Литература родного края

Хрестоматия для учащихся 1—4 классов

5-е издание, стереотипное

Вы держите в руках хрестоматию, которая включает в себя произведения детских поэтов и писателей Южного Урала и может быть использована вами и как пособие для учителя, и как учебник.

Материал, представленный в хрестоматии, позволит вам не только полностью реализовать региональный компонент областного базисного учебного плана, но и познакомить учеников с творчеством писателей родного края, расширить их знания по истории и географии Южного Урала, воспитать их патриотами своей малой родины.

Наряду с этим хрестоматия позволит учителю совершенствовать навыки восприятия литературного произведения, эстетического переживания прочитанного, речевого развития -все это обогатит содержание уроков литературного чтения, реализующих федеральный компонент.

Книга структурирована по классам и темам, что позволит вам осуществить свободный выбор произведения для урока независимо от того, по какому учебнику вы работаете. При этом работа с произведением будет осуществляться в рамках концепции, составляющей основу федерального комплекта. Изучению произведения вы можете посвятить один из этапов урока или весь урок, возможен также вариант изучения одного произведения на протяжении нескольких уроков; это зависит от возможностей вашего класса. Количество изученных произведений и их выбор также зависят от вас.

Хрестоматия может быть использована в качестве пособия для учителя. В этом случае урок строится как урок литературного слушания (методика Л.А.Ефросининой), то есть включает два обязательных этапа: чтение произведения учителем и работа с произведением. Для организации второго этапа после текста даются примерные вопросы для организации беседы, которые вы будете использовать по своему усмотрению.

В том случае, если хрестоматия есть у каждого вашего ученика, работа с литературным произведением включается в урок как дополнительная. Книга может быть использована на уроках внеклассного чтения.

Творчество писателя изучается, как правило, на протяжении нескольких лет, поэтому полные биографии помещены в конце книги, и вы можете к каждому уроку подобрать такой материал, который будет интересен вашим ученикам.

Искренне надеемся, что хрестоматия поможет вам в работе.

РАЗБЕЖАЛИСЬ БУКВЫ

В ЛЕСУ

БЫСТРЫЕ ЛЫЖИ

СЕРЁЖА

КОТ НЕ ЗНАЛ

ДВА ПОРТФЕЛЯ

ЗАГАДКИ

Буквы делали зарядку, А потом — не по порядку, Ну совсем не по порядку В новый выстроились ряд. И теперь нам эти буквы, Посмотри, какие буквы: БЕЛЯНЧИКС— Никому такие буквы Ни о чём не говорят! Поломали буквы слово, Потеряли буквы слово. Умирает, может, слово? Надо слово выручать! Очень просим: помогите, Имя городу верните. В Москве со мной был И в Германии был, В дороге не ел ничего И не пил, За ручку я всюду Держала его. А больше я вам Не скажу ничего! Ты подумай над вопросом: Кто совсем не дышит носом? Ни на суше, ни в воде — Нигде! Может снять с кастрюли крышку, Может — превратиться в пышку И ватрушкой может стать, Если бабушку позвать.

Задание:

Прочитай и отгадай загадки.

СОРОКИНЫ УРОКИ

В гости к бабушке Сороке Шли двенадцать сорочат, Не сердились светофоры На Сорокиных внучат. Научила их Сорока: Загорится              КРАСНЫЙ ГЛАЗ — Значит, занята дорога, Стоп! Дорога не для вас! Вот проехали машины, Загорелся              ЖЁЛТЫЙ ГЛАЗ — Погодите, не спешите, Будьте бдительны сейчас! Дождались: горит                           ЗЕЛЁНЫЙ, Самый добрый ГЛАЗ                           горит! Это значит, светофор вам «Проходите!» — говорит. В гости к бабушке Сороке Шли двенадцать сорочат, Не сердились светофоры На Сорокиных внучат.

Вопросы и задания:

1. Чему Сорока научила внучат?

2. Выучи стихотворение «Сорокины уроки» наизусть.

СКОРОГОВОРКИ

У Тамары-тараторки Тридцать три скороговорки. Самая простая Знаете какая? Да вот она: Собака Шарик Несла сухарик. А ну попробуй повтори, Да не один разок, а ТРИ! Кукушка купила ушат, Купать собралась кукушат. У кролика Гришки Четыре братишки: Кролик Тришка, Кролик Трошка, Кролик Прошка, Кролик Лёшка. Валя варежки вязала, Валя валенки валяла. Хвастал храбрый краб три дня: «Краба нет храбрей меня!».

Вопросы и задания:

1. Прочитай скороговорки быстро.

2. Знаешь ли ты ещё скороговорки? Расскажи.

БЫЛ ВОВА ДО ЭТОГО ПРОСТО ПРОКАЗНИК

НОВОГОДНЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ

СВЕРЧОК

НА КОГО Я ПОХОЖ

БАЗАР

Жук стоит на возу, Смотрит косо На козу И стучит по арбузу, И стучит, И кричит: — Брынз-за! — Арбуз-зы! Полвоз-за кукуруз-зы! Груз-зди, Из-зюм! Дз-зум, дз-зум-м! Воробей С двумя грачами Торговали калачами, Плюшками, Ватрушками, Баранками. Говорят воробью Грачи: — Ты, вор-робей. Не робей. Гр-ромче кр-ричи! Закричал воробей: — Плюшечки! Чирик-чирик! Ватрушечки! Чирик-чирик! Бараночки! Чик-чирик! Калачи! Чик-чи-чи! Сидит кукушка У мешка Тут же, Возле петушка. — Лу-ку! Лу-ку! Ку-ку! Лу-ку! Лу-ку! Ку-ку! А кот Федот: — Ах ты, кукунья-лгунья! Гнезда не вьёшь, Не сеешь, Не жнёшь, А чей же ты лук Продаёшь? Ха-ха-ха! А кошка Матрёшка: — Ха-ха-ха! Купили мы луку У петуха. Ха-ха! Сказала Матрёшка Федоту-коту: — Я была бы Очень рада Выпить морсу, Лимонаду — Пересохло во рту. А в киоске торговала Старая лягушка, Квас холодный разливала По стеклянным кружкам. Разливала И кричала: — Квас! Квас! Кружку квасу Для вас? Вам не нравится Квас? Ладно, хватит Покупателей На квас Без вас! Квас! Квас! Квас! А кот Федот: — Значит, нету лимонаду? Квасу лей Живей! С покупателями надо Быть повежливей! Кот Федот И кошка Матрёшка Целый час По базару ходили. А сколько всего Накупили!.. Потом Поблагодарили: За курагу — Гусака, За яблоки — Индюка, За хрен, за варенье — Свинку. Всё уложили В корзинку. Кот Федот Корзинку — На руку. Кошку Матрёшку — Под руку. Дорогой прямой Пошли домой.

Задание:

Прочитайте стихотворение по ролям или разыграйте в классе сценку «Базар».

КОШКИ-МЫШКИ

Много лет назад в горах поселилось Эхо. Оно привыкло к простору и одиночеству. За долгие годы в горах Эхо разучилось разговаривать и стало прозрачное, как воздух.

Случалось, в горы приходили люди. Больше всего Эху нравилось слушать их. Эхо представляло, как давным-давно разговаривало тоже. А теперь, как ни старалось поговорить с людьми — не получалось. Эхо поняло, что может только повторять слова, которые слышит.

Люди уходили... Эху делалось скучно и грустно. Но однажды...

— Пора возвращаться! — услышало Эхо.

— Пора возвращаться! — воскликнуло в ответ Эхо.

— Какое прекрасное эхо! — произнёс человек.

Эху было неловко хвалить себя, но ему так хотелось поговорить.

— Какое прекрасное Эхо! — повторило оно.

Люди ушли. Эхо не успело наговориться, затосковало...

— Мама! Папа! — послышался однажды крик в горах.

Эхо встрепенулось, обрадовалось и прокричало:

— Мама! Папа!

— Эй! Кто-то тоже зовёт маму и папу, — удивился Митя. — Где ты?! — крикнул Митя и стал оглядываться по сторонам.

— Где ты? — тоже крикнуло Эхо.

— Я здесь... Вот я... А ты где? — и Митя заплакал.

— Я здесь. Вот я. А ты где? — тихо отозвалось Эхо. Плакать ему не хотелось, но пришлось плакать...

— Ты... ты тоже заблудился? Где же ты? — забеспокоился Митя.

— Ты тоже заблудился? Где же ты? — снова откликнулось Эхо.

«Да ну, кто-то просто дразнится», — подумал обиженно Митя и замолчал. Эхо тоже замолчало и с любопытством разглядывало мальчика. «Какой маленький! С таким и поиграть можно. А главное — один, и я одно. Теперь будем вместе!» — обрадовалось Эхо.

А Митя закричал:

— Я за-блу-удил-ся-я!

— Я за-а-блу-уди-и-ил-ся-я! — прокричало Эхо.

— Да кто ты? Кто? — рассердился Митя.

— Я — эхо! — неожиданно сказало громко Эхо и само удивилось: «Как это у меня получилось?».

— Эхо? — обрадовался Митя и подумал: «И правда... Это же эхо. Я вспомнил. Просто я никогда не слышал...».

— Эхо! Я заблудился. Помоги мне! Пожалуйста, прокричи громче. Тебя услышат — и меня найдут. Домой пойдём вместе... Будешь жить у нас, где захочешь: в комнате или в саду, на веранде или во дворе. Покричи, пожалуйста, — попросил Митя и сел на камень.

— За-а-аблу-уди-ился-я-я... э-эй-эй... а-а-а-у-у-у...— покатилось по горам и долам. «Нет, я привыкло жить на просторе, в горах...» — думало Эхо.

— Слышишь! — сказал Митин папа. — Надо идти туда! — он показал Митиной маме рукой в сторону ущелья.

— Быстрей! — торопилась Митина мама. А Эхо, указывая путь, звало их вперёд: «Ту-уут... я-я-я...»

— Митя! Сынок! — ласково обняла Митю мама.

— Ну и голос у тебя, — радовался встрече папа, — на десять вёрст слышно.

— До свидания! Эхо! Спасибо! — крикнул, уходя, Митя.

— До свидания! Митя! Спасибо! — ходило вокруг Эхо. Ему было грустно и снова одиноко. Люди уходили...

Подходит ко мне знакомый мальчик, лукаво повёл глазами, спрашивает:

— Укуруши есть?

— Что-что?

— Укуруши есть?

— Ты говори, как следует!

— Я и так, как следует:

У

Кур

Уши

Есть?

— Конечно, есть! — отвечаю.

А сам думаю: в кружок юннатов парнишка записался.

А он, вроде бы очень довольный ответом, — вновь ко мне:

— Вышелбауши у кого?

— Что опять за «вышелбауши»?

— Не что, а у кого! — откровенно торжествовал и смеялся мальчуган:

Выше

Лба

Уши

У

Кого?

— У осла, у большинства животных, — пустился было я в рассуждения, но догадался, что малец разыгрывает меня.

Теперь нам обоим весело — встречаем друг друга укурушами.

ВОРОБЬИНЫЙ ЯЗЫК

СНЕГИРИ

Вопрос:

Каких птиц, кроме снегирей, ты встречал зимой в своём городе? Опиши их.

ЧЕМУ ВАС УЧИЛИ?

Хмурым вернулся из школы Гера. Гера на деда зол. Решил ему дед четыре примера, И вот полюбуйтесь — Кол! Гере сегодня не до обеда: Обида его горька... — Чему вас учили? — Ворчит он на деда. — Не мог решить пустяка!

Вопросы и задания:

1. Сравни со стихотворением М.Гроссмана «Был Вова до этого просто проказник» (стр. 22).

2. Кто из героев этих стихотворений тебе нравится больше? Почему?

АППЕТИТ

В обед он ничего не ел: Ни суп, ни отбивные. — Должно быть, Вова заболел? — Встревожились родные. — У мальчика печальный вид — Его покинул аппетит!.. — В постель немедленно, малыш! Дадим тебе таблетки. А между тем весёлый чиж Хитро смотрел из клетки. Покуда Вова старших ждал Из школы и с работы, Пирог из шкафа он достал И целый литр компота. Сгущёнку ложкой черпал он И заедал вареньем. Был чиж немало удивлён К еде подобным рвеньем. Он рассказал бы, Если б мог, Что с Вовою случилось. — А где с капустою пирог? — Вдруг мама спохватилась. Лгать маме Вова не хотел. Сказал ей тоном грустным: — Его нечаянно я съел, Пирог был очень вкусным!

Вопросы и задания:

1. Охарактеризуй героя стихотворения. Какой он: грустный, больной, жадный, глупый, честный, счастливый?

2. Какой бы совет ты дал Вове?

СОЛНЦЕ И Я

Летом солнце будит меня — Оно просыпается рано. Жарких лучей его ждёт земля, Влажная от тумана. Забот у него — непочатый край. Всё обогрей поди-ка! Мне бы поспать, а оно: — Вставай! Поспела в лугах клубника. ...Зимой получается наоборот. Меняемся мы местами. Солнце долго зимой не встаёт, Его я бужу утрами. Тёмного леса светлеет край. Ранец закинув за плечи, Я солнце прошу: — Поскорей вставай! И солнце спешит навстречу...

Вопросы:

1. А тебе приходилось разговаривать с солнцем?

2. Когда дни длиннее — зимой или летом?

Когда с берёзы слетел последний жёлтый листок и дикие гуси построились в треугольник, воробей Чивик сказал:

— Полечу и я на этот самый юг!

Его друзья засмеялись:

— Чивик, Чивик, куда тебе! Жил бы дома. Вот скоро зима придёт, весело будет в городе.

Не послушался Чивик. Улетел.

Год прошёл, другой. А Чивик не возвращался из жарких стран.

— Наверное, понравилось ему там, — решили воробьи.

— А может, погиб он, бедняга, — горевали другие. — Жалко Чивика, такой весёлый, такой забияка был...

Только сказали это, слышат, на соседнем дворе шум, драка.

Два воробья из-за жучка пыль столбом подняли, дерутся.

Разняли воробьи драчунов и видят: Чивик!

Порадовались все, зачирикали:

— Здравствуй, Чивик! Сколько лет, сколько зим тебя не видели! Ну как там, на юге-то?

Чивик пёрышки пригладил и рассказал:

— В заморских краях нашему брату, серому воробью, житьё ничего. Тепло, мошкары много. А только, братцы мои, как вспомню я свой город, да снег на улицах, да вас — сразу слёзы на глаза навёртываются. Вот я и вернулся обратно.

Удивились воробьишки словам Чивика. А старый воробей сказал:

— Знаешь, Чивик, я тоже много полетал по свету, но лучше нашего края нигде нет.

— Держись крепче! — предупреждает дядя. Его сильные руки берут меня под мышки, поднимают вверх и сажают на толстую ветку черёмухи. — Работай.

Я сижу выше всех. Здесь — только я и птицы, распевающие на все голоса. Я кажусь себе доброй волшебницей, которая может всё. В руках у меня корзинка. Идет сбор черёмухи.

Я осторожно отрываю веточки чёрных пахучих ягод, кладу их в корзинку. И в рот. Чёрные пальчики, чёрные губы, язык... И запах! Постепенно я перебираюсь с ветки на ветку, пока на верхних веточках не остаётся ни ягодки. Внизу собирают взрослые.

К черёмухе у меня отношение особое: она и зимой дарила нам праздники.

Накануне замешивалось тесто, и всю ночь стучали ступки: толкли сушёную ягоду для начинки. Рано-рано утром разжигалась печь и ставилась большая сковорода. И снова в доме властвовал запах черёмухи.

Мне, как самой маленькой, доставался первый пирожок, да ещё с приговорами: «Расти большая да счастливая, добрая да красивая». Днём праздник продолжался в школе. Сначала дети пели, танцевали, ставили сценки, читали стихи, играли. Взрослые готовили для нас сюрпризы, играли и пели с нами. Дядя переодевался волшебником и показывал всякие фокусы. А потом вносили самовар и вплывало блюдо с горкой румяных, хрустящих пирожков. Пахло черёмухой.

Неповторимый запах детства...

(в сокращении)

Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей, не знают ли кого, а соседи и говорят:

— Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчоночку по шестому году никому не надо. Вот ты и возьми её.

— Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы ростить стал. А с девчонкой как? Чему я её учить-то стану?

Потом подумал-подумал и говорит:

— Знавал я Григорья да и жену его тоже. Оба весёлые да ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её. Только пойдёт ли?

Соседи объясняют:

— Плохое житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.

— И то правда, — отвечает Кокованя, — уговорю как-нибудь.

В праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сиротка жила. Видит, полна изба народу, больших и маленьких. На голбчике[2], у печки, девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка эту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно.

Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:

— Это у вас Григорьева-то подарёнка?

Хозяйка отвечает:

— Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!

Кокованя и говорит:

— Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.

Потом и спрашивает у сиротки:

— Ну, как, подарёнушка, пойдёшь ко мне жить?

Девчоночка удивилась:

— Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?

— Да так, — отвечает, — само вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.

— Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.

— Я, — говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю да всё увидеть не могу.

— Застрелишь его?

— Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.

— Тебе на что это?

— А вот пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу, — ответил Кокованя.

Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый. Она и говорит:

— Пойду. Только ты эту кошку Мурёнку тоже возьми. Гляди, какая хорошая.

— Про это, — отвечает Кокованя, — что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.

Хозяйка слышит их разговор. Рада-радёхонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт. Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.

Кошка будто тоже понимает весь разговор. Трётся у ног-то да мурлычет:

— Пр-равильно придумал. Пр-равильно.

Вот и повёл Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, а она махонькая и носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.

Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёнка да кошка Мурёнка. Жили-поживали, добра много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было.

Кокованя с утра на работу уходил. Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.

Старик был мастер сказки сказывать, Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка лежит да мурлычет:

— Пр-равильно говорит. Пр-равильно.

Только после всякой сказки Дарёнка напомнит:

— Дедо, про козла-то скажи. Какой он?

Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:

— Тот козёл особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте топнет этим копытцем — там и появится дорогой камень. Раз топнет — один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.

Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Дарёнки только и разговору, что об этом козле.

— Дедо, а он большой?

Рассказал ей Кокованя, что ростом козёл не выше стола, ножки тоненькие, головка лёгонькая. А Дарёнка опять спрашивает:

— Дедо, а рожки у него есть?

— Рожки-то, — отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у него на пять веток.

— Дедо, а он кого ест?

— Никого, — отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Ну, сено тоже зимой в стожках подъедает.

— Дедо, а шёрстка у него какая?

— Летом, — отвечает, — буренькая, как вот у Мурёнки нашей, а зимой серенькая.

— Дедо, а он душной?

Кокованя даже рассердился:

— Какой же душной! Это домашние козлы такие бывают, а лесной козёл — он лесом и пахнет.

Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасётся. Дарёнка и давай проситься:

— Возьми меня, дедо, с собой. Может, я хоть сдалека того козлика увижу.

Кокованя и объясняет ей:

— Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберёшь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое. Простые козлы безрогие ходят, а этот, Серебряное копытце, всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда его сдалека признать можно.

Этим и отговорился. Осталась Дарёнка дома, а Кокованя в лес ушёл.

Дней через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Дарёнке:

— Ныне в Полдневской стороне много козлов пасётся. Туда и пойду зимой.

— А как же, — спрашивает Дарёнка, — зимой-то в лесу ночевать станешь?

— Там, — отвечает, — у меня зимний балаган у покосных ложков[3] поставлен. Хороший балаган, с очагом, с окошечком. Хорошо там.

Дарёнка опять спрашивает:

— Серебряное копытце в той же стороне пасётся?

— Кто его знает. Может, и он там.

Дарёнка тут и давай проситься:

— Возьми меня, дедо, с собой. Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное копытце близко подойдет, я и погляжу.

Старик сперва руками замахал:

— Что ты! Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить! На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду? Замёрзнешь ещё!

Только Дарёнка никак не отстаёт:

— Возьми, дедо! На лыжах-то я маленько умею.

Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя: «Сводить разве? Раз побывает, в другой не запросится».

Вот он и говорит:

— Ладно, возьму. Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не проситься.

Как зима в полную силу вошла, стали они в лес собираться. Уложил Кокованя на ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое, что ему надо. Дарён-ка тоже узелок себе навязала. Лоскуточков взяла кукле платье шить, ниток клубок, иголку да ещё верёвку.

«Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное копытце поймать?»

Жаль Дарёнке кошку свою оставлять, да что поделаешь. Гладит кошку-то на прощанье, разговаривает с ней:

— Мы, Мурёнка, с дедом в лес пойдём, а ты дома сиди, мышей лови. Как увидим Серебряное копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.

Кошка лукаво посматривает, а сама мурлычет:

— Пр-равильно придумала. Пр-равильно.

Пошли Кокованя с Дарёнкой. Все соседи дивуются:

— Из ума выжился старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повёл!

Как стали Кокованя с Дарёнкой из заводу выходить, слышат — собачонки что-то сильно забеспокоились. Такой лай да визг подняли, будто зверя на улицах увидали. Оглянулись — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается. Мурёнка к той поре поправилась. Большая да здоровая стала. Собачонки к ней подступиться не смеют.

Хотела Дарёнка кошку поймать да домой унести, только где тебе! Добежала Мурёнка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!

Покричала Дарёнка, не могла кошку приманить. Что делать? Пошли дальше. Глядят — Мурёнка стороной бежит. Так и до балагана добралась.

Вот и стало их в балагане трое. Дарёнка хвалится:

— Веселее так-то.

Кокованя поддакивает:

— Известно, веселее.

А кошка Мурёнка свернулась клубочком у печки и звонко мурлычет:

— Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.

Козлов в ту зиму много было. Это простых-то. Кокованя каждый день то одного, то двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось, козлиного мяса насолили — на ручных санках не увезти. Надо бы в завод за лошадью сходить, да как Дарёнку с кошкой в лесу оставить! А Дарёнка попривыкла в лесу-то. Сама говорит старику:

— Дедо, сходил бы ты в завод за лошадью. Надо ведь солонину домой перевезти.

Кокованя даже удивился:

— Какая ты у меня разумница, Дарья Григорьевна. Как большая рассудила. Только забоишься, поди, одна-то.

— Чего, — отвечает, — бояться. Балаган у нас крепкий, волкам не добиться. И Мурёнка со мной. Не забоюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!

Ушел Кокованя. Осталась Дарёнка с Мурёнкой. Днём-то привычно было без Коковани сидеть, пока он козлов выслеживал... Как темнеть стало, запобаивалась.

Только глядит — Мурёнка лежит спокойнёхонько. Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит — по лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела: это козёл бежит. Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а на рожках по пяти веточек.

Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет. Воротилась да и говорит:

— Видно, задремала я. Мне и показалось.

Муренка мурлычет:

— Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.

Легла Дарёнка рядом с кошкой да и уснула до утра.

Другой день прошёл. Не воротился Кокованя. Скучненько стало Дарёнке, а не плачет. Гладит Мурёнку да приговаривает:

— Не скучай, Мурёнушка! Завтра дедо непременно придёт.

Мурёнка свою песенку поёт:

— Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.

Посидела опять Дарёнушка у окошка, полюбовалась на звёзды. Хотела спать ложиться, вдруг по стенке топоток прошёл. Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стене, потом по той, где окошечко, потом где дверка, а там и сверху запостукивало. Не громко, будто кто лёгонький да быстрый ходит. Дарёнка и думает: «Не козёл ли тот вчерашний прибежал?». И до того ей захотелось поглядеть, что и страх не держит. Отворила дверку, глядит, а козёл — тут, вовсе близко. Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит, и рожки у козла о пяти ветках. Дарёнка не знает, что ей делать, да и манит его как домашнего:

— Ме-ка! Ме-ка!

Козёл на это как рассмеялся. Повернулся и побежал. Пришла Дарёнушка в балаган, рассказывает Мурёнке:

— Поглядела я на Серебряное копытце. И рожки видела, и копытце видела. Не видела только, как тот козлик ножкой дорогие камни выбивает. Другой раз, видно, покажет.

Мурёнка, знай, свою песенку поёт:

— Пр-равильно говоришь. Пр-равильно.

Третий день прошёл, а всё Коковани нет. Вовсе затуманилась Дарёнка. Слёзки запокапывали. Хотела с Мурёнкой поговорить, а её нету. Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из балагана выбежала кошку искать.

Ночь месячная, светлая, далеко видно. Глядит Дарёнка — кошка близко на покосном ложке сидит, а перед ней козёл. Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное копытце блестит.

Мурёнка головой покачивает, и козёл тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным ложкам бегать. Бежит-бежит козёл, остановится и давай копытцем бить. Мурёнка подбежит, козёл дальше отскочит и опять копытцем бьёт. Долго они так-то по покосным ложкам бегали. Не видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.

Тут вспрыгнул козёл на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить. Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.

К этой поре как раз Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не может. Весь он как ворох дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями. Наверху козёл стоит — и все бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни сыплются да сыплются. Вдруг Мурёнка скок туда же. Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Мурёнки, ни Серебряного копытца не стало.

Кокованя сразу полшапки камней нагрёб, да Дарёнка запросила:

— Не тронь, дедо! Завтра днём ещё на это поглядим.

Кокованя и послушался. Только к утру-то снег большой выпал. Все камни и засыпало. Перегребали потом снег-то, да ничего не нашли. Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагрёб.

Всё бы хорошо, да Мурёнки жалко. Больше её так и не видали, да и Серебряное копытце тоже не показался. Потешил раз — и будет.

А по тем покосным ложкам, где козёл скакал, люди камешки находить стали. Зелёненькие больше. Хризолитами называются. Видали?

Вопросы:

1. Понравилась ли тебе Дарёнка? Почему?

2. Какую сказку про Серебряное копытце рассказал дед Кокованя?

3. Как и чем одарил Дарёнушку Серебряное копытце?

ОБНОВКА

ВЕТЕР

В ШКОЛУ ВНОВЬ ПРОСПАЛ ИЛЬДАР

КУЦЫЙ

СОСУЛЬКА

ЛЕТО

НЕТ ПРЕКРАСНЕЙ В МИРЕ БЛЮДА

Вопросы и задания:

1. У слова «острый» есть несколько значений.

Острый — 1. Отточенный, хорошо режущий, колющий (острый нож). 2. Сильно действующий на вкус (острая пища).

А в каком значении это слово использовано в стихотворении?

2. Составь предложения с разными значениями слова «острый».

ОДНАЖДЫ ЛЕТОМ

Я жил В лесу однажды летом, Дружил С закатом и рассветом, Спешил За солнцем и за ветром, Бродил Разутым и раздетым, Купался, Обливался светом, С вороной чёрной Пел дуэтом, Кормил Лису своим обедом, Был Волку серому соседом. И не жалею я об этом, Что жил В лесу Однажды летом.

Вопрос:

Какое настроение передал нам автор? Объясни.

ТРАМВАЙ

Бежит по улице, звеня, Железный родственник коня. Он выглядит устало, И лет ему немало. Но не уходит на покой Покоя нарушитель. Он старый житель Городской, И даже долгожитель. Над ним колдуют Провода, Зовут в просторы Синие, Но, невзирая на года, Он верен Всюду и всегда Одной и той же Линии.

Вопросы:

1. Какими человеческими качествами автор наделяет трамвай? Зачем он это делает?

2. Как ты понимаешь слова «Но не уходит на покой покоя нарушитель»?

НА РАССВЕТЕ, В ТИХИЕ ЧАСЫ

На рассвете, В тихие часы, Где щебечут, Просыпаясь, птицы, Маленькая Капелька росы На травинку тонкую Садится. Посидит, на солнце поглядит, Засверкает и засеребрится. А потом Незримо воспарит, А вернее, Просто Испарится.

Вопросы:

1. Какой бы рисунок ты нарисовал к этому стихотворению? Что бы там было изображено?

2. Что автор заметил, наблюдая за природой на рассвете?

ЗАГАДКИ

Я на палочке несу Теремочек на весу: Ни окна, Ни дверки, Только крыша Сверху. Тридцать два грызуна В одной норке живут.

Задание:

Отгадай загадки.

РУЧЕЁК

СОСЧИТАЙ-КА

НЕСЧАСТЛИВАЯ ПРИМЕТА

У киосков с газировкой — Стометровые хвосты. Раскалились тротуары, За машиной — пыль столбом, И ни облачка, ни тучки Нет на небе голубом. Все спешат укрыться в тень. День прошёл. И снова день... На термометрах под сорок. Все ворчат, жару кляня. Только скоро ли, не скоро ль Кто-то вспомнил про меня. — Ну-ка, мальчик, выходи И примету подтверди! Я собрался в полминуты. Только вышел я во двор, Дождь пошёл — сначала мелкий, А потом — во весь опор. Зашумел в листве зелёной, Застучал по мостовой, Вымыл крыши и газоны Дождь июльский проливной. Он то тише, то сильнее Шёл, наверно, целый час. И спасибо мне сказали За примету в первый раз.

Вопросы:

1. А ты бы взял «мальчика-примету» с собой в поход?

2. Как ты думаешь, что мальчик чувствовал, оставаясь один?

3. Бывает ли такое в жизни?

СЛОН В ТАПОЧКАХ

Слон из Африки приехал, Думал — здесь уже весна. Ой, ребята, не до смеха! Простудить легко слона. Он со снегом не знаком, Не пойдёт он босиком. И в машине слон не едет С антилопой и медведем: Для машины слон велик, Он сломает грузовик. На путях стоит вагон. Выходить не хочет слон. Он в вагоне ест и пьёт, А по снегу не идёт. Что тут делать? Как тут быть? Обувь, что ли, раздобыть? Побежали в магазины, Умоляем продавцов: — Может, есть у вас ботинки Или туфли для слонов? Но везде один ответ: — Для слонов, простите, нет. Несётся весть тревожная На фабрику сапожную: Выходить не хочет слон, Простудиться может он! Вот несчастье так несчастье, Помощь срочная нужна! Говорит сапожный мастер: — Покажите мне слона! На путях стоит вагон. Выходить не хочет слон. Лапы меряют слону И в длину и в ширину. У него, у толстопятого, Нога размера триста пятого. Зашумел сапожный цех. Мастеров созвали всех. И пошла, пошла работа, И до самого утра Режут что-то, клеют что-то И сшивают мастера. На путях стоит вагон. Выходить не хочет слон. — Дайте ваши лапочки! Мы вам сшили тапочки. Удивляется народ: Слон по городу идёт. К зоопарку путь немалый. В тапочках по мостовой Слон шагает от вокзала И качает головой. Он приветствует ребят, Приглашает в зоосад.

Вопросы:

1. Что тебе больше всего понравилось в стихотворении?

2. Как ты представляешь себе поэта, который написал эти стихи? Какой он человек?

ВОТ КАКОЙ ОН — МОЙ ДРУЖОК

Вопросы:

1. А ты бы хотел дружить с Мишкой? Почему?

2. Как автор учит нас выбирать друзей?

ВЕСЁЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

Живёт у нас на улице Весёлый человек: Не гнётся, не сутулится, Не хмурится вовек. Несёт он кисть и лесенку — Имущество своё — И распевает песенку, Послушайте её... «Лучи стучатся в стёкла рам, Я с солнышком дружу И ежедневно по утрам Из дома выхожу. С зарёй встаю я много лет. Доволен я судьбой — Я крыши крашу в красный цвет И в ясно-голубой. Живей въезжайте в новый дом, Вставайте на заре И вспоминайте о седом Весёлом маляре. Лучи стучатся в стёкла рам, Я с солнышком дружу И ежедневно по утрам На стройку ухожу...» Мы с ним давно товарищи, Хоть он седой, как снег, — Простой, неунывающий Рабочий человек. Спросил его однажды я: — Кем быть? А он в ответ: — Нужна работа каждая, Ненужных в мире нет. Уж коли пашня по сердцу — Корми до веку нас, К огню душа запросится — Так домна в самый раз. Дворцы, заводы, сёла я — Всё красил на веку, И ремесло весёлое По нраву старику. И если б вдруг, как в сказке, я Стать юношею мог, То вновь бы выбрал краски я И кисть, и соколок. Не мастер я загадывать, А пожелать могу: Пусть будут люди рады вам И вашему труду.

Вопросы и задания:

1. Почему маляр всегда весел?

2. Вырази главную мысль стихотворения.

ОСЕНИ ПРИМЕТЫ

Вопросы:

1. Что такое примета?

2. Какие приметы зимы, весны и лета ты знаешь?

ДОБРАЯ ВОЛШЕБНИЦА

Говорят, я была такая маленькая, что могла стоять обеими ногами в одной маминой галоше. Да, да, говорят, было такое: стояла не раз и усердно разрисовывала табуретку обгорелыми спичками да угольками из печки. Что уж там могла я рисовать в таком возрасте — не знаю, только будто бабушка моя ходила вокруг, ахала и восхищалась. А однажды усадила на стул и положила передо мной лист бумаги и настоящий карандаш, которым — вот чудо! — можно было рисовать. И я рисовала упоённо, самозабвенно.

А ещё позднее бабушка подарила мне коробку цветных карандашей. Шесть цветов. Что хочешь — рисуй: домик с красной крышей, рядом зелёную ёлочку и огромные синие и жёлтые цветы. Или девчонку в красном платье, с красным бантом на голове и в красных башмачках. Ах, каким это было праздником для меня! И бабушка казалась мне не просто бабушкой, а доброй волшебницей.

Помню, увидела я где-то на картинке ангела, играющего на арфе, и захотелось мне иметь такой чудесный инструмент. Арфу, конечно, бабушка не могла мне купить, но подобие её всё же сделала: на стене укрепила гвоздиками гитарные струны — играй, внучка, пожалуйста!

А то вот ещё: понравились мне рассказы и картинки про индейцев. Вигвамы, стрелы, лук, головные уборы из перьев. Захотелось играть в индейцев. И бабушка тут как тут. «Вон, — говорит, — сколько пера куры нароняли во дворе. А в огороде трава высокая. Прятаться можно. Шалаш из сучьев сделаем. Чем не вигвам? Живи в нём хоть целое лето».

И шалаш помогла сделать, и головной убор. И лук натянула. И «жила» я там, охотилась за воробьишками да кузнечиками. Пряталась в траве, переползала из одного конца огорода в другой, как заправский какой-нибудь Ястребиный Коготь или Змеиный Глаз, стреляла из лука в воображаемого врага. До пояса голая ходила, загорала под летним уральским солнышком.

На зависть подружкам была у меня кукла с закрывающимися глазами. Льняные локоны. Пленительная нежно-розовая фарфоровая головка. Это тоже подарок бабушки. Я и сейчас помню эту куклу. Сидела она на комоде и смотрела на меня голубыми сияющими глазами в мохнатых ресницах.

Как мне хотелось подержать её в руках, побаюкать, спеть песенку!

Вот и полезла я на стул, дотянулась до неё, хотела спуститься и уронила. Фарфоровые брызги рассыпались по полу. Голубые глаза закатились куда-то, и не найдёшь...

Какое это горе было для меня. Говорят, не на шутку заболела с такого потрясения, в постель слегла. А бабушки дома не было, в соседний город уезжала. Мама письмо ей написала, обо всём рассказала. Открываю глаза однажды и вижу рядом бабушку, а в руках у неё куклу. Тоже красивая и тоже голубыми глазами помаргивает, будто играть приглашает, не болеть уговаривает.

С того часу здоровье моё пошло на поправку. Соседки частенько бабушке выговаривали:

— И что ты, Ивановна, внучку так балуешь? Обновки часто шьёшь, книжки то и дело покупаешь...

Бабушка смотрела на них и строго возражала:

— А кому какое до этого дело? Шью сама. И насчёт книжек вы мне не указ. Что, ей такой же тёмной, как я, на всю жизнь оставаться? От книг вреда не будет...

Я прижимала к груди «Сказки» Пушкина, испуганно смотрела на соседок, боялась, что они отнимут у меня эту чудесную красочную книгу. Потом успокаивалась: разве даст меня в обиду бабушка?

Через минуту я забывала ворчливых соседок. Билибинские иллюстрации чаровали, радовали, уводили в мир сказки. Вот князь Гвидон на берегу моря-окияна... Из пены волн выходит царевна Лебедь... Баба Бабариха чем-то напоминает мне одну из соседок... А все эти узоры, виньетки, обрамляющие каждую страницу, позолоченные буквицы. Как они радовали меня, манили взять в руки карандаш, попробовать нарисовать такое же, будили детскую фантазию.

А ещё помню... Чуть брезжит рассвет. Надо мной склоняется бабушка:

— Ну как, пойдём по ягоды? Или спать будешь?

Сон мгновенно отлетает. Поспешно натягиваю платьишко. У крыльца качается чугунный умывальник. Несколько всплесков воды — и я готова.

Серая, в предрассветных сумерках дорога уводит к лесу.

Зябко на рассвете. Поёживаюсь от утренней свежести. И добрые бабушкины руки накидывают мне на плечи «гуньку» — старенькую одежонку.

Шорохи в листве. Первый птичий свист. Первый солнечный луч. Как всё это ярко до сих пор живёт в моей памяти.

— Смотри, Лидушка, солнышко всходит. Видишь, как всё оживает, просыпается, каждая травинка к солнцу тянется, радуется...

— Ой, змея! — вскрикиваю я, пугливо делая шаг назад.

Но бабушка смеётся:

— Глупенькая, не змея это, уж. Видишь, на головке у него два жёлтых пятнышка, как два лепесточка. У змеи таких нет. Ужа бояться не надо — он безобидный. И даже, наоборот, полезный, мышей ловит. Пусть ползёт к своим деткам. Здесь близко болото есть, там у него и дом, наверное. А вот смотри-ка, смотри, и ягодка первая показалась. Ну-ка приглядывайся, да пониже, пониже наклоняйся. И траву раздвигай. Земляничка любит, чтобы ей низко кланялись.

И я раздвигаю, «кланяюсь». Как сказочные фонарики, горят в траве ягоды. Наполняется кружка, потом маленькая плетёная корзиночка. Руки пахнут земляникой, солнечной, жаркой...

А потом — привал под берёзой, опустившей зелёные косы до самой земли. Как вкусны яйца, сваренные вкрутую, молодая картошка или горстка земляники с кружкой родниковой студёной воды. Или даже просто краюшка чёрного хлеба с солью.

Иной раз всё это кажется забытым сном, сказкой... Душистая лесная прохлада. Любопытная синичка-трясогузка. Ощущение счастья. Всё это живёт где-то в далёких уголках памяти, сердца.

Вот почему я и сейчас, спустя почти семьдесят лет, могу остановиться на главной улице нашего города возле красавицы-берёзы, залюбоваться ею или заслушаться весёлого голоса синицы. Мне кажется, этого не было бы, если бы не она, моя бабушка, моя добрая волшебница...

Давно уже нет бабушки. Но я помню её, строгую и ласковую. Помню её советы. Сама всегда деятельная, не любящая сидеть сложа руки, она не терпела лени, небрежности, расхлябанности. Не раз попадало мне от неё, если что-либо сделала плохо, в спешке. «Поспешишь — людей насмешишь, — ворчала она. — Куда торопилась? Тяп-Ляп помогал, что ли? Эко наробила!».

Поэтому, должно быть, вспоминая бабушку, я задумала написать сказку «Тяп-Ляп».

Вопросы и задания:

1. Любит ли девочка свою бабушку? Докажи.

2. Расскажи о своём самом любимом человеке.

ТЯП-ЛЯП

Эта сказка о вредном человечке по имени Тяп-Ляп.

Всюду он появляется неожиданно и подговаривает людей делать всё как попало. Пока распознают его — глядишь, дело уже испорчено.

О проделках Тяп-Ляпа и о том, что с ним случилось, вы узнаете, когда прочтёте эту сказку.

Строчит на машинке Всё утро Алёнка. Передник — бабусе, А платье — сестрёнке. Довольна старушка: Передник — что надо! Нарядной обновке И девочка рада. — Ты сшей мне, пожалуйста, — Просит малышка, — Красивое платье Для куклы-голышки! — Не хочется что-то... Да так уж и быть. Давай-ка лоскутья — Недолго скроить. И спинку, и перед Скроила сначала. Потом на машинке Поспешно стачала. Скроила рукав И взялась за второй. Глядит — не хватает Ей ткани цветной. — Ну что ж, не беда, — Говорит мастерица, — Пусть будет рукав Из зелёного ситца... Раз-два и — готово... Ну, просто потеха! Всё платье — не платье — Сплошная прореха. Там шов разошёлся, Тут криво пришито. И бабушка внучке Сказала сердито: — Передник и платье Старательно шила. А с этим ты, что ж, На пожар поспешила? Тяп-Ляп тебе, верно, Помог здесь немало. — Мне даже обидно, — Алёнка сказала, — Совсем я не знаю Тяп-Ляпа такого. И шила одна я, Вот честное слово! — Неправда, неправда. Неправда, девчонка! — Кричит кто-то рядом Насмешливо, звонко. — Тебе я тихонько Шепнул на ушко: «Ты платье сошьёшь Для голышки легко. Намётки не надо. Отлично и так. А будет неровно — Так это пустяк». Да если б не я, Ты бы сшить не сумела. Алёнка смутилась, До слёз покраснела. Взглянула: На швейной машине, В сторонке, Стоит человечек И машет кепчонкой. Обут он в калошу Да в старый башмак. Рубашка надета На нём кое-как. Рукав без манжеты (Видать, не дошит), Штанина — в носке, А другая — висит. Смеясь, человечек Моргает Алёнке: — Сегодня мы славно Сдружились, девчонка. И слушать не станем Ни мам и ни пап, Учиться, работать Мы будем тяп-ляп! Силёнки нам тратить Напрасно к чему? В ответ закричала Алёнка ему: — Возьмусь я за швабру, Бездельник. А ну-ка, Иди-ка отсюда С твоею наукой! — Ну что ж, до свиданья, Я ухожу. Но всё ж на прощанье Тебе я скажу: Немало найдётся На свете ребят, Что жить и работать, Как я, захотят! Тяп-Ляп на окошко С машины — прыжком. Кепчонкой махнул И исчез за окном. Встревожилась бабушка: — Эта зараза Как с детства прилипнет — Не вылечишь сразу. Нельзя даже близко Его допускать, Чтоб тяпами-ляпами Тоже не стать. Алёнка — к окошку. Куда он пропал? Не скоро найдёшь его, Очень уж мал. А он покачался На тюлевой шторе, По ветке спустился И сел на заборе. В саду под деревьями Стол и скамейка. Сидит на скамейке Соседский Андрейка. Выводит старательно Строчку за строчкой. Забросил Тяп-Ляп На тетрадку листочки. Потом подобрался Поближе, пониже: — Эй, парень, устал ты Сегодня, я вижу. Товарищи рядом Играют в футбол. И ты бы, Андрейка, К ребятам пошёл. К чему так стараться? И так всё красиво... И вот уж мальчишка Строчит торопливо. А буквы как будто Пустились плясать. Алёнка примчалась, Взглянула в тетрадь. — Намазал, конечно, Как курица лапой. Послушался, вижу, И ты Тяпа-Ляпа. Гляди, покалечено Каждое слово. А ну-ка, садись, Переписывай снова! — Да что ты пристала? — Андрейка пыхтит. — Какой такой Тяпа? — Сюда погляди! Ты видишь — мальчишка На ветке, над нами, Сидит, беззаботно Болтает ногами. Лишь только Андрейка На Тяпа взглянул, Тот кепку, смеясь, На себя натянул. И сразу растаял, Невидимым стал. — Куда он девался? — Андрей закричал. — Какой он хороший, Какой он весёлый, Хочу с ним играть я Всегда после школы! Алёнка в ответ Головой покачала: — Успел заразиться? Ну, так я и знала! Придётся мне «скорую» Вызвать сейчас. Да вот она, кажется, Едет как раз. Ой, доктор, сюда! Помогите Андрейке!.. И вот уже доктор Спешит по аллейке. — В тетрадке каракули? Ясно, дружок. Тяпляпством ты, значит, У нас занемог. От этой болезни Лекарств ещё нет, Но дать вам могу я Полезный совет. Пусть мама готовит Еду кое-как И делает всё Приблизительно так: Пшено не доварит, Битки не дожарит, Горчицы да перцу Подсыплет в компот И утром на завтрак Андрейке даёт. — Ой, доктор, ой, миленький, Ой, не хочу! Да как я такую Еду проглочу? Нахмурился доктор, Андрейке сказал он: — За дружбу с Тяп-Ляпом И этого мало. Кивнув на прощание, Доктор уходит. Андрей огорчённо Руками разводит: — Я сам не заметил, Что так нацарапал. Поймать бы мне этого Вредного Тяпа, Чтоб трёпку ему За подсказки задать. Довольна Алёнка: — Тебя не узнать. Волшебная кепка, Видать, у него. Но ты не волнуйся. Найдём, ничего! Звонить надо в школы, Бежим к автомату. Поймать невидимку Помогут ребята. Бегут. Разбежались Повсюду ребята. Бегут пионеры. Бегут октябрята. Да где же найти его? Стойте! Следы: В саду, возле школы, Засохли цветы. На грядках юннатских Ветвится трава. Их, верно, пололи Спустя рукава. Случайно Тяп-Ляп Не забрёл ли от скуки Вон в ту мастерскую «Умелые руки»? Туда заглянули. Ну, сразу видать — Успел он, пройдоха, И здесь побывать. От слёз потускнели Глаза у зайчонка — Пришить ему ухо Забыла девчонка. А в школе соседней Послушали Тяпа — Извёсткой успели Все окна заляпать. И пол облезает — Покрашено скверно. «Помог» он ребятам В ремонте, наверно. Выходит навстречу Тут старший бригады: — Искать Тяпа-Ляпа Здесь вовсе не надо. Уже исправляем Мы все недоделки. Попало ему От ребят за проделки. И пусть. Поделом. Еле ноги унёс он. Теперь не покажет К нам длинного носа. — Да где же сейчас он? — А вы не смотрели У техников в клубе, Где строят модели? Ответили техники: — Только что был. Сергею помог Смастерить винтокрыл. Вернее, он думать Сергею мешал, И тот все винты Второпях закреплял. Задумал Тяп-Ляп На модели лететь. Что будет, хотите, Друзья, посмотреть? Машина до старта Доставит в момент. Взвивается пыль За машиною вслед... Тяп-Ляпа к полёту Готовит Сергей. Ребята шофёру Кричат: — Поскорей! Нельзя нам Тяп-Ляпа Никак упустить. Взлетит, так попробуй Потом изловить... Но поздно. Летит он Над озером ближним. Ой, что это?.. Падает Ниже да ниже! Рассыпался вдруг Винтокрыл на кусочки... Пожалуй, пора бы Поставить здесь точку. Погиб под волнами, Должно быть, навечно Тяп-Ляп, торопыга, Пустой человечек. А вдруг... Подождите!.. Он спасся? И вот, Как прежде, меж нами Спокойно живёт. Быть может, до времени Спрятался где-то... Ну что ж, вам известны Тяп-Ляпа приметы: Обут он в калошу Да в старый башмак. Рубашка надета На нём кое-как. Рукав без манжеты (Видать, не дошит), Штанина — в носке, А другая — висит. Где честно трудиться Не хочет лентяй, Там близко, там рядом Тяп-Ляп, так и знай! Гоните, ребята, Его поскорей. Пусть он среди вас Не находит друзей!

Вопросы и задания:

1. Почему вредного человечка автор назвала Тяп-Ляп?

2. Какие человеческие качества высмеиваются в этом стихотворении?

3. Прочитайте стихотворение по ролям.

ЗАГАДКИ

Две сестрицы

Сестрицы любят быстрый бег, И вам они знакомы. Когда засыплет землю снег, Им не сидится дома. Задрав носы, они бегут. След вьётся на сугробе. Там, где другие не пройдут, Легко проходят обе.

Сердитый дворник

Сердитый дворник у ворот Метлою белою метёт. Всю ночь работал до утра, А снегу больше, чем вчера.

Задание:

Прочитай и отгадай загадки.

Жила-была девочка. По имени Алёна, по отчеству Юрьевна. Так было записано в документе, а документ хранился в старинной каслинской шкатулке.

Сразу видно, что шкатулку эту сработали искусные руки. Чугунный кружевной узор казался лёгким и прозрачным, а на верхней крышке было вот что: круг солнца, а под ним расцветал подснежник.

Шкатулка уже много лет хранила семейные документы, разные памятные вещички и кое-какие секреты.

Впрочем, так думала только Алёна Юрьевна, потому что взрослые ни под каким видом не разрешали ей заглянуть туда.

— Всему своё время...— так частенько говорил папа и ещё добавлял: — Надо было тебя, дочь моя, Варварой назвать. По старой русской пословице.

— Это по какой же?

— А такой: любопытной Варваре нос оторвали.

Эту неизвестную Алёне Юрьевне Варвару вспоминали в доме частенько. Видимо, у неё и в самом деле был слишком длинный нос.

Но даже и знаменитая Варвара не сумела бы открыть шкатулку — мастер, большой выдумщик, приладил такой хитрый замочек, который подчинялся только взрослым.

Ах, эти секреты! Они таинственно шуршали в шкатулке, мелодично звенели и, как казалось Алёне, тоже очень желали рассекретиться. Но — всему своё время.

Итак, жила-была... Погодите, погодите — почему жила-была? Да она и сейчас живёт-поживает в большом голубом доме, что стоит на углу улицы Сталеваров и проспекта Металлургов.

И учится в 3 «Д» классе средней школы на шоссе Доменщиков. Странно, что вы её не знаете!

Алёна и её подружки — люди, известные среди

дворников,

служащих домоуправления,

продавцов мороженого и газированной воды.

Потому что

все асфальтовые дорожки разрисованы цветными мелками;

шумные игры устраиваются как раз под окнами домоуправления;

Алёна и её подружки — постоянные покупательницы сладкого. Во все времена года. Что ещё рассказать об Алёне Юрьевне?

Девочка она образованная и давным-давно решает задачи на сложение. К примеру — одну порцию шоколадного мороженого приплюсовать к сливочному. И прибавить стакан газированной воды с двойным сиропом.

С пастой, зубной щёткой и мылом она дружна. А вот с большой расчёской не очень — расчёска больно дёргает за волосы.

Зеркало Алёна Юрьевна совсем не любит. Такое неправдивое зеркало! Показывает всякий раз белобрысенькую девчонку, да ещё с веснушками. А вместо носа какую-то розоватую пуговицу.

Профессию себе Алёна Юрьевна выбрала окончательно и бесповоротно. Это

дворник,

доктор,

повар,

милиционер,

гимнастка,

космонавт.

Но больше всего любит Алёна Юрьевна рисовать

цветными мелками,

карандашами,

акварельными красками,

фломастерами

и просто шариковой ручкой.

Растёт Алёна Юрьевна в большой рабочей семье, которую взрослые часто называют мудрёным словом — Династия.

И это означает, что глава семьи — мастер-доменщик Иван Матвеевич Веснушкин, его сыновья и дочери, взрослые внуки и внучки работают на одном металлургическом заводе.

Когда вся Династия собирается вместе, в доме становится тесно и шумно. На стол подаются знаменитые уральские пельмени. И полная приправа к ним. В пузатых графинчиках.

А на кухне, ожидая своего часа, пыхтит старинный самовар. Медную грудь его украшают медали. Жарко сверкают начищенные бока. Обычно к самовару выставляется варенье:

вишнёвое,

малиновое,

клубничное,

земляничное,

смородиновое (двух сортов).

Понятно, что Алёна Юрьевна успевает попробовать все сорта. Да ещё маленький кусочек слоёного пирога, именуемого стёпкой-растрёпкой.

За столом взрослые ведут непонятные разговоры. То и дело слышатся такие слова:

домна,

руда,

чугун,

мартен,

конвертор.

А чаще других — длинное-предлинное слово:

ре-кон-струк-ция.

Его всегда произносили так, что слово это хотелось написать непременно большими-пребольшими буквами. Алёна написала. И показала деду.

Иван Матвеевич восхитился:

— Правильно, Алёна Юрьевна. Только маленькую поправочку надо.

И дописал: «Даёшь реконструкцию!»

— Хорошее это слово — даёшь! Когда я был молодым, оно у нас на первом месте стояло. Даёшь Магнитку! Даёшь тракторный! Даёшь пятилетку! Слово это...

— ... волшебное?

— Во-во! Это ты в самую точку попала. Именно волшебное... Реконструкция-то что значит: скажут старенькой домне «спасибо» за службу, уберут с рабочего места, а на её фундаменте поставят новую печь. И начнёт эта новая домна выдавать чугун в огромном количестве. Больше чугуна — больше стали. А куда сталь идёт?

Алёна огляделась. И оказалось, что многие вещи дружат с металлом:

телевизор,

пылесос,

плита,

стиральная машина,

дверные замки,

кастрюли,

ложки-поварёшки

и даже — детские игрушки!

Так вот отчего днём и ночью громыхает огромный завод! По широким лентам стремительно проносятся огненные слитки. Металл становится станками, машинами. И жаркие его реки текут и текут...

Алёна давно заметила — когда дед рассказывает о заводе, о домне, о металле, лицо его сразу молодеет. В голубых глазах прыгают искорки, а морщинки на лбу куда-то исчезают.

Дед говорит о чугуне, словно о старом добром приятеле. Алёна даже представила: дед приходит в свой доменный цех и крепко жмёт горячую руку чугуна:

— Как поживаешь, дружище?

Осенью 1948 года мы с бабушкой вернулись из Бродокалмака в Челябинск. Своего жилья у нас не было, и нас приютила дальняя родственница бабушки тётя Уля. Бабушка пошла работать на ферросплавный завод, а я поступила в 41-ю школу, в четвёртый класс. Для меня настали очень трудные времена.

Дело в том, что у тёти Ули были два сына-подростка, два отчаянных хулигана. Они не только наводили страх на весь заречный посёлок, но и постоянно обижали меня. Ведь днём взрослые были на работе, и никто не мог меня защитить. Самое страшное — голодные мальчишки съедали всю еду, которую оставляла мне бабушка, а я боялась об этом рассказать.

День шёл за днём, я худела, слабела, в школе у меня начались голодные обмороки. Трудно сказать, чем бы всё это кончилось, если бы не моя одноклассница Нурия.

Родители Нурии и её старшая сестра работали на заводе, за тремя младшими братишками присматривала бабушка. Это была дружная татарская семья, где почти всегда говорили по-татарски.

Как-то после школы Нурия пригласила меня зайти к ним, сказала, что её бабушка хочет угостить меня лепёшками. В большой комнате, где не было стола, мы все сидели на стареньком ковре, по-татарски скрестив ноги. Нурия каждому дала пиалку чая с молоком, варёную картофелину с кружочком лука и горячую лепёшку. Для меня это был просто царский обед.

Родители Нурии знали тётю Улю и её сыновей-разбойников, видели, как мы с бабушкой частенько сидим за оградкой, вяжем, разговариваем. Им тоже жилось очень трудно. Они держали корову, имели большой огород, работали на заводе. Но сколько тепла и доброты было в их отношениях между собой, так тепло они приняли меня, совсем чужого ребёнка, что я оттаивала душой в их доме.

Теперь каждое утро Нурия заходила за мной перед школой, и всегда у неё для меня была горячая лепёшка. Обедала я теперь у них, видимо, была какая-то договорённость бабушки с этой семьёй. Мы очень подружились с Нуриёй. А её забавные братишки, плохо выговаривавшие русские слова, звали нас «две Нэльки», «две Нурии». Они усердно учили меня татарскому языку, мы пели вместе татарские песни, играли в карты, танцевали, читали. Бабушка Сагида учила меня вязать красивые узоры на варежках и носках.

К весне нам с бабушкой дали четырёхметровую комнатушку в доме №25а по улице Российской, и я перешла в 44-ю школу.

Ещё около года я приходила в эту семью, как на праздник, потом они куда-то уехали. Но до сих пор, слыша татарскую речь, я угадываю до боли родные, знакомые слова, и во мне оживает что-то доброе, тёплое, как та горячая лепёшка, которую совала мне в руку каждое утро десятилетняя татарская девочка Нурия.

ВЕТЕР

Кота звали Тимкой, Тимой, Тимофеем. Голубой-голубой. Большой, усатый, вальяжный. Исчезнет куда-нибудь.

— Тим-Тим! — озаботится Наташа, хозяюшка его, девочка лет шести.

— Мяу! — откликнется баловень и явится на зов. Наташа угостит чем-нибудь, погладит, на руках подержит.

Приходящие тоже забавлялись иногда:

— Тимофей!

Котище:

— Мяу! — и тут как тут.

Но однажды к Наташиной маме наведалась её давнишняя знакомая. Была она недоброй, и ей показалось, что кот провинился чем-то.

— Тимка! — крикнула гостья.

— Мяу! — и Тимка — возле.

Ждёт ласки или чего вкусненького.

А его взяли за ухо и хорошенько оттрепали.

Всё.

На этом доверие к человеку закончилось. Враз и навсегда.

Как Тимофея ни зови, ни мани — ни за что не мяукнет, не подбежит.

Ни к гостям.

Ни к маме Наташиной.

Ни к самой Наташе.

Доверие — вещь хрупкая.

Серёжа шёл из школы, еле передвигая непослушные ноги. Он и не замечал, что сумка с тетрадями и книгами чуть не волочилась по земле. А новая ученическая фуражка съехала на самое ухо.

Радуясь последним солнечным осенним дням, в городском скверике на разные голоса весело чирикали воробьи. На одном из подоконников, сладко жмурясь, пушистый серый кот старательно лизал лапу и тёр ею морду.

В другое время Серёжа и воробьям бы посвистел, и кота поманил. А теперь не до них.

«Если бы Вовка не позвал вчера на самокате кататься, всё бы хорошо было», — горько сокрушался Серёжа, вспоминая, как учительница выводила в его дневнике двойку.

«Что я скажу теперь папе и маме?» — размышляя он, стараясь идти как можно медленнее.

У самого подъезда мальчика встретил радостным визгом пёс Бобка. Хозяина собака не имела. Её кормили ребята, и Бобке жилось неплохо.

Бобка, казалось, обиделся, когда Серёжа прошёл мимо него. Но увидев других школьников, он весело тявкнул и, свернув крендельком свой мохнатый хвост, помчался им навстречу.

Серёжа долго стоял у подъезда своего дома, не решаясь войти.

«А что, если я не покажу родителям дневник? — думал он. — Скажу, что учительница взяла его проверить... А сам буду стараться, выполнять домашние задания. Потом обо всём расскажу», — решил Серёжа и вошёл в подъезд.

Обед, как всегда, стоял в духовке, и Серёжа быстро поел. Он торопился сесть за уроки.

Но как быть с дневником? Мама сразу спросит. А брат Виктор сам в портфель залезет. Он хитрый, его нелегко обмануть. Мальчик долго держал в руках дневник, с опаской оглядываясь на дверь.

Наконец он догадался. Положив сумку с тетрадями перед собой, а дневник на стул, Серёжа уселся сверху.

«Пусть теперь смотрят!» — усмехался он, довольный, что сумел, как ему казалось, всех перехитрить.

Когда пришла мама, Серёжа старательно выводил в тетради цифры.

— Наконец-то за ум взялся! Выучишь уроки, потом и поиграешь. Молодец, Серёжа! Хватит уж бегать с собаками по улицам.

В другое время Серёжа обрадовался бы этим словам. Но теперь злополучный дневник не давал ему покоя.

— Как твои дела? Всё в порядке? — спросила мама, снимая с себя рабочую одежду.

— Ничего... — промямлил Серёжа и беспокойно заёрзал на стуле. Но мама ничего не заметила и ушла в кухню.

— Ай да Серёжа! Уже над задачками трудится! А я думал, ты играть убежал. Что это с тобой стряслось? Температура нормальная? — шутливо заговорил Виктор, выходя из другой комнаты, где он учил уроки. Брат учился в восьмом классе и занимался во вторую смену. — А где дневник? Ну-ка покажи, что там у тебя, — потребовал он, подходя к Серёже.

— Дневника нет. Он в школе... — смущённо заговорил Серёжа, низко наклоняясь над тетрадкой и краснея, как помидор.

— Ты что-то путаешь. По твоим ушам вижу, — приставал Виктор. — Где дневник? Показывай! — и он легонько щёлкнул братишку по лбу.

— Не лезь! — закричал Серёжа, выскакивая из-за стола, чтобы дать сдачи. Но вспомнив про дневник, быстро сел на стул. Но было поздно... Виктор заметил дневник.

— Мало того, что двойку получил, ещё обманываешь! — возмущался брат. — Некогда мне с тобой, лентяем, разговаривать. В школу пора! А то бы я тебе показал, как обманывать! Двоечник!

— А сам-то не двоечник? По чертению двойку принёс! Ага! — огрызнулся Серёжа.

— «По чертению»... — передразнил брат. — Говорить-то хоть научись. А ещё третьеклассник. Вот расскажу обо всём в отряде. Так и знай!

— Ну и говори! Ябеда-беда, козюля-борода! — не уступал Серёжа.

— Что вы опять, как петухи, раскукарекались? Что делите? — спросила мама, выходя из кухни с полотенцем в руках.

Виновато шмыгая носом, надув губы, стоял Серёжа перед мамой. Чувствуя свою вину, он мысленно раскаивался в ней.

Мама перелистывала дневник...

— Расскажи обо всём сегодня папе! — решительно сказала она. — Пусть знает, какой у него младший сын.

Старый лесообъездчик Кузьма Миронович Черкасов, или, как его звали колхозники, Мироныч, в начале июля отправился верхом в свой обычный объезд.

Ехал он просекой. Пригретый полуденными лучами солнца, старик дремал. Над лошадью кружились назойливые пауты и комары. Жара не спадала. Мироныч мерно покачивался в седле, изредка бросая взгляд на окружающую местность.

«Скоро, однако, перевал», — подумал он и, подстегнув коня, поехал быстрее.

Его плотная фигура замелькала в частом осиннике. Проехав густой пихтач, лесник поднялся на перевал. С его вершины виднелись затянутые лёгкой дымкой тумана горы Миньяра. Внизу лентой извивалась река. Дальше шла чернь, необъятные леса, таёжная глухомань Южного Урала.

«Сходить надо попромышлять: может, козёл или зайчишка набежит». Закинув ружьё за спину, лесник стал спускаться вниз. Засаду он устроил на опушке леса. Впереди лежала гладкая елань[4], покрытая розовым мытником и яркими огоньками пестроцвета. Мироныч ждал, терпеливо прислушиваясь к шорохам леса.

Солнце клонилось к закату. Лесник уже хотел выйти из засады, как вдруг его внимание привлёк маленький рыжеватый зверёк, который вышел из высокой травы и, раскачиваясь на слабых ногах, направился прямо на Мироныча. Это был дикий козлёнок, мать которого, очевидно, погибла. Раздумывать было некогда. Мироныч, точно медведь, вывалился из сосняка на поляну. Козлёнок неуклюже запрыгал в обратную сторону и скрылся в траве. Лесник остановился. «Ишь ты, какой хитрый, спрятался, поди, думает: поищи-ка, Мироныч, меня. Нет, ты меня, брат, не проведёшь», — и, подперев бока, он что есть силы крикнул: «Эй!». Испуганный козлёнок подпрыгнул вверх и вновь заковылял к опушке леса. В два-три прыжка Мироныч настиг добычу и, схватив дрожавшего от страха козлёнка, прижал его к груди.

— Да не брыкайся ты, глупыш! Всё равно не вырвешься! Ведь съедят тебя волки в лесу, — поглаживая его рыжую, блестящую шкурку, ласково заговорил лесник. — Вот привезу тебя домой и живи. Играй с моими внуками. Ребятишки будут рады.

Связав ноги козлёнка тонким ремешком, Мироныч поднялся с ним на перевал и, оседлав лошадь, тронулся в обратный путь. Домой он приехал в сумерки, постучал в окно и громко сказал:

— Кто первый выйдет, тому и находка.

На крыльцо стремглав выскочили мальчик и девочка.

— Я первый, — протягивая руки к козлёнку, крикнул десятилетний Степанко.

— Нет, я, — теребила деда внучка Ксюша.

— Дарю обоим, — старик развязал ремешки, которыми были спутаны ноги козлёнка, и передал его детям.

— Несите в избу.

— Бабушка, посмотри, что дедушка поймал! — Радостный Степанко опустил козлёнка на пол. Тот торопливо заковылял под лавку и прижался в угол.

— Да на что ты его привёз? — притворно сердито проворчала бабушка.

Мироныч усмехнулся.

— Тебе, Петровна, поиграть.

— Ему всё смех, — обиделась на шутку жена лесника. Но, увидев радостные лица ребят, тотчас смягчилась.

— Поди, козлёнок голодный, Ксюша, — обратилась она к внучке. — Принеси-ка из сенок молоко: надо его покормить.

Блюдце с молоком поставили на пол.

— Вытаскивай его, Степанко.

Козлёнок упирался и к молоку не шёл. Девочка ткнула мордочку зверёнка в блюдце. Облизывая губы, пленник не спускал с людей настороженных глаз.

— Дедушка, а дедушка, почему у него курдючок беленький? — спросила Ксюша старика.

— А чтоб охотникам стрелять было ловчее, — усмехнулся Мироныч.

— Стёпа, посмотри-ка, мордочка у него, как у ягнёнка, а ушки, точно у зайца. Какой хорошенький! — тараторила девочка. — Я ему кошомку подстелю, чтобы спать мягче было.

— Нужна ему твоя кошомка, — важно ответил Степанко, — лучше травы свежей нарвать. Это ведь не котёнок.

Козлёнок постепенно привыкал к новой обстановке и к ребятам. Спал он во дворе вместе с лохматой собакой по кличке Колобок, которого первые дни боялся больше всех. Днём дети выпускали его за ограду и, спрятавшись в высокой траве, следили за своим новым другом. Потеряв из виду детей, козлёнок вытягивал шею и беспокойно вертел головой, затем высоко подпрыгивал над травой и, заметив девочку, стрелой мчался к ней.

— Вася, Васенька, — слышалось с другой стороны. Вновь прыжок, и козлёнок бежал к Степанку.

За три месяца козлёнок окреп и вырос. К Миронычу он относился доверчиво и был очень дружен с ребятами.

Однажды, гуляя по лесу, дети потеряли Ваську из виду. Долго звали они его, искали в кустах, но козлёнок не показывался.

— Неужели сбежал? — с тревогой проговорил Степанко.

— А может, он уже дома? — высказала предположение Ксюша.

— Как же, дожидайся, он ведь не домашний козёл, а дикий.

— Ну, что из этого, — вступилась за своего друга девочка. — Ведь он уже привык к нам.

— Привык-то привык, а может и удрать.

Опустив головы, ребята направились к дому. Вдруг до их слуха донёсся лай, и вскоре на полянку выбежал козлёнок, вокруг которого, радостно визжа, прыгала собака.

— Ну, вот, — вздохнула с облегчением Ксюша, — а ты говоришь — удрал. Он просто заигрался с Колобком. Вася, Васенька, — позвала она козла. Тот, мотнув головой, боднул собачонку и побежал навстречу своим друзьям.

...Наступил сентябрь. Кузьма Миронович отвёз ребят в соседнее село в школу. Накануне отъезда Степанко, пошептавшись с сестрой, заявил деду:

— Ваську берегите до нашего приезда.

— А ещё какой наказ будет? — улыбнулся дед. Степанко переглянулся с Ксюшей.

— Дедушка, мы просим тебя, чтобы он не потерялся, привяжи ему на шею колокольчик. У тебя есть колокольчик, мы видели его в сундуке.

— Вот пострелята! Да как вы его углядели?

— Пожалуйста, дедушка, разреши, — Ксюша обняла старика за шею.

— Тот колокольчик у меня заветный, — покачал головой Мироныч, — валдайский, с малиновым звоном. Давно храню я его. Сорок лет тому назад служил я у челябинского купца Степанова в ямщиках. Развозил товары и приказчиков по ярмаркам. Когда в лютую стужу сидел на облучке, одна была отрада — малиновый звон колокольчика. Плохо жилось в то время нашему брату, ямщику, — дед задумался. — Ну, ладно, — тряхнул он головой, — так и быть, привязывайте, — старик закряхтел и, поднявшись с лавки, шагнул к сундучку.

— Ну, а если Васька убежит в тайгу, тогда как? — наклоняясь над сундучком, шутливо ворчал Мироныч.

— Не убежит, — уверенно ответил Степанко.

— Да ты что, в самом деле думаешь одевать колокольчик? — удивлённо спросила Петровна и, увидев, что дед разворачивает тряпицу, в которой позвякивало, всплеснула руками.

— Ну, чего расшумелась? Внуки ведь просят, — отмахнулся от жены Мироныч.

В тот же миг в избе раздался нежный звон. Лицо старика просветлело. Приблизив колокольчик к уху, он долго прислушивался к его звуку. Ребята замерли.

— Динь-динь, — казалось, пела какая-то птица. Старик вздохнул.

— Слышал я как-то про этот колокольчик песню, — и, подмигнув внучатам, Мироныч запел дребезжащим голосом: — ...Однозвучно гремит колокольчик, и дорога пылится вдали...

— Ну, пошли к Ваське, — сказал дед, поднимаясь с лавки. — Ксюша, ты так привязывай колокольчик, чтобы не звенел. А Степанко будет держать нашего рысака за уши.

Васька стоял тихо. Когда дед подал команду «отпускай», козёл отпрянул. Услышав незнакомый ему звук меди, сделал огромный прыжок и, перемахнув через забор, исчез в лесу.

— Только и видели, — развёл руками дед. — Был Васька да сплыл. Будет носиться теперь по тайге, как угорелый, и звенеть колокольчиком, птицу и зверя пугать. Ну, теперь, ребятки, собирайтесь в школу. Авось, вернётся наш беглец.

Минуло немало времени, а Васька всё не приходил. Как-то ночью, проснувшись от лая собаки, Мироныч с фонарём вышел на крыльцо и стал прислушиваться к осеннему шуму леса. Ему показалось, что где-то вдалеке звенел колокольчик. Ночь была тёмной. Холодный ветер шумел верхушками деревьев, бросая на землю водяную пыль, буйными вихрями кружился над тайгой.

— Наверно, померещилось, — подумал старик.

— Динь-динь, — вдруг отчётливо и близко раздался знакомый звук.

— Вася, Васенька! — подал голос Мироныч. Козёл вышел на свет и, гордо подняв голову, насторожился.

Лесник открыл калитку и почмокал губами. Тихо звеня колокольчиком, беглец сделал несколько шагов и остановился.

— Иди, иди, дурачок, — ласково звал старик, пытаясь схватить козла за уши, но Васька отпрянул и исчез в темноте ночи.

— Динь-динь, — послышался прощальный звон, быстро пропавший в шуме ветра.

Сказочно красив в зимнем наряде густой таёжный лес. Вся в белом особенно хороша и стройна красавица-пихта. Опустив нижние ветки до самой земли, спит под снеговым покровом черёмуха. Лихо надев набекрень пушистые береты, стоят молодые пни. Ночь. Мириадами изумрудов блестит снег. Точно волшебные замки, высятся над тайгой причудливые скалы далёких гор. Торжественно молчалива в такие ночи тайга. Но порой её безмолвие нарушает несущийся откуда-то тихий звон.

— Динь-динь, — кажется, бродит по лесу какой-то невидимый музыкант, наигрывая свою несложную мелодию. — Динь-динь.

Утопая в рыхлом снегу, из лесу на поляну вышел горный козёл. Повёл ушами. Услышав хруст падающих от тяжести снега ветвей, замер. Снова тихо. Облитый лунным светом, с гордо поднятой головой, изредка тихо позванивая колокольчиком, стоит горный козёл.

Его чудесную музыку слушают деревья и горы. Но вот зверь насторожился. Глубоко втянул в себя воздух. Почуяв невидимую опасность, тревожно запрядал ушами. Внизу, со стороны согры[5], раздался протяжный звук. Начинался он с высокой ноты и заканчивался зловещим «у-у-а-а». То была волчья серенада. Она слышалась всё ближе и ближе. Козёл, затрепетав, большими скачками понёсся через поляну. Тревожное «динь-динь» послышалось у подножия перевала, где когда-то его нашёл Мироныч.

Быстрыми скачками Васька стал подниматься в гору. Он был уже на её вершине, когда волки, перебежав поляну, потянулись по свежему следу. Возле подъёма в гору они разделились на две стаи. Одна из них помчалась напрямик, вторая спешила в обход.

Вершина горы была увенчана гладкой скалой, у подножия которой находилась широкая расщелина. Козёл перемахнул опасное место, и со скалы, как бы торжествуя, прозвенел колокольчик. Первая стая волков сгрудилась у подножия, не спуская жадных глаз с добычи. Вторая приближалась с противоположной стороны. Сомкнув кольцо, волки расположились вокруг отвесной скалы, на вершине которой, словно каменное изваяние, стоял горный козёл.

Наступил рассвет. Потухла утренняя заря, и вершина горы, точно огромным прожектором, осветилась лучами восходящего солнца. Прозвучал гудок Миньярского завода. Васька увидел тонкую струйку дыма над жильём Мироныча. Там был его дом. Только там он может найти спасение от волков.

Распластав гибкое тело в воздухе, козёл прыгнул со скалы. Падая, он зарылся в снег, но, тотчас же вскочив, помчался вниз. Волки ринулись за ним. Бежать было трудно. Расстояние между козлом и волками быстро уменьшалось. Васька сделал крутой поворот и густым лесом побежал к равнине. Бешеная гонка длилась долго. Козёл начал слабеть. Замедлили свой бег и волки. Только один из них, видимо, вожак, упорно преследовал свою жертву и гнал её к горной реке. Напрягая силы, Васька выбежал на берег, где образовалась большая наледь, запорошенная снегом. Не подозревая опасности, он сделал прыжок, покатился и упал.

В то же мгновение волк вцепился в шею козла. Спас Ваську толстый ременный ошейник, к которому был привязан колокольчик. Собрав остаток сил, козёл сбросил с себя волка и перемахнул через речную протоку. Волк, ляская зубами, остался на берегу. Прыгать через воду он побоялся.

* * *

В тот день колхозный охотник Файзулла сидел в засаде в ожидании козлов. Место для укрытия он выбрал под старой сосной на опушке леса. Не спуская глаз с круглой, как тарелка, котловины высохшего озера, Файзулла мурлыкал под нос старинную песню, которую он часто слышал в детстве от матери:

В сыром ущелье вырос Голубой цветок. Увидит ли он солнце? В бедной землянке Родился сын. Увидит ли он счастье?

Вдруг острые глаза охотника заметили одинокого козла, оказавшегося на склоне противоположной от него горы. Козёл медленно спускался на равнину и шёл прямо на охотника. Файзулла взвёл курок. Добыча приближалась, но вместе с ней рос и необычный для тайги звук — динь-динь, и Файзулла напрягал слух. Динь-динь. Сомнений нет: звенел колокольчик. Но откуда он взялся? Тракт был далеко, километров за пятнадцать.

«Нет, тут что-то неладно, — пронеслось в голове охотника. — В глухой тайге и вдруг колокольчик?» — Файзулла дёрнул себя за ухо. Не ослышался ли? «Динь-динь», — неслось с горы. «Обожду, однако, стрелять».

Козёл спустился в котловину и остановился: ветер донёс до него запах человека. Васька, раздувая ноздри, втягивал в себя морозный воздух. Прогремел выстрел. «Динь-динь!» — поднимая вихри снега, козёл помчался в пихтач. Файзулла выскочил из засады. Не промахнулся ли? Так и есть! Добежав до места, где стоял Васька, он увидел на снегу клок шерсти. Мимо. Охотник продул ружьё и направился к лошади. Через час он сидел в избе Мироныча и, обжигаясь горячим чаем, рассказывал:

— Смотрю, козёл идёт. Только хотел стрелять, слышу — колокольчик. Оглянулся, что такое? Почты нет, лошадей не видать. Вот, думаю, оказия. А колокольчик всё звенит. Дай, думаю, выстрелю...

Лесник живо повернулся к рассказчику.

— Убил? — спросил он тревожно.

— Нет, промах дал. Колокольчик попутал.

Мироныч вздохнул с облегчением.

— Да ведь это мой козёл, Файзулла. Осенью ребята привязали ему колокольчик. Васька это.

— Какой Васька?

— Да мой козёл.

— Еман?[6]

— Да нет, не домашний, а дикий козёл жил у меня с лета. Маленьким поймал его около перевала.

— Вот беда-то, пропал теперь козёл! — хлопнул себя по колену Файзулла.

— Придёт, — ответил уверенно лесник. — Пошатается и явится.

Охотник покачал головой:

— Однако едва ли придёт, зверь он лесной, воля ему нужна.

В апреле на лесных полянах появились первые пятна чёрной земли. Днём яркое солнце пригревало снежные горы, и вниз текли шумные ручьи. Но ночи по-прежнему были морозными. Настала гололедица — самый опасный враг всех животных. Тогда Васька пришёл на заимку. Он сильно похудел. Ноги его были в крови. Не обращая внимания на собаку, козёл покорно стоял возле калитки, как бы дожидаясь, когда её откроет хозяин. Первой его увидела из окна Петровна.

— Иди, открывай ворота, бродяга твой явился. Должно, еле живой.

Лесник без шапки выскочил во двор и торопливо открыл калитку.

— Вася, Васенька, — поманил он козла. Тот стоял не двигаясь, тревожно поводя ушами.

Оставив калитку открытой, Мироныч поспешно влез на крышу и сбросил оттуда охапку сена.

— Ну, теперь я тебя, миляга, поймаю. Теперь я тебя перехитрю, — раструсив немного сена по дороге в сарай, он положил туда охапку и спрятался за угол. Козёл неуверенно перешагнул порог калитки и, подбирая корм, вошёл в сарай. Мироныч поспешно захлопнул за ним дверь.

Утром он снял с присмиревшего Васьки колокольчик и сказал:

— Будет, побаловались. А колокольчик-то почистить надо, — старик поднёс его к уху. — «Динь-динь», — лицо Мироныча расплылось в улыбке.

— Отдыхай теперь, рысак, пока хозяева возвратятся.

Ребята приехали в мае. Из избы встречать внуков вышли Мироныч и Петровна.

Ксюша и Степанко, поцеловав бабушку и деда, побежали к Ваське, бродившему в это время по двору. Козёл шарахнулся в сторону, топнул ногой.

— Ишь, сердится на тебя, почему, дескать, не поцеловал его, — ухмыльнулся дед.

Мальчик осторожно приблизился к своему другу и обнял его за шею.

— Вася, Васенька.

Козёл не спеша боднул Степанка, как бы говоря: вот тебе за то, что долго не приезжал.

Вопросы и задания:

1. Почему рассказ назван «Колокольчик в тайге»?

2. Сколько раз колокольчик спасал Ваську?

3. Составь план рассказа.

(в сокращении)

Был ещё на руднике такой случай.

В одном забое пошла руда со шлифом. Отобьют кусок, а у него, глядишь, какой-нибудь уголышек гладёхонек. Как зеркало блестит, глядись в него — кому любо.

Ну, рудобоям не до забавы. Всяк от стариков слыхал, что это примета вовсе худая.

— Пойдёт такое — берегись! Это Хозяйка горы зеркало расколотила. Сердится. Без обвалу дело не пройдёт.

Люди, понятно, и сторожатся, кто как может, а начальство в перву голову. Рудничный смотритель как услышал про эту штуку, сразу в ту сторону и ходить перестал, а своему подручному надзирателю наказывает:

— Распорядись подпереть проход двойным перекладом из лежаков да вели очистить до надёжного потолка забой. Тогда сам погляжу.

Надзирателем на ту пору пришёлся Ераско Поспешай. Егозливый такой старичонко. На глазах у начальства всегда рысью бегал. Чуть ему скажут, со всех ног кинется и бестолку народ полошит, как на пожар.

— Поспешай, робятушки, поспешай! Руднично дело тихого ходу не любит. Одна нога здесь, другая нога — там.

За суматошливость-то его Поспешаем и прозвали...

...Он — этот Ераско Поспешай — лисьей повадки человечишко. Говорил сладенько, а на деле самый зловредный был. Никто больше его народу под плети не подводил. Боялись его.

На другой день к вечеру поставили переклады. Крепь надёжная, что говорить, только ведь гора! Бревном не удержишь, коли она осадку даёт. Жамкнет, так стояки-брёвна, как лучинки, хрустнут, и лежакам не вытерпеть: в блин их сдавит. Бывалое дело.

Ераско Поспешай всё же осмелел маленько. Хоть пристанывает и на колотьё в боку жалуется, а у перекладов ходит и забой оглядел. Видит — дело тут прямо смертное, плетями в тот забой не всякого загонишь. Вот Ераско и перебирает про себя, кого бы на это дело нарядить.

Под рукой у Ераска много народу ходило, только смирнее Гани Зари не было. На диво безответный мужик выдался. То ли его смолоду заколотили, то ли такой уродился — никогда поперёк слова не молвит. А как у него семейная беда приключилась, он и вовсе слова потерял. У Гани, видишь, жена зимним делом на пруду рубахи полоскала, да и соскользнула под лёд. Вытащить её вытащили и отводились, да, видно, застудилась и к весне свечкой стаяла. Оставила Гане сына да дочку. Как говорится, красных деток на чёрное житьё.

Сынишко не зажился на свете, вскорости за матерью в землю ушёл, а девчоночка ничего — востроглазенькая да здоровенькая, Таюткой звали. Годов четырёх она от матери осталась, а в своей ровне уж на примете была — на всякие игры первая выдумщица...

...Хуже всего зимой приходилось. Избушка, видишь, худенькая, теплуху подтапливать надо. Не малой же девчонке это дело доверить. Старухи вовремя не заглянут.

Таютка и мёрзнет до вечера, пока отец с рудника не придёт да печь не натопит. Вот Ганя и придумал:

— Стану брать Таютку с собой. В шахте у нас тепло. И на глазах будет. Хоть сухой кусок, да вовремя съест.

Так и стал делать. А чтобы от начальства привязки не было, что, дескать, женскому полу в шахту спускаться нельзя, он стал обряжать Таютку парнишком. Наденет на неё братнюю одежонку да и ведёт с собой. Рудобои, которые по суседству жили, знали, понятно, что у Гани не парнишко, а девчонка, да им-то что. Видят — по горькой нужде мужик с собой ребёнка в рудник таскает, жалеют его и Таютку позабавить стараются. Известно, ребёнок! Всякому охота, чтоб ему повеселее было. Берегут её в шахте, потешают, кто как умеет. То на порожней тачке подвезут, то камешков узорчатых подкинут. Кто опять ухватит на руки, подымет выше головы да и наговаривает:

— Ну-ко, снизу погляжу, сколь Натал Гаврилыч руды себе в нос набил. Не пора ли каёлкой[7] выворачивать?

Подшучивали, значит. И прозвище ей дали — Натал Гаврилыч...

...Не каждый, конечно, раз таскал Ганя Таютку с собой, а всё-таки частенько. Она и сама к тому привыкла, чуть не всех рудобоев, с которыми отцу приходилось близко стоять, знала.

Вот на этого-то Ганю Ераско и нацелился. С вечера говорит ему ласковенько:

— Ты, Ганя, утре ступай-ко к новым перекладам. Очисти там забой до надёжного потолка!

Ганя и тут отговариваться не стал, а как пошёл домой, заподумывал, что с Таюткой будет, коли гора его не пощадит.

Пришёл домой — у Таютки нос от рёву припух, ручонки расцарапаны, под глазом синяк и платьишко всё порвано. Кто-то, видно, пообидел. Про обиду свою Таютка всё-таки сказывать не стала, а только сразу запросилась:

— Возьми меня, тятя, завтра на рудник с собой.

У Гани руки задрожали, а сам подумал: «Верно, не лучше ли её с собой взять. Какое её житьё, коли живым не выйду!»...

...Утром разбудил Таютку, обрядил её по обычаю парнишком, поели маленько и пошли на рудник.

Только видит Таютка, что-то не так: знакомые дяденьки как незнакомые стали. На кого она поглядит, тот и глаза отведёт, будто не видит. И Натал Гаврилычем никто её не зовет. Как осердились все. Один рудобой заворчал на Ганю:

— Ты бы, Таврило, этого не выдумывал — ребёнка с собой таскать. Не ровен час, какой случай выйдет.

Потом парень-одиночка подошёл. Сам сбычился, в землю глядит и говорит тихонько:

— Давай, дядя Гаврило, поменяемся. Ты с Таюткой на моё место ступай, а я на твоё.

Тут другие зашумели:

— Чего там! По жеребьёвке надо! Давай Поспешая! Пущай жеребьёвку делает, коли такое дело!

Только Поспешая нет-нет. Рассылка от него прибежал: велел, дескать, спускаться, его не дожидаючись. Хворь приключилась, с постели подняться не может.

Хотели без Поспешая жеребьёвку провести, да один старичок ввязался. Он — этот старичонко — на доброй славе ходил. Бывальцем считали и всегда по отчеству звали, только как он низенького росту был, так маленько с шуткой — Полукарпыч.

Этот Полукарпыч мысли и повернул.

— Постойте-ко, — говорит, — постойте! Что зря горячиться! Может, Ганя умнее нашего придумал. Хозяйка горы наверняка его с дитёй-то помилует. Податная на это — будьте покойны! Гляди, ещё девчонку к себе в гости сводит. Помяните моё слово.

Этим разговором Полукарпыч и погасил у людей стыд. Всяк подумал: «На что лучше, коли без меня обойдётся», и стали поскорее расходиться по своим местам.

Таютка не поняла, конечно, о чём спор был, а про Хозяйку приметила. И то ей диво, что в шахте всё по другому стало. Раньше, случалось, всегда на людях была, кругом огоньки мелькали и людей видно. Кто руду бьёт, кто нагребает, кто на тачках возит. А на этот раз все куда-то разошлись, а они с отцом по пустому месту вдвоём шагают, да ещё Полукарпыч увязался за ними же.

— Мне, — говорит, — в той же стороне работа, провожу до места...

...Вот пришли к новым перекладам. Видно, крепь надёжная поставлена, и смольё тут наготовлено. Ганя со стариком занялись смольё разжигать. Дело, видишь, такое — осветиться хорошенько надо, одних блендочек[8] мало, а огонь развести в таком месте тоже без оглядки нельзя.

Пока они тут место подходящее для огнища устроили да с разжогом возились, Таютка стоит да оглядывает кругом, нет ли тут дверки, чтоб к Хозяйке горы в гости пойти. Глазёнки, известно, молодые, вострые. Таютка и углядела ими — в одном месте, невысоко от земли, вроде ямки кругленькой, а в ямке что-то блестит. Таютка, не того слова, подобралась к тому месту да и поглядела в ямку, а ничего нет. Тогда она давай пальчишком щупать. Чует — гладко, а края отстают, как старая замазка. Таютка и давай то место расколупывать, дескать, пошире ямку сделаю. Живо очистила место с банное окошечко да тут и заревела во всю голову:

— Тятя, дедо! Большой парень из горы царапается!

Таврило со стариком подбежали, видят — как зеркало в породу вдавлено, шатром глядит и до того человека большим кажет, что и признать нельзя. Сперва-то они и сами испугались, потом поняли, и старик стал над Таюткой подсмеиваться:

— Наш Натал Гаврилыч себя не признал! Гляди-ко, — я нисколь не боюсь того вон старика, даром что он такой большой. Что хошь заставлю его сделать. Потяну за нос — он себя потянет, дёрну за бороду — он тоже...

...Таютка поглядела из-за дедушкина плеча. Точно — это он и есть, только сильно большой. Забавно ей показалось, как дедушка дразнится. Сама вперёд высунулась и тоже давай всяки штуки строить.

Скоро ей охота стала на свои ноги посмотреть, пониже, значит, зеркало спустить. Она и начала с нижнего конца руду отколупывать. Отец с Полукарпычем глядят — руда под Таюткиными ручонками так книзу и поползла, мелкими камешками под ноги сыплется. Испугались: думали — обвал. Таня подхватил Таютку на руки, отбежал подальше да и говорит:

— Посиди тут. Мы с дедушкой место очистим. Тогда тебя позовём. Без зову, смотри, не ходи — осержусь!

Таютке горько показалось, что не дали перед зеркалом позабавиться. Накуксилась маленько, губёнки надула, а не заревела. Знала, поди-ко, что большим на работе мешать нельзя. Сидит, нахохлилась да от скуки перебирает камешки, какие под руку пришлись. Тут и попался ей один занятный. Величиной с ладошку. Исподка[9] у него руда-рудой, а повернёшь — там вроде маленькой чашечки либо блюдца. Гладко-гладко выкатано и блестит, а на закрайках как листочки прилипли. А пуще того занятно, что из этой чашечки на Таютку тот же большой парень глядит. Таютка и занялась этой игрушкой.

А тем временем отец со стариком в забое старались. Сперва-то сторожились, а потом намашок[10] у них работа пошла. Подведут каёлки от гладкого места да и отворачивают породу, а она сыплется мелким куском. Верхушка только потруднее пришлась... Высоко, да и боязно, как бы порода большими кусками не посыпалась...

...И вышло у них в забое, как большая чаша внаклон поставлена, а кругом порода узором легла и до того крепкая, что каёлка её не берёт.

Старик, для верности, и по самой чаше не раз каёлкой стукал... Хлестал-хлестал, чаша гудит, как литая медь, а от каёлки даже малой чатинки не остаётся. Тут оба уверились — крепко. Побежал отец за Таюткой. Она пришла, поглядела и говорит:

— У меня такое есть! — и показывает свой камешек. Большие видят — верно, на камешке чаша и весь ободок из точки в точку. Ну, всё как есть — только маленькое. Старик тут и говорит:

— Это, Таютка, тебе Хозяйка горы, может, на забаву, а может, и на счастье дала...

НЕПРИВЕТЛИВЫЙ ПРИВЕТ

ТОРТ С НАДПИСЬЮ

ЧУДЕСА

БЕССОННИЦА

ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС

ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ ГОДА

БУДЕТ ПЛАНЕТА ЖИТЬ

ЛОШАДЬ

Вопросы:

1. От чьего лица ведётся рассказ?

2. Какие ещё произведения на эту тему ты читал? Что их объединяет?

Долгие зимние вечера взрослые проводили в большой комнате за самоваром. Здесь готовились к занятиям, отмечали дни рождения, праздники, устраивали вечера поэзии, пели песни, придумывали розыгрыши, пили чай с душистым мёдом. Здесь же стояло чёрное блестящее пианино.

Вначале меня пытались отправлять спать. Но послушная, даже чересчур тихая, здесь я становилась неуправляемой — громко ревела, спорила, пряталась, выставляли — возвращалась. И всё же добилась своего — меня оставили в покое.

Взрослые — это мой дядя, директор, самый весёлый и задиристый, первый выдумщик и шутник, учителя старших классов и моя первая учительница — ленинградка. Я не помню её отчества, но имя у неё было необычное — Стефания.

В свои шестьдесят лет она была удивительно красива. Седая, подтянутая, всегда в чёрном, с белой шалью на плечах, она казалась мне существом из другого мира, особенно когда подходила к пианино. Гасили лампу, зажигали свечи. И начиналось чудо! Два язычка мерцающих свечей, как два таинственных огонька, манили, вели за собой в неведомые страны.

Почему-то она всегда начинала с романса «Чуть белеют левкои...» и негромко подпевала себе. Этот романс, видимо, был из той её далёкой-далёкой жизни. А потом были Чайковский, Глинка, Бородин, Огинский и даже Равель и ещё многое-многое другое.

Музыка уносила меня из этой комнаты в какую-то сказочную страну, где не было ни войны, ни горя, ни «похоронок». Где шли, взявшись за руки, мои живые красивые мама и отец. Я смеялась и плакала, грезила наяву, жила в этих звуках. Утром бежала в школу через сад. А музыка жила во мне всё время. Все думали, что моё будущее — это музыка. Но война на всём поставила точку. В апреле 1945 года дядя ушёл добровольцем на фронт и не вернулся.

Стало не до музыки.

ЧЕТЫРЕ ПРАВИЛА

ДВУХЭТАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

НИТОЧКА НЕЗРИМАЯ

В конце октября я охотился на зайцев. В нескольких километрах от Челябинска было поле, засаженное капустой. Принадлежало оно Митрофановскому совхозу. Капусту, конечно, давно убрали, но местами на поле ещё лежали ворохи зелёного капустного листа, кочерыжки. Сюда часто забегали зайцы. Однако я вдоль и поперёк прошёл поле, а ни одного косого не встретил. Немного передохнув, пошёл в лес. Может, там встречу зайчишек.

Берёзы стояли совсем голые, только кое-где на ветках ещё виднелись редкие свернувшиеся листочки. В лесу стояла мёртвая тишина, изредка нарушаемая звонким криком синицы. Со мной была молодая гончая костромской породы — Флейта. Собака ещё не опытная, но зато работала, как говорят, с огоньком.

К моему удивлению, Флейта быстро напала в лесу на заячий след и погнала. Голос она подавала часто, так что я не терял направления гона. Возле кривой берёзки на просеке недалеко от дороги я остановился и приготовился. Косой выскочил там, где я и предполагал. После выстрела он кубарем скатился в ложбинку. Это был крупный беляк, уже наполовину перелинявший. Подбежала Флейта, получила традиционную награду за труды — заячьи лапки, называемые у охотников пазанками, — в один миг с ними расправилась, облизнулась и, помахивая хвостом, посмотрела на меня: дескать, нечего стоять, давай искать других зайцев.

А я не спешил. Есть один заяц, и довольно. Но и уходить из леса так рано не хотелось. Я с наслаждением закурил и неспеша отправился дальше. Скоро собака отыскала новый след и, заливаясь звонким лаем, убежала поднимать косого. Заметив направление, в котором скрылась Флейта, я пошёл напрямик через болотце. Воды в болотце почти не было, а идти по мягкой траве, конечно, удобнее, чем пробираться сквозь кусты и деревья.

День выдался тихий. Всё небо затянули серые облака, и ни один солнечный луч не мог пробить их толщу. Иногда в воздухе мелькали редкие снежинки — первая повестка приближающейся зимы. Снежинки таяли, не успев опуститься на землю.

Не прошёл я и сотни метров, как трава впереди зашевелилась, из-за кочки выскочил заяц и неуклюже запрыгал от меня. Ружьё словно само подскочило к плечу, мушка уже ощупывала фигурку зверька. Но... что такое? Заяц, делая странные прыжки, с разгону ударился о пенёк и остановился. Я бросился к нему.

С зайцем творилось что-то неладное. При моём приближении он заметался в кустах и сам угодил мне в руки. Прижав к себе косого обеими руками, я сел на первую попавшуюся кочку и осмотрел своего пленника. Теперь понятно, почему он так необычно вёл себя. Заяц оказался слепым! Веки обоих глаз были словно склеены. Какие-то мелкие насекомые копошились на них. Беляк был очень худой, видимо, ослеп он давно, и жизнь ему давалась трудно.

Зверёк мелко дрожал и временами делал попытки вырваться. Я поглаживал его, успокаивал:

— Ну-ну, дурашка! Не бойся, я тебя не обижу.

Что же, в самом деле, делать? Отпустить косого — пропадёт. Просто чудо, как он до сих пор не попал на зуб лисе или бродячей собаке. Унесу его домой, а там будет видно.

Я вернулся к месту, где оставил ружьё и вещевой мешок, и принялся свистком звать Флейту. Собака долго не появлялась. Видно, так увлеклась погоней, что не слышала свистка. Но вот Флейта выбежала на прогалину и, увидев в руках у меня живого зайца, в недоумении остановилась. «Что же это такое, хозяин, — говорил её взгляд. — Я ног не жалею, рыскаю по лесу, а ты тут живыми зайцев добываешь». Постояв так с минуту, Флейта звонко залаяла и бросилась ко мне. Сердитый окрик заставил гончую умерить неуместный пыл.

— Назад, Флейта, назад! Разве ты не видишь, что бедный зайчишка и так напуган до смерти! Мы должны помочь ему.

Собака перестала лаять, отошла в сторонку и села, обиженно поджав хвост.

Так с живой добычей в руках я и направился в город.

Дома удивились моему раннему возвращению и ещё больше — живому зайцу. Сняв охотничье снаряжение, я занялся слепцом. В это время пришёл из школы Володя.

— Заяц! Живой!

Сумка с книгами была моментально брошена, пальто и шапка сняты с небывалой быстротой, и сын немедленно предложил свою помощь.

— Что ты, папка, будешь делать с этим несчастным зайцем?

— Об этом я пока не думал. Отнесу, например, в лес и отпущу...

Морщинки на лице мальчика разгладились, он улыбнулся.

— Ты хорошо поступишь, папа. Но я бы посоветовал тебе не это.

— Посоветовал? Гм... Любопытно. Оторви-ка клочок ваты. Так. Макни в раствор марганцовки. Вот. Теперь передай мне, а сам придержи зайчишке задние лапы. Осторожно, он может ударить.

Я стал протирать зверьку глаза.

— Так что бы ты посоветовал?

Володя пристально посмотрел на меня.

— Подари зайца мне!

— Подарить? Живой заяц — не игрушка.

— А я и не играть. Я в школу его отнёс бы. В наш живой уголок. Заяц бы там жил вместе с ёжиком и морскими свинками.

— Предложение хорошее, надо подумать. Налей-ка в таз тёплой воды. Будем умывать зайчишку.

С помощью сына я очистил с век беляка засохший гной и грязь, промыл глаза и наш слепец — вот радость — прозрел! Зверёк удивлённо таращил глаза, перестал верещать и царапаться, и только всё ещё мелко дрожал. На ночь мы поместили зайца в сарае, дали ему капустных листьев, морковки, налили молока.

— Ешь, поправляйся, — радостно сказал Володя, запирая дверь. Утром сынишка отнёс его в школу.

Вопрос:

Правильно ли поступил охотник, забрав зайца домой? Почему?

Небольшой отряд геологов пробирался на север. Позади остались отроги Уральских гор. Люди с тяжёлой ношей за спиной цепочкой шли за старым охотником, чем-то напоминающим медведя. У него были короткие кривые ноги, длинными руками он то и дело раздвигал чахлые, низкорослые, похожие на кустарники берёзки. Кругом были болота, топи. По небу почти над самой головой плыли грязновато-серые холодные облака. Порою старик останавливался, поворачивался к разведчикам, показывал на поблёскивавшие свинцом лужи и предупреждал:

— Эва, держись стороной! Тут окно.

Все уже знали, что «окно» — это трясина. Оступишься — и с головой уйдешь в жидкую грязь, тину.

Под вечер отряд вышел из бесконечного болота и расположился на ночлег на высоком холме. Каменный гребень его был голый, а по бокам рос корявый стелющийся пихтарник. Здесь была не обозначенная на карте граница тайги и тундры. Край непуганых зверей и птиц. К югу от холма по увалам чёрными пятнами выделялись хвойные леса, а к северу, сливаясь с горизонтом, простиралась седая, покрытая ягельником равнина, на которой лишь кое-где бородками желтели реденькие кустарники и травы.

Скинув с плеч возле скалы увесистые мешки, геологи первым делом принялись обследовать место стоянки. Искали всё, что может пригодиться для родины, для оживления этого безлюдного края. Пока они дробили и осматривали камни, рыли в земле неглубокие ямы — шурфы — старик (ну чисто медведь!) выворачивал с корнем сухие деревца, собирал колодник и стаскивал всё это на облюбованную площадку под скалой. Опытный охотник знал, что ночь будет длинной, холодной, особенно к утру, и нужно запасти как можно больше топлива.

Уставшие за день геологи ещё засветло легли спать между скалой и костром. Огонь вначале поддерживал старый проводник, а потом и он с наступлением сумерек прикорнул у костра. К полуночи над стоянкой изыскателей, как и над всей этой нелюдимой местностью, стлался реденький сухой туман. В костре лишь чуть тлели, подёрнутые пушистой розоватой плёночкой, головёшки.

Первым от холода проснулся старик. Встал, поёжился. Окинул взглядом скорчившихся, тесно прижавшихся друг к другу молодых геологов и стал подкидывать на угли хворост и валежник. Вскоре сушник вспыхнул, яркое пламя взметнулось вверх. Сразу возле скалы стало тепло, даже жарко. Разведчики зашевелились, приподнялись, протягивая руки к огню.

— Грейтесь, грейтесь, — сказал проводник. — Огонь — большое дело! Огонь — это жизнь.

Прошло сколько-то времени. Вдруг в карликовом берёзнике, в болоте, откуда вышел сюда отряд, раздались какие-то резкие гортанные крики. И, словно в ответ им, такие же крики послышались со всех сторон. Геологи насторожились, и только проводник оставался равнодушным к тому, что происходит вокруг. Он охапками подкладывал в костёр сучья и красные лапчатые ветки засохшего на корню пихтарника, узкими раскосыми глазами следил, как искры и пламя взлетают ввысь, как будто хотел, чтобы под низким и чёрным небом ярче загорелись звёзды-бусинки.

А резкие, неприятные крики в ночной тишине нарастали, приближались к костру. Уже слышно было, как шумят неподалёку, будто под ветром, жёсткие травы, как потрескивают обламываемые сучки. Молодые изыскатели запереглядывались, стали нащупывать лежавшие рядом ружья.

И вот перед костром между деревцами в розоватом отблеске пламени появились большие белые птицы, точно снежные комья. Вытягивая шеи, в нерешительности остановились. Скоро возле становища полукругом образовался как бы снежный вал. Десятки, а может быть, сотни птиц толпились перед ярким пламенем. Что-то по-своему кричали, волновались. Задние, стараясь пробиться вперёд, выталкивали ближе к огню передних.

Куропатки!

— Так это белые куропатки! — взводя курки, заволновались геологи.

Но их остановил проводник:

— Не троньте! Нельзя стрелять.

— Почему нельзя? — удивились парни.

Когда птицы, потревоженные людьми, с криком шарахнулись обратно в темноту и над тундрой снова наступила тишина, старик сказал:

— У нас тут север. Зимой долго не бывает солнца, долго стоит ночь. Всё время ночь и ночь! Людям скучно. Собакам скучно. Всем холодно, зябко. Все ждут весну. А с весной приходит солнце, тепло. И когда оно в первый раз выглянет из-за края земли, все стойбища выходят встречать дневное светило. Это большой праздник. Самый большой.

Немного помолчав, старик добавил:

— Птица тоже скучает в темноте и холоде. Тоже, как все, ждёт весну, тепло. Наш большой костёр полярные курицы приняли за солнце. Ну, и пошли его встречать.

(в сокращении)

Нюрашка горько плакала. На её клетчатое платье одна за другой падали крупные слёзы. Они катились по грязным щекам, оставляя светлые полоски.

— А-а-а! — тянула девочка, всхлипывая. Ноги её были усыпаны красными волдырями.

— Потише реви. Всю деревню перепугаешь, — говорил сестре старший брат Петя, крепко держа её за руку. По его прищуренным голубым, как у сестрёнки, глазам было видно, что он тоже вот-вот заплачет от обиды и досады.

— Кто это её? — спросил дедушка, огораживавший плетнём огород, когда ребята подошли к своей избе.

— Это Стёпка крапивой по ногам настегал. Как только я стал заступаться за Нюрашку, — объяснил Петя, — он и меня по шее крапивой хлестнул. Эх, и будет ему опять! Мы с Витькой да Егоршей всю душу из него вытрясем!

— А я вырасту большая, Стёпку прямо в крапиву посажу! — воинственно погрозила куда-то в сторону своим маленьким кулачком Нюрашка, потирая одну о другую изжаленные ноги.

— Вот зловредный парнишка! Всех бы он бил да обижал. Никому проходу не даёт. Ну ладно, маковка моя, ничего, пройдёт, — успокаивал дедушка внучку. — Давай-ко посидим, — предложил он, усаживаясь на ворох душистого хвороста...

...На следующий день рано утром заскрипели в деревне ворота и калитки. Это хозяйки выгоняли коров на улицу, по которой, начиная от крайней избы тётки Дарьи, двигалось стадо. Громко мычали чернавки, пеструхи, бурёнки. Помахивая хвостами, бежали овцы и ягнята...

...За табуном по влажной от утренней росы земле шли ребята. Они горячо обсуждали вчерашний поступок Стёпки, о котором рассказал Петя.

Какой бы игрой ни занимались ребята, Стёпка им только мешал. Соорудили они как-то плотину на речке Межовка, пристроили к ней водяную мельницу с крыльями, Стёпка опрокинул её, разворотил плотину и убежал.

Узнает он, что ребята оберегают птичьи гнезда, обязательно разорит. А потом дразнится:

— Ваших воронят наша кошка съела! Спасибо велела сказывать! Вот!

Играл Стёпка всегда один, игры придумывал самые озорные. Поймает телёнка и привяжет к хвосту пустое ведро. Телёнок в страхе мечется, ведро гремит, а Стёпка громко хохочет. Может, мальчишке не так уж и смешно, но хочется досадить ребятам, удивить их. Показать, что только ему и весело. И не знали ребята, что Стёпке тяжело одному, ох как тоскливо! А покориться не мог. Такой уж характер...

— Проучить его надо! — предложил Витька. — Изловить и тумаков надавать!

— Верно! — отозвался Егорушка.

— Шишек надаём! — раздавались голоса. Казалось, ничто не спасёт Стёпу от заслуженной кары. Где бы только его найти?! Спрятался, наверное, от страха нос боится показывать...

Но не успели об этом ребята подумать, как, к своему удивлению, они увидели Стёпку. Он спокойно стоял у калитки и что-то с аппетитом жевал. Значит, он ждал, когда ребята будут проходить мимо его избы, и нисколько их не боялся!..

...Стёпка словно не видел ребят и продолжал спокойно доедать румяную шанежку. А они всё ближе и ближе подходили к нему, сжимая кулаки. Вот-вот могла начаться драка.

Стёпка не торопясь доел шанежку, открыл калитку и дернул верёвочку, которую держал в руке. Тотчас же из калитки показалось какое-то странное чудовище. Точно огромный ворох, оно затрепыхалось у Стёпкиных ног, а потом поднялось. Изумлённые ребята увидели диковинную птицу. Она была очень большая. Ноги тонкие, длинные, клюв узковатый, серосалатного цвета. Чёрные, с сероватым отливом, помятые перья были похожи на грязные лохмотья.

Удивлённые, стояли ребята полукругом возле птицы, забыв про коров. Они уже и не помышляли о наказании ненавистного им Стёпки. А он победоносно смотрел на ребят, словно хотел им сказать: «Подождите, ещё не то увидите!».

— Но, поехали! — снова дёрнул Стёпка за верёвочку, которой были связаны основания крыльев. Птица качнулась на длинных ногах и взмахнула огромным крылом. При этом она подняла голову, вытянув длинную шею. Другое крыло бессильно висело вдоль туловища. Но птица не трогалась с места. Тогда Стёпка хлестнул её прутом по длинным ногам.

— Ку-ви, ку-ви! — жалобно крикнула птица и побежала вдоль улицы, спасаясь от своего мучителя. Стёпка помчался за ней, продолжая издеваться над ни в чём неповинной птицей.

— Вот живодёр! — не выдержал Егорушка.

— Всыпать ему надо! — вспомнил Петя о своём намерении.

Подпрыгнув ещё несколько раз, птица упала и забилась на зелёной полянке.

Тут-то ребята не выдержали. Все они набросились на Стёпку. Замелькали голые пятки и кулаки.

Трудно было понять, кто кого бил, где «свои», а где «чужие». Удары сыпались со всех сторон. Сгоряча Петя ударил Егорушку, а сам получил здоровенную оплеуху от Витьки. Но больше всех попало, конечно, Стёпке...

— Подождите, я вас всех по одному изловлю! Будете помнить, — погрозил кулаком Стёпка и, подойдя к птице, взял её на руки. Злобно посмотрев на ребят, он медленно побрёл домой.

...Весь день Петя работал по хозяйству. Дел у него было много: вычистить стойло коровы, изготовить колья для изгороди. Но и во время работы он не переставал думать про диковинную птицу.

— Замучает её Стёпка, до смерти замучает, злыдень, — рассуждал он. — А я бы её выходил...

— Надо выпросить птицу у Стёпки! — решил Петя и направился к нему.

— Чего тебе? — спросил Стёпка, рассматривая Петю через щёлочку в калитке ограды.

— Не бойся. Я не драться пришёл, — примирительно проговорил Петя.

— А я и не боюсь! Я вас всех один излуплю! — расхрабрился Стёпка.

— Ты где птицу взял?

— Птицу-то? Её дядя Макар в Топучем болоте за Увалом нашёл. Кто-то, видно, подбил из охотников, — объяснил Стёпка. — Да она скоро сдохнет.

— А ты мне её отдай. На обмен, — предложил Петя.

— Тебе?! А что ты мне за неё дашь? — спросил Стёпка, выходя за калитку. Глаза его блестели лукавым любопытством.

Ребята начали договариваться.

Петя предлагал в обмен Стёпке перочинный ножичек, сломанный пугач и модель самолёта, которую он сделал в школе ещё зимой.

— Нужны мне твои побрякушки! — упрямо твердил Стёпка. — Попробуй, найди где-нибудь такую... А ты мне фонарик отдай, тогда и птица твоя. Да ещё значок... — лукаво сверкнув глазами, проговорил Стёпка, дотрагиваясь до значка, укреплённого на Петиной рубашке.

— Ишь ты! Фонарик! Вот ещё что придумал!

Петя и Нюрашка дорожили электрическим фонариком как памятью об отце, погибшем на фронте. Фонарик этот был особенный и вызывал у ребят восторг и зависть. Фонарик имел три кнопки. Нажмёшь одну — вспыхнет красный свет, нажмёшь другую — загорится зелёный огонёк, нажмёшь третью — загорится синий.

— Ну тогда не видать тебе птицы, как своего затылка, — и Стёпка громко захлопнул, калитку.

— Ладно... Возьми фонарик! — крикнул вслед Стёпке Петя. Меновая состоялась. Из «ручки в ручку» были переданы фонарик и значок с одной стороны и птица — с другой.

Бережно, чтобы не помять больное крыло, Петя принёс птицу домой и поместил её в заброшенный курятник. Нюрашка смастерила для птицы мягкую подстилку.

По просьбе ребят колхозный зоотехник Иван Егорович перевязал повреждённое крыло, затянув его в берестяной лубок.

С помощью старшеклассников было установлено, что птица принадлежит к породе чёрных аистов, родина которых — Восточная Европа. Как она попала в эти края, неизвестно. Наверно, пролетала где-нибудь невдалеке и пострадала при перелёте.

...На третий день Айка начал есть. Склонив набок голову, он долго и внимательно рассматривал рыбу в алюминиевой тарелке. Затем нерешительно ткнул огромным клювом маленького чебачка и проглотил его, потом съел второго, третьего.

Ребята были рады: значит, Айка будет жить!

Прошло немного времени, и аист уже не боялся своих маленьких хозяев. Через неделю он смело разгуливал по курятнику, жадно набрасываясь на пищу...

...Вскоре Айка почувствовал себя настолько свободно, что начал даже прихорашиваться. Часто можно было видеть, как он аккуратно приглаживал пёрышко к пёрышку, а потом важно разгуливал возле ребят этаким франтом: смотрите, мол, какой я красивый и нарядный.

Это лето у Пети и Нюрашки было очень беспокойным. Ребята почти забыли об играх и забавах. Айка оказался настолько прожорливым, что его не успевали кормить. Чуть свет, он уже стучал носом в дверь и настойчиво кричал: «Ку-ви, ку-ви». Когда ребята долго не появлялись, Айка бежал к сараю и гремел здесь голубым чайником, запуская в него нос в поисках рыбы. Если пищи в чайнике не было, он отталкивал его на середину двора, а сам стучал носом в дверь дома.

— Ку-ви, ку-ви, — радостно встречал заспанных ребят Айка и вместе с ними направлялся к реке. Он бежал впереди по узенькой тропинке, смешно подпрыгивая по кочкам и взмахивая крыльями.

На берегу Айка терпеливо ждал, когда Петя насадит на крючок червяка и со свистом забросит удочку. Но зато как радовался аист каждой пойманной рыбке! Он хватал её прямо из рук и, ловко перевернув в воздухе, быстро проглатывал. Наконец, Айка начинал жмуриться, поджимая под себя ногу. В клюве у него торчал хвостик непроглоченной рыбки. Это означало, что он «сыт по горло».

Аиста полюбили Петины друзья Витя и Егорушка. Они помогали своим товарищам кормить Айку, часто угощая его лягушками и рыбой. Только один Стёпка по-прежнему сторонился ребят. Но и его, видимо, очень интересовал Айка. Стёпка часто прятался за таловым кустом у реки, поглядывая, как Петя и Нюрашка ловили для аиста рыбу.

Прошло несколько дней. Как-то рано утром к Пете прибежал Егорушка. Он был встревожен:

— Бежим скорее к реке. Там Стёпка с Айкой. Сейчас видел.

Ребята помчались к реке. Стёпку они узнали издали по его синей рубашке. Он стоял на берегу около ольховых деревьев и, не отрывая глаз, смотрел на самодельный камышовый поплавок, легонько прыгающий на воде. Возле него, громко ку-викая, вытанцовывал Айка.

Мальчики подошли ближе и спрятались за ветками ольхи. Они видели, как Стёпка дёрнул удилище. В воздухе затрепыхалась серебристая рыбка.

— На, ешь, — сказал Стёпка, снимая рыбку с крючка и отдавая её Айке. Он смотрел на аиста ласково и добродушно, словно на своего хорошего друга.

Долго наблюдали ребята, как Стёпка кормил Айку. А когда он зазевался, глядя на поплавок, Айка опрокинул жестяную коробочку и начал вытягивать из неё червяков. Петя не выдержал и вышел из-за кустов. Он был возмущён нечестным поступком Стёпки. Как это он вздумал переманить птицу! Ведь они же поменялись!..

— Ты зачем птицу украл? — задыхаясь от гнева, спросил Петя. Рядом с Петей стоял Егорушка.

— А тебе какое дело? Захочу и не отдам Айку! — вспылил Стёпка.

— Вон ты какой! — наступал на Стёпку Петя. Дело принимало серьёзный оборот. Вот-вот могла начаться потасовка.

— Айка! — огласил реку звонкий голос Нюрашки. Девочка, запыхавшись, бежала вдоль берега.

— Айка подавится! — ещё громче крикнула она, бросаясь в погоню за аистом.

Тревога была не напрасной. Айку не интересовал ребячий спор. Разве он мог спокойно смотреть, как бьётся в траве рыбка, оставленная Стёпкой. Птица моментально схватила её своим длинным клювом и потащила по берегу вместе с леской и удилищем.

Отчаянный крик девочки охладил пыл мальчишек, и все трое бросились к Айке. Стёпка ловко схватил его за длинные ноги, а Егорушка — за крылья. Петя начал вытаскивать из клюва рыбку, насаженную на крючок.

Аист отчаянно крутил головой. Не хотелось ему отдавать лакомый кусок. И когда рыбка наконец была отцеплена от крючка, Айка мигом её проглотил.

— Ты зачем Айку украл? — снова повторил свой вопрос Петя уже не таким злобным тоном, как раньше.

— А я и не украл. Просто кормил и всё. Нужен мне твой Айка! — ответил Стёпка, сматывая леску...

— Стёпка, давай помиримся и будем вместе Айку кормить. А? Давай? — неожиданно для всех предложил Петя.

— Верно, давайте! — поддержал Егорушка и протянул Стёпке согнутый крючком мизинец правой руки. То же самое сделал и Петя.

Но Стёпка молча, недоверчиво, исподлобья поглядывал на ребят.

— А ну вас! Не хочу! — вдруг выкрикнул он и, быстро повернувшись, бегом пустился к деревне.

Петя закрывал теперь птицу на ночь в курятнике, чтобы Стёпка не выманивал Айку по утрам. Но Стёпка всё-таки ухитрялся кормить аиста. Он старался делать это незаметно, выбирая удобные моменты...

— Ладно уж, пусть кормит, — согласился Петя.

Но вскоре Айка отказался от ребячьей опеки. Чувствуя силу в крыльях, он начал летать. Вначале он поднимался невысоко, быстро «приземлялся» и с торжествующим криком бежал домой.

Наступила осень, одна за другой потянулись на юг стаи перелётных птиц. Высоко в небе появились длинные цепочки журавлей, треугольники диких уток и гусей, стайки весёлых жаворонков и скворцов.

С интересом следили ребята за крылатыми путешественниками. Впереди каждой птичьей стаи всегда летел вожак.

Вдруг Петя и Нюрашка стали замечать, что Айка затосковал. Целыми днями он стоял на одной ноге и, нахохлившись, о чём-то думал. Печальным взглядом, склонив голову набок, аист провожал стаи перелётных птиц. Айка не ел так аппетитно, как прежде, перестал охотиться за лягушками.

— Может быть, он захворал? — беспокоилась Нюрашка.

Однажды Айка, словно на что-то решившись, поднялся высоко в небо. Долго он кружился над деревней, а затем, опустившись на землю, бросился к голубому чайнику. Так продолжалось несколько дней. Птица стала лучше есть, повеселела.

...Погожим осенним утром ребята заметили, что Айка ведёт себя неспокойно, словно куда-то торопится. Жадно глотая рыбку за рыбкой, аист тревожно поглядывал на небо...

Вдруг птица громко закричала. Её обычное отчётливое «ку-ви, ку-ви» слилось в один тоскливый и в то же время торжествующий крик. Так она никогда не кричала. Потом Айка побежал по двору, замахал крыльями и взлетел, продолжая кричать. Казалось, он прощался с ребятами, благодарил их за радушный приём и тёплую ласку, за заботу о нём.

Сделав три больших круга над двором и продолжая кричать, Айка решительно направился к югу вслед за стаей пролетающих птиц.

— Айка, не улетай! — кричали ребята, закинув головы вверх...

— Ку-ви, ку-ви, — будто оправдывалась птица. Через мгновенье он вновь поднялся вверх и, не оглядываясь, стремительно полетел догонять пролетающих птиц. Крики его были едва слышными. Вот он стал совсем маленьким и вскоре исчез из вида...

...Прошла суровая уральская зима с её жгучими морозами и метелями....

Однажды утром Петя вместе с товарищами сидел около избы. Ребята занимались, повторяли пройденный материал. Они, казалось, не замечали весны. Но она напоминала о себе ярким солнцем, свежестью молодой зелени, звонкими криками пернатых...

— Ку-ви, ку-ви, — вдруг услышали мальчики знакомый голос.

— Айка вернулся! — выбежала на крыльцо избы радостная Нюрашка. — Айка прилетел!

А крылатый друг уже опустился на крышу дома. Он был не один. Рядом с ним сидел такой же аист, только поменьше ростом.

— Айка, Айка!

Услышав знакомые голоса, аист замахал крыльями, закивал головой, пританцовывая на длинных ногах. Другой аист, увидев людей, испуганно взметнулся вверх. Айка взлетел за ним. Покружившись, птицы опять опустились на крышу.

Тем временем Нюрашка принесла голубой чайник, в котором была мелкая рыбёшка.

Увидел Айка знакомый чайник, сильнее замахал крыльями, громко закричал и опустился с крыши на землю. Но к чайнику он не подходил. И только когда ребята отошли в сторону, он смело запустил в чайник свой длинный клюв и съел две рыбки. Третью рыбку бережно поднял на крышу и отдал своему товарищу.

Когда другой аист проглотил рыбку, Айка снова закричал. При этом он сильно кивал головой, подпрыгивал, взмахивал крыльями.

С интересом следили ребята за аистами. Им казалось, что Айка упрашивал своего друга остаться здесь и не улетать дальше. А его друг пугливо озирался, изредка что-то отвечая на непонятном птичьем языке...

...Вдруг спутник Айки громко крикнул, расправил могучие крылья и полетел. Айка последовал за ним.

— Айка, Айка! — кричали вслед ребята.

— Ку-ви, ку-ви, — послышалось в ответ. Птицы устремились на северо-восток. Вскоре они скрылись за облаками...

Грустными взглядами провожали их ребята...

— Эх, упустили!.. Считали бы подольше ворон! — вдруг раздался громкий возглас. Оглянувшись, ребята увидели бегущего к ним Стёпку. К животу он прижимал картуз, доверху наполненный выпотрошенными карасями. Приблизившись к ребятам, Стёпка остановился. Сложив ладони козырьком, он тоже стал смотреть туда, где скрылись аисты...

...Ребята, забыв про аистов, с удивлением смотрели на Стёпку. Как?! Это тот самый Стёпка, который всегда задирался, дразнил всех?! Стёпка, гроза всех ребятишек, забияка, сам пришёл к ним?! Как будто он и не ссорился с ними никогда...

А Стёпка не отрывал глаз от небесной синевы.

— Ты что? Мириться пришёл? — спросил его неожиданно Петя.

— А если мириться, тогда что? Не хотите? — ответил Стёпка и улыбнулся.

— А ты меня не будешь больше крапивой стегать? — спросила Нюрашка. Все расхохотались. Ребята рады были неожиданному примирению со Стёпкой. Всё прошлое им казалось теперь смешным, пустяковым.

— Вот он какой, Стёпка-то! — попыхивая трубочкой, проговорил дедушка. — А про птицу вы не жалейте. Стало быть, им так лучше... Ведь у них своя жизнь. Птичья...

Вопросы и задания:

1. Какой Стёпка по характеру? Жестокий, злой, жадный, добрый? Докажи.

2. Подумай, как сложатся отношения ребят и Стёпки в будущем.

Этого голубя никто не хотел покупать. Мальчуган, продававший птицу, дважды понижал цену, но покупатели только посмеивались над ним.

Завсегдатаи голубинки обычно хорошо осведомлены о качествах почти любой продаваемой птицы. Одни знают какую-нибудь желтоплёкую или чернорябую потому, что не раз бывали в гостях у их хозяина и толковали о достоинствах и недостатках голубятни, другие безошибочно определяют качества птицы по внешнему виду и поведению.

Человека, впервые попавшего на базар, удивит совершенная уверенность, с какой здесь говорят о самых, казалось бы, неведомых свойствах птицы.

Ум голубя определяют раньше всего по глазам. У голубя «умного» — глаз «весёлый» и даже «злой». Пустяшный глупый голубь нередко является обладателем прекрасных чёрных очей, в которых светят миролюбие и доброта.

Именно такие глаза и были у продаваемого голубя, хотя расцветка его имела прямое отношение к дорогим монахам[12]: голова и хвост белой птицы были окрашены в чёрный цвет.

Расплачиваясь с мальчуганом, я заметил в его глазах озорной лукавый огонёк.

«Ну, дяденька, — говорили эти глаза, — и ловко же я провёл тебя! Наплачешься ты со своей покупкой. Ох, наплачешься!»

— Что, неважная птица? — спросил я мальчугана.

— Куда уж хуже! — весело согласился он. — Ни на вот столечко ума, честно говорю. Вроде кролика.

— Почему ж — «вроде кролика»? — поинтересовался я.

— А то нет! — охотно пояснил мальчишка. — Где еда — там и дом. Какой же это голубь? Так, имя одно!

Вернувшись домой, я не стал связывать новичка и выпустил его в открытую голубятню. Он как ни в чём не бывало подошёл к сковородке с пшеницей и стал клевать зерно.

Выходит, мальчишка был прав! Хороший голубь, выпущенный в незнакомом месте без связок, никогда не станет есть и даже просто не опустится на землю. Он рванётся вверх, просвистит над крышей и уйдёт к старому дому. А этот уписывал пшеницу и, казалось, совершенно забыл о жилье, в котором родился и вырос.

В тот же день новичок поднялся с другими птицами и набрал хорошую высоту.

Как-то мои голуби решили побродяжить. Иногда у них появлялось такое желание, и стая уходила на чужие круги. В этот раз птицы скрылись из глаз. Через четверть часа они вернулись без новичка.

Вечером меня вызвал свистом Пашка Ким и сказал:

— Монах — у Кольки-пионера. Выкупать будете?

— Нет, Паша, не буду. Непутёвый он голубь.

— Верно! — согласился Пашка. — На что он вам? Лёгкая голова.

Ещё через два дня под балконом появился Колька-пионер. Он спросил:

— Монах вернулся?

Я покачал головой.

— Злыдень! — в сердцах произнёс Колька. — Развязал утром, весь день он летал со стаей, а сейчас вот куда-то провалился. Беспутная птица.

В следующее воскресенье я снова увидел монаха. Продавал его совсем маленький мальчонка с добрыми синими глазами, с носиком, сплошь усыпанным веснушками.

— Не купите, дядя, а? — спросил он меня, помаргивая синими своими искорками.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался я.

— Поймал, — сообщил мальчугашка. — Сначала обрадовался я, а теперь опостылел мне этот дурень. Так не надо вам?

— Нет, — отказался я. — Был он у меня. Ушёл.

— Так купите тогда вот этого, омского, а монаха я вам в придачу дам, — предложил продавец.

— И в придачу не надо.

— Что же мне с ним делать? — расстроенно сказал мальчуган. — Вот ведь беда какая. Кабы в деревне, так свой корм, а у нас зерно покупное. Денег-то у меня и нету...

Я вспомнил своё детство, постоянную нехватку денег на зерно и, пожалев мальчишку, купил монаха.

Неподалёку от базара открыл чемоданчик и выбросил голубя в воздух. Монах взлетел было не очень высоко, потом сложил крылья и свалился на землю.

Он сидел возле моих ног и мелко дрожал. Если б мог, он, наверно, пожаловался бы сейчас на свою неудавшуюся жизнь, на всеобщее презрение людей к нему, на вечные нитяные оковы, которые влачил на себе чуть не с самого детства.

Я понимал монаха. Действительно, жизнь у голубя получилась нескладная какая-то, тюремная жизнь. У него не было всесильной тяги к дому, той тяги, которая позволяет голубям не только выбирать верное направление, но и преодолевать на пути всякие рогатки. Из-за этого он чуть не каждую неделю оказывался в новой голубятне, ему вязали крылья, выдерживали и только тогда выпускали в воздух. Но в тот же день он появлялся в другом месте, и там повторялось то же самое. На крыльях монаха не затягивались рубцы от постоянных связок.

Теперь он сидел передо мной на земле и дрожал.

— Знаешь что? — сказал я ему. — Могу тебя кормить при одном уговоре: ты устроишь гнездо вместе со старой почтовой голубкой, которая никогда не променяет свой дом на другой. Думаю, у вас будут отличные наследники, умные и верные голуби. Ты станешь любоваться на них и забудешь своё печальное детство. Хорошо?

Непутёвый молча согласился.

И сейчас у него растёт смышлёная и славная детвора. Я верю — она не повторит ошибок своего отца.

УРАЛУ

(отрывок)

...В давние-предавние времена на месте нашего края совсем пустынно было — ковыль седой да полынь пахучая. Только ветер с волками наперегонки бегал да песни завывал. Парил в небе орёл — а под ним степь без начала, без конца, без края.

Жил здесь человек один, Таганаем его звали. Троих сыновей имел: Ишимбая, Сарбая да Салямбая.

А было у старика Таганая богатства видимо-невидимо. Но больше всего дорожил Таганай саблей своей. Не простая была сабля — из металла волшебного, булата. Ах и сабля! То молнией сверкнёт, то птицей взлетит, то голубым огнём вспыхнет.

Взмахнёт Таганай саблей — ковыль голову седую к земле клонит, у недоброго человека душа от страха захолонет. И ещё говорили: кто булат имеет — секретом долгой жизни владеет.

Вот и позавидовал этому старый леший Шурале.

Жил он возле поганого болотца, часами слушал комариное пение, до которого охотником великим был, да всё прикидывал, как бы Таганаевым булатом завладеть. Думал, думал и придумал: старший сын Таганая жадноват, спит и видит добро отцовское за собой.

Вот и подговорил его Шурале:

— Старый стал ваш отец. Зачем ему такие сокровища? Поделите с братьями поровну. Я вам место покажу, где сундуки Таганаевы схоронены, а вы мне сабельку его отдадите. Железку простую — за такое-то богатство!

Ишимбай и согласился. Украл у отца саблю булатную, отдал лешему. Пошли они за богатством. А Сарбай за ними следит.

Открыл Ишимбай сундук отцовский — глаза разбежались. Рубины вишнёвые, бирюза голубая, яхонты солнечные, изумруды зелёные, жемчуга прозрачные — горят-переливаются!

Ишимбай горстями гребёт, халат скинул — камешки дорогие в узел насыпает.

Тут и Сарбай подскочил:

— Мне половину! — кричит.

Шурале радуется. И саблю булатную получил, и пакость учинил: сыновей с отцом поссорил.

Да радость недолгой была. Таганай как раз с охоты возвращался, сердцем чует — неладно. Огрел коня нагайкой, налетел степным беркутом на Шурале. Леший от страха в землю зарываться стал, притворился горой каменной. Да так и остался навечно.

И вот что дивно — крикнет кто-нибудь, а гора откликается, да не эхом. Это Шурале до сих пор добрых людей с толку сбивает. Кто про эту историю не слышал — Откликным Гребнем ту гору называет.

Погнался Таганай за сыновьями. А Ишимбаю с узлом бежать трудно: пот градом льёт, камешки дорогие нет-нет да и выпадают. Где изумруд падёт — лес зелёный поднимается, где бирюза — озеро голубое засверкает.

Слышит Ишимбай горячий топот коня отцовского. Куда деваться? Бросил узел — и на том месте горы выросли. А Ишимбай от стыда сквозь землю провалился. Рассказывают люди — по сей день находят в земле чёрную кровь Ишимбаеву. Нефтью зовут.

А Сарбай тоже жадности непомерной был. Бежит — задыхается, а добро из рук не выпускает. Известно, глупость да жадность — сёстры родные. Так в степях зауральских и дух испустил.

Взмахнул Таганай булатом, голубым огнём вспыхнула сабля и пропала. От стыда за неблагодарных сыновей окаменел Таганай, в гору превратился. Да такую высокую, что по ночам луна у него на каменном плече отдыхает. Так и говорят все: Таганай — подставка луны.

Остался Селямбай, младший сын Таганая, один-одинёшенек. Пошёл он куда глаза глядят. День шёл, ночь шёл. Остановился на берегу глубокой реки Миасс. Жильё себе построил, стал зверя бить, хлеб растить.

Место это бойким оказалось. Хозяин, Селямбай, приветлив. Потянулись к нему люди. А мастеровые люди где прошли — навечно след свой оставили.

Заводами, домнами, шахтами славится с тех пор наш край.

Живут в народе предания о железных кладах Сарбая и горы Магнитной, голубые легенды озёр, узорные чугунные сказки Каслей, сказы о нефтяных фонтанах Ишимбая. Селямбая тоже не забыли — он ведь ту землю обживать первым стал.

Старики говорят: оттого, мол, это место Селябой прозвали, Челябой по-нашему. А кто и по-другому толкует — сказки ведь всяк по-своему сказывает.

Вопросы и задания:

1. Опиши братьев. Какие они: добрые, злые, щедрые, жадные, завистливые?

2. Как легенда объясняет происхождение слова «Челябинск»?

Прежде в семействе Филатовых не бывало умельца, который мог бы своим мастерством людей удивить.

Кузенка была у них старая. Ещё прадед Захар её ставил. На угорке у озера вырыл яму, плетнём огородил, дерновой крышей накрыл — вот и всё заведенье.

Наторели они коней ковать, сабаны[14] и бороны чинить, ну и в междуделье занимались разными поделушками для домашнего обихода, без коих печь не истопить, щей не сварить, дров не нарубить.

От ночи до ночи, бывало, по наковальне молотами стучат, в дыму, в гари возле горна, но придёт светлый праздник — у них нет ничего: ни на себя надеть, ни на стол подать.

А у брательников жёны, как сговорились, начали только девок рожать.

Антоха, старшой-то брат, с досады свою бабу даже поколотил. Она в рёв: «Ой, да то ли я виновата!» Погоревал он — бабу-то жалко, но и без наследника худо. Отдал кузню меньшому брату Макару, сам к мельнику нанялся в работники.

Остался Макар один. Сам горно разжигал, сам железо калил, сам молотом бил. На ходу ел, одним глазом спал, белого свету не видел.

Родовое ремесло, однако, не бросил.

В скором времени Агафья опять ему девчонку родила, третью по счёту.

— Ладно уж! — согласился он.— Пусть растёт. Девка не парень, отцу не помощница, но, может, и она хлеб-соль оправдает.

Ремесло давало мало доходу, зато деревня не могла без кузнеца обойтись. Перед каждой вешной[15] мужики обступали: «Уж ты, Макарушко, помоги-пособи, надобно ведь пахать-боронить, хлебушко сеять!» У одного сабан затупился, у другого прицеп развалился, у третьего ободья с колёс телеги слетают. Работёшка мелочная, кропотливая, но ведь и её приходилось делать по совести, с пониманием чужой нужды.

В ту вешну, когда родилась девчонка, набралось такой работы невпроворот. Не удавалось к озеру выйти и там раздышаться. Только одна услада была у Макара — в бане попариться, отмыться от копоти, всласть квасу напиться да без заботы на полатях поспать.

А один раз сосед Аникей упросил в субботу тележонку ему починить. Вот и проканителился с ней Макар до полуночи. Кончил дело, присел на чурбак, достал кисет с табаком, протянул руку к горну от уголька прикурить, а в горне-то огонь сам собой пыхнул до потолка. Но это ещё не диво, а то диво, что посередь огня босая женщина стоит — не горит, от огня не отмахивается, будто не чует калёных углей.

Поначалу Макар подумал, вот-де, как ухлестался, аж блазнит![16] И сам себе не поверил бы, мало ли чего в эту пору может привидеться, кабы давнее поверье не всплыло в уме.

Подошёл поближе к горну, вгляделся: это же сама Горновуха.

Ещё в молодости наслышан он был от отца про неё. Горновуха нарочито приставлена батюшкой Уралом к кузнечному ремеслу. Велено ей славным мастерам потакать, нерадивых наказывать, чтобы худой славы про наш край они не чинили.

Испугался Макар. Неужто, мол, он согрешил, где-то совестью попустился и тем прогневил Горновуху?

Поклонился в пояс:

— Прости, матушка! За прибытком не гонюсь, ковать не ленюсь, делаю, на сколь уменья хватает. Да и без помощника роблю.

— Всё знаю, Макар, — промолвила Горновуха. — И не хаю тебя. А хочу я твою новорождённую дочку в крестницы взять. Чеканой её назови. И вот ей от меня подаренье.

Оставила ему в руке колечко-перстенёк, сама вмиг исчезла.

Хотел Макар рассмотреть, каков перстенёк, дорог ли он, да дрёма одолела и сон сморил.

Вроде бы и поспал-то немного, а когда поднялся от наковальни, уже рассвело. На свету оглядел Макар перстенёк — ни золотинки, ни серебринки, весь из железа. Только по всему ободку выбита надпись: «Наденешь — не снимешь, потеряешь — никогда не найдёшь!»

Что к чему — мудрёно! Не к мастерству ли наказ? Ведь коль пристанешь к ремеслу, то на весь свой век, а коль отстанешь, уменье утратишь и к мастерству охладеешь, так тоже прощай навсегда!

Окольцевали девчонку и, как велено было, Чеканой назвали. Агафья сначала заохала, имечко-де не деревенское, люди на смех подымут, а потом уступила.

Полюбилась Макару младшенькая пуще других дочерей. Те двое, Парунька и Дунька, постоянно возле материного подола, ей помощницы и послушницы, а Чекана с малых лет к отцу прилепилась. Прибежит, бывало, сядет у наковальни, с поковок глазёнки не сводит: одно ей покажи, про другое расскажи, третье дай руками потрогать.

Годам к семнадцати взросла она бойкой, проворной и востроглазой. Нередко становил её Макар к наковальне. Чуял, находится в ней большая способность. На иную поковку надо бы семь потов пролить, раз десять её в горне подержать, а Чекана примерится глазом, найдёт верное место и в два-три приёма сготовит.

Много женихов сваталось, она каждому напрочь отказывала.

Макар её не неволил. Паруньку и Дуньку замуж выдал, а о Чекане Агафье сказал:

— Пусть свободно живёт! Не зря, поди, она Горновухина крестница.

Хоть и помогала Чекана отцу безотказно, только стало приметно: простое кузнечное ремесло для неё, всё равно как одёжа не по плечу — узковато и тесновато.

Повлекло девку на искусные безделушки. Наловчилась по листовому железу картинки выбивать. Чудно у неё получалось! Первую картинку домой принесла, в простенок повесила. Родное ведь место: спереди отцова изба, рядом тополь, дальше плетень и колодец и везде зимний куржак[17]. Другая картинка ещё краше: осенний лес с прогалинками, в небе косяк журавлей.

Избегал Макар эти картинки нахваливать, а от сомнения не мог удержаться:

— Попусту время проводишь, Чекана! Ни прибытку, ни убытку от такого товара.

Но она так ответила:

— Это, тятенька, всего лишь зачин.

Не торопилась задумки свои выдавать.

Вскоре, на именины матери, поднесла ей в подарок брошку-застёжку.

Агафья — баба тёмная, сроду даже самых дешёвых украшений не нашивала, и то руками всплеснула:

— Как это ухитрилась ты?

Да и Макар с толку сбился: немыслимый труд! Надо же было как-то приладиться: без станка, без оснастки вытянуть железную проволоку тоньше конского волоса, сплести её, как кружево, из узора в узор, подставить под плетево ещё что-то, кое простым глазом не видно, хотя искрит оно там, будто угли в горне.

— И эта брошка тоже покуда зачин, — сказала Чекана.

После и отцу угодила. Он постоянно цигарками пальцы себе обжигал. Покуда собирался для курева трубку купить, Чекана сама изготовила, да не простую, как у других мужиков, а с выдумкой, со смешинкой. По виду — медный самоварчик: заглушка сверху, по бокам захватики, краник внизу. Мундштучок деревянный с медными ободками и врезками. Закуришь — сверху дымок, в самоварчике — бульк, бульк! Будто вода кипит.

Бакалейщик Анпадист навеливал Макару за неё два пуда муки, фунт сахару, четвертинку чаю и три аршина сукна.

По тем временам шибко была дорогая цена.

— Дочерью дарено и потому непродажно, — отказал Макар.

Шире-дале расходилась молва про Чекану.

Добрая слава родилась, но вслед за ней злая зависть явилась.

Донеслась молва до попа. Тому до крайности надо было церковное кадило[18] поправить: он ведь без кадила, что чёрт без хвоста!

Призвал поп Макара к себе.

— Возьмись и к завтрему почини!

У кадила донышко прогорело, на крышке дыра.

— Нет, батюшко, не починить!

— Девке своей поручи. Она, сказывают, у тебя мастерица.

— И её не стану конфузить, — отказался Макар.

Поп ногами затопал:

— Прокляну, коль ослушаешься!

Принёс Макар эту рухлядь в кузню, голову опустил. Что делать? Проще взять бы кувалду, одним махом кадило разбить — и на свалку!

На ту пору Чекана пришла. Так и эдак осмотрела попову утварь, ногтем поковыряла и, слова не говоря, бросила в кучу ржавого железа.

— Ступай, тятенька, домой! Я одна тут управлюсь. Не придётся попу нас корить и на всю округу ославить.

Напролёт с вечера до утра маялся Макар дома на полатях, выходил из избы, порывался наведаться в кузню, надо, мол, чем-ничем Чекане помочь, но удержался — с подсказками не надо соваться, ведь девка сама на уме.

Ну, и верно, не зря понадеялся. Заново сработала кадило Чекана. Из простого железа поделка, а под стать чистому серебру. Вдобавок чашечка для углей изукрашена разными завитушками, коваными листочками и цветками.

Надо бы мастерицу-умелицу похвалить, по-отцовски за неё погордиться, но Макар почуял беду:

— Не дразни собаку лакомой костью, попу способность свою не выказывай, доченька. Разохотится он, житья не даст. Давай-ко спрячем кадило подале, а я схожу повинюсь: ничего, мол, батюшко, не получилось, не поимел я удачи, принимаю грех на себя...

— Позор-то носить! — возразила Чекана.

— Небось перетерпим.

— Таиться от людей не хочу! Бери кадило, неси!

— А если попу ещё чего-нибудь вздумается? Шкатулку под деньги, не то замок с музыкой? Следом за ним всякое начальство подступит. Оно ведь на редкости падкое. Пропадёт наше коренное занятие! Куда же тогда мужикам подеваться с мелочной нуждой?

— Сразу попу дай от ворот поворот. Получи-де своё, и на том до свиданьица! Да и на меня, тятенька, не сердись. Словом огонь не погасить, калёную искру в душе не прихлопнуть ладонью. Любую муку приму, призванье своё не оставлю...

Схватил поп поделку Чеканы.

— Изготовлено славно-преславно! Это тебе, кузнец, Бог помог.

У Макара чуть не сорвалось с языка: «К тому, кто робит, Бог на помощь не ходит!» Но вовремя спохватился.

— По совести поступаю, честь не мараю.

— Я тебя за то в молитве упомяну, — посулил поп, а про оплату за труд даже не заикнулся. — Вот ещё надобно и новые двери поставить в алтарь.

— Недосуг, батюшко! — засобирался Макар уходить. — И подходящего железа у меня не припасено.

Всяко стращал поп, уламывал, дескать, без его благословения Макара удачи покинут, у девки руки отымутся, хворости нападут, — только попусту этак старался. Не поддался Макар.

Вскоре Чекана опять занялась какой-то поделкой. Отцу ничего не показывала. В кузне на ночь одна оставалась.

Агафья приставала к Макару:

— Приструни ты её, отец! Надорвётся без отдыху!

Тот отмахивался:

— Баба ты беспонятная! Нельзя росток надламывать, а тем более не гоже досаждать человеку, коему дан дар чего-то творить!

Дён через двадцать после того утром раненько засобирался Макар в кузню. И как раз в эту пору в открытые створки окошек донеслось кукушкино кукование.

Кукушка — птица не домовитая, сама гнезда не вьёт, птенцов не выводит, но без её кукованья любой лес — не лес. Эх, сколь покойно и славно становится, чуть уловит ухо беззаботное, доброе, милое: «Ку-ку! Ку-ку!» Выглянул в окошко Макар: с чего вдруг прилетела кукушка в деревню? Кому и чего навораживает? Кукушка, кукушка, долгий век накукуй! Сколь годов ещё жить, сколь миру служить?

Доносилось кукование с берега озера, с того места, где кузня. Всполошился Макар: ведь Чекана опять там ночь провела, не беда ли с ней приключилась? Бегом побежал.

В проулке перед кузней толпа мужиков собралась. Смеются, дивуются: вот потеха, вот невидаль!

Подле прясла — Чекана. Жива-здоровёхонька, лицо от счастья сияет. А на прясле, на перекладинке, железная кукушка сидит, хвостом вертит, крыльями взмахивает и звонко выводит: «Ку-ку! Ку-ку!» Грудка у неё серенькая, брюшко в полосках.

— Вот не было печали! — застонал Макар. — Сгубишь ты, Чекана, себя! Несдобровать нам теперича! Прячь поделку в сундук!

— А что же людям достанется? — спросила Чекана.

— Мало ли на свете других мастеров.

— Мастеров-то много, да не всякому дано железо оживить!

Тем временем в проулок, на всём скаку, влетела тройка вороных коней с бубенцами, а в повозке барин какой-то, на пуховых подушках. Наголо бритый, щёки надул, нижнюю губу спесиво отвесил, брюхо шёлковым кушаком опоясано. Позадь его, на приступке, два охранника, лицом черны, по виду волкодавы на привязи.

Позднее довелось Макару узнать — барин этот был дальний, с горного места заводчик. А в деревне оказался проездом. Из города Шадрина возвращался. Заночевал у попа. Пока чай пили, поп-то вроде бы ненароком обмолвился, что вот-де, хоть и глухая деревня, но и здесь есть умельцы, кои сроду никем не учены, а иному учёному не уступят. Показал сделанное Чеканой кадило.

А барин-то, помимо города Шадрина, уж всю округу обрыскал, умельцев искал. Где-то в столице, что ли, завязался у него тоже с каким-то заводчиком спор. Тот хрустальным конём похвалялся. Ну, а этому барину, кроме золота и самоцветных камней, было похвастаться нечем. Взял да и соврал, будто золотой чудо-чашей владеет. Кто же богаче из них? Ударили по рукам. Чей верх — тому десять тысяч рублей. Чтобы конфузу себе не нажить, к сроку с чашей явиться, барин самолично этим делом занялся. Всяких умельцев уже находил, однако ни одному не доверился. А тут, в деревне, фарт сам собой привалил.

Вздыбил кучер подле кузни коней, чуть не потоптал мужиков и зычно скомандовал:

— Эй, кузнец! Живо барину девку свою предоставь!

Макар Чекану собой заслонил, но она сама вперёд выступила.

— Чем могу служить?

— Ты эту железную птицу изладила? — спросил барин и на кукушку кивнул. — Дай-ко сюда! Погляжу.

Чекана сняла кукушку с плетня, издали барину её показала и под кофту с глаз убрала.

— Руками не дозволено трогать. А то возьмёшь — не отдашь!

Не случалось тому отказ получать. Приглянулось — бери, не дают — отбери! Вдобавок прикинул: такая поделушка — на редкость, можно взамен чаши её показать, не то в заграницу задорого сбыть. В загранице на всё русское падкие. Ну и сама-то мастерица-умелица как с картины сошла! Экие глаза! Коса ниже пояса! Телом справная, гибкая, ловкая!

Иной бы хоть подобру обошёлся, чем своевольство выказывать.

А заезжий барин разгневался.

— Со мной поедешь! По своей воле не согласишься — силком заставлю!..

Мужики в проулке заволновались, загалдели, дескать, не дозволим мастерицу похитить.

— Взять её! — крикнул барин. — Вместе с птицей в повозку уторкать!

Покуда охранники с приступка соскакивали, Чекана забросила кукушку в горно. Без поддува пыхнул огонь, поделушку мигом расплавил.

— От меня не убудет, а кто видел и слышал, тот не забудет, — сказала Чекана.

Завязалась в проулке драка. Мужики с кольями на охранников, те принялись из ружей палить. Скрутили всё же Чекану, в повозку забросили, кучер по коням кнутом полоснул, сорвались они с места, вскачь понеслись.

Неближний был путь. Два дня и две ночи с малыми остановками ехали. Сначала стояли вдоль пути густые леса, тайга дикая, дальше начались горы каменные, шиханы[19], ущелья тёмные и распадки[20], в понизовьях река, на быстрине шумливая, по берегу в белой пене.

Тут и стоял барский дом за железной оградой.

— Отсюда никому выхода нету, — указал барин Чекане. — Кругом моя воля! Почнёшь перечить — сничтожу! А коли сделаешь, как прикажу, — награжу! Даю сроку четыре недели. Сработай чашу из золота, алмазами изукрась, чем она будет тяжёльше, тем лучше.

— Не весом золота славится мастерство, — не согласилась Чекана. — Любая поделка попервоначалу должна у мастера в уме побывать, через его сердце пройти...

— Этак-то жди-пожди, а мне недосуг, и сам я знаю, что дороже, что в грош ценой!

— Так и делай своими руками, а меня отпусти!

Барин того пуще разгневался.

— Перечить не смей! Не потерплю супротивства!

Закрыли её под замок в каменном сарае. То ли тут кузня, то ли литейка. Чекана не враз разглядела. У одной стены — горно, у другой — плавильная печка, посерёдке сарая — верстак.

Барские слуги притащили и сложили на него листовое золото, шкатулку с алмазами и передали приказ: приступать к делу немедля!

Призадумалась Чекана, когда осталась одна. По золоту ещё никогда не рабатывала. Хотелось попробовать, но только без барской указки. Сколь красоты можно было бы на свет выставить! Смотрите, мол, люди, дивуйтесь, чем богаты горы Ураловы. Золото и дорогие каменья ведь сами-то по себе не живые, блестят, но не греют, а коснётся их рука мастера — заговорят, видом своим приласкают и уж чего, поди, лучше, осчастливят надолго.

Попробовала она всё же барское желанье исполнить. Пусть-де отвяжется! Всё золото и алмазы потратила, а получилась чаша — тошно смотреть! Сломала и так порешила: «Пусть жива не останусь, но своим уменьем не попущусь! Помыкать собой не позволю!»

Барские слуги часто за ней в окошко подглядывали и барину доносили: «Робит девка! Старается! Даже по ночам от верстака не отходит».

Подошёл срок, барин сам отправился проверять: готова ли чаша?

На верстаке вместо чаши высокая горка стояла — золото вперемежку с железом. Поверх её, на шихане, гордый сохатый рогатую голову вскинул, алмазными глазами уставился вдаль, вроде выжидает кого-то, хочет силой помериться.

— Это кто тебя надоумил ослушаться? — подступил барин к Чекане. — То ли не жалко себя? На цепь посажу, голодом заморю!

— А всё равно силком не заставишь! — не отступилась Чекана.— Я что хотела, то сделала. Вот он, Урал наш родимый. Он ведь по-всякому видится: то кедром вековым, то утёсом-шиханом, то широкой и глубокой рекой, озёрами, падями, рудниками, а мне поглянулось его таким показать. Супроть него ты, барин, никто!

Тот схватил молот, хотел всю её работу порушить, а молот из его рук выпал, самого барина огнём опалило. Каменный сарай развалился.

Из горна Горновуха сошла и Чекану ободрила:

— Хорошо, мила дочь, поступила! Мастерство не продажно, не бросово, а долговеко и памятно!

Подняла она с верстака Чеканину горку.

— Теперь ты, крестница, обратно к людям ступай! Тебе ещё много трудов предстоит. А эту горку я покуда в Уралову кладовуху поставлю. Поспеет время, и она народу достанется.

Если верить молве, то с той давней поры и повелись на Урале чеканщики, великие мастера-умельцы, слава о коих далеко-далеко разошлась.

Вопрос:

Создавая характер Чеканы, наши предки наделили её теми чертами, которые ценили в людях больше всего. Какими же, по их мнению, должны быть настоящие уральцы?

Бабушка Августа про наше уральское золото сказку одну мне сказывала.

В давние времена на одной из гор возле Тургояка стоял Золотой дворец. Вокруг дворца леса непролазные шумели. Тянулся этот лес, чисто уремный[21], далеко по всему камню — Уральским горам.

Жил в Золотом дворце царь всех змей — Полоз. Был он тридцати аршин длиной и в три аршина толщиной. Охраняли Полозов дворец десять страшных гадюк, а кругом разные змеи ползали.

В лесу, что возле дворца шумел, было много разных зверей, птиц, а больше всего муравьиных куч. С избу эти муравьиные кучи под сосенками стояли. Привольно, раздольно жилось муравьям. Здоровущие были эти муравьи.

И вот один раз беда с этими муравьями приключилась. То ли близкую смерть Полоз почуял, то ли кровь змеиная у него в голове застоялась — вздумал он из дворца выползти. А никогда не выползал. Вылез он из дворца и в лес подался. Полз, полз — великое множество муравьиных куч ему по дороге попадалось. Напролом лез Полоз, Муравьёв давил, кучи их с землёй сравнивал.

Был среди муравьишек один такой смелый да удалой. Остался он после бедствия круглой сиротой. Когда Полоза не стало, вылез мурашишко из-под соснового корня, поглядел кругом и заплакал. От обиды, видать, он плакал. Но недолго горевал муравей. Только солнце взошло, отправился мурашишко в дальний путь. Долго бегал он от одной кучи к другой по лесу. Поднимал соседей своих на войну против Полоза.

Но вот не прошло и пяти дней, как огромная рать чёрной рекой полилась по лесам на гору, на Золотой дворец.

Тихо ночью в лесу. Спал Полоз в покоях. Десять гадюк глаз не смыкали, покой царя охраняли.

Как солнышко взошло, гадюки Муравьёв увидели, страшным голосом зашипели, змеиный мир разбудили.

Проснулся Полоз. Свернулся в большое колесо и на мурашишек кинулся, а за ним вся погань змеиная. Пышет огнём Полоз, страшен он. А муравьи всё бегут и бегут, нет конца их рати несметной.

Долго бились гадюки, а одолеть Муравьёв не смогли. Облепили муравьи всё кругом, не стало ходу воинам змеиным. Верно в старину люди поговорку сложили: «Бывает и так, муравей льва одолевает». Так оно и получилось: хоть и долго мурашишкам с Полозом биться пришлось, но победителями вышли.

Как упала последняя змея, от бессилья по земле растянулась, муравьи поползли на гору, где дворец Полозов стоял, да весь его по песчинке и разнесли. Все золотые песчинки в землю снесли, зарыли поглубже.

Слежалась земля — слежалось и золото. Вот откуда будто у нас в горах золото появилось...

Задания:

1. Прочитай следующий сказ — «Про Великого Полоза» П.Бажова.

2. Сравни, как записали сказы о Великом Полозе С.Власова и П.Бажов.

Жил в заводе мужик один. Левонтьем его звали. Старательный такой мужичок, безответный. Смолоду его в горе держали, на Гумешках то есть. Медь добывал. Так под землёй все молодые годы и провёл. Как червяк в земле копался. Свету не видел, позеленел весь. Ну, дело известное — гора. Сырость, потёмки, дух тяжёлый. Ослаб человек. Приказчик видит — мало от него толку, и удобрился перевести Левонтия на другую работу — на Поскакуху отправил, на казённый прииск золотой. Стал, значит, Левонтий на прииске робить. Только это мало делу помогло. Шибко уж он нездоровый стал. Приказчик поглядел-поглядел да и говорит:

— Вот что, Левонтий, старательный ты мужик, говорил я о тебе барину, а он и придумал наградить тебя. Пускай, говорит, на себя старается. Отпустить его на вольные работы, без оброку.

Это в ту пору так делывали. Изробится человек, никуда его не надо, ну, и отпустят на вольную работу.

Вот и остался Левонтий на вольных работах. Ну, пить-есть надо, да и семья того требует, чтобы где-нибудь кусок добыть. А чем добудешь, коли у тебя ни хозяйства, ничего такого нет. Подумал-подумал, пошёл стараться, золото добывать. Привычное дело, с землёй-то, струмент тоже не ахти какой надо. Расстарался, добыл и говорит ребятишкам:

— Ну, ребятушки, пойдём, видно, со мной золото добывать. Может, на ваше ребячье счастье и расстараемся, проживём без милостины.

А ребятишки у него вовсе ещё маленькие были. Чуть побольше десятка годов им.

Вот и пошли наши вольные старатели. Отец еле ноги передвигает, а ребятишки — мал-мала меньше — за ним поспешают.

Тогда, слышь-ко, по Рябиновке верховое золото сильно попадать стало. Вот туда Левонтий заявку сделал. В конторе тогда на этот счёт просто было. Только скажи да золото сдавай. Ну, конечно, и мошенство было. Как без этого. Замечали конторские, куда народ бросается, и за сдачей следили. Увидят — ладно пошло, сейчас то место под свою лапу. Сами, говорят, тут добывать будем, а вы ступайте куда в другое место. Заместо разведки старатели-то у них были. Те, конечно, опять свою выгоду соблюдали. Старались золото не показывать. В контору сдавали только, чтобы сдачу отметить, а сами всё больше тайным купцам стуряли. Много их было, этих купцов-то. До того, слышь-ко, исхитрились, что никакая стража их уличить не могла. Так, значит, и катался обман-от шариком. Контора старателей обвести хотела, а те опять её. Вот какие порядки были. Про золото стороной дознаться только можно было.

Левонтию, однако, не потаили — сказали честь-честью. Видят, какой уж он добытчик. Пускай хоть перед смертью потешится.

Пришёл это Левонтий на Рябиновку, облюбовал место и начал работать. Только силы у него мало. Живо намахался, еле жив сидит, отдышаться не может. Ну, а ребятишки, какие они работники? Всё ж-таки стараются. Поробили так-то с неделю либо больше, видит Левонтий — пустяк дело, на хлеб не сходится. Как быть? А самому всё хуже да хуже. Исчах совсем, но неохота по миру идти и на ребятишек сумки надевать. Пошёл в субботу сдать в контору золотишко, какое намыл, а ребятам наказал:

— Вы тут побудьте, струмент покараульте, а то таскать-то его взад-вперёд ни к чему нам.

Остались, значит, ребята, караульщиками у шалашика. Сбегал один на Чусову-реку. Близко она тут. Порыбачил маленько. Надёргал пескозобишков, окунишков, и давай они ушку себе гоношить. Костёр запалили, а дело к вечеру. Боязно ребятам стало.

Только видят — идёт старик, заводской же. Семёнычем его звали, а как по фамилии — не упомню. Старик этот из солдат был. Раньше-то, сказывают, самолучшим кричным мастером[22] значился, да согрубил что-то приказчику, тот его и велел в пожарную отправить — пороть, значит. А этот Семёныч не стал даваться, рожи которым покарябал, как он сильно проворный был. Известно, кричный мастер. Ну, всё же-таки обломали. Пожарники-то тогда здоровущие подбирались. Выпороли, значит, Семёныча и за буйство в солдаты сдали. Через двадцать пять годов он и пришёл в завод-от вовсе стариком, а домашние у него за это время все примерли, избушка заколочена стояла. Хотели уж её разбирать. Шибко не корыстна была. Тут он и объявился. Подправил свою избушку и живёт потихоньку, один-одинёшенек.

Только стали соседи замечать — неспроста дело. Книжки какие-то у него. И каждый вечер он над ими сидит. Думали, может, умеет людей лечить. Стали с этим подбегать. Отказал: «Не знаю, — говорит, — этого дела. И какое тут может леченье быть, коли такая ваша работа». Думали, может, веры какой особой. Тоже не видно. В церкву ходит о Пасхе да о Рождестве, как обыкновенно мужики, а приверженности не оказывает. И тому опять дивятся — работы нет, а чем-то живёт. Огородишко, конечно, у него был. Ружьишко немудрящее имел, рыболовную снасть тоже. Только разве этим проживёшь? А деньжонки, промежду прочим, у него были. Бывало, кое-кому и давал. И чудно этак. Иной просит-просит, заклад даёт, набавку, какую хошь, обещает, а не даст. К другому сам придёт:

— Возьми-ка, Иван или там Михаил, на корову. Ребятишки у тебя маленькие, а подняться, видать, не можешь.

Однем словом, чудной старик. Чертознаем его считали. Это больше за книжки-то.

Вот подошёл этот Семёныч, поздоровался. Ребята радёхоньки, зовут его к себе:

— Садись, дедушко, похлебай ушки с нами.

Он не посупорствовал, сел. Попробовал ушки и давай нахваливать — до чего-де навариста да скусна. Сам из сумы хлебушка мяконького достал, ломоточками порушал и перед ребятами грудкой положил. Те видят — старику ушка поглянулась, давай уплетать хлебушко-то, а Семёныч одно свое — ушку нахваливает, давно, дескать, так-то не едал. Ребята под этот разговор и наелись как следует. Чуть не весь стариков хлеб съели. А тот знай похмыкивает:

— Давно так-то не едал.

Ну, наелись ребята, старик и стал их спрашивать про их дела. Ребята обсказали ему всё по порядку, как отцу от заводской работы отказали и на волю перевели, как они тут работали. Семёныч только головой покачивает да повздыхивает: охо-хо да охо-хо. Под конец спросил:

— Сколь намыли?

Ребята говорят:

— Золотник, а может, поболе, — так тятенька сказывал.

Старик встал и говорит:

— Ну, ладно, ребята, надо вам помогчи. Только вы уж помалкивайте. Чтоб ни-ни. Ни одной душе живой, а то... — и Семёныч так на ребят поглядел, что им страшно стало. Ровно вовсе не Семёныч это. Потом опять усмехнулся и говорит:

— Вот что, ребята, вы тут сидите у костерка и меня дожидайтесь, а я схожу — покучусь кому надо. Может, он вам поможет. Только, чур, не бояться, а то всё дело пропадёт. Помните это хорошенько.

И вот ушёл старик в лес, а ребята остались. Друг на друга поглядывают и ничего не говорят. Потом старший насмелился и говорит тихонько:

— Смотри, братко, не забудь, чтобы не бояться. — А у самого губы побелели и зубы чакают. Младший на это отвечает:

— Я, братко, не боюсь, — а сам помучнел весь. Вот сидят так-то, дожидаются, а ночь уж совсем, и тихо в лесу стало. Слышно, как вода в Рябиновке шумит. Прошло довольно дивно времечка, а никого нет, у ребят испуг и отбежал. Навалили они в костёр хвои, ещё веселее стало. Вдруг слышат — в лесу разговаривают. Ну, думают, какие-то идут. Откуда в экое время? Опять страшно стало.

И вот подходят к огню двое. Один-то Семёныч, а другой с ним незнакомый какой-то и одет не по-нашенски. Кафтан это на ём, штаны — всё жёлтое, из золотой, слышь-ко, поповской парчи, а поверх кафтана широкий пояс с узорами и кистями, тоже из парчи, только с зеленью. Шапка жёлтая, а справа и слева красные зазорины, и сапожки тоже красные. Лицо жёлтое, в окладистой бороде, а борода вся в тугие кольца завилась. Так и видно, не разогнёшь их. Только глаза зелёные и светят, как у кошки. А смотрят по-хорошему, ласково. Мужик такого же росту, как Семёныч, и не толстый, а, видать, грузный. На котором месте стал, под ногами у него земля вдавилась. Ребятам всё это занятно, они и бояться забыли, смотрят на того человека, а он и говорит Семёнычу шуткой так:

— Это вольны-то старатели? Что найдут, всё заберут? Никому не оставят?

Потом прихмурился и говорит Семёнычу, как советует с им:

— А не испортим мы с тобой этих ребятишек?

Семёныч стал сказывать, что ребята не балованные, хорошие, а тот опять своё:

— Все люди на одну колодку. Пока в нужде да в бедности, ровно бы и ничего, а как за моё охвостье поймаются, так откуда только на их всякой погани налипнет.

Постоял, помолчал и говорит:

— Ну, ладно, попытаем. Малолетки, может, лучше окажутся. А так ребятки ладненьки, жалко будет, ежели испортим. Меньшенький-то вон тонкогубик. Как бы жадный не оказался. Ты уж понастуй сам, Семёныч. Отец-то у них не жилец. Знаю я его. На ладан дышит, а тоже старается сам кусок заработать. Самостоятельный мужик. А вот дай ему богатство — тоже испортится.

Разговаривает так-то с Семёнычем, будто ребят тут и нет. Потом посмотрел на них и говорит:

— Теперь, ребятушки, смотрите хорошенько. Замечайте, куда след пойдёт. По этому следу сверху и копайте.

И вот видят ребята — человека того уж нет. Которое место до пояса — всё это голова стала, а от пояса — шея. Голова точь-в-точь такая, как была, только большая, глаза ровно по гусиному яйцу стали, а шея змеиная. И вот из-под земли стало выкатываться тулово преогромного змея. Голова поднялась выше леса. Потом тулово выгнулось прямо на костёр, вытянулось по земле, и поползло это чудо к Рябиновке, а из земли всё кольца выходят да выходят. Ровно им и конца нет. И то диво, костёр-то потух, а на полянке светло стало. Только свет не такой, как от солнышка, а какой-то другой, и холодом потянуло. Дошёл змей до Рябиновки и полез в воду, а вода сразу и замёрзла по ту и по другую сторону. Змей перешёл на другой берег, дотянулся до старой берёзы, которая тут стояла, и кричит:

— Заметили? Тут вот и копайте! Хватит вам по сиротскому делу. Чур, не жадничайте!

Сказал так-то и ровно растаял. Вода в Рябиновке опять зашумела, и костерок оттаял и загорелся, только трава будто всё ещё озябла, как иней её прихватил.

Семёныч и объяснил ребятам:

— Это есть Великий Полоз. Всё золото в его власти. Где он пройдёт — туда оно и подбежит. А ходить он может и по земле, и под землёй, как ему надо, и места может окружить, сколько хочет. Оттого вот и бывает — найдут, например, люди хорошую жилку, и случится у них какой обман либо драка, а то и смертоубийство, и жилка потеряется. Это, значит, Полоз побывал тут и отвёл золото.

А то вот ещё... Найдут старатели хорошее, россыпное золото, ну, и питаются. А контора вдруг объявит — уходите, мол, за казну это место берём, сами добывать будем. Навезут машин, народу нагонят, а золота-то и нету. И вглубь бьют и во все стороны лезут — нету, будто вовсе не бывало. Это Полоз окружил всё то место да пролежал так-то ночку, золото и стянулось всё по его-то кольцу. Попробуй, найди, где он лежал.

Не любит, вишь, он, чтобы около золота обман да мошенство были, а пуще того, чтобы один человек другого утеснял. Ну, а если для себя стараются, тем ничего, поможет ещё когда, вот как вам. Только вы смотрите, молчок про эти дела, а то всё испортите. И о том старайтесь, чтобы золото не рвать.

Не на то он вам его указал, чтобы жадничали. Слышали, что говорил-то? Это не забывайте первым делом. Ну, а теперь спать ступайте, а я посижу тут у костерка.

Ребята послушались, ушли в шалашик, и сразу на их сон навалился. Проснулись поздно. Другие старатели уж давно работают. Посмотрели ребята один на другого и спрашивают:

— Ты, братко, видел вчера что-нибудь?

Другой ему:

— А ты видел?

Договорились всё ж таки. Заклялись, забожились, чтобы никому про то дело не сказывать и не жадничать, и стали место выбирать, где дудку бить. Тут у них маленько спор вышел. Старший парнишечко говорит:

— Надо за Рябиновкой у берёзы начинать. На том самом месте, с коего Полоз последнее слово сказал.

Младший уговаривает:

— Не годится так-то, братко. Тайность живо наружу выскочит, потому — другие старатели сразу набегут полюбопытствовать, какой, дескать, песок пошёл за Рябиновкой. Тут всё и откроется.

Поспорили так-то, пожалели, что Семёныча нет, посоветовать не с кем, да углядели — как раз посерёдке вчерашнего огневища воткнут берёзовый колышек.

«Не иначе, это Семёныч нам знак оставил», — подумали ребята и стали на том месте копать.

И сразу, слышь-ко, две золотые жужелки залетели, да и песок пошёл не такой, как раньше. Совсем хорошо у них дело сперва направилось. Ну, потом свихнулось, конечно. Только это уж другой сказ будет.

ЗВЁЗДНЫЙ КАЛЕЙДОСКОП

ЗИМНИЙ ЛЕС

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

Вопросы:

1. Какой автор видит уральскую зиму?

2. Почему у нас зима особенная?

ГОВОРЯТ, ЧТО ЗДЕСЬ...

Говорят, что здесь Звезда упала, Пролежала сто веков в грязи. А потом, Потом водою стала, Озером с названьем Аргази. Говорят, что Салават Юлаев Перед боем искупался тут, Что с тех пор Его ни пуля злая, Ни клинок, Ни пушка Не берут... Говорят с таинственной улыбкой Старики, толкая в нос табак, Что словили пушкинскую рыбку И вернули волю ей за так! Говорят... И эти разговоры Мне милы у костерка во мгле. Если бы не жили фантазёры, Не было бы сказок на земле.

СЛЁЗЫ

БУДЬ СЧАСТЛИВОЙ, РОДИНА МОЯ!

ТАЙНА АБЗАКОВСКОЙ ЛИСТВЕННИЦЫ

Перебирая снимки из семейного архива, я наткнулась на старую фотографию. На стуле стоит маленькая девочка, а рядом — немолодая женщина в белом платочке, с грустной улыбкой. Пожелтевшая от времени, выцветшая, потерявшая чёткость, фотография из того страшного года в самом разгаре войны.

Эта девочка — я.

Нахлынули воспоминания.

Отца своего я помню довольно смутно, а вот его мать, мою бабушку, я буду помнить до последнего своего часа, до последней минуты. Бабушка, мамочка моя, как ты мне нужна сейчас, спустя полвека, когда у меня самой взрослые дети и подрастают внуки, твои праправнуки! Как мне необходим сейчас твой совет, твоё успокаивающее слово, твой строгий и в то же время такой любящий взгляд, твои добрые ласковые руки.

Этот снимок, где мы вдвоём с бабушкой, был сделан в мае 1943 года по просьбе отца. Мы долго и торжественно собирались в фотографию. Бабушка сменила свой тёмный платок на светлый, попыталась улыбнуться в объектив. А я, приодетая понаряднее, так и не сумела улыбнуться. Всё-таки и здесь, далеко-далеко от войны, была война, и было страшно без отца.

В каждом письме на фронт я писала печатными буквами: «ПАПА, СКОРЕЕ ЗАКАНЧИВАЙ ВОЙНУ И ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. МЫ ЖДЁМ ТЕБЯ». В последнем письме он предупредил, что его переводят в другую часть, изменится номер полевой почты, и он напишет нам, как только сможет.

Готовая фотография уже несколько дней лежала на столе в конверте, на котором не было адреса. Мы ждали письма с фронта.

И дождались.

В тот день к нам в комнату вместе с почтальонкой вошли соседи. Письмо! Бабушка выхватила у почтальонки конверт-треугольник и поднесла его к глазам.

— Это не Мишин почерк. Может, из госпиталя?

Быстро развернула треугольник письма и начала: «Дорогая Екатерина Ивановна!..»

Голос её прервался, и она передала листок соседке.

— Не могу. Читай ты.

Приглушённым голосом, почти шёпотом соседка произнесла первые слова: «Дорогая Екатерина Ивановна! Пишет вам друг вашего сына Иван Жар...»

— Ну вот! Я же говорю, что из госпиталя. Читай! — вырвалось у бабушки.

«Ваш сын, гвардии старший сержант Спицын Михаил Степанович, геройски погиб, возвращаясь из разведки...»

Молча, не вскрикнув, не застонав, падала бабушка. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как ветер, влетев в открытое окно, пытается вырвать из рук соседки листок с чёрной вестью и унести его куда-нибудь... куда-нибудь...

Соседка тихонько положила письмо на стол рядом с конвертом без адреса, в котором была наша с бабушкой фотография. Отправлять её было уже некому...

С тех пор прошло почти шестьдесят лет. Я держу в руке старую пожелтевшую фотографию. На ней — пожилая женщина в белом платочке, с грустным лицом, а рядом на стуле — маленькая девочка с широко открытыми глазами.

Эта девочка — я...

ВЫСОТА

ЩЕНОК

ЛАНДЫШ

Клочок обёрточной бумаги, пожелтевшей от времени и клея. Узкие полоски телеграфной ленты с выцветшим текстом: «2 адреса Челябинск ЧТЗ 7 участок 23 квартира 13 Кузнецову Копия Преображенской Москвы Сердечно благодарю желаю успехов Маршак». И на круглом телеграфном штемпеле дата: «10-11-47»...

Тридцать пять лет хранится у меня эта телеграмма. Хранится вместе с маленькой книжечкой С.Маршака «Стихи», на титульном листе которой размашистая авторская надпись: «Дорогой Лидии Александровне Преображенской с пожеланием счастья и поэтических успехов».

Как знакомы и дороги мне эта надпись и эти стихи! Я вновь перечитываю их, и мне кажется, что вижу добрые глаза поэта за толстыми стёклами очков, вновь слышу его глуховатый голос, его затруднённое дыхание...

Это было в 1947 году.

За окнами вагона мелькали опалённые сентябрём осинки, золотились берёзки. Поезд «Челябинск—Москва» увозил нас от родного города. Василий Николаевич Кузнецов, автор детской сказки «Базар», и я ехали в далёкую Москву по направлению писательской организации, рекомендовавшей нас в Союз писателей. Невольно заползала в сердце тревога: «Как-то всё получится? Примут ли нас в члены Союза?» Василий Николаевич старался ободрить меня, шутил, уверял, что всё будет хорошо.

И вот, наконец, мы в Москве. В Союзе писателей нас приветливо встретила управляющая делами А.Я.Годкевич. Она посоветовала нам обратиться за рекомендацией к С.Я.Маршаку. Это взволновало нас. И я, и Василий Николаевич представляли себе Самуила Яковлевича, по отзывам многих, очень строгим и даже резким человеком. Но Анна Яковлевна успокоила: «Он не любит молодых зазнаек, а вы на них не похожи, идите смело».

Чтобы договориться о встрече, зашли в будку телефона-автомата. Признаюсь, если бы я была одна в Москве, я, вероятно, постыдно сбежала бы в Челябинск, так и не увидев Маршака. Но со мной был товарищ, я видела, он тоже волновался, но старался скрыть своё волнение. И хотя смуглое лицо Василия Николаевича покрылось неровными пятнами румянца, он храбро набрал номер телефона, поприветствовал Самуила Яковлевича и попросил разрешения зайти к нему.

— Мы из Челябинска, — добавил он.

— Откуда? Откуда? Из Челябинска? — живо переспросил Маршак. — Дайте подумать... Ну что ж, если не обидитесь на меня за то, что буду принимать вас лёжа, то, пожалуйста, сегодня в половине восьмого вечера милости прошу. Приболел я немного, извините...

Какая тут обида? Больной, старый человек, не откладывая, назначил встречу на тот же день. Мы были так рады, так благодарны ему.

Ровно в половине восьмого мы поднимались по лестнице в доме номер 14/16 по улице Чкалова. Самуил Яковлевич лежал на диване. Свистящее дыхание говорило о его болезненном состоянии, но он был приветлив и внимателен. После знакомства с нашими стихами он пришёл в хорошее настроение, объявил нам, что мы «способные ребята», удивился тому, что печатались только в Челябинске, тут же позвонил редактору «Пионерской правды», рекомендовал нас ему.

Принесли чай. За чаем Самуил Яковлевич расспрашивал нас о Челябинске, о нашей жизни, прочёл с десяток своих стихов, подарил нам по книжечке, пригласил в ТЮЗ на премьеру его пьесы «Двенадцать месяцев».

Мы уходили взбудораженные, окрылённые и счастливые. Та теплота, которой одарил нас этот человек, давала нам бодрость и веру в свои силы.

А на следующий день нас встретили в Союзе писателей восклицанием: «Куда же вы исчезли? Вас уже ищет журнал “Пионер”, а через два дня состоится обсуждение ваших стихов на детской секции. Сам Самуил Яковлевич будет председательствовать».

Все так и случилось. «Пионер» нас принял хорошо. Стихи наши скоро появились на его страницах и в «Пионерской правде». И на премьере «Двенадцати месяцев» мы побывали. Видели Самуила Яковлевича в окружении его маленьких друзей. И на детской секции нас слушали, одобрили и рекомендовали в Союз писателей.

Как самую дорогую память о чудесном человеке и поэте я бережно храню маленькую книжечку стихов и выцветшую от времени телеграмму — ответ на наше поздравление с днём рождения.

(в сокращении)

С Яшкой, моим неразлучным другом, мы давно уже облазили все окрестные горы. Однако самым любимым местом, куда мы чаще всего забирались, была отвесная скала, что возвышается над ревущим внизу Абаканом.

Начитавшись Обручева и Жюля Верна, мы мечтали о далёких и опасных путешествиях и на свой лад переиначивали весь окружающий нас мир. Саяны превращались у нас в Кордильеры, тайга — в непроходимые тропические джунгли, случайный прохожий — в беглого каторжанина, а орёл — в птеродактиля. С самодельными луками мы охотились на «динозавров», деревянными саблями рубили головы «рыжим карликам». Одно нас удручало: нам не довелось повоевать по-настоящему. Не доросли ещё.

Но случилось событие, которое отвлекло нас от привычных игр.

Я доставал из колодца воду, выбирая длинный шест, закреплённый на конце журавля, когда на изгороди, что разделяла дворы, появился Яшка.

— Есть новость, — сказал он.

Я отнёс в избу вёдра и вернулся во двор.

— Слыхал? — спросил Яшка. — У сельмага фотографы-китайцы появились. Карточки делают. Бежим туда!

В нашем затерянном далеко в горах посёлке это было необыкновенным событием не только для нас, мальчишек, но и для взрослых. В центре посёлка, под навесом, где раньше хранилась пустая тара, стоял на треноге похожий на гармошку большой фотоаппарат и был отгорожен чёрной тканью закуток. Возле аппарата мы с Яшкой увидели толпу мальчишек и очередь взрослых. Но самое прямо-таки невероятное было то, что через несколько минут фотограф уже вручал готовые, ещё мокрые фотографии заказчику.

Вечером, когда мы возвращались домой, Яшка мечтательно сказал:

— Вот это да! Нам бы вот так...

Я промолчал, но в глубине души уже загорелся желанием обзавестись таким же аппаратом и творить это чудо — переносить на листочки бумаги лица людей и красивейшие виды мест возле нашего посёлка. Однако осуществление мечты было невозможно по двум причинам: фотоаппаратов в нашем магазине не было, а если бы и были, на что бы я купил?

Загоревали мы с Яшкой, даже в лес перестали ходить. Всё время вертелись возле фотографов, хотя уже наизусть знали каждое их движение. И тут не помню кто подсказал мне, будто у нашего приятеля Илюшки без дела валяется старый фотоаппарат. Я и пристал к нему:

— Продай!

Поглядел Илюшка на мои залатанные штаны и криво усмехнулся:

— Тоже мне, миллионер нашёлся! На что купишь-то?

Что я мог ему ответить?

Вдруг я вспомнил, что у мамки в сундучке хранится машинка для стрижки волос. Вот бы уговорить мамку, чтобы разрешила поменять её у Илюшки на аппарат.

Выслушала она меня, помолчала и спросила:

— Чем же я стричь тебя буду?

— Ножницами, — не задумываясь, ответил я.

— Ну, смотри... — сказала она и вздохнула.

На этот раз уговаривать Илюшку не понадобилось — хромированная блестящая машинка сделала своё дело.

От Илюшки мы помчались в сельмаг. Продавец, пожилой щеголеватый дядька, насмешливо сказал:

— Пластинки? Да я их уже года два не получал. Вот фотобумага и реактивы есть.

Нас это не обескуражило. Стали снимать на бумагу. Получалось негативное изображение, но мы были рады и ему.

Как-то в самый разгар лета прибежал ко мне Яшка и говорит:

— Пошли к деду на пасеку. Мёду поедим.

Когда не часто перепадает сладкое, разве откажешься? Я засунул в авоську фотоаппарат, написал мамке записку, и мы отправились в путь.

До пасеки километров пять. Она расположена в распадке, за мысом горы Благодать, в том месте, где сливаются две речушки.

Сквозь густой черёмушник мы ещё издали увидели рубленый дом. Правей его, за жердяной изгородью, — ульи. А в углу двора — конюшня и сеновал.

Бабка сидела на крыльце и чистила чугунок. Увидела нас, радостно вскрикнула:

— Яшенька! Пришёл! — она обняла его за плечи и, пока мы шли к дому, не умолкая, говорила: — А я вас таким душистым мёдом угощу — отродясь не едали!

Она усадила нас за стол, поставила перед нами по чашке с сотами, положила по деревянной ложке.

Добрая у Яшки бабка, хоть и некрасивая. О ней говорят, будто наготавливает за лето уйму всяких варений, а потом всё раздаёт. Узнает, что кто-то заболел — и бежит с туеском. Но и другое говорили о ней люди. Зная наперечёт все ягодные места, она ни разу никого с собой не взяла. В тайгу уходила затемно, чтобы никто не выследил или, хуже того, не увязался.

Когда мы уже кончали лакомиться, появился дед. Он поставил на лавку дымарь, на стену повесил шляпу с защитной сеткой, присел к столу и, лукаво сощурясь, спросил:

— Ну, что, медведята? Как медок?

— Во! — Яшка поднял большой палец.

— Старуха! — повернулся к бабке дед. — Есть у нас свободные туески?

— Куда им деваться? Найду.

— Вот и нальёшь мальчишкам, как пойдут домой. Да полнее!

Когда с мёдом было покончено, Яшка потащил стариков во двор — фотографироваться.

— А меня-то зачем? — изумилась бабка. — Страхолюдину этакую!

Но Яшка и слушать не стал: пошли и всё!

Усадили мы их на солнышко, сфотографировали, а потом полезли в подпол, проявлять. И вот на столе мокрые снимки.

Старики долго разглядывали их, молчали. Наконец дед поскрёб в затылке и сказал:

— Чегой-то не пойму. Тут всё у вас шиворот-навыворот. Небо чёрное, а лес белый.

— Экий ты пентюх! — возмутилась бабка. — Погляди получше. Вишь, как ладно вышло! И мы с тобой похожи.

— Только малость будто сажей измазаны.

— Не придирайся! — прикрикнула бабка. Яшка вздохнул и печально сказал:

— Деда прав. Пока на снимках всё наоборот. Вот были бы пластинки...

— Ага! — смекнула бабка, и к деду: — Слышь? Выстругай им чего надобно! Пусть мальчишки порадуются.

— Нет, бабушка, — сказал Яшка. — Нам нужны фотографические, а не деревянные. А в продаже их нет. В город надо.

— Ах, в город, — разочарованно проговорила бабка и покачала головой. — Вот кто-нибудь туда поедет — мы и закажем.

Утром мы отправились на гору Маяк. Тропинка, карабкаясь в зарослях, уходила всё выше, пока лог не раздвоился. Нас обступил густой сосновый лес. В нём, как в глубоком ущелье, синее небо лишь местами проглядывало в переплетении ветвей. Наш путь то и дело перегораживали обомшелые валежины. Подопрелая кора в любой момент могла предательски соскользнуть, оголив лоснящийся мокрый ствол. И вдруг вижу: Яшка вскарабкался на толстенную валежину, выпрямился, и не успел я его предостеречь, как он уже лежал на земле и, подтянув колени к животу, стонал от боли.

Я подбежал к нему и в растерянности замер, увидев, что его правая нога неестественно вывернута.

Превозмогая боль, Яшка закричал:

— Беги за дедом!

Я без колебаний сказал:

— Сам тебя понесу!

Спускаться по крутизне было нелегко. Много раз я падал на усыпанную хвоей землю и лежал, дожидаясь, когда перестанет стучать в висках. А потом поднимался и тащил Яшку снова.

Дед был в доме один. Увидел нас, подхватил Яшку на руки, уложил в постель, а потом осмотрел ногу.

— М-да-а, — озабоченно промычал он. — Жаль, старухи нет. Она у нас лекарь по части вывихов. Ну, да справимся и без неё, — он поглядел на меня и указал глазами на дверь. — А ты выдь пока.

Спустя минуту из избы донесся отчаянный Яшкин крик. Я повременил ещё немного и вошёл. Яшка вытирал кулаками слёзы и всхлипывал. Дед копался в шкафчике, перебирал склянки и ворчал:

— Куда её нелегкая унесла!

Но вот в его руках оказалась бутылочка с бурой жидкостью. Дед вытащил пробку, понюхал и стал пропитывать тряпицу. Обмотав ею Яшкину ногу, он весело сказал:

— Ну, вот и порядок! Дня через три будешь бегать. Где это тебя угораздило?

Яшка принялся рассказывать, а когда умолк, дед поглядел на меня удивлённо и хмыкнул:

— Гляди ты! Неужто от самой вершины тащил? Как же ты смог?

Я только пожал плечами. Поутру, выйдя во двор, я увидел бабку. Она топталась возле костра, помешивая большой поварёшкой в казане. Я в нерешительности постоял, потом подошёл ближе и спросил:

— Долго Яшке лежать?

— Да уж придётся. Если нет перелома — с недельку. А если есть... — она вздохнула и поглядела на меня. — А ты, может, домой вернёшься?

— Как домой? — удивился я. — Жалко Яшку. Скучно ему будет одному.

— Спасибо, Павлуша, — растроганно промолвила бабка. — Спасибо, милок. А уж я...

Но так и не договорила.

Дед смастерил для Яшки костыли, под навесом устроил лежанку. Только разве удержишь в общем-то здорового мальчишку в постели? В гору, конечно, на одной ноге не уйдёшь, но на берег речушки мы с ним выбрались.

Речушка маленькая, перекатывается по камушкам, журчит и ослепляет солнечными зайчиками. Я сбегал на пасеку за лопатой и принялся углублять дно. Получилась небольшая яма, в которую Яшка плюхнулся животом. Из воды торчали только его голова да забинтованная нога...

Вскоре нога у Яшки зажила, и мы вернулись в посёлок. Там меня ждало письмо из железнодорожного техникума. Мои документы приняли. Надо было выезжать на экзамены.

Яшка провожал меня до самого перевала через хребет. А там, когда стали прощаться, дрожащим голосом вопросил:

— Ты уж летом приезжай. На каникулы. Как я тут без тебя...

Однако приехать мне не удалось. Началась война. Пришлось всё лето проработать на строительстве бараков для эвакуированных, а в сорок третьем я сам добровольцем ушёл на фронт.

Правда, повоевать мне довелось недолго. Уже через год, после тяжёлого ранения, я вернулся в посёлок и первым делом отправился к соседям узнать о Яшке.

Я по привычке перелез через изгородь и, опираясь на трость, вошёл в избу. Навстречу мне поднялся дед. Его трудно было узнать. Из могучего старичины он превратился в костлявого худого старца. Подслеповато щурясь, он некоторое время разглядывал меня. Узнал, но радости не выразил, отступил к лавке и сел.

— Проходи, — пригласил меня. — Отвоевался?

— Да. По ранению.

Дед покивал головой, потом с горечью сказал:

— А Яша не вернулся. Когда ушёл на войну, старуха, хоть от веры в Бога и отошла, а тут иконы завела. Свечи постоянно ставила. Да что толку. Убили Яшу. Похоронка на него пришла. Видел бы ты, как убивалась старая... Нахлынет на неё, выскочит во двор и давай махать топором. Два огромных сутунка[24] в щепы изрубила. Умается так, затихнет на какое-то время, а потом опять. Вскорости и умерла.

Дед оглянулся на стену, и там я увидел нашу фотографию, которую мы с Яковом делали ещё на пасеке, — ту самую, где небо и лица были чёрными, а лес белым...

Вопросы:

1. Что значит выражение «неразлучные друзья»?

2. Можно ли так назвать мальчиков? Докажи.

3. Смогла ли война разрушить настоящую дружбу?

(отрывок)

Над Волгой раздавался весёлый звон топоров, визг пил.

По всему берегу, куда ни бросишь взгляд, у вмёрзших в лёд барж и плотов копошился народ. Людей много. Одни пилят брёвна, другие колют, третьи складывают дрова в клетки. Большая группа рабочих железнодорожного депо — путейцы и вагонники — разбивают старые баржи.

Нелегко вырубать брёвна из льда. Но Колька, Наташа и несколько ребят так же, как и взрослые, трудились без устали.

Мальчики были с улицы, где когда-то жил Колька. Он с ними заранее договорился.

Один из них — Вася, самый маленький, восторженно воскликнул:

— Мы сделаем столько, столько — здорово сделаем!

Настроение у всех было приподнятое. К этому располагала и ясная морозная погода, и большое количество людей, добровольно пришедших на субботник.

Работами распоряжался Глеб Костюченко. Он успевал побывать во многих местах. Одному даст совет, другого отругает, третьего шуткой подбодрит.

Только и слышно было:

— Глеб Дмитриевич! Товарищ Костюченко!

Другой бы изнервничался, сбился с ног и вскоре вышел бы из строя. А матрос словно окунулся в родную стихию и, ни секунды не отдыхая, трудился напряжённо и радостно.

— Флотцы, а флотцы, — кричал он рабочим лесопильного завода так громко, что за версту было слышно, — флотцы, ни одного брёвнышка не оставим Волге-матушке, всё — госпиталям и пекарням!

«Флотцы» так же шутливо отвечали:

— Есть, товарищ капитан!

— Что вы, братцы, да какой я капитан? — подмигивал матрос и отодвигал бескозырку почти на самый затылок, вызывая восхищение мальчишек, из которых не один ломал себе голову, каким образом держится у Глеба головной убор.

В душе, понятно, Глеб был весьма польщён тем высоким званием, которое ему присвоил народ.

Один из рабочих с наивной серьёзностью спросил:

— Удивляюсь, как у вас, товарищ моряк, уши не мёрзнут.

— Военная тайна, браток, но по секрету могу сказать: снегом растираю...

...Матрос подошёл к ребятам. Он весело поздоровался с ними: «Здоровы, молодцы» — и, заметив, что Наташа никак не может попасть топором в одно и то же место, сказал:

— Дорогу старому дровосеку. Погоди-ка, Наташа, отойди в сторону, — он решительно взял у неё топор и легко, словно играя, отбил лёд с одной стороны бревна. После этого, быстро постукивая топором, обошёл вторую сторону, подсунул лом, и бревно с сухим треском выкатилось изо льда.

— Так держать! — скомандовал он и, нахлобучив одному, другому шапки на лоб, пошёл к красноармейцам.

Колька трудился изо всех сил. Несмотря на холод, на лице у него выступили капельки пота.

Приведённые им Миша и Боря освоились с делом. Хуже было с Васей. Маленького роста, с заострённым от недоедания лицом, он очень скоро уставал, тяжело дышал. Видя, как Борис, высокий, худощавый, почти безотрывно отбивал брёвна, а Миша, белобрысый паренёк, одетый в материнское, широкое в плечах, пальто, с залихватским видом при каждом ударе топора ухал и даже сбросил матерчатые рваные рукавицы, — видя всё это, Вася тяжело переживал своё отставание. Он часто дышал на замёрзшие пальцы и с горечью признавался:

— Ничего не получается!

Колька его успокаивал:

— Пойдёт, увидишь, Вася, наловчишься!

— Верно, верно, — пряча волосы под старый шерстяной платок, поддерживала его Наташа. После того, как вырубили около двадцати брёвен, Колька объявил перерыв, и усталые, но довольные ребята присели отдохнуть.

Самые приятные минуты. Можно беззаботно, с чувством заслуженного отдыха, немножко поболтать и повеселиться.

Мальчики разговорились. Вася был очень удручён своими неудачами. Борис решил подбодрить его. Терпеливо и настойчиво поучал он молчавшего мальчика:

— Не унывай, чего нос повесил? Ну вначале ни тпру ни ну.

Не пошло — эка беда. Стал бы я нос вешать! Ты послушай меня, Васька. Не бойся ты топора: вцепись в него покрепче, приподними, нацелься, да как жахни во всю силу. Бревно напополам. Ей-богу, сразу напополам.

Борис схватил топор и проделал три-четыре взмаха в воздухе.

— Видел? То-то же. А ну, повтори, хлопче, да смелее!

Маленький Вася, следуя его примеру, схватил топор и изо всех сил ударил в стоявшую чурку. Та разлетелась, как расколотый орех.

Все ахнули, особенно были потрясены Вася и его учитель Борис.

Колька осмотрел топоры. У Миши он притупился. Колька взял его и с укоризной покачал головой:

— И что ты, Мишка, всё ухаешь да ухаешь... Как филин какой. Мог бы и полегче, топоры-то чужие, возвращать придётся.

Он развернул свёрток, лежавший около бревна, достал осёлок[25] и стал затачивать лезвие топора. Сразу посыпались советы.

— Наискось давай, честное слово, наискось, — клялся Борис и бил себя руками в грудь.

— Поплюй на осёлок, да не жалей, слышь, что говорят! — оживился Вася, почувствовавший себя после своего могучего удара не последним в этой группе.

— Ты бы, Коля, сверху вниз, — признавая свою вину, осторожно говорил Миша и даже приподнялся на носки, показывая, как следует точить.

— Не слушай его, хлопче! — надрывался Борис. — Ты, Мишка, не лезь, испортил, так не суйся. Давай, Колька, наискось, честное слово, наискось.

В эту ответственную минуту на берегу появился Генка.

Заметив Кольку в окружении товарищей, он напустил на себя храбрый и независимый вид.

Приход его был отмечен взрывом возгласов:

— Минор идёт, ишь, как форсит.

— Плывёт, как лодочка, — шумели друзья Кольки.

Генка даже глазом не моргнул. Держа во рту подобранный на улице огрызок папиросы и презрительно улыбаясь, он медленно приблизился к Кольке. Он подражал портовому забияке. На самом деле Генка был далеко не из храброго десятка.

С минуту в воздухе царила напряжённая тишина:

— Наше вам почтение, шпингалеты, — презрительно оттопырив нижнюю губу, снизошёл наконец Генка. — Что раскудахтались?

Колька молчал. Появление Генки предвещало драку, а ему было сейчас не до неё.

Генка вызывающе пустил в лицо Кольке клубы дыма.

— Бросай топор и осёлок. Померяемся.

Вёл он себя вызывающе, убеждённый в своём превосходстве над Колькой.

Колька закашлялся, отмахнул рукой дым. Рядом с ним стал Мишка.

— Ты что, Минор, привязался!

Ребята как по команде сгрудились около Кольки и Генки.

Раздались воинственные выкрики:

— Музыкант несчастный!

— Бей его!

— Давай проучим зайца-кролика.

Крупными шагами к ним приблизился Борис.

Готовый вот-вот броситься на Генку, он нервно мял снежный ком.

— Сейчас же укатывайся, слышишь, хлопче. Живо!

Генка струсил:

— Значит, все на одного, эх вы, головастики, — побледнев, отступил он.

— Сейчас узнаешь, вобла, — Борька с силой замахнулся. Но его руку перехватил Колька.

— Пусти, говорят, — горячился, вырываясь, Борис, — я ему покажу, где раки зимуют, он у меня, несчастный музыкант, узнает, как задирать. Пусти, слышишь, Колька, а то, ей-богу, и тебе влетит.

Колька, оттолкнув его от себя, сурово нахмурил брови.

— Подожди, Борис, не к тебе Минор пришёл, — и круто повернулся к Генке. Лицо у Кольки побледнело, шлем сбился на сторону. Огромным напряжением воли заставил себя сдержаться, чтобы тотчас же не проучить распоясавшегося хвастунишку.

— Минор, — тихо проговорил он вздрагивающим от душившего его гнева голосом, — от стычки не отказываюсь. Но, ты сам видишь, народ кругом.

Генка понял положение Кольки и, злорадствуя, зашумел.

— Ага, испугался!

— Я испугался! — возмутился Колька. Взгляд у него потемнел. Кулаки сжались. — Молчи, слышишь, замолчи! — и он толкнул Генку.

— Ребята! — прогудел голос матроса. — Ребята, что у вас там такое шибко бурное затевается? Никак драться задумали? Смотрите, а то всех на берег спишу!

— Нет, — помолчав, откликнулся Колька, — это мы так!..

Колька остыл. Драться он не станет. Во всяком случае здесь. Он примирительно подал Генке запасной топор:

— Успеем ещё... Бери, потягаемся, кто больше сделает...

...Генка, стараясь угадать, шутит ли Колька или издевается, с недоумением вертел в руках топор...

...Все занимались своим делом.

Вот Миша с особенным остервенением громко заухал. Вот Вася после нескольких ударов в минутном отдыхе разогнул спину. Недовольный Борис, красный и потный, откатывал ломом большущее бревно.

Генку упорно никто не замечал. Ладно! Он засвистел и вяло ударил топором по льду. Ишачить он не собирался. Всё-таки он сын музыканта, а не крючника.

Колька неодобрительно посмотрел на него. И зачем мне понадобился этот музыкант? Что он фасонит? Прогнать бы Минора, да с треском. А может быть, ещё раз поговорить с ним, попытаться ещё раз...

...Колька, понизив голос, с раздражением говорил:

— Уходи, я с тобой по-хорошему, а ты... бросай топор, уходи, слышишь, уходи.

— Вот и не заставляй, нечего, — ворчал Генка. — А насчёт топора — захочу, так запущу, что и концов не сыщешь. Понял?

Колька отступил, глубоко набрал воздух и деланно безразлично махнул рукой: как хочешь, мол.

«Значит, и в самом деле надо мною никто не подшучивает», — подумал Генка и сперва неохотно, но постепенно всё более увлекаясь работой, застучал топором, жмурясь от ледяных брызг.

«Подумаешь, — яростно орудуя топором, размышлял он, — подумаешь, велика наука колоть дрова, вот посмотрим, кто ещё позади останется».

...Солнце высоко поднялось над широкими просторами реки. Удивительно чист был воздух. Далёкий противоположный берег с рыбачьими посудинами казался почти рядом. Хорошо просматривались колокольни деревянных церквушек, расположенных по обыкновению на возвышенных местах, а ближе — тёмные деревья с обнажёнными ветвями. Ветерок с Каспия доносил солоновато-горький раздражающий запах моря.

Судостроители, железнодорожники, ловцы, домашние хозяйки торопились поскорее управиться с порученным делом...

Вопросы и задания:

1. Что произошло у ребят на субботнике?

2. Выручила ли ребят их дружба? Докажи.

3. Составь план рассказа и перескажи его.

Сибирскую косулю у нас на Южном Урале обычно называют диким козлом, а чаще просто козлом. Встретить косулю трудно, не в каждом лесу она есть, надо знать места, где обитает это пугливое и осторожное животное.

Но бывают случаи, когда косули, спасаясь от преследования волков, забегают в деревни, ищут защиты у человека. В тяжёлые месяцы зимней бескормицы они также стараются держаться поближе к человеческому жилью, выходят к стогам сена вблизи леса. Увидев хотя бы раз косулю, вы навсегда запомните встречу с ней. Косуля — грациозное животное, буро-серой окраски зимой и рыжей летом, с белым пятном сзади — зеркальцем, как говорят охотники. Голову козла венчают небольшие красивые рожки. Бродят косули большей частью в лиственных или смешанных лесах небольшими группами, иногда парами и в одиночку...

— Раньше-то, бывало, — рассказывал мой дед, — этих самых козлов по здешним местам водилось не меньше, чем зайцев. Выйдешь в лес за деревню и обязательно увидишь следы. Пройдёшь подальше, глядь — и рогач выскочил, да не один. А теперь днём с огнём не разыщешь. Совсем не стало зверя. А всё браконьеры.

В Челябинской области охоту на косуль разрешили только в последние годы, да и то в немногих районах и на короткий срок. Причём охотнику надо иметь специальное разрешение — лицензию.

Среди охотников-любителей, наверно, мало найдётся таких, кто бы отказался участвовать в редкой и интересной охоте на косулю. Поэтому, когда в октябре 1951 года на Южном Урале дозволили отстрел козлов, среди моих знакомых стала организовываться бригада любителей зверовой охоты. Я тоже примкнул к ним, больше из любопытства, так как об охоте на косулю знал только по рассказам.

Наша бригада из пяти человек дважды выезжала в леса в районе села Бродокалмак, но неудачно. Приезжая на место, мы приглашали знакомых сельских охотников и с их помощью начинали искать косуль. Половина стрелков становилась на номера, как и при любой другой охоте нагоном, а остальные шли в загонщики. Они прочёсывали лес, постукивая и покрикивая, старались выгнать животных на линию огня. Потом стрелки подменяли загонщиков, а загонщики занимали места стрелков. При втором загоне прочёсывался другой участок леса. Несколько раз удавалось заметить косуль на далёком расстоянии, но пугливые животные уходили, минуя стрелковую линию...

И вышло так, что первая встреча с косулями произошла совсем неожиданно для меня, уже после двух таких выездов.

В один из воскресных дней я взял ружьё, лыжи и отправился в сторону озера Кременкуль. Думал покропить зайцев, если посчастливится. Ночью выпала отличная пороша, и на чистом, мягком, как нежнейший пух, снегу были хорошо видны следы лесных обитателей.

Я старался найти свежие, или, по выражению охотников, горячие следы беляков, но зайцы куда-то попрятались и, видимо, ночью, после пороши, не выходили кормиться.

Солнце уже прошло зенит и потихоньку стало спускаться к западу. Синеватые тени от деревьев на искрящемся снегу быстро удлинялись. Зимний день короток, часа через три-четыре начнёт смеркаться. До города было не близко, и я решил возвращаться, не желая ночью блуждать по лесу. К тому же мороз крепчал. По отлогому склону скатился в небольшую низину и собирался пересечь видневшуюся сквозь ветки деревьев поляну. И тут неожиданно я увидел косуль. Их было три: две стояли вместе, третья чуть поодаль.

Я замер на месте, боясь малейшим неосторожным движением выдать себя и спугнуть животных. Стоял как завороженный, стоял и любовался. И нельзя было не залюбоваться этими прекрасными созданиями природы, достигшей здесь удивительного совершенства. Пропорции и изящество всех линий животных были поразительны.

Припомнилась виденная давно картина какого-то художника, фамилию его я, к сожалению, не запомнил. Он изобразил точно такой же зимний лес, только залитый холодным лунным светом, а возле засыпанного снегом кустика — двух косуль, настороженно повернувших головы в сторону леса: вероятно, оттуда донёсся подозрительный шорох. Врагов у косуль немало, и единственное спасение от них — бегство. Позы животных передавали готовность мгновенно сорваться с места и, как вихрь, умчаться дальше от опасного места.

Бывают моменты, когда охотник уступает место человеку, которому великая природа говорит: смотри, любуйся, но не поднимай руку на эту красоту. Она создана для тебя, человек, береги её.

Не знаю, у кого бы поднялась рука на этих косуль и спокойно послала бы смертоносный заряд. У меня она не поднялась...

Никогда раньше не охотясь на козлов, я ещё не успел заразиться желанием добыть редкий трофей, и это тоже, быть может, сыграло какую-то роль...

...Сколько прошло времени — не знаю. Может быть, минута, а может, десять. В таких случаях теряешь контроль. Косули, не подозревая о присутствии человека (слабый ветерок дул на меня), спокойно обкусывали мелкие ветки на деревьях. Внезапно все они разом повернули головы в мою сторону и замерли. Чем-то я себя всё-таки выдал, или ветер, чуть изменив направление, донёс до них тревожный подозрительный запах, предупреждая об опасности.

Секунду-другую косули ещё стояли не двигаясь. Потом, словно по молчаливому уговору, все повернулись к лесу, пересекли поляну и скрылись среди деревьев. Чудесная картина — сказка зимнего леса — исчезла.

— Папка, я собаку нашёл!

В руках у меня чёрный щенок. Мну его, ощупываю. Он ещё совсем маленький, мордастый, мягкий, шелковистый. Таращит на меня глаза. А глаза у него будто виноватые, маслянистые.

— Где ты его взял, Сергей? — спрашивает отец.

— На улице, у кинотеатра. Бежит за мной, ласкается.

— Ну, вот и отнеси туда. Хозяин, наверно, с ног сбился, ищет собачонку. Нехорошо брать то, что не твоё.

— Да он, папка, беспризорный. За всеми гоняется, а никто его не возьмёт, не пожалеет. Он голодный, покормить надо.

— Ну, накорми.

Я всё-таки уговорил отца. И щенок остался у нас. Смастерили ему на дворе конуру, привязали на шнурок. Поставили две миски: одна — с водой, другая — с едой. Мальчишки со всей улицы приходили посмотреть мою собаку. И все завидовали мне. Ведь ни у кого из них нет такого щенка!

Отец помог мне придумать имя собаке, а потом будто и забыл о ней. У него были свои две, охотничьи: легавая и гончая. И жили они в избе без привязи. Спали на мягких подстилках. А моя собака была беспородная, отец говорил, что она помесь сеттера и дворняжки. У глаз, на груди и на лапках у неё рыжие подпалины. Но мне ладно и такая. Мне рано ещё на охоту ходить. Зато на городской пруд, на реку, в горы моя Найда всегда следовала за мной. Она быстро подрастала и становилась очень понятливой.

Как, бывало, отец, я начал её обучать всяким премудростям: отыскивать спрятанные вещи, приносить брошенную щепку, подавать голос, когда ей покажешь кусочек сахару или хлеба. Команды «ищи», «дай», «сюда», «проси» она уже знала назубок. Потом стала понимать приказы «вперёд», «назад», «к ноге», «в воду». Вначале всё это она делала, конечно, за плату: за сахар, за конфеты, за колбасу. А после оставалась благодарна и за то, что я ласково поглажу, потреплю её по спине. В ответ на это она помахивала хвостом, тяжёлым, как пихтовая ветка, глядела мне в глаза и словно говорила: «Приказывай ещё, я готова сделать для тебя всё». И тут же прыгала с лапами ко мне на грудь, стараясь лизнуть в лицо.

Это была первая ступенька в обучении Найды, ставшей уже взрослой. Но я хотел сделать её необычной, отменной собакой, какой не было ни у кого в нашем городе.

Дружил я в ту пору с Андрейкой Чернопятовым, худым, высоким, рыжим, как таракан. Учились мы с ним в одном классе. Он пятёрочник по всем предметам, ну, а я хватал тройки по математике, по физике. Что-то не лежала душа к этим наукам. Мне часто приходилось обращаться к товарищу за помощью. А жил он от нас не очень близко. С каждым вопросом не побежишь к нему. Про меня и дома-то говорили, что я не по годам толстый и ленивый. Вот я и решил приспособить Найду в посыльные. Долго ломал голову над этим. И всё же придумал.

Как-то пришёл ко мне Андрейка. Мы иногда вместе с ним натаскивали Найду.

И вот снова взялись за её обучение. Достал я из кармана авторучку, вырвал из блокнота листок, нарисовал на нём, так, для смеха, чёртика и сказал собаке:

— Найда, это записка. Её нужно доставить по адресу и принести ответ. Понятно?

Собака вильнула хвостом. Я прикрепил бумажку к ошейнику.

— А теперь вперёд!

И сам пошёл за ворота. Она меня обогнала.

У ворот команду перенял Андрейка:

— Вперёд, вперёд, Найда!

Я остался на месте, а мой товарищ пошёл за собакой.

У Чернопятовых она уже бывала не раз и взяла направление сразу туда.

Дома Андрейка отвязал бумажку от ошейника, дал её понюхать Найде, а потом попотчевал её сахаром, колбасой. Пока она ела сахар и колбасу, смаковала, облизывалась, просила ещё, усиленно работая хвостом, парень нарисовал на этой же бумажке ещё одного чёртика и прикрепил к ошейнику.

— Вот и всё, Найда. Ступай домой, вперёд!

Домой собаку и провожать не надо было за ворота. Кто не знает свой дом? Даже лошадь и та, зачуяв жильё, прибавит ходу, поспешит на конюшню, где ждут её кормёжка и отдых.

В этот день Найда одна сбегала по заказу с записками к Чернопятову раз пять, досыта наелась сахару и колбасы. А на другой день сама, только увидела, что прикрепили бумажку к ошейнику, кинулась стремглав со двора и помчалась к Андрейке.

Так собака стала связным между мною и Чернопятовым. С этого времени я зажил беспечно. Можно было на уроке кое-что и пропустить мимо ушей, не записать домашнего задания. Андрейка — пятёрочник, он выручит, стоит только послать к нему Найду.

Затем я избавился от ходьбы в булочную. В ближайшем хлебном магазине работала Андрейкина мать. Я научил Найду ходить и туда. Дадут мне поручение сходить за хлебом, а я выйду во двор и дам хозяйственную сумку с застёжкой «молнией» в зубы своей учёной собаке. В сумке лежат записка и деньги.

— Ну-ка, Найдочка, сходи, пожалуйста, за меня в булочную.

И она бежит. Собаку с сумкой в магазин и даже за прилавок пускают беспрепятственно. Мама Чернопятова знает, что Найда — собака не обыкновенная, как все, а умная, чистоплотная и, понятно, не позволит себе чего-нибудь плохого.

Из магазина с хлебом Найда бежит не тротуаром, а посредине улицы. От всех встречных собак удирает стрелой.

Всё было хорошо. Но однажды моя Найда вернулась без сумки. Её преследовали три больших пса. Виновато поджав хвост, она нырнула в свою конуру и там затаилась. Я разозлился на чужих собак и прогнал их камнями.

А хлеб нам нужен был к обеду. Нужно было садиться за стол. Вот тут-то я призадумался. Как быть? Если отец узнает про случившееся, мне несдобровать.

Пришлось изворачиваться. В булочной мама Чернопятова дала мне хлеба в долг. А вот как быть с сумкой? Дома я сказал, что сумку у меня попросил Андрейка. Ему надо было что-то унести от мамы из магазина. На этот день я выкрутился перед домашними, но совершенно потерял покой.

Однако всё обошлось благополучно. Сумка оказалась в столе находок при милиции, куда Чернопятовы посоветовали мне обратиться. С той поры я закаялся посылать Найду одну в булочную. Хожу сам, иногда только позволяю ей нести сумку в зубах, идти рядом, по команде «к ноге». Иду так-то, и все встречные обращают на неё внимание, а мальчишки, девчонки, так те останавливаются, открывают рты. Дескать, вот какой помощник у толстого парнишки.

Вскоре моя собака стала, можно сказать, знаменитой. Андрейка везде хвастался Найдой. Вот, мол, у нас с Серёжкой собака так собака. Мировая! Мы её выучили, и она понимает всё, как человек. Говорить только не может. А делает то и то. Даже в магазин за хлебом ходит... И про Найду пошла слава в школе, на улице, по всему городу.

Как сейчас помню вечер. Мы сидели за ужином. Отец и спрашивает:

— Правда, Сергей, что ты посылал Найду в булочную, а сам отсиживался дома?

«Ну, — думаю, — началось!» Потупился и отвечаю:

— Правда.

— Гм!.. Что, она у тебя очень понятливая?

Смотрю на отца. Усмешки у него на лице не видно. Ободрился и говорю:

— Она, папа, очень умнущая, моя Найда.

— Умная, а не умнущая. Грамотей! Ну, рассказывай, чему ты её научил.

Я обрадовался этому разговору. Папа всегда хвалится своими охотничьими собаками перед сослуживцами и приятелями. Тут же, на деле, показывает их «работу», а моей Найды будто и на свете не существует. Меня это сильно задевало.

Может, поэтому я и взялся с азартом обучать Найду, чтобы она была не хуже легавой и гончака.

— Она у меня, папа, знает и выполняет все команды, какие ты даёшь своим породистым собакам. Только я учу её по-русски, а не по-твоему, не знаю по-каковски. У тебя команды: «шарш», «пиль», «тубо», а у меня — «ищи», «возьми», «нельзя»... Моя Найда даже в посыльных работает, вроде почтальона. Мои записки носит к Андрейке, а от него — ко мне. Ну, и за хлебом тоже ходила с сумкой... Хочешь, я тебе покажу всё, что она делает? Хочешь, а?

— Ладно, завтра покажешь, — говорит отец. — Уроки учить — так ты ленивый, а с собакой возиться тебе не надоедает.

Посмотрел отец «работу» Найды на дворе на другой день, а потом заявил:

— Я её испробую на охоте.

Было это в начале сентября. Прихожу из школы. Ну понятно, прямо к конуре. Найды нет, на земле валяется цепочка. Значит, отец ушёл с моей собакой на охоту. У него отпуск. Нарочно приурочил к началу охотничьего сезона.

Вернулся отец с дичью. Кругом обвешался утками-кряквами, большими, жирными.

Не было Найды в конуре и в последующие дни. Смекаю: «Ага, выходит, и для охоты собака дельная».

— Ну как, папа, Найда? — спрашиваю вечером отца, когда он выкладывал уток на стол.

— Молодчина! — отвечает. — Отлично шурует по камышам. Выгонит утку, а убьёшь — из воды достанет, принесёт. Цены нет такой собаке. Надо её испробовать ещё по боровой дичи.

Отпуск у отца четырёхнедельный. И я почти на целый месяц был разлучён со своей посыльной. Пришлось к Андрейке ходить самому.

Оказывается, и по боровой дичи Найда идёт на пятёрки. Отец говорит, что у неё верхнее чутье, ходит в поиске челноком, прекрасно облаивает глухарей.

Однажды среди дня Найда прибежала из лесу с запиской. Развернули бумажку, а там: «Вышлите с Найдой патронов. Они в моём шкафу, в патронташе. Двадцать четыре штуки. Напал на тетеревиные выводки. Вернусь завтра. Привет из лесной избушки на Большой елани».

Собака доставила патроны по назначению. А вернувшись, отец сказал:

— Ну-с, Сергей Трофимович, придётся вам расстаться со своей посыльной. Извольте ходить к Андрейке сами. Разминочка вам полезна. Своего легаша я со двора метёлкой. А Найда будет моя.

Меня словно по затылку ударили.

Хватаюсь за соломинку:

— Она же, папа, непородистая.

— Всякое бывает, сынок!

Отца разве переспоришь. Так я лишился моей Найды. Из конуры она перекочевала в квартиру, на мягкую подстилку. Собаке хорошо. А мне-то каково?

Прошло два года. Теперь я не обижаюсь, что папа отобрал у меня собаку. И вот почему. Недавно Найда прибежала из лесу одна. Принесла сигнал бедствия. Отец, видимо, превозмогая боль, нацарапал на лоскутке бумаги: «Сломал ногу. Потерял много крови. Нахожусь у Серебряного ключа под горой Медвежьей».

И вот мы с Найдой каждый день ходим в больницу за город. Шагаем рядом. Я налегке, а собака несёт хозяйственную сумку с гостинцами для отца.

(в сокращении)

...Колхозный пчеловод Василий Андреевич, или как называли его ребята, дядя Василий, осматривал ульи. Возле его ног стоял дымарь. Это была конусообразная коробка, сделанная из жести, с круглым отверстием для дыма вверху и маленькими мехами сбоку.

Старик, обутый в мягкие войлочные шлёпанцы, доставал из улья прямоугольные рамки, затянутые дырчатыми сотами. По сотам ползали пчёлы, и дядя Василий поминутно отгонял их струйкой дыма из дымаря.

Пчёлы не спеша ползали по рукам дяди Василия, его спине, лицу, не защищённому сеткой. Движения пчеловода были плавными, спокойными. Любитель поговорить, он и с пчёлами не молчал.

— Куда, куда, ты, глупышка! Придавлю и не пикнешь. И дух из тебя винтом. Ну вот, в бороду поползла, — бормотал он, не замечая ребят.

— Как это они его не жалят? — шёпотом спросил ребят любознательный Венька.

— Жалят... Да он, видно, привык. Даже сетку не надевает. Он говорил недавно в правлении колхоза, что пчелиный яд к нему привился, — так же шепнул товарищу сведущий во всех делах Лёшка.

В это время пчеловод подошёл к улью, возле которого находились ребята, и открыл крышку. Вокруг загудели пчёлы.

— Ай, укусят! — закричал Федюнька, отчаянно отмахиваясь руками. Он согнулся и спрятал лицо в коленки. Отмахнулся от назойливой пчелы и Лёшка. Только Венька стоял спокойно, не шевелясь.

— Это что за гости? Я вроде вас не звал, — оторвался от своего занятия дядя Василий. С некоторых пор он недоверчиво относился ко всем мальчишкам. Произошло это после того, как в прошлом году какие-то озорники, пытаясь полакомиться мёдом, опрокинули улей и поломали соты.

— Мы, дедушка, смотрим, что вы делаете, — ответил за всех Венька, смущённо улыбаясь...

...Старик неожиданно чихнул несколько раз подряд.

— Будьте здоровы, дядя Василий! — сказали ребята и придвинулись к нему поближе, видя, что дед сложил ноги калачиком и приготовился что-то рассказывать.

— Помню, мальцом был, таким, как вы, — начал он, поглаживая седую бороду. — Провалился весной в полынью и простудил ноги. Бойкому-то везде клин да яма... Ребятишки на полянке в шаровки играют, а у меня коленки разнесло — не ступить. Лежу это я, стало быть, на полатях да охаю. Отец, он в те поры две семьи пчёл держал, слушал, слушал да и говорит: «Хватит охать, пойдём лечиться». Пошёл я за ним в огород, где ульи стояли. Поставил он меня возле летка. «Стой, — говорит, — не шевелись». Да ка-ак стукнет кулаком по улью! А пчёлы шума не любят, взбунтовались и давай меня жалить, облепили всего. Я реву, а не шевелюсь. «Беги теперь!» — кричит отец. С той поры и хворь прошла. Бегаю, как молодой.

— Да вот оно! — и старик сковырнул ногтем с тыльной стороны ладони крошечное пчелиное жало, похожее на колючку шиповника, и показал его ребятам. — А это пузырёк, в котором пчелиный яд. Он так и вырывается вместе с жалом из пчёлки.

— И пчёлка уж больше не укусит? — спросил Лёшка.

— Нет, малец, не укусит. Умрёт она. Так уж ей на пчелином роду написано...

Ребята молчали. Рассказ деда очень заинтересовал их. А пчёлы повсюду гудели, стремительно летая взад и вперёд.

— Работают. Запасы на зиму носят... Радуются тёплым дням, — сказал, словно про себя, пчеловод, следя за своим многочисленным семейством.

— А что они носят? Мёд? — спросил Венька.

— Сок из цветов, такой сладкий-сладкий. Нектаром он называется. Слыхали, может? А уж из него пчёлы и мёд делают, — ответил старик...

...Дядя Василий был рад, что у него появились такие любознательные слушатели и хорошие помощники. Особенно интересовался жизнью пчёл Венька.

— А кто им соты делает? — спрашивал он.

— Сами пчёлы. Кто же ещё? Тут, брат, как в хорошем колхозе, никто без дела не сидит. У каждой своя работа. Одни собирают пластинки из воска, что сами же выделяют. Другие лепят из этих пластинок ячейки, в которых они и запасы хранят, и деток выращивают.

— Вы поглядите, какая работа! Все ячейки, как одна, ровные да аккуратные, — говорил дед. — Гляньте, чистота какая — залюбуешься! Что у хорошей хозяйки в избе: ни соринки, ни пылинки.

— Дядя Василий, а почему они крылышками машут? Летать учатся? Тренируются? — не унимался Венька, наклоняясь к летку.

— Которые? А, эти! Нет, мальцы, это они свежий воздух гонят в улей, чтобы их детки не задохнулись. Вроде как бы вентиляторы, — ответил пчеловод.

— А эти, которые выстроились? Отдыхают, наверно? — заметил Лёшка, указывая на пчёл, неподвижно сидевших на летке.

— Не угадал, сынок. Это сторожа, охрана стоит на посту. Они своё гнездо от чужих пчёл да шмелей стерегут, если тем вздумается даровым медком полакомиться.

— У них даже штукатуры имеются, — продолжал пасечник. — Как же! Вот, видите: столяр сделал улей, да не доглядел, трещинку в стенке оставил. Пчёлы живо её замазали клеем. Этот клей они весной с берёзовых почек собирают. Прополис называется.

— А как они мёд делают? — Этот вопрос больше всего интересовал Веньку.

— Это дело нелёгкое. Сперва пчёлки-сборщицы вытягивают из цветов сладкий сок хоботками и набирают его в зобик. В улье сборщицы отдают другим пчёлкам, приёмщицам. А те разбрызгивают его по ячейкам, потом заглатывают и в другие ячейки переносят. Так по несколько раз. Думаете, почему они вроде такой бестолковой работой занимаются? Не-ет, в работе этой большой толк! Сок становится густым, влага из него испаряется. Потом, когда ячейки наполняются доверху, пчёлы их наглухо запечатывают восковыми крышечками. В сотах мёд хоть сто лет простоит, ничего ему не сделается...

...Неожиданно послышался неясный шум. Пчеловод насторожился, тревожно оглядываясь по сторонам.

— Ай-ай-ай! Батюшки мои! Заболтался я с вами, рой ушёл! Совсем ушёл! Изъян колхозу! — и он побежал к сторожке возле пасеки.

— Мальцы! Не упускайте пчёл из вида! Возьмите ведёрко, вон на колышке висит. Воды зачерпните в речке... Да веником брызгайте вверх, будто дождь. Они боятся...

Ребята едва поняли, что от них требовал пчеловод. Посмотрев вверх, они сразу сообразили, в чём дело. Прямо над их головами, почти касаясь верхушек деревьев, кружась, пролетали пчёлы. Их было много, они летели к реке густым клубком, похожим на тёмное облачко.

Теперь командование на себя взял Венька.

— Лёшка, ты воды в речке зачерпни! Федюнька, веник наломай и за мной! А я за ними побегу, — распорядился он и помчался за пчёлами, помня наказ дяди Василия...

...Вскоре мальчик догнал пчёл. Они летели то снижаясь, то поднимаясь вверх, словно плыли по волнам.

— Я тебя потерял... потом на пашне след увидел... — услышал Венька сзади себя тяжёлое прерывистое дыхание Лёшки. Лёшка пыхтел, отдувался, обтирая рукавом лицо. В одной его руке было пустое ведро, а в другой свежий берёзовый веник. Воду он расплескал по дороге.

А пчёлы всё летели вперёд и вперёд.

— Дождя бы... Где-то тут болото было... Ты поищи, а я за ними дальше побегу, — распорядился Венька. Лёшка нашёл болото, зачерпнул воды между кочек и догнал товарища. Ребята принялись разбрызгивать с веника воду вверх, создавая «дождь».

Тем временем рой быстро поднялся вверх и так же быстро опустился, начав кружиться около ствола высокой кривой берёзы.

— Садятся, — прошептал Венька, едва переводя дух, — «дождя» испугались...

...Вот вдали показалась белая рубаха пчеловода. Дядя Василий старческой рысцой бежал по полю, нагруженный всевозможным инструментом. За ним тянулась кудрявая струйка голубого дыма из дымаря.

...— Теперь будем снимать. Да ведь мне, старому, туда не забраться, прыть-то уж не та. А лесенки нет. Вот беда... Придётся вам, мальцы. Друг дружке на плечи становитесь. Кто — самый смелый? Пчеловодом-то кто хотел быть?

— Я, дедушка... Нет, дядя Василий! Я весом полегче, — вызвался Венька и даже подпрыгнул на месте, доказывая, что говорит правду.

— Засучи рукава-то. А рубаху в штаны заправь. А то пчёлы за пазуху полезут. Да ты не бойся, роевая пчела смирная, не укусит. Только сердить её не надо. Становитесь сюда, мальцы! Так! Полезай теперь.

Когда Венька вскарабкался на плечи товарищей, дед с сожалением заметил:

— Эх, росточком не вышел, маловат. Ну, ничего, попробуем. На-ка роёвню, повесь за петельку на сучок, — и он протянул мальчику холщёвый мешок с клапаном, натянутый на деревянные обручи. — Вот черпачок. Снимай их смелее и в роёвню стряхивай. А я дымить буду.

Над головой Веньки жужжали и копошились пчёлы. Ой, сколько их! И у каждой острое ядовитое жало! А что если все начнут жалить? От этой мысли у мальчика даже коленки задрожали. Он от страха крепко зажмурил глаза и уже готов был спрыгнуть на землю.

Но медлить нельзя, и будущий пчеловод, отогнав страх, принялся за работу. Роевня висела высоко, а пчёлы сидели ещё выше. С большим трудом мальчику удавалось захватить черпачком немного пчёл. Половина из них скатывалась по черенку прямо ему на руки. В роёвню попадали лишь немногие, да и те вылетали обратно. Они садились на прежнее место или тучей носились вокруг дерева. Казалось, этой бесполезной работе не будет конца. Впервые в жизни Венька был раздосадован на свой малый рост. Но он терпеливо продолжал снимать злополучный рой.

— Ничего, малец, ничего. Они скоро сами туда пойдут, — утешал старик мальчика.

Лёшка с Федюнькой стояли неподвижно и крепко держали Веньку за ноги.

Нечаянно Венька толкнул головой роёвню, и она, сорвавшись с сучка, полетела на землю. Венька хотел было поймать её на лету, не удержался и упал вниз.

Со стороны это могло показаться смешным. Но ребятам было не до смеха. Растревоженные пчёлы набросились на них и начали беспощадно жалить. Рой снимался с дерева.

— Ой! — вскрикивали мальчики, хватаясь руками за ужаленные места и морщась от нестерпимой, обжигающей боли.

— Нате-ка, потрите луковым соком, сразу полегчает. Я на всякий случай прихватил, — сказал дядя Василий, вытаскивая из кармана пучок зелёного лука. — Давайте покажу, — он размял ладонями несколько пёрышек и начал натирать Венькино ухо.

А рой продолжал сниматься.

— Вот беда! Отойдите, мальцы, в сторону, я их быстро успокою, — крикнул пчеловод и начал усиленно кропить пчёл водой. Понемногу рой снова начал садиться на прежнее место...

...Вдруг пчёлы сами пошли в роёвню.

— Матка в роёвню попала! Теперь их оттуда не выгонишь. Наша взяла! — ликовал пчеловод.

— Словили, — просиял своей обаятельной улыбкой Венька.

Радостные возвращались ребята на пасеку, горячо обсуждая события. Мальчики вновь забросали пчеловода вопросами.

— Вы нам про мамку расскажите, — приставал Венька.

— Не мамка, а матка, — поправил дядя Василий.

— Ну всё равно. Мамка лучше... Что она делает?

— Пусть будет мамка, раз так лучше. Ведь она мать и есть всем пчелам. Это вроде как их главная начальница. Они её берегут, ухаживают что за дитём, даже сами умывают и волосики на брюшке лапками расчёсывают. А «мамка» ничего не делает, только, знай, яички несёт да в ячейки их складывает, в каждую по одному, чтобы новые пчёлы выводились. Она из улья-то редко вылетает, только на прогулку да с роем. Видели, каким клубком они летели вокруг неё, поддерживали лапками да крылышками. Тренировки-то у неё мало...

— А почему рой улетел? Почему ему в улье не сиделось? — задал свой первый вопрос Федюнька. После того, как он сам снял рой, и у него появился интерес к пчёлам, к их жизни.

— Тут вот какое дело, — снова завёл свою речь пчеловод. — Матка, или по-вашему «мамка», несёт яички. Из них выходят пчёлы. И вот им становится в улье тесно. Тогда «мамка» сносит яичко, из которого должна выйти вторая матка. А старая собирает с собой часть пчёл и вылетает с ними из улья. Это и будет новая семья.

Усталые, но довольные пришли они к сторожке. Солнце клонилось к вечеру. Надо было возвращаться домой.

— Э, нет, без угощения я вас не отпущу! И не думайте! Заходите в мои хоромы, гостями будете, — приглашал ребят пчеловод, открывая двери тесной сторожки. — А я в момент самоварчик раздую.

— Чай с мёдом! — воскликнул Венька...

...Когда все чинно уселись за стол, уставленный глиняными чашками с тягучим золотистым мёдом, дед с усмешкой посмотрел на ребят:

— А здорово вас мои пчёлки разукрасили, — и захохотал громко, раскатисто.

Посмеяться было над чем. Мальчики едва походили на себя — так их изжалили пчёлы. У Лёшки перекосило набок лицо, правый глаз его чуть выглядывал из распухших век. У Федюньки раздуло оба уха, и они смешно торчали в стороны. Но больше всех досталось, конечно, Веньке. Мало того, что оба глаза у мальчика почти были закрыты, у него были изжалены ещё и губы. От этого они стали очень толстыми...

...— Вас теперь и дома-то не признают... И ночевать не пустят, — продолжал подтрунивать пчеловод.

— Прижнают! Мы нажовёмся, — комично прошепелявил Венька. И снова раздался дружный смех...

...— Сотового отведайте, — усердно угощал дядя Василий своих гостей. — А ты не раздумал ещё пчеловодом-то быть? — лукаво подмигнул он Веньке.

— Не-е, я не раждумаю, дядя Василий. Вот вырасту, к вам приду учиться, — шлёпнул губами Венька.

...Мальчики расстались с дядей Василием как хорошие друзья.

— Приходите ко мне, когда мёд будем выкачивать. Для всех работы хватит, — приглашал их пчеловод. — Правда, в ту пору пчёлы злые бывают. Кусу-учие... Да что пустое толковать. Вы теперь народ бывалый, стреляный, — и он снова хитровато улыбнулся, задрав кверху бородку.

Утром ко мне постучали.

Вошёл дядя Саша и прямо с порога сказал:

— Подари Кирюху, сосед.

— Какого Кирюху?

Слесарь протиснулся на балкон, залез в голубятню и вытащил оттуда грязновато-серого, только что отпищавшегося голубёнка, купленного мной в прошлое воскресенье на рынке.

Голубёнок был с виду ужасно несуразный. Начиная с его немыслимого оперения, длинных красных ног и кончая коротким, как у цыплёнка, хвостом — всё в нём наводило на мысль о помеси вороны с курицей.

— Вот его подари, — сказал дядя Саша.

— Возьми, — усмехнулся я. — А зачем он тебе?

— Резать будет! — решительно заявил слесарь и, прищурив глаза, отодвинул голубя на вытянутую руку. Он повторял этот жест всякий раз, когда хотел всесторонне оценить птицу.

— Такие глаза не голубю, а волку положены, — продолжал мой сосед. — А это что-нибудь да значит!

Что именно это могло значить, едва ли знал и сам дядя Саша, но спрашивать его было бесполезно.

Он ушёл и унёс с собой Кирюху — буро-серого голубёнка с красными ногами и коротким куриным хвостом.

Дядя Саша принадлежит к племени голубятников, для которых голуби — это и спорт, и отдых, и любовь вместе взятые. Сколько я его знаю, у него ни разу не хватило терпения продержать голубя в связках до тех пор, пока тот обживётся на новом месте. Утром купив птицу, дядя Саша уже вечером развязывал её и, размахивая палкой с тряпкой, поднимал в воздух.

Девять голубей из десяти, конечно, улетали немедленно. Десятый не улетал или потому, что был маленьким, или потому, что у него были вырваны перья из крыльев, короче говоря, потому, что он не мог улететь.

Кирюха не избежал общего правила. На следующее утро я услышал свист и вышел на балкон. Дядя Саша стоял на крыше своего домика и неистово размахивал палкой, к которой был привязан кусок его старой спецовки.

В воздухе длинными зигзагами, будто то и дело натыкаясь на препятствия, носился Кирюха. Летал он тоже не так, как все голуби — кругами или по прямой линии, — а так, точно его всё время дёргали на нитке вверх, вниз, вбок.

Но вот он вдруг пошёл по прямой — и мгновенно скрылся из глаз.

Дядя Саша приблизился к моему балкону, скосил глаза куда-то в сторону и грустно сообщил:

— Выписан из домовой книги.

— Бывает, — сказал я, чтобы окончательно не портить ему настроение. — Раз на раз не приходится.

В это время над нами раздался свист крыльев, и в воздухе рывками промчался грязновато-серый комок. Слесарь бросился к себе: выбрасывать голубей.

Но он не успел даже добежать до домика, как Кирюха плюхнулся на голубятню. Не сел, не спустился, а именно плюхнулся, почти вертикально опустив хвост.

— Ну, что я тебе говорил?! — торжествующе закричал дядя Саша. — Ведь сказывал я тебе: придёт Кирюха, а ты...

И хотя дядя Саша мне совсем другое говорил, я промолчал: в такие минуты лучше ему не возражать.

Каждый новый день Кирюха вытворял невиданные вещи. То он вдруг выскакивал из дворика и начинал бегать по шоссе, как курица, то штопором ввинчивался в небо и оттуда вниз хвостом валился на голубятню.

— Я так полагаю, — совершенно серьёзно философствовал дядя Саша, — что Кирюха от чёрта произошёл.

Одно было ясно — голубёнок недюжинный. Он умудрялся через очень сложные лабиринты дверок и дырок вылезать по утрам из закрытой голубятни. Он умел находить себе пищу в то время, когда другие голуби, нахохлившись, ожидали дяди Сашиной получки. Прожив всего неделю на новом месте, Кирюха отлично ориентировался в местности.

Обычно голуби, поднявшись в воздух, делают над домом правильные круги. Кирюха с другими птицами по кругу не ходил.

В тот день, о котором я хочу рассказать, дядя Саша выбросил Кирюху вместе со всей стаей. Остальные голуби, давно уже отлетавшись, чистили перья на крыше зелёного домика, а Кирюха всё ещё «мотался» невесть где. Надо полагать — колесил над городом.

Но вот он появился на своём кругу и уже стал замедлять полёт, понемногу опуская хвост, что было верным признаком его желания явиться восвояси.

Мы с дядей Сашей внимательно за ним следили. В этот момент из-за низкой тучи вынырнул ястреб-тетеревятник. Хищник, летевший медленно, вдруг приготовился к нападению. Бесшумно работавшие крылья с огромной силой понесли птицу косо к земле.

Кирюха в тот же миг заметил смертельную опасность. Он рванулся вбок, потом нырнул куда-то между крышами и выскочил уже около моего балкона.

Но ястреб, надо думать, был старый опытный разбойник. Он точно повторил все движения голубя и, не взяв его с первого захода, взмыл вверх. Вот он замер в вышине, трепеща крыльями, точно пустельга, и, прицелившись, снова бросился вниз.

Расстояние между ястребом и голубем сокращалось с чудовищной быстротой. Дядя Саша в волнении бегал по своему дворику, махал руками, кричал что-то несуразное. Но ничего, конечно, сделать не мог.

Ястреб почти настиг Кирюху. Вытянув вперёд лапы с железными когтями и сложив крылья, он со свистом падал на голубя.

И тут случилось неожиданное. Даже в минуту смертельной опасности этот необыкновенный голубь остался верен себе и спасал свою жизнь так, как мог сделать это только он один.

В тот миг между ним и ястребом осталось не больше метра. И вот внезапно Кирюха сделал крутой зигзаг и очутился у трубы моего дома со стороны, противоположной хищнику. Тетеревятник снова набрал высоту и снова, как камень из рогатки, со свистом пошёл на голубя.

Кирюха, на этот раз уже молча, бросился за трубу. Но все ястреба, какие только есть на земле, давно бы уже сдохли с голода, если б не умели брать верх над другими птицами.

Голодный хищник — он, конечно, был очень голоден, если осмелился охотиться в городе! — пошёл в четвёртый заход. Перед самой крышей он резко повернулся, появился над голубем и вытянул лапы.

Кирюха рванулся, очутился за соседней трубой, и так, от дома к дому, потащил старого разбойника за собой. Наконец, он вернулся к нашему дому и стал вертеться вокруг железной трубы над зданием котельной.

Но долго это продолжаться не могло: силы оставляли молодого голубя. Ястреб ещё раз взмыл вверх и ещё раз, сложив крылья и вытянув лапы, устремился к земле.

В этот миг Кирюха очутился у проводов.

Близ наших домов густой сетью тянутся электрические провода — и вот сюда бросился Кирюха. Но и тут ястреб сейчас же оказался рядом с ним.

...Ветер подхватил серые перья, бросил их вверх и, раскинув веером, понёс над домами. На землю тяжело упало тело птицы.

Я отвернулся: дядя Саша не любил, чтобы ему сочувствовали.

Неожиданно раздался крик дяди Саши. Я бросился к старому слесарю.

На земле под проводами лежал разбившийся о них ястреб, а неподалёку от хищника, весь дрожа, широко разинув клюв и закрыв глаза, сидел Кирюха.

Дядя Саша медленно подошёл к грязновато-серому несуразному голубёнку, взял его на ладонь, погладил дрожащую спину птицы и тихо сказал:

— Спасибо, Кирюха...

Парень этот с малолетства в ремках не ходил и обноски не нашивал, ни к одному делу рук не прикладывал. Было у него одно на уме — перед людьми пофорсить, а чего ни наденет, всё казалось ему не в лад, всё невпопад, хоть того одёжа наряднее.

Мать с отцом сами недоедали-недопивали, но его поважали всяко, лишь бы не куксился, не попрекал их.

— Якунюшка, чадунюшка наш!

Отец по найму на водяной мельнице робил. Водянушка не велика, на два постова, да мельник был скуп: других работников не держал, всё на одного Ивана Пантелеича взвалил: зерно из амбара таскать и в бункера на помол засыпать, жернова ковать, муку из ларей выгребать, водяное колесо запускать и вдобавок на дворе со скотом управляться. Тот ел на ходу и пил на ходу. Несёт, бывало, мешок с зерном на загорбке, а Устинья, жена-то, уж наготове, ждёт его на пути. Как он с ней поравняется, рот раскроет, она сунет туда крутое яичко, то хлеба кусок, то даст квасу глоток.

У Якуни ни разу в носу не свербило, что родители этак изводятся. Удочку на плечо — и айда-пошёл на рыбалку. Цельный день на берегу реки проваландается, пескаришек для кошки наловит, а вечером картуз набекрень, гарусным пояском подпояшется, сапоги дёгтем смажет и — на гулянку: улица, расступись, встречные, отойдите в сторонку — Якуня идёт!..

Девки на него немало заглядывались: парень справный на вид, чубатый, глазастый и на язык востёр.

Привечали его, навеличивали:

— Яков Иваныч, милости просим, кадриль станцевать...

Другим парням это было досадно, так они и прозвали его Якуней-Ваней, будто он недоумок.

Про него же и частушку-повертушку сложили:

Всего-то один-разъединственный раз попросил его Иван Пантелеич:

— Якунюшка, пособи-ко мне перетаскать мешки с зерном из амбара на мельницу. Чего-то у меня поясницу ломит, должно, надсадился.

Тот и наработал ему: один мешок в пруд уронил, из другого мешка всё зерно на землю просыпал.

Устинья прибежала, поохала и сама принялась мужику помогать.

Огорчился тогда Иван Пантелеич, малость на него поругался, а вскоре, лишь бы сына удобрить, годовалую телушку продал и для него гармонь-тальянку купил.

Попиликал на ней Якуня, но терпенья не хватило — голимая маята! Поставил гармонь в чулан и больше в руки не брал.

Соседские бабы не раз Устинье пеняли:

— Не кормилец он у вас, не поилец! Уж на голову выше отца и усы отрастил, а даже палки не переломил.

— Пусть нагуляется досыта! — находилась ответить Устинья. — Нам в жизни вольности не досталось, всё нужда и нужда, а ему того не хотим.

И мельнику подле пруда Якуня глаза намозолил. Подошёл тот к нему улов посмотреть, увидел в ведёрке трёх пескаришек, поусмехался и начал выспрашивать:

— Отчего рыба не ловится?

— Поди-ко, я знаю, — молвил Якуня.

— Может, место не гоже?

— Откудова мне знать?

— Да ты умеешь ли что-нибудь делать?

— В платок умею сморкаться!

— И всё?

— Больше ни в чём не нуждаюсь!

— Значит, только в пруду воду мутишь да небо коптишь, — осердился мельник. — Живо ступай отсюда, не маячь тут, не то удочку отберу!

Согнал его с привычного места, а найти новое, где бы рыбёшка клевала и комары не кусались, опять у Якуни не хватило терпенья. Забросил он удочку на сеновал и попусту начал слоняться: в огороде у огуречной гряды посидит, за воротами двора на скамейке позевает от скуки, то на крышу сарайки взберётся и там полежит, то вдоль улицы прогуляется, еле-еле день скоротает. Даже на безделье у него терпежу не нашлось.

И надумал он в поле ветер поймать. В то лето ветренно было, берёзы гнуло, зрелые хлеба стали полеглыми, на покосах стога сена размётывало, деревенские мужики уж всяко испроклинали экую непогоду. От того и накатила на Якуню блажь: уж какое-никакое занятие, но будет чем время занять!

Взял он порожний мешок, нашёл в поле большую елань подальше от леса и тут, на просторе, поставил мешок на распялку.

А ветер Сиверко ещё с утра бушевал: в березняке наломал сухостою, с полевой избушки крышу сорвал и свистел по-разбойничьи.

Порожний мешок, как пузырь, сразу вздуло. Кинулся Якуня его устье верёвочкой завязать, чтобы из ловушки ветер не выпустить, а тот через мешковину утёк.

Всяко исхитрялся Якуня, но ветер в мешок не ловился. Иной бы этак-то потешил себя и перестал гоняться за ним, но у Якуни вдруг самомнение взыграло. Встал он супроть Сиверка, кулаком погрозил и похвастался:

— Я не я, коль не одолею тебя!

Только промолвил, в ту же пору с холодной стороны поднялась чёрная туча и во все стороны начала расползаться. И появился посередь неё старик-великан: космы седые растрёпаны, лохматые брови над глазами нависли, бородой можно большущее поле накрыть.

Это сам Сиверко себя оказал.

— Ах ты, шатун-болтун! — загремел он с вышины. — Как посмел похваляться и на меня посыкаться? У тебя же ни на что толку нет!

Якуня хоть и струсил, но виду на то не подал, этак вот подбоченился, сдвинул свой картуз набекрень, как ухарь-молодец.

— И ты шибко не задавайся! Поймаю да зауздаю и стану на тебе по полям гонять...

Кабы надумал сказать: так, мол, и так, хочу, мол, мельницу ветряную построить и ты-де понадобишься её крылья вертеть, в этом случае не осердил бы старика, тот, может, и не отказал бы, ведь всё равно сила у него зазря пропадает, а этакую обиду Сиверко не перенёс.

— Хо! Хо! Хо! — загремел он опять, с краю до краю чёрной тучи молнии засверкали, на землю снежная крупка просыпалась. — Хо! Хо! Покатаю я тебя, только уж не так, как ты пожелал...

Сгрёб парня за шиворот, выше леса поднял и понёс его, поволок невесть куда: над озёрами, над болотами, над горами синими, над степями безводными. Ладно, что на голые камни не сбросил, в реке не утопил, а опустил на каком-то пустыре да напоследок поддал под зад, свистнул и взвился вверх, по небу тучи гонять.

Долго катился Якуня кубарем по пустому полю, покуда не зацепился за колючий куст.

Уж так-то ли его закрутило и завертело — еле опамятовался, с трудом в свой разум вошёл. Огляделся по сторонам — степь, степь и степь, конца-краю нет. Совсем безлюдное, одичалое место. Даже никаких птиц не видать.

И уж вечереть начинало, вот-вот ночь упадёт. Солнышко скатилось с неба. В лёгкой одеже, да на стылом ветру, да натощак стало зябко.

Скорчился Якуня на земле, чуток обогрелся, а никак не мог вздумать, как себя из беды выручить?

Дома-то, в эту пору, уж лежал бы на тёплых полатях, да гладил бы ладонью сытое брюхо, не то смотрел бы дивные сны, но тут за всю ночь глаз не сомкнул.

А Сиверко отбушевался, и тихо стало в степи, будто вся она укрылась чёрным пологом, примолкла после дневной маяты.

На рассвете пал на землю промозглый туман. В нём Якуня совсем растерялся. Иной бы хоть побегал, размялся бы для обогрева, а у него толку на то не нашлось. Скрючился, сгорбился и с места не сдвинулся.

Поблизости от него суслик выбежал из норы. Встал на задние лапки, испугался при виде Якуни и юркнул в нору обратно.

Когда совсем развиднелось, солнышко разогнало туман, даль прояснилась: нигде ни деревца, ни жилья, ни проезжей дороги. И голодное брюхо ворчало: ур да ур, давай-де хоть травы, что ли, не то весь иссохнешь! Попробовал Якуня полынь пожевать и сразу скривился: горечь голимая! Не догадался подальше отойти, где было полно вишняку. Полевой вишни наелся бы досыта. Не доводилось ведь ягодничать, мать на тарелке готовую подавала: «Ешь, Якунюшка, на здоровье!» Ну, голод ещё можно было стерпеть, а как солнышко начало припекать, испить воды захотелось. Дома-то из кадушки ковшиком воду не брал, ублажался квасом ядрёным.

Нужда и заставила двинуться в путь. С версту прошёл и натакался на неглубокий колодец. Внизу вода свежая, но достать её мудрено, в ладошки не зачерпнуть. Скинул бы Якуня с головы картуз, наклонился бы пониже и достал бы воды, не то из репейного листа свернул бы черпак, а у него и на это толку не нашлось. Опустил он руку в колодец, потом мокрые пальцы обсосал и отправился дальше. Без пути, без дороги, наобум, куда ноги приведут.

Встречный ветер уже начал крепчать, чёрные тучи снова собирались на небе. Тут бы в самый раз обратиться к Сиверку: так, мол, и так, не гневайся на меня, обмолвился-де невольно и зря тебя изобидел, о чём сожалею; доставь меня обратно домой! Доброе слово завсегда отклик получит. А Якуня снова Сиверка обругал:

— Эй ты, холодило паршивое! Обожди, я ещё удумаю, как с тобой поквитаться! Погоняю верхом на тебе, да ещё кнутиком по бокам настегаю!

Того пуще старика изобидел. Тот и напустил на степь ураган. Снова Якуню согнуло. Сам не свой покатился он кубарем по бугоркам и овражкам. То в одну сторону, то в другую, то на одном месте покрутит да вверх подбросит. Всего истрепало. Одежонка, коя была на нём, в клочья порвалась. Картуз потерялся. От сапог отлетели подмётки.

На ту беду и солнышко в этот день палило нещадно. От нагретой земли да на ветру начал Якуня усыхать. И вот уже облик свой потерял. Ни отец, ни мать не признали бы в нём своего родимого. Катится по ветру какая-то сухая трава — шар травяной, где-нибудь за кустик зацепится и снова несёт его и несёт по степи, будто и сама земля не желает его приютить. Перекати-поле такая трава называется. А у нас в деревне её Якуней-Ваней зовут. И бездельников, хвастунов, кои зря по белу свету шатаются, презирают:

— Э, да что с ним толковать: он ведь Якуни-Вани не лучше!

Вопросы:

1. Для чего Якуня ловил ветер?

2. За что Сиверко наказал Якуню?

(в сокращении)

...В хорошем-то житье Данилушко живо поправляться стал и к Прокопьичу тоже прильнул. Ну, как! — понял прокопьичеву заботу, в первый раз так-то пришлось пожить. Прошла зима. Данилушке и вовсе вольготно стало. То он на пруд, то в лес. Только и к мастерству Данилушко присматривался. Прибежит домой, и сейчас же у них разговор. То, другое Прокопьичу расскажет да и спрашивает — это что да это как? Прокопьич объяснит, на деле покажет. Данилушко примечает. Когда и сам примется. «Ну-ко, я...» — Прокопьич глядит, поправит, когда надо, укажет, как лучше.

Вот как-то раз приказчик и углядел Данилушку на пруду. Спрашивает своих-то вестовщиков:

— Это чей парнишка? Который день его на пруду вижу... По будням с удочкой балуется, а уж не маленький... Кто-то его от работы прячет...

...Привели Данилушку. Приказчик спрашивает:

— Ты чей?

Данилушко и отвечает:

— В ученье, дескать, у мастера по малахитному делу.

Приказчик тогда хвать его за ухо:

— Так-то ты, стервец, учишься! — да за ухо и повёл к Прокопьичу.

Тот видит — неладно дело, давай выгораживать Данилушку:

— Это я сам его послал окуньков половить. Сильно о свеженьких-то окуньках скучаю. По нездоровью моему другой еды принимать не могу. Вот и велел парнишке половить.

Приказчик не поверил. Смекнул тоже, что Данилушко вовсе другой стал: поправился, рубашонка на нём добрая, штанишки тоже и на ногах сапожнёшки. Вот и давай проверку Данилушке делать:

— Ну-ко, покажи, чему тебя мастер выучил?

Данилушко запончик[26] надел, подошёл к станку и давай рассказывать да показывать. Что приказчик спросит — у него на всё ответ готов...

Пытал-пытал приказчик да и говорит Прокопьичу:

— Этот, видно, гож тебе пришёлся?

— Не жалуюсь, — отвечает Прокопьич.

— То-то, не жалуешься, а баловство разводишь! Тебе его отдали мастерству учиться, а он у пруда с удочкой! Смотри! Таких тебе свежих окуньков отпущу — до смерти не забудешь, да и парнишке невесело станет.

Погрозился так-то, ушёл, а Прокопьич дивуется:

— Когда хоть ты, Данилушко, всё это понял? Ровно я тебя ещё и вовсе не учил.

— Сам же, — говорит Данилушко, — показывал да рассказывал, а я примечал.

У Прокопьича даже слёзы закапали — до того ему это по сердцу пришлось.

— Сыночек, — говорит, — милый, Данилушко... Что ещё знаю, всё тебе открою... Не потаю...

Только с той поры Данилушке не стало вольготного житья. Приказчик на другой день послал за ним и работу на урок стал давать. Сперва, конечно, попроще что: бляшки, какие женщины носят, шкатулочки. Потом с точкой пошло: подсвечники да украшенья разные. Там и до резьбы доехали. Листочки да лепесточки, узорчики да цветочки. У них ведь — у малахитчиков — дело мешкотное. Пустяковая ровно штука, а сколько он над ней сидит! Так Данилушко и вырос за этой работой.

А как выточил зарукавье[27]-змейку из цельного камня, так его и вовсе мастером приказчик признал. Барину об этом отписал: «Так и так, объявился у нас новый мастер по малахитному делу — Данилко Недокормыш. Работает хорошо, только по молодости ещё тихо. Прикажете на уроках его оставить али, как и Прокопьича, на оброк отпустить?»

Работал Данилушко вовсе не тихо, а на диво ловко да скоро. Это уж Прокопьич тут сноровку поимел. Задаст приказчик Данилушке какой урок на пять дён, а Прокопьич пойдёт да и говорит:

— Не в силу это. На такую работу полмесяца надо. Учится ведь парень. Поторопится — только камень без пользы изведёт.

Ну, приказчик поспорит сколько, а дней, глядишь, прибавит. Данилушко и работал без большой натуги...

...Барин на приказчиково известие отписал: «Пусть тот Прокопьичев выученик Данилко сделает ещё точёную чашу на ножке для моего дому. Тогда погляжу — на оброк отпустить али на уроках держать. Только ты гляди, чтобы Прокопьич тому Данилке не пособлял. Не доглядишь — с тебя взыск будет».

Приказчик получил это письмо, призвал Данилушку да и говорит:

— Тут, у меня, работать будешь. Станок тебе наладят, камню привезут, какой надо.

Прокопьич узнал, запечалился: как так? что за штука? Пошёл к приказчику, да разве он скажет... Закричал только: «Не твоё дело!»

Ну, вот пошёл Данилушко работать на новое место, а Прокопьич ему наказывает:

— Ты, гляди, не торопись, Данилушко! Не оказывай себя.

Данилушко сперва остерегался. Примеривал да прикидывал больше, да тоскливо ему показалось. Делай — не делай, а срок отбывай — сиди у приказчика с утра до ночи. Ну, Данилушко от скуки и сорвался на полную силу. Чаша-то у него живой рукой и вышла из дела. Приказчик поглядел, будто так и надо, да и говорит:

— Ещё такую же делай!

Данилушко сделал другую, потом третью. Вот когда он третью-то кончил, приказчик и говорит:

— Теперь не увернёшься! Поймал я вас с Прокопьичем. Барин тебе, по моему письму, срок для одной чаши дал, а ты три выточил. Знаю твою силу. Не обманешь больше, а тому старому псу покажу, как потворствовать!...

...Так об этом и барину написал и чаши все три предоставил. Только барин — то ли на него умный стих нашёл, то ли он на приказчика за что сердит был — всё как есть наоборот повернул. Оброк Данилушке назначил пустяковый, не велел парня от Прокопьича брать — может-де вдвоём-то скорее придумают что новенькое. При письме чертёж послал. Там тоже чаша нарисована со всякими штуками. По ободку кайма резная, на поясе лента каменная со сквозным узором, на подножке листочки. Однем словом, придумано. А на чертеже барин подписал: «Пусть хоть пять лет просидит, а чтобы такая в точности сделана была».

Пришлось тут приказчику от своего слова отступить. Объявил, что барин написал, отпустил Данилушку к Прокопьичу и чертёж отдал.

Повеселели Данилушко с Прокопьичем, и работа у них бойчее пошла. Данилушко вскоре за ту новую чашу принялся. Хитрости в ней многое множество. Чуть неладно ударил — пропала работа, снова начинай. Ну глаз у Данилушки верный, рука смелая, силы хватает — хорошо идёт дело. Одно ему не по нраву — трудности много, а красоты ровно и вовсе нет. Говорил Прокопьичу, а он только удивился:

— Тебе-то что? Придумали — значит, им надо. Мало ли я всяких штук выточил да вырезал, а куда они — толком и не знаю.

Пробовал с приказчиком поговорить, так куда тебе. Ногами затопал, руками замахал:

— Ты очумел? За чертёж большие деньги плачены. Художник, может, по столице первый его делал, а ты пересуживать выдумал!

Потом, видно, вспомнил, что барин ему заказывал — не выдумают ли вдвоём-то чего новенького — и говорит:

— Ты вот что... делай эту чашу по барскому чертежу, а если другую от себя выдумаешь — твоё дело. Мешать не стану. Камня у нас, поди-ко, хватит. Какой надо — такой и дам.

Тут вот Данилушке думка и запала. Не нами сказано — чужое охаять мудрости немного надо, а своё придумать — не одну ночку с боку на бок повертишься. Вот Данилушко сидит над этой чашей по чертежу-то, а сам про другое думает. Переводит в голове, какой цветок, какой листок к малахитовому камню лучше подойдёт. Задумчивый стал, невесёлый...

...И стал чуть не каждый день в лес бегать. Время как раз покосное, ягодное. Травы все в цвету. Данилушко остановится где на покосе либо на полянке в лесу и стоит, смотрит. А то опять ходит по покосам да разглядывает траву-то, как ищет что. Людей в ту пору в лесу и на покосах много. Спрашивают Данилушку — не потерял ли чего? Он улыбнётся этак невесело да и скажет:

— Потерять не потерял, а найти не могу.

Ну, которые и запоговаривали:

— Неладно с парнем.

А он придёт домой и сразу к станку да до утра и сидит, а с солнышком опять в лес да на покосы. Листки да цветки всякие домой притаскивать стал: черемицу да омег, дурман да багульник, да резуны всякие. С лица спал, глаза беспокойные стали, в руках смелость потерял. Прокопьич вовсе забеспокоился, а Данилушко и говорит:

— Чаша мне покою не даёт. Охота так её сделать, чтобы камень полную силу имел... Вижу, поди-ко, какой у нас камень, а мы что с ним делаем? Точим да режем, да полер наводим и вовсе ни к чему. Вот мне и припало желанье так сделать, чтобы полную силу камня самому поглядеть и людям показать... По дурман-цветку свою чашу делать буду.

Прокопьич отговаривать принялся. Данилушко сперва и слушать не хотел, потом, дня через три-четыре, как у него какая-то оплошка вышла, и говорит Прокопьичу:

— Ну, ладно. Сперва барскую чашу кончу, потом за свою примусь. Только ты уж тогда меня не отговаривай... Не могу её из головы выбросить.

Прокопьич отвечает:

— Ладно, мешать не стану, — а сам думает: «Уходится парень, забудет. Женить его надо. Вот что! Лишняя дурь из головы вылетит, как семьёй обзаведётся».

Занялся Данилушко чашей. Работы с ней много — в один год не укладёшь. Работает усердно, про дурман-цветок не поминает. Прокопьич и стал про женитьбу заговаривать:

— Вот хоть бы Катя Летемина — чем не невеста? Хорошая девушка... Похаять нечем...

...А Данилушко своё твердит:

— Погоди! Вот с чашкой управлюсь. Надоела мне она. Того и гляди — молотком стукну, а он про женитьбу! Уговорились мы с Катей. Подождёт она меня.

Ну, сделал Данилушко чашу по барскому чертежу. Приказчику, конечно, не сказали, а дома у себя гулянку маленькую придумали сделать. Катя — невеста-то — с родителями пришла, ещё которые... из мастеров же малахитных больше. Катя дивится на чашу.

— Как, — говорит,— только ты ухитрился узор такой вырезать и камня нигде не обломил! До чего всё гладко да чисто обточено!

Мастера тоже одобряют:

— В аккурат-де по чертежу. Придраться не к чему. Чисто сработано. Лучше не сделать да и скоро. Так-то работать станешь — пожалуй, нам тяжело за тобой тянуться.

Данилушко слушал-слушал да и говорит:

— То и горе, что похаять нечем. Гладко да ровно, узор чистый, резьба по чертежу, а красота где? Вон цветок... самый что ни есть плохонький, а глядишь на него — сердце радуется. Ну, а эта чаша кого обрадует? На что она?...

...А где, спрашиваю, красота камня? Тут прожилка прошла, а ты на ней дырки сверлишь да цветочки режешь. На что они тут? Порча ведь это камня. А камень-то какой! Первый камень! Понимаете, первый!...

...Мастера и говорят Данилушке, что ему Прокопьич не раз говоривал:

— Камень — камень и есть. Что с ним сделаешь? Наше дело такое — точить да резать.

Только был тут старичок один. Он ещё Прокопьича и тех — других-то мастеров — учил. Все его дедушком звали. Вовсе ветхий старичоночко, а тоже этот разговор понял да и говорит Данилушке:

— Ты, милый сын, по этой половице не ходи! Из головы выбрось! А то попадёшь к Хозяйке в горные мастера...

— Какие мастера, дедушко?

— А такие... в горе живут, никто их не видит... Что Хозяйке понадобится, то они и сделают. Случилось мне раз видеть. Вот работа! От нашей, от здешней, на отличку[28].

Всем любопытно стало. Спрашивают, какую поделку видел.

— Да змейку, — говорит, — ту же, какую вы на зарукавье точите.

— Ну, и что? Какая она?

— От здешних, говорю, на отличку. Любой мастер увидит, сразу узнает — не здешняя работа. У наших змейка, сколь чисто ни выточат, каменная, а тут как есть живая. Хребтик чёрненький, глазки... Того и гляди — клюнет. Им ведь что! Они цветок каменный видали, красоту поняли.

Данилушко, как услышал про каменный цветок, давай спрашивать старика. Тот по совести сказал:

— Не знаю, милый сын, слыхал, что есть такой цветок. Видеть его нашему брату нельзя. Кто поглядит, тому белый свет не мил станет...

...Разошлись гости, а у Данилушки тот разговор из головы не выходит. Опять стал в лес бегать да около своего дурман-цветка ходить, а про свадьбу и не поминает...

...И повадился он на медный рудник — на Гумешки-то. Когда в шахту спустится, по забоям обойдёт, когда наверху камни перебирает. Раз как-то поворотил камень, оглядел его да и говорит:

— Нет, не тот...

Только это промолвил, кто-то и говорит:

— В другом месте поищи... у Змеиной горки.

Глядит Данилушко — никого нет. Кто бы это? Шутят, что ли... Будто и спрятаться негде. Поогляделся ещё, пошёл домой, а вслед ему опять:

— Слышишь, Данило-мастер? У Змеиной горки, говорю.

Оглянулся Данилушко — женщина какая-то чуть видна, как туман голубенький. Потом ничего не стало.

«Что, — думает, — за штука? Неуж сама? А что, если сходить на Змеиную-то?»...

...Вот на другой день и пошёл туда Данилушко. Горка хоть небольшая, а крутенькая. С одной стороны и вовсе как срезано. Глядельце[29] тут первосортное. Все пласты видно, лучше некуда.

Подошёл Данилушко к этому глядельцу, а тут малахитина выворочена. Большой камень — на руках не унести — и будто обделан вроде кустика. Стал оглядывать Данилушко эту находку. Всё, как ему надо: цвет снизу погуще, прожилки на тех самых местах, где требуется... Ну, всё, как есть... Обрадовался Данилушко, скорей за лошадью побежал, привёз камень домой, говорит Прокопьичу:

— Гляди-ко, камень какой! Ровно нарочно для моей работы. Теперь живо сделаю. Тогда и жениться. Верно, заждалась меня Катенька. Да и мне это не легко. Вот только эта работа меня и держит. Скорее бы её кончить!

Ну, и принялся Данилушко за тот камень. Ни дня, ни ночи не знает. А Прокопьич помалкивает. Может, угомонится парень, как охотку стешит. Работа ходко идёт. Низ камня отделал. Как есть, слышь-ко, куст дурмана. Листья широкие кучкой, зубчики, прожилки — всё пришлось лучше нельзя. Прокопьич и то говорит — живой цветок-от, хоть рукой пощупать. Ну, а как до верху дошёл — тут заколодило. Стебелёк выточил, боковые листики тонёхоньки — как только держатся! Чашку, как у дурман-цветка, а не то. Неживой стал и красоту потерял. Данилушко тут и сна лишился. Сидит над этой своей чашей, придумывает, как бы поправить, лучше сделать. Прокопьич и другие мастера, кои заходили поглядеть, дивятся — чего ещё парню надо? Чаша вышла — никто такой не делывал, а ему неладно. Умуется[30] парень, лечить его надо. Катенька слышит, что люди говорят — поплакивать стала. Это Данилушку и образумило.

— Ладно, — говорит, — больше не буду. Видно, не подняться мне выше-то, не поймать силу камня, — и давай сам торопить со свадьбой...

...Назначили день. Повеселел Данилушко. Про чашу-то приказчику сказал. Тот прибежал, глядит — вот штука какая! Хотел сейчас эту чашу барину отправить, да Данилушко говорит:

— Погоди маленько, доделка есть.

Время осеннее было. Как раз около Змеиного праздника свадьба пришлась. К слову, кто-то и помянул про это — вот-де скоро змеи все в одно место соберутся. Данилушко эти слова на приметку взял, вспомнил опять разговоры о малахитовом цветке. Так его и потянуло: «Не сходить ли последний раз к Змеиной горке? Не узнаю ли там чего?» — и про камень припомнил: «Ведь как положенный был! И голос на руднике-то... про Змеиную же горку говорил».

Вот и пошёл Данилушко. Земля тогда уже подмерзать стала, и снежок припорашивал. Подошёл Данилушко ко крутику[31], где камень брал, глядит, а на том месте выбоина большая, будто камень ломали. Данилушко о том не подумал, кто это камень ломал, зашёл в выбоину. «Посижу, — думает, — отдохну за ветром. Потеплее тут». Глядит — у одной стены камень-серовик, вроде стула.

Данилушко тут и сел, задумался, в землю глядит, и всё цветок тот каменный из головы нейдёт. «Вот бы поглядеть!» Только вдруг тепло стало, ровно лето воротилось. Данилушко поднял голову, а напротив, у другой-то стены, сидит Медной горы Хозяйка. По красоте-то да по платью малахитову Данилушко сразу её признал. Только и то думает: «Может, мне это кажется, а на деле никого нет». Сидит — молчит, глядит на то место, где Хозяйка, и будто ничего не видит. Она тоже молчит, вроде как призадумалась. Потом и спрашивает:

— Ну, что, Данило-мастер, не вышла твоя дурман-чаша?

— Не вышла, — отвечает.

— А ты не вешай голову-то! Другое попытай. Камень тебе будет по твоим мыслям.

— Нет, — отвечает, — не могу больше. Измаялся весь, не выходит. Покажи каменный цветок.

— Показать-то, — говорит, — просто, да потом жалеть будешь.

— Не отпустишь из горы?

— Зачем не отпущу! Дорога открыта, да только ко мне же ворочаются.

— Покажи, сделай милость!

Она ещё его уговаривала:

— Может, ещё попытаешь сам добиться! — Про Прокопьича тоже помянула: — Он-де тебя пожалел, теперь твой черёд его пожалеть. — Про невесту напомнила: — Души в тебе девка не чает, а ты на сторону глядишь.

— Знаю я, — кричит Данилушко, — а только без цветка мне жизни нет. Покажи!

— Когда так, — говорит, — пойдём, Данило-мастер, в мой сад.

Сказала и поднялась. Тут и зашумело что-то, как осыпь земляная. Глядит Данилушко, а стен никаких нет. Деревья стоят высоченные, только не такие, как в наших лесах, а каменные. Которые мраморные, которые из змеевика-камня... Ну, всякие... Только живые, с сучьями, с листочками. От ветру-то покачиваются и голк дают, как галечками кто подбрасывает. Понизу трава, тоже каменная. Лазоревая, красная... разная... Солнышка не видно, а светло, как перед закатом. Промеж деревьев-то змейки золотенькие трепыхаются, как пляшут. От них и свет идёт.

И вот подвела та девица Данилушку к большой полянке. Земля тут, как простая глина, а по ней кусты чёрные, как бархат. На этих кустах большие зелёные колокольцы малахитовы и в каждом сурьмяная[32] звездочка. Огневые пчёлки над теми цветками сверкают, а звёздочки тонёхонько позванивают, ровно поют.

— Ну, Данило-мастер, поглядел? — спрашивает Хозяйка.

— Не найдёшь, — отвечает Данилушко, — камня, чтобы так-то сделать.

— Кабы ты сам придумал, дала бы тебе такой камень, а теперь не могу, — сказала и рукой махнула. Опять зашумело, и Данилушко на том же камне, в ямине-то этой оказался. Ветер так и свистит. Ну, известно, осень.

Пришёл Данилушко домой...

...Прокопьич давно спал. Данилушко потихоньку зажёг огонь, выволок свои чаши на середину избы и стоит, оглядывает их. В это время Прокопьича кашлем бить стало. Так и надрывается. Он, вишь, к тем годам вовсе нездоровый стал. Кашлем-то этим Данилушку, как ножом по сердцу, резнуло. Всю прежнюю жизнь припомнил. Крепко жаль ему старика стало. А Прокопьич прокашлялся, спрашивает:

— Ты что это с чашами-то?

— Да вот гляжу, не пора ли сдавать?

— Давно, — говорит, — пора. Зря только место занимают. Лучше всё равно не сделаешь...

...Данилушко лёг, только сна ему нет и нет. Поворочался-поворочался, опять поднялся, зажёг огонь, поглядел на чаши...

...Потом взял балодку да как ахнет по дурман-цветку, — только схрупало. А ту чашу, по барскому-то чертежу, не пошевелил! Плюнул только в серёдку и выбежал. Так с той поры Данилушку и найти не могли.

Кто говорил, что он ума решился, в лесу загинул, а кто опять сказывал — Хозяйка взяла его в горные мастера.

На деле по-другому вышло. Про то дальше сказ будет.

Вопросы:

1. Как ты думаешь, почему Данила разбил цветок?

2. Можно ли Данилу назвать настоящим мастером?

Виль Андреев родился в 1925 году в поселке Абаза в Сибири.

В 1940 году, после смерти отца, семья переехала в Красноярск, где Виль Андреев поступил в школу военных техников железной дороги, но не закончил ее — в 1943 году ушел добровольцем на фронт. Затем попал в офицерское училище в Ачинске. Его закончить также не удалось, поскольку по приказу Сталина училище было расформировано, а курсантов отправили на фронт. Был тяжело ранен, почти полгода провел в госпитале, откуда вернулся на родину. Награжден медалью «За храбрость».

В Челябинск Андреев приехал по приглашению сестры. Здесь он стал работать на ЧТЗ: начинал чертежником, а на пенсию его проводили уже в должности начальника конструкторского бюро.

Виль Фролович оказался уникальным, талантливым конструктором. Был настоящим генератором идей, автором множества уникальных приспособлений, технически грамотных решений. И такому, как у себя, творческому подходу ко всем вопросам учил окружающих.

Не имея высшего образования, был членом всесоюзного научно-технического совета по сварке. На ЧТЗ работал более 30 лет — до 1980 года. Долгое время был председателем клуба любителей фантастики при библиотеке завода.

В конце 50-х годов заводская газета начала печатать повесть «Это было в Сибири» о партизанском движении на Дальнем Востоке. Тогда читатели впервые услышали фамилию Андреева.

С 1956 года писатель становится участником литературного объединения ЧТЗ. В 1966 году в Южно-Уральском книжном издательстве вышла детская повесть Виля Андреева «Санька».

Виль Фролович — автор нескольких произведений научно-фантастического жанра и интересных рассказов, в том числе и детских, которые публиковались в «Челябинском рабочем», «Вечернем Челябинске», коллективных сборниках «Весенняя ветка» и «Лицо души».

Как-то раз на завод приехал корреспондент «Литературной газеты». Ему посоветовали познакомиться с Вилем Андреевым. Московский гость был поражен интеллектом и широтой знаний Виля Фроловича.

Виль Фролович живет в Челябинске и по сей день. Это веселый, остроумный, талантливый, но удивительно скромный человек.

1. Андреев В.Ф. Белый лес (рассказ) // Челябинский рабочий, №259, 11 ноября 1984.

2. Бажов П.П. Сочинения в 3 томах. Том 1. — М.: «Правда», 1986.

3. Большакова Т.Д. Разноцветная ракушка. Сказки. — Челябинск: ТОО «Форум-издат», ТОО «Лад», 1994.

4. Борченко А.Г. Разбежались буквы // Уральская новь, сентябрь, 1989.

Борченко А.Г. Во саду ли, в огороде // Уральская новь, октябрь, 1978.

Борченко А.Г. Обновка. Стихи для детей. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1974.

5. Ваторопина Н.М. Неотправленная фотография. Сборник рассказов. — Челябинск, 2000.

6. Власова С.К. Голубая жемчужина. Легенды, предания, сказы дореволюционного Урала. — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1958.

7. Гершуни С.М. Чудесный ящик. Стихи для детей. — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1958.

Гершуни С.М. Мы мальцы-удальцы. Стихи для детей. — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1962.

8. Глебов Н.А. Колокольчик в тайге. Сборник рассказов. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1973.

9. Гольдберг А.Я. Ковыль горит. Стихи. — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1959.

Гольдберг А.Я. Роза ветров. Стихи. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1967.

10. Горская А.Б. Читайка. Сборник стихов и рассказов. — Челябинск, 1991.

Горская А.Б. Аквариум детства. Песни для детей и взрослых: музык. альбом. — Челябинск: ТОО «Версия», 1997.

11. Гроссман М.С. Вокруг тебя. Стихи для детей. — Свердловск: Свердловское книжное издательство, 1959.

Гроссман М.С. Птица-радость. Рассказы о голубиной охоте. — Свердловск: Средне-уральское книжное издательство, 1971.

12. Дементьев А.И. Зеленый шум. Рассказы о природе. — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1963.

13. Киньябулатова К.К. Поэты Башкирии. Антология в 2 томах. Том 2. — Уфа: Башкирское книжное издательство, 1980.

Киньябулатова К.К. Дыхание матери. Стихи. — Уфа: Башкирское книжное издательство, 1985.

14. Комаров Г.А. В день рождения кота. Стихи для детей. — Челябинск: Челябинский дом печати, 1997.

15. Кондратковская Н.Г. Синий камень. Легенды, сказки, поэмы по мотивам преданий Южного Урала. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1979.

16. Конторович Л.И. Колька и Наташа (повесть). — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1957.

17. Кузнецов В.Н. Базар. Сказка. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1972.

18. Львов М.Д. День воспоминаний. Стихи. Проза. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1997.

Львов М.Д. Двухэтажный человек // Детский литературнопознавательный журнал «Тропинка», №2, декабрь, 1996.

19. Мустафин К.А. Ключ. Стихи. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1971.

20. Пикулева Н.В. Слово на ладошке. Игры, считалки, загадки и скороговорки. — М.: «Новая школа», 1997.

21. Подкорытов Ю.Г. Сказки весенних капель (рассказы для детей). — Челябинск: Челябинское книжное издательство, 1960.

Подкорытов Ю.Г. Дед Куделька и Огонь Великан (сказка). — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1967.

Подкорытов Ю.Г. Сказки из старинной шкатулки. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1980.

22. Преображенская Л.А. Пусть заблудится ветрище. Стихи для детей. — М.: «Малыш», 1977.

Преображенская Л.А. Голубая синица. Новеллы, стихи, сказки, загадки. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1983.

23. Рафиков Б.Ш. Жду солнца. Сборник стихов. — Набережные Челны, 1999.

24. Рахлис Л.Я. Чтобы все росло вокруг. Стихи. — М.: «Детская литература», 1989.

Рахлис Л.Я. «Тук-тук». Стихи для детей. — Атланта, 2001.

25. Савин В.А. Юванко из большого стойбища. Повести и рассказы. — М.: «Детская литература», 1975.

26. Татьяничева Л.К. Веселый улей. Стихи для детей. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1965.

Татьяничева Л.К. Звонкое дерево. Стихи для детей. — М.: «Советская Россия», 1973.

Татьяничева Л.К. Про Олю. Стихи для детей. — М.: Малыш», 1983.

Татьяничева Л.К. Я другой не искала судьбы. Избранные стихи. — Оренбург: «Димур», 1997.

27. Трейлиб Г.В. Крашеное коромысло. Рассказы из русских народных загадок. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1976.

Трейлиб Г.В. Рассказы и сказки. Челябинск: Ассоциация детских авторов, 1992.

28. Ховив Е.Г. Веселые горошинки. Стихи для детей. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1968.

Ховив Е.Г. Какого цвета лето? Стихи для детей. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1969.

29. Цуприк Н.В. Айка. Рассказы. — Челябинское книжное издательство, 1958.

30. Черепанов С.И. Кружево. Сказы и сказки. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1983.

31. Чучелов М.Г. Утренник. Сборник стихов. — Челябинск: «Деятель», 1918.

32. Шагалеев Р.Н. Веселая горка. Стихи для детей. — Челябинск: Южно-Уральское книжное издательство, 1991.

Шагалеев Р.Н. Колыбельные животных. Стихи для детей. — Уфа: Башкирское книжное издательство, 1993.

33. Шилов Н.П. Страшный зверь. Стихи для детей. — Челябинск: Издательство Т.Лурье, 2000.

Шилов Н.П. Безусый самсусам. Стихи для детей. — Челябинск: Издательство Т.Лурье, 2002.

34. Школьникова С.Б. Стихи //Детский литературно-познавательный журнал «Тропинка», №2, декабрь, 1996; Школьникова С.Б. Стихи //Детский литературно-познавательный журнал «Тропинка», №1, март, 1997.

35. Юлдашев О.В. Сладкоежки-гномики. — Фрунзе: «Адабият», 1990.

Учебное издание

ЛИТЕРАТУРА РОДНОГО КРАЯ

Хрестоматия для учащихся 1—4 классов

Составители: Горская Ася Борисовна, Капитонова Надежда Анатольевна, Крохалева Татьяна Николаевна, Чипышева Людмила Николаевна

Редактор Ю.А. Калинина

Художник О. В. Данилова

Корректор Н.О. Абрахина

Компьютерная верстка — Т. В. Чигинцева

Санитарно-эпидемиологическое заключение № 74.22.05.953.П.000208.03.05 от 18.03.2005

ИД № 01459. Формат 60x84/16. Бумага Гознак для ВХИ. Гарнитура «Text Book». Подписано в печать 16.08.2010. Усл. печ. л. 20,46. Тираж 2 000 экз. Цена свободная. Заказ № 1241

ООО «Издательский центр "Взгляд”»

454048, г. Челябинск, ул. Худякова, 10

тел.: (351) 271-97-07, 269-46-60

 e-mail: vzglyad@inbox.ru

www.icv-kniga.ru

Отпечатано с готового оригинал-макета в ООО «Полиграфический комбинат “Зауралье”» 640022, г. Курган, ул. К. Маркса, 106

Жерлица — специальная удочка, на которую ловили щук.

Голбчик (голбец) — перегородка между печью и полатями в крестьянской избе.

Ложок — долина, широкий овраг, ущелье, заросшее травой.

Елань — открытое место.

Согра — болотистая низменность.

Еман — домашний козёл.

Каёлка — инструмент рудобоев.

Бленда — ископаемое, похожее на руду, на рудный блеск.

Исподка — оборотная сторона, изнанка.

Намашок — быстро.

Мухортая — гнедая с жёлтыми подпалинами.

Монах — порода голубей.

Изложница — форма для отливки металла.

Сабан — плуг.

Вешна — весна.

Блазнит — мерещится.

Куржак — иней, изморозь.

Кадило — металлический сосуд, используемый во время богослужения.

Шиханы — холмы на берегу реки.

Распадки — узкие долины в горах, ложбины.

Уремный — плохой, криворослый.

Кричный мастер — человек, который получает из чугуна железо.

Освенцим, Равенсбрук — фашистские концлагеря.

Сутунок — расколотое пополам бревно.

Осёлок — камень, на котором точат режущие предметы.

Запончик — рабочий фартук.

Зарукавье — браслет.

На отличку — отличается, не походит на что-то.

Глядельце — зеркальце.

Умуется — много думает, мучается.

Крутик — утёс, обрыв.

Сурьмяная — чёрная.