Обозначенная здесь дата 1948 год – это дата перехода «борьбы с космополитизмом» из латентной в открыто антисемитскую фазу. Но, конечно, отдельные антисемитские «проколы» государственной национальной политики обнаруживаются и в период официального интернационализма середины 30-х – середины 40-х годов.

В частности, и в том ведомстве, где волею судеб оказался Жорж в 1939 году. Так, перед отъездом в Берлин в 1941 году в качестве «руководителя Бюро ТАСС» разведчик ГРУ И. Ахмедов проходил несколько инструктажей.

Даже в самые драматичные дни войны, сразу после поражения Крымского фронта, Харьковской катастрофы, во время тяжелейших боёв на подступах к Сталинграду и на перевалах Главного Кавказского хребта, когда сама судьба СССР «висела на волоске», в недрах партаппарата появлялись такие документы:

И далее идёт перечисление евреев в Большом театре, в Ленинградской консерватории, в Московской филармонии, в отделах литературы и искусства редакций газет «Правда», «Известия», «Вечерняя Москва», «Литература и искусство» и в издательстве «Музгиз».

Комментируя этот документ, историк Г. В. Костырченко, обнаруживший его в архиве[9], сказал[10], что подготовил его руководитель этого Управления Георгий Александров.[11] Он и обозначил руководству страны и партии эту проблему. Но, по мнению Г. В. Костырченко, сам Сталин этот «чиновный энтузиазм» со стороны бюрократического слоя, приближенного к высшему эшелону власти, тогда не поддержал. Причина – резкая реакция авторитетной интеллигенции и еврейского и русского происхождения, болезненно воспринявшей эту инициативу.

Это была реакция не на начало какого-то нового курса, а на самодеятельность отдельных чиновников. Хотя нагнеталось это с самого верха, в том числе и самим Сталиным, но он держал этот процесс под контролем и умело дозировал его. Всё делалось негласно,[12] и те чиновники, которые «забегали вперёд», получали по рукам, «а иногда и по голове». Решал все Сталин. Пока шла война, пока были дружеские отношения с союзниками, ему было невыгодно, чтобы американские еврейские общины как-то реагировали на такие инициативы.

Характерным примером тогдашней ситуации с проявлением и оценкой антисемитизма является инцидент с композитором Б. Мокроусовым в ресторане Союза композиторов в сентябре 1944 г.

Его суть так излагалась в заявлении в Секретариат Союза композиторов, которое подписали «Композитор-орденоносец Лев ШВАРЦ, Композитор В. КРУЧИНИН, Композитор М. БЛАНТЕР, Лауреат Сталинской премии, профессор М[осковской] г[осударственной] к[онсерватории] Н. ИВАНОВ-РАДКЕВИЧ»:

Ирония судьбы проявилась в том, что заявление рассматривал Первый секретарь Московского обкома ВКП(б) А. С. Щербаков, адресат приведённой выше антисемитской «Докладной записки» Г. Ф. Александрова. И его резолюция (обязательная для исполнения начальником Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александровым ☺!) звучала так:

Но когда закончилась война горячая, началась холодная, и Сталин озаботился тем, что в Советском союзе, как ему казалось, вызревает пятая колонна, и одним из отрядов этой колонны могут быть представители еврейских националистов.

Началом системного кризиса межнациональных отношений в СССР можно считать тост Сталина на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 года.

Это был уже пятый тост Сталина на этом приёме, далеко за полночь (значит, не 24, а 25 мая!) и последний тост в этом застолье (всего присутствующими был произнесен 31 тост[15]). Вот как выглядит стенограмма этого выступления после правки её самим Сталиным:

07.01. Правка Сталина стенограммы его тоста на приёме в Кремле 24.05.45 г.[16]

Расшифровка этой стенограммы и очистка от позднейшей правки даёт следующий текст, который и услышали командующие войсками Красной Армии в ночь на 25 мая 1945 года в Кремле.

«Товарищи, разрешите мне поднять ещё один, последний тост. Я, как представитель нашего Советского Правительства, хотел бы поднять тост за здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики «ура»).

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я пью за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне <нрз «авторитет»?>, заслужил звание, если хотите, руководящей силы нашего Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я пью за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, обще-политический здравый смысл и терпение.

У нашего правительства было не мало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–42 г.г., когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Какой-нибудь другой народ мог бы сказать – ну вас к черту, вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Это могло случиться, имейте в виду.

Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением.

Однако, русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все таки с событиями справимся.

Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!

За здоровье русского народа! (бурные, долго несмолкающие аплодисменты)».[17]

В опубликованном варианте, после сталинской правки, вместо «здравого смысла» у русского народа появились «ум, стойкий характер и терпение»:

«Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза… Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение».[18]

Когда я восстановил стенограмму, мне показалось, что сказанное, пусть и в торжественном, но всё же застолье (пятый тост глубоко заполночь!), это суждение было искренним и без особой «задней мысли».

Но довольно быстро какой-то из моих альтерверсальных двойников с помощью ныне вездесущего «демона Интернета» (других естественных причин «случайной» находки в сети я не вижу) показал мне, что при общении с наследием Сталина нужно быть очень осторожным в оценках искренности его поведения и высказываний.

Вот что говорит об этом Николай Трофимович Федоренко,[19] человек, имевший богатый опыт достаточно тесного общения с вождём, поскольку был личным переводчиком Сталина и Мао Цзедуна во время их длительных переговоров в Москве с 6 декабря 1949 года по 17 февраля 1950 года.

То, что общение было не только формальным, но и «бытовым», было обусловлено тем, что Мао Цзедун (и переводчик Федоренко, естественно!) жил на даче Сталина в Кунцево и переговоры проходили тогда, когда у Сталина было желание что-то обсудить:

«Страшно было? Наверное. Но не столько на той первой встрече, сколько на последующих, когда ночные беседы (с 22 часов до 2–3 ночи) велись на «малой» сталинской даче в Кунцево. Напротив меня в пенсне сидел Берия и фиксировал каждое мое слово, хотя, естественно, ни бум-бум по-китайски. Холодок бежал за ворот, а Сталин и Мао слушали… меня. Берия тоже… Повестки дня (или ночи) как таковой не было. Но над всем властвовала жесточайшая воля, дисциплина Сталина. Он умел слушать, четко выдерживая беседу, делая паузы, и так ставил вопросы, чтобы создавалась совершенная, очерченная картина события. Когда я слышал слова Сталина и переводил их, у меня не было уверенности, что он произносил именно то, что у него было на уме. Вот уж действительно ему был дан язык, чтобы скрывать свои мысли».[20]

Искусством дипломатии – говорить так, чтобы партнёр не догадывался о тайном смысле беседы – Сталин владел в совершенстве. Но, как оказалось, он в совершенстве владел и актёрским искусством:

«Каждая встреча со Сталиным и пребывание в его обществе налагала какое-то особое напряжение. С одной стороны, мне казалось, что он вёл себя очень непосредственно, очень просто, я бы сказал, даже по-отечески. С другой стороны, какое-то неуловимое ощущение игры… вот на присутствующих. Причём это сделано с большим артистизмом, очень искусно, настолько тонко это всё было показано, что не придерёшься, не обвинишь его в том, что он играет. Лишь потом я вдумался и сопоставлял с другими ситуациями, и пришёл к выводу, что он – величайший актёр! И, конечно, режиссёр…».[21]

После этого я не удивился и такой оценке личного интернационализма Сталина, которую дал также хорошо знавший его по тесному личному общению (сопровождал Сталина во всех его поездках по железной дороге) министр путей сообщения СССР И. В. Ковалёв[22]:

07.02. И. В. Ковалёв во время интервью.[23]

«… и никогда он не спрашивал о количестве потерянных, убитых, искалеченных. Такого вопроса вообще у него не было. «Чем меньше будет русских, тем лучше!». Такая фраза у него прорывалась. И мы это знали. Он ненавидел и евреев. Ненавидел их. «Чем меньше их будет, тем лучше!»»[24]

Так что в «заполуночном тосте» маршала Сталина на приёме в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 года, пожалуй, наиболее искренними были фразы, отразившие воспоминания о днях и месяцах начала войны, когда «народ мог бы сказать – ну вас к черту, вы не оправдали наших надежд».

Но во всяком публичном высказывании политика (а, тем более, в высказывании на таком собрании политика такого масштаба как Сталин!) всегда можно найти «скрытый смысл». И это уже является профессиональной задачей политиканов, интерпретирующих слова политика «здесь-и-сейчас».

Ведь ничего принципиально нового о русском народе Сталин не сказал. Он уже называл его «великой русской нацией», нацией

«Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова»[25]

в своём знаменитом докладе на станции метро «Маяковская» 6 ноября 1941 года.

Тогда, в 1941 году, «величие» русского народа было истолковано пропагандой как антитеза для людей, «потерявших человеческий облик и павших до уровня диких зверей».[26] Та политическая ситуация требовала обоснования для сталинского призыва

«истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве её оккупантов».[27]

В новой обстановке 1945 года интерпретация, соответствующая изменившемуся «духу времени», нашлась быстро: мол, Сталин чётко обозначил приоритеты национальной политики СССР! Такая интерпретация понравилась и самому Сталину – она избавляла его от рутинной работы по формулировке и внедрению в сознание сотрудников агитпропа (в это время «Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б)») «руководящих указаний».

И после этого пошли многочисленные партийные «интерпретации и разъяснения» сказанного Сталиным на кремлёвском приёме.

«Партийные организации обязаны широко пропагандировать замечательные традиции великого русского народа как наиболее выдающейся нации из всех наций, входящих в состав СССР… должны разъяснять, что сталинская оценка… является классическим обобщением того исторического пути, который прошел великий русский народ».[28]

Некоторые историки справедливо считают, что сказанное Сталиным первоначально не имело антисемитской подоплеки, что факторы, активизировавшие антисемитскую кампанию,

«не имели отношения к тосту про русский народ и впервые появившемуся в СССР движению за то, что родиной слонов является СССР, а советский слон – самый слоновитый слон в мире».[29]

И с этим можно согласиться – публичный пафос Сталинского тоста не в стремлении опорочить какую-то нацию, а в желании возвеличить нацию русскую.

«Безграничное доверие русского народа Советскому правительству, вера в правильность его политики и всемерная поддержка русским народом Советского правительства и большевистской партии, сказал товарищ Сталин, оказались «той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества, – над фашизмом»».[30]

Но, как уже в наше время точно сформулировал «эпиграф ко всей истории российского централизованного государства»[31] В. С. Черномырдин,

«хотели как лучше, а получилось как всегда».[32]

Борьба «ЗА русскость» быстро перешла в борьбу «ПРОТИВ космополитизма» со всё более и более антисемитской направленностью.

«Сразу же после тоста Сталина это было развёрнуто в статье Отто Куусинена «О патриотизме» (статья опубликована под псевдонимом Н. Балтийский в № 1 журнала «Новое время», июль 1945 года). Согласно Куусинену, космополитизм, в отличие от патриотизма, органически противопоказан трудящимся, коммунистическому движению. Он свойствен представителям международных банкирских домов и международных картелей, крупнейшим биржевым спекулянтам – всем, кто орудует согласно латинской пословице «ubi bene, ibi patria» (где хорошо, там и отечество)».[33]

События же знакового 1948 года, года возвращения Жоржа в СССР и выхода на широкую политическую арену компании «борьбы с космополитизмом» развивались следующим образом.

«В январе 1948 года было впервые употреблено знаменитое впоследствии выражение «безродный космополит». Оно появилось в выступлении А. А. Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК КПСС <Описка. Нужно ЦК ВКП(б) – Ю. Л.>. Жданов заявил буквально следующее: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает… потерять своё лицо, стать безродным космополитом»[34].

Фраза несколько путанная и противоречивая, но именно она ввела в политический оборот новый термин – «безродный космополитизм».

12 января 1948 года в Минске знаменитый актёр и режиссёр «еврейского происхождения» Соломон Михайлович Михоэлс

«убит сотрудниками МГБ, убийство было замаскировано под дорожное происшествие».[35]

А уже 28 января в «Правде» появляется инициированная Сталиным статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», в которую этот термин внесён лично Сталиным при редактировании текста и широко используется –

«перед нами со всей остротой стоят задачи борьбы против безродного космополитизма».[36]

Уже вскоре,

«В марте того же года другой идеологический руководитель, Г. Ф. Александров, опубликовал в «Вопросах философии» установочную статью «Космополитизм – идеология империалистической буржуазии», в которой объявил космополитами разом Милюкова, Бухарина, Троцкого, левых эсеров и левых коммунистов, наконец, власовцев и всех, перешедших на сторону немцев – таким образом термин приобрел особо зловещий оттенок, становясь синонимом понятий «изменник Родины», «контрреволюционер» и «враг народа».[37]

Где только не обнаруживался «космополитический враг»! Даже Государственный музей нового западного искусства, на выставку в который Жорж и Мила по пригласительным билетам ОЗЕТа ходили в декабре 1937 года, на волне борьбы с космополитизмом был ликвидирован 6 марта 1948 года как

«рассадник низкопоклонства перед упадочной буржуазной культурой».[38]

То, что у Сталина было весьма своеобразное чувство юмора, сегодня является общим местом в характеристике вождя. Но в качестве примеров обычно приводят шутки-экспромты, порождённые теми или иными сиюминутными обстоятельствами, или традиционные, почти ритуальные «хохмы» на ночных бдениях с соратниками на Ближней даче. Но, оказывается, он умел шутить и «долговременно», подготавливая шутейную ситуацию месяцами.

Вот пример такой шутки, состоявшейся, вероятно, на очередном закрытом кинопросмотре где-то в конце декабря 1948 – начале января 1949 года.

В 1949 году миллионы советских зрителей посмотрели одобренный им фильм «Суд чести».

В фильме художественно переосмысливалась история советских учёных члена-корреспондента АМН СССР Н. Г. Клюевой и профессора Г. И. Роскина, рукопись книги которых о новом лекарственном препарате против рака и опытные образцы вакцины в 1946 году академик-секретарь АМН СССР В. В. Парин во время командировке в США передал американским учёным.

Поступок Парина был расценен как шпионский (Советское правительство не давало разрешения Парину на передачу результатов научного исследования американцам) и он получил за это 10 лет лагерей, а поведение Клюевой и Роскина, «потворствовавших» преступному деянию Парина, было расценено как антипатриотическое. В связи с этим, 28 марта 1947 г. в министерствах и центральных ведомствах СССР были созданы Суды чести. И Клюева и Раскин были переданы такому суду в мае 1947 года.[39]

В фильме несколько изменены обстоятельства дела, введены вымышленные герои, но основная канва событий сохранена и ярко показан апофеоз – ход Суда чести над «унизившими честь и достоинство нашей Родины»[40] людьми.

Трудно поверить, но те из зрителей, кто были склонны к разгадыванию головоломок и шарад, могли после просмотра фильма не только проникнуться пафосом советского патриотизма, но и догадаться о государственной тайне особой важности, которую точно знали в это время только Сталин и Берия в Кремле, несколько десятков сотрудников Лаборатории-2 АН СССР в Москве, и несколько сотен сотрудников затерявшегося в мордовских лесах объекта «КБ-11». Эта тайна состояла в том, что в фильме буквально было озвучено – за секретной дверью академического института, руководимого Курчатовым, атомной бомбы, к сожалению, ещё нет.

Я убеждён, что подсказки для разгадки этой тайны в сценарий фильма внёс лично Иосиф Виссарионович на стадии обсуждения сценария. Это была его шутка-сюрприз для очень узкого круга посвящённых (в первую очередь, для Берии и Курчатова).

Как и всякая сталинская шутка, она имела прагматический смысл. И те, кто его понимал, настраивались на выполнение поставленной им задачи гораздо сильнее, чем в том случае, когда им грозили карами в начальственном разносе. Ну, а те, кто не понимал сталинских шуток, недолго задерживались в его окружении.

Сталин, как известно, был в это время первым зрителем всякого снятого в СССР художественного фильма, и, как я думаю, если бы не его личное «анонимное соавторство» в отредактированном сценарии «Суда чести», создатели фильма (сценарист и режиссёр в первую очередь) по такому варианту сценария вряд ли встретили бы новый 1949 год за праздничным столом.

Но, в результате Сталинской шутки, и кинематографисты получили свою сталинскую премию 1 степени, и Берия с Курчатовым «поднапряглись» и вскоре смогли показать реальную атомную бомбу «за дверью академической лаборатории».

Вот изложение тех «паззлов сценария» фильма, сложение которых открывало сталинскую шутку.

Когда один из «американских гостей» академического института профессор Вуд (актёр Г. Черноволенко) (а «на самом деле» по сценарию фильма американский шпион, «он же Критчби, он же Голдвин, он же Стефен, агент американской разведывательной службы»), в ходе осмотра института увидел надпись на двери одной из лабораторий «Не входить», он, как бы из простого любопытства, спросил: «Какие чудеса творятся за этой дверью?». На что получил от сопровождающего делегацию профессора С. Ф. Лосева (актёр Н. Свободин) шутливый ответ: «Смею уверить мистера Вуда, что, во всяком случае, атомной бомбы там нет!».[41] Однако гость проявил упрямство. Он (тоже как бы в шутку) решил проверить – действительно ли ничто не взорвётся, если он окажется за дверью, и решительно направился к ней. Навстречу ему из лаборатории вышла очаровательная, но строгая женщина, доцент Ольга Верейская (актриса А. Максимова), которая попыталась «женскими отговорками» о том, что в лаборатории беспорядок, и она «не готова к встрече гостей», не пропустить шпиона. Тот, однако, проявил настойчивость: «Мы, американцы, любим видеть жизнь такой, как она есть»[42] и, после преодоления линии обороны доцента Верейской, американцы всё-таки проникли в секретную лабораторию. И, конечно, убедились, что проф. Лосев сказал правду – атомной бомбы за дверью действительно не было.

Произошедший инцидент с проникновением американцев в секретную лабораторию обсуждался на парткоме института. Узнав об этом, профессор А. А. Добротворский (актер Н. Анненков), руководитель лаборатории, оправдывал допуск иностранцев так: «По поводу иностранцев мне Лосев от самого Курчатова звонил. Из его кабинета! Ему, пожалуй, со своей-то вышки виднее!»[43].

Для героев фильма ссылка была вполне убедительной – по сценарию руководил Институтом экспериментальной медицины АН СССР заместитель министра здравоохранения Кирилл Павлович Курчатов.

Для любителей конспирологии подсказка: значение имени Кирилл – «могущественный», «владыка», «господин»[44], отчество «Павлович» совпадает с отчеством Берии, а фамилия говорит сама за себя ☺… Мог ли автор сценария сам случайно выбрать такое сочетание? А если нет, то кто мог «подсказать» ему такой выбор?

Миллионы простых зрителей никак не связывали особым смыслом слова «атомная бомба», «академическая лаборатория», «Курчатов», но те, кто «был в теме», наверняка поняли намёки.

И если бы все эти слова попали в сценарий без ведома Сталина, Берия расправился бы с авторами фильма «по полной программе». Но этого не произошло.

Мне представляется, что после кремлёвского просмотра этого фильма Сталин с улыбкой сказал Берии: «Хороший фильм про академиков… Пошли его Курчатову, пусть отдохнёт от работы и посмотрит кино… Да, Лаврентий, а почему так волновалась эта женщина? Ведь никакой бомбы в лаборатории нет… И это никакой не секрет для американцев. А вот когда она будет… Кстати, когда, Лаврентий?.. Не «женские хитрости» будут нужны, а хороший амбарный замок контрразведки. Ты думал об этом, Лаврентий? А женщина молодец, верно догадалась об этом американце!»

Фильм имел огромный успех, став третьим по кассовым сборам в 1949 году (15,2 млн. зрит.), уступив только лидеру – "Встреча на Эльбе" (Мосфильм, реж. Григорий Александров) 24,2 млн., и совсем немного «боевику» "Константин Заслонов" (Беларусьфильм, реж. Александр Файнциммер) 17,9 млн.[45]

Успех «Константина Заслонова» в 1949 году понятен – это боевик о белорусских партизанах, героика только что окончившейся войны.

А вот успех других двух фильмов это уже успех новой пропагандистской кампании. «Встреча на Эльбе» – против коварного лицемерия американского империализма, а «Суд чести» – против «низкопоклонства» и «космополитизма». Ещё нет массового телевидения, и кино является действительно «важнейшим из искусств» в деле формирования массового сознания.

И это сознание наполняется новыми притягательными для «простых людей» образами, такими, как генерал-лейтенант медицинской службы, академик Андрей Иванович Верейский (блестяще сыгранный Борисом Чирковым).

У себя на даче он принимает гостей в белой русской косоворотке, украшенной орнаментальной вышивкой по вороту и рукавам, а с трибуны суда, во всём блеске генеральского мундира, пламенно проповедует, чётко артикулируя текст: «Нам ли, советским учёным, быть беспачпортными бродягами человечества, нам ли быть безродными космополитами? Нам ли быть Иванами, не помнящими родства?».[46]

Фильм вышел на экраны 25 января 1949 г. Этой датой и открывается массовая антикосмополитическая кампания.[47]

Борьба с космополитизмом внутри страны логично продолжалась и в практической внешней политике. В тот момент СССР поддержал еврейский национализм в форме сионизма, который из космополитического мирового еврейства стремился изгнать космополитический дух и воссоздать чисто национальное государство Израиль. Сталин был первым мировым лидером, который признал это государство «в полном объёме, де-юре… 17 мая»[48], всего через три дня после его провозглашения!

Не знаю, насколько осознавал (и насколько учитывал это при принятии такого решения) сам Сталин тот факт, что новое государство было социалистическим по сути. «Большое видится на расстояньи»[49] – в 1985 году, после преодоления глубокого экономического кризиса, Шимон Перес, один из наиболее известных государственных деятелей Израиля, бывший президент и премьер-министр страны, осознал, что

И государство Израиль в момент своего рождения было одновременно и националистическим, и социалистическим, т. е. еврейским истинно «национал-социалистическим» государством.[51]

Понятно, что при этом Сталин не относил советских евреев к «мировому еврейству», которое должно было переселиться в Израиль, поскольку у них, по его убеждению, был свой путь – к светлому коммунистическому будущему через Биробиджан.

А Государство Израиль рассматривалось как временное историческое образование, которое должно было стать если и не форпостом, то верным ближневосточным союзником в борьбе со старинным и всё ещё мощным геополитическим противником – Британской империей.

И поначалу казалось, что этот расчёт оправдывается:

07.03. Празднование первомая в Тель-Авиве в 1949 году.[52]

Это было особенно важно, поскольку в это время СССР и Британия были официальными союзниками:

«Договор между СССР и Великобританией о союзе в войне против гитлеровской Германии и её сообщников в Европе и о сотрудничестве и взаимной помощи после войны», был подписан 26 мая 1942 года и действовал до 7 мая 1955 года, когда СССР аннулировал его, как утративший силу вследствие вступления Великобритании в военный союз с ФРГ в рамках НАТО».[53]

Но после фултонской речи Черчилля Сталин фактически обвинил Великобританию в предательстве СССР. В интервью газете «Правда» 14 марта 1946 г. Сталин сказал:

«По сути дела господин Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны… Следует отметить, что господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей».[54]

Правда, как разъяснил мне компетентный историк советской разведки, и в этот момент происходили события в «реальной истории», которые вполне логично объясняются её эвереттической ветвистостью:

«А что касается Фултонской речи, то надо понимать, что когда Черчилль ее произносил, он был деятелем оппозиции, а британское лейбористское правительство успешно передавало двигатели Ролс Ройса для советских МИГ 15, которые эффективно сражались в небе Кореи с американской авиацией».[55]

Очень скоро выяснилось, что надежды на возможность «направлять» внешнеполитический курс Израиля в нужную Сталину сторону не оправдались, но в середине 1948 года такие иллюзии ещё были.

Таковы были международные обстоятельства, в которых разворачивалась кампания борьбы с «антисоветским космополитизмом».

Обычно считается, что возвращение Жоржа было обусловлено тем, что он почувствовал опасность провала – после предательства Гузенко начались тщательные проверки сотрудников Манхэттенского проекта, и он опасался, что его эмиграция в 1932 году будет раскрыта ФБР.[56]

Это, безусловно, так. Но, кроме этого, также очевидно, что московское руководство относилось к его опасениям не слишком серьёзно и «имело виды» на его дальнейшее использование. Как пишет В. Лота, «по указанию из Центра он учился в техническом колледже, который успешно закончил, и уже был готов устроиться на работу в одну из крупных технических фирм».[57]

Именно поэтому начало процесса «эвакуации» происходило по инициативе самого Жоржа – он попытался сам получить паспорт для поездки в Европу. Он хотел получить паспорт и вернуться домой. Но получил не паспорт, а Джин.

И вдруг!.. Как сказано об этом в статье В. Лоты в «Красной звезде» от 19 апреля 2002 года, которую редактировал сам Жорж, он «неожиданно для себя <подчёркнуто мной – Ю. Л.> получил приказ из Москвы завершить командировку и возвратиться в СССР».[58]

Что же могло послужить причиной такого поведения Центра? Зачем Жорж срочно потребовался в Москве?

Одним из наиболее вероятных ответов на этот вопрос может быть тот факт, что именно в 1948 году Советский атомный проект достиг такого этапа своего развития, на котором переданные Жоржем в 1946 году сведения о критически важных для создания атомной бомбы технологиях получения полония из висмута стали практически востребованы.

Жорж сообщил, что полоний необходим для создания нейтронного инициатора – устройства, с помощью которого инициируется цепная реакция в атомной бомбе. По аналогии с обычными бомбами это устройство называют «нейтронным взрывателем».

По сообщению Жоржа полоний получается из металлического висмута при его облучении мощными потоками нейтронов в атомном реакторе.

Мы ещё подробно обсудим смысл и значение этой удачи Жоржа. Здесь же отметим только, что это сообщение считается главным достижением «атомного разведчика Дельмара».

Хотя работа по получению полония началась практически сразу после получения данных Жоржа, но

И только в конце 1947 года первые 30 блочков были загружены в экспериментальный канал первого экспериментального реактора Ф-1. В начале 1948 года облучённый висмут был отправлен в Ленинград, в лабораторию Д. М. Зива. Но мощность реактора была недостаточна и к началу 1949 года в Радиевом институте Академии Наук (РИАН) было получено только три миллиграмма полония с активностью 14 кюри. А для одного нейтронного инициатора нужно 50 кюри…

Параллельно с реактором Ф-1 ещё в декабре 1945 года началось строительство первого промышленного реактора «А-1» под Челябинском (ныне Озерск). Началось «на пустом месте». К рытью котлована глубиной 54 метра, в котором должен был разместиться реактор, приступили только в августе 1946 года, через полгода после сообщения Жоржа. Рыли вручную солдаты и зеки!

Известно, что на стройке работали

Но вряд ли можно согласиться с тем, что все они были только ответственными и идейными студентами, инженерами и специалистами…

07.04. Начало строительства атомного реактора «А-1».[61]

Так выглядела строительная площадка первого советского промышленного атомного реактора «А-1» под Челябинском в 1946 году через несколько месяцев после того, как было получено сообщение Жоржа об уже налаженной технологии получения 500 кюри в месяц полония в американском реакторе в Ок-Ридже.

Здесь уместно сделать небольшое отступление, связанное с характеристикой изменения восприятия исторических событий по мере удаления их в прошлое. О создании реакторов у нас в стране вспомнил М. В. Ковальчук, Президент Курчатовского института, на мероприятии, посвящённом 70-летию первого испытания атомной бомбы в СССР.

В другом источнике, давшем отчёт об этом мероприятии в Курчатовском институте, приводится продолжение этой цитаты:

Общий смысл этого высказывания достаточно очевидно сводится к тому, что его автор посылает «месседж» слушателю: мол, я не хвастаюсь нашими успехами, но «факты и цифры говорят сами за себя».

Попробуем рассмотреть этот месседж подробнее. Первый экспериментальный советский реактор Ф-1 действительно был пущен 25 декабря 1946 года в Лаборатории № 2 АН СССР силами немногочисленного коллектива этой лаборатории

Но, приводя эти цифры для демонстрации выдающегося творческого потенциала наших учёных, М. Ковальчук, вероятно, «забыл», что для корректного сравнения по количеству занятых людей и материальным затратам на атомные реакторы в СССР и США в 1946 году, нужно учесть, что именно в этом году в СССР началось строительство завода № 817 с промышленным реактором А-1 – аналогом американского. И это уже совсем другие цифры и количества людей, и финансовых затрат.

«Оцифровать» весь этот комплекс работ «в сегодняшних ценах» не представляется возможным, но очевидно, что, если бы это удалось, цифры оказались бы одного порядка с американскими.

Так что, нисколько не принижая действительно героических усилий наших учёных, инженеров, рабочих и зеков, следует признать, что затраты на создание атомного оружия и в США и в СССР были сопоставимыми. А вот доля ВВП, затрачиваемая на это, в СССР была, вероятно, значительно больше, чем в США, поскольку ВВП США был значительно больше.

И это значит, что «средний айовский фермер» недополучил от государства в 1946 году значительно меньше благ, чем «средний смоленский колхозник». А нужна была государственная помощь «среднему смоленцу», разорённому войной, гораздо больше, чем и без государственной помощи достаточно благополучному айовцу. И это значит также, что М. Ковальчук, превознося заслуги курчатовцев, «забывает», чего они стоили смоленцам, псковичам, биробиджанцам и всем другим жителям Советского Союза.

Что же стоит за этой «забывчивостью»? Вероятно, вполне понятная попытка руководителя института представить героический вклад курчатовцев в историю советского атомного проекта, но в данном случае действительно достойный благодарной памяти коллектив ветеранов-атомщиков эту попытку вряд ли признает удачной…

Рабочий пуск реактора «А-1» состоялся через два с половиной года, 19 июня 1948. И через несколько месяцев (вероятно, в октябре – ноябре), наконец, были получены богатые полонием облучённые «блочки» висмута (более 100 штук!) и нужно было извлечь из них полоний для изготовления инициатора плутониевой имплозивной бомбы.

Этим занялась З. В. Ершова, «русская мадам Кюри» в специально организованной лаборатории секретного НИИ-9.

07.05. З. В. Ершова[66]

Любопытно отметить, что в секретную «атомную лабораторию» З. В. Ершова попала в 1943 году по вызову Курчатова с должности директора свиносовхоза в Казахстане, где она находилась в эвакуации.[67]

Вот что рассказано о работе З. В. Ершовой на сайте «История Росатома»:

«В 1948 году З. В. Ершова полностью переключается на полониевую тематику и создает новую лабораторию. Стоит проблема создания технологии получения больших количеств полония из облученного в реакторе металлического висмута. Полоний был необходим для нейтронных запалов атомного оружия. Под научным руководством З. В. Ершовой и Д. М. Зива была разработана технология, получившая название «мокрой». В 1948 году в лаборатории З. В. Ершовой создается полупромышленная установка для получения полония и изготовления нейтронных Po-Be источников. В первой отечественной атомной бомбе, испытанной в 1949 году, использовался полоний, полученный на этой установке».[68]

То, что «мокрая технология» была основана на данных Жоржа, теперь не является секретом. Рассказывая о том, как в 1945 году З. В. Ершова получила первые слитки металлического урана, В. Лота пишет:

«В последующие годы З. В. Ершова возглавит лабораторию, в которой на основе сведений, добытых в США «Дельмаром», будут произведены важнейшие компоненты для первой советской атомной бомбы».[69]

И в первом квартале 1949 года именно в её лаборатории все 100 блочков висмута, полученные из Челябинска, были переработаны, и из них в июне 1949 года были изготовлены четыре НЗ («нейтронный запал») для атомной бомбы.[70]

Как видно из сопоставления дат, именно в середине 1948 года у З. В. Ершовой могла возникнуть необходимость консультаций с человеком, который имел личный опыт работы с полонием и знакомым с технологией его получения.

Задача, которую она должна была решить, была настолько важной и срочной, что Зинаида Васильевна могла просить Курчатова пригласить того специалиста, который дал информацию о методе получения полония. А Курчатов, в свою очередь, мог обратиться с такой просьбой к Берии. Ну, а Берия мог попросить об этом ГРУ ☺. Именно эта просьба, как мне кажется, и стала причиной резкой перемены Центра в отношении намерения Жоржа закончить свою командировку…

В пользу такого предположения говорит и тот факт, что З. Е. Ершовой нужно было не просто получить нужное для инициатора количество полония (50 кюри), но сделать это именно «по американской технологии», поскольку первую бомбу было решено делать как можно ближе к американской и по конструкции, и по технологии.

Ещё в 1946–1947 гг. Зинаида Васильевна организовала работу по извлечению полония из находившихся на длительном хранении в государственном фонде 50 ампул с бромидом радия. Но эта работа по химической сути не совпадала с технологией получения полония по американскому «оружейному полонию» и не было твёрдой уверенности, что это не скажется на характеристиках НЗ для атомной бомбы. Ведь в разведданных чётко говорилось – «полоний производится из висмута». И З. Е. Ершовой наверняка был нужен именно «американский консультант», а лучшего кандидата на эту роль, чем Ж. А. Коваль, представить себе трудно.

Разумеется, он начал активно завершать свои дела и готовиться к долгожданному возвращению домой. Смущала только именно «неожиданность» приказа.

Жорж не мог знать об истинной причине этого экстренного вызова – необходимости его личного присутствия для консультаций З. В. Ершовой. Ведь он абсолютно ничего не знал о советском атомном проекте и не догадывался о значении для него тех сведений, которые он передал два года назад.

Поэтому, размышляя о причинах вызова в Москву и планируя в связи с этим свои действия, Жорж, конечно же, анализировал риски, связанные со своей личной безопасностью.

Он понимал, что ему нужно быть бдительным по отношению к сталинской действительности. Чего можно было ждать от НКВД, он знал по собственному опыту жизни в СССР в 1932–1940 годах. Но что творило в стране сегодняшнее (1948 год) МГБ СССР, ему, конечно, не сообщали по тем каналам связи, которыми он был связан с новой родиной.

Однако он не был в абсолютном неведении. Нью-Йорк – это крупнейший информационный центр. Не знаю, насколько доступной в Нью-Йорке в это время была газета «Правда», и мог ли нелегал Коваль рисковать, приобретая или читая её в какой-то крупной библиотеке. Да и немного можно было извлечь из «Правды» даже обладая навыком чтения «между строк».

А вот книгу невозвращенца Виктора Кравченко «I Chose Freedom» («Я выбрал свободу»), изданную массовым тиражом в 1946 году в США и ставшую бестселлером,[71] он, я думаю, всё-таки читал. Её можно было «безопасно» приобрести в любом книжном магазине.

Правда, читать её Жорж должен был так же, как мы в брежневские времена читали самиздат – тайно! Ведь опытный к тому времени конспиратор Коваль прекрасно понимал, что ни американцы, ни «наши» не должны были и догадываться, что он читает подобную литературу.

А в ней, среди прочего, прочёл Жорж и рассказ о том, что в начале войны

Читая такое, Жорж понимал, что «в очередях за керосином» наверняка стояла и его Мила, а в «Колхозе имени XVIII партсъезда» живут, согласно нынешней советской идеологической классификации, «безродные космополиты» – его отец, мать и старший брат. И у него невольно закрадывались опасения по поводу внезапного вызова и возможной его связи с судьбами и жены, и стариков-родителей, и старшего брата.

«Масла в огонь» подливали и впечатления от только что вышедшего на американские экраны фильма «The Iron Curtain»,[73] снятого по мотивам воспоминаний С. Гузенко о причинах своего бегства.

Гузенко в то время был самой яркой фигурой «атомного шпионажа» Советского Союза в глазах американской общественности. Конечно же, Жорж видел этот фильм. Но если «простой зритель», прежде всего, следил за перипетиями детективного сюжета, Жорж, которому «кухня» работы атомного разведчика была досконально известна из собственного опыта и потому «киношные страсти» вызывали только снисходительную «внутреннюю улыбку» (никому, впрочем, не видную ☺), гораздо внимательнее приглядывался к «второстепенным деталям» сюжета, оставшимся от статьи С. Гузенко[74] после работы официального автора сценария Милтона Кримса.

Гузенко был «свой, грушник», приехал в Канаду в 1943 году, был шифровальщиком и потому знал о реалиях тогдашней (в 1945 г.) «грушной жизни» в СССР очень хорошо. И Жорж пытался выловить зёрна «эмоциональной истины» из клюквенного киселя сценария Кримса (Рациональную информацию он извлёк из оригинальной публикации Гузенко).

Его внимание могли привлечь явно печальная история майора Семёна Кулина, к сожалению, исковерканная сценаристом до карикатуры («Кулин вспоминает о своем отце-революционере, который выживает за счет конформизма»[75]), отношение жён Кулина и Гузенко к работе мужей, шантаж судьбой родственников самого Гузенко при попытке «группы захвата» вернуть его в посольство в первый день после бегства, арест в СССР всех героев фильма, вернувшихся в СССР после успеха побега Гузенко.

Конечно, всё это было только эмоциональным сырьём, но, всё-таки, давало пищу для размышлений о последствиях возвращения в СССР.

К тому же, Жорж вряд ли знал что-то определённое о масштабах националистических фобий и опыте этнических репрессий в СССР во время войны. Официальная американская пропаганда поддерживала пропаганду своего советского союзника:

Но о самом факте массовых депортаций в Советском Союзе немцев, финнов, и других национальных групп он, после прочтения книги Кравченко, не знать не мог:

Что скрывалось за упоминанием «многих других национальностей, которых не беспокоили до войны»? Насколько опасно было быть евреем в это время в СССР, Жорж, конечно, не знал, но именно поэтому рассматривал такую опасность как серьёзную и думал о том, как её избежать.

Единственным живым примером для него был пример интернирования японцев в США.

В ходе этой акции насильственному перемещению было подвергнуто около 120 тысяч японцев, из которых 62 % имели американское гражданство![79] Если такое произошло в США на глазах Жоржа, то какую картину могло рисовать его воображение о возможном «переселении евреев» в сталинском Советском Союзе?[80]

Поэтому, как мне думается, после «всемирной вспышки антисемитизма», полыхнувшей вслед за провозглашением Израиля, он решает подстраховаться и оттягивает завершение своих дел до тех пор, пока не получит личных писем и от жены, и из колхоза.

Восстановившись (вероятно, не без помощи ГРУ) в аспирантуре, Жорж с головой погрузился в научную работу, стараясь не замечать того, чем пугала его Татьяна Васильевна: «всякие ужасы, которыми она где-то наслышалась (на счет увольнении, гонении и т. д.)»

Но, думаю, что та социальная картина, которая высветилась перед Жоржем сразу после возвращения из своей «командировки» в 1948 и увольнения из ГРУ в 1949 году, за прошедшее к 1953 году время не только не потускнела, но и «заиграла новыми красками».

А эти «новые краски», если употребить химические образы, были замешаны на весьма ядовитых пигментах – лжи, лицемерии, ненависти, жестокости, скудоумии – растворённых в липком страхе.

«Государственный прессинг» евреев всё время усиливался. Так,

Это – данные о руководящем слое советских чиновников. Люди, входившие в него, обладали и властью, и связями и опытом выживания в сталинских чистках. Но всё это не помогло, и число переживших кампанию по борьбе с космополитизмом с сохранением привычного образа жизни было в разы (а порой и на порядок) меньше тех, кто оказался «выброшенным за борт».

А статистических сборников с данными о «простых гражданах», у которых в пятом пункте анкет было написано «еврей», ни Г. М. Маленков и никто другой не заказывал. Так что каждый читатель может судить о статистике чисток «по пятому пункту» опираясь на историю своей семьи, семей друзей и знакомых, опубликованным мемуарам и литературным произведениям Н. Мандельштам, В. Шаламова, А. Солженицына, Е. Гинзбург, В. Гроссмана, Л. Копелева, О. Адамовой-Слиозберг (да простят меня те литераторы, чьи фамилии я не включил в этот список по неведению или забывчивости) и, конечно, сообразуясь со своей интуицией и здравым смыслом.

Отметим, что до начала 1953 года этот период новой чистки проходил под маской борьбы с космополитизмом. Сам Жорж за эти годы, как ясно видно из уже разобранных перипетий его судьбы, неоднократно попадал в ситуации, картины которых рисовались простыми «антикосмополитическими карандашами», но раскрашивались уже ядовитыми антисемитскими красками.

В 1953 году ситуация стала критической. «Борьба с космополитизмом» переросла в невиданную по масштабам открыто антисемитскую кампанию, поводом для которой стало так называемое «Дело врачей».

Для «широких масс» (а именно к ним и относился Жорж в это время – младший научный сотрудник на хоздоговоре в МХТИ им. Д. И. Менделеева) дело началось 13 января 1953 года с анонимной статьи «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» в газете «Правда».

Теперь доказано[273], что эту статью представил Сталину 10 января 1953 года Д. Шепилов и вождь лично и весьма скрупулёзно её редактировал.

09.04. Вырезка из газеты «Правда» от 13 января 1953 года.[274]

Практически моментально тему подхватили все газеты и журналы, куплетисты и каррикатуристы:

Она обсуждалась на собраниях, на лекциях в учреждениях, на заводах, в институтах, в магазинных очередях, в трамваях и на коммунальных кухнях. Замороченные и испуганные обыватели боялись вызвать врача на дом или обратиться в поликлинику, если там работали врачи-евреи.

Тогдашнюю ситуацию «дипломатично» обрисовал спустя несколько месяцев после смерти Сталина, Л. М. Каганович, выступая с речью на Пленуме ЦК КПСС, посвящённом «делу Берии»:

«…если даже к примеру взять дело врачей, которое некоторые элементы неправильно связывали с еврейством вообще…».[275]

Сегодня эвфемизм Кагановича «некоторые элементы» можно расшифровать так – «значительная часть населения крупных городов» и, прежде всего, Москвы и Ленинграда.

Дело шло к апогею – суду над «врачами-убийцами» и «неотвратимому наказанию» злодеев. Но тут произошло нечто совершенно неожиданное: 5 марта умер Сталин.

Сегодня трудно даже представить энергетику того взрыва эмоций, которые выплеснулись в обществе в связи с Его кончиной. В это время буквально «вся страна» плакала и даже рыдала: «Как же теперь будем жить без Него?».

Эмоционально ощутить царившую тогда в Москве и во всей стране атмосферу скорби можно по документальному фильму С. Лозницы «Государственные похороны» (2019). Этот двухчасовой монтаж из 200 коробок плёнки съёмок траурных мероприятий с 6 по 16 марта 1953 года по всей стране «визуализирует» общеизвестный факт – оторопели, скорбели и рыдали миллионы людей. Истерическая реакция народа на известие о смерти Сталина часто приводится как аргумент «всенародной любви» к нему. Но, как мне кажется, он же может рассматриваться как симптом социального психического заболевания. Это хорошо отражает один политический анекдот того времени:

«Приходит человек к психиатру: «Что со мной, доктор? Думаю одно, говорю другое, делаю третье?» – «Извините, – отвечает доктор, – но от сталинизма не лечим…»[276]

Хотя именно сегодня можно видеть, какие семена, проросшие десятилетия спустя, разметало время этим эмоциональным взрывом. Вот как выглядит сегодня фигура Сталина в глазах «среднего россиянина»:

«Сталин в массовом сознании многолик, говорит политолог Алексей Макаркин. Он и настоящий коммунист, продолжатель дела Ленина; он и имперец, вернувший России территории; он индустриализатор, «принял страну с сохой и оставил с атомной бомбой»; он победитель в Великой Отечественной; он тайный православный; он борец с коррупцией, так как якобы расстреливал только воров (под легендой врагов народа). В общем, для каждого найдется свой Сталин в Кремле».[277]

Искренность тогдашней всеобщей скорби подтвердил мне известный советский и российский биохимик, биофизик и историк науки С. Э. Шноль,[278] который в результате ареста отца прошёл через детский дом, мытарства с трудоустройством после окончания университета в связи с «пятым пунктом» своей анкеты и в свои 23 года в то время никаких не только «горячих», но даже чуть тёплых чувств к Сталину уже не имевший. Так что это свидетельство абсолютно достоверно подтверждает атмосферу национальной трагедии, воцарившуюся в Москве.

Но, поскольку из каждого правила есть исключения, во всеобщую скорбь от известия о кончине «лучшего друга детей» именно дети внесли элемент фарса.

Вот что рассказала Наталья Олеговна Лебедева. Пятилетней девочкой в результате осложнения после гриппа (аритмия) в марте 1953 года она лежала в кардиологическом отделении детской больницы. Палата была большая – около 20 коек, на которых лежали страдающие сердечными недугами малолетние дети. И вот утром 6 марта 1953 года в палату вошла медицинская сестра и сказала: «Дети! Случилось большое горе – умер товарищ Сталин».

После этого произошло непредвиденное – дети закричали «Ура!» и, цепляясь за спинки кроватей, встали на головы, продолжая громко кричать: «Ур-р-а!».

Такой эффект был вызван тем, что из-за краткости сообщения и малого возраста, дети просто не осознали смысла услышанного (в этом возрасте для многих из них слово «умер» ещё не отделилось по смыслу от таких глаголов как «ушёл», «оставил», «умолк» и т. п.), но серьёзность взрослой тёти и ключевое слово «Сталин» породили почти рефлекторную реакцию – «Ура!» и вполне законную «моторную реакцию» – спокойно лежать в кровати для ребёнка сущее наказание. А тут такой повод!..

Чем закончилось это происшествие для медицинского персонала – неизвестно. Но ощущение радости от задорного крика при стоянии на голове осталось в памяти Натальи Олеговны и спустя многие десятилетия…

Конечно, случай в детской больнице – удивительное и редчайшее исключение из общей картины. Типично в детских учреждениях она выглядела так, как описывает И. Бродский:

«20 лет назад мне было 13, я учился в школе, и нас всех согнали в актовый зал, велели стать на колени, и секретарь парторганизации – мужеподобная тетка с колодкой орденов на груди – заломив руки, крикнула нам со сцены: «Плачьте, дети, плачьте! Сталин умер!» – и сама первая запричитала в голос. Мы, делать нечего, зашмыгали носами, а потом мало-помалу и по-настоящему заревели. Зал плакал, президиум плакал, родители плакали, соседи плакали, из радио неслись «Marche funebre» Шопена и что-то из Бетховена. Вообще, кажется, в течение пяти дней по радио ничего, кроме траурной музыки, не передавали. Что до меня, то (тогда – к стыду, сейчас – к гордости) я не плакал, хотя стоял на коленях и шмыгал носом, как все. Скорее всего потому, что незадолго до этого я обнаружил в учебнике немецкого языка, взятом у приятеля, что «вождь» по-немецки – фюрер. Текст так и назывался: «Unser Fuhrer Stalin». Фюрера я оплакивать не мог».[279]

В силу понятных причин, количество взрослых людей, хорошо понимавших смысл слов «смерть Сталина», которые, подобно С. Э. Шнолю, не испытывали чувства скорби по поводу кончины «Вождя народов», было не так много.

Ещё меньше было тех, кто понимал, что эта кончина может оказаться спасительной для советского еврейства. Как свидетельствует тот же С. Э. Шноль, в «простой» еврейской среде определённых слухов о предстоящей публичной казни «врачей-вредителей» и последующей депортации евреев на Новую Землю тогда почти не было.

«Почти» – очень неопределённая оценка. Да и Москва, живые впечатления от атмосферы в которой описывает С. Э. Шноль, далеко не вся страна. И Новая Земля – далеко не единственная область возможной депортации. Гораздо вероятнее, что говорили не о дальнем Севере, а о Дальнем Востоке. Вот свидетельство юного ленинградца И. Бродского:

«… семья готовилась к отъезду. Ибо стало известно, что в результате «дела врачей» (в результате сомневаться не приходилось) всех евреев будут перемещать на Дальний Восток, чтоб тяжким трудом на благо своего социалистического отечества они могли искупить вину своих соплеменников: врачей-вредителей.[280] Мы продали пианино, на котором я все равно не умел играть, и которое было бы глупо тащить через всю страну – даже если б и разрешили; отца выгнали из армии, где он прослужил всю войну, и на работу нигде не брали; работала только мать, но и она держалась на волоске. Мы жили на ее зарплату и готовились к депортации, и по рукам ходило письмо, подписанное Эренбургом, Ботвинником и другими видными советскими евреями, которое гласило о великой вине евреев перед советской властью и которое со дня на день должно было появиться в «Правде»».[281]

Так что разные слухи о возможной депортации в разные места с разной интенсивностью циркулировали среди «простого народа». А знали об этом точно только в очень узком кругу очень высокого политического уровня – Политбюро, МВД. Ну, и, конечно, ГРУ.

Я написал «конечно», поскольку не могу себе представить, что планируемые мероприятия такого масштаба МВД никак не обсуждало с руководством ГРУ. Но даже если и так, то трудно предположить, что «по своим каналам» ГРУ не заметило подготовки к такому мероприятию у своих коллег-силовиков.

Вот редкое прямое свидетельство существования таких планов сотрудника МГБ Н. Н. Полякова:

«В конце сороковых, начале пятидесятых годов было принято решение о полной депортации евреев. Для руководства этой акцией была создана комиссия, подчинявшаяся только Сталину. Председателем комиссии Сталин назначил Суслова, а секретарем был я, Поляков. Для приема депортируемых в Биробиджане (в частности) форсированно строились барачные комплексы по типу концлагерей, а соответствующие территории разбивались на закрытые секретные зоны».[282]

Архивы, в которых содержались материалы работы этой сталинской комиссии, конечно же, подверглись тщательной чистке и в хрущёвские времена (было выделено к уничтожению в 1950 г. – 30,7 млн. дел, в 1955 г. – 68,1 млн. дел, 1957 г – 87,1 млн. дел, в 1959 г. – 87,8 млн. дел)[283] и во времена «падения КПСС» в 1991 году.

Вот некоторые подробности об этом от Главного государственного архивиста России 1990–1996 гг. Рудольфа Психоя:

«23 марта 1991 года было принято постановление Секретариата ЦК КПСС «О некоторых вопросах обеспечения сохранности документов Архивного фонда КПСС». Впрочем, речь в этом документе шла о другом – о необходимости уничтожения части документов.

Процитирую постановление:

«В последнее время усиливается опасность захвата партийных архивов антикоммунистическими и антисоветскими силами и использования документов КПСС в деструктивных целях. В этой связи уже сейчас приняты меры по усилению охраны партийных архивов в ЦК компартий Латвии и Литвы, в обкомах партии областей Западной Украины. Однако возникает необходимость более масштабных действий, позволяющих обезопасить архивы КПСС».

Средством «обезопасить архивы» (точнее, организации, создавшие эти документы) должен был стать новый этап «чистки» архивов: «провести экспертизу научной и практической ценности документов Архивного фонда КПСС периода 1946–1985 годов, выделив из него документы… не подлежащие постоянному хранению».

Работа началась. Выступления в прессе против уничтожения документов в расчет не принимались. Экспертизу успели осуществить в 64 республиках, краях, областях страны. Было выделено к уничтожению 6 569 062 архивных дела. Фактически успели уничтожить 2 324 213 дел».[284]

Неудивительно, что после таких чисток архивов сохранилось так мало документальных следов планировавшегося в 1953 году «государственного еврейского погрома».

То, что задумано было именно «общегосударственное дело», оставило следы в немногочисленных свидетельствах очевидцев, сохранивших в памяти факты, документы о которых были уничтожены в архивах. Об одном из них, относящемуся к Литве, рассказал Герой Советского Союза Григорий Ушполис, работавший тогда в аппарате ЦК КП Литвы:

«Вызвал меня тогда к себе руководитель отдела И. Белинский. Он был партийным функционером со сложным характером. И вот он поручил мне поехать на товарную станцию проверить, в каком состоянии находятся эшелоны для отправки людей. Ознакомился на месте с пустыми вагонами. Они были далеки от готовности. Шедший со мной начальник товарной станции заявил, что, мол, «жиды» смогут и в таких вагонах отправиться на вечный покой… Мне стало ясно, что он считал меня литовцем. Поэтому был так откровенен…».[285]

Вот почему особое значение в качестве независимого косвенного свидетельства планов депортации евреев имеет письмо Ж. А. Коваля руководству ГРУ от 7 марта 1953 года.

Вот полный текст черновика этого письма, сохранившегося в семейном архиве:

7 марта, 1953[286]

Дорогие товарищи!

Обращаюсь к Вам в связи с трудным положением, в котором я оказался.

Как Вам вероятно известно, в конце сентября 1952 г. я окончил аспирантуру Московского химико-технологического института им. Менделеева. Меня Министерство Высшего Образования должно было направить на работу, но комиссия, которая занималась распределением, не направила меня никуда, а решила «оставить вопрос открытым». Чтобы помочь мне, в Менделеевском институте мне дали временную работу пока я не найду себе место. Я был оформлен в качестве старшего лаборанта, а потом временно зачислен на должность младшего научного сотрудника отдела научно-исследовательских работ, который ведёт исследования на договорных началах для разных заводов и учреждений.

Помочь найти мне постоянное место работы взялись мой бывший руководитель проф. И. Н. Кузьминых и начальник гл. упр. Химико-технологических вузов М.В: О. т. Н. С. Торочешников, но, несмотря на их рекомендаций, мне везде отказывали (так, длительные переговоры с институтом научной информации академии наук и с институтом холодильной промышленности в конце концов ни к чему не привели). От меня не скрывали, что трудность оформления на работу возникают из-за «анкетных данных». Наконец директор Менделеевского института согласился зачислить меня постоянно на занимаемую мной временно должность младшего научного сотрудника О. Н. И.Р, но не прошло и двух месяцев, как 23 февраля – в день Советской Армии – я был уволен. Официальная версия увольнения – отказ заказчика от договора на научно-исследовательскую работу.

Теперь я без работы и без перспектив нахождения работы.

Я не хотел Вас беспокоить, но теперь обращаюсь к Вам потому, что не вижу выхода из создавшегося положения без Вашей помощи.

Моя жизнь сложилась таким образом, что по приезде в Советский Союз я в скором времени поступил на учебу в Менделеевский институт, по окончании которого в 1939 году почти тотчас же был призван в Армию и зачислен на службу к Вам. После демобилизации в 1949 году я опять учился (уже в аспирантуре) до октября 1952 г. Я нигде не успел поработать. Десятилетняя служба у Вас – «белое пятно» в моей биографии; ведь о характере службы в армии я не имею права никому говорить. Только Вам известно на каком трудном и ответственном участке мне было доверено служить и что я честно служил на нем. Некоторым может даже показаться странным, что человек с высшим образованием послужил 10 лет в Армии в звании рядового.^* Поэтому и потому, что моя военная служба проходила в таких особых условиях, я думаю, что имею право обратиться к Вам за помощью и теперь, через несколько лет после ухода от Вас. Надеюсь, что Вы мне не откажете.

Конкретно, моя просьба заключается в следующем: я прошу Вас переговорить обо мне с министром высшего образования, т. Столетовым, т. к. думаю, что для предоставления мне работы потребуется его личное вмешательство. В частности, проф Н. М. Жаворонков, директор Менделеевского института, сказал мне, что, если министр позвонил бы ему, он нашел бы место для меня. Не объязательно там, но думаю, что министр нашел бы место, где я смог бы применить знания, приобретенные в институте и в аспирантуре

Убедительно прошу Вас вызвать меня лично. Связаться со мной можно по прежнему через мою жену Иванову Л. А. по телефону В-1–34–40.

Жду Вашего ответа.

Коваль Ж. А., Москва 17, Б. Ордынка л 14, кВ 1.

^*Между тем, если бы эти 10 лет я работал или служил в Советской Армии, как все, то я имел бы определенный трудовой стаж или боевой опыт, которые характеризовали бы меня. При приеме меня на работу обо мне не судили бы только как о выходце из США».[287]

Вопреки распространённому в биографических публикациях о Ковале мнению, основанному на первой документально-биографической книге о нём, это обращение в ГРУ состоялось не после «около года» безуспешных поисков работы как сказано в книге В. Лоты[288], а всего через две недели после получения извещения отдела кадров МХТИ об увольнении с должности младшего научного сотрудника МХТИ им. Д. И. Менделеева:

09.06. Лист 3 Трудовой книжки Ж. А. Коваля. Запись № 3 от 23 февраля 1953 года: «Освобождён от занимаемой должности по сокращению штатов», Приказ № 110 от 9 февраля 1953 г.[289]

Так что длительными страданиями «безработного» объяснить это обращение никак нельзя. Такая мотивировка скорее свидетельствует о попытке скрыть «правдоподобными причинами» истинные мотивы обращения Жоржа Абрамовича к ГРУ.

В каких условиях писалось это письмо? 4 марта объявлено о болезни И. В. Сталина. 6 марта – о его смерти. 6–9 марта – прощание в Колонном зале Дома Союзов. 9 марта – похороны. И именно в эти дни Коваль пишет свое письмо. Его черновик датирован 7 марта, днём, когда тело Сталина ещё не погребено (исправлено на 10 марта – вероятно, для чистовика), а Москва затихла в глубоком трауре:

09.07. Автограф даты письма Ж. А. Коваля в ГРУ в 1953 г.[290]

Вариант написания «10» марта с исправлением на «17» марта исключается в связи с тем, что реакция ГРУ на это письмо последовала уже 16 марта.[291]

Что же на самом деле настолько страшило Жоржа Абрамовича в эти дни, что он написал письмо о помощи в ГРУ, из которого был уволен почти 5 лет назад и никаких «официальных связей» с этой организацией в течение всех этих лет не поддерживал?

А были ли у него «неофициальные связи» с ГРУ? И если да, то для каких целей они использовались? Свидетельствует об этом проф. РХТУ им. Д. И. Менделеева А. И. Родионов.

В 1951 году научный руководитель его дипломной работы проф. И. Н. Кузьминных подключил дипломника А. И. Родионова к работе своего аспиранта Ж. А. Коваля, ставшего практическим руководителем дипломной работы.

А.И. Родионов в то время – 26-летний фронтовик с богатым жизненным опытом. Он быстро нашёл общий язык со своим новым руководителем, и между ними установились дружеские отношения – шахматы, футбол, «товарищеские посиделки»…

09.08. Проф. РХТУ им. Д. И. Менделеева А. И. Родионов и Т. В. Томашевич, директор «Музейно-выставочного центра им. В. И. Клипеля» Смидовичского муниципального района ЕАО.[292]

И вот что вспоминает Анатолий Иванович:

«Сам он НИЧЕГО не рассказывал. И даже когда, бывало, за игрой, я или Афанасий <А.И. Малахов, тогда аспирант – Ю. Л. >, спрашивали его: «Ну, уж сколько времени прошло… Расскажи, где ты был? Что там делал?..», он всегда молчал. А слухи всякие ходили: то, что разведчик – понятно. А ведь ещё все знали, что родился в штате Айова, в Америке… Так вот, из-за того, что он знал язык, что его родина – Америка, мы считали, что он и был в Америке! А вот чем он там занимался – мы не знали. И даже Глеб Николаевич Макаров – а они учились вместе с Жоржем Абрамовичем! – когда мы его спрашивали, говорил, что ничего не знает. Правда, он говорил Глебу Николаевичу, или мне – сейчас уже не помню, что если случаются трудные, непредвиденные обстоятельства, у него есть какой-то куратор – генерал, которому он может звонить. Но только в случаях экстренных!» <выделнено мной мой – Ю. Л.>.[293]

Эта информация Анатолия Ивановича нашла удивительное подтверждение в ДСАЖАК. В домашнем архиве Жоржа есть загадочная фотография генерала:

09.09. «Солдат Костя».[294]

На обороте фотографии есть дарственная надпись:

09.10. Оборотная сторона фотографии «солдата Кости».[295]

В этой дарственной надписи можно увидеть скрытый намёк – «солдат Костя» дарит фотографию «солдату Жоржу», считая его равным себе по званию. Дата – декабрь 1953 года – как раз соответствует времени возможных контактов в «экстренных случаях», о которых вспоминает А. И. Родионов.

А что считать «экстренными случаями»? Вот, например, ситуация, которая могла привести к срыву диссертационной работы Ж. А. Коваля и, как следствие – к краху академической карьеры. Её зафиксировал в своём дневнике И. Н. Кузьминых:

«Случилась беда с работой Жоржа Абрамовича Коваля. Дмитриева забыла выключить электроэнергию, был пожар. Пришлось ездить к руководству института и умолять и кланяться, чтобы дали возможность продолжить эту работу. Теперь я хочу подключить к этой работе студента-дипломника Родионова. Удалось договориться, и, думаю, что мы доведем это дело до конца».[296]

А почему, собственно, лауреату Сталинской премии, профессору И. Н. Кузьминых, так нужно было кого-то «умолять» и «кланяться» руководству ВНИИКИМАШ (института кислородного машиностроения, где находилась экспериментальная установка Ж. А. Коваля), чтобы ввести студента-дипломника Родионова для ремонта и работы на установке?

По той простой причине, что аспирант Коваль не имел права прийти на опытный завод, и самостоятельно починить установку. У него не было необходимой «третьей формы» допуска к секретности, самой «низшей» по значимости и ответственности, но необходимой для прохода на «режимное предприятие»!

Вот войти на промышленную площадку атомного реактора в Ок-Ридже семь лет назад у него право было, а приехать в Лужники и поработать на собственной экспериментальной установке он не мог.

09.11. Панорама Лужников с видом (на противоположном берегу) на площадку расположения Института ВНИИКИМАШ в 1939 году.[297]

Получается, что даже угроза срыва академической карьеры не была для Коваля «экстренным случаем», позволявшем ему обращаться за помощью в ГРУ. А обращаться в какое-то другое ведомство, связанное с секретностью, без разрешения ГРУ он не имел ни права, ни желания.

Что же считать достаточным поводом для обращения в ГРУ? Мне представляется, что на такой шаг его могли толкнуть только чрезвычайные обстоятельства, связанные с угрозой жизни его самого и его близких.

И такие обстоятельства именно в эти дни действительно были. Не только над ним, но и над тысячами его соплеменников нависла смертельная угроза государственного еврейского погрома. «Дело врачей-отравителей» приближалось к своему трагическому финалу.

Он был предопределён тем, что, как «по горячим следам» этого дела писал в совершенно секретном письме в Президиум ЦК КПСС сам Берия,

«Бывший Министр государственной безопасности СССР т. ИГНАТЬЕВ не оказался на высоте своего положения, не обеспечил должного контроля за следствием, шел на поводу у РЮМИНА и некоторых других работников МГБ, которые, пользуясь этим, разнузданно истязали арестованных и безнаказанно фальсифицировали следственные материалы.

Так было сфабриковано позорное «дело о врачах-вредителях», столь нашумевшее в нашей стране и за ее пределами и принесшее большой политический вред престижу Советского Союза».[298]

Не могли не знать об обстоятельствах и грядущих последствиях этого «позорного дела», сфабрикованного МГБ, «заклятые друзья» чекистов – их коллеги из ГРУ. И именно через них мог знать обо всем этом Жорж несколько более подробно, чем «простые москвичи».

А в «информированных кругах» Москвы ползли слухи о том, что этот финал будет катастрофическим для евреев. «Отравителей» публично повесят на Красной площади, а «евреев-космополитов», якобы спасая от «народного гнева», вышлют в концлагеря, попутно уничтожая руками энтузиастов-антисемитов.

Дипломатично, без шокирующих деталей, но вполне определённо, на грани чёрного юмора, зафиксировал это намерение такой безусловно сведущий и компетентный свидетель, как тогдашний член Президиума ЦК КПСС А. И. Микоян в своих мемуарах:

«Спокойным со Сталиным не мог чувствовать себя никто. Как-то после ареста врачей, когда действия Сталина стали принимать явно антисемитский характер, Каганович сказал мне, что ужасно плохо себя чувствует: Сталин предложил ему вместе с интеллигентами и специалистами еврейской национальности написать и опубликовать в газетах групповое заявление с разоблачением сионизма, отмежевавшись от него. "Мне больно потому, – говорил Каганович, – что я по совести всегда боролся с сионизмом, а теперь я должен от него «отмежеваться»! Это было за месяц или полтора до смерти Сталина – готовилось "добровольно-принудительное" выселение евреев из Москвы.<Выделено мной – Ю. Л.>».[299]

Сам А. И. Микоян обычно представляется образцом расчётливости и спокойствия, которые помогали ему оставаться «сухим» даже в самые «мокрые» политические времена, что и выражено в известном анекдоте:

«Пригласил как-то Сталин на Ближнюю Дачу товарищей по Политбюро. И разразился дикий ливень. Все приходили мокрые до нитки. Только Микоян вошел сухой. “Как это вы, Анастас Иванович, умудрились под дождем не промокнуть?” – спросил Микояна удивленный Сталин. “А я, Иосиф Виссарионыч, между струйками, между струйками!»[300]

Но даже он, по воспоминаниям А. Рыбина, сразу после смерти Сталина не смог удержать свои эмоции:

«Так, например, Микоян, когда Сталин умер, приехал он на дачу… Там в кладовке был портрет хороший генералиссимуса Сталина. И вот этот портрет вытащил он из кладовки и начал на части рвать портрет Сталина. Кузин, садовник, просил: «Товарищ Микоян, отдайте мне этот портрет…». Но он с наслаждением продолжал рвать этот портрет и разбрасывать его части по сторонам…».[301]

Но, разумеется, с точки зрения эвереттической истории не удивительно, что существуют и другие свидетельские показания о совершенно другом психологическом состоянии А. И. Микояна на даче Сталина в день его смерти. Так, охранник на кунцевской даче Сталина Ю. С. Соловьев свидетельствует:

«За неприкосновенность и сохранность тела И. В. Сталина отвечали два человека – Микоян и Булганин, оставленные находиться при покойном как члены Политбюро. A. M. Микоян <Опечатка? Нужно «А.И.» – Ю. Л.> и И. А. Булганин <Опечатка? Нужно «Н.А.» – Ю. Л.>, преисполненные скорбных чувств от утраты И. В. Сталина, пригласили пройти в зал и проститься с ним всех, кто был в прихожей, из обслуги и офицеров охраны. Можно понять человеческие чувства утраты близкого человека, когда в присутствии членов Политбюро у еще не остывшего тела весь женский обслуживающий персонал по-русски, по-православному заголосил по отошедшему в мир иной И. В. Сталину».[302]

Как бы то ни было, специального «еврейского» письма, в котором «хорошие евреи» осуждали «плохих евреев» так и не появилось в печати (хотя Сталину последовательно были предложены два его варианта, но оба ему не понравились), и потому в «широких массах трудящихся» оставалась некоторая путаница – одни, с черносотенной закваской, считали, что все евреи «плохие», другие, «идеалисты-интернационалисты», вообще считали «плохими» только врачей отравителей, среди которых были и русские.

Если говорить «по Гамбургскому счёту», то и сам Жорж Абрамович с молодости до глубокой старости был и оставался «идеалистом-интернационалистом». В подтверждение этого приведу такой фрагмент воспоминаний Л. С. Соловьёвой, внучатой племянницы Жоржа Абрамовича, относящийся к началу «нулевых годов»:

«Единственный случай общения «на острые темы» был связан со мной. Однажды за общим столом я, скажем так, допустила одно не очень корректное высказывание… Тогда разговор шел по поводу ситуации с приезжими в Москве, и, прежде всего, с кавказцами. И я сказала, что в Кузьминках вообще невозможно пройти – одни… не помню точно, какое обидное слово я тогда употребила… И после этого я услышала – в первый и единственный раз! – как дядя Жорж повысил голос. Он сказал, что таких разговоров он не потерпит, он достаточно пережил, когда были отдельно вагоны для белых и вагоны для черных, и чтобы в его присутствии никто ничего подобного себе не позволял!»[303]

К таким идеалистам относились и некоторые друзья Жоржа Абрамовича. Вот что рассказал мне профессор А. И. Родионов:

«А.Р.…был ещё момент, когда Жорж Абрамович сильно заволновался. Это было «дело врачей»… Мы тогда с Глебом Николаевичем Макаровым его успокаивали: «Да что ты волнуешься? Ты что, врач, что ли?».

Ю. Л. Его ведь можно понять – дело-то было громкое, во всех газетах…

А. Р. Да, конечно, но мы с Глебом Николаевичем ему говорили: «А ты-то здесь при чем?». Но он нервничал…».[304]

И я понимаю, почему он нервничал! Ни А. И. Родионов, ни Г. Н. Макаров, конечно, не знали, что «волноваться» нужно было не только врачам. Более того, врачам волноваться нужно было не в первую очередь. Ведь «дело врачей» – юридический миф:

«историки, знакомые с документами о репрессиях в последние годы жизни и правления Сталина могут вас удивить. Они неожиданно скажут: такого дела просто не было. Как не было? А что же было? В материалах следствия фигурирует "Дело о "сионистском заговоре" в МГБ" – Министерстве государственной безопасности СССР. Оно-то потом получило название "дело врачей"».[305]

И в рамках этого дела хорошо отлаженная репрессивная машина «выжимала» антисемитский яд даже из таких закалённых своих «винтиков» еврейской национальности, как Л. Л. Шварцман, заместитель начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, полковник госбезопасности, один из активных участников сталинских репрессий и М. Г. Белкин, заместитель начальника 1-го Управления (внешняя контрразведка) МГБ СССР, генерал-лейтенант, бывший в своё время начальником Смерша нескольких фронтов и армий (Северо-Кавказского фронта, Отдельной Приморской армии, Прибалтийского фронта и др.).

Шварцман оговорил[306]

«30 высокопоставленных сотрудников МГБ – евреев по национальности. Им «шили» участие в подготовке терактов, антисоветскую деятельность».[307]

Среди оговорённых и был Белкин, которого, после ареста,

«страшными непрерывными пытками вынудили дать показания против большинства евреев в аппарате МГБ.[308] В Министерстве началась повальная чистка, перекинувшаяся и на Генштаб. Евреев изгоняли из этих спецслужб подчистую».[309]

И, в отличие от Родионова и Макарова, Жорж «по своим каналам» не мог не знать обо всём этом. Да и не только из-за его причастности к спецслужбам ему грозила беда. Как выяснилось, и по факту его приезда в СССР он оказывался подозреваемым в «шпионской деятельности». Здесь-то он точно был «при чём».

13 января 1953 года в стартовой статье антисемитской кампании газета «Правда» писала:

«Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их наемными платными агентами.

Большинство участников террористической группы – Вовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другие – были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт». Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено… Разоблачение шайки врачей-отравителей является ударом по международной еврейской сионистской организации. Теперь все могут видеть, какие «благотворители» и «друзья мира» скрываются под вывеской «Джойнт»».[310]

Как видно из «официальных источников», главной еврейской шпионской организацией считался «Джойнт». Но именно усилиями «Джойнт» и ИКОР семья Ковалей попала на Дальний Восток СССР! Значит, по логике любого тогдашнего кадровика, «колхозник из Биробиджана» Коваль – американский шпион! А по логике кадровика ГРУ – двойной агент! Было от чего «нервничать» Жоржу Абрамовичу. Вариант развития событий с настоящими еврейскими погромами в Москве был вполне реален – недаром А. И. Микоян назвал предстоявшее переселение «принудительным».

Дискуссия историков о том, насколько справедливы эти слухи, продолжается до сих пор. Не отрицают их обоснованность даже такие апологеты Сталина, как Сергей Кремлёв (Брезкун), но, конечно, в их представлении, события выглядели бы почти «вегетариански»:

«Ведь каким мог быть результат разворачивания той критики, самокритики, о которой в 40–50-е годы в СССР много было сказано, но которая пока удавалась не очень? В результате критики и чисток на её базе из руководящих и прочих системно значимых кресел были бы вычищены самодуры, бюрократы, разгильдяи, бездари и рвачи. А среди них автоматически оказались бы многие из уже имеющихся или потенциальных членов «пятой колонны».

Расстрелы разоблачённых открытых членов этой «колонны» имели бы в 1953 году не массовый, а знаковый характер <подчёркнуто мной – Ю. Л.> – применить высшую меру социальной защиты требовалось бы теперь к десяткам, а не к десяткам тысяч».[311]

Другой набор «отрицательных качеств» подлежащих репрессиям социальных групп перечисляет Владимир Успенский:

«… борьба с низкопоклонством и космополитизмом, на которую до сих пор жалуются иудеи, была отнюдь не преследованием еврейской нации, а целенаправленным наступлением на те личности или группы, которые так или иначе противопоставляли себя идеям коммунизма, деяниям советской власти, лично товарищу Сталину. Без различия национальности, пола и возраста».[312]

Ключевым в этих пассажах является слово «автоматически». Вот как в аналогичной ситуации подметил это писатель В. Некрасов:

«В одну из годовщин расстрелов у Бабьего Яра на неофициальном митинге выступил Виктор Некрасов. Его речь прервал выкрик из толпы:

"Здесь похоронены не только евреи!"

Некрасов ответил:

"Да, верно. Здесь похоронены не только евреи. Но лишь евреи были убиты за то, что они – евреи"».[313]

Эвфемизм «пятая колонна» используется Сергеем Кремлёвым для того, чтобы затушевать смысл – это евреи. Их характеристика – самодуры, бюрократы и т. п. И сидят они не только в руководящих (от мастера и бригадира и выше), но и в «системно значимых» (учителя, врачи, библиотекари, артисты, учёные и т. п.) креслах. И расстрелы, по мнению С. Брезкуна, не были бы «массовыми». Правда, и микояновская «принудительность» не исключается.

Разумеется, острота и спектр суждений о возможных последствиях несостоявшихся «событий 1953 года» отражают эвереттический характер исторического процесса.

Подробный и обстоятельный анализ вопроса о подготовке депортации евреев с выводом о том, что это миф, проделан в монографии Г. В. Костырченко «Тайная политика Сталина».[314] Это серьёзная профессиональная работа, в которой автор описывает ту ветвь альтерверса, в которой подготовка депортации евреев действительно миф.

И полученный в её итоге вывод для описанной Г. В. Костырченко ветви альтерверса вполне обоснован. Но это, к сожалению, не «наша», а другая ветвь.

Профессиональная «дотошность» подхода Г. В. Костырченко к анализу событий в описываемой им исторической действительности видна хотя бы из того, что он использует при анализе и факты, приводимые доктором исторических наук Этингером, который в своей книге «Это невозможно забыть…» писал:

«Н. А. Булганин, выйдя на пенсию, любил после изрядного возлияния поведать своим собеседникам, разумеется, «по большому секрету» о том, как Сталин поручал ему подготовку и осуществление депортации евреев».[315]

Но ироническая оценка Г. В. Костырченко обстоятельств появления этих свидетельств Н. А. Булганина (мол, чего не бывает говорено «после изрядного возлияния»!) отнюдь не перечёркивает исторической значимости свидетельств Булганина.

С эвереттической точки зрения факт, приводимый Этингером – это и есть точка касания, склейки, «благополучной ветви», исследуемой Костырченко, с нашей, «трагической ветвью», подробно описанной, например, в монографии Ф. М. Лясса «Последний политический процесс Сталина или несостоявшийся юдоцид».[316]

И не менее обоснованным, чем в монографии Г. В. Костырченко, выводом Ф. М. Лясса является утверждение, что подготовка масштабной депортации – страшная реальность описанной им нашей ветви альтерверса.

«Классические историки», сравнивая эти работы и их выводы, ищут малейшие изъяны в аргументациях авторов, принимают одни и отрицают другие приводимые ими факты, и, в конце концов, принимают сторону одного или другого историка.

С эвереттической точки зрения именно обстоятельность и обоснованность обеих работ свидетельствуют о том, что они описывают суперпозицию двух исторических действительностей 1953 года.

В начале 1953 года суперпозиция оказалась в критически неустойчивом состоянии. Сам Сталин заколебался, о чём свидетельствует история с замыслом «письма хороших евреев». Возможных исходов распада этой суперпозиции было два. И оба породили свои действительности. Но мы попали в ту, где новый холокост не состоялся, хотя были «на волосок» от него.

Для меня весомейшим аргументом в пользу этого является именно письмо Коваля в ГРУ от 7–10 марта 1953 года.

09.12. Фрагмент черновика письма Ж. А. Коваля в ГРУ, март 1953 г.[317]

«От меня не скрывали, что трудность оформления меня на работу возникают из-за «анкетных данных»»

Здесь Жорж Абрамович тоже использует весьма примечательный эвфемизм – «анкетные данные». Но не для того, чтобы скрыть свою мысль. Наоборот, он её выделял, поскольку в то время эвфемизм «анкетные данные» однозначно означал – «еврейская национальность».

Судя по всему, ждать было уже нельзя ни дня – Жорж Абрамович мог узнать об этом «по своим каналам» у знакомых бывших сослуживцев по ГРУ. Вот похоронят вождя – и начнётся!.. А то, что такие знакомые у него были – несомненно. И у Жоржа Абрамовича был только один – и то весьма рискованный! – выход: обратиться напрямую к руководству ГРУ.

Поэтому в конце письма – почти прямая просьба о «физической защите»:

09.13. Фрагмент черновика письма Ж. А. Коваля в ГРУ, март 1953 г.[318]

«… убедительно прошу Вас вызвать меня лично. Связаться со мной можно по прежнему через мою жену Иванову Л. А. по телефону В-1–34–40.

Жду Вашего ответа.»

Отметим, что эта «приписка» в письме никак не связана с основной просьбой – переговорить с министром Столетовым о предоставлении работы. Для выполнения этой просьбы никакой необходимости в вызове Жоржа в ГРУ не было.

Но именно «личный вызов» в закрытое для толпы учреждение ГРУ мог спасти от ужаса бытового погрома. И совершенно не случайно в тексте не был просто указан номер телефона, а было сказано, что связаться с ним можно через жену с указанием её фамилии и инициалов. Чуткий и догадливый адресат должен был понять, что просьба о вызове должна быть оформлена на два лица…

Передача этого письма производилась через какого-то очень доверенного человека (скорее всего – именно через «генерала-куратора») и была рассчитана на то, что руководство ГРУ как-то свяжется с всесильным в этот момент Л. П. Берией, а тот, в свою очередь, вспомнит о Ковале-Дельмаре, его вкладе в Атомный проект и их беседе в 1949 году. Просьба о работе – это декоративное «прикрытие» истинной просьбы: сохранить жизнь…

Мне очень хотелось узнать что-то конкретное об этом «генерале-кураторе», в страшные мартовские дни 1953 года пошедшего на действия – организацию канала связи отставника-еврея с руководством ГРУ – которые лично для него грозили крупными неприятностями, если бы не произошёл «бериевский откат» от сталинского сценария депортации. Долгое время все мои усилия были безрезультатными, однако, после выхода первого издания этой книги некоторые из ветеранов ГРУ подключились к этой работе и один из них указал мне на источник, в котором нашлись нужные сведения. Этот источник – энциклопедический труд военного историка В. М. Лурье об адмиралах и генералах военно-морского флота.

В книге Лурье оказалась биография генерал-майора авиации Малинова Константина Павловича, иллюстрированная портретом – той самой фотографией, которая хранится в ДСАЖАК.[319]

Константин Павлович оказался боевым лётчиком времён Великой Отечественной войны, воевавшим в составе авиации Черноморского Флота. Из его наградного листа:

«За время участия в Отечественной войне с 22 июня 1941 года проявил себя как смелый летчик-истребитель и хороший командир. В боевых действиях с немецкими захватчиками лично сбил 5 самолетов противника и один в паре, за что награжден орденами Красного Знамени и Отечественной войны 1-й ст.»[320]

Но каким образом он был связан с ГРУ и семьёй Ковалей?

Из биографической справки Лурье следует, что он никогда не служил в военной разведке, но занимаемые им посты (к 1953 году – Командующий ПВО, зам. командующего ВВС 8-го ВМФ) предполагают достаточно тесные служебные контакты с ГРУ ГШ. А в рассматриваемое время (1952–1953 годы) Константин Павлович жил в Москве и являлся слушателем авиационного отделения военно-морского факультета ВВА им. К. Е. Ворошилова (Академия Генерального штаба). И в это время служебные контакты уже генерала К. П. Малинова (звание присвоено 03.11.1951) вполне могли обогатиться и личными связями.

Что касается его связи с семьёй Ковалей (автограф на фотографии ДСАЖАК начинается с обращения к Людмиле Александровне), то разгадка проста – и он, и Людмила Александровна вместе окончили в 1931 году Московский текстильный техникум. Но она после этого в звании «техника-химика по крашению и отделке тканей» работала в НИИ Текстильной промышленности,[321] а её сокурсник Малинов отправился учиться на лётчика в 1-ю военную школу летчиков им. Мясникова в посёлке Кача под Севастополем.[322]

Но, как видно из документов архива ДСАЖАК, старые контакты и молодая студенческая дружба Людмилы и Кости выдержали испытание временем и помогли в трудную для Ковалей минуту.

При таком раскладе оказывается, что «генеральский зонтик» над Жоржем держала в руках Людмила Александровна.

В этом эпизоде общения Жоржа с ГРУ можно найти одну эвереттическую ниточку, в которой ГРУ предстаёт «джентльменским сообществом».

Вдруг подумалось, что при вербовке Жорж поставил условие – выполню задание и ухожу. Трудно представить себе, что такое условие могло иметь официальное оформление. А вот такая «джентльменская договорённость» вполне могла состояться. Все-таки, и в 1939 г., и в 1953 г. он хотел быть химиком, а не разведчиком.

Его обращение в письме 1953 года «я работал у Вас…» свидетельствует о внутреннем разделении «я» и «сотрудники разведки». Так не пишут, когда обращаются к «своим». Он всегда чувствовал себя «в командировке». И ГРУ выполнило обещание – демобилизовало его при первой возможности.

А то, что относительно Коваля у руководства ГРУ были какие-то «особые инструкции», инициированные, вероятно, самим Берией, подтверждается тем, что даже в условиях хаоса власти в первые дни после смерти Сталина, на просьбу «безработного Коваля» откликнулись немедленно – уже 16 марта[323] соответствующее письмо было направлено Начальником ГРУ генерал-лейтенантом М. Шалиным министру высшего образования В. Н. Столетову.

В письме есть забавный пассаж:

«Если это обстоятельство <отсутствие объяснений от Жоржа – Ю. Л.> некоторым образом повлияло на решение Министерства высшего образования при определении его на работы, то прошу Вас принять нашего представителя, который сообщит необходимые сведения Вам лично».[324]

Как легко догадаться, министр не потребовал личной встречи с «нашим представителем» ☺.

Казалось бы, это «хэппи-энд» – после такого письма рабочее место должно было быть найдено «мгновенно». Именно так это и представлено первым биографом Жоржа:

«После этого письма судьба Дмитрия была решена. В его жизни настала полоса творческих успехов в науке и спокойная семейная жизнь. Его приняли на преподавательскую работу в институт…»[325]

Но случилось не так. Письмо от В. Елютина из Главного управления высшего образования Министерства культуры СССР на имя директора МХТИ Н. М. Жаворонкова, в котором было сказано, что

«Главное управление высшего образования разрешает зачислить т. Коваль Ж. А., окончившего аспирантуру института, заведующим лабораторией высоких давлений»[326]

было отправлено только 23 июня 1953 года.[327]

Причина затяжки состояла в том, что 15 марта 1953 года, за день до написания письма М. Шалина, Министерство высшего образования было упразднено, а все ВУЗовские дела передавались во вновь создаваемое Главное управление высшего образования Министерства культуры.

Можно представить себе масштаб «бюрократического землетрясения» в документообороте этих ведомств! Так что Жоржу пришлось «сидеть на шее» жены целых 133 дня – он был полностью безработным с 23.02 по 24.06–132 дня!

Конечно, это доставило Жоржу «бытовые неудобства», но переносить их стало гораздо легче, поскольку Л. П. Берия[328] круто изменил сценарий «дела врачей», т. е. разветвил альтерверс не по более вероятному, а по более прагматичному пути:[329] 3 апреля все арестованные были освобождены.

И строительство концлагерей для депортированных евреев было прекращено.

А уж как бы полыхнул пожар народного гнева против евреев, доведи Берия дело «врачей-отравителей» до логического завершения, задуманного Сталиным! Какой взрыв черносотенных эмоций породил бы суд и приговор через пару недель после смерти и истерично-трагичных похорон самого «Вождя народов»! Кто и Что сгорело бы в этом пожаре, вряд ли может даже присниться стороннику «умеренной» версии развития событий С. Брезгуну.

Но Россия не была бы Россией, а её альтерверс не был бы столь «перепутанным», без знаменитого принципа его ветвления «на авось!». Подтверждение тому – история работы С. Э. Шноля в эти годы.

После окончания биофака МГУ в 1951 году он, еврей и сын репрессированных родителей, смог, при тайном содействии С. Е. Северина, своего университетского учителя, академика-секретаря отделения медико-биологических наук АМН СССР, устроиться лаборантом на кафедру Медицинской радиологии Центрального Института Усовершенствования Врачей (ЦИУ).

Лаборант должен был принимать «секретный груз» контейнеров с радиоактивными растворами от Лаборатории № 2 и на их основе готовить препараты для исследований по лучевой терапии и радионуклидной диагностике в нейрохирургии. Работа ответственная, опасная и таинственная – контейнеры (иногда по несколько в день!) привозила спецкоманда МГБ в званиях не ниже капитана. Но наступил 1952 год, поздняя осень…

«Аресты шли по всей стране. В газетах одна за другой появлялись статьи с описанием вредительского лечения, проводимого врачами евреями в разных городах страны. Появились слухи, что евреи «прививают рак» своим пациентам. Даже зубные врачи ухитряются делать это при пломбировании зубов. В стране нарастал психоз. Можно было ожидать погромов. До конца ноября арестовали всех евреев – профессоров ЦИУ… Не все евреи – сотрудники ЦИУ – были профессорами или доцентами. Не все были арестованы. Но все, кроме двух, были уволены с работы. Сделано это было традиционным способом. От райкома партии в Институт прибыла комиссия, составленная почему-то из чиновников Министерства Путей Сообщения. Во главе комиссии была М. Д. Ковригина – министр здравоохранения СССР (!). Члены этой комиссии с серыми бесцветными лицами и невыразительными глазами заседали в большой комнате за длинным столом. Вызывали очередную жертву – в торце стола был специальный стул. Из «личного дела» зачитывали какие-то бумаги, задавали невнятные вопросы. Затем, за закрытыми дверями что-то обсуждали и постановляли «для работы в ЦИУ непригоден». Было совершенно бесполезно спорить, говорить о своих правах или тем более достоинствах и заслугах. Выгнали всех за исключением двух. Один из двух был я. Второй – кладовщик материального склада, пожилой симпатичный человек Яков Семенович Фрей. Почему меня не выгнали? Я думаю, из-за сложившегося таинственного образа – молодой выпускник университета по особому заданию работает по атомной проблеме в опасных условиях и в тесном контакте с МГБ – раз каждый день получает секретные грузы посредством капитанов МГБ… Сидя на стуле для жертв, был настроен меланхолично и на вопросы отвечал невнятно и не по делу. Как оказалось, это было расценено необходимостью не раскрывать секретный смысл моей работы. Мне посоветовали… беречь все же здоровье и пожелали успехов».[330]

Невероятные подробности, выявляющие русское «Авось!» в этой фантасмагорической картине, Симон Эльевич сообщил в беседе со мной, когда я обратился к нему с просьбой прояснить детали его участия в Советском атомном проекте:

«Пикантность была в том, что у меня не было допуска. А документы и груз были совершенно секретные. Это только в Советском Союзе бывает… Более того, они всё про меня знали, но была деликатность – на бумагах по приёмке грузов должна была стоять гербовая печать. Она была в секретном отделе института, который работал до трёх часов дня, как и во всех учреждениях. А я работал круглые сутки. И в начале нашей работы я, расписавшись, нёс подписанные мною документы в секретный отдел какой-то тёте, которая ставила печать. Но потом они поняли, что это неудобно – а ну-ка нету тёти в момент их приезда?! Приезжали же они в любой час дня, а то и ночью – у них свои были правила. И поэтому они постановили – дать мне личную гербовую печать.»[331]

Вдумаемся: 1952–1953 годы. Еврей, ЧСИР, регулярно получал секретные материалы – опасные радиоактивные вещества! – от капитанов МГБ! И ещё раз вдумаемся: человек, не имеющий допуска к секретным документам, имеет гербовую печать, удостоверяющую подлинность таких документов!

Рассказанное С. Э. Шнолем кажется мне проявлением каких-то особых симметрий альтерверсов – зеркальное отражение «дыр» в системах контрразведывательного обеспечения Американского и Советского атомных проектов.

Но Лаврентию Берии при этом повезло дважды – через подобные «дыры» агент Дельмар проник в Ок-Ридж и Дейтон и принёс важнейшую информацию, а Лесли Гровс дважды проиграл – он не смог обеспечить сохранность своих секретов и не смог получить атомных секретов Москвы и Азамаса-16.

И причина этого тоже проявление «зеркальной антисимметрии» – у Берии был агент Дельмар, а у Гровса разведчика такого класса не было.

…Не следует думать, что архитектура «Дела врачей» была примитивно антисемитской. В рассматриваемой нити альтерверса вместе с «еврейским вопросом» решался и не менее важный вопрос о «покорности интеллигенции» безотносительно к национальности. Вместе с евреями были арестованы и русские врачи – профессора П. И. Егоров, В. Н. Виноградов, а также украинец профессор В. Х. Василенко.

«15 ноября 1952 г. Игнатьев доложил Сталину, что к Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, для чего подобраны… два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и опасных преступников. Чтобы в дальнейшем не тратить время на транспортировку узников в Лефортово, в декабре 1952 г. начальник Внутренней тюрьмы А. Н. Миронов оборудовал пыточную в своём кабинете».[332]

Но, конечно, волокно альтерверса «дела врачей» 1952–1953 годов включает и множество других нитей.

Очень интересной, на мой взгляд, является нить («реконструкция событий»), которую ярко озвучивает воронежский историк Н. С. Сапелкин.[333]

Интересна она, прежде всего, тем, что автор неосознанно, «на интуитивном уровне», воспринимает исторический процесс эвереттически, не настаивая догматически на «единственной истинности» любой «исторической реконструкции»:

Её суть состоит в следующем:

Прежде, чем обсуждать эту альтерверсальную нить по существу, нужно пояснить, что имел в виду Н. С. Сапелкин, говоря о «новом руководителе в стране». Он придерживается мнения, что в 1952 году Сталин решил официально «уйти от дел», которые фактически он оставил в 1951 году. (С августа 1951 по февраль 1952 года Сталин ни разу не приезжал на работу в Кремль[337]).

Таким образом, в этой ветви альтерверса главными мотивами «дела врачей» были, прежде всего, мотив заговора «Коллективного Сталина» против Сталина и мотивы борьбы за власть внутри «Коллективного Сталина», а вовсе не «еврейский вопрос».

И начиналось это дело самим Сталиным до 10 ноября, когда «Коллективный Сталин» получил «чёрную метку». Вот документальное подтверждение (уже упоминавшийся рапорт Игнатьева Сталину) того, что именно Сталин был инициатором и непосредственным куратором этого дела ещё за два месяца до антисемитского выступления «Правды», и начала раздувания антисемитской истерии:

09.14. Докладная записка министра МГБ Игнатьева Сталину от 15.11.52 г.[339]

Как видим, основными фигурантами дела о «вредительстве в лечебном деле», к которым по указанию самого Сталина в ноябре 1952 года «применены меры физического воздействия» были русские Егоров и Виноградов и украинец Василенко.

По информации Википедии,

«он был одним из немногих, кто не признал инкриминируемых ему обвинений».[340]

Чем объясняется его стойкость? Часто говорят, что Виноградов, арестованный 4 ноября (указание о применении к нему пыток Сталин дал, судя по рапорту Игнатьева, сразу, 5 ноября) подвергнутый такому же «физическому воздействию», не выдержал его и «во всём признался» на личном допросе у Сталина.[341]

Неожиданно для себя я обнаружил свидетельство одного из учеников Василенко, который утверждал, что помнит рассказы Владимира Харитоновича о его аресте:

«Упекли его по “делу врачей”, и когда забирали, решил для себя, что во всех обвинениях, какие бы не предъявлялись, будет признаваться. Признаваться потому, что страшно боялся пыток, и по опыту знал, через пытки, если добровольно не признается, все равно выбьют. Взяли, а следствие не идет. Сидит в камере, никакого движения. Потом без судилища, не объяснив, выпустили. Ларчик просто раскрылся. Взяли незадолго до смерти Генералиссимуса, и со смертью оного отпустили».[342]

Этот эпизод – типичная эвереттическая суперпозиция вопроса о действительности «исторического факта»: били Василенко или не били в МГБ?

Но «еврейская составляющая», ставшая символом этого дела в общественном сознании, присутствует во всех рассмотренных ветвлениях.

В нити Н. Сапелкина она «замаскирована» абстрактной характеристикой участия Сталина в этом деле, «которое он дополнительно чуть-чуть раскрутил, дал ему импульс».

И если продолжить эту нить в ветвь, где Сталин не умер 5 марта, то она приведёт к состоянию, в котором ушедший «на покой» Сталин перекладывает ответственность за суд и приговор по «делу врачей» и депортацию евреев на нового руководителя – Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко.

На Пленуме ЦК КПСС и сессии Верховного Совета СССР 3 марта была бы дана характеристика Пономаренко как члена Президиума ЦК КПСС, опытного хозяйственника и партийного деятеля (до недавнего прошлого совмещавшего посты секретаря ЦК ВКП(б) и Председателя Совета министров Белоруссии), внесшего весомый вклад в Победу в Великой Отечественной войне, находясь на постах члена военных советов фронтов и армий, руководителя партизанского движения.[343]

Всё это Сталин сказал бы публично, а «для себя» оставил воспоминание о том, что

«Первое свое выступление, которое состоялось 8 июля 1938 г. в Гомеле, Пономаренко посвятил задаче «выкорчевки врагов». Известна и его шифровка Сталину с просьбой увеличить для БССР количество репрессированных по первой категории (расстрел) на две тысячи человек, а по второй (тюрьма или лагерь) – на три тысячи».[344]

Такой не подведёт и в операции «выкорчёвки сионизма».

А то, что товарищ Пономаренко большой любви к евреям не питает, и его и раньше на практике «заносило в крайности» именно по «еврейскому вопросу», видно по его деятельности в руководстве партизанским движением.

«Из Центрального Штаба пограничного движения <оговорка – нужно «Центрального Штаба партизанского движения» – Ю. Л.> от товарища Пономаренко[345] шли и шли директивы, в которых слова «еврей», «еврей» встречались – давались инструкции и указания, что немецкие спецслужбы вербуют евреев и забрасывают их в качестве шпионов и диверсантов в партизанские отряды. Поэтому надо проявить особую бдительность».[346]

И бдительность проявляли особую…[347]

Ну, а сам Сталин – «весь в белом» – отправляется писать новые труды по творческому развитию марксизма-ленинизма. А через некоторое (короткое…) время, при зорком взгляде «со стороны», мудрый Сталин «вспомнит» партизанские перегибы Пономаренко и «увидит», что и при выкорчёвке сионизма у Пономаренко проявились аналогичные симптомы «головокружения от успехов». И он «поправит» нового Руководителя, в утешение оставшихся в живых евреев.

«Дело врачей» окажется результатом «подлого двурушничества» Маленкова и Хрущёва с целью дискредитации Берии: его личный врач Эйтингон, бывший по версии двурушников идейным руководителем «врачей-убийц», был, по выясненным позже Сталиным подробностям, замучен незаконными методами ведения следствия врагом народа Рюмина.

Правда, и сам Берия окажется «мусаватистским шпионом» и главой заговора в «менгрельском деле».

В результате все враги будут изобличены и наказаны (вплоть до высшей меры), оставшиеся в живых после депортации евреи снова вольются в «дружную семью советских народов», а мудрый Сталин на «историческом XX съезде КПСС» в феврале 1956 года получит пожизненный титул «Отец Народа» и право личного награждения отличившихся на ниве служения Отечеству специально учреждёнными золотыми союзно-республиканскими орденами «Отец», «Батько», «Бацька», «Елбасы» и т. д., по списку Союзных республик, плюс платиновым значком פאטער פון די מענטשן.[348]

09.15. Берия, Маленков, Пономаренко, Сталин, Каганович.[349]

Материальным свидетельством наличия ветвления 1952 года, при котором, по утверждению Н. С. Сапелкина, Сталин решил официально «уйти от дел», планируя вернуться к ним в новом качестве после радикальной чистки высшего государственно-партийного руководства, начатой на XIX съезде ВКП(б) – КПСС, является один таинственный нумизматический феномен.

В истории чекана советских монет 1953 год знаменит тем, что «вдруг» обнаруживается большой корпус пробных монет абсолютно нового дизайна с расширенным спектром номиналов. В самом авторитетном справочнике по пробным монетам опубликовано 146 образцов этой пробной серии![350]

Быстро подготовить такое количество вариантов чекана нельзя. Для этого требуются многие месяцы работы монетного двора – художников, гравёров, технологов. Я советовался с наиболее авторитетными нумизматами, специально занимавшимися чеканом пробных монет 1953 года советского периода – А. И. Федориным, С. П. Акаевым и Е. В. Юровым. Они, в свою очередь, в своё время активно общались с патриархом отечественной нумизматики советского периода Д. И. Андреевым, владевшим большим количеством этих пробных монет. Но никаких разумных объяснений столь масштабной подготовки к денежной реформе именно в это время, спустя всего 5 лет после успешной реформы 1947 года, решившей накопившиеся за время войны проблемы денежного оборота, не нашлось.

Роскошный дизайн, неожиданно крупный для 1953 года номинал, всё это говорит о том, что готовился очередной «подарок трудовому народу». Подарок в честь успешной чистки партии (теперь в обновлённом облике КПСС) и государства от сионистской паутины и «выкорчёвки» чуждых и враждебных нам корешков и побегов «космополитического элемента» из социальной почвы коммунистического строительства.

Вот как выглядел один из этих образцов:

09.16. Реверс полтинника 1953 года[351]

09.17. Аверс полтинника 1953 года[352]

Предыдущий всплеск пробных чеканок такого же масштаба был только в 1941 году – 32 образца.[353] И это далеко не полный перечень. Вне его, в Головном хранилище Центрального Банка России обнаружились столь же амбициозные нумизматические раритеты. Такие, например, как серебряный полтинник:[354]

09.18. Серебряный полтинник 1941 года.[355]

Как видим, идея дизайна аверса монет 1953 года повторяет идею дизайна 1941 года. Монета 1941 года – это «эвереттическая ость» ветвления истории «по Суворову» – подарок «трудовому народу» в честь успеха марша нашей танковой лавины до Ла-Манша.

Дополнительным подтверждением этой догадки является и тот факт, что до 2016 года ни советский Госбанк, ни Банк РФ ничего не сообщали об этой монете и её изображение даже в специальной нумизматической литературе не публиковалось. Такая секретность свидетельствует о связи проекта чеканки монеты с некоей государственной тайной.

И ещё одно важное замечание. Это была действительно пробная монета для оценки общего впечатления от дизайна. Главным секретом этой монеты был предполагаемый год её тиражного чекана. Ведь в таком виде она не могла пойти в тираж, поскольку на гербе было изображено только 11 лент-перевязей, а после успеха танкового броска число перевязей должно было возрасти существенно. Сколько именно новых республик должно было появиться, конечно, заранее было неизвестно. Эскиз этого штемпеля создавался не позднее начала 1940 года. Скорее всего – в 1939, перед началом финской кампании. Реально в 1940 году лент-перевязей стало уже 16. Добавились Карело-Финская, Молдавская, Латышская, Латвийская и Эстонская республики.

Стало ясно, что по итогам «марша танковой лавины» герб страны изменится и лент-перевязей будет ещё больше. И даже, если лент станет так много, что уместить их на поле аверса станет технически невозможно, может быть, общий вид герба существенно изменится.

И в работе 1940 года герб вообще перестали изображать на пробных образцах. Оставили только название страны и главные символы – большую звезду (Красная Армия, творец нового герба), и Серп и Молот (армия-то, «рабоче-крестьянская»):

09.19. Пробный полтинник 1941 года (рабочий вариант 1940 года?).[356]

Ну, и серебро на «промежуточные варианты», вряд ли демонстрируемые «верхам», тратить не обязательно, можно обойтись мельхиором. А рабочий штемпель монеты в 1941 году мог быть изготовлен только по итогам военной и последующей за ней политической кампании этого года.

Но что любопытно – тогда, когда в 1939 году начиналась разработка эскиза этой монеты, о конкретных оценках срока окончания этой компании художники, гравёры и чеканщики на монетном дворе узнали раньше, чем члены ЦК ВКП(б) и большинство наркомов.

Узнали, но, конечно, не осознали сверхоптимизм товарища Сталина и руководства страны:

«Запуск в производство новой монеты, судя по свидетельствам, запланированный на лето 1941 года, не состоялся…»,[357]

Конкретика сверхоптимзма (и большая государственная тайна!) запечатлена на серебре реверса полтинника: 1941 год. И это является одним из доказательств того, что уже сразу после подписания пакта Молотова-Риббентропа именно на этот год был намечен решающий «освободительный поход».

Обе ости эвереттических ветвлений – и «марш до Ла-Манша», и «победа над сионизмом» – оказались настолько тонкими, что сегодняшняя оценка вероятности их реализации в точках ветвлений 1941 и 1953 годов колеблется «околоноля» ☺.[358]

«У нас» их оборвали нападение Германии на СССР и смерть Сталина. Но, как видим, следы ветвлений, в которых эти ости образовались, сохранились и «у нас» в виде описанных нумизматических раритетов…

Вернёмся в нашу историческую ветвь. В ней оставшиеся в живых после прекращения «дела врачей» были реабилитированы.

Любопытно отметить, что после реабилитации В. Н. Виноградов продолжил врачебную деятельность и среди многих пациентов лечил жену Главного конструктора советской атомной бомбы акад. Ю. Б. Харитона. Вот что пишет об этом сам Юлий Борисович:

Думаю, что при написании своего письма в ГРУ Жорж Абрамович не знал всех этих «деталей» следствия. Но общая картина была ему ясна.

Самым важным, по моему мнению, в истории этого письма является то, почему при первой публикации этого документа В. Лотой в книге, которую Жорж Абрамович редактировал, он согласился с автором в лукавой оценке причин написания своего письма?

Выскажу такую морально-психологическую гипотезу.

Прежде всего, Жорж Абрамович не хотел в 2002 году воскрешать в сознании читателя воспоминания о зловещей антисемитской атмосфере в нашей стране в начале 1950-х годов и, тем самым, подливать масла в догорающий огонь общества «Память».

В момент написания и редактирования Жоржем Абрамовичем книги В. Лоты «ГРУ и атомная бомба» (2002 год) национально-патриотический фонд (НПФ) «Память» под руководством Дмитрия Васильева ещё был зарегистрирован Министерством юстиции как межрегиональная организация. Организационный распад фонда начался только через год, после смерти Д. Васильева в 2003 году.

Сам Жорж Абрамович, конечно же, отслеживал уровень современного антисемитизма. И в последние годы своей долгой жизни отдавал должное политике толерантности президента Путина.

Так случилось, что 23 декабря 2004 г. президент Путин на ежегодной пресс-конференции коснулся этой темы, правда, досадно оговорившись в ответе на вопрос о российско-украинских отношениях:

Оговорка была замечена и вызвала различные толкования.

А 25 декабря 2004 г. на квартире Жоржа Абрамовича во время празднования его 91 годовщины у нас с ним состоялось обсуждение этой темы. Я предполагал, что это была «оговорка по Фрейду», т. е. что Путин страдает «бессознательным антисемитизмом».

Жорж Абрамович, в отличие от меня, слышал эту реплику в прямом эфире, и сначала удивлённо спрашивал меня:

Когда я пояснил, что официально объявлено – это оговорка Путина, он сразу с этим согласился и пояснил:

Тогда я не согласился с ним, но теперь вижу – его интуиция в этом вопросе была глубже моей. Сегодня я готов согласиться почти с каждым словом Жоржа о том, что ни личного антисемитизма у Путина, ни государственной поддержки антисемитизма в России не обнаруживается.

Со времени этого разговора прошло 15 лет. Ход событий за это время выявил политическую подоплёку «анти-антисемитизма» Путина,[363] осознание которой объясняет это моё интуитивное только «почти» согласие с жоржевской оценкой путинской толерантности. Но и сегодня я готов признать проницательность и правоту Жоржа в том, что политический интерес Путина в данном случае опирается на его искреннее неприятие и осуждение антисемитизма.

Вот высказывание В. В. Путина по поводу вмешательства России в американские выборы и о позиции демократической партии США, обвиняющей Россию в проигрыше выборов Д. Трампу. Путин считает, что сами демократы совершили ошибки в ходе выборов, а признать это не хотят. Дав такую «дипломатическую» оценку ситуации, Путин эмоционально продолжил:

Важны здесь не столько слова, сколько их эмоциональная окраска.

Не менее эмоционально он оценил польского посла в Германии Юзефа Липски. В 1938 году Липски узнал от Гитлера о его намерении выселить евреев в Северную Африку. В отчёте об этом министру иностранных дел Польши Беку Липски написал о том, как он отнёсся к этому намерению в своём ответе фюреру:

Процитировав этот ответ на расширенном заседании Коллегии Министерства обороны России 24.12.19, Путин оценил Липски так:

Конечно, эта хлёсткая реплика не является взвешенной оценкой деятельности Липски, и, приводя её здесь, я хотел показать не «моральное лицо» польского дипломата,[367] а эмоциональную окрашенность отношения Путина к антисемитизму.

Думаю, что такая позиция национального лидера России положительно влияет и на умонастроение его многочисленного электората. Так, по данным израильского министра иностранных дел, министра разведки и члена военно-политического кабинета Израиля Исраэля Каца за 2019 год,

И вот ещё один зримый штрих, свидетельствующий о личном отношении В. В. Путина к «еврейскому вопросу». В московском «Еврейском музее» есть стенд, на котором представлены имена тех жертвователей, которые внесли весомый вклад в создание этого музея.

09.20. Стенд в московском «Еврейском музее».[369]

Здесь В. В. Путин представлен как частное лицо в ряду тех, кто оказал «щедрую поддержку» музею. Согласиться встать в этот ряд для политика такого уровня, как В. В. Путин – это смелый поступок.

Хотя, с эвереттической точки зрения, бывает и не такое! В «нашем настоящем», как авторитетно информировала нас в своё время А. Б. Пугачёва, «Всё могут короли!»,[370] за исключением того, чтобы жениться по любви. А в ветвлениях альтерверса этого запрета нет. Пример тому – датский король (и, по совместительству, шведский, британский и германский адмирал!) Кристиан X.

В одном из своих выступлений перед демонстрацией фильма «Андерсен. Жизнь без любви» в Чебоксарах, Эльдар Рязанов так охарактеризовал эпизод, в котором Кристиан X (актёр С. Мигицко) в оккупированном нацистами Копенгагене выезжает на коне в мундире с желтой «звездой Давида» на груди, пришитой заботливыми руками любимой жены, правнучки императора Николая I, датской королевы Александрины Августы Мекленбург-Шверинской:

09.21. Король Кристиан X и немецкий патруль в Копенгагене, 1940.[371]

«Очень важна история с немецким вторжением. Подлинно, что Христиан X помогал евреям во время войны. В Дании не умер ни один еврей, когда во время войны их погибло 6 миллионов. В Дании есть мемориальный камень, где высечены слова: «Тот, кто спасает одного человека, спасает все человечество». Конечно же, в фильме есть выдумки, которых мы не стыдимся. Это могло существовать, может, и было на самом деле».[372]

После этого эпизода в фильме его герой – Г.-Х. Андерсен – произносит: «Жалко, что не я написал эту сказку…».

Эльдар Александрович, конечно же, не был знаком с эвереттическим мировоззрением. В противном случае он в заключительной фразе сказал бы: «Поскольку это могло существовать, значит, оно и было на самом деле в каком-то ветвлении альтерверса». И Рязанов не «выдумал», а нашёл это человечное ветвление среди множества антисемитских ветвлений истории Второй Мировой войны…

Что же касается невысказанного смысла нашего с Жоржем разговора в декабре 2004 года, то, главное, я думаю, состоит в том, что ему в 2004 году очень не хотелось признаться не только читателю книги В. Лоты, но, прежде всего, самому себе, что в конце зимы 1953 года ему, разведчику-нелегалу, а, значит, профессиональному аналитику динамики социальной среды, было очень страшно в стране, которую он сам выбрал двадцать лет назад в качестве образца социальной справедливости и подлинного интернационализма.

И, думаю, в те дни ему приходила в голову страшная мысль, которую в чеканной форме выразил в наши дни Марк Солонин:

«Победа Сталина над Гитлером… это была победа Колымы над Освенцимом».[373]

Мысль эта метафорически относится к судьбам всех народов Советского Союза и «стран народной демократии», но к судьбе советского еврейства она приложима почти буквально.

Среди многих причин, определивших его судьбу, одной из важнейших, несомненно, была та, о которой мне однажды (в самом начале моей работы по биографии Жоржа Абрамовича) прозорливо сказала наша общая с ним знакомая, Т. С. Греф, очень хорошо разбирающаяся в людях и тонко чувствующая некоторые человеческие особенности:

«Когда будешь писать о Жорже Абрамовиче, помни – он был евреем. Он никогда не забывал этого, поскольку всю жизнь ему не давали об этом забыть».[374]

А, ознакомившись с моей трактовкой связи «кампании борьбы с космополитизмом» с судьбой Жоржа, она так уточнила описание палитры чувств всякого еврея:

«…никогда, понимаешь, никогда, ни в какой стране, ни в какой, даже победоносно мирной, обстановке, не проходящее чувство, не страха, а ожидания страха за себя и близких».[375]

Я совершенно согласен с Тамарой Садыкжановной. В подтверждение этого приведу такие актуальные примеры.

Совсем недавно, в конце 2016 года, Григорий Артемони, телеведущий, в интервью с Владимиром Познером процитировал слова Игоря Щупока, канадско-украинского историка, который, говоря о сегодняшней ситуации на Украине,

сказал, что антисемитизма нет, но антисемиты есть.[376] Познер, похоже, воспринял это как шутку, и рассмеялся, оставив её без комментария.[377]

Вполне серьёзная составляющая этого высказывания И. Щупока состоит в том, что он говорил о «государственном антисемитизме». Это, конечно, хорошо, что государство не сгоняет евреев в гетто и не заставляет нашивать на спину жёлтую «звезду Давида», но ведь жизнь, когда у тебя в соседях буйные потомки петлюровских погромщиков, вряд ли можно считать соответствующей «цивилизованным стандартам».

Конечно, Украина – не Россия, конечно, у Познера есть враги посерьёзнее «простых антисемитов»,[378] но эмоциональную тень точно подмеченного Тамарой Садыкжановной ожидания страха за себя и близких я почувствовал в интонациях познеровского смеха…

У Познера этот страх обусловлен тем, что он удивительно точно прочувствовал хрупкость еврейства как социальной страты:

«Я высказал предположение, что в результате многовекового и тяжелого давления выковался несколько особый народ. Я провел сравнение с углеродом или графитом: под гигантским и долгим гнетом это вещество из самого мягкого превращается в самый твердый, хотя и хрупкий – в алмаз. То есть для меня еврей – это особая порода людей, которая отличается невероятной твердостью и, вместе с тем, хрупка».[379]

А вот совсем свежий пример. Германия, страна, получившая «благодаря Гитлеру», мощную «социальную прививку» против антисемитизма, 2019 год, обращение правительственного комиссара Германии по проблеме антисемитизма Феликса Кляйна к немецкой еврейской общине:

«Власти Германии обратилось к еврейскому сообществу с требованием избегать ношения национального головного убора в публичных местах, об этом сообщает Neues Deutchland.[380]

Причиной подобного шага стало желание снизить количество преступлений, совершаемых на почве национальной ненависти. Правительственный комиссар Германии по проблеме антисемитизма Феликс Кляйн рассказал о том, что в стране наблюдается подъем антисемитских настроений. Он поддержал инициативу, созданную руководством страны.

«Я бы не советовал евреям постоянно носить кипы в Германии, куда бы они ни пошли», – заявил он.

По данным немецкой вещательной компании Deutche Welle число нападений на евреев выросло на 10 % в период с 2017 по 2018 год).»[381]

Социологи утверждают, что

«Германия находится на третьем месте – после США и Великобритании – по числу антисемитских инцидентов».[382]

Но не стоит относиться слишком серьёзно к «количественным» социологическим оценкам уровня антисемитизма. Как и всякие социологические оценки, они очень условны и сильно зависят от того, кто, что и как считает при определении этого уровня. Так, например, по оценке авторитетного американского социологического центра Pew Research Center,

«Наиболее недружелюбными к евреям странами Восточной и Центральной Европы являются Румыния (22 %), Литва (23 %), Армения (32 %)».[383]

В то же время, не менее авторитетная Президент еврейской общины Армении Римма Варжапетян-Феллер говорит, что

"еврейская община чувствует себя защищенной в Армении, и власти уважают ее права, культуру и традиции"».[384]

За каждой оценкой своя правда, своя ветвь альтерверса. Но важно (и печально…) только то, что плодотворных ветвей, в которых не было бы антисемитизма, в кроне ветвлений нашей истории не видно.

И я не думаю, что отсутствие кипы сегодня более эффективно защитит немецких евреев от ударов по голове, чем отсутствие в немецком паспорте графы «национальность» защищает их личность. Как говорилось в старом советском анекдоте, «бьют не по паспорту, а по морде»…

К сожалению, завершая эту главу, я не могу завершить обсуждение проблемы антисемитизма и его проявлений в дальнейших событиях жизни Жоржа. Это «генетическая болезнь» мирового социума, а социальная генетика в нашей ветви альтерверса не настолько развита, чтобы предложить быстрый, эффективный и гуманный путь избавления от неё…

Но, хотя важнейший военно-политический вопрос о предотвращении немедленного начала атомной войны был успешно решён, был ещё один важный вопрос, который возник в связи с осознанием американцами реальности советской атомной бомбы.

Всё-таки, аналитики США были достаточно профессиональными, чтобы понять – ошибка в предсказанных ими сроках появления атомной бомбы в СССР была следствием утечки информации об американских атомных секретах.

За сохранность секретных материалов отвечала контрразведка Манхэттенского проекта (Отделение разведки и безопасности) и ФБР. Как и для всяких бюрократических структур, в случае крупной неприятности (а взрыв советской атомной бомбы в августе 1949 года был очень крупной неприятностью!) им нужно было как можно быстрее найти «козла отпущения». А это неизбежно должно породить ужесточение мер безопасности и дополнительные расследования – кто же и как «украл бомбу»? В связи с этим под угрозой оказывалась вся наша «атомная» агентурная сеть в США. Очевидно, что нужно было предпринять какие-то контрмеры для нейтрализации этой опасности.

И, в рамках этих контрмер, для того, чтобы пустить американскую контрразведку по ложному пути, в КИ при МИД СССР (а фактически в I Управлении НКГБ) была задумана операция «звонок в посольство». Общая идея операции сводилась к тому, что мы как будто бы «сдаём» реального разведчика, который действительно раскрыл важные секреты Манхэттенского проекта. Нужно было создать впечатление, что этот разведчик действительно мог иметь доступ к самым различным аспектам Манхэттенского проекта.

В результате, как было задумано, самостоятельно убедившись в правдивости этой информации (что не должно было быть очень трудным и не должно потребовать много сил и времени), американцы останутся при «пиковом интересе».

Они установят, что важнейшую информацию получил советский нелегал, попавший в проект случайно, действовавший в Манхэттенском проекте в одиночку и не обнаруженный на территории США. И искать кого-то ещё просто бессмысленно. Во всяком случае, после обнаружения «козла отпущения», рвения в поисках других возможных шпионов у американской контрразведки должно сильно поубавиться.

Кроме достижения этой основной цели, решались и некоторые другие, «домашние» задачи НКГБ.

Прежде всего, операция должна была быть построена таким образом, чтобы продемонстрировать опасную ошибку слияния всех внешних разведок страны в единый орган – Комитет Информации (КИ) при МИД (руководитель В. А. Зорин), которому теперь подчинялась и чекистская разведка – 1 Управление МГБ СССР (руководитель – С. Р. Савченко).

Это объединение было «костью в горле» чекистов. Тем более, что, к их зависти, с января 1949 года ГРУ «вырвалось» из КИ и вернулось в подчинение Генерального штаба, а они всё ещё были вынуждены «ходить под дипломатами».

Зримым образом «величия» МИДа для нас является само здание, в котором он находится. Это здание на Смоленской-Сенной площади известно всем и в сознании значительного большинства «бывших советских россиян» в возрасте после пятидесяти прочно ассоциируется со сталинской эпохой.

10.08. Министерство иностранных дел СССР и России.[432]

Вероятно, это представление настолько прочно вошло в культурно-исторический миф о сталинизме, что постановщики экранизации романа Солженицына все «мидовские» мизансцены фильма снимали именно в нём.

Но «на самом деле» телеверсия романа воспроизводит совсем иную историческую действительность. В нашей ветви альтерверса строительство этого здания началось в 1948 году и закончилось только в 1953 году.[433] Так что МИД обосновался в нём уже после смерти Сталина.

А в 1949 году, когда проводился первый этап операции «звонок в посольство», в нашей действительности МИД располагался совсем в другом месте, по адресу: улица Кузнецкий мост 21/5 – Большая Лубянка 5/21.[434]

Сегодня это здание выглядит так:

10.09. Здание бывшего Министерства иностранных дел СССР.[435]

И это точно отражено в тексте Солженицына. Володин отправляется звонить в американское посольство

«Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо изогнутого Воровского…»[436]

Этот «изогнутый Воровский» – памятник В. В. Воровскому, который на рис. 10.09. виден в центре панорамы как мелкая деталь на белом постаменте:

10.10. Памятник В. В. Воровскому у здания бывшего МИД СССР.[437]

Так что впечатляющие кадры служебного кабинета Иннокентия Володина и роскошных лестничных маршей МИДа в замечательной экранизации Глебом Памфиловым романа Солженицына «В круге первом» являются – увы! – или «киноляпом», или каким-то специальным режиссёрским приёмом «сгущения атмосферы эпохи». Но при этом «кинодействительность» переносится в весьма далёкие и тонкие ветви альтерверса нашей истории, по «вероятностной толщине» даже более тонкие, чем те, в которых Жорж в 1934 году едет с вокзала на Ильинку на метро…

Ну, и ещё одна, «техническая», задача операции «звонок в посольство». Нужно было проверить дееспособность Марфинской шарашки МВД.

10.11. Александро-Мариинский приют для мальчиков-сирот, широко известная «Шарашка в Марфино», описанная А. И. Солженицыным в книге «В круге первом».[438]

Разработанный план, вероятно, сводился к следующему.

В качестве «сдаваемого» разведчика идеально подходил Жорж Абрамович Коваль. Он становился главной фигурой чекистской операции, не подозревая об этом. Если бы всё прошло по плану, американцы обнаружили бы работу Жоржа Коваля и в Ок-Ридже и в Дейтоне, его возможности знакомства с документами, приборами, технологиями. Они убедились бы в том, что он один работал как обширная советская агентурная сеть в Манхэттенском проекте.

Активным исполнителем провокации был выбран сотрудник МИДа «Иванов», вероятно, ранее завербованный чекистами в качестве «источника оперативной информации» (сексота). Эту фамилию приводит в своих мемуарах Л. Копелев.[439] Может быть, это оперативный псевдоним, поэтому она взята в кавычки. Но нельзя исключить и того, что это подлинная фамилия, поскольку она фигурировала в протоколах допросов, которые являются юридическими документами и, при необходимости, могли быть предъявлены в суде.

Рассматривая теоретическую возможность судебного процесса «по делу Иванова», Э. Л. Безносов обратил моё внимание[440] ещё на две фамилии героев романа, причастных к звонку в посольство.

В гл. 2 романа («Промах») сказано, что в комнате № 194 на Центральной телефонной станции, где происходила прослушка линии американского посольства, на посту А-1 XI отдела 6-го управления МГБ в момент звонка Иванова дежурили лейтенанты Геннадий Тюкин и Кулешов (без указания имени).

Столь подробная информация порождает любопытную эвереттическую развилку: в одной ветви альтерверса А. И. Солженицын при написании романа был знаком с подлинными документами по «делу Иванова» и привёл настоящие фамилии и наименования подразделений МГБ, а в другой – это чистая авторская фантазия.

С вопросом о достоверности приведённых в романе сведений я обратился к известному литературоведу и комментатору текста романа В. В. Радзишевскому. К сожалению, ответ не принёс ясности:

Ветвь с «авторской фантазией» Солженицына по поводу «поста А-1 XI отдела 6 управления МГБ» – это ветвь событий в описании «классической историей».

Впрочем, авторская фантазия и в эвереттике «материя тёмная». А вот по поводу первой ветви эвереттическим исследователям альтерверсов и Солженицына и Жоржа стоит задуматься.

Какие свидетельства знакомства А. И. Солженицына с фактом проведения и ходом операции «Звонок в посольство» имеются «здесь-и-сейчас», мы рассмотрим ниже подробнее.

В романе Солженицына о психологическом состоянии дипломата, звонившего в посольство, сказано так:

В реконструируемой мною ветви альтерверса здесь «всё правда», за исключением того, что порыв не был естественной реакцией Иванова на внезапно ставшую ему известной информацию. Достоверная имитация «порыва» была частью задания, суть которого – позвонить в посольство США и сообщить имя и фамилию советского «атомного разведчика», якобы вылетающего в США.

Главная задача Иванова – быть настолько убедительным в разговоре, чтобы американцы поверили его «порыву» и серьёзно занялись проверкой его информации. Разумеется, ему обещали, что этот звонок никак не повредит его служебной карьере, и что сразу после него он отправится в обещанную ему командировку в Канаду.

За псевдонимом Иванов скрывается реальный человек. Вот его характеристика в мемуарах Л. Копелева со слов начальника Акустической лаборатории Абрама Менделевича Трахтмана (в романе Адам Вениаминович Ройтман):

Эта характеристика, в моём осознании тогдашней действительности, полностью соответствует типичной биографии удачливого сексота.

Почему для передачи информации использован именно телефонный звонок? По двум причинам.

Во-первых, в сообщении приводятся сведения, требующие немедленного реагирования – через пару дней, «в четверг», Коваль уже будет в Нью-Йорке!

Разработчики операции «звонок в посольство» рассчитывали, что в силу бюрократических процедур передачи информации из посольства через Госдепартамент к силовым структурам никаких действий по предотвращению «встречи Коваля с американским профессором» в радиомагазине американцы предпринять просто не успеют. Так что Коваль (как должно было показаться американцам, когда они, наконец, возьмутся за дело) после этой встречи просто растворился в многомиллионном Нью-Йорке и «с полученными сведениями» покинул территорию США. И пусть американцы (и канадцы, уже однажды чуть не сдавшие в руки чекистов Гузенко) кусают локти от того, что не были достаточно оперативны!

Фамилия Гузенко упомянута здесь не случайно. Мы ещё вернёмся к более подробному обсуждению последствий его поступка для послевоенной деятельности всех структур советской разведки в США. Здесь же только отметим, что бежавший в сентябре 1945 года из Советского посольства в Канаде шифровальщик Гузенко едва избежал насильственного возврата:

Но американским спецслужбам дается надёжная зацепка – адрес магазина. С него они и должны будут начать расследование. А этот магазин был, вероятно, одним из подразделений фирмы «Рейвен электрик», в которой Коваль действительно работал, и которую также было решено «сдать», поскольку она уже отыграла свою роль, и больше не была нужна нью-йоркской резидентуре чекистов. То, что это «напрягало» ГРУ, которому эта фирма принадлежала, для чекистов «было неважно». С грушниками можно было договориться – мол, дело-то общее!

Во-вторых – запись телефонных звонков позволяла провести проверку эффективности работы Марфинской шарашки.

Конечно, для успеха операции нужна была поддержка американских родственников Жоржа, и, прежде всего, Гарри и Голды Гурштелей, участвовавших в прикрытии его деятельности во время командировки. Это должны были обеспечить «соседи»-грушники, тоже заинтересованные в безопасности своей агентурной сети.

Несколько беспокоила неизбежно возникавшая угроза Жоржу – он становился в глазах американцев главным «официальным виновником» провала их контрразведки. И, хотя Жорж был, казалось, вне досягаемости для американского правосудия, но ведь у спецслужб, как известно, «длинные руки». Но «укорачивать» эти руки должны были не чекистские разведчики, планировавшие операцию, а контрразведка. А это другой отдел и другая ответственность.

В общем, сообщать Ковалю об этих «вновь возникших обстоятельствах» вряд ли сочли целесообразным. Особенно в условиях ужесточения компании «борьбы с космополитизмом». Учитывая это, понятно, что и ГРУ не настаивало о предупреждении своего отставника. По крайней мере, до тех пор, пока не прояснится результат операции «звонок в посольство».

В связи с этим очень любопытна сцена, описанная первым биографом Жоржа Абрамовича, Владимиром Лотой:

Интересно было бы узнать, почему, по мнению В. Лоты, Жорж стремился «вычеркнуть из памяти» свою работу в ГРУ? Вопрос, конечно, риторический.

И, конечно, удивляет в описании этой сцены то, что на не сформулированный в тексте, но явно напрашивающийся вопрос Жоржа: «Как же попало упоминание о «Георгии Ковале» в роман Солженицына?», Лота так и не ответил. Вернее, не привёл своего ответа, наверняка данного в этой беседе.

Ведь из контекста ясно видно, что Жорж, зная, что перед ним сидит представитель ГРУ, спрашивает его об этом эпизоде. Он разъясняет нынешнему сотруднику ГРУ, что не мог «планировать» новую поездку в США в декабре 1949 года! То есть, очевидно, что Жорж действительно не знает, что стоит за этим эпизодом в романе.

Конечно, ему льстило это упоминание, но он хотел знать от «компетентного собеседника», как же произошла утечка информации о нем из «конторы» и почему в связи с этим военная разведка «не беспокоила его»?

Ведь, если исходить из этических правил деятельности любой разведки, факт его «сдачи» американцам делал Жоржа, с американской точки зрения, особо опасным преступником (секреты атомной бомбы!) и мог стать основанием для организации его похищения или даже устранения. И об этом следовало его предупредить и принять меры безопасности, о которых Жорж также должен был знать!

Сегодня, вспоминая, как отвечал Жорж на вопросы о его связи с Солженицыным уже после беседы с Лотой, я начинаю понимать, почему тогда мне казалось, что в интонациях Жоржа звучало лукавство. Что сказал Лота Жоржу, я, конечно, не знаю. Но, вероятно, Лота всё-таки дал ответ, который удовлетворил его, но этот ответ содержал такие детали оперативной работы ГРУ, раскрывать которые сам Жорж считал несвоевременным.

Для успеха провокации против МИДа нужно было арестовать Иванова. И это было сделано без зазрения совести. Как теперь говорят – «ничего личного», в интересах дела. Лес рубят – щепки летят. Сексотом больше, сексотом меньше – кто их считает?

Считать, конечно, не считают, но информацию о них берегут. Вот запись из моего рабочего дневника:

Отмечу, что в ходе этого визита я психологически ощущал себя в воссозданной Глебом Памфиловым атмосфере солженицынского романа. Порой казалось, что в конце коридора я вижу тень Иннокентия Володина и слышу отзвук его первых шагов по пути на свою Голгофу…

Точность воспроизведения обстоятельств этого разговора М. М. Ширинский подтвердил и 11 лет спустя, незадолго до своей кончины.[448]

В подтверждение обоснованности «подставы» Иванова зададимся вопросом – почему бдительные чекисты решили, что звонивший – именно дипломат из МИДа? Ведь, судя по ситуации, он мог быть любым сотрудником и КИ, и разведки МВД, и ГРУ. Но уже на первой встрече в шарашке для идентификации были представлены записи разговоров нескольких подозреваемых именно из МИДа.

И ещё одна деталь. Вспомним, в воспоминаниях Копелева сказано: «И в тот же день, как получил билеты, стал звонить по автоматам в посольство». Но, купив билеты, он уже через пару дней должен был улететь из СССР! Ещё никакой «работы по идентификации» в шарашке не производилось, и, если бы не было точно известно, кто звонил, то почему «Иванов» не улетел в Канаду?

По тексту романа сразу после звонка по ошибке арестовали четверых совершенно непричастных к делу людей, случайно оказавшихся около будки телефона-автомата у метро «Сокольники».

Какое отношение имеет станция «Сокольники» к описываемым событиям? Упоминание о ней – это проявление какой-то совсем невидимой паутинки альтерверса ☺.

Из настоящих подозреваемых не арестовали никого, стали только записывать на магнитофон их разговоры. Но среди подозреваемых были только МИДовцы, ни сотрудники КИ, ни сотрудники ГРУ среди подозреваемых не упоминаются.

Операция «звонок в посольство», очевидно, разрабатывалась после того, как выступил Трумэн и ему ответил ТАСС. Замысел, его детальная разработка, согласования со своим начальством, в КИ и ГРУ заняли, как мне кажется, не меньше одной – двух недель. Значит, она могла начаться в середине октября.

Начало было «плановым» – Иванов позвонил в американское и канадское посольство. Канадское тоже было выбрано не случайно – Гузенко сбежал в Канаде и после того, как его чуть было не «перехватили» там чекисты, канадцы должны были быть особенно чуткими к контактам с перебежчиками.

После этого потянулось томительное ожидание реакции со стороны американской контрразведки (а индикатором этой реакции должна была быть активность американцев вокруг радиомагазина в Нью-Йорке).

Командировку Иванова, конечно, «временно отложили». Через несколько дней стали вызывать на беседы. Сначала спрашивали, почему не был достаточно убедительным? Почему, будучи профессиональным дипломатом, не смог достоверно сыграть «порыв»? Но с каждым днём тучи над ним сгущались. И недели через две-три вопросы стали гораздо жёстче – где и как сообщил американцам, что звонок – «деза»? Кто, когда и как завербовал? И неизбежный финал – арест.

Но ни арест Иванова, ни бесплодные поиски его возможных сообщников среди сотрудников и обслуги американского посольства, к большому разочарованию организаторов операции, не меняли результат – никакой реакции со стороны американцев на информацию Иванова не последовало. Стало ясно, что операция провалилась.

Где же была допущена ошибка? Мне кажется, что ответ содержится в тех же мемуарах Л. Копелева:

Прозорливости американца можно позавидовать! Ведь ответ звонящего «А потому что я за мир» в этой нервной ситуации высвечивает его «советскую суть» лучше рентгена – это же типичный штамп из политинформации. Звонящий действительно сначала натужен, а потом, в «истерическом отчаянии» от срывающегося выполнения задания, практически сбрасывает маску и впадает в митинговый угар. Ситуация прямо по Галичу:

Очень трудно представить себе, что так может говорить солженицынский Иннокентий Володин, холодный интеллигентный сноб с дипломатической выдержкой и выучкой.

10.12. В. Певцов в роли И. Володина в экранизации романа «В круге первом».[451]

Он мог растеряться, мог сказать что-то невнятно-нейтральное, но в серьёзном разговоре с американским коллегой в качестве аргумента своей искренности истерически выкрикнуть «Я за мир!» он просто психологически не мог.

В этом диалоге говорящий выглядит средней руки выдвиженцем, испуганным предстоящим нагоняем на партсобрании.

«Речь, интонации грамотного, бойкого, но не слишком интеллигентного горожанина. Не москвич, однако и не южанин…Усредненный обезличенный говор российского провинциала, возможно дипломированного, понаторевшего в столице…»,[452]

– так характеризует его голос Л. Копелев. Короче, «образованец», как позднее найдёт точное определение таких людей сам А. И. Солженицын.

Сексот «Иванов» выдал себя своей искренней совковостью. Здесь, в СССР, это качество было настолько естественным и практически всеобщим, что, как и в случае с героем песни Галича Климом Петровичем, просто не замечалось.

Но работник американского посольства, как опытный дегустатор, «учуял его за версту». И не стал утруждать своё руководство информацией об этой глупой провокации чекиста.

По иронии судьбы эта прозорливость посольского работника через много лет была квалифицирована ФБР как ротозейство:

"если такой звонок действительно поступал в американское посольство в Москве и если он не был записан на пленку, то его содержание по меньшей мере следовало отразить в документах".[453]

Это цитата из отчёта агента ФБР о встрече с А. И. Солженицыным в 1978 году. От себя Шитов добавляет:

«Иными словами, ФБР мягко попеняло посольским ротозеям на то, что к некоторым сигналам тем стоило бы и прислушиваться».[454]

Но в данном случае, если бы «посольский ротозей» прислушался к истерике «Иванова», это принесло бы ФБР много «пустых хлопот» ☺.

Итак, операция «звонок в посольство» в главной своей части сорвалась. В определённом смысле, к удовлетворению ГРУ: фирма «Равен электрик компани» продолжала спокойно работать, но уже без ГРУ – его люди спокойно её покинули. Когда в 1954 году за неё взялась-таки американская контрразведка, оказалось, что

Тем не менее, задачи «побочные» оказались выполнены. Арест и разоблачение «изменнической попытки дипломата Иванова» передать секреты советской разведки американцам, несомненно, был весомым аргументом чекистов в их борьбе за независимость от МИДа, и сыграл свою роль в том, что

По иронии судьбы именно служба дезинформации, которая и должна была планировать провалившуюся операцию «звонок в посольство», осталась «под дипломатами» до, вероятно, его расформирования в 1958 году.[457]

Но проверка работы Марфинской шарашки прошла хорошо. Она показала, что руководство «спецлаборатории» правильно организовало воспитательный процесс – даже такие закоренело-враждебные её обитатели как Л. Копелев и А. Солженицын активно и продуктивно помогли пресечению преступной деятельности перерожденца Иванова.

Следует отметить, что А. И. Солженицын в романе «В круге первом», взяв за основу реальный факт, – звонок в американское посольство – полностью переосмыслил мотивы поведения звонившего. В жизни Иванов, по его мнению, это ««сука», «гад», «блядь»», а Володин в романе – героический романтик.

Даже внимательные читатели в подавляющем большинстве не знали о реальном прототипе И. Володина, но созданная писателем суперпозиция «гад-герой» вызывала недоумение у многих:

Смысл и художественный успех создания такого «морального кентавра» – это один из творческих секретов писателя, который он старался сохранить. Вот почему, как мне кажется, он с настороженностью и даже неудовольствием относился к попыткам «докопаться до правды» о событиях, связанных со звонком в американское посольство и своих интерпретациях этих событий.

Внимательное чтение текста романа показывает, что Александр Исаевич и сам осознавал логическую несообразность описанной им ситуации – в декабре 1949 года, после августовского успешного испытания советской атомной бомбы, дипломат Володин не мог «порываться» предотвратить похищение секретов американской атомной бомбы для предотвращения её реализации в СССР!

Попытка снять это противоречие видна из работы Солженицына над рукописью. Объясняя причины «порыва» Володина, Александр Исаевич в 5-й редакции романа (1968 год) пишет:

Указание на то, что «уворованной бомбой» начнут трясти «через год», явно относится к событиям начавшейся в 1950 году корейской войны. Об этом знал писатель Солженицын в 1955 году, когда начал писать роман, но что, конечно же, не мог предвидеть дипломат Володин в 1949 году. Это знание писателя давало ему основание видеть Володина глазами героев романа – дядюшки Авенира, дворника Спиридона Даниловича Егорова, инженера Герасимовича – не предателем, а гуманистическим героем.

Все эти герои, каждый со своей аргументацией, были солидарны с Иннокентием Володиным с его самооправданием:

Фактическим оправданием безрассудства Володина в этой редакции была фраза, следовавшая за приведённой цитатой:

Эта ремарка была бы понятна «умному читателю» в 50-е годы – известное сообщение ТАСС от 24 сентября 1949 года о заявлении президента США Трумэна по поводу взрыва в СССР атомной бомбы было составлено столь витиевато и невнятно в фактической части, что давало повод думать – да, что-то не так у нас с этим взрывом.

Это подтверждает литературовед М. Г. Петрова:

То, что Солженицын действительно не знал в ходе написания романа о семипалатинском испытании, видно и по такой реплике, которую он вкладывает в монолог инженера Бобынина на приёме у Абакумова в 3-ей редакции текста (1962 год):

Но для читателя конца 60-х годов оговорка о неудаче испытания 1949 года стала неубедительной – о его успешности уже было достаточно хорошо известно.

И в окончательной, 7-й редакции романа, Солженицын эту ремарку вычеркнул.[464] Логическая заплатка оказалась споротой и в ткани сюжета снова возникла прореха, обсуждать которую Александр Исаевич, конечно, не хотел. Это я почувствовал в ходе разговора с Натальей Дмитриевной в 2006 году.

И причины нежелания Александра Исаевича обсуждать тему «героичности» поступка Володина к этому времени были уже не только литературно-эстетические, но и идейно-политические:

Но, оказывается, такое отношение к теме Александр Исаевич проявлял и задолго до 1994 года.

Самой яркой иллюстрацией этого является результат попытки ФБР выяснить подробности событий осени 1949 года у самого Солженицына 19 апреля 1978 г в ходе беседы с ним в его доме вблизи городка Кавендиш в Вермонте. Об этом рассказал А. Шитов по результатам своего журналистского расследования, которое включало и знакомство с рассекреченной частью «дела Коваля» ФБР, и беседы с представителями этого ведомства в Вашингтоне.[466]

Прежде всего, следует отметить, что целью ФБР в этом «собеседовании» было получить информацию о Ж. Ковале. Обсуждение других тем должно было только прикрывать эту цель. В инструкции сотруднику, который должен был встретиться с Солженицыным для беседы, тогдашний директор ФБР Уильям Уэбстер писал: «…наши выходы на Коваля проистекали из тайного источника, на который не следует ссылаться в ходе собеседования».

Переговоры о формате беседы с Натальей Дмитриевной Солженицыной, исполнявшей обязанности и секретаря и переводчика, были сложными. ФБР хотело прислать целую команду интервьюеров и переводчиков, но в итоге специалист, отряженный из Нью-Йорка, поехал в Кавендиш один.

Согласно его отчету от 4 мая 1978 г. беседа продолжалась примерно час и велась только на русском языке, причем не наедине, а в присутствии как минимум еще одного лица (судя по всему, это была переводчица, чьи услуги, однако, не понадобились).

Просьба прокомментировать эпизод со звонком в американское посольство в Москве и упоминанием Коваля и атомного шпионажа вызвала у хозяина «некоторое удивление» – и в силу осведомленности об этом эпизоде ФБР, и просто за давностью лет.

Имяреку, «судя по всему, очень не хотелось обсуждать эту тему», – констатировал американский контрразведчик.

Позже он добавил также, что в высказываниях его собеседника имелись противоречия, "ставящие под сомнение достоверность" некоторых из них. Однако, предложение устроить повторное собеседование было вежливо отклонено.

В исходном отчете о беседе было, судя по нумерации, более 7 страниц; в рассекреченном деле имеются лишь 4, да и те с купюрами.[467]

К этому анализу документов архивного дела ФБР, проведённому А. Шитовым, мало что можно добавить после знакомства с выставленными в интернете фрагментами этого дела. Вот как там зафиксирован ключевой ответ Александра Исаевича агенту ФБР:

Вот и всё! Но это «всё» уже представлено в тексте романа. Как видим из этого документального фрагмента отчёта о беседе агента ФБР с А. И. Солженицыным, в 1978 году ничего «дополнительно конкретного» ФБР выяснить не удалось. Причина проста – в разговоре собеседники «говорили на разных языках» и преследовали разные цели.

Удивление Солженицына осведомлённостью ФБР об эпизоде с Ковалем совершенно естественно: в 1968 году был опубликован «медицинский» вариант романа, который и был широко известен на Западе. «Атомный» вариант, восстановленный в том же 1968 году, с тех пор «бродил по самиздату»[469] и только готовился к печати на русском языке во французском издательстве «YMCA-PRESS».[470] И, хотя существование «атомного» варианта секретом не было (о нем Солженицын говорил, например, на своей пресс-конференции в Париже 10 апреля 1975 года), но почему ФБР интересовалось именно им? И что вообще знали в ФБР о его работе в марфинской шарашке?

В это время мемуары Л. Копелева «Утоли моя печали» ещё не были опубликованы, и Александр Исаевич, вероятно, был озабочен тем, чтобы не раскрывать прототипы героев романа.

10.13. Прототипы героев романа «В круге первом» – Л. З. Копелев (Рубин), А. И. Солженицын (Нержин), Д. М. Панин (Сологдин).[471]

Главные герои были ещё живы, отношения с ними были сложные, и публичное обсуждение трактовки их образов в романе совсем не входило в намерения писателя.

Как мне стало известно, в экибазстузском лагере, где сидели вместе А. И. Солженицын и Д. М. Панин, Александр Исаевич записывал рассказы заключённых и в дальнейшем использовал эти материалы в своих книгах.

Кажется весьма вероятным, что именно в это время он обсуждал эпизоды из жизни шарашки с Д. В. Паниным, который занимался там разработкой механических шифраторов. И эпизод с «атомным шпионом» мог детализироваться в этих разговорах.

Во всяком случае, в рассказе одного из «соузников» Александра Исаевича по Экибастузу, звучавшему много лет спустя в квартире профессора С. С. Вялова, располагавшейся двумя этажами выше квартиры Жоржа Абрамовича, цитировался эпизод из романа «В круге первом».[472] Такое вот «пространственное сближение временны́х рядов» ☺…

Так что в «беседе» с американским «интервьюером» обсуждать своих друзей (в первую очередь это относилось к Л. З. Копелеву – Рубину и Д. М. Панину – Сологдину), Александр Исаевич не хотел.

Не хотел он обсуждать и трансформацию предателя Иванова в героя И. Володина. Ведь в преддверии выхода в свет «атомного» варианта Александр Исаевич категорически утверждал, что

«В основе моего романа лежит совершенно истинное и притом, я бы сказал, довольно-таки историческое происшествие».[473]

А трансформация Иванова в Володина – чистый творческий вымысел.

Но в ходе беседы агент ФБР пытался выяснить именно детали истории со звонком в посольство и подробности связи «Володина» и Коваля. Для Солженицына же (в мейнстримной ветви его альтерверса) фигура Коваля интереса не представляла. Как сказала с его слов Наталья Дмитриевна, на шарашке считали – «А что его обсуждать: все друг за другом шпионили, у него работа такая».

Коваль, мелькнувший в нескольких эпизодах, был для него фигурой абстрактной и «проходной», поэтому Александр Исаевич решил, что агент ФБР, используя этого полумифического персонажа, пытается получить информацию о реальных делах и людях шарашки.

О «полноценной реальности» Жоржа Абрамовича Коваля сам Александр Исаевич, по свидетельству А. Н. Латыниной, узнал из моего письма к нему только в 2006 году.

Вот как это случилось. Работая над статьёй о романе «В круге первом», А. Латынина предположила:

«…а вдруг никакого звонка “Иванова” в посольство и не было, а просто чекисты устроили в шарашке что-то вроде учебной тревоги, решили проверить практическую пользу от всех этих научных акустических изысканий? Но эту версию легко опровергла Наталья Дмитриевна Солженицына, сообщив, что Георгий Коваль, о котором говорится и у Копелева, и у Солженицына, – реальное лицо. Выяснилось это, когда многолетний коллега Коваля по Московскому химико-технологическому институту, доцент этого института Юрий Александрович Лебедев после показа сериала написал письмо Солженицыну».[474]

Стать информатором ФБР по какому-то непонятному ему делу Александр Исаевич, даже находясь в положении «вынужденного эмигранта», не захотел, а потому «предложение устроить повторное собеседование было вежливо отклонено».

Ещё один вариант объяснения «настороженного поведения» Солженицына при его опросе агентом ФБР выявился в ходе моей беседы с историком А. И. Колпакиди после выхода первого издания этой книги. Вот запись фрагмента этой беседы в моём рабочем дневнике:

«Очень удивлялся Александр Иванович поведению Солженицына, который в романе не изменил фамилию Коваль на какую-то другую. Ведь этим, как считает Александр Иванович, Солженицын «сдавал» разведчика Коваля, поскольку он ведь не знал, что Коваль уже давно вернулся. Из записи «прослушки» ясно видно, что американцы никак не отреагировали на звонок в посольство. А если бы Коваль к моменту опубликования романа всё ещё оставался нелегалом? Эта публикация была бы сигналом и напоминанием американцам – Коваля нужно искать. И Александр Иванович очень заинтересовался моим рассказом о том, что американцы «опрашивали» Солженицына в Вермонте. Я понимаю этот его интерес – такой факт подтверждает «некорректность» поведения Солженицына».[475]

Иными словами, в ходе «интервью» с агентом ФБР Александр Исаевич сначала удивился вниманию ФБР к «третьестепенному» с его точки зрения персонажу романа «В круге первом», но быстро осознал, что допустил ошибку, не изменив в тексте фамилию разведчика, и это может быть истолковано как его, Солженицына, «предательство». И потому, естественно, от повторного обсуждения этой темы отказался.

Здесь мне показалось, что на этом можно поставить точку в «солженицынской истории» Жоржа. Резюме её таково: в романе «В круге первом» Солженицын случайно (или по наводке КГБ, но непреднамеренно) зацепил историю одной чекистской операции 1949 года, в которой Жоржа использовали «втёмную».

Но структура альтерверса этой истории оказалась сложнее и преподнесла мне сюрприз. Это – одна из характерных особенностей эвереттического подхода к истории.

Точки ветвления альтерверса возникают буквально «из ничего». Потрясающе точно подметила это А. А. Ахматова за много лет до возникновения эвереттики:

Завершая просмотр собранных материалов по теме «Персонаж Солженицына», я обратил внимание одну цитату из статьи А. Шитова. По профессии он журналист, корреспондент ИТАР-ТАСС в Вашингтоне. Но в результате его работы с архивными материалами и сотрудниками ФБР, он по праву может считаться «хорошо информированным источником» по теме «разведчик Коваль».

И вот что он сообщил:

В очередной раз прочитав эти строки, я вдруг понял – это же краткое изложение сути операции КИ «Звонок в посольство» 1949 года! Смотрите: и тут и там приманка – Коваль, и тут и там зацепка – «Равен электрик», и тут и там источник информации – «наш человек».

Разница заключается только в том, что информацию американцам теперь передают не по телефону, а лично, через «перебежчика»! А это гарантирует профессиональный интерес к ней американской контрразведки!

Догадку о том, что «перебежчик» может быть двойным агентом, высказал ещё А. П. Жуков, который также анализировал статьи А. Шитова. Но он не довёл своё предположение до логического конца, заметив, что

Александра Петровича смутил тот факт, что компания «Равен Электрик» («своя рука» ГРУ!) не смогла оформить Жоржа по его «первичным документам», с которыми он прибыл в Америку в 1940 году.

Но, после проведённого в главке «Легализация» главы «Командировка» разбора правовой ситуации в США в конце 1940 года, ясно, что даже «ручная», но легальная фирма «Равен Электрик», тогда действительно не могла «прописать» Жоржа в Нью-Йорке.

А осознание «двойственности перебежчика» сделало понятным и приведённое выше наставление агенту ФБР от директора У. Уэбстера: «…наши выходы на Коваля проистекали из тайного источника, на который не следует ссылаться в ходе собеседования».

К какому времени относится «предательство» этого перебежчика? Ответ прямо на первой странице имеющегося у меня тома материалов ФБР.

27 августа 1954 года Директор ФБР Джон Эдгар Гувер направил директиву в свой центральный офис. Ссылаясь на материалы доклада Э. Хиндерлитера от 12 августа 1954 года по делу «Неизвестного лица. Шпионаж-Р» Гувер предписывает:

Ясно, что замена «Неизвестного лица» на «Джоржа Коваля нью-йоркского происхождения» произошла именно в результате информации от перебежчика, т. е. в 1954 году.

Значит, успешно осуществило модернизированный вариант этой операции уже ПГУ КГБ, ставшее с 13 марта 1954 года преемником 1-го Управления МГБ, которое, в свою очередь, 2 ноября 1951 года приняло дела от КИ, в недрах которого чекисты и разработали осенью 1949 года операцию «звонок в посольство».

Почему я считаю, что операция 1954 года прошла успешно? Вспомним главную цель операции «звонок в посольство» 1949 года – отвлечь внимание американской контрразведки от наших актуальных источников информации на поиск несуществующей агентурной сети «атомных шпионов», но таким образом, чтобы создалось впечатление, что именно эта сеть является главным источником сведений об американских разработках атомного оружия.

С этой точки зрения доказательством успеха является вот это утверждение А. Шитова, который, повторяю, вполне может считаться «компетентным источником»:

Это очень точное свидетельство успеха операции. Мы смогли показать американцам, как много мог знать и передать нам Коваль, но надёжно скрыли то, что именно он передал.

Но зачем нужно было проводить повторение операции 1949 года в 1954 году? У меня нет никаких данных из архивов ПГУ КГБ и его преемника СВР.

Я беседовал на эту тему с высокопоставленным генералом СВР, который лично знал Жоржа Абрамовича в молодости и до сих пор относится к его памяти с большим уважением, но даже он не смог ничем помочь, поскольку архивы ПГУ КГБ по операциям до упразднения КГБ СССР остались в Центральном архиве ФСБ.

Мои неоднократные обращения в этот архив всегда «внимательно рассматривались», но всегда заканчивались вежливым отказом:

И ведь ответ этот абсолютно правдивый – никакого «звонка в посольство США в декабре 1949 года» действительно не было, а значит, и материалов об этом в архиве и быть не может. Я ведь указывал эту дату на основании романа Солженицына, а она оказалась «художественным вымыслом». И в письме не сказано, что этих материалов нет. Сказано только, что их «не обнаружено». А это значит, что сотрудник, которому было поручено подготовить ответ на моё письмо, мог просто «проглядеть» искомые материалы. Все мы люди, а потому можем ошибаться…

Так что всё буквально верно, а по сути – саботаж. Но винить за него сотрудников архива ФСБ я не могу – они действовали, исходя из их понимания «государственных интересов».

Но и без архивных материалов очевидно, что, поскольку в это время начался «второй виток» гонки ядерных вооружений – и в СССР, и в США создавалось термоядерное оружие – создание структур новой «атомной разведки» для СССР стало острой необходимостью.

Дело в том, что «старые структуры», нацеленные на добывание физических и конструктивных секретов создания атомной бомбы, к этому времени были в значительной степени свёрнуты.

Уже добытые сведения позволили развернуть у нас широкий фронт работ. Их эффективность определялась не отсутствием информации о принципах и конструкциях, а только производственно-технологическими факторами.

Яркий пример – информация от Коваля по конструкции нейтронного инициатора. Все идеи, необходимые для его изготовления, были переданы Жоржем в самом начале 1946 года и были известны Курчатову и Харитону, но для их осуществления нужно было иметь, по меньшей мере, ядерный реактор, в котором нарабатывался полоний из висмута. Однако, на момент получения информации от Коваля, ни висмута в достаточных количествах, ни реактора у нас ещё не было.

Поэтому Сталиным и Берией было принято вполне разумное решение и разведке дали команду – «не спешить». Как сообщил в своих мемуарах П. А. Судоплатов,

Конечно, Курчатову, которого НКВД к тому времени «посадило на информационную иглу», это было неприятно. Но скандал с предательством Гузенко вызывал опасения, что американцы, до той поры не верившие в быстрый успех нашей атомной программы, вдруг осознают её истинный масштаб и предпримут какие-то жёсткие меры (вплоть до – нельзя этого исключать! – возможно, и террористических!), чтобы помешать нам в её осуществлении. Так что приказ Берии был вполне оправдан, и Курчатову «пришлось претерпеть».

В 1949 году, после явления миру нашей атомной бомбы, сохранившиеся элементы «атомной разведки», конечно, нужно было защитить от неизбежного всплеска американской подозрительности. Но направленная на это операция «Звонок в посольство» сорвалась. Не думаю, однако, что это была единственная операция такого плана и трудно сказать, насколько успешными были другие варианты чекистских «громоотводов» от действовавших в США наших «атомных разведчиков».

А к 1953–1954 годам изменились задачи – не столь остро стояли научные вопросы (наши физики были уже «на уровне», а во многих вопросах и впереди американцев), но результаты испытаний, технологии, конструкции, объёмы производства, дислокация – всё это было жизненно важным. И нужно было создавать новые структуры «атомной разведки». Они нуждались в «пространстве для маневров», которое, конечно же, «минировалось» американской контрразведкой и, прежде всего, ФБР. И создавать ложные цели, направлять на тупиковые пути деятельность этой организации, конечно же, было необходимо. Именно этим целям и послужила операция «Перебежчик-1954», фактически «ремейк» операции «Звонок в посольство».

Это была действительно масштабная дезинформационная операция. Кроме собственно «перебежчика» в ней принимали участие и некоторые другие разведывательные структуры, в том числе работавшие с Дельмаром в 1940–1948 гг. Они «ненавязчиво» подбрасывали ФБР информацию и дезинформацию, которые отвлекали американскую контрразведку от действительно актуальных задач на очередные поиски следов деятельности «Жоржа Абрамовича Коваля» – таинственного и загадочного советского агента, успешно преодолевшего все защитные механизмы атомных секретов.

Раскрытие тайны его успехов должно было, по мнению руководства ФБР, обезопасить новые секреты и предотвратить их «утечку» в СССР. Конечно, это был миф – в успехе Дельмара как «атомного разведчика» роль ГРУ была минимальной, а предотвратить результаты вмешательства «Его Величества Случая» невозможно. Но именно поэтому укрепление этого мифа и было главной целью операций КГБ «Звонок в посольство» и «Перебежчик».

Эвереттический «эффект информационного затмения» позволяет выявить некоторые волокна тогдашних ветвлений альтерверса Жоржа. Приведу один пример реконструкции событий в таком волокне, в которой участвовали родственники Жоржа.

Первое интервью с Голдой Гурштель, проведённое агентами ФБР Harry H. Whidbee и William G. Carpenter, состоялось только 21 мая 1956 года в городе Sherman Oaks, Калифорния.[484] Поскольку «собеседование» происходило после того, как прошли опросы в Сью-Сити, о которых Голда и Гарри Гурштели наверняка узнали от своих сью-ситинских друзей и знакомых, они имели возможность хорошо подготовиться к встрече с агентами ФБР.

И в первом же разговоре Голда честно рассказала, что семья Абрама Коваля уехала в СССР в 1932 году, что она с мужем в 1936 году посетила их в России, и что с тех пор «она не получала от них вестей уже более двадцати лет». Но говорить подробнее она отказалась, и попросила отсрочить продолжение разговора до возвращения отсутствовавшего дома в этот день Гарри Гурштеля.

Интервью продолжилось через три дня, 24 мая, агентами Chester C. Orton и Harry H. Whidbee. В дополнение к сказанному Голдой, Гурштели утверждали, что в 1932 году Ковали уехали из Сью-Сити на поезде в Нью-Йорк, где сели на корабль неизвестного им названия, и уплыли в Россию. При этом они помнят, что желание уехать именно в Биробиджан было у Абрама «задолго до 1932 года».

О своей поездке 1936 года они сообщили, что пробыли у Ковалей неделю, причём «в это время Жорж и Исайя Коваль помогали своему отцу в колхозе», а младший, Габриель, отсутствовал, поскольку как раз в это время после окончания школы «был в каникулярном путешествии».

Как видно, Гурштели почему-то скрывали от агентов и учёбу Жоржа в МХТИ (при этом шли на прямую ложь, утверждая, что Жорж в это время работал в колхозе), и поступление туда Гейби. На мой взгляд, это явный отголосок выполнения инструкций органов НКВД, курировавших эту их поездку, об информации, которую они должны были публично сообщать по возвращению в Америку в 1936 году.

Гурштели утверждали, что после их возвращения в Америку они поддерживали переписку с Абрамом в течение 1937 года, после чего «никаких ответов на письма, написанные ему, они не получали».[485] Так же уверенно они утверждали, что «по их сведениям, никто из семьи Ковалей так и не вернулся в Америку».

Когда им предъявили фотографию Жоржа Коваля, сделанную в марте 1948 года, они «не смогли его узнать… и сомневаются, что они узнают его из-за того, что прошло много времени с тех пор, как они видели его в 1936 году».

Это – либо очередная ложь, вытекающая из их утверждения, будто Жорж помогал отцу летом 1936 г. в колхозе, либо – чистая правда, но тогда следует сделать вывод, что они виделись с ним не в колхозе, а в Москве, где Гурштели были проездом из Польши в Икор. Это имеет косвенное подтверждение от самого Жоржа. В «Автобиографии» 1939 г., составленной Жоржем для «органов» при его вербовке в 1939 году, он написал «У меня была связь с тети и де Гурштель Гольдой, и Герри, которая потом прервалась…».[486]

Я склонен думать, что в «нашей истории» вторая ветвь альтерверса («ложь или правда» в ответе Гурштелей) вероятностно более «толстая».

Но такая трактовка их показаний означает, что в 1936 году во время московской встречи Гурштелей и Жоржа, НКВД «вело» именно Гурштелей, а Жорж был «вне игры», и о том, что она ведётся «органами», ничего не знал. А его признание в «Автобиографии» «связи» с Гурштелями в 1936 году было в 1939 году расценено «органами» как успешное прохождение проверки на лояльность и честность.

Гурштелей же в инструктаже перед отъездом из СССР просили по возвращении в США умалчивать о пребывании в Москве и учёбе в престижном ВУЗе Жоржа и Гейби, поскольку в 1936 году и Жорж и Гейби уже были потенциальными «кандидатами в игроки».

Сразу после того, как Гурштели «не узнали» Жоржа по фотографии, Голда почему-то сообщает, что последнюю попытку связаться с Абрамом «она предприняла в начале января 1956 года». Что заставило её сделать это после 20 лет прекращения переписки? Думаю, это было вызвано тем, что, узнав «по своим каналам» об опросе агентов ФБР о Жорже в Сью-Сити, Голда и Гарри уже по каналам связи с КГБ попросили инструкций о своём поведении на предстоящих беседах с представителями ФБР.

Но более вероятно, что ГРУ «по своим каналам», ещё в 1949 году в рамках операции «Звонок в посольство» сформулировало для Гурштелей новую легенду их отношений с Жоржем. А перед началом операции «Перебежчик-1954» уточнило её.

В тех ветвях альтерверса, где это было сделано (верю, что среди них есть и «наша»), ГРУ предупредило и нейтрализовало «хитрость» ФБР. Как следует из материалов следственного дела ФБР, столь поздний визит агентов к Гурштелям (почти через 2 года после начала операции «Перебежчик-1954»!) не был проявлением «ротозейства» ФБР. Скорее, наоборот – в ФБР работали профессионалы сыска и оно хотело разговаривать с Гурштелями «с позиции силы», имея доказательства их «преступной деятельности».

Поэтому прежде, чем прийти к ним с вопросами, с 1955 года за ними и другими калифорнийскими родственниками Жоржа было организовано негласное наблюдение, а также фиксация их междугородних переговоров и приходящих к ним писем.[487]

Но полученные предупреждения и инструкции ГРУ позволили Гурштелям избежать ловушек ФБР.

В этих инструкциях среди прочего, вероятно, содержалось и указание написать Абраму письмо, ответ на которое нужно было предъявить ФБР. Такой ход КГБ укреплял впечатление о лояльности Голды и Гарри к ФБР и, одновременно, служил каналом вброса в ФБР информации в рамках операции «Перебежчик-1954» – КГБ нужно было «подогревать» интерес ФБР к Жоржу.

«Совершенно случайно» Абрам откликнулся на январское письмо Голды 20 мая, за день до того, как к ней в первый раз пришли агенты ФБР. Именно эта дата стояла на письме, которое Голда получили 15 июня 1956 года. Она тут же позвонила в ФБР и сообщила о получении этого письма. В третий раз её «итервьюировали» 19 июня.

Она сообщила, что узнаёт почерк её брата в этом письме. Двадцать лет Абрам молчал, а на это письмо откликнулся, и рассказал о главных событиях жизни своей семьи за эти 20 лет – о гибели на фронте в 1943 году Гейби, о смерти в 1952 году от рака Этель, о женитьбе Исайи и рождении у него 4 детей и, наконец, о том, что Жорж преподаёт в Химическом институте Менделеева, живёт в Москве с женой Людмилой, но не имеет детей.[488]

Подлинного текста письма Абрама в деле ФБР нет, так что оценить все нюансы этого послания невозможно. Но главное ясно – раскрывается место работы Жоржа, МХТИ. Очевидно, что КГБ тем самым прислало «приглашение в гости» в Менделеевку коллег из американской контрразведки.

В это время в Москве полным ходом шла подготовка к проведению VI Всемирного фестиваля молодёжи и студентов, намеченного на июль – август 1957 года. Фестиваль предполагал участие десятков тысяч иностранных гостей (прибыло фактически около 34000), среди которых, конечно, могли быть не только «прогрессивные студенты», но и профессиональные разведчики. И письмо Абрама открывало перед ФБР соблазнительную перспективу – под прикрытием студенческого Фестиваля непосредственно познакомиться с МХТИ и, возможно, самим Жоржем Ковалем как его преподавателем. А для КГБ это была возможность проверить эффективность хода операции «Перебежчик-1954».

Я не знаю, воспользовались ли в ФБР этой возможностью,[489] но то, что КГБ готовился к ней, следует из такого «житейского факта» – во время Фестиваля Жоржа в Москве не было. Он отдыхал на Чёрном море, в Кудепсте. Если какой-то агент ФБР и искал Жоржа в фестивальной Москве, то эти поиски были обречены на провал – в это время он наслаждался южным солнцем и тёплым морем в тысячах километров от неё:

10.14. В волнах прибоя, Кудепста, 1957 г.[490]

Вот что вспоминает А. Г. Макаров, тесно общавшийся с семьёй Жоржа в это время:

«Я другого такого отъезда на Юг не помню – и сейчас думаю, что эта поездка могла быть связана с проведением в то же время в Москве Фестиваля молодежи. Чтобы ему <Жоржу> не светиться среди массы иностранцев…».[491]

Где, когда и у кого возникла идея этой поездки, как именно КГБ участвовал в её организации, знал ли об этом Жорж (или это была очередная счастливая случайность, которыми так изобилует его биография?) – неизвестно. Но это и неважно – ведь таких нитей, укрепляющих волокна операции «Перебежчик», наверняка было множество.

Тот факт, что «дело Коваля» не было закрыто ФБР по крайней мере до 1978 года (а, наверняка, много позже) – ещё одно свидетельство успеха этой сложной операции.

Отвечая на мои вопросы о том, когда было закрыто «дело Коваля», А. Шитов сообщил, что

Ранее А. Шитов рассказывал, что это был предпоследний том дела ФБР о Ковале.

То, что операция «перебежчик» ПГУ КГБ была действительно сложной и долговременной, подтверждается таким рассказом А. Шитова:

Почему представитель ФБР рекомендовал российскому журналисту обратить внимание на этот фрагмент понятно. Из него как бы следует, что весь ажиотаж вокруг деятельности разведчика Коваля, присвоение ему звания Героя в России – не более, чем «пропагандистская шумиха». Мол, ничего важного он у американцев не выведал.

Такое представление роли Жоржа в оценке эффективности работы советской разведки характерно не только для сотрудников американских спецслужб (для них это естественно – затрагивается «честь мундира»!), но и для «рядовых» участников Манхэттенского проекта – для них признание самого факта «измены» одного из членов рабочей команды проекта, вне зависимости от значимости переданной им информации, бросает тень на «патриотичность» всего коллектива.

Это я почувствовал во время доклада Роя Глаубера по теме «Бомба своими руками», устроенного 15 июля 2013 года Центром «Digital October» («Цифровой Октябрь»)[495]. Сегодня Глаубер – один из известнейших физиков-теоретиков, лауреат Нобелевской премии по физике 2005 года, а во времена Манхэттенского проекта был настолько успешным второкурсником Гарвардского университета, что был приглашён в проект и «занимался расчётом критической массы бомбы».[496]

В своём рассказе о работе в Лос-Аламосе Глаубер сказал:

После его доклада я задал ему вопрос о том, почему он считает, что Сталин знал больше Трумэна, и что, в связи с этим, он думает о роли советского разведчика Жоржа Коваля в раскрытии секретов Манхэттенского проекта. И, к моему удивлению, получил ответ – он вообще ничего не знает о существовании такого разведчика!

10.15. Ю. А. Лебедев на докладе Р. Глаубера 15.07.2013 г.[498]

Этот ответ поразил меня тем, что наш диалог состоялся через шесть лет после громкого скандала, разразившегося в США в связи с присвоением Жоржу звания Героя России. Вряд ли Глаубер не слышал об этом, но вот публично обсуждать наличие в Манхэттенском проекте «изменников» он не захотел.

Тогдашние мои недоумения прояснились при дальнейшей работе по теме атомного шпионажа в Манхэттенском проекте. Оказалось, что у Глаубера есть свой «Skeleton in the closet»,[499] относящийся именно к работе в проекте.

Вот что содержится в материалах знаменитого досье КГБ «Энормоз»:

«В начале 1945 г. в разговоре Млада[500] со своим товарищем по университету – Рой Граубером,[501] работающим также в Заповеднике[502] и проживающим вместе с Младом, Граубер выразил недовольство тем, что английское и амер. правит-ва сохраняют работы по Э. в строгом секрете от С. С. и добавил, что он сообщил бы о работах нашим представителям, если бы представилась к этому возможность. Млад сделал намек, что им кое-что предпринято в этом направлении и в свою очередь спросил, а что Рой намерен предпринять практически для осуществления своего желания. Рой струсил и начал отказываться от своих слов, а через две недели даже уехал из комнаты Млада и с тех пор прекратил дружбу с ним. Млад выражает уверенность, что Граубер не донесет на него, т. к. он близок по своим настроениям к Стару[503] и Младу, но на решительные действия, связанные с риском, не способен. Его переезд из комнаты Млада говорит за то, что он хочет стоять в стороне от “опасных знакомств”».[504]

Размышляя о своих неосторожно сказанных словах, Глаубер, вероятно, вспомнил содержание по-американски броского стенда «наглядной агитации», стоявшего на территории центра:

10.16. Стенд на территории исследовательского центра Манхэттенского проекта в Лос-Аламосе. Надпись гласит: «Что вы видите здесь, что вы делаете здесь, что вы слышите здесь, когда вы уходите отсюда, пусть это останется здесь».[505]

Конечно, Глаубер колебался – сообщать или нет о состоявшемся разговоре в службу безопасности. Но, поскольку высказанное им в разговоре с Младом намерение было искренним, Глаубер действительно «не донёс», однако московский Центр был весьма обеспокоен этим эпизодом. В шифротелеграмме от 4 июля 1945 г. было сказано:

«Причиной случая с Граубером, к-й следует рассматривать как провал Млада, является совершенно недостаточная работа Алексея с агентурой по разработке Эн-з. Предложено провести с ним воспитат-ю беседу».[506]

Обеспокоенность была так велика, что даже возникло сомнение о возможности продолжения работы с Младом:

«В связи с делом Граубера – невозможность организации встречи Млада с нашим о/р».[507]

Но, всё-таки, пошли на риск. И он оправдался – в нашей ветви альтерверса продолжение этой работы агентом «Лесли» принесло ей – Леонтине Терезе Коэн – в конечном итоге звание Героя России.

«По-человечески» я очень понимаю Роя Глаубера в диалоге со мной. Поднятая мной тема явно дисгармонировала с романтическим пафосом его воспоминаний о «героической молодости». А тут ещё и «скелеты в шкафу» (точнее, в «кагэбешном» деле «Энормоз»), о которых я тогда ничего не знал…

Понятно, что всякий разговор о Жорже с американцами вызывает у них чувство неловкости и психологическое стремление «принизить» значимость результатов его работы.

Эта успешная операция ПГУ КГБ, продолжившая описанную Солженицыным операцию «Звонок в посольство», ещё не нашла своего отражения в художественной литературе. Когда это случится, читатель получит захватывающую детективную новеллу. Пока же я изложу её основной сюжет.

Начать его можно с одного из документов дела ФБР «George Abramovich Koval»:

С этого меморандума начинается новое расследование «Дела Коваля». Это первый конкретный результат операции «Перебежчик-1962».

Но, разумеется, он является следствием более ранних событий – появления у руководства ФБР новых источников информации о советском атомном шпионаже. Когда именно появились эти источники и каковы они, по имеющимся в открытом доступе документам дела ФБР (а других открытых источников по этой теме просто нет) определить очень трудно.

То, что за новыми сведениями о Жорже, за сведениями о новых лицах разведки ГРУ стоит новый и очень серьёзный источник ясно видно из Меморандума ФБР от 18.05.62:

В меморандуме, где появляются сведения о новом серьёзном советском разведчике Литвине, предварительно обсуждаются условия использования информации, полученной от этого источника. Это обсуждение показывает, что от нового источника ожидалось получение серьёзной, квалифицированной и многоплановой информации:

Отметим, что имя этого источника цензурируется в тексте документа, тогда как имя Литвина оставлено в его заголовке!

Дело ФБР «George Abramovich Koval» документ объёмный, хаотичный, бюрократичный (содержит в основном меморандумы и формальные отчёты агентов, в нём почти отсутствуют первоисточники), к тому же сильно «прореженный» цензурными изъятиями.

С точки зрения эвереттической истории это клубок обрывочных и перепутанных ветвлений альтерверса, поэтому оценить вероятностную достоверность любой реконструкции последовательности ветвлений и их склеек, не представляется возможным.

В этих условиях я полагался только на свою интуицию. Но это позволило получить одну из логически обоснованных реконструкций.

Очевидно, что стратегический замысел операции «Перебежчик-1962» состоял в том, чтобы дезориентировать ФБР в поисках советских агентов. Тактически это означало, что было нужно «принизить» роль Коваля как атомного разведчика путём введения в игру новых лиц, реально работавших с Жоржем, и «размыть» лица уже известных ФБР советских разведчиков 1940-х годов.

Для этого следовало дезавуировать показания «Перебежчика-1954» и, если они всплывут, материалы операции «Звонок в посольство» 1949 года. И когда Информатору («перебежчику-1962») американцами была показана фотография Б. Лассена и сообщено, что это эмигрант, родившийся в России, который возглавлял REC в 1940–1949 гг., информант сообщил, что

Когда его стали спрашивать о Ковале, сообщив имеющуюся в ФБР информацию о нём (служба в армии, работа в Ок-Ридже, учёба в CCNY, предполагаемый оперативный псевдоним Аршанский (Arshansky)), он сказал, что

И вообще, на основании представленной информации и своих воспоминаний он считает, что

Тем самым вопрос о том, кто же в 1940-х годах был «главным атомным шпионом», снова запутывался и требовал от ФБР нового разбирательства. Прежняя связка «Коваль – Лассен» в этом качестве оказывалась сомнительной. И тут нужно было указать фэбеэровцам на новый предмет их разработок.

В качестве такой «приманки» и были выбраны М. В. Дзюмага и З. В. Литвин. Чем был обоснован выбор именно этих разведчиков ГРУ, реально работавших в Нью-Йорке по атомной тематике вместе с Жоржем, мне пока неизвестно.

Никаких данных о М. В. Дзюмаге в открытых источниках обнаружить не удалось. Но то, что на стенде в музее ГРУ, где представлены портреты А. Адамса и Ж. Коваля, его портрета нет, свидетельствует, что его роль в выполнении задания Жоржа была не слишком велика.

Но об этом знали в Москве, а в Нью-Йорке в 1962 году сведения о каждом новом участнике советского «атомного шпионажа» 1940-х годов вызывали большой интерес, поскольку, как надеялись в ФБР, позволяли обнаружить и «залатать» те дыры в системе охраны атомных секретов, через которые они утекали к советской разведке.

Результаты работы ФБР по поиску сведений о М. В. Дзюмаге тоже скромные. Удалось установить, что он родился 02.08.14, регистрировался по закону Берка-Уодвордса, имел оперативный псевдоним «Папа» (Papa), работал в REC в июне 1943 года и жил в Нью-Йорке по нескольким адресам.[514]

Это означает, что в момент расследования (1962 год) Дзюмаге было 48 лет и он вполне мог, как и Жорж, в это время жить в СССР. А поиск информации о нём в советском Союзе – это сложная, затратная и опасная для ФБР задача. Как развивались события в этой ветви альтерверса – тема отдельного будущего исследования.

Поиск по второму «сданному» разведчику – Л. З. Литвину – по открытым отечественным источникам оказался более успешным:

10.17. З. В. Литвин. 1990 г.[515]

«Литвин Залман Вульфович («Мулат»)… Нелегальный резидент военной разведки в США под именем польского эмигранта Игнасия Самуэля Витчака (1937–1945)… Вынужден покинуть страну в ноябре 1945 после предательства шифровальщика аппарата военного атташе в Канаде И. Гузенко… С 1946 работал в Европе, до 1953 преподавал в ВДА СА. В начале 1953 уволен из академии и из армии. Научный сотрудник ИМЭМО АН СССР – РАН (1956–1993).»[516]

Залман Вульфович был «раскрыт» в наших СМИ как разведчик ещё при жизни и о нём написаны и статьи, и книги. Но о его участии в операции «Перебежчик-1962» (как, впрочем, и о самой этой операции ☺) не упоминается нигде.

Поскольку это была операция КГБ в то время, когда Литвин был уже уволен из ГРУ, важно отметить, что с КГБ Литвин «был знаком» ещё во времена своей службы в ГРУ. Более того, КГБ спасло его от провала в США в 1945 году:

«За Литвиным, по его рассказам, была установлена откровенная круглосуточная слежка. Буквально чудом, используя возможности "соседей"<выделение автора цитаты – Ю. Л.> (так называли друг друга разведчики из ГРУ и КГБ), Литвину удалось оторваться от преследования агентов ФБР и благополучно покинуть территорию США… в резервном паровом котле (!) океанского лайнера».[517]

И ещё одна важная в данном случае информация:

«…в ИМЭМО работала немногочисленная, но довольно внушительная по составу группа ветеранов советской Разведки – КГБ и ГРУ».[518]

Учитывая всё это, следует признать, что при планировании в КГБ операции «Перебежчик-1962», идея использовать в ней Литвина была плодотворной находкой аналитиков КГБ. Литвин – настоящий грушник и как «приманка» выглядел в этой игре очень естественно. При этом – не исключаю! – он, также как и Жорж, мог и не подозревать о своём участии в этой операции.

А вот другая «находка» плана этой операции кажется мне весьма рискованной, хотя и оказавшейся удачной.[519] Я имею в виду следующее.

«Развенчание» роли Коваля должно было быть аргументировано более конкретно. ФБР провело уже огромную работу, и «закрыть» её только указанием на других участников атомного шпионажа вряд ли было возможно – Коваль в глазах ФБР уже был крупной фигурой советской разведки.

И поэтому новый Информатор некоторое время спустя после заявления о своих «смутных» знаниях о Жорже вдруг «вспомнил» важные подробности.

«…он вспомнил человека по имени Георгий Коваль, который работал в США нелегальным агентом ГРУ (военной организации). Информатор заявил, что информация о Ковале была сообщена ему неким Котовым, которого Информатор назвал начальником отдела кадров 10-го отдела (научно-технического) Первого управления КГБ в Москве».[520]

Вот эта ссылка на Котова[521] и КГБ должна была, как мне кажется, насторожить американцев – почему «перебежчик» из ГРУ ссылается на данные КГБ и почему вообще в КГБ есть какая-то информация о нелегале ГРУ?

Но первоначально эти вопросы не вставали – слишком важные факты стали доступны ФБР. Вот что сообщается неизвестным аналитиком ФБР (А. Шитов прав – соответствующие страницы дела существенно «прорежены» цензурой) о состоявшемся разговоре с Информатором 24 сентября 1962 года. Со ссылкой на Котова Информатор доложил:

«… Котов описал КОВАЛЯ как высокого человека, с черными волосами, еврея по национальности, который носил очки и говорил на «ужасном» русском языке. Котов рассказал Информатору, что КОВАЛЬ находился в США до 1948 или 1949 года, после чего вернулся в Советский Союз. КОТОВ также заявил, что КОВАЛЬ, в то время, когда находился в США, боялся работать в качестве нелегального агента и поэтому просто "ничего не делал". КОТОВ отметил, что организация ГРУ потратила очень много денег на финансирование КОВАЛЯ пока он был в США и немалые деньги на подготовку его к исполнению своих обязанностей. Но ГРУ ничего не получило от него в ответ. Результаты КОВАЛЯ были практически нулевые. По возвращении в Советский Союз КОВАЛЬ подал заявку на поступление на факультет Технологического института им. Менделаева в Москве. Первоначально его ходатайство было отклонено, но впоследствии ему был предоставлено место после телефонного звонка в Институт члена ЦК ВКП(б), который приказал, чтобы КОВАЛЬ был принят в штат преподавателей. КОВАЛЬ в настоящее время является доктором наук в Менделаевском технологическом институте и преподавателем на кафедре Общей химической технологии».[522]

Отмечу, что этот документ фактически подтвердил описанную мною в главке «Легализация» гл. 6 картину сложного и дорогостоящего процесса легализации Жоржа под собственным именем – «ГРУ потратила очень много денег на финансирование КОВАЛЯ пока он был в США и немалые деньги на подготовку его к исполнению своих обязанностей».

Множество живых подробностей в тексте свидетельствует о том, что Котов действительно был в курсе дел Жоржа, а его информация о результатах работы Коваля получена из достоверных источников.

При этом Информатор очень тонко манипулирует фактами для поддержания достоверности информации. Так, «бесславное увольнение» Жоржа из ГРУ подаётся как доказательство его профессионального бессилия:

«Эта информация показала провал КОВАЛЯ в его незаконной агентской деятельности в США… Если информация, предоставленная информатором, верна, можно предположить, что КОВАЛЬ с позором вернулся в Советский Союз…»[523]

Сообщение в целом породило в ФБР радужные надежды на то, что через «дыры» в системе безопасности Манхэттенского проекта, обнаруженные в связи с расследованием по Ковалю, ничего существенного не утекло:

«Информация о том, что Коваль бездействовал во время своего пребывания в США, имеет важное значение, поскольку предполагалось, что его шпионская деятельность была, по всей вероятности, связана с его армейской командировкой на атомную установку в Ок-Ридже, штат Теннесси, 1944–45 гг.».[524]

Для нас же важно отметить, что даже в 1962 году ФБР считало основным источником возможной утечки информации через Коваля его «службу в армии США на Атомной установке в Оук-Ридже», тогда как главный его успех состоялся в Дейтоне.

Это означает, что и через 17 лет после того, как Дельмар открыл Курчатову секрет американского НЗ, ФБР даже не догадывалось об этом.

Но анализ «антуража достоверности», проведённый в ФБР, столь радужным не был.

С одной стороны, вскрылись очень любопытные подробности отношений советских спецслужб – из сообщения, например, следовало, что КГБ имеет в ГРУ своих агентов на всех уровнях иерархии (знает и реальное мнение руководства о Жорже, и достаточно конфиденциальные его жизненные обстоятельства).

Но, с другой стороны, вызывало недоумение то, что КГБ использовало свои тайные возможности в отношении столь неудачливого агента ГРУ. Откуда узнал об этом «начальник отдела кадров 10-го отдела (научно-технического) Первого управления КГБ»? Вряд ли этот отдел осуществляет тайные операции КГБ в ГРУ. А если Коваль «ничего не добыл» в своей работе, зачем сообщать об этом Котову? И в ФБР не могли не задуматься над самым очевидным простым вопросом – даже если Котову как-то случайно удалось узнать нечто о Жорже, зачем вообще Котов сообщил всё это Информатору? И чем объясняется то, что «провальный агент» Коваль в делах житейских имеет поддержку члена ЦК ВКП(б)?

Очевидно, что поиск ответов на эти вопросы потребовал от ФБР больших усилий. Что и было нужно организаторам операции «Перебежчик-1962»!

Прагматический расчёт этой тактики КГБ прост – слова и этого «перебежчика» в ФБР начнут перепроверять и снова окажутся в тупике – ведь Коваль действительно имел доступ к важнейшим секретам Манхэттенского проекта! И теперь ПГУ КГБ пытается через переданную «перебежчиком-1962» информацию ослабить внимание к нему со стороны ФБР. Перед ФБР стояли действительно сложные вопросы.

А ведь ответ на них был прост. Все мы знаем его по тексту популярной песни В. С. Высоцкого:

Враг не ведал, дурачина, – тот, кому все поручил он,Был чекист, майор разведки и прекрасный семьянин.[525]

Не знаю, насколько точно Владимир Семёнович указал звание разведчика, но то, как поэт в 1966 году угадал, что в данном случае именно КГБ (чекист!) внедрил в ГРУ для ФБР «американского крота», просто уму непостижимо! ☺.

Итак, кому – «перебежчику-1954» или «перебежчику-1962» – ФБР должно верить? Для ответа на этот вопрос, как правильно рассчитали разработчики «апгрейда» операции «Перебежчик-1954» в 1962 году, американцы должны были начать новые проверки, на которые потребовались новые затраты сил и времени ФБР.

Это подтверждают и документы ФБР. Через год (!) после получения информации от перебежчика, 16.10.63, у аналитика ФБР возникают опасения, что сведения «перебежчика-1962» «могут быть запутаны».[526]

Усилия, направляемые на решение этой дилеммы, неизбежно ослабляли внимание ФБР к «текущей работе» по выявлению реальных советских агентов и вызывали раздражение руководства:

А сколько сил (и денег…) было затрачено на это! Вот краткое описание произведённых усилий:

Поиски в Латинской Америке могли быть связаны с тем, что в Аргентине жил Морис Коваль, брат Абрама Коваля. О нём Жорж упоминает в своей самой откровенной автобиографии, написанной в 1939 году, вероятно, для той «комиссии», в которой ему предложили стать разведчиком:

В таком случае ФБР и ЦРУ отрабатывали версию о том, что Жорж спрятался у своего дяди. Если это так, то поиск в Аргентине – явный след «слива» информации от «перебежчика» – об аргентинском дядюшке Жоржа и в семье Абрама почти ничего не было известно.

Но когда-то (вероятно, ещё в Америке) такая связь была. В семейном архиве Жоржа сохранилась почтовая открытка:

10.18. Почтовая открытка из Аргентины – Морис Коваль[530]

10.19. Почтовая открытка из Аргентины, оборот.[531]

Вероятно, американские спецслужбы обнаружили (или им помогли обнаружить…[532]) связь Абрама Коваля со своим братом по линии ИКОРа. В Буэнос-Айресе также действовала ячейка этой организации.[533] И это пример того, как тонко (и далеко! ☺) по ложному пути могли направить сотрудников ФБР и ЦРУ их кукловоды из ПГУ КГБ.

Сказанное об «успехе» операции «перебежчик» относится к деятельности ПГУ КГБ. А как это отразилось на Жорже и его семье? Его родственники в США, конечно, были вынуждены как-то оправдываться и даже сотрудничать с ФБР, но сильно не пострадали – слишком много прошло времени и слишком мало доказательств их причастности к работе Жоржа удалось выявить ФБР. А уж о возможном их участии в операции КГБ «Перебежчик» нечего и говорить – ФБР вообще не подозревало о проведении этой операции ☺.

Вот «официальные» сведения о сотрудничестве американских родственников с ФБР, ставшие доступными СМИ в результате частичного рассекречивания дела «George Abramovich Koval»:

«Его родная тетя с мужем – Голди и Гарри Гурштели, успевшие к тому времени перебраться из Сиу-Сити в калифорнийский Лос-Анджелес, получили и отнесли в ФБР письмо из России от Абрама Коваля, отца Джорджа, проживавшего на Второй Волчаевской станции в колхозе им. XVIII съезда партии в Хабаровском крае. В письме, в частности, сообщалось, что Джордж живет в Москве с женой Людмилой и работает в МХТИ имени Менделеева».[534]

А вот что узнал А. Шитов о «правовой реакции» ФБР на «дело Коваля»:

«Я спрашивал человека, отдававшего мне папки, был ли кто-либо в США задержан и привлечен к ответственности по делу Коваля, проводилась ли оценка ущерба по этому делу, были ли выявлены и наказаны люди, по чьей вине произошел контрразведывательный провал. Ответ на все вопросы был одинаковым – "не был", "не проводилась", "не были". "Мы ведь даже не знаем, что именно могло через него «утечь», – сказал представитель ФБР о советском разведчике. – У него же был допуск к информации высшей для нашего правительства категории секретности»».[535]

Что касается самого Жоржа, то он, в большинстве доступных моему воображению ветвлений своего альтерверса, хотя и не знал о своём «заочном» несении службы на благо родины, чутьём разведчика ощущал опасность своего положения.

Судя по тем обрывкам легенд, которые мне довелось слышать от долго знавших его сотрудников кафедры ОХТ МХТИ им. Д. И. Менделеева, где он проработал около 30 лет, целый ряд эпизодов свидетельствует – он знал об интересе к нему со стороны американских спецслужб. И долго боялся «активных проявлений» этого интереса.

Самой яркой иллюстрацией этого является пересказанный Л. В. Гришиным[536] один его разговор с Жоржем Абрамовичем начала 60-х годов.

В этом разговоре Жорж Абрамович признался, что когда ему плохо спалось у себя дома на Большой Ордынке 14 (а это старый и в те времена ветхий дом), каждый скрип большой деревянной лестницы, ведущей с первого на второй этаж дома, вырывал его из сна и вызывал чувство страха – «Не за мной ли идут? И кто – «наши» или «оттуда»?».

Вопрос о страхах, связанных с его работой в разведке, Жоржу задавали, вероятно, неоднократно. Но мне известен только ещё один его ответ, данный много лет спустя после разговора с Л. Гришиным. И он поразительно схож с приведённым в тексте. Задал его В. С. Сущёв 23.02.2003 г. на нашей встрече с Жоржем Абрамовичем. Вот что рассказал мне об этом сам В. С. Сущёв:

И только после переезда на новую квартиру на Мичуринском проспекте в начале 60-х годов эти страхи стали исчезать.

Так что «тени от длинных рук ФБР», порождённые успехом операции ПГУ КГБ «перебежчик» и распоряжением Э. Гувера от 27 августа 1954 года, многие годы перекрещивались в его беспокойных снах с тенями «мозолистых рук НКВД-МВД», тянущихся к нему из 1949–1953 годов.

И теперь можно с большей достоверностью восстановить ответ В. Лоты на вопрос Жоржа о «солженицынской загадке». Владимир Иванович мог рассказать Жоржу об операции КИ «звонок в посольство» и, тем самым, как-то извинить молчание ГРУ при проведении этой операции в 1949 году. Ведь тогда операция сорвалась, и предупреждать Жоржа было не о чем и незачем.

А вот по поводу операции ПГУ КГБ «перебежчик», начавшейся в 1954 году (если Жорж не знал о ней…), Владимир Иванович только развёл руками – мол, извините, Жорж Абрамович, это работа другой «конторы», ГРУ за неё не отвечает!

И понятно, почему Жорж Абрамович не раскрыл 23 февраля 2003 года перед нами, его бывшими студентами, этого секрета, отделавшись своим стандартным лукавым ответом: «Я не знаю, откуда он это взял?».

10.20. Жорж Абрамович отвечает на вопросы своих «младших учеников» 23.02.03 г.[538]

Ведь «так получилось», что, совершенно не спрашивая его согласия, чекисты из КИ при молчаливой поддержке ГРУ в 1949 году попытались сесть на спину черепахи ФБР и, размахивая у неё перед носом «морковкой» – именем разведчика Георгия Коваля – направлять это медлительное бюрократическое пресмыкающееся по нужным им дорогам. Первая попытка не удалась. Получилось со второй.

Жорж Абрамович во время встречи 23 февраля 2003 года готов был отвечать перед нами за свои слова и дела, но за кукольный образ «морковки Георгия Коваля» он отвечать не хотел.

Так что на сегодняшний день «загадка Солженицына» в той ветви альтерверса, которая проявилась в моей памяти, раскрывается так: «втюханный» американцам со второй попытки «муляж агента Дельмара» долгие годы и десятилетия служил интересам советской (и российской!) внешней разведки во всех её «мундирах» – ГРУ ГШ, КИ, ПГУ КГБ, СВР. И, судя по упорному молчанию архивов всех этих органов, продолжает служить этим интересам и после смерти Жоржа Абрамовича…

Я употребил не вполне литературное причастие «втюханный». Интернетовский «Викисловарь» определяет его значение так: простонародное, «продать какую-либо бесполезную, ненужную вещь»).[539] И для американской разведки «муляж Дельмара» вещь действительно бесполезная, а вот для советской (российской) разведки – это весьма ценный инструмент дезинформации противника. И то, что американцы заплатили за этот муляж значительную цену – годы бесполезной работы своей агентуры – это, конечно, большой успех ГРУ и всех его преемников – КИ, ПГУ КГБ, СВР…

А следы каких других ветвей альтерверса хранят архивы и внутренние миры других членов метавидуума моих современников, время покажет. Конечно, они могут сильно отличаться от описанной мной. Вот, например, когда с материалами этой главы познакомился один из моих «хорошо информированных источников», он написал мне следующее:

«Эвереттика – удобная наука. Она позволяет утверждать, что любое событие произошло в каком-то из вариантов. Однако, если смотреть на ту историю, которая случилась, то фрагмент не стыкуется с рядом фундаментальных и бесспорных для всех, кто не только занимался темой, но и знаком <с> архивными материалами <и> серьезными публикациями на этот счет.

Благодаря успехам операции Венона, американцы к началу 49 г. отдавали себе отчет о масштабах советского ядреного шпионажа, как это называют одни, и сотрудничества советских и американских ученых еврейского происхождения, занятых атомной тематикой, как называют другие. Поскольку американские спецслужбы были просто нашпигованы людьми, сочувствующими СССР,[540] то советская разведка узнала о масштабах провала лишь через несколько дней после того, как об этом было доложено Трумэну. Тогда же было принято решение наиболее ценных агентов, а также в полном смысле нелегалов – граждан СССР, быстро вывезти из Америки всеми возможными путями. Поскольку советская разведка знала, что некоторые ключевые люди, как Гарри Голд и Клаус Фукс не просто находятся под подозрением, а определены как советские шпионы, то ими было решено пожертвовать <подчёркнуто мною – Ю. Л.>, как и многими другими. Поскольку Гуверу – неопытному контрразведчику и профессиональному борцу с производством нелегального спиртного, было не с руки сразу признаваться, что он в годы войны проспал гигантскую разведсеть, то ФБР дало возможность значительной части разведчиков покинуть США, а взяли только иностранцев. На это повлияло также то, что благодаря жене Коненкова, которая была любовницей Эйнштейна и советским агентом, удалось добыть документальные сведения о том, что Гувер, по крайней мере, в 30 гг. был гомосексуалистом. А это в те годы в США был приговор. Соответственно никаких хитрых операций с подставами и провокациями и борьбой НКВД и ГРУ, которые описаны, в реальности не было. Вообще в сталинские времена никто в службах и помыслить не мог о вражде друг с другом. Это вам не Адольф Алоизович с борьбой Гестапо и Абвера.

Что касается эпизода, про который Вы пишете, то он связан с историей, которая, насколько я понимаю, до сих пор еще не нашла своих описателей. Ключевой момент этой истории – отказ СССР поддержать план Баруха. Физики-евреи по обе стороны океана работали совместно и передавали СССР информацию в уверенности, что план Баруха будет поддержан. Но это – совсем другая история, время для которой еще не пришло».[541]

Это – очень важные соображения для будущего «метаисторика», который сможет составить полную и «объёмную» карту альтерверса Жоржа. Поэтому я ответил своему корреспонденту так:

«Если Вы обратили внимание, я написал: «Да и теперь, спустя более чем 11 лет, я не уверен, что найденное сегодня, при работе над этой книгой, волокно альтерверса, в котором в 1955–1958 гг в романе «В круге первом» появляется разведчик Георгий Коваль, является самым «толстым», т. е. наиболее вероятным». Судя по Вашей аргументации, Вам представляется, что ветвь, в которой «…в сталинские времена никто в службах и помыслить не мог о вражде друг с другом» является более «толстой» в эвереттическом смысле. Тут спорить не о чем – пока эвереттика не найдёт количественных методов оценки «толщины волокон», каждый ценит «на глаз». И очень важно в этот переходный период от «принципиальной» к «количественной» эвереттике удерживаться в рамках толерантности. Ведь – Вы правильно отметили! – эвереттика «позволяет утверждать, что любое событие произошло в каком-то из вариантов». И, поверьте, я буду только искренно рад, если кто-то рассмотрит эту историю в рамках той ветви, которая кажется Вам более вероятной».[542]

Сегодня, после знакомства с новыми материалами по теме, считаю необходимым представить читателю информацию об обнаруженных новых волокнах, входящих в ткань этой операции.

Вместе с Жоржем (практически одновременно, но независимо от него) важнейшую информацию советской разведке поставлял и такой видный участник Манхэттенского проекта, как Клаус Фукс. На его примере хорошо видно, на волосок от каких бед находился Жорж в ходе своей «командировки» в результате возможных ошибок как своих, так и резидентуры. И никакие заслуги не могли его спасти в ситуации, когда, по выражению моего компетентного источника, Центром «было решено пожертвовать…» этим разведчиком «в интересах дела».

О степени информированности «советской разведки» в 1945 году по поводу угрозы провала Фукса можно судить по тому, что плодотворная работа с ним продолжалась в США вплоть до 1947 года через Г. Голда, а потом, вплоть до 1949 года – в Англии через А. Феклисова.[543]

Историю ареста Фукса 02.02.50[544] и последовавшей вслед за ним цепочке провалов Голда, Грингласа и Розенбергов Л. Р. Квасников окончательно выяснил уже после освобождения Фукса из английской тюрьмы и его переезда в ГДР. Это произошло 28 мая 1960 года, во время встречи в ресторане «Пекин» в ходе визита Фукса в СССР по приглашению Академии Наук СССР.

А начать расследование причин провала Фукса тот же Квасников 15 марта 1950 года предполагал через

Тогда поездка «не сложилась». Была у Центра версия, высказанная известной разведчицей Урсулой Кучински («Соня»), которая была связной Центра при работе с Фуксом:

Но сам Квасников «по горячим следам» дела, особенно после получения из Парижской резидентуры копии разъяснительного письма МИ-5 французской контрразведке об обстоятельствах добровольной явки Фукса с повинной, давал гораздо более жёсткую характеристику. Вот его резолюция на шифротелеграмме из Парижа:

И эта оценка действовала долго. Даже после освобождения из тюрьмы в 1959 году Фукс не был принят в СССР и вылетел в ГДР.

10.21. Клаус Фукс в лондонском аэропорту перед вылетом в ГДР[548]

А мнение «Сони» о губительности «политического недомыслия» всё-таки учли: Центром было категорически приказано искоренять его у агентов. В резидентуры пришли «конкретные указания» для проведения такой работы, суть которых сводилась к следующему:

«Необходимо на каждой встрече с агентом выделять достаточное время для проведения обстоятельных полит. бесед, к-е должны носить форму собеседований и протекать в дружеств-й атмосфере. Во время этих бесед нужно настоятельно разъяснять последовательную политику мира, проводимую советским правит-вом; преимущество нашего строя перед капитал-м, показывая на фактическом мат-ле, что в то время как жизненные условия трудящихся в капитал-х странах непрерывно ухудшаются, в нашей стране постоянное улучшение матер-го положения населения стало законом».[549]

Насколько эффективными были такие «политинформации» на конспиративных встречах с агентами-нелегалами,[550] сказать трудно, но то, что Соня оказалась права в оценке мотивов Фукса, подтвердилось 28 мая 1960 года в ходе личной беседы Квасникова с ним в Москве. Выяснилось, что Фукс действительно добровольно признался следователю в сотрудничестве с советской разведкой, поскольку, по словам из отчёта Квасникова о встрече, Фукс

«…в тот период сделал для себя вывод о нарушении в Сов. Союзе принципов демократии и о неправильном отношении Сов. Союза к странам нар-й дем-тии. Следствием этих ошибочных взглядов явилось его мнение о том, что его сотрудн-во с нами явилось ошибкой».[551]

О важности этой информации говорит тот факт, что она сразу же была доложена Председателем КГБ А. Шелепиным в специальной записке Н. С. Хрущёву. В ней он писал:

«…выяснение интересующих нас в-сов было проведено с соблюдением известного такта. Ему <Фуксу> была выражена признательность за помощь, оказанную им Сов. Союзу в прошлом. Одновременно было высказано большое сожаление в том, что его признания привели в то время к большому провалу…».[552]

И действительно, «такт» (чувство меры) был соблюдён: советский «приговор» Фуксу так и остался без запятой в суперпозиции состояний «Казнить нельзя наградить».

Это состояние оценки работы Фукса фактически повторяет состояние оценки работы Коваля в течение многих десятилетий после его увольнения из ГРУ.

Во всех ранее обсуждавшихся версиях попадания Жоржа в роман Солженицына автор романа рассматривался как случайный свидетель событий и невольный соучастник чекистской операции «Звонок в посольство». Но в пучке нитей, связывающих события этой операции с нашим настоящим, есть такие узелки и переплетения, которые пока не поддаются однозначному логическому распутыванию, «тёмные места», проще говоря, своего рода информационные суперпозиционные кластеры.

В творческом наследии Александра Исаевича есть цикл миниатюр разных лет под общим названием «Крохотки»[553]. Эта литературная конструкция является своеобразным калейдоскопом – литературные «камушки» создают в ней орнаментальную мозаику событий, пейзажей и образов России во всех форматах – от сугубо реалистического до абсолютно конспирологического. При этом каждый читатель волен сам создать из них новую картину, «встряхнув» трубу калейдоскопа импульсом, соответствующим его собственному пониманию законов связи отдельных смальтов.

С точки зрения эвереттической истории, тема «атомной бомбы» в романе «В круге первом» обязательно должна отражать опыт автора романа в виде некоторой событийной мозаики эпизодов его реальной жизни. Такие «атомные эпизоды» я нашёл, но определить «объективные законы связи» их друг с другом, и то, как внешние обстоятельства (в нашем случае – причастность к «делу Коваля») влияют на складывающуюся историческую картину, я не могу, и потому оставляю за каждым читателем право и возможность создать свои версии «атомного взаимодействия» мультивидуумов Солженицына и Коваля как в жизни, так и на страницах романа. (Это будет практическим упражнением составления суперпозиционных информационных кластеров описания системы мультивидуумов Солженицына и Коваля с помощью историко-эвереттического калейдоскопа ☺).

Вот несколько камушков для закладки в этот калейдоскоп.

Ещё одно мнение о представленном мною решении «загадки Солженицына» я получил от генерал-лейтенанта ФСБ В. В. Евтушенко, бывшего начальника Управления ФСБ РФ по Еврейской АО. Ознакомившись с первой публикацией представленных здесь материалов,[564] он написал мне:

Иными словами, по его мнению, изложенная здесь версия – это авторская гипотеза, реакция на которую у представителей спецслужб «уставная»: «Без комментариев».

Это, как мне кажется, наилучший вариант «уставной реакции». Альтернативным ему является категорическое осуждение: «Представленная версия не имеет ничего общего с действительностью». А варианта: «Полностью соответствует действительности» не может быть никогда, поскольку такой вариант означал бы признание спецслужб в неумении хранить тайны ☺.

… Не думаю, что подобного рода история – «заочная служба» в разведке – является исключительно редкой. По моим дилетантским «литературным данным» некоторые агенты находились в «законсервированном состоянии» десятилетиями.

Но столь длительная и столь успешная операция такого уровня «атомной разведки», главный герой которой в игре со ставкой в собственную жизнь играет свою роль «втёмную», полагаясь только на личную интуицию и жизненный опыт, явно относится к разряду уникальных.

Ещё более удивительным является то, что на девятом десятке лет жизни «тёмный период» взаимоотношений Жоржа с ГРУ окончился весьма динамичным потоком событий, который я называю «второй вербовкой».

Но, прежде, чем рассматривать эту тему, посмотрим, как протекала трудовая жизнь отставного разведчика «на гражданке».

Это была жизнь длинною в 36 лет – от 1949 года, когда после 10 лет службы в «элитном подразделении Советской армии» (правда, в звании рядового) он стал рядовым представителем «технической интеллигенции», и до 1985 года, когда в соответствии с трудовым законодательством СССР, он был исключён из элитной общественной прослойки «профессорско-преподавательского состава» и стал рядовым пенсионером.