — ответил Одзаки, — имел поручение выяснить дальнейшие планы руководителей Германии и оценить политическую и военную обстановку на месте. Но ему категорически запрещались какие-либо конкретные соглашения.

— А в России?

— В России он имел право заключать политические соглашения.

Зорге громко хлопнул ладонью по столу.

— Поразительно! — воскликнул он. — Чертовски удивительно! Поздравляю! У правительства Коноэ появится великолепный советник. — Зорге поклонился в сторону Одзаки. — А японцы оказались не такими уж глупыми, как думали нацисты. Ваши земляки с недоверием отнеслись к диктаторскому режиму в Германии. У них хватило ума не ссориться с Россией. Они даже готовы продать своих безумных партнеров по оси Берлин—Токио.

— По крайней мере, пока, — осторожно откликнулся Одзаки. — Все это, впрочем, означает, что сейчас Япония не хочет сделать Россию своим врагом. Но не следует считать, что в Токио решили разорвать союз с Берлином. Напротив, японское правительство, как и прежде, готово извлечь прибыль из успехов немцев.

— Первые успехи Берлина скоро исчезнут, — сказал Зорге, — и интерес Японии к Германии неизбежно исчезнет. — Раздумывая, Рихард потер изборожденное морщинами лицо. — Надо ли сейчас как-то информировать Берлин, что его ожидает?

— Вы хотите предупредить немцев? — тихо спросил Одзаки. На его полном, обычно ничего не выражающем лице отразилось удивление.

— Да, информировать, — повторил Зорге.

— Но почему?

— Чтобы избежать опасных ошибок.

— Ах! — вскричал крайне удивленный Одзаки. Ему показалось, что какая-то гигантская молния ярко высветила до самых укромных уголков все, что задумал Зорге и что он, Одзаки, себе совершенно не представлял. — Теперь я вас понял!

— Вы так думаете?

— А вы хотите быть значительнее, чем есть.

— Говорите спокойнее, господин Одзаки. Я хочу быть значительнее, чем сейчас, значительнее, чем шпион?

— Да, — ответил Одзаки. — Вы хотите быть дипломатом, подпольным дипломатом. Вы хотите направить германское посольство туда, куда нужно вам.

— Вздор! — вырвалось у Зорге.

— Нет, отнюдь не вздор, — упрямо сказал Одзаки. — Именно к этому вы стремитесь. Только ради чего? Ради Германии? Ради России?

— Господин Одзаки, — резко сказал Зорге, — предоставьте эти вещи мне. Я руковожу нашей организацией. Вы не знаете все детали. Да вам это и не нужно. Или вы мне не доверяете?

Одзаки не ответил.

— Вы мне не доверяете? — снова спросил Зорге.

Одзаки продолжал молчать. Только сейчас он смог наконец представить, что произошло в действительности. Реальные факты неумолимо и безжалостно свидетельствовали: Зорге был фантазером, политическим паяцем, безумным идеалистом. Он хотел воздействовать на политику Берлина, используя свое влияние на германского посла в Токио. Он с упрямством сумасшедшего верил в то, что его информация о неверности Японии по отношению к союзной Германии, переданная им немецкому послу, сможет рассорить Берлин с Токио и в корне изменить политическую и военную обстановку в мире. Как будто протянутая рука остановит бешено мчащийся поезд...

— Я жду ответа! — потребовал еще раз Зорге. — Вы мне не доверяете?

— У меня нет доверия к немецкому послу, — уклончиво ответил Одзаки.

— Немецкий посол, — твердо сказал Зорге, — никогда не станет действовать против интересов своей страны.

Одзаки передернул широкими плечами:

— Все зависит от того, что понимать под интересами. Штабная игра в январе вызвала у меня нечто большее, чем обыкновенное удивление.

— Это было чисто военное мероприятие, игра в солдатики — и ничего более.

— Между тем опасность подобных игр заключается в том, что они вызывают много разговоров. Вы же прекрасно об этом знаете, не так ли? Все поверили, что Сингапур можно легко взять.

— Особенно с помощью болтовни. Дайте людям возможность насладиться маленькими стратегическими радостями.

— Однако эти стратеги никогда не проявляли такую близорукость. Ведь нападение на Сингапур означало бы войну против Англии. И автоматически втягивало бы в военные действия Америку. Следовательно, тот, кто играет с агрессией против Сингапура, тот играет с новой мировой войной.

Зорге резко взмахнул рукой:

— Посол этим не занимается.

— Но он же руководил штабной игрой.

— Довольно! — повысил голос Зорге. Он снова глотнул виски и сказал: — Вы все-таки не ответили на мой вопрос, господин Одзаки.

Японец подумал и сказал:

— Мой ответ однозначен: я вам не доверяю.

Зорге лихорадочно работая из последних сил. Он заставил себя умеренно пить спиртное и много трудился. Правда, когда он добивался того, чего хотел, то напивался до потери сознания.

После двадцать второго июня Рихард сильно изменился. Шутить он стал реже, но более колко. По всей видимости, резидент уже не ставил перед собой задачу шокировать окружение. Однако циничные взгляды, которые у него остались, свидетельствовали: это все тот же Зорге.

Друзьям, знакомым и сотрудникам он нравился своей деловитостью. Он перестал вести длинные и в общем-то пустые разговоры, но не уклонялся от бесед, ведя их с обезоруживающей откровенностью. Он занимался возникающими проблемами без нудных размышлений, не пытаясь от них уйти и не отделываясь никчемными отговорками.

Даже адмирал признал с удивлением и восхищением:

— Этот парень знает чрезвычайно много!

А посол перестал волноваться в ожидании очередной некрасивой выходки Зорге и стал дышать спокойнее. И совместная работа с другом, как и в былые времена, снова доставляла ему удовольствие, принося, как он думал, пользу им обоим. Казалось, они начали жить как прежде.

Зорге избегал высказывать Отту какие-либо обвинения и делать замечания, касающиеся не только их личных отношений, но и проблем высокой политики. Хотя это и стоило ему громадных усилий, он всегда держал себя в руках, помня: прежде всего интересы дела. Когда Рихарду становилось невыносимо, он уединялся, крепко пил и, ведя наедине беседы с бутылкой виски, нередко набирался до чертиков.

— Этот Зорге, — как-то задумчиво и не без удовольствия произнес посол, — кажется, наконец-то нашел себя.

Рихард действительно нашел себя, произведя, так сказать, свою внутреннюю инвентаризацию и освободясь от всего, что угнетало его долгие годы. Теперь у него не было ни родины, ни друзей, ни любви. У него осталась одна только Россия и ничего другого.

Это последнее решение глубоко запало ему в душу. Сидел ли он за рулем автомашины, держал ли в руках бутылку водки или лежал в постели, не смыкая глаз из-за мучительных болей, он всегда говорил себе: его решение должно сказаться и на войне. Он, и никто другой, обязан внести в эту бойню решающую лепту.

Эта мысль засела в голове Рихарда, полностью овладела им, стала направлять все его действия. Он работая до изнеможения. Лишь однажды нервы его сдали.

После длительных переговоров с представителями деловых кругов, которые затягивали принятие решения и вели пустую болтовню, Зорге прорычал:

— Если и найдется человек, который сбросит Гитлера, то им буду я.

Присутствовавшие восприняли это как ничего не значивший выпад оригинально мыслящего журналиста или как шутку подвыпившего корреспондента, желавшего повыпендриваться. Никому не пришла в голову мысль, что Зорге сказал это вполне серьезно. Для них он был и оставался любителем грубых шуток, циничным буяном и задирой, человеком с тяжелым характером, но отличным консультантом и экспертом по всем дальневосточным проблемам.

Гестаповец Майзингер сказал:

— Зорге — самый лучший и надежный национал-социалист во всей округе. Он — прирожденный старый боец, у которого революция в крови.

Все, кто хотел, услышали сказанное им. Здорово нализавшись, он попытался даже прикрепить свой почетный золотой партийный значок на грудь Зорге. Но тот отказался от такой чести и заявил:

— Мне надо срочно в туалет.

Сотрудников своей резидентуры Зорге подстегивая неумолимо. Впервые он перестал придавать серьезное значение дополнительным мерам безопасности. Места встреч он по-прежнему постоянно менял, но не избегая их, если в случае необходимости Вукелич или Клаузен встречались сразу с двумя-тремя агентами.

Макс попытался сделать ему серьезное замечание.

— Я уже ко многому привык, но то, что ты делаешь в последнее время, доктор, граничит с самоубийством. Не устал ли ты от жизни?

— Я отвечаю за то, что делаю, — резко возразил Зорге.

Клаузен пожал плечами и отошел, ворча про себя:

— Долго так продолжаться не может.

— Вообще-то долго ничего длиться и не будет, — ответил Зорге. — Сейчас бросаются последние игральные кости. Когда состоится игра, наша задача будет выполнена.

— Действительно, доктор? — спросил с надеждой Клаузен.

— Да, тогда ты сможешь делать что хочешь.

Зорге был твердо настроен делать больше, чем только докладывать об обстановке. Он хотел вмешиваться в политические акции, оказывать на них влияние, используя свои связи с двумя правительствами — германским и японским. Он хотел быть не только зрителем, но и действующим лицом трагедии, которая игралась на мировой сцене.

А обстановка возникла сложная: вскоре после заключения германо-советского пакта о ненападении началась война. Что будет происходить в Японии? Удастся ли преодолеть японское разочарование, вызванное в свое время немецко-русским пактом? Вступит ли островная держава в войну на стороне Германии? Ведь в этом случае находящаяся в тяжелом положении Россия, его Россия, окажется взятой в опасные клещи. Или же удастся направить экспансию Японии в другом направлении, а может быть, и добиться ее нейтралитета?

Это оказалось бы тяжелым ударом для нацистов и в то же время обеспечило бы прикрытие тыла Советов. А это могло бы решительно повлиять на исход войны не в пользу Гитлера. Если бы это ему, Зорге, удалось, Гитлера можно было бы считать конченым человеком. Тогда журналист из Токио окажется в состоянии подготовить диктатору в Берлине бесславный и позорный конец.

Зорге задействовал все свои связи и контакты, использовав последние финансовые резервы. Через доверенное лицо он затребовал деньги в советском посольстве и получил их после обмена многочисленными радиограммами, когда Москва дала в порядке исключения свое добро.

— Привлекайте к агентурной деятельности кого сможете, — сказал он Мияги, принесшему ему новые документы. — Платите больше. За особо ценную информацию выдавайте премию. Используйте резервных агентов. Попробуйте снова подключить законсервированных агентов, вроде того капрала.

— Это будет непросто, — ответил Мияги и закашлялся. — Добровольно...

— Принуждайте, если по-хорошему не получается. Это очень важно, Мияги. Мне нужны любые сведения.

— Постараюсь попробовать, — послушно обещал тот и вновь сильно закашлял. Лицо его стало серожелтым, а глаза лихорадочно блестели.

Зорге схватил Мияги за руку. Она была горячей и мокрой от пота. Рихард подумал: «Он смертельно болен, наш Мияги. Туберкулез сжирает его. Пока еще он держится, а если бы обратился к врачам, то давно был бы уже мертвецом». А потом сказал:

— Еще несколько недель, Мияги. Мы уже у цели. Но до этого надо выдержать. Сейчас мне нужно больше информации, чем за несколько прошедших лет. И вы должны ее добыть, Мияги. Несмотря ни на что.

— Сделаю все, что в моих силах, — еще раз пообещал Мияги.

Зорге отбросил гнетущие мысли, легонько похлопал помощника по плечу и бодро воскликнул:

— Выше голову, дружище! Самое трудное скоро останется позади. Тогда мы сделаем длительный перерыв, и вы уедете туда, где климат для вас более подходящий. Вы отдохнете и поправитесь. Проживете в этих райских краях столько, сколько потребуется для полного выздоровления.

Мияги улыбнулся. В его улыбке смешались далекая радость за будущее и болезненная безнадежность настоящего.

— Здесь, — проговорил он и передал Зорге кипу документов, которые достал из сумки, — сведения о ходе мобилизации японских вооруженных сил.

Зорге взял их и перелистал.

— Хорошо. Это очень важно. Стало быть, около миллиона человек. Для начальной стадии неплохо. А теперь мне нужно знать, куда пошлют этих солдат. Для вас, Мияги, на ближайшие дни это будет задачей номер один.

— Пока ясно, — сказал Мияги, пытаясь определить, что имел в виду резидент, — что лишь небольшая часть отмобилизованных войск будет отправлена в Маньчжурию.

— Это хорошо, даже очень хорошо, — отреагировал Зорге. — И показательно. Браво, Мияги! Вы многому научились, дружище! Но исходя только из предположений, я не могу сделать точный вывод. Мне нужны конкретные цифры и данные. Мне надо знать определенно, насколько увеличится численность войск в Маньчжурии.

Про себя же подумал: «Усиление войск в Маньчжурии означало бы подготовку нападения японцев на Россию».

— Теперь я понимаю, — кивнул Мияги.

— Но если отмобилизованные части не отправляются в Маньчжурию, где же они тогда? Это — следующий пункт, который вы должны прояснить, Мияги.

Тот еще раз кивнул:

— Понадобятся ли данные о запасах бензина в Японии?

Зорге посмотрел на него удивленно:

— Почему вы об этом спрашиваете? Само собой разумеется, что такие данные мне тоже нужны.

— Я подумал, — попытался объяснить свою мысль Мияги, — когда мы теперь концентрируемся на главном вопросе, это удвоит объем нашей работы...

— Приносите ваши данные о бензине. Это всегда интересно.

Зорге не посчитал необходимым даже намекнуть Мияги, что ему удалось достать довольно полные сведения по этому вопросу. А получил он их в немецком посольстве из двух источников. Тем не менее данные эти было бы неплохо перепроверить через агентов Мияги. Тогда он был бы в них абсолютно уверен. К тому же, как опытный разведчик, он никогда не упускал возможность проверить, и не один раз, надежность самих источников.

Он попрощался с Мияги, отпустив несколько шуток. На этот раз они дались ему нелегко, так как японец выглядел как труп из больничного морга. «Вот и он оказался меченым», — подумал с горечью Рихард и долго смотрел ему вслед.

Зорге сопоставлял данные последних недель. Двадцать второе июня — начало войны с Россией. Японские сухопутные войска должны были вступить в дело через восемь—десять недель. Военно-морской флот, кажется, был намерен воздержаться от операций против России. В то же время японский министр иностранных дел заверяет немецкого посла в том, что Япония не отказывается выступить на стороне Германии.

Первые оценки, обещания и планы переданы шифрограммами в Москву. И вот прошло несколько недель, в течение которых не произошло ничего существенного, если не считать вторжения японцев во французский Индокитай. Как и прежде, японское правительство заверяет правительство великогерманского рейха через немецкое посольство в Токио о своей готовности к совместным действиям, взаимной заинтересованности и симпатиях, как братьев по оружию, вежливо и с горячностью, не предпринимая, однако, ничего конкретного.

Так они и перебрасываются мячами: немецкий посол — японскому министру иностранных дел, военные атташе — своим генеральным штабам, армии — своим правительствам. Зорге чувствует себя участником игры, полагая, что сможет перехватить эти мячи и бросить их далее по своему усмотрению...

Зорге встретил Одзаки на горячих источниках Атамо. Они встретились как бы случайно во время купания. Нагие, как и все остальные, они посидели некоторое время рядом, наслаждаясь благотворным воздействием целебной воды на организм.

Затем улеглись на разостланные коврики и вытерлись досуха.

Одзаки подпер руками голову и со скучающим видом осмотрелся. На лужайке было полно людей обоего пола. Выбранное ими место находилось несколько в стороне от других. Маленькие глазки Ходзуми зорко ощупали округу. Все было спокойно. Если они будут говорить негромко, их никто не услышит.

— Ну и что? — спросил Зорге с нетерпением.

— Кажется, вы правы, — ответил Одзаки. — Японское правительство не очень-то верит в начальные успехи немцев.

— Вот видите! Понемногу японцы становятся для меня все более симпатичными. Выходит, у вас выступают не только твердолобые.

— К сожалению, — сказал Ходзуми с едва заметной иронией, — должен вас немного разочаровать, господин Зорге. Дело не только в политических взглядах, но и в недостатке материалов.

— Нехватка горючего?

— И это наряду с другим, — ответил Одзаки. — Правительство намерено спокойно разобраться в обстановке. А поскольку «Песня о нибелунгах»[28] у нас почти совсем неизвестна, вряд ли можно полагать, что Япония будет проливать кровь за интересы Германии. — Чуть помолчав, он добавил: — Если и прольет, то не за Германию.

— Стало быть, вы уверены, господин Одзаки, что в настоящее время Япония не нападет на Россию?

— В настоящее время нет. Я в этом абсолютно уверен.

— А когда же, по вашему мнению? Еще в этом году?

— Нет, в этом году навряд ли.

Зорге закрыл глаза. Это была очень важная информация. Следовательно, у России тыл в ближайшее время не подвергнется нападению.

— Можно ли вообще рассчитывать на нейтралитет Японии по отношению к России?

Одзаки потянулся на коврике и еще раз внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного он не заметил, и его ответ прозвучал спокойно:

— В результате нападения на Советский Союз Гитлер автоматически ввязался в ужасную по масштабам войну, которая может привести к гибели великогерманского рейха...

— Пожалуйста, не философствуйте, господин Одзаки, — перебил Зорге. — Мне нужны факты.

— Я как раз к этому и перехожу, — ответил японец без всякой обиды. — Россия, несомненно, самый крупный противник Японии на Дальнем Востоке, но не единственный. И эта Россия втянута в войну без компромиссов. Германия в случае победы уничтожит Советский Союз, никакой другой возможности не существует. Так к чему Японии принимать участие в работе, которую должен выполнить кто-то другой? У нее есть и свои дела, которые требуют решения и которые никто другой за нее вершить не будет.

— Таким образом, нейтралитет по отношению к России и удар в южном направлении?

— По всему так оно и есть, — осторожно сказал Одзаки.

— А переговоры Японии с Америкой?

Одзаки пожал плечами и ответил:

— Что это за переговоры?! За ними могут скрываться некие маклерские сделки, в том числе и нечистые. Но это может быть и отвлекающий маневр.

— Думаете ли вы всерьез, господин Одзаки, что Япония решится когда-нибудь напасть на Америку? Это было бы безумием!

— Разве Гитлер не напал на Россию? В мире много безумия.

Зорге немного приподнялся и подвел черту:

— Хорошо. Дополните вашу теорию несколькими конкретными фактами, и я передам это дальше. Если сказанное вами соответствует действительности, это значит, что самое ответственное решение в войне уже принято. И карты, как говорится, раскрыты. Стрелки уже не могут быть переведены, а скорый поезд мировой истории на всей скорости летит по рельсам.

— Подождите еще дня два-три, скажем, до пятнадцатого октября, и у вас будет полная уверенность.

— Тогда, Одзаки, — торжественно произнес Зорге, — можно считать, что мы выполнили главную задачу в своей жизни.

Тюремную камеру Зорге, лежа, обессиленный, на нарах, вначале воспринял как гроб. Организм его требовал алкоголя. Иногда он прикладывал два пальца к дрожавшим губам, будто бы курил.

Затем Рихард стал понемногу приходить в себя. Сильные боли в затылке отступили, кровь потекла спокойнее, руки перестали дрожать. Закрывая глаза, он чувствовал вокруг себя покой.

В первые дни после ареста Зорге отказывался отвечать на вопросы. Лишь однажды в самом начале заявил:

— Не сделайте ошибку, она может дорого обойтись Японии.

Он ожидал и был готов к тому, что японцы постараются вырвать у него показания силой, поэтому воспринимая пытки совершенно спокойно. Его били, душили, пинали, прижигали огнем, ошпаривали кипятком, морозили и не давали спать. Но он решил все выдержать. Резидент не собирался выпрыгивать из окна, как английский корреспондент Кокс, и кончать жизнь самоубийством. Его могли только убить.

Но такие попытки не предпринимались, и Зорге вычислил три причины этого. Он состоял в дружеских отношениях с немецким послом и был одним из видных членов немецкой колонии, поэтому японцам мог быть предъявлен решительный протест. Далее, поскольку, по всей видимости, ими установлено, что в деле замешан Советский Союз, надо было считаться и с этой великой державой. Третье предположение было самым тяжелым: а что, если удалось арестовать других членов его группы? Тогда он им, японцам, пока был не очень-то и нужен.

Эта мысль не давала ему покоя с первых дней. Где оказалось слабое звено, за которое была вытащена вся цепь? В чем заключались ошибки, недосмотры, провалы? Предательство исключалось, в этом он был абсолютно уверен.

Следователь появился в первые же дни в камере Зорге. Он был вежлив, но забыл представиться. Поскольку японец носил толстые роговые очки и часто длительное время молча разглядывая арестованного, Рихард дал ему кличку Сова.

Сова попытался начать разговор по-японски, но Зорге сделал вид, что слышит этот язык впервые. Тогда тот перешел на английский, но Рихард не среагировал и на него. Когда следователь заговорил на ломаном французском, он усмехнулся и произнес:

— Я — немец.

После этого следователь говорил только по-немецки. Это был гортанный, чиновничий язык со скудным словарным запасом.

— Я требую, чтобы вы признались, что занимались шпионажем в пользу Советской России.

— Мне не в чем признаваться, — ответил Зорге.

— Каждое признание облегчит ваше положение и даст мне возможность помочь вам.

— Вы — не первый следователь, который утверждает, что является духовником.

— Ваши товарищи — поумнее, — заявил Сова.

— Я очень рад за так называемых товарищей.

Следователь долго, действительно по-совиному смотрел на Зорге, затем произнес:

— Макс Клаузен, например, с большой готовностью сотрудничает с нами. И без всяких предварительных условий.

— Поздравляю вас с таким сотрудником.

— Макс Клаузен во всем признался, так что я знаю все.

— Тогда я вам совсем не нужен, господин следователь, — сказал Зорге, прищурив глаза. Он был готов ко всему.

— Макс Клаузен реконструировал ход радиообмена. Он обвиняет вас, доктор Зорге, назвав чертом.

На лице Зорге появилась презрительная гримаса.

— Почему вы не защищаетесь?

— Не принимайте меня за идиота, господин следователь. Ведь я — как бы дипломат с секретной миссией. И мне знакомы старые приемы, когда делаются попытки восстановить одного заключенного против другого и побудить его давать показания будто бы на основании слов признавшего свою вину. На такие топорные штучки я не клюну. Если вы хотите хоть немного продвинуться вперед, положите свои карты открыто на стол. Итак, кого же вы арестовали, кроме меня?

— Всех!

— Назовите имена.

Следователь несколько минут смотрел на Зорге, потом медленно, подчеркивая каждое слово, как бы выкладывая одну козырную карту за другой, стал перечислять:

— Мияги, Макс Клаузен, Бранко Вукелич, Одзаки и три-четыре десятка других.

Зорге понял, что вся агентурная сеть в Токио была ликвидирована. Не осталось ни одного человека. Катастрофа была полной.

— Ну так будете теперь говорить? — спросил следователь.

— А к чему? Не вижу причины.

— Разве вы не понимаете, что дальнейшее отпирательство бесполезно?

Зорге не ответил. Своим молчанием он показал, что считает разговор оконченным. Ему нужно было время, чтобы поразмыслить.

Следователь ушел, но через некоторое время возвратился, принеся с собой документы, и стал зачитывать выдержки из протоколов допроса, давая понять, что полностью информирован о секретном коде группы. Сова говорил сначала по-хорошему, заклиная Рихарда защищаться, а потом стал угрожать.

Но Зорге молчал. Проходили недели, месяцы.

Ему было ясно, что показания дали все. Макс Клаузен даже перестарался со своими добровольными признаниями. Мияги ничего не отрицал. Бранко Вукелич попытался свалить все на Зорге и тем самым выгородить себя. Даже Одзаки не стал отказываться от содеянного.

«Но что, — Зорге снова и снова задавал себе вопрос, — послужило причиной арестов? У кого не хватило выдержки? Что за ловушку мне подстроили? Кто это сделал? Кто в нее попался?»

Через три месяца, в течение которых следователь ежедневно навещая Зорге, пытаясь разнообразить и менять методы ведения допросов, Зорге своей тактикой оттягивания вынудил Сову сообщить подробности, предшествовавшие арестам.

— Слабым пунктом в вашей цепи оказался Мияги, — сообщил следователь.

— Смертельно больной Мияги? Стало быть, ваши люди выбили признание из ходячего трупа, применив пытки?

Следователь, как бы отметая сказанное Рихардом, поднял протестующе руку:

— Мы вышли на него совершенно случайно. Знаете ли вы некоего Ито Рицу?

— Этого человека я не знаю, — ответил Зорге, — но слышал о нем. Если я не ошибаюсь, он относится к числу руководителей японской коммунистической партии.

— Нет, вы не ошибаетесь, — с нескрываемой злобой произнес следователь. — Вы хорошо знакомы с этими кругами.

— Это ложь, — решительно возразил Рихард. — В своей работе я избегал любых контактов с представителями местной организации коммунистической партии. Я не использовал рекламу и не хотел сотрудничать с людьми, занимающими определенное положение в обществе. Это было моим непременным требованием, исходившим из Москвы, которое я выполнял неукоснительно, как и другие распоряжения.

Следователь просиял. Его водянистые глаза отсвечивали искорками за толстыми стеклами очков. Ведь Зорге сделал свое первое признание.

— Не радуйтесь слишком рано, — спокойно произнес Зорге. — То, что я вам сейчас сказал, не занесено в протокол, и я могу в любое время отказаться от сказанного. Но я могу этого не делать. Все зависит от того, насколько вы будете со мною откровенны. Так что было с этим Ито Рицу?

Следователь, почувствовав себя у цели, рискнул рассказать о подробностях, по крайней мере, по данному вопросу.

— Рицу вызывал у нас подозрение, как и все коммунисты. И он был подвергнут строгому допросу.

— Кэмпэйтай, стало быть, забила его до полусмерти.

— Он должен был назвать имена. И уже через два дня он сообщил одно имя — имя Томо.

«Томо»? — лихорадочно пытался вспомнить Зорге. Его отличная память подсказала: «Тетушка Томо», а затем всплыл во всех подробностях разговор с Мияги, состоявшийся два года тому назад. Его помощник хотел привлечь нового агента — тетушку Томо, которую хорошо знал по Сан-Франциско, добропорядочную тетушку Томо. Уже тогда сработал недремлющий инстинкт Зорге: он потребовал от Мияги не включать ее в агентурную сеть.

Вот каким был случай, который никто не мог предвидеть, камень, о который споткнулись все и оказались у подножия виселицы. Конец токийской агентурной сети обозначился еще до ее создания. Мияги жил в Сан-Франциско в начале тридцатых годов. Там он встречался с коммунистами, в числе которых был некий Рицу, вместе с которым они вовлекли в компартию Томо. Через десять лет Рицу встретил Томо в Токио, но она уже отошла от коммунистов. О Мияги Рицу ничего давно не слышал и забыл про него. Когда у Рицу под пытками потребовали назвать имена, он, чтобы прекратить истязания, решил назвать Томо, которая не имела никакого значения для коммунистов. Таким образом началась ликвидация успешно действовавшей шпионской сети Рамзая—Зорге.

— И эта тетушка Томо назвала вам имя Мияги, когда ее прижали?

— Абсолютно точно, — ответил следователь, добавив с некоторым сожалением: — Наши люди вначале даже не поняли, какой улов попал им в руки,

— Мияги молчал?

— Вначале он молчал, — подтвердил следователь, — но его организм не выдержал. Ведь он — смертельно больной человек, не так ли? Туберкулез, если я не ошибаюсь. И Мияги допустил ошибку.

— Какую же?

Следователь замялся, помолчал некоторое время, но все же сказал:

— Мияги решил избавиться от дальнейших допросов, видимо побоявшись, что не выдержит их, и выпрыгнул из окна.

— Как Кокс — из окна третьего этажа!

— Да, — кивнул следователь. — Но это было другое окно, под которым росло дерево с пушистой кроной. Поэтому он получил лишь легкие травмы. Его поступок заставил задуматься наших чиновников: что же скрывает этот Мияги, если предпочел смерть даче показаний. И они взяли его в оборот. После тридцатидвухчасового непрерывного допроса Мияги стал называть имена.

Зорге встал. Лицо его было белым, как стена камеры, к которой он прислонился. Закрыв глаза, он долго молчал. Затем, хорошо все обдумав, произнес:

— Это может дорого обойтись вашей стране, господин следователь.

— Как я должен это понять?

— Придает ли ваша страна большое значение тому, чтобы сделать вызов Советскому Союзу?

— Я не понимаю, что вы хотите этим сказать.

— Подумайте хорошенько, — ответил Зорге.

В тот день он не сказал ничего более. Следователь ушел, качая головой. Слова, сказанные Зорге, не давали ему покоя. Он снова и снова задавая себе вопрос: «Какую цель преследует Зорге?»

Друзья Рихарда в это время пытались воздействовать на высокие инстанции, которым следователь доложил о своем заключенном. Никто в Токио из числа тех, кто близко знал Зорге, не хотел верить, что доктор мог иметь что-нибудь общее со шпионажем. В немецком клубе коммерсант из Штеттина при всеобщем одобрении утверждая:

— Это исключено, ни один шпион не мог бы пить столько, как Зорге, ничем себя при этом не выдав.

Эльга тоже верила в Рихарда и посылала ему в тюрьму одеяла, фрукты и книги, на одной из которых написала: «Дорогому другу в знак верности — Эльга». Немецкий посол, собрав всех сотрудников, горько посетовал на шпиономанию японцев, жертвой которой стал его друг Зорге.

Самым рьяным защитником «безвинной жертвы» был не кто другой, как гестаповец Майзингер. Тем, кто «распуская язык», он угрожая концентрационным лагерем. Враг коммунистов, любитель покера, Майзингер сделал заявление, в котором убедительно доказывал, что Зорге никак не мог быть шпионом.

Посол, заслуживающий уважения офицер, и Майзингер, бывший без зазрения совести кровавой собакой, вдруг оказались в одной лодке. Некоторые военные атташе, встретившиеся с Оттом, ставили вопрос: не требует ли создавшееся положение его ухода в отставку? Но посол, веривший в Зорге, считая себя невиновным. Японское правительство сообщило ему по неофициальным каналам, что будет сожалеть, если он сложит с себя свои полномочия.

Меж тем Зорге решил разыграть новую шахматную партию. Придя после упорного пятимесячного молчания к выводу, что больше отпираться не имеет смысла, поскольку его товарищи подробно рассказали обо всем, что им было известно, он сообщил следователю о своей готовности сделать заявление.

— Но при одном условии, господин следователь.

— Выдвигайте его.

— Все материалы, которые я вам передам, должны рассматриваться как секретные документы государственного значения.

— Как это следует понимать?

— Они в течение определенного времени не должны передаваться в нижестоящие службы. И вы должны обещать мне, что доложите о них только непосредственным начальникам или членам кабинета министров.

Сова растерялся, но затем нашелся:

— Позвольте! Мы собираем здесь не документы государственной важности, а лишь материалы для судебного процесса.

— Не горячитесь, господин следователь, не горячитесь. Я сказал: «В течение определенного периода времени». Тем самым я хотел подчеркнуть, что вы сможете воспользоваться этими материалами по своему усмотрению, но несколько позже, когда будете иметь полное представление по данному вопросу. Уверен, что вы сможете оказать своей стране большую услугу, если будете действовать правильно.

— Не хотите ли вы сказать, что процесс по вашему делу может нанести Японии определенный урон?

— Вы правильно поняли, господин следователь.

Следователь откинулся на спинку стула и задумался. Прошло довольно много времени. Зорге терпеливо ожидая, будучи совершенно уверен, что Сова клюнет. Не напрасно же он прощупывая этого чиновника в течение долгих пяти месяцев.

— Хочу сделать вам следующее предложение, господин следователь. Перечислите мне все вопросы, которые вас особенно интересуют. На их основании я напишу подробное признание с дополнительными объяснениями методов шпионской работы, которые мною при этом применялись. На все это мне потребуется около трех недель. Повторяю, когда я закончу свое изложение, с ним следует познакомить только ваших непосредственных начальников и членов кабинета министров. Если все вы посчитаете после этого, что процесс должен все-таки состояться, то это уж на ваше усмотрение.

— Согласен, — ответил Сова.

И Зорге начал писать, получив стопку бумаги и пишущую машинку. Он полностью сконцентрировался на этой работе: ведь речь шла не только о его признании. Он предпринимая последнюю попытку переиграть Японию и спасти свою голову.

За месяцы нахождения в заключении Зорге стал новым, совершенно другим человеком, хотя в корне и не изменился. Кровь его освободилась от алкоголя, голова перестала болеть и снова четко работала. Каждый день он усиленно занимался физическими упражнениями, тренируя свое тело.

Зорге завершил то, чем до сих пор занимался, достигнув вершины своих успехов. А то, что он после этого был арестован, никакого значения уже не имело. Все осталось в далеком прошлом — отечество, которое вышвырнуло его вон, и друзья, чьим доверием ему пришлось злоупотребить. У него оставалось лишь одно — его новая родина, Советский Союз.

При слабом солнечном освещении, проникавшем сквозь окно камеры, он вытянул руки. Они уже не дрожали. И он поклялся сам себе: «Больше в своей жизни алкоголь я употреблять не буду». Он был твердо убежден, что сможет сдержать свое слово. Потребность выкурить сигарету, однако, не проходила.

Когда Зорге завершил свои объемистые заметки, он передал их следователю. Тот сразу же принялся просматривать рукопись. Рихард снисходительно смотрел на него. Возбуждение следователя превзошло даже его ожидания. Дыхание Совы участилось, время от времени он поднимал глаза, смотря на Зорге с недоверием, но тот лишь улыбался.

Рихард произнес не без гордости:

— Да, так именно и было, когда я передавал радиограммы, в движение приходили миллионы.

— И все это соответствует действительности? — спросил в заключение следователь. Материал, который он просмотрел, был потрясающим.

— Абсолютно точно, — ответил Зорге с удовлетворением.

— Вы знали Мануильского? Вы бывали в Кремле! Вы — офицер Красной Армии?

Зорге прислонился к стене, сложив руки на груди. Он наслаждался своим триумфом.

— Великий Мануильский привлек меня к этой деятельности. Он был моим другом и рассказывал те же анекдоты и шутки, которые рассказывал Ленину. Я хорошо знаю Кремль. Многие мои сообщения докладывались Сталину. Некоторые указания я получал от него непосредственно. Мое воинское звание — полковник Красной Армии.

На лбу следователя выступил пот. Он был потрясен и в то же время чувствовал глубокое удовлетворение. Ему удалось разоблачить такого крупного советского разведчика. Материал, который оказался в руках у следователя, просто фантастический. Сформулировать с ходу свою позицию Сова был не в состоянии.

Не теряя времени, Зорге постарался направить ход мыслей следователя в нужном направлении. Вообще-то он сознательно преувеличил свое значение и роль, которую играя в действительности. И ему поверили. Судя по его высказываниям, он был одним из самых крупных шпионов Советов. А он и хотел, чтобы его приняли за очень важную персону. Только при этом условии ему мог удасться последний большой прыжок.

— Моя работа в этой стране, — сказал он, — была направлена на достижение нейтралитета между Россией и Японией.

— Да нет, это была работа на Россию против Японии, — тихо произнес следователь.

— Если Япония настроена против России, — возразил Зорге, — тогда я действительно работая против Японии.

До следователя постепенно стало доходить, куда клонил Зорге.

— До сих пор мне удавалось избегать вмешательства немецких властей в ваше дело, Зорге. Запросов же поступало немало с требованием вашей выдачи. Но мы их отклоняли, не рассматривая.

— Следовательно, вы инстинктивно поступили правильно.

— Однако советское посольство по вашему поводу к нам не обращалось, — робко заметил Сова.

— Подумайте сами, — парировал Зорге. — Могло ли советское посольство решиться на это, не зная, в каком состоянии находится ваше расследование? Или вы серьезно полагаете, что кто-нибудь оттуда предпримет попытку преждевременно дать вам понять ту роль, которую я играл. Ни одно государство мира не станет раскрывать свои разведывательные тайны.

— Тут вы, пожалуй, правы, господин Зорге, — сверхвежливо согласился следователь.

— Ход теперь за вами. Выложите свои карты советскому посольству. Это не нанесет Японии никакого ущерба.

Последующие недели Зорге прожил с чувством выполнившего свою работу человека, который к тому же полностью уверен, что труд его принес людям большую пользу. Рихард знал, что теперь между японцами и русскими начнутся переговоры, сложные, очень осторожные и осмотрительные. Но они должны закончиться, в этом он был совершенно уверен, его освобождением.

Пришло время подвести итог. Он пожертвовал Советскому Союзу свою жизнь и все, что для него когда-либо имело значение: свою родину, семью, друзей и их доверие. Ему удалось добиться большего, чем любому смертному: обеспечить своему новому отечеству в решающий момент безопасный тыл, в результате чего, пожалуй, была предвосхищена победа не только в германо-советской войне, но и во Второй мировой.

Таков был итог его напряженной и беспокойной жизни.

Недели пролетали словно облака, гонимые ветром. Немцы в России потерпели поражение, как он и предвидел. Под Сталинградом два народа истекали кровью.

Как раз в эти дни у него в камере появился следователь и с улыбкой предупредил:

— Ждите сегодня посетителя.

— Опять одна из очных ставок по заранее разработанному сценарию, с тщательно продуманными вопросами и заранее известными ответами? Вы же знаете, что я этого не люблю.

Следователь с таинственным видом покачал головой и ответил:

— Ничего подобного. Разговор у вас пойдет с глазу на глаз. В вашем распоряжении будет около часа времени. Тогда все и будет решено.

— А кто будет моим собеседником? — спросил Зорге с нескрываемым любопытством.

— Этого я не знаю, — с любезной улыбкой ответил Сова. Заметив, что Зорге насторожился, он тут же добавил: — Этого я действительно не знаю. Мне известно только, что это — представитель Советского Союза, который хотел задать вам несколько вопросов. Такое желание закономерно. Этот человек, которого я не знаю и которому будет обеспечена полная свобода передвижения и безопасность, будет мне сегодня вечером представлен местным корреспондентом «Правды». С ним я приду сюда и оставлю вас одних. После этого решим, что делать дальше.

Зорге внешне невозмутимо ожидал своего посетителя. Но в душе у него был праздник. Он принялся наводить порядок в камере, потом побрился и сменил рубашку.

И вот, когда краски на небе поблекли, а на горизонте сгустились багрово-красные тона в преддверии заката солнца, к нему ввели посетителя.

Зорге узнал его не сразу. К тому же он ожидал появление этого человека менее всего. Кого-то другого, но не его.

— Не проглотили ли вы язык, доктор? — спросил Алекс с грубоватой сердечностью.

— Не могу поверить своим глазам, — ответил Зорге, не зная, радоваться ему или нет, так как Алекс никогда не приносил ему добрых вестей.

Советский посланец пожал руку Зорге и, широко расставив ноги, внимательно оглядел камеру. Затем придвинул табуретку и сел, сделав знак Зорге располагаться на нарах, будто бы он, Алекс, был здесь хозяином.

Несколько мгновений оба молчали, разглядывая друг друга. Алекса, как обычно, можно было принять за оптового скупщика скота среднего достатка: безликий, неинтеллигентный тип. На самом деле этот человек, владевший полудюжиной иностранных языков, был одним из наиболее талантливых руководителей советской военной разведки, профессионалом мирового класса.

— Видя вас здесь, Алекс, могу предположить, что вы за это время стали генералом.

— Ну и что из того, — ответил тот. — Я ведь никогда не надевая форму, да и не надену. Мне наплевать на звания, Зорге, это-то вы должны бы знать. Для нас прежде всего — работа. Все остальное — чепуха. Тому, кто хотел бы получить орден или написать мемуары, у нас делать нечего.

— И вы приехали сюда, чтобы сказать мне об этом, Алекс?

— И для этого тоже. Но в первую очередь передо мною стоит задача создать в Токио новую агентурную сеть, поскольку вы провалились с треском.

Зорге вспылил и воскликнул:

— Что вы говорите! Не надо разводить здесь турусы на колесах. Ведь прикрытие «лавочки», если быть точным, произошло из-за того, что вы прикомандировали мне смертельно больного человека. И я дважды предлагая отозвать Мияги и прислать вместо него кого-нибудь другого. Так что ошибка ложится на вас, а не на меня.

— Хорошо, хорошо, Зорге, — успокоил Алекс. — Конечно, вы правы! Никто не упрекает вас за это. Ваша работа была отличной, просто превосходной. Бесспорно — лучшее достижение всей вашей организации.

— Вот видите!

— Но теперь здесь остались только развалины. И нам нужно собрать все остатки, которые могут пригодиться для нашей работы. Поэтому-то я здесь, Зорге. — И поспешно добавил: — В том числе и поэтому. И решать это необходимо, повторяю, в первую очередь.

Зорге кивнул. Поскольку время терять было нельзя, они сразу же стали уточнять имена и названия населенных пунктов, адреса и цифры. Все шло, конечно, без всяких записей, так как оба обладали превосходной памятью.

— А как обстоит дело с вашим так называемым признанием, Зорге?

— Оно ни в коей мере не выходит за пределы тех показаний, которые сделали бывшие мои соратники, приданные мне в основном вами, Алекс.

Алекс воспринял этот упрек спокойно, обладая завидной способностью отключать в случае необходимости и совесть и чувства.

Небо за окном камеры стало кроваво-красным. Лица двух собеседников матово отсвечивали, словно вылитые из бронзы.

— Теперь ваш вопрос, Зорге, — сказал Алекс.

— Уже пора, Алекс.

— Не собираетесь ли вы нас шантажировать?

— Но это же абсурд!

— Как же тогда я должен расценить ваши последние инициативы?

— Я за эти годы...

— Никто лучше меня не может правильно и весьма положительно оценить то, что сделано вами за эти годы, Зорге. Но речь сейчас идет не об этом.

Рихард смотрел на своего посетителя с возрастающим удивлением. Ему не хотелось верить в то, что он слышал. И он заставил себя пока не делать выводов из услышанного. Однако его начало охватывать гнетущее беспокойство. Вечернее небо за окном камеры стало совсем красным. Казалось, что это — кровь, кипящая и в то же время холодная, и что она приближалась и готова была залить их. Зорге на несколько секунд крепко сжал веки. Но клубящаяся красная масса не исчезла.

— Зорге, — сказал Алекс, стараясь придать грубоватому тону дружеский оттенок, — когда вы в свое время были у меня в Москве, я ознакомил вас с нашими требованиями. С тех пор вы из ученика стали большим мастером. Вы, как и я, знали точно суть последнего и обязательного условия, и мы оба приняли его.

— Все или ничего... Я помню.

— И вы понимали, что вступили не в организацию социального обеспечения.

— И это мне было известно. Но о легкомысленном отношении к людям я ничего не зная.

— Отбросьте эти детские мысли! У нас, в Москве, вы считаетесь разведчиком номер один. Таким вы всегда и останетесь — если нам не измените.

Рихард приказал своему мозгу работать с холодной логикой. Ему надо было убедить Алекса, другого пути уже не оставалось.

— Будьте реалистом, Алекс. Чего я хочу, так это нового назначения. И у вас есть возможность это сделать.

— Вы знаете наши правила, Зорге. — Алекс оставался твердым, как гранит. — У нас человек освобождается от должности только в том случае, если он оказался неспособным, если он может быть лучше использован в другом месте, если силы его иссякают или ему угрожает опасность. Но ни одно из этих положений вас не касается. В вашем случае отсутствует важнейшая предпосылка — не быть раскрытым.

— Виноват ли я в том, что провалился?

— Конечно же нет, — неохотно ответил Алекс.

— Не было ли это, реально оценивая факты, вашей виной?

— Даже если это моя или ваша вина, то что от этого меняется? Вас раскрыли! Были обнаружены документы, и установлен факт шпионажа, который доказан.

— Тем не менее Япония готова меня обменять. Разве у вас нет никого или ничего, что можно было бы предложить японцам в обмен? Какой-нибудь шпион, документы, информация? Япония сразу же за это ухватится. Для них ценный документ дороже некоего заключенного. Разве я не представляю для вас определенной ценности?

— Вы дороже целой армии, Зорге.

— Тогда достаточно будет клочка бумаги.

— Почему же вы забываете самое важное? Почему вы забываете, что ни одна страна в мире не заявит публично, что занималась шпионажем?

— Стало быть, вы меня бросаете, Алекс? — Зорге повторил еще раз еле слышно, сдавленным голосом: — Вы оставляете меня на погибель.

Алекс промолчал. Он смотрел в окно, за которым в свои права стала вступать ночь. Кроваво-красная заря сменилась темнотой. Лицо Зорге представлялось серой бесформенной массой.

После продолжительной, гнетущей паузы Алекс произнес:

— Я очень рад вашей выдержке, Зорге. Вы не ноете, не падаете передо мной на колени, не угрожаете, не проклинаете. Вы держитесь как солдат. Красная Армия гордится вами!

Зорге не сказал ни слова.

— Я должен передать вам приветы из Кремля. У меня была продолжительная беседа с самим перед вылетом в Токио. По его просьбе я много рассказывая о вас. Он знает о ваших делах. И в заключение он сказал: «Теперь я верю в нашу победу».

Зорге по-прежнему молчал.

— Свои приветы передают также все товарищи из управления. Мы следили за вашей работой с восхищением. Никто не достиг вашего уровня. Мы были подавлены тем, что ваше своевременное сообщение о готовящемся нападении немцев наши политики расценили как недостоверное. А это принесло большое несчастье нашему отечеству. Но вот пришла ваша радиограмма, что Япония не нападет на Россию. Ей сразу же поверили, и она, по сути дела, предрешила исход войны. Это вы, Зорге, внесли решающий вклад в спасение нашего Отечества.

Зорге опять не сказал ни слова.

В камере стало совсем темно. Собеседники еле различали друг друга. Издалека донесся крик, но никто из них не смог бы сказать, кричал ли это человек или птица.

— Если бы это зависело от меня, Зорге, мы бы вас обменяли. Однако все решают политики. В данной обстановке мы не можем скомпрометировать себя и сделать официальное признание в том, что занимаемся шпионажем, особенно в Японии.

— Хорошо, но мне-то придется тогда подыхать.

— Необходимо выждать. И это пока все. Война перевалила уже за свой апогей и пошла на убыль. Конец ее наступит что-нибудь через год. Тогда пробьет час вашего освобождения. Даже если и будет принято решение о вашем осуждении, казнить вас не станут. Из-за России. К тому же в Японии еще никогда не выносился смертный приговор европейцу. Имейте это тоже в виду.

— Ваше время вышло, и миссия закончена, — проговорил Зорге.

— Придет пора, — сказал Алекс, — когда мы сможем открыто назвать своих героев. Тогда пробьет и ваш звездный час, Зорге, так как вы принадлежите к числу великих людей нашего отечества. Прощайте!

Когда он ушел, Зорге сломался. Шатаясь, он поднялся с нар и, сделав несколько шагов, упал в дальнем левом углу своей камеры. На глазах его были слезы.

Эти слезы попали на костюм, лежавший в его вещах, который он собирался надеть в час освобождения. Теперь он зная, что в этом костюме отправится на смерть. Он попытался сделать все возможное, но все оказалось напрасным. Жизнь свою он проиграл.

В сентябре сорок третьего года Зорге был приговорен к смертной казни. Пятнадцатого марта сорок четвертого приговор был утвержден. Седьмого ноября того же года, в день двадцать седьмой годовщины Октябрьской революции, его повесили. К петле, болтавшейся над люком, Рихард подошел спокойно и гордо. На лице его в этот момент появилась ироническая усмешка, голос прозвучал отчетливо и громко, хотя и со скрытой болью:

— За коммунистическую партию, Советский Союз и Красную Армию!

Труп его куда-то оттащили. Никто о нем не плакал. Не было даже отечества, упомянувшего бы его с гордостью и назвавшего своим сыном.

Он умер, потому что у него не было родины.

О. Гордиевский, К. Эндрю.

КГБ - РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ ОТ ЛЕНИНА ДО ГОРБАЧЕВА

Кирст Х.Х.

К43 Зорге, которого мы не знали. Жизнь и гибель великого разведчика в Японии. — Пер. с нем.

В.Г. Чернявского, Ю.Д. Чупрова. — «Секретная папка». — М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. — 381 с.

ISBN 5-227-01295-4

Книга известного немецкого прозаика Х.Х. Кирста выделяется из почти шести десятков произведений, посвященных Рихарду Зорге. Опираясь на документальные материалы, автор нарисовал образ не твердолобого коммуниста, не супершпиона и не героя-великомученика, каким представляли нам прежде Зорге, а человека, наделенного свойственными обыкновенным людям слабостями и недостатками. Он отнюдь не отличался ангельским характером, часто и крепко выпивал, страстно любил женщин, чрезмерно грубо вел себя с членами своей разведгруппы. Но никто не может оспорить того факта, что Рамзай-Зорге был выдающейся личностью.

УДК 830

ББК 84(4Гем)

Ханс Хельмут Кирст

ЗОРГЕ, КОТОРОГО МЫ НЕ ЗНАЛИ

Жизнь и гибель великого разведчика в Японии

Ответственный редактор В. Ф. Миронов

Художественный редактор И. А. Озеров

Технический редактор Л. И. Витушкина

Корректор И.А. Филатова

Изд. лиц. ЛР № 065372 от 22.08.97 г. Подписано к печати с готовых диапозитивов 07.03.2001 Формат 84х108¹/₃₂. Бумага газетная. Гарнитура «Таймс» Печать офсетная. Усл. печ. л. 20,16 Уч.-изд. л. 17,28+2 альбома= 19,09 Тираж 8 000 экз. Заказ № 747

ЗАО «Издательство «Центрполиграф»

111024, Москва, 1-я ул. Энтузиастов, 15 E-MAIL: CNPOL@DOL.RU

Отпечатано с готовых диапозитивов во ФГУП ИПК «Ульяновский Дом печати» 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

Вермахт — название вооруженных сил фашистской Германии в 1935—1945 гг.

Шелленберг Вальтер (1910—1952), бригадефюрер СС и генерал-майор полиции. В 1949 г. осужден военным трибуналом союзников как военный преступник к шести годам тюремного заключения. Умер в 1952 г. от рака печени.

Кент Тейлор — шифровальщик американского посольства в Лондоне, агент немецкой разведки в 1938—1940 гг.

Служба внешней разведки РФ не считает, что Хисс Алджер, видный американский дипломат, Понтекорво Бруно, известный физик-атомщик, и Розенберг Этель были агентами советской внешней разведки.

Мэй Нун Алан — видный британский физик-атомщик, сотрудничал с советской военной разведкой.

Фукс Клаус, видный немецкий физик-атомщик, и американский инженер Розенберг Юлиус (он и его жена Этель были казнены в 1953 г.) — агенты советской разведки. Но, как выяснилось позже, Розенберг не имел отношения к «атомному шпионажу», хотя американский суд приговорил его вместе с женой именно за это к высшей мере наказания.

Александр Македонский (Великий) (356—323 до н. э.) — царь Македонии, великий полководец древности. Создал крупнейшую мировую империю, которая распалась после его смерти.

Сципион Африканский Старший (ок. 235—ок. 183 до н. э.) — римский полководец, во время 2-й Пунической войны разгромил войска карфагенского военачальника Ганнибала.

Красс (ок. 115—53 до н. э.) — римский полководец. В 71 г. до н. э. подавил восстание рабов под руководством Спартака.

Цезарь Гай Юлий (102 или 100—44 до н. э.) — римский диктатор. Убит сторонниками республики.

Чингисхан (Тамуджин, Темучин) (ок. 1153—1227 н. э.) — основатель и великий хан Монгольской империи, организатор завоевательных походов против народов Азии и Восточной Европы.

Магомет (Магомед, Мухаммед) (ок. 570—632 н. э.) — основатель ислама, с 630—631 г. — глава первого мусульманского теократического государства в Аравии, почитается как пророк.

Игра слов: «шварц» — черная, «блау» — голубая.

Шляйхер Курт фон (1882—1934) — немецкий генерал и политический деятель. В начале 30-х гг. прошлого столетия был военным министром и рейхсканцлером Германии. Убит эсэсовцами по приказу Гитлера в 1934 г.

Старший лейтенант ВВС Харро Шульце-Бойзен и старший правительственный советник Арвид Харнак возглавляли в 1940—1942 гг. нелегальную резидентуру внешней разведки НКГБ в Берлине. В государственной тайной полиции (гестапо) на нее вместе с резидентурами советской военной разведки в Берлине, Париже, Брюсселе, Остенде было заведено общее дело под кодовым названием «Красная капелла»; Грета Кукхоф, Эрика Брокдорф, Ода Шоттмюллер, полковник Эрвин Гертс — активные члены резидентуры Шульце-Бойзена—Харнака, которую гестаповцы раскрыли в середине 1942 г.

Канарис Вильгельм Франц (1887—1945) — немецкий адмирал. С 1935-го по 1944 г. начальник Управления разведки и контрразведки (абвер) германской армии. Подозревался в связях с британской секретной службой. После провала заговора против Гитлера в июле 1944 г. был освобожден от занимаемой должности, а затем арестован. В апреле 1945 г. казнен гитлеровцами.

Агнес Смедли (1894—1950) — прогрессивная американская журналистка, много лет проработавшая в Китае корреспондентом газет США и Великобритании. В начале 30-х гг. поддерживала в Шанхае контакт с Рихардом Зорге.

Киш Эгон Эрвин (1885—1948) — прогрессивный чешско-австрийский писатель, антифашист. В 1937—1938 гг. сражался в Интернациональной бригаде в Испании.

Глювурмхен — светлячок (нем.).

Браунау-на-Инне — город в Австрии, где родился Адольф Гитлер (настоящая фамилия Шикльгрубер).

Май Карл (1842—1912) — немецкий писатель, автор популярных в Германии приключенческих романов из жизни американских индейцев.

Оберрегирунгсрат — старший правительственный советник, одно из высших званий чиновников гражданской службы в Германии.

Рем Эрнст (1887—1934) — имперский министр в фашистской Германии, начальник штаба штурмовых отрядов. Стремился подчинить себе армию. Расстрелян по приказу Гитлера в 1934 г.

Первая жена Зорге — немка Кристиана Зорге — развелась с ним в Берлине в 1932 г. Вторая — москвичка Екатерина Александровна Максимова — была арестована, заключена в лагерь и скончалась там в больнице летом 1944 г. Третья — японка Исии Ханако (брак не был оформлен) после войны отыскала останки великого разведчика и захоронила их на токийском кладбище Тама. Написала две книги, посвященные Рихарду Зорге.

Вессель Хорст — штурмовик, убитый во время столкновения гитлеровцев с коммунистами. Канонизирован в ранге своего рода нацистского святого. Песня о нем стала гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии.

Капоретто — населенный пункт в Северной Италии, у которого австро-германские войска прорвали итальянские позиции и продвинулись вперед, захватив 14 тысяч квадратных километров территории Италии. Итальянская армия потеряла 130 тысяч человек убитыми и ранеными.

Камбре — город на юге Франции, в районе которого во время Первой мировой войны в сражении 20 ноября — 6 декабря 1917 г. английское командование впервые применило массированную атаку танков (476 машин) для прорыва германской обороны.

Нибелунги — обладатели чудесного золотого клада, история борьбы за который составляет популярный сюжет германского эпоса («Песня о нибелунгах»).