BROKEN MUSIC: A MEMOIR

Sting

Я посвящаю эту книгу памяти моих родителей: Эрни и Одри, моим дедушкам и бабушкам: Тому и Агнес, Эрнесту и Маргарет, а также тете Эми, Томми Томпсону, Барбаре Адамсон, мистеру МакГо, Биллу Мастаджио, Бобу Тейлору, Дону Эдди (Phoenix jazzmen), Найджелу Стэнджеру, Джону Пирсу (Newcastle Big Band), Кенни Киркланду, Тому Уайту и Ким Тёрнер. Я вас никогда не забуду.

Большую часть своей жизни я писал песни, в которых сжато выражал свои мысли и чувства в коротких, наложенных на музыку рифмованных строках. Я никогда не думал, что напишу книгу. Однако после того как мне исполнилось пятьдесят лет, меня впервые в жизни стала привлекать работа над длинными текстами, которая показалась такой же стимулирующей и интересной, как работа над короткими песнями.

Вот так постепенно стала зарождаться книга «Сломанная музыка». Она о начальном этапе моей жизни, о детстве и юношестве до времен, когда группа the Police начала обретать популярность. Эту историю знают очень немногие.

Я не хотел писать традиционный автобиографический отчет о том или ином событии в моей жизни. Мне было интересно вспомнить кое-какие моменты, некоторых людей и наши отношения с ними, а также отдельные, важные для меня истории, чтобы понять, каким ребенком я был и каким человеком стал.

Зимний вечер в Рио-де-Жанейро, 1987 год. Идет дождь, на бульваре у Copacabana Hotel ни души. Ровный асфальт блестит в свете фонарей. Мы с моей женой Труди стоим под зонтом, а над нашими головами в быстрых потоках воздуха смело парят две чайки. Вдалеке угрожающе ревет океан. У обочины останавливается маленький автомобиль. На переднем сиденье силуэты двух фигур, открывается задняя дверь.

Несколько ненавязчивых телефонных звонков, и мы получаем приглашение на религиозную церемонию в церкви, расположенной где-то в джунглях неподалеку от этого огромного города. На переднем сиденье мужчина и женщина. Они говорят нам, что церковь находится приблизительно в полутора часах езды от района Копакабана, там о нас позаботятся и вообще для волнений нет повода. Церковь, в которую мы едем, формально является христианской, хотя ее паства придерживается более синкретических религиозных взглядов и причащается древним снадобьем, известным под названием аяуаска[1], вызывающим удивительные и глубокие видения.

Мы едем на юг. Дождь усиливается, над окружающими город холмами бьют стробоскопы[2] молний, после чего раздаются раскаты далекого грома. В радостном предвкушении мы с Труди едем на заднем сиденье, но все же слегка взволнованы тем, что ждет нас. Водитель не сводит глаз с дороги. Я сижу прямо за ним: у него большая голова, широкие плечи, а когда он оборачивается, я вижу умное лицо с орлиным носом, очки в железной оправе и растрепанные каштановые волосы. Рядом сидит привлекательная девушка с темными длинными кудрями и открытой бразильской улыбкой. Она оборачивается и интересуется, удобно ли нам. Мы утвердительно киваем, но не хотим ни самим себе, ни нашим спутникам признаваться в том, что немного нервничаем.

Мы покидаем широкие бульвары города, и по мере того как роскошные отели Копакабаны уступают место хаосу фавел[3] на склонах холмов, сверкающих в темноте, как рождественские елки, уличных фонарей становится все меньше. Вскоре асфальтовая дорога сменяется грунтовой, изрытой гигантскими выбоинами вперемешку с лежащими на земле мрачными неподвижными собаками, между которыми медленно и аккуратно маневрирует наш водитель. Дождь кончился, но в тяжелом воздухе с листвы все еще стекают капли, а звон цикад почти заглушает музыку радиостанции, передающей незатейливый бразильский фолк. Мы останавливаемся на большой поляне, где вокруг здания с черепичной крышей беспорядочно запарковано много машин. Это простое здание, совсем не похожее на церковь (в нем нет окон и дверей), а царящая внутри атмосфера скорее напоминает городское мероприятие или собрание жителей микрорайона, чем религиозную церемонию.

На парковке и внутри здания толпятся множество мужчин, женщин и даже детей самых разных возрастов, а также вездесущих собак. Церковь освещают свисающие с потолка электрические лампочки без абажуров. Все одеты в синие и зеленые майки или рубашки, у некоторых пришиты золотые звезды. Наверняка это какая-то униформа. Наш водитель и его спутница снимают куртки, под которыми оказываются синие рубашки. В мою душу закрадываются подозрения. Такого мы не ожидали. Для меня униформа символизирует контроль, конформизм, ограничение свободы, а в данном случае она еще несет оттенок культа или секты. Я представляю себе сенсационные газетные заголовки: «Сектанты в джунглях взяли в заложники певца и его жену». Но с другой стороны, чувствовал бы я себя спокойнее, если бы окружающие меня люди выглядели, как укуренные маргиналы? Думаю, нет, но все равно я не в восторге от униформы.

Мы входим в ярко освещенный зал, нас встречают улыбками и знакомят с людьми, которые, кажется, являются выходцами из самых разных слоев бразильского общества. Многие говорят по-английски. После короткого обмена любезностями говорю, что я – певец, а моя жена – актриса, и интересуюсь, чем занимаются они. «Мы знаем, – говорит одна женщина, – ты – очень известный человек. Мы с мужем работаем учителями».

Присутствующие на мероприятии оказались обычными людьми. Среди них были доктор, адвокат, пожарный, бухгалтер с женой, госслужащие, педагоги и программист. Ни одного наркомана. Если честно, я не знал, чего именно ожидал от этого мероприятия, но присутствие большой и дружелюбно настроенной группы людей меня обнадеживало.

«Вы в первый раз будете пить растительную настойку?» – спрашивает доктор.

Я никогда раньше не слышал, чтобы так называли то, ради чего мы сюда приехали, и предполагал, что слово «аяуаска» происходит от названия на одном из языков индейцев.

«Да, впервые».

Несколько человек понимающе улыбаются.

«Не волнуйтесь, все будет в порядке», – заверяет нас одна из учительниц.

Мы натянуто улыбаемся в ответ, стараясь подавить волнение.

В зале собралось около двухсот человек. Все расселись на пластиковые стулья с железным каркасом, расставленные вокруг стола в центре зала. Над столом – выкрашенная синей краской деревянная арка со словами LUZ, PAZ, AMOR, выведенными ярко-желтым цветом. Моего знания португальского языка хватает, чтобы перевести: «Свет, мир, любовь». Возвращаются наши ангелы-хранители – мужчина и женщина, что привезли нас сюда, и мы усаживаемся на передние ряды. Они говорят, что обязательно помогут, если у нас возникнут сложности.

«Сложности?» – озабоченно переспрашиваю я.

Смутившись, мужчина отвечает: «Вы можете испытать некоторый физический и эмоциональный дискомфорт. Но, пожалуйста, не переживайте, и, если у вас есть какие-либо вопросы, я с удовольствием попытаюсь на них ответить».

Вокруг стола стоит пять или шесть стульев. Через боковую дверь в церковь входят несколько человек и направляются к столу. Наступает тишина. Вошедшие держатся и идут с большим достоинством. Я понимаю, что они наделены определенной властью и пользуются авторитетом. Вероятно, обстановка и драматизм ситуации искажают мое восприятие, но появившиеся в зале мужчины похожи на аскетов или мудрецов. Это – mestres, ведущие, ответственные за проведение церемонии.

Нам сообщают, что занявший место в самом центре мужчина средних лет является приезжим mestre из расположенного на севере страны города Манаус. Именно он будет проводить ритуал. У него глубоко посаженные, задумчивые глаза и немного лукавое, но доброе выражение лица. Взгляд такой, будто он смотрит на мир из глубины длинного темного туннеля. Такое ощущение, словно он знает какой-то занятный секрет, может рассказать интересную историю и поделиться тайной мудростью. Я заинтригован. На душе становится спокойней, когда я замечаю, как искренне он улыбается знакомым. Я вижу, что это добрый и располагающий к себе человек.

На столе стоит большой стеклянный контейнер, наполненный коричневой жидкостью. Я догадываюсь, что это и есть та самая легендарная и таинственная аяуаска, о которой я так много читал.

Mestre делает знак рукой, предлагая присутствующим выстроиться в очередь в проходе. Очередь выходит длинной, она вьется как змея, уходя в дальний конец зала. Судя по всему, мы с Труди оказываемся единственными неофитами. Нас вежливо провожают в начало очереди и дают по прозрачному пластиковому стаканчику. Mestre подставляет их под небольшой кран возле дна стеклянного контейнера.

Несмотря на торжественность церемонии, священная жидкость выглядит, как отработанное машинное масло, слитое из старого двигателя. Я нюхаю содержимое стаканчика и понимаю, что пахнет это так же неприятно, как выглядит. «Неужели мы будем пить эту дрянь? – подумал я. – Мы, наверное, сошли с ума».

Я переживаю из-за возможных осложнений и стараюсь отогнать мысли о том, что в эту минуту мы могли бы находиться в баре нашего отеля в Копакабане и, пританцовывая под звуки самбы, пить кайпириньи[4]. Однако назад дороги нет. Мы с женой обмениваемся взглядами, как любовники из драматического фильма, готовые прыгнуть с высокой скалы. В зале раздаются звуки произносимой на португальском языке молитвы. Мы не в состоянии повторять слова молитвы вместе со всеми, поэтому я тихо и не без доли иронии бормочу: «Да поможет нам Господь». Потом все пьют.

«Что ж, до дна, – произносит любительница черного юмора Труди. – Понеслась».

Я умудряюсь пить залпом и с содроганием глотаю все содержимое стаканчика. Вкус омерзительный, но я с облегчением замечаю, что большинство присутствующих разделяет мое мнение. Это видно по выражению лиц и по тому, как многие набрасываются на конфеты-леденцы и лимоны, которые заранее раздали участникам церемонии. По совершенно непонятным причинам (разве что из горделивого ощущения, что я справился с настойкой как настоящий мужчина) я отказываюсь от предложенной конфеты, а мудрая Труди – нет. Один из mestres ставит на старый проигрыватель пластинку, и в зале звучит легкая и простодушная бразильская народная музыка. Пришедшие устраиваются поудобнее на стульях. Мы с Труди следуем их примеру, стараемся расслабиться под приятные мажорные трезвучия гитар и легкие ритмы танбура. Мы сидим и ждем, не особо представляя, что будет дальше. Я начинаю дремать, дышу медленно и осознанно, стараясь успокоиться, и иногда украдкой поглядываю на окружающих.

Думаю, волновались ли во время прохождения этой церемонии Уильям Берроуз и Аллен Гинзберг? Писатель и поэт-битник попробовали аяуаску в конце 1950-х. В то время она считалась культовым снадобьем, обязательным элементом становления нового этноса. Отвар лианы также называют словом «Айяуаска», вином души, корнем мертвых и много как еще, а история использования напитка тянется из глубины веков и неразрывно связана с религиозной философией и ритуалами индейцев бассейна Амазонки. Я читал, что аяуаску варят из двух растущих в этом регионе растений: лианы Banisteriopsis caapi и кустарника – растения рода психотрия под латинским названием Psychotria viridis. Активным компонентом снадобья является молекула, практически идентичная серотонину, а процесс ее химического воздействия на человеческий мозг сложен и мало изучен. Вскоре я узнал, что право на употребление аяуаски закреплено в бразильской конституции, отвар не вызывает зависимости, а его использование может сопровождаться глубокими переживаниями.

Я оказался в Бразилии, потому что должен дать здесь несколько концертов, и буквально через пару дней я буду выступать перед самой большой в своей жизни аудиторией. На концерт на стадионе Maracana в Рио продано более 200 000 билетов. Это своего рода апогей моего тура по Латинской Америке и одновременно поминки. Несколько дней назад умер мой отец, а матери не стало несколькими месяцами ранее. По ряду причин, которые я не хочу называть, я не был на их похоронах. Мне не нужно утешение в церкви. Часто пережившие боль утраты ищут покой именно там или на сеансах психоанализа. Кто-то пытается заниматься саморефлексией и размышлять в полном одиночестве. Другие прибегают к помощи медиумов и устраивают спиритические сеансы. Мне, несмотря на то что я агностик, тоже необходим обнадеживающий опыт. Я чувствую потребность провести ритуал, который поможет мне принять произошедшее, показать, что есть что-то, выходящее за рамки жизни и смерти, что-то, что имеет бо́льший смысл, чем тот, который я могу себе представить.

Я очень тяжело пережил смерть родителей… Мне было сложно скорбеть по ним. И я был очень расстроен, но мне казалось, что я не давал выхода своим эмоциям, не реагировал на их кончину каким-то психологически естественным и понятным образом. Я не плакал, не пролил ни одной слезы. Я чувствовал себя оставленным, потерянным, сбитым с толку и холодным как лед. Однако я не был верующим человеком, и ни одна религия не годилась мне в утешители.

Из того, что я прочитал про аяуаску и трансцендентальные видения, которые она приносит, у меня возникла надежда, что если я попробую этот отвар в обстановке серьезного и ответственного ритуала, то, возможно, у меня появится более глубокое понимание родителей, а также самого себя.

Я не был большим поклонником так называемых recreational drugs, рекреационных или уличных наркотиков. Мой интерес к этим препаратам был коротким и весьма поверхностным. И все же информация о свойствах аяуаски убеждала, что этот отвар позволяет получить впечатляющий опыт, способный изменить жизнь человека. Я чувствовал, что готов к тому, чтобы сделать этот шаг. Если этот опыт окажется для меня опасным с психологической или какой-либо другой точки зрения, то я могу сказать себе, что был достаточно взрослым человеком, чтобы пойти на риск, точно так же, как если бы решился покорить гору или сесть на мотоцикл. Во время разговоров с опытными дегустаторами аяуаски меня удивил тот факт, что они называют препарат не наркотиком, а медицинским средством. «Наркотик, – сказал один из таких людей, – мгновенно дает тебе награду – ощущение удовлетворения, будь то сигарета, алкоголь, кокаин или героин, но потом ты расплачиваешься головной болью, похмельем на следующий день или хуже – зависимостью. Выкури большое количество сигарет, и ты умрешь. Препараты традиционной медицины не дают тебе чувство моментального удовлетворения. В конце концов ты можешь остаться довольным результатом, но сперва тебе придется за это заплатить. Аяуаска является именно таким медицинским средством».

Я понятия не имел, что он имел в виду, но вскоре мне предстояло это узнать.

Прошло примерно двадцать минут. Музыка продолжает играть. Стул главного mestre церемонии не пустует ни минуты. Если он выходит из зала, то кто-то из помощников обязательно занимает его место. Во всем чувствуется убаюкивающее следование правилам, давно заведенному порядку и ритуалу.

Первым звоночком действия снадобья становится появившийся в голове высокочастотный звук, похожий на свист, которым зовут собаку. Кроме того, я чувствую, как все сильнее немеют губы и ощутимо падает температура тела. Меня начинает знобить, сначала не так ощутимо, но потом все сильнее и сильнее. Ощущение холода разливается от ступней, волнами поднимается по ногам, и вот я уже весь трясусь. Не понимаю, что со мной происходит: то ли это естественная реакция организма, то ли мне просто холодно. Голова достаточно ясна, чтобы не поддаваться панике и стараться ровно дышать, но потом к горлу подступает тошнота, которая постепенно распространяется и на область живота. Кажется, внутри меня извивается змея, пытаясь вырваться наружу. Неимоверно хочется, чтобы меня вырвало, и я крепче впиваюсь пальцами в подлокотники стула и стараюсь дышать как можно глубже.

Внутри тела, по каждому сосуду и артерии, по ногам до самых пальцев и вдоль сухожилий рук движется что-то безжалостное и мощное. В пальцы рук хлынула энергия инопланетянина. Омерзительное послевкусие во рту кажется материальным воплощением страха, и я понимаю, что овладевшая мной химическая сущность гораздо сильнее меня самого. Во мне нарастает настоящая буря, а на улице снова раздается гром, раскатистое и зловещее предупреждение небес. Я поворачиваюсь к Труди. Видимо, она уснула, но я вижу, как под закрытыми веками в разные стороны дергаются глазные яблоки, а брови нахмурены, словно она о чем-то задумалась. «Да поможет нам Господь», – шепчу я, и на этот раз в моих словах нет ни капли иронии.

Кажется, что все присутствующие в зале находятся в точно таком же состоянии внутренней борьбы. Кто-то извивается на стуле, кто-то сдался и сидит, открыв рот, словно труп, некоторые кажутся спокойными и поглощенными галлюцинациями. Затем контрапунктом грому на зал обрушиваются звуки рвоты и рыганий.

Меня предупреждали, что это часть общего процесса, но ничто не способно подготовить к печальным звукам горестной и яростной музыки унизительного физического страдания. Я едва сдерживаюсь и вижу, как многие вскочили со стульев и бросились к выходу. Некоторые добегают до выхода из зала, некоторые – нет. На полу стоят ведра с опилками, которыми можно присыпать лужи желчи.

Пожалуйста, дайте пройти, я не хочу, чтобы меня здесь вырвало, я не хочу оказаться в таком неловком положении, дайте мне пройти.

Наши mestres спокойно сидят за столом в центре комнаты, словно все происходящее вокруг них является обычным делом. Они тоже испили отвара, и, хочу заметить, в бо́льших дозах, чем остальные, однако у них нет рвоты и дискомфорта.

Стоя у окна, одна несчастная душа, как мне кажется, изгоняет страшных демонов из внутренностей своего личного ада. Я затыкаю уши, стараюсь делать глубокие вдохи, но понимаю, что надолго меня не хватит. Я уже не дрожу, поселившаяся в животе анаконда яростно рвется наружу. На лбу и на груди появляются капельки пота, а глаза закатываются. Неужели я по собственной воле пошел на этот эксперимент? Похоже, я спятил. Никогда в жизни я не чувствовал себя так плохо и настолько испуганным… Раздается очередной раскат грома, мне становится еще хуже, и вот, когда кажется, что у меня уже нет больше сил сдерживать этот натиск, я слышу божественный, прекрасный голос mestre из города Манаус. Этот голос парит во влажном воздухе, наполняя зал сладким ароматом мелодии. Я закрываю глаза, чтобы мне было легче испить бальзам этой песни, и понимаю, что перенесся в огромный храм света.

Эта песня стала светом и цветом, обрела форму фантастической архитектуры Данте и Блейка, и я чувствую, что вишу под потолком, изогнутом куполом небосвода серафимов. Видения приобретают формы удивительных вращающихся геометрических структур: башен, туннелей, воронок и камер. Ясность и электрическая насыщенность видений кажется настолько чуждой обыденной жизни, что возникает ощущение, будто это вообще иная реальность. Но когда я открываю глаза, то возвращаюсь в зал, в котором не вижу ничего необычного. При этом все, что я вижу, – это не иллюзия. Реальность предстает такой, какая она есть, но цвета и видения раскрываются отдельной реальностью, проецируемой на внутреннюю сторону моих век. Закрываешь глаза и попадаешь в другой мир, кажущийся таким же реальным, как и любой другой, в мир, в котором звук превращается в цвет, цвет – в геометрические фигуры, а те активируют воспоминания, истории и чувства не только из твоей собственной жизни, но, каким бы странным это ни показалось, из жизней других людей. Либо я вижу сны наяву, либо просто умер.

Я лечу в бомбардировщике над горящим под крылом ночным городом. А вот я в лодке под парусом на широких просторах серого моря. Или участвую в сражении, и гром в джунглях отозвался грохотом разрыва снарядов. Я скрючился в глубокой и грязной траншее, видя краем глаза чью-то тень. Назовем этого человека «спутником». В этом видении присутствуют и другие люди. Земля содрогается от близких разрывов снарядов. Рядом со мной в этом туннеле испуганные и дрожащие юнцы в мешковатой военной форме и касках, забрызганных грязью. Мне так жутко, что я боюсь повернуть голову.

Неожиданно я оказываюсь в городе на севере Англии, в котором провел детские годы. Я – маленький мальчик, смотрящий на вырезанный в камне список сотен фамилий и имен. Надо мной – два вылитых из бронзы солдата-часовых, покрытых патиной, торжественно склонивших головы над прикладами перевернутых винтовок. Детской рукой я прикасаюсь к холодной ноге статуи.

Слышатся раскаты грома, и я снова оказываюсь в траншее рядом с моим спутником. Я вижу, как вдоль бруствера[5] траншеи выстраивается робкая цепь. Кто-то заходится в приступе кашля. У меня предчувствие, что, как только артобстрел закончится, мой спутник, которого я смутно вижу, даст команду вылезать из укрытия. Ощущаю во рту горький вкус страха, такой же едкий и коричневый, как выпитое зелье. Артобстрел подходит к концу. Все лица поворачиваются в сторону моего спутника, которого я едва вижу.

Издалека доносится свист. Быть может, это крик ночной тропической птицы в джунглях. Свист все ближе и ближе, словно по цепочке. Mestre в зале все еще поет свою чудесную песню с редкими вкраплениями атональности, звучащей на четверть тона ниже, отчего мелодия начинает казаться тревожной и неземной. Я чувствую, как спутник зажал свисток в кулаке и застыл, как медная статуя.

«Свисти в гребаный свисток, сержант!» – слышу я чей-то разъяренный голос. Потом чуть дальше от нас в цепи раздаются такие же недовольные голоса.

«Давай, сержант, что за хрень, не тяни!» – кричат солдаты. Такое ощущение, что им не терпится убивать и быть убитыми. При этом мне кажется, что многие из них слишком боятся прослыть трусами, у которых кишка тонка встать в полный рост и пересечь старую как мир черту жестокости и убийства.

«Ты будешь свистеть?!»

Но он не свистит, и я слышу звуки несущих смерть пулеметных очередей над головой. Я слышу крики раненых и умирающих. Но спутник не свистит, не дает приказа, и мы остаемся в относительной безопасности в траншее. Mestre выдерживает длинную ноту, которая зависает, как сигнальная ракета в небе. Смертельный бой наверху продолжается.

Я злюсь и ничего не понимаю. Какое отношение все это имеет ко мне? Это какой-то виртуальный театр, эксперимент с реальностью, кошмар наяву, от которого я не в состоянии избавиться. Совершенно очевидно, что окружающие меня люди находятся в смертельной опасности. Их ужас кажется до боли реальным. При этом у меня складывается неприятное впечатление, что я сам являюсь причиной этого клаустрофобного кошмара, потому что брошен в пучину собственных подсознательных страхов. Сам же я не пострадаю, кажется, я просто прохожу какое-то странное испытание.

Голова кругом от такого количества вопросов. Я настолько поражен четкостью и ясностью видений, что не в состоянии произнести ни слова и не могу вырваться из этой, будто чужой, реальности. За видениями стоят мысли, они наблюдают и комментируют, а за ними – другие, более глубокие уровни абстракции, также комментирующие происходящее, и так далее до бесконечности. Если обычная трезвая мысль способна успокоить, дать выйти из оков воображаемой или реальной угрозы, то сейчас такая установка только усиливает чувство ужаса от неспособности отдавать себе отчет во всем, что делаешь, от ощущения, что объективная реальность является исключительно умозрительной конструкцией. По-моему, все это очень напоминает умопомешательство.

При таких раскладах я вынужден поставить под сомнение основы своего привилегированного и утонченного существования, своей жизни в мире друзей, коллег и близких. Неужели то, что мы называем реальностью, является всего лишь нашей совместной договоренностью о том, что можно считать реальностью, а что – нет? Я могу дрожать от холода в церкви посреди джунглей вместе с двумя сотнями других людей, а также одновременно трястись от страха в темной траншее. Именно так, как мне кажется, и чувствует себя тот, кто близок к смерти: сбитым с толку, ничего не понимающим и в состоянии ужаса.

У людей, как и у других живых существ, смерть заложена в ДНК. Но, вероятно, только человеку ведомо, что смерть неизбежна. Так как нам научиться умирать без страха, умирать храбро, с достоинством и чувством принятия неизбежного? И почему мы живем в страхе смерти, если понимаем, что она неотвратима? И насколько были готовы к смерти мои родители, когда она за ними пришла? Насколько буду готов я, когда настанет мой час? Подозреваю, что они не были готовы, та же участь ждет и меня. Вот почему я оказался в этой жуткой траншее. Для того, чтобы чему-то научиться.

У меня ни разу в жизни не было ни одного по-настоящему глубокого религиозного переживания. Я констатирую это не без некоторого сожаления. Да, я говорил и думал о смерти, но сметающее все на своем пути, кардинально меняющее отношение к жизни озарение годами оставалось уделом других людей. Возможно, они лучше меня понимали феномен смерти благодаря молитвам, медитации, посту или потому что оказались предельно близко к смерти. В религиозной литературе описано множество подобных озарений. У меня нет оснований ставить под сомнение правдивость этих переживаний, но мне кажется, что в реальной жизни подобных примеров не так уж много. На каждую мать Терезу, на каждого пророка Иезекииля или поэта Уильяма Блейка приходятся миллионы таких людей, как я, которые не имеют личного опыта осознания трансцендентного, чего-то вечного, мистерии, являющейся основой любой религиозной мысли. А вот аяуаска дала мне возможность понять что-то страшное, глубокое и очень серьезное.

Я так и не смог полностью принять идею реинкарнации. На своем жизненном пути я встретил слишком много тех, кто в прошлой жизни был Клеопатрой и Карлом I, для того чтобы всерьез относиться к представлению о том, что эго способно пережить смерть. При этом я уверен, что смертельный бой или какое-либо другое сильное, травмирующее душу событие оставляет след на том, что Карл Юнг называл «коллективным бессознательным». 1 июля 1916 года во время начала битвы на Сомме англичане потеряли пятьдесят тысяч солдат убитыми и ранеными только в первой половине того ужасного дня. Или, может, я в школе читал слишком много стихов Уилфреда Оуэна, или был наказан за то, что в детстве на меня произвел слишком большое впечатление памятник погибшим во время Первой мировой войны, возведенный в моем родном городе? У меня нет ответов на вопросы, которые крутятся в моей голове. Калейдоскоп цветов, фрактальная геометрия и странные видения продолжаются.

И вот сейчас я являюсь невидимым свидетелем военного трибунала. Спутник стоит между двумя охранниками, и его допрашивают, применяя слова и отточенные юридические формулировки, которые я, возможно, когда-то слышал или видел в кино. Спутник безучастно выслушивает приговор. Я поворачиваю голову и оказываюсь в холодном сером поле. Встает солнце. Перед нами выстроилась шеренга солдат. Солдаты молчат, видно, что некоторые явно недовольны тем, что их вытащили на холод в такую рань, нервно переступают с ноги на ногу, словно лошади, и в воздухе видны клубы пара от их дыхания. Я вглядываюсь в их лица и вижу, что это те же самые ребята из траншеи. Раздается приказ, они поднимают винтовки и целятся. Я понимаю, что эти парни сейчас убьют того, кто их спас, и вздрагиваю. Этот момент застывает во времени, как изображение на картине.

Льется грустная и тоскливая песня mestre. На моих глазах проступают слезы, я плачу, сперва беззвучно, потом теряю над собой контроль, и рыдания сотрясают меня. Глаза краснеют от соли, и все поле зрения заполняет кроваво-красный цвет.

Проходит еще какое-то время. Я оказываюсь в животе моей матери, а песня mestre превращается в голос отца. Почему такая несправедливость, такое предательство, такая неизбывная грусть заставили меня вспомнить о моем далеком отце и моей красавице-матери?

Они поженились, как только отец демобилизовался из армии. Мама была тогда совсем молодой, невероятно красивой. Со временем она сильно сдала и умерла от рака груди в возрасте пятидесяти трех лет. Отца не стало спустя несколько месяцев, ему было пятьдесят семь. Мать обожала меня. Наш разговор с отцом еще не закончен, мы не во всем разобрались. Вот почему мы снова вместе в этом странном туннеле памяти. Я, как всегда, окружен призраками.

Моя мать была худой и очень красивой. У нее были зеленые глаза и длинные светлые волосы, красивые и стройные ноги. Мама носила короткие юбки и остроносые туфли на шпильках. Не без гордости, смешанной со смущением, я вспоминаю, как мужчины на улице свистели ей вслед, но, когда мама поворачивалась и смотрела на них ледяным взглядом, делали вид, что это были не они. Она была гордой, и ей было сложно угодить. Мама бросила школу, когда ей было пятнадцать, и начала работать парикмахером, вела себя заносчиво и была преисполнена чувства собственного достоинства и исключительности. Люди перешептывались о ней, когда она проходила мимо, но мама считала, что была не такой как все, или не хотела быть такой. Ее звали Одри. До знакомства с отцом она успела сходить всего лишь на несколько свиданий. Он был ее первой любовью.

Мое самое раннее воспоминание о матери совпадает с самым ранним музыкальным впечатлением. Помню, как она играла на пианино, а я сидел на полу, наблюдая, как она нажимала педали. Она любила играть танго. Я поражался тому, как мама умела превращать в музыку закорючки на нотном листе. У нее было врожденное чувство стиля, что создавало вокруг мамы ореол гламура.

Я также помню, как мама играла на пианино в гостиной моего деда, а отец, который был неплохим тенором, исполнял жалобную версию вальса Хадди Ледбеттера[6] Goodnight Irene:

Отцу нравились биг-бэнды Dorsey Brothers и Бенни Гудмена. Рок-н-ролл в наш дом принесла мама. Это были пластинки на 78 оборотов из черного ацетата с яркими логотипами студий MGM, RCA и Decca. Little Richard исступленно визжал Tutti Frutti, Джерри Ли выбивал на пианино ритм Great Balls of Fire, словно сумасшедший евангелист, а Элвис томно напевал All Shook Up – песню с сильным сексуальным подтекстом, как я выяснил позже. Я приходил от них в восторг, впадал в состояние такой сильной эйфории, что катался по полу, дергаясь и трясясь, будто в религиозном экстазе. Мама принесла домой альбомы Роджерса и Хаммерстайна[7] с бродвейских шоу «Оклахома!», «Карусель», «Юг Тихого океана», «Король и я» и «Звуки музыки», мюзикла «Моя прекрасная леди» Алана Джей Лернера и Фредерика Лоу, а также «Вестсайдскую историю» Леонарда Бернстайна. Я заиграл все эти пластинки до дыр и влюбился в процесс вынимания диска сначала из потертого конверта-обложки, а потом из внутреннего конверта из белой бумаги, сдувания с пластинки пыли и, наконец, аккуратной установки на вертушку.

В музыкальном смысле я был всеяден и слушал все, что предлагали, с вниманием и любопытством неофита. Позже, когда я учился музыке, я играл пластинки с 33 оборотами в минуту и слышал, как раскрываются басовые партии, извлеченные из недр аранжировки на октаву выше, а быстро сыгранные на пластинках в 45 оборотов отрывки на верхних октавах, наоборот, играл на 33-й скорости, чтобы выучить их на более низкой скорости проигрывания. «Вертушка» научила меня тому, что любой, даже самый сложный материал можно замедлить до тех пор, пока все не станет четко слышно, после чего разучить партии. Простое механическое устройство вертушки предоставляет такую возможность. Я слушал скрип иголки, звучавший до вступительных нот увертюры «Оклахомы!», или первые аккорды Singin’ in the Rain Джина Келли, ощущая одинаковое упоение как от музыки, так и от завораживающе медленного движения зависшей над диском механической руки.

Мы жили в промозглом викторианском доме без центрального отопления. Мама научила меня разжигать камин в гостиной, который и был единственным источником тепла во всем доме. Мы начинали со свернутых в трубочку больших листов Evening Chronicle, сложенных по диагонали в длинные конусы, которые мы потом сжимали, как меха гармони, чтобы они медленней горели. Клали в камин картонки из-под яиц, мелкие щепки для розжига и только потом, на самый верх, уголь, словно бесценное сокровище.

Коробок спичек хранился на полке над камином рядом с часами. Мне семь лет, и, встав на цыпочки, я могу до него дотянуться.

«Мам, можно поджечь? Я умею! Мам, пожалуйста!» – умоляю я мать, стараясь показать ей, что я уже достаточно большой, чтобы взять на себя эту ответственность.

«Ты можешь зажечь камин, сынок, только не оставляй спички так, чтобы их мог достать твой младший брат, хорошо? Клади их на самый верх, повыше».

Мне ужасно нравится ее выражение «самый верх, повыше».

«И поджигай снизу, а не сверху».

«Да, мам».

«Загорится, только когда поджигаешь снизу, и поэтому мы и соорудили такую конструкцию. Уголь загорится только после щепок, а щепки – только после бумаги».

«Да, мам», – повторяю я, не с первой попытки достаю спичку из коробка и поджигаю Evening Chronicle.

«Очень хорошо, – с гордостью произносит она. – А теперь помоги мне прибраться, а то тут настоящая чертова свиноферма». Я не очень представлял себе, какой порядок творится на свиноферме, однако именно этим сравнением мама описывала бардак и хаос, царившие после игр моего разболтанного младшего брата, поэтому в целом я понимал, что она имеет в виду.

«Я устрою свинг этому туда его сюда», – обычно говорила в таких случаях мама.

Со временем она научила меня возвращать огонь, когда он затухал. Для этого понадобится кочерга. Мама предупреждала, что все, что находится вблизи огня, может загореться. Она научила меня тушить огонь на ночь, перекрывая приток кислорода, чтобы снова разжечь угли на следующее утро.

Будучи ребенком, я мог весь день наблюдать за огнем. Я и по сей день могу это делать, глядя, как рушатся башни, древние тлеющие царства и огромные соборы, да что там говорить – целые материки горящих углей. Мама научила меня этому волшебству, которым я по-прежнему владею. Она научила меня гладить рубашку, делать яичницу, пылесосить – в общем, делать все необходимое, чтобы поддерживать в доме чистоту и порядок, но музыка и огонь были теми сакральными знаниями, которые привязали меня к ней, как ученика к магу. Моя мама была первой хозяйкой моего воображения.

Семья матери жила в городе Уолсенд. Мой дед по матери был в этом городе заметным человеком. Высокий, очень красивый и слишком элегантный, чтобы о нем не перешептывались в этом небольшом городке. К тому же дед был приезжим – родился не в Уолсенде, а на острове Мэн. В моих воспоминаниях он окутан ореолом романтики и опасности. На фотографии, сделанной в день свадьбы моих родителей, он запечатлен с вопросительно и насмешливо поднятой бровью, высокомерным и знающим взглядом, а также видом мужчины, которого любят женщины. Он уделял мне мало времени и работал страховым агентом компании Sun Life of Canada. Ездил дедушка на машине, которую люди в то время называли «пижонской». Я прекрасно помню его Rover с подножками и яркими хромированными фарами на штырях. Для меня он был далеким и загадочным человеком, но мать его боготворила.

Мое единственное воспоминание о бабушке по матери является слегка пугающим. Я помню ее вставную челюсть в стакане на тумбочке рядом с кроватью, полный рот страшных, оскалившихся на меня зубов. Мне говорили, что бабушка меня обожала, но я ее не помню. Ее звали Маргарет, и она умерла, оставшись в моей памяти всего лишь тенью.

Когда я родился, моему отцу было двадцать четыре года. В таком возрасте я сам в первый раз стал отцом. Отец служил в инженерных войсках в Германии. На фотографиях той поры он изображен в форме темно-оливкового цвета, под одну руку его держит улыбающаяся фройляйн, в другой руке – стакан с пивом. Я любил рассматривать фотографии, на которых отец казался счастливее, чем тот человек, которого я помню. Я вглядывался в его темные глаза, пытаясь увидеть в них самого себя или намек на то, что я когда-нибудь появлюсь на этот свет. Меня пугала мысль о том, что большую часть жизни отец прожил без меня. Мне кажется, что он был очень счастлив в Германии, и в своих разговорах неоднократно давал понять, что так оно и было. Отец периодически заявлял, что «оккупировал» Германию, хотя был слишком молод во время войны. Возможно, он имел в виду то, что гулять с немками было гораздо приятнее, чем воевать с их народом. Мой отец ни в коем случае не был хвастуном, просто хотел, чтобы мы гордились тем, что он служил родине, повидал мир и заслужил статус настоящего мужчины.

«Видишь полоску на рукаве, сын? Я был капралом в инженерных войсках. Мы строили мосты, взрывали их, а потом снова строили. Мне надо было остаться в армии».

Выпив пинту-другую пива, он пускался в воспоминания о тех беззаботных деньках, словно говорил о золотом веке, которому наши времена и в подметки не годятся. В этих разговорах всегда подспудно «фонило» невысказанное напрямую обвинение в том, что все мы, в особенности мать, виноваты в том, что он живет так, как сейчас. Лишь гораздо позднее, когда все пошло наперекосяк, отец признавался в том, как сильно тогда мама его любила. Как она ждала, когда он вернется с работы, и обнимала, как только он входил в дом. До самой смерти разочарование было одной из любимых тем монологов отца. Он родился в портовом городе Сандерленд в сентябре 1927 год. Отца назвали Эрнстом в честь дедушки по материнской линии. Наверняка имена имели большое значение при знакомстве отца с матерью. Я представляю себе, как мать, вернувшись домой после субботних танцев, рассказала своей сестре Марион о том, что познакомилась с молодым красивым мужчиной, и спросила: «И ты представляешь, как его зовут?»

Отец вырос в католической семье, а родители матери принадлежали к англиканской церкви. В то время церковное руководство не особо жаловало межконфессиональные браки, хотя за поколение до этого все было еще хуже – подобные браки приводили к большим проблемам. Мой прадед Том не послушался своего протестанта-отца и женился на моей бабушке ирландке Агнес Уайт. Агнес в четырнадцать лет бросила школу и пошла прислуживать в «большой дом», и поскольку она происходила из семьи ирландского портового грузчика в доках Сандерленда, то считалась не четой моему деду, который был выше ее по социальному статусу. Агнес выросла в типично ирландской семье с десятью братьями и сестрами (она была предпоследним ребенком у своих родителей). Агнес была необыкновенно умной, красивой и набожной. Представляю, что пришлось пережить моему деду из семьи протестантов, когда он стал католиком. Том любил жить тихо и мирно, а Агнес всегда добивалась того, чего хотела.

Чтобы жениться на красавице Агнес, моему деду пришлось отказаться от своей доли наследства. Мужчины рода Самнер на протяжении многих поколений были связаны с морем, и в XIX веке в семье было даже два капитана торговых кораблей, но, если честно, я не думаю, что наследство было большим. Мне кажется, что все эти разговоры о нашем «семейном богатстве», созданном на торговом флоте, были слегка преувеличены. Было совершенно очевидно, что дед любил свою жену, но при этом на протяжении всей его жизни (как и всей жизни моего собственного отца) присутствовало невысказанное, подспудное ощущение, что дед пожертвовал в прошлом чем-то несоизмеримо большим, чем имел в настоящем. Он попался в ловушку брака и семьи, из которой уже было не выбраться.

Мой дед Том стал корабельным плотником и работал в доках на реке Уир, на которых строили танкеры и военные корабли. У него с Агнес родилось шестеро детей: две девочки и четыре мальчика, мой отец был самым старшим из них. В результате второй беременности Агнес родила двойню (о чем она узнала только во время родов), но выжил только один ребенок. Спустя много лет Агнес рассказывала моей сестре, что молила Господа, чтобы Он взял одного из детей, не будучи уверенной, что сможет прокормить двоих. Судя по всему, Господь услышал ее молитву. Выживший из близнецов Гордон оказался еще тем живчиком. Отец рассказывал мне, что Гордон был любителем нарываться на неприятности. Его любимым занятием было лечь между рельсами, чтобы над ним проехал груженный углем поезд. Видимо, Гордон считал себя бессмертным. Дядя Гордон еще до моего рождения иммигрировал в Австралию и стал профессиональным поисковиком ископаемых в пустынях в районе горного хребта Дарлинг. Меня назвали в его честь.

Католицизм моей бабушки был не просто частью ее духовного мира, но и активно влиял на жизнь всей семьи. Она нанялась экономкой к отцу Томсону, которого при мне всегда называла отцом Джимом. Этот добродушный человек всегда был для меня членом семьи. Святой отец будто сошел со страниц романа П. Г. Вудхауса: говорил с акцентом представителей высшего класса, был интеллектуалом без царя в голове, появлялся в доме деда и бабушки в сутане, биретте[8], белом воротничке и очках, словно Иисус, и ходил в сандалиях (правда, надетых на черные носки). Агнес была просто без ума от отца Джима. Церковный сан, невиданная начитанность отца Джима и птичий язык представителя высшего класса ударили в голову простой ирландке из Сандерленда. Между ними не было никакой сексуальной связи, но Агнес только и говорила «отец Джим сделал это» и «отец Джим сделал то», и бедный Том лишь только изредка мог вставить слово. Обычно он сидел в углу, наигрывал мелодии старых шлягеров на своей мандолине, задумчиво глядя в никуда и тихо напевая песню без слов.

К тому времени, когда я появился на свет в октябре 1951 г., бабушка с дедом переехали в Ньюкасл, где отец Джим получил должность пастора в женском монастыре Доброго Пастыря, расположенном в северо-восточной части города. Проживавшие в монастыре монахини вели обучение и отвечали за школу сбившихся с пути девушек, а еще работали в прачечной, в которой стирали алтарные покрывала и постельное белье священников. Мне не разрешали подходить к заблудшим девам. Мой дед выполнял функции истопника и топил углем печь, расположенную в подвале монастыря, а также на микроавтобусе забирал грязное белье и возвращал его белоснежным. Он крутил самокрутки, ходил в старом джинсовом комбинезоне и черном армейском берете. Дед был очень лаконичен. Есть семейная история, как однажды за обедом отец Джим начал размышлять вслух, о чем расскажет на проповеди в это воскресенье.

«Около пяти минут»[9], – тихо произнес дед и заслужил за это испепеляющий взгляд жены и недоумевающий взгляд священника. Мой дед был колоритным персонажем. Меня удивляла его способность долго молчать, а также волосы, росшие из носа и огромных ушей, которые становились все больше, по мере того как его тело постепенно усыхало.

Дед с бабушкой жили в двухэтажном доме на территории монастыря (отец Джим у них столовался). Рядом с домом стоял другой, в котором жила семья Дули, отвечавшая за монастырскую ферму. Старик Дули отводил меня в свинарник, чтобы показать, как кормят свиней, пугая историями о том, что огромные свиньи перекусывают детей пополам просто потому, что могут это сделать. К тому же мне говорили, что свиньи – такие же умные и злые, как люди, поэтому я всегда держался от этих животных подальше. Старик Дули и сейчас стоит у меня перед глазами в подвернутых резиновых сапогах, с цыганской косынкой и с широким пиратским ремнем. Мне тогда казалось, что войти в загон для свиней – это все равно что приставить к виску заряженный пистолет.

Агнес не жаловала семью Дули. Она стремилась к тонкому и возвышенному, а они были грязными и грубыми. Каждый день она решала сложнейший кроссворд в Times и выписывала журнал Reader’s Digest, в котором печатали безбожно сокращенные варианты разных литературных произведений. Агнес говорила, что не смогла получить нормальное образование, поэтому таким образом ей приходится восполнять пробелы. Она очень любила книги и привила эту любовь и мне.

Агнес держала свои книги на полках, которые тянулись от пола до потолка в нише у камина. Она много часов проводила в кресле с очками для чтения в черепаховой оправе на носу и с книгой в руке. Агнес никогда не выбрасывала прочитанные книги. В семь лет она дала мне почитать «Остров сокровищ» Роберта Стивенсона. И хотя многих вещей я не понимал, книга была прочитана с упорством и фанатизмом, с которым позднее я занимался бегом. Не могу назвать это очень эффективным и умным подходом, но в жизни он мне сильно помог. Например, во время занятий музыкой. Агнес заставила меня прочитать «Жития святых», которые меня не очень впечатлили.

Агнес часто говорила мне, что если у меня и есть хоть немного ума, то это передалось исключительно от нее. Во многом благодаря бабушке я начал считать себя умным.

Работа молочного магазина на Стейшен-роуд, кажется, возвращается в нормальное русло. Я прихожу в школу с запиской для моего классного руководителя, мистера Лоу, написанной матерью. Мама умеет писать очень убедительные объяснительные записки для учителей о том, что я болел. В этой записке она писала, что у меня был «разлив желчи», хотя на самом деле я отсутствовал на занятиях, потому что помогал отцу. Ей было проще написать, что я болел. Она считает, что слово «желчь» звучит очень по-медицински и весьма убедительно. Этот диагноз мама будет упоминать во всех других записках, которые напишет для объяснения моего отсутствия в школе, хотя я не припомню ни одного случая, когда чувствовал себя плохо, не говоря уже о том, что у меня был разлив желчи. Причины, заставляющие маму врать учителям, достаточно запутанные, в них присутствует стыд, убежденность, что семейные проблемы не стоит предавать излишней огласке. Я становлюсь соучастником этого вранья, но даже самому себе не могу до конца объяснить, как это происходит.

Иногда я просто не хочу идти в школу. Мне там скучно, и я с легкостью убеждаю маму разрешить мне остаться дома. Мне кажется, что она рада моей компании, и после обязательного периода, в течение которого я должен полежать в кровати, она разрешает мне встать и помочь ей с домашними делами или просто сидеть и смотреть на огонь. Иногда я задергиваю занавески так, чтобы осталась узкая щель, и смотрю, как в солнечном луче, словно галактики, кружатся пылинки.

Викторианское здание, в котором мы живем, большое, и у него достаточно сложная планировка для того, чтобы в нем можно было найти много уголков, в которых можно спрятаться. Стоящий под лестницей комод превращается в келью священника, а пространство за трюмо – в пещеру отшельника. Я сижу на покатой черепичной крыше нашего дома, как часовой, и представляю себе, что здание находится в осаде. Я – мечтатель, и мама это понимает. Она сама любит помечтать, это видно по ее потерянному взгляду, которым она смотрит в окно, представляя себе нечто за далью горизонта. Я появляюсь в школе на следующий день с очередной объяснительной запиской от мамы в кармане.

Иногда с реки Тайн приходит такой густой туман, что ничего не видно на расстоянии полуметра. В такое туманное утро, когда мир исчезает и разрушенные стены домов кажутся кораблями-призраками, мне нравится идти в школу. Люблю, когда луна еще белеет на синем небе, словно полукругом отрезанный ноготь. По пути в школу я прохожу через несколько разбомбленных кварталов. Всего пятнадцатью годами ранее пилоты Люфтваффе по ошибке сбросили бомбы на жилые кварталы, а не на верфи. В этих руинах видны разбитые, ведущие в никуда деревяные лестницы, открытые всем ветрам спальни, грустно поникшие и отошедшие от стен обои, проваленные полы и открытые перекрестные стропила, похожие на распятия. Рядом с руинами витает затхлый запах разложения.

Мне нравится тайна и романтика разбомбленных домов, хотя иногда появляется неприятное ощущение, что бренность и разрушение могут вырваться из периметра воронок авиабомб и окутать своим отравленным облаком все вокруг.

Скоро выборы, и правительство тори во главе с премьер-министром Гарольдом Макмилланом обращается к избирателям с плакатом с текстом: «Вы никогда не жили лучше» / YOU’VE NEVER HAD IT SO GOOD.

Местные лейбористы тоже создали ряд плакатов с точно таким же текстом, как и у тори, только без двух последних слов: «У вас никогда не было» / YOU’VE NEVER HAD IT.

В сентябре 1962 года я начинаю обучение в средней классической школе Св. Кутберта в Ньюкасле. Каждое утро в восемь часов я выхожу из дома и сажусь на поезд до Центрального вокзала, потом еду на автобусе № 34 до Вестгейт-роуд, на которой расположена школа в западной части города. До школы я добираюсь почти за час. С улицы главное здание школы выглядит зловеще и мрачно, словно вступительные кадры из хоррор-фильма. Взгляд притягивают угрожающе темные многостворчатые окна кирпичного здания готической архитектуры и скучные серые пристройки с классными комнатами, несмело расползающиеся от главного корпуса, будто опоясывающий лишай. Здесь я провел семь лет своей юной жизни, и мой первый день в школе не предвещал ничего хорошего.

В тот день мама настояла на том, чтобы проводить меня до школьных ворот. Она не то чтобы волнуется, ведь я уже давно привык ездить один на общественном транспорте, просто ей интересно взглянуть на здание школы. Я знаю, что это плохая затея. Кроме этого я уверен, что было неправильно заставить меня надеть короткие штанишки и идиотскую школьную бейсболку. Я готов рвать и метать всю дорогу в поезде до Ньюкасла и в еще большей степени в автобусе № 34, набитом учениками в форме моей школы: бордовых пиджаках и полосатых галстуках. Как и большинство сверстников, культурная среда подготовила меня к тому, что ритуальный отказ от матери является необходимым элементом становления настоящего мужчины, ведь он не должен быть привязан к подолу материнского платья, а если это происходит, последствия для его развивающихся архетипических и исконных мужских качеств будут самыми неблагоприятными. Я пристально всматриваюсь в окно автобуса и стараюсь всем своим видом показать, что не имею никакого отношения к симпатичной блондинке, которая настаивает оплатить мой проезд и что-то говорит, ни на секунду не замолкая.

Когда автобус подъезжает к остановке около паба Fox and Hounds, где мы выходим и небольшое расстояние идем до школьных ворот, я уже вне себя от бешенства. Я пытаюсь оторваться от матери и перехожу почти на бег в надежде, что никто из учеников не заметит, что меня сопровождает один из родителей. Тем не менее мама не отстает. Вот мы у школьных ворот, где оба чувствуем себя невообразимо подавленными мрачным видом учебного заведения. Я тут же вливаюсь в поток учеников, хотя в душе чувствую, что с удовольствием вернулся бы бегом вместе с матерью в Уолсенд. Я даже не оборачиваюсь, что наверняка маме очень неприятно, и бросаю ее у ворот, даже не сказав «пока». Мама возвращается домой грустной и одинокой.

То, что в первый день учебы до школы меня провожала мама, было далеко не самым страшным. Я оказался как минимум на голову выше всех одноклассников. Выше даже тех, кто был на год старше и учился в другом классе. Ростом я был, как ребята, которые учатся в школе уже третий год. Я выглядел предельно глупо в своих коротких штанишках. Я сгорал от стыда в течение нескольких недель. В основном меня третировали ребята постарше, считавшие меня настоящим неандертальцем и насмешкой над собственными мужественностью и достоинством. Меня дразнили, называя именем персонажа гиганта Ларча из сериала «Семейка Аддамс».

Каким-то чудом благодаря шуткам и дипломатии мне удается никого не избить и сделать так, чтобы не избили меня. Лишь ближе к зиме мама соглашается купить мне серые фланелевые брюки, и я могу вздохнуть с облегчением. Но к тому времени я уже успел как-то ассимилироваться и привыкнуть к тому странному месту, в котором оказался.

В этом учебном заведении учится около двух тысяч мальчиков, набранных из разных мест со всей округи, включая приходские школы, расположенные в предгорьях на севере. В демографическом смысле среди нас есть представители среднего класса, сыновья католиков, врачей, адвокатов, шахтеров, судостроительных и заводских рабочих. И даже один сын молочника.

Некоторые из моих одноклассников живут в благополучном районе Даррас-Холл на северо-западе города. Они будут приглашать меня к себе в выходные домой. Ребята живут в отдельно стоящих на больших ухоженных участках домах с гаражами на две машины. В домах стоят огромные холодильники, есть масса картин и книг, стереосистемы и другие атрибуты жизни среднего класса. Меня выдергивали из задворок моего детства и пересаживали на стриженые лужайки. Возможно, это было обнадеживающим знаком того, чего я могу добиться после получения хорошего образования. Однако в то же время это заставляло меня чувствовать свою отчужденность и маргинальность, ведь я не был таким удачливым и успешным, как они, и стыд за то, откуда я пришел, и совершенно не хотелось стремиться к тому, чтобы было, как у них.

Школой Св. Кутберта управляли священники. Директором был преподобный Кэннон Кэссиди – такой рьяный служитель Господа, каких еще надо поискать. У него лысая голова, толстые черные брови над непроницаемыми запавшими глазами на похожем на труп лице, что придает ему театральное выражение оперного злодея. Я не знаю в школе ни одного человека, который бы не боялся директора как чумы. Я совершенно уверен в том, что в глубине души он добрый и приличный человек, который желает нам только лучшего, но он управляет школой железной рукой, поддерживая образцовую дисциплину. Заместителем директора является преподобный отец Уолш. Насколько я знаю, он не преподает ни один предмет и его единственной обязанностью в школе, судя по всему, является наказание палкой неудачливых мальчиков, которых отправили к нему за такие мелкие провинности, как опоздание на урок, рисование в учебнике или, что случается крайне редко, за дерзкое поведение, курение, матерщину или драку. В течение одного года обучения я поставил рекорд, получив за семь раз в общей сложности сорок два очень болезненных удара палкой по заднице, то есть был наказан абсолютно непропорционально тем нарушениям, которые совершил. Мне казалось, что меня наказали за то, что я оказался не в том месте не в то время вместе с теми, с кем не стоило находиться, и с неподходящим выражением лица.

Наказание называлось «шесть сильных», что, на мой взгляд, является очень странным эвфемизмом, плохо передающим причиняемую боль. Обычно для получения наказания провинившегося после обеда отправляют в главное здание. При входе слева расположена часовня, из которой в узком коридоре еще чувствуется запах благовоний прошлой службы – святой запах ритуального жертвоприношения. Чаще всего перед дверью сидит не один, а несколько провинившихся, ожидающих наказания. Начинаются занятия, и в школе становится тихо. Настенные часы медленно тикают, а мы, осужденные, ждем каждый своей очереди, молчим, не смея говорить. Мы можем ждать долго, и по собственному опыту могу сказать, что это сознательная и крайне неприятная психологическая пытка.

Я пытаюсь перенестись мыслями на годы вперед, в собственное будущее, когда стану взрослым и смогу вспоминать эти суды без обиды и даже с чувством некоторой ностальгии. «В один прекрасный день все это не будет казаться таким страшным», – убеждаю я себя. Такой подход мне помогал в разных стрессовых ситуациях, но только до определенной степени. Часы на стене тикают, дверь медленно и со скрипом открывается. Иногда меня вызывают первым, иногда – где-то в середине, иногда – самым последним. Порой хочется, чтобы тебя вызвали раньше, чтобы все побыстрее закончилось, но, с другой стороны, всегда существует вероятность того, что преподобного позовут к телефону и это отменит наказание, потому что у него, скажем, только что умерла мать, или начнется землетрясение, которое разрушит здание, после чего я спасу преподобного отца Уолша из-под обломков его собственного кабинета.

«Вот молодец!» – похвалит он меня тогда.

Однако мечтания в сторону, потому что во время экзекуции потребуется совсем другой вид героизма.

«Сними пиджак и повесь его на спинку стула».

Окно кабинета выходит на футбольное поле, на котором бросают мяч и тренируются в беге.

Кажется, что все в мире, кроме меня, живут беззаботно и прекрасно.

«Наклонись, стоя лицом к окну».

Иногда может получиться, что на тебе под серыми фланелевыми штанами две пары трусов, но такое совпадение случается очень редко, а способ засунуть в трусы тетрадь работает только в комиксах. За спиной слышно, как палка резко рассекает воздух, а потом резкая боль, словно тебя рапирой ударили по ягодицам. От боли перехватывает дыхание, и ты инстинктивно выпрямляешься.

«Наклонись».

Не может быть, неужели он собирается это повторить?

Свист палки в воздухе.

Удар приходится практически в то же место, что и первый. Ты снова разгибаешься.

«Наклонись».

Человек, распятый на кресте около окна, отворачивает взгляд от сцены пытки. Неужели то, что происходит, делается во имя Него?

Свист палки в воздухе. Ты снова рефлекторно разгибаешься.

«Наклонись».

Если в этой процедуре и есть гомоэротический элемент, я его совершенно пропустил, и у меня такое ощущение, что упустил его и сам священник. Наказание палкой – это всего лишь бессмысленное, псевдоакадемическое, псевдорелигиозное, тупое средневековое насилие, получившее официальный статус. Свист палки в воздухе. Я снова резко распрямляюсь. Клянусь, что после четырех ударов, несмотря на всю свою крутость, вы наверняка расплачетесь если не от боли, то от чистой злости. Сколько можно бить? Что я сделал, чтобы заслужить это наказание?

«Наклонись».

Никто не спорит, что даже одной угрозы этого варварского наказания вполне достаточно для того, чтобы сделать нас покладистыми, тихими и послушными. Это наказание является умопомрачительно эффективным. Мне вот только интересно, какими людьми выросли те, кто пережил это болезненное и унизительное наказание. Я бы предположил, что если мы и превратились в ответственных и законопослушных граждан, то явно не благодаря такому отношению, а вопреки ему. Любая надежда на то, что я стану слепо следовать заветам и мудрости церкви, вылетала в окно с последним ударом палки.

Я рад тому, что в наши дни ученики в школах стали гораздо более счастливыми, а телесные наказания отменили много лет назад, но должен заметить, что и в мое время были отдельные учителя, которых можно было назвать лучом света в темном царстве. Эти люди горели желанием передать нам свои знания. Для них возможность преподавать была таким же благословением, как и желание стать священником, и далеко не просто работой. Лучшими учителями были те, кто мог заразить весь класс своим энтузиазмом, и благодаря этим людям у меня появился интерес к печатному слову, к книгам и миру идей. Меня вдохновляла их энергия, я захотел учиться, потому что процесс обучения казался настоящим приключением, целью которого было открытие неизвестных и скрытых от глаз таинственных континентов.

Мистер МакГо – сухой как щепка и высокий мужчина, ростом точно выше 180 сантиметров. У него огромная голова, которая, как кажется, парит отдельно от тела над толпами учеников, спешащих на занятия по темным коридорам здания. У мистера МакГо есть ироничное прозвище, которое никто из учеников не осмеливается произнести, когда он находится поблизости. Таких смельчаков или глупцов просто нет. Его зовут Мелкий. На учителе свободная черная сутана, под ней на сухом шарнирном теле – серый костюм-тройка. Под локтем согнутой руки он обычно несет несколько книг. Если осмелиться и посмотреть ему в лицо, в его безжалостных глазах можно увидеть выражение презрения, с которым он наблюдает и выносит приговор окружающему миру. Наверное, с высот его олимпийского роста все мы должны быть похожи на пигмеев (в физическом и интеллектуальном смысле) или лилипутов, с которыми вынужден жить этот мрачный Гулливер.

Мистер МакГо преподает нам английскую литературу, препарируя язык с такой аналитической точностью, словно патологоанатом, который разрезает скальпелем труп, а потом чудесным образом соединяет в единое живое и дышащее целое. Он перефразирует сложные отрывки Джеффри Чосера и Шекспира, превращая их в ясный и точный современный английский язык, мастерски сохраняя при этом оккультную силу оригинала. Зачастую он на несколько секунд замолкает в середине предложения, его глаза закатываются словно в поисках точной формулировки или слова, которые неожиданно оживят наши сумбурные умы, которые он в шутку называет интеллектом.

Вначале я сторонился этого странного человека, но потом начал получать несказанное удовольствие от его уроков, от аскетичного и потрясающе точного владения языком, который был для мистера МакГо настоящим оружием.

То, что в жизни этого человека присутствует подспудная грусть, ни у кого не вызывает сомнения. Вероятно, у него нет друзей среди преподавателей школы. Мы перешептываемся, что у него нет жены и детей, а живет он вместе с отцом, что, конечно, довольно странный семейный расклад для мужчины, которому уже за пятьдесят. В наши дни, вполне возможно, возникли бы вопросы о сексуальной ориентации преподавателя и о том, насколько он соответствует «норме»… Но мы, к счастью, слишком невинны, и подобные мысли нас не обременяют. Меня интригует и удивляет одиночество учителя, но я не собираюсь глубоко копаться в этом вопросе. Много лет спустя я узнал, что однажды, вернувшись домой, мистер МакГо увидел, что его отец умер и наполовину сгорел в камине, в который упал, потеряв сознание. Как ни странно, эта страшная трагедия будет связана в моем воображении с художественными произведениями, по руслу изучения которых провел нас мистер МакГо, как лодочник, перевозящий души по мистической подземной реке.

Мистер МакГо не проявлял никакого интереса к дисциплинарным фетишам школы. Это было для него совершенно лишним, так как жил он исключительно в царстве слов. Мистер МакГо проведет нас по пустынным ландшафтам поэмы Элиота «Бесплодная земля», «Чистилищу» Данте, аду «Портрета художника в юности» Джойса. Он поможет нам понять человеческие трагедии Шекспира и мелкие человеческие слабости героев «Кентерберийских рассказов» Чосера. Мистер МакГо уже научил нас расшифровывать и понимать притчи пьесы «Танец сержанта Масгрейва» и «Путешествий Гулливера» Свифта. Он показал нам, как разобраться со сложностями сюжета в романе Генри Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» и оценить эстетику и социальный подтекст произведений Эдварда Моргана Форстера.

Мистер МакГо привил мне любовь к литературе, и я продолжал много читать даже после окончания школы. В нашем доме не было книг, за исключением Библии и каких-то совершенно непонятных инженерных текстов, оставшихся со времен работы отца на заводе. Вскоре книги станут моей страстью и заполнят своими запыленными неподвижными телами множество комнат. Как и моя бабушка, я никогда не выброшу книгу. В школе и колледже я годами собираю потрепанные издания в мягких переплетах, словно охотничьи трофеи, на самодельных полках в комнатах, в которых живу. Сидеть в комнате, наполненной книгами, помнить истории, рассказанные в них, знать, где находится каждая из книг, а также то, что происходило в твоей жизни, когда ты их читал, или где был, прочитав впервые ту или иную книгу, – это истинное высокое наслаждение ценителя, удовольствие, подаренное мне на всю жизнь мистером МакГо и такими, как он.

Джерри Ричардсон учился на курс старше меня. У нас с ним было много общего. Он, как и я, окончил среднюю классическую школу и мыкался на нескольких тупиковых работах. Джерри мечтал зарабатывать музыкой, но понимал, что ему надо на время прибиться к какому-либо учреждению, чтобы понять, как стать профессиональным музыкантом. Он родился и вырос в городе Лидс и еще в детстве научился играть на пианино. Оба его родителя были музыкантами. Как исполнитель Джерри гораздо круче меня. Нас объединяла страсть к музыке и отсутствие желания становиться учителем. Обучение в педагогическом колледже давало возможность (во всяком случае, в те годы) при минимальных затратах энергии и сил не умирать с голоду и использовать свободное время на занятия музыкой и выступления на публике.

Мы хотим выступать – и точка. Хотим зарабатывать на жизнь музыкой, и нам кажется, что если даже это не самое благодарное занятие на свете, то явно одно из самых завидных и благородных. Выступать на сцене каждый вечер – это верх романтики, или, по крайней мере, нам так казалось на тот момент. Джерри станет первооткрывателем, будет пробивать дорогу в волшебное царство клубов и кабаре, в которых можно выступать. Если ты умеешь играть в разных жанрах и стилях, то, возможно, войдешь в братство избранных, станешь музыкантом, аккомпанирующим певцам, жонглерам, стриптизершам, фокусникам и комикам. Наша с Джерри конечная цель была следующей – стать профессиональными, востребованными и гастролирующими музыкантами, достаточно натасканными, чтобы считаться универсалами. На мой взгляд, Джерри был очень талантливым и мог добиться поставленной цели. Я восхищался им.

Чтобы развиваться, в наши дни музыканту необходимо уметь читать ноты, каждый день репетировать, быть в курсе современной музыки, а также постигать ее тайны до самого последнего вздоха. Именно благодаря моему другу Джерри я понял роль музыканта, но, будучи очень скромным, он едва ли признает это.

1974 год. Дело идет к зиме, и над городом высоко в небе летят на юг гуси, инстинктивно следующие ритму смены времен года и управляемые магнитным полем Земли. Мы с Джерри понимаем, что если тоже сейчас не сдвинемся с места, то вряд ли вообще чего-то добьемся. В последнее время Джерри стал очень молчаливым, и я знаю, что он вынашивает план. Он хочет привлечь Джона и Ронни к своему новому музыкальному проекту. Джерри уже придумал название группы – Last Exit, в честь романа Хьюберта Селби «Последний поворот на Бруклин» о жизни нью-йоркских мелких мошенников, наркоманов и проституток. Я надеюсь, что при помощи такого названия Джерри хочет ускорить процесс нашего выхода из клаустрофобной неизвестности в большой мир и не пророчит нам моральное и духовное разложение. Однако убедить старших по сравнению с нами Джона и Ронни войти в состав группы будет непросто. А без их опыта и известности у нашей команды очень мало шансов.

Джон и Ронни на поколение старше нас с Джерри. Они вряд ли согласятся бросить свои проекты ради светлого, но туманного будущего, которое может предложить им Джерри. Нет, они не боятся, просто у этих людей уже есть масса взрослых обязательств в виде ипотеки и кредитов. Они вполне комфортно живут, они востребованные студийные музыканты, которые к тому же играют на разогреве у популярных групп. Они вряд ли захотят колесить в микроавтобусе по всей стране с концертами в составе неизвестной группы за мизерные суммы… Как и ожидалось, Джон и Ронни не горят желанием становиться членами группы Джерри, но нам удается убедить их принять участие в паре репетиций.

Идея создания Last Exit зародилась приблизительно годом ранее, после нашего катастрофического выступления с Big Band. Мы играли на разогреве в политехническом институте Ньюкасла перед группой пианиста и джазмена Чика Кориа Return to Forever. Кориа участвовал в записи альбома Майлза Bitches Brew. Однако знание того, что Кориа работал с Майлзом, совершенно не подготовило нас к тому, что мы услышали. В состоянии какого-то близкого к потере сознания отупения мы отыграли наш обычный сет биг-бэнд каверов, отдаленно напоминавший свинг. Звук в зале был гулкий, что нам было явно не на руку, и даже отрывки с более-менее тонкими аранжировками полностью потерялись в огромном пространстве зала. Несколько жидких хлопков слушателей-студентов, присутствовавших при этом жалком зрелище, только подчеркнули тот факт, что все пришли слушать не нас. Выступление ансамбля Кориа заставило нас по-новому оценить наши музыкальные способности.

От техничной и яростной игры Ленни Уайт наш барабанщик полностью потерял веру в себя и понял, что он всего лишь шумный строитель сараев. Пианист и руководитель ансамбля Энди просто разинул рот от потрясающей и поразительной пиротехники, которую выдавал мистер Кориа за своим электромеханическим фортепиано Fender Rhodes. В то время у нас не было соло-гитариста, но если бы был, то он точно порезал бы себе вены, наблюдая за игрой Билла Коннорса. Их басист просто поражал. Мне кажется, Стэнли Кларк просто-напросто изобрел игру на басу, так он был хорош. В его руках инструмент рычал и всхлипывал. Кларк бил по струнам большим пальцем, и бас исходил дрожью шестнадцатых нот. Кларк выводил на передний план инструмент, который обычно остается за кадром и служит гармонии. Прозвучал целый ряд приемов и эффектов, но я понятия не имею, смогу ли их когда-либо повторить. Единственным минусом группы было отсутствие вокалиста. Я подумал, что если бы смог играть хотя бы одну четверть того, что играл Кларк, но при этом еще и петь, то был бы вполне доволен и чувствовал, что в состоянии кое-что сделать в мире высоких профессионалов.

Музыкальный стержень группы Last Exit нашелся как раз в тот вечер, мы просто воспроизвели увиденное: тот же набор инструментов, как у мистера Кориа, и тот же акцент на джаз-фьюжн, правда, с вокалом.

После откатанных спектаклей и мюзиклов «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» сняли с репертуара, и мы начали репетировать в доме Ронни. Помимо потуг играть джаз-рок мы репетировали I Heard It Through the Grapevine Марвина Гэя и Билла Уизерса. Ее пел Ронни, а мне досталась Springtime in the City Грэхэма Бонда (которую в свое время пела Меган) и Don’t Let It Bring You Down Нила Янга. Мы репетировали долго и упорно, пытались с ноля снять некоторые вещи Чика Кориа, включая композицию с совершенно запредельным, взятым из научной фантастики названием Hymn of the Seventh Galaxy. Я был самым неопытным из нашей группы и крайне признателен всем остальным за их терпение. При этом я надеюсь, они заметили мое упорство.

Менеджер отеля Gosforth предложил нам играть каждый вечер в среду на втором этаже заведения. Договор с ним должен был действовать, пока мы наполняем зал посетителями настолько, чтобы руководство отеля могло окупить дополнительные расходы по найму еще одного бармена. В первый вечер аудитория состояла исключительно из наших приятелей по колледжу, а также учеников Ронни, которым тот преподавал игру на барабанах, – они сидели в первом ряду и обалдевали от потрясающих способностей своего учителя. Постепенно я начал чувствовать себя в амплуа певца более уверенно. Опыт работы в группе Энди Хадсона научил меня, что необходимо общаться с аудиторией. Юмор и самоирония пригодятся для поддержки контакта с публикой, почувствовавшей себя частью приключения, что, кстати говоря, чистая правда. Ронни и Джон были польщены тем, что начинающие музыканты, приходившие на наши выступления, считали их культовыми персонажами, а мы с Джерри были рады сконцентрироваться на написании нового материала для группы.

Мы переехали в квартиру в районе Хитон. В ней было две спальни, гостиная, кухня, в которой в старом камине установили плиту. Над нами вот уже год обитали два наших приятеля по колледжу: супружеская пара Стефани и Джим, которые и сообщили нам, что квартира под ними сдается. Владелица здания хотела сдавать жилье только женатым. Мы уже думали о том, чтобы одному из нас переодеться в женщину, но потом Джерри пришла в голову мысль попросить о помощи Меган, которая к тому времени уже рассталась с Дереком. Она любезно согласилась нас выручить и сыграть роль моей жены. Жизнь – странная штука: женщина, на которой я раньше хотел жениться, использовала свои актерские навыки для того, чтобы сыграть мою жену, и даже одолжила у Стефани обручальное кольцо.

Наш план сработал. Потом, когда домовладелица звонила в дверь квартиры, чтобы получить деньги, дверь всегда оказывалась заперта, так как «никого не было дома». Я передавал ей через соседей сверху деньги и записку, в которой обещал лично оплатить в следующем месяце, чего так никогда и не произошло. Мы с Джерри прожили в той квартире около двух лет, и владелица квартиры, которая в моей памяти сейчас выглядит, как Маргарет Тэтчер, даже не подозревала о существовании моего друга. Впрочем, Меган она тоже больше не видела.

Узкий коридор квартиры был заставлен музыкальными инструментами: органом Hammond и Fender Rhodes, принадлежавшими Джерри, кофром с моими басом и усилителем, а также микрофонными стойками и другим концертным оборудованием, которое нам удалось выклянчить, взять взаймы или украсть. Мы с Джерри жили душа в душу, словно были женаты, и серьезно поругались всего лишь один раз, когда я швырял тарелки, то есть прибегнул к тактике, которую использовала моя мать. При этом состояние соперничества между нами было самым напряженным. Это соперничество не имело никакого отношения к женщинам – мы соревновались в написании материала для развлечения публики, которая приходила нас слушать в отеле Gosforth. Каждый из нас стремился писать как минимум одну песню в неделю. Я думал, что мне сочинять немного легче, чем Джерри, потому что он не был вокалистом, следовательно, я мог писать то, что подходило мне по голосу, а Джерри писал с оглядкой на меня… Мы писали песни в разных стилях, зачастую имитируя и безбожно заимствуя даже друг у друга. Очень часто нашим творческим выхлопом являлся вторичный материал. Впрочем, именно так и учатся музыкальному мастерству. Джерри умел развить даже мои самые общие музыкальные наработки так, чтобы мы могли показать их нашим старшим товарищам на следующей репетиции. Благодаря моему упорству постепенно в нашем репертуаре стало больше песен, написанных мной, а не Джерри.

Я бы слукавил, если б сказал, что это постепенно становящееся все более неравным соревнование не вызывало между нами трений. Но нужно отдать должное Джерри, он всегда на первое место ставил интересы группы. Мы верили, что преодолеем все трудности, и тут совершенно не важно, кто является автором песен. Двое наших старших товарищей по группе иногда подшучивали над нами, но сами никогда не предлагали собственный оригинальный материал. Постепенно люди стали узнавать о наших выступлениях на втором этаже Gosforth Hotel, и каждый вечер по средам зал был набит публикой. Каждый из нас брал себе с билета по одному фунту, половина из которого шла в общий котел для приобретения оборудования, а вторая часть – на покрытие расходов. На эти деньги было невозможно жить, но мы зарабатывали, выступая в выходные в клубах.

Первые записи группы Last Exit были сделаны на студии Impulse Studios, расположенной в Уолсенде, как ни странно, прямо над музыкальным магазином Braidford’s, в котором я купил свою первую гитару. Эта студия – детище местного предпринимателя Дэйва Вуда, который сыграл большую роль на начальном этапе карьеры группы Lindisfame – единственного местного музыкального коллектива, ставшего известным всей стране, после Animals. С точки зрения звукозаписывающего оборудования это очень простая и незатейливая студия, но в ней есть все необходимое, и вскоре в ней будет записываться ряд хеви-метал-групп.

Мистер Брэйдфорд уже давно умер, его магазин закрыт. Это очень печально. Я помню, каким волшебным местом казался этот магазин, когда я был ребенком, а сейчас около входа навалена куча старых газет, окна заколочены досками, сквозь щели в которых видно, что внутри царит полное запустение. Кажется, что весь город находится на грани медленной и мучительной смерти. Раньше город жил за счет заказов на строительство танкеров, но эти заказы закончились. Эти суда теперь строят в Японии и Корее, и много квалифицированных английских рабочих было уволено. В верфях все еще занимаются ремонтом судов, но эти задачи решает лишь маленькая часть тех рабочих, которые раньше здесь работали. В конце улицы, на которой я когда-то жил, уже не видно корпусов гигантских кораблей. Верфи, которые функционировали несколько столетий, исчезли, а квалифицированных рабочих выгнали на улицу. Во времена моего детства Хай-стрит была шумной и многолюдной. Теперь практически все магазины закрыты. Экономический спад сделал то, чего не добились летчики Люфтваффе. Такое ощущение, что у города вырвали сердце. Уолсенд кажется городом-призраком, а граффити на заколоченном музыкальном магазине Braidford’s кажется эпитафией ушедшей эпохи. Кинотеатр Gaumont закрыт уже много лет, какое-то время там был клуб Manhole, в котором играли разные музыкальные группы. Репутация у клуба была плохой – амфетамины и драки. Ritz превратился в зал для игры в бинго. Поднимаясь со своим басом по каменным ступеням в студию, я чувствовал, как меня преследует дух мистера Брэйдфорда, и думал об иронии судьбы: моя первая звукозапись произойдет именно в этом месте.

По первым кассетным записям Last Exit сразу становится ясно: мы новая и неопытная группа, работающая без продюсера. Не чувствуется никакой дикой, необузданной энергии и шарма примитивного панка, который играют люди без опыта и музыкального образования. Наш материал вторичен и не вдохновляет, он как слабые отголоски других групп. Нам не удалось передать на пленке тот угар, с которым мы играли вживую. Искусство звукозаписи постигается далеко не сразу. Мы с Джерри немного растерялись в незнакомой ситуации, и старшие мудрые товарищи по группе убедили нас, что надо вести себя, играть и петь сдержанно и корректно. Я был страшно разочарован результатом, но помалкивал, потому что, что называется, не хотел раскачивать лодку. На более поздних записях мы с Джерри начали «рулить» в студии, поэтому саунд постепенно приближался к тому, как мы звучали на сцене во время выступлений перед публикой.

Я твердо решил, что эта учебная четверть будет для меня последней. У нас скоро должен родиться ребенок, и я понимаю, что мы должны переехать в Лондон. Возможно, многие бы отреагировали на появление ребенка не так, как мы с Фрэнсис. Нормальные молодые пары стремятся к стабильности и защищенности, к крыше над головой. Однако у меня приближающееся рождение ребенка вызывает противоположную реакцию – желание движения, что-то похожее на призыв к оружию. Если раньше меня пугала мысль о том, что я стану отцом, то сейчас чувствую, что все события в моей жизни происходят как нельзя вовремя. Я верю в свою судьбу, концентрируюсь и собираю все силы в кулак.

Мы с Фрэнсис понимаем, что время идет и мы должны поскорее вырваться из Ньюкасла в Лондон.

Нашей группе предлагают аккомпанировать очередному мюзиклу на библейскую тему, который поставят в университетском театре. Произведение носит пророческое название «Пламя ада», которое мы в разговорах между собой сокращаем до «Ада». Тема мюзикла – вечная борьба добра и зла. Действие сюжета развивается между плохими и хорошими ангелами. Хорошие ангелы одеты в белые модные костюмы из перьев, демонстрирующие во всей красе ноги актеров, на щиколотках которых прикреплены маленькие крылья. Плохие ангелы одеты в стиле байкеров, в коже и цепях, они демонстрируют во всей красе ноги актеров, обутые в черные сапоги. Главным среди плохих ангелов выступает харизматичный актер-гей, играющий роль Люцифера. Он сладострастно извивается на сцене, словно крутится вокруг шеста в порноклубе. Видимо, этот актер стремится соблазнить хороших ангелов и вовлечь их в вакханалию, которая, на мой взгляд, очень напоминает гей-диско. Во главе хороших ангелов – другой харизматичный актер-гей, извивающийся на сцене в своей версии рая чуть менее сладострастно, чем его коллега из недр ада. На фоне провокационных движений совершенно теряется традиционный религиозный контекст и высокоморальное содержание. В мюзикле присутствует и Бог, роль которого исполняет огромный нигериец, тоже гей, по имени Крис. Этот Крис сидит над всеми актерами и протяжно и мрачно бубнит: «Я есть, я есть». Я совершенно не понимаю, почему эта псевдорелигиозная ерунда мешает сделать нормальный сюжет о плохой / хорошей дискотеке наподобие картины «Танец-вспышка». Нам снова предлагают контракт на шесть недель. Если «Рок-Рождество» сложно было назвать гениальным творением, то по сравнению с этим позорищем мы будем вспоминать тот мюзикл практически как лучшую оперу Верди.

После недели репетиций я, словно проститутка, работающая вторую ночь подряд, понимаю, что занимаюсь всем этим исключительно ради денег. Отец предостерегал, чтобы жизнь не занесла меня в дыру, – понятное дело, что он имел в виду шахты, а не оркестровую яму или бездну ада, хотя во всех этих местах есть определенное сходство. Правда, за работу в оркестровой яме платили деньги, от которых мне не хотелось отказываться. Шестьдесят фунтов в неделю. Если прибавить к этому те копейки, которые платили в школе, то получалась вполне приличная сумма, и, учитывая скорое появление ребенка, мне хотелось бы отложить что-нибудь на черный день, ведь вскоре я уйду с единственной работы, приносившей мне постоянный доход.

Фрэнсис съехала из своей лондонской квартиры и переехала в холостяцкий бардак, царившей в нашем с Джерри жилище. С ней квартира стала выглядеть гораздо более аккуратно и презентабельно. Я покрасил стены спальни белой краской, пол – синей. Фрэнсис купила новое постельное белье и занавески. В квартире стало опрятнее, и мы даже начали покупать кое-что из мебели взамен той, которую по глупости сожгли зимой, когда у нас кончился уголь. Однажды воскресным утром к нам впервые за последние два года неожиданно заявляется домовладелица. Она застала нас в квартире, потому что отменили выступление, которое должно было состояться днем. Это моя первая встреча с домовладелицей с того дня, когда Меган изображала мою жену. На протяжении двух последних лет мы передавали деньги за квартиру через наших соседей Джима и Стефани.

Домохозяйка действительно похожа на госпожу Тэтчер, правда, партия, которую она возглавляет, уже находится не у власти, а в оппозиции. Она намеревается осмотреть квартиру, которую долго не видела и состояние которой, слава богу, стало значительно лучше, чем было пару месяцев назад. Дама осматривается и остается довольной. Я уже готов выпроводить ее за дверь, как из магазина возвращается Фрэнсис и представляется домохозяйке в качестве моей жены. Выражение лица домовладелицы становится, мягко говоря, крайне изумленным. Фрэнсис совсем непохожа на Меган, более того, они крайне непохожи. Фрэнсис мило улыбается, а домовладелица с удивленным видом переводит взгляд с нее на меня и обратно.

«Она покрасила волосы», – произношу я, чтобы как-то прояснить ситуацию.

На этот раз удивленное выражение появляется на лице Фрэнсис.

«Нет, я не…»

«Ну, миссис Тэтч… увидимся через месяц, верно?»

Я быстро выпроваживаю домовладелицу и закрываю за ней дверь до того, как та успевает что-либо возразить. Фрэнсис, нахмурившись, смотрит на меня. Сквозь новые занавески я вижу, как вышедшая на улицу домовладелица оборачивается, словно передумала и решила снова вернуться к нам в квартиру.

Пожалуйста, не надо…

К счастью, она, недоуменно покачивая головой, садится в свою машину, некоторое время задумчиво смотрит на входную дверь и только потом отчаливает.

Появляется только что проснувшийся Джерри, который вообще официально не должен жить в этой квартире. На нем халат, шея повязана модным платком. Он выглядит, как призрак Марли[27].

«Кто это был?»

«Миссис Тэтчер».

«Блин, я совсем забыл».

«Я тоже».

По выражению лица Фрэнсис видно, что она хотела бы услышать кое-какие объяснения.

«Даже не спрашивай!» – хором произносим мы с Джерри.

Круизный лайнер Oriana отплывает из порта Саутгемптон 17 июля, то есть на следующий день после окончания учебного года. Мы будем развлекать пассажиров не как Last Exit, а в качестве Ronnie Pearson Trio. Эту работу сложно назвать мудрым и хорошим карьерным ходом. Мы будем играть каверы во время коктейльных вечеринок и чаепитий. Возможно, даже на бальных танцах для пенсионеров. К счастью, у меня уже имеется опыт выступлений для такой публики. Но тут платят хорошие деньги, а в ситуации, когда я бросил преподавать, я испытываю в них острую необходимость. Мы с Фрэнсис будем скучать, но с этим придется смириться, ведь она не работает, а муж должен уйти в море, чтобы заработать на бекон. До беременности Фрэнсис была вегетарианкой, но сейчас начала активно есть мясо, так что деньги пойдут в том числе и на уже упомянутый бекон. Я все более четко начинаю понимать, что стану отцом со всей вытекающей из этого финансовой ответственностью. Мы договариваемся, что встретимся в Лондоне, как только я закончу работу на лайнере.

Ронни уже неоднократно играл на подобных круизах в самых разных концах света и предупреждает, что мы должны быть аккуратно одетыми и не грубить пассажирам. Услышав это напутствие, мы с Джерри пребываем в некотором недоумении. Однако, поскольку мы будем выступать в составе Ronnie Pearson Trio, а не Last Exit, то обещаем Ронни, что будем придерживаться самых строгих стандартов.

«Ай-яй, капитан, не переживай, мы тебя не подведем. Если подкачаем, то выброси нас за борт на съедение акулам», – отвечаем мы и отдаем честь, прикладывая пальцы к несуществующему козырьку фуражки.

На Ронни производит впечатление то, как мы изображаем из себя пирата Джона Сильвера, и он еще раз повторяет, что нас ждет серьезная и хорошо оплачиваемая работа.

«Так точно, капитан. У матросов нет вопросов».

Круизный лайнер Oriana водоизмещением 42 000 тонн построен в 1957 году. Выкрашенное белой матовой краской судно может взять на борт более двух тысяч пассажиров. Это 16-этажный гигант, в котором находится семнадцать залов, одиннадцать пассажирских палуб, есть бассейн и теннисный корт. Судно обслуживает девятьсот человек команды.

С гитарой в кофре я поднимаюсь по трапу лайнера, думая, что если бы сейчас меня мог видеть отец, то он бы мной гордился. Корабль построен по образу и подобию нашего общества: верхние палубы занимают пассажиры первого класса и офицеры команды, а ниже обитают пассажиры второго класса, повара, официанты, матросы и уборщицы. Под ними – огромное машинное отделение.

Меня поселили в малюсенькую каюту без иллюминатора в глубине трюма. В каюте узкая койка и металлические стены. Низкорослый парень по имени Майкл из индийского штата Гоа будет убирать каюту и стирать мои вещи. Он говорит, что у круизной компании P&O есть договор со штатом Гоа, по которому последние обязуются поставлять прислугу для лайнеров компании. Майкл также говорит, что его соотечественников не допускают на верхние палубы, а сам он работает ради денег на приобретение гостевого дома в Гоа. Мне как музыканту позволено спокойно перемещаться по всем палубам корабля. Мы играем в самых разных местах. Иногда во время обедов, которые дает капитан. Заканчиваем день глубоко в трюме, развлекая пассажиров второго класса.

Чаще всего поет Ронни. Я совершенно не возражаю, потому что знаю мало каверов. Меня вполне устраивает просто играть на басу, хотя, когда я изредка лажаю, Ронни обвиняет меня в том, что я недостаточно серьезно отношусь к своей работе. Я с ним не спорю, хотя иногда мне кажется, что тот начинает звучать, как капитан Уильям Блай[29].

Мы играем три раза в день и сами таскаем свое оборудование в ночные клубы, рестораны и дискотеки. Свободное время я провожу за чтением романа Германа Мелвилла «Моби Дик», который взял с собой специально в это морское путешествие. Я читаю параграф, после чего мечтательно смотрю, как серые воды английского канала превращаются в синь Бискайского залива.

В этот день мы попадаем в первый шторм. Море весь день было неспокойным, к вечеру начинается настоящая буря и корабль сильно качает. К счастью, у меня никогда не было морской болезни, но как раз вечером мы должны играть в кормовой части корабля, над винтами, в месте, где качка ощущается наиболее сильно. Барабанная установка Ронни стоит на ковре, и во время выступления начинает скользить по гладкому полу. Я просто стою и покачиваюсь вместе с движениями корабля, клавиши Джерри привязаны, а вот бедный Ронни с барабанами разъезжает из стороны в сторону. Каждый раз, когда он наклоняется к микрофону, чтобы петь, тот или уезжает от него, или грозит ударить его прямо в лоб. То, что Ронни умудряется играть в таких условиях, – доказательство того, что он отличный барабанщик и опытный моряк. Все нормально, вот только я не знаю, как долго каждый из нас сможет все это выдержать. Периодически я слышу, как винты под нами ревут, крутясь в воздухе. На танцполе сначала топталось несколько неустрашимых пар, которые позже тоже ушли, и танцпол опустел.

Из угла зала с усмешкой на лице за нашей работой наблюдает старший стюард, после чего спокойно идет через зал в нашу сторону. Он ступает по полу, словно идет по суше, такой же расслабленный, как будто находится на Оксфорд-стрит. Мне становится немного не по себе.

«Ладно, можете заканчивать, зрителей больше нет».

Старший стюард уже собирается уходить, как его взгляд падает на мои ноги.

«А чего это у тебя на ногах?»

Я опускаю глаза.

«Теннисные туфли, сэр».

На его губах появляется презрительная усмешка, которая могла бы быть на лице капитана Ахава в момент, когда тот увидел кита, но мне совершенно непонятно, почему мои тенниски вызвали у него такую сильную реакцию.

«И интересно, почему ты их надел?» – спрашивает стюард, убедившись, что на ногах двух остальных музыкантов надеты уставные черные туфли.

«Потому что в них удобнее, сэр».

«Мне совершенно наплевать, удобнее в них или нет. Если я еще раз увижу тебя на сцене в теннисках, ты сойдешь с судна в Гибралтаре».

«Понял, сэр».

Он отходит от нас таким же уверенным шагом, как и ранее. Ронни на меня разозлился.

«Я же говорил, что ты несерьезно относишься к своей работе. Теперь он будет за нами внимательно следить», – бурчит он.

Шторм продолжается весь вечер. В ту ночь мне снятся корабль «Пекорд» и белые теннисные туфли.

К утру шторм утихает, и я прогуливаюсь по открытым палубам. Мне нравится быть в море. Мне нравится постоянное поступательное движение, которое, как кажется, никогда не подойдет к концу. Мы движемся на юг, и воздух постепенно становится теплее. Я думаю о Фрэнсис, которая кое-чем пожертвовала ради наших отношений. Я думаю о ребенке, который растет в ее животе, и размышляю, каким отцом стану. Я не хочу, чтобы наши отношения с сыном были похожи на мои отношения с отцом. Но мой отец чувствовал, что стал узником, заложником обстоятельств, вот в чем главная разница между нами. Я никогда не превращусь в заложника обстоятельств, моя жизнь будет другой. Потом меня посещает следующая мысль: я буду постоянно двигаться, как этот корабль.

От этих мыслей меня отвлекает появление Джерри, вид у которого встревоженный.

«Ронни на тебя очень зол», – произносит Джерри, затягиваясь сигаретой.

«Я в курсе», – отвечаю.

«Его только что вызывал старший стюард и сообщил, что сегодня вечером мы будем играть не для пассажиров, а для команды».

«Вот как?»

«И Ронни считает, что это способ нас наказать».

«С чего это он взял?»

«Не знаю».

В тот вечер, когда за бортом блестят огни побережья Испании, мы заносим музыкальное и звуковое оборудование в глубокие недра трюма. Спускаясь по узким лестницам туда, куда не проникает дневной свет, мы проходим по железным коридорам с устрашающего вида дверцами перегородок и в конце концов оказываемся в шумном и жарком машинном отделении. Мы проходим по качающемуся подвесному мостику, расположенному над шестью огромными турбинами общей мощностью 80 000 лошадиных сил, изготовленными компанией Parson’s в Ньюкасле. В такие глубины трюма мы еще ни разу не попадали. Странное чувство, когда несешь клавиши через помещение машинного отделения. Снизу на то, как мы осторожно тащим клавиши по узкому мостику, смотрят потные лица механиков. С противоположной стороны машинного отделения расположены жилые помещения команды, а также неопрятного вида столовая с небольшой сценой. За одним из столов гоанцы играют в карты, пара англичан бросает дротики дартса. Все поднимают на нас глаза, несколько секунд внимательно смотрят, после чего возвращаются к своим занятиям, словно нас не существует.

«Милая обстановка», – говорит Джерри, осматривая помещение, освещенное свисающими с потолка лампами без абажуров.

«Перестань, – произношу я, – мы играли в местах и похуже».

Мы устанавливаем клавиши и возвращаемся за барабанной установкой. Снова проходим через машинное отделение, идем по длинным коридорам и поднимаемся по крутым лестницам до тех пор, пока не выходим на одну из открытых палуб.

Когда мы снова возвращаемся в столовую для членов команды, здесь уже произошли кое-какие изменения. Вид помещения такой же неопрятный, но вместо одной из лампочек повесили диско-шар, а вместо части других обычных лампочек вкрутили красные и синие лампы, отчего все стало похоже на подготовленный к празднику грот. Гоанцы, по-прежнему не обращая на нас внимания, играют в карты, но постепенно подтягивается публика. Люди с напитками в руках становятся вокруг сцены, и я замечаю, что среди них довольно много женщин. Или как мне кажется женщин, потому что в помещении достаточно темно.

Чтобы разогреть зал, мы начинаем программу с инструментальной композиции Way Down East Ларри Адлера. Она дает возможность Джерри показать свое мастерство. На танцпол перед сценой выходит несколько пар. Тут я замечаю, что у женщин в публике огромные бицепсы, татуировки, и из глубоких разрезов на платьях из китайского шелка с драконами виднеются мощные ноги в туфлях на высоких каблуках. Лица этих женщин в полной боевой раскраске, с огромными накладными ресницами, гигантскими сережками и накрашенными губами.

У Ронни стоически невозмутимый вид, словно все это он не один раз видел и его уже ничем не удивить. Ронни шуршит щеточками по малому барабану, словно взбивающий яйцо повар. Он все еще на меня злится – и считает, что нас загнали в трюм в качестве наказания и вместо этого мы могли бы играть в салоне для пассажиров первого класса.

В театре я уже привык к миру геев, к их позерству, выпендрежу и прекрасному юмору, но то, что я наблюдаю здесь, носит более мрачный характер. Несмотря на женскую одежду и косметику, эти ребята выглядят слегка угрожающе. С ними не хочется спорить, чтобы они не переломали тебе руки и ноги. Перед сценой стоит парочка, она слегка начинает меня волновать. Он одет как матрос, в полосатой тельняшке и в клешах, на шее белый платок. Через все лицо чуть ниже носа, через щеку и до мочки уха идет шрам. На «ней» – каштанового цвета парик, сатиновое платье, черные чулки, туфли на высоких каблуках. Ногти ярко накрашены. Они медленно танцуют прямо передо мной. Каждый раз, когда «она» поворачивается в мою сторону, сладострастно вытягивает ко мне губы, щурится и сильно вдыхает воздух, раздувая ноздри, словно хочет уловить мой запах. Когда в мою сторону поворачивается «ее» бойфренд, то с презрительной ухмылкой смотрит на меня из-под единственной черной брови. Его шрам от уха и до носа рдеет. Их танец двуликого Януса попеременно показывает, что хочет меня то соблазнить, то уничтожить. С одной стороны, мне кажется, что это – обычная психодрама, игра ради взаимного возбуждения, а с другой – чувствую, что все это может закончиться дракой. Краем глаза я вижу, как за всем этим с пошловатой улыбочкой наблюдает главный стюард. Мои коллеги по группе не замечают ситуацию, в которую я пропал. Я прошу Ронни разрешить мне спеть следующую песню, тот соглашается, и я запеваю Friend of Mine Билла Уизерса.

Я пою потому, что по опыту знаю, что во время пения становлюсь совершенно бесстрашным. В том, что я произношу слова песни, есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя неуязвимым. В руках у меня Fender, и если завяжется драка, то бас – это не просто инструмент, но и отличное оружие. Но быстрый ритм музыки и теплый, лиричный текст меняют атмосферу в зале. Люди начинают танцевать, и, кажется, двое любовников перед сценой, наконец, начинают веселиться. Гоанцы все еще продолжают играть в карты, но я чувствую, что нам удалось воссоздать атмосферу отличного выступления Last Exit. Старший стюард поднимается на верхние палубы, и мы проводим лучшее выступление за весь круиз.

Вскоре мы оказываемся в Средиземном море, плывем на восток от Гибралтара, проплываем мимо Геркулесовых столбов и Балеарских островов, проходим южнее Сицилии и подплываем к греческим островам. Я сижу в тихом уголке на открытой палубе и наблюдаю острова, освещенные лучами заходящего солнца. Представляю себе, как Одиссей пытается попасть домой, а Пенелопа отбивается от женихов и вместе с сыном Телемахом терпеливо ждет возвращения своего мужа. Мои мечтания прерывает громкое сообщение по судовому радио: в зале для развлечений пассажиров второго класса в 7 вечера будет бинго, после чего ожидается выступление акробата – таинственной мадам Калипсо с ее одноглазым питоном.

Для команды мы успешно выступили в качестве Last Exit и поэтому хотим попробовать еще раз. В ночь до захода в турецкий порт Измир мы должны играть в большом зале на корме корабля. На это мероприятие должно подойти достаточное количество молодежи, и мы решаемся выступить с программой Last Exit. Ронни согласен с этим планом.

Мы чувствуем себя уверенно и раскованно, и наша музыка звучит свежее и естественней. Не то чтобы мы играем громче, просто нам самим так кажется. Публика сначала ведет себя вяло, но потом начинает зажигать, особенно молодежь, собравшаяся у сцены. Я чувствую себя в ударе. Большую часть выступлений на судне солировал Ронни, а я был бэк-вокалистом, и ощущаю, что соскучился по настоящему пению. Я снова начинаю ощущать себя неуязвимым. Я часто слышал, что это чувство называют наглостью и самоуверенностью, но на самом деле это всего лишь радость, которую дает пение.

Мы играем сорок минут и уходим на перерыв, во время которого появляется старший стюард. Он снова недоволен моими теннисками и показывает рукой на группу дам, сидящих под большой люстрой.

«Эй ты, Мистер Теннисные Туфли, заканчивай петь, – говорит стюард. – Твое исполнение не нравится вот тем дамам». Он улыбается в их сторону, а дамы под люстрой обмахиваются веерами и кивают в знак согласия.

После перерыва мы снова превращаемся в скучное и посредственное трио. Молодежь исчезает из зала, и я принимаю твердое решение: в следующий раз, когда буду петь на корабле, я, бл. дь, им буду владеть.

В конце лета «Одиссей» возвращается и «Пенелопа» встречает его в порту Саутгемптон. Она стоит у взятого напрокат микроавтобуса, и теперь однозначно заметно, что она беременна. Лето было рекордно жарким, носить дополнительный вес Фрэнсис было тяжело, но выглядит она изумительно и очень рада меня видеть. Мы едем в Лондон, ночуем у ее приятельницы по имени Пиппа в Баттерси на юге города и на следующее утро едем в Ньюкасл. Мы намерены вернуться в Лондон в следующем году, хотя я не очень понимаю, как сможем все это время сводить концы с концами.

Во время последнего периода жизни в Ньюкасле наша группа много выступает. Мы играем в качестве резидентов и даем концерты в университетах и колледжах, расположенных достаточно далеко от Ньюкасла, например в Лидсе и Шеффилде. Кэрол Уилсон организует несколько выступлений в Лондоне: в Nashville Rooms в Западном Кенсингтоне, в Лондонской школе экономики и в концертном зале Dingwalls в Камдене. У нас еще осталось немного денег, отложенных после моей работы на круизном лайнере, но за выступления мы зарабатываем очень мало. Я больше не получаю зарплаты, не подал на социальное пособие, и Фрэнсис, конечно же, не может работать.

Впервые в жизни я начинаю серьезно вести дневник. Возможно, я пытаюсь возвысить свои волнения до уровня поэзии и драмы, чтобы меньше переживать по поводу жизни. Я чувствую себя, словно зеленый новобранец перед битвой, и хотя иногда моя проза выходит весьма неплохой, я стыжусь того, что пишу.

«Длинная осень закончилась, сегодня вечером в воздухе чувствуется холод Балтики. Наш ребенок переворачивается в животе матери, и я слышу, как ветер поет в проводах свою первую хрупкую зимнюю песню.

Кажется, наш сын решил появиться на свет в мире, который не является совершенным и законченным. Бесполезно убеждать его в том, что сейчас – не лучшее для этого время.

Всего неделю назад в трех улицах от нас группа скинхедов забила насмерть одного парня. Наверное, они выбрали свою жертву практически произвольно. Возможно, скинам не понравилась воображаемое одиночество жертвы, то, что он не похож на них. Они повалили парня на землю, и вот сейчас толпятся вокруг него и каждый пытается ударить его по голове, словно это футбольный мяч. Они боятся остановиться, каждый из них боится стать единственным убийцей, они боятся думать и не в состоянии услышать крики жертвы, потому что в их головах песней звучат слова: „Я не один, я причастен, я в группе!“ Эти слова звучат в их головах с каждым наносимым ударом. Они выбивают ему глаз, половину зубов, вбивают перегородку носа в мозг, как кол, разбивают ключицу, будто она сделана из тонких прутьев. Бьют, бьют и бьют до тех пор, пока не открывается дверь соседнего дома или по улице не проезжает автомобиль, после чего они обращаются в бегство, словно стая собак. Те, кто отстал, стремятся догнать убежавших вперед скинов в клоунских ботинках. Они петляют, поворачивают, пробегают мимо нашего дома, через мост и к железнодорожной станции, потом сбавляют шаг и идут, словно прогуливаются, пытаясь отдышаться. Довольные собой и своей смелостью, они начинают по одному и по двое расходиться по домам. В это время их жертва истекает кровью, скорая приезжает слишком поздно, и парень умирает. От всего этого мне хочется плакать.

И тем не менее мой мальчик решил родиться в этом мире. Он – как стрела в объятиях натянутой тетивы, ждет своего рождения, не думая о том, готовы мы к нему или нет».

По углам зала в Newton Park Hotel сидит всего несколько человек. По понедельникам людей всегда немного, но сегодня я волнуюсь и не в состоянии сконцентрироваться на музыке. Даже когда пою, не чувствую себя смелым и неуязвимым. Сегодня днем у Фрэнсис начались схватки, которые постепенно становились все сильнее и сильнее. Я отвез ее в больницу на Уэст-роуд. Она казалась счастливой и уверенной в том, что мне надо идти и делать свою работу, при этом я знаю, что у нее есть профессиональная актерская привычка вести себя невозмутимо и не показывать своих чувств. Она уверяет меня, что все у нее будет в порядке, но я все равно не чувствую себя спокойно. Сестра в родильном отделении заверяет меня, что до полуночи Фрэнсис точно не родит, и выпроваживает из комнаты, как что-то совершенно ненужное. После выступления мои коллеги-музыканты освобождают меня от необходимости вывозить музыкальное оборудование, поэтому я еду прямо в больницу. Я нахожусь в возбужденном состоянии, и в то же время мне страшно. Как обычно в состоянии стресса, я пытаюсь перенестись мыслями в будущее, в котором все, что происходит сейчас, уже в прошлом, все уже случилось и все в полном порядке. Я пытаюсь представить себе, как чувствует себя Фрэнсис, в животе которой растет другое существо. Она уверена в том, что хочет пройти через то, что ей предстоит? Страшно ли ей? Теперь ею управляет инстинкт? Существуют ли химические препараты, дающие спокойствие и ощущение стоического признания неизбежного, словно деторождение – это своего рода смерть, отречение от собственного эго? Я – всего лишь мужчина, и мне остается только гадать, откуда в женщинах берется такая смелость. Мне этого никогда не понять. МОЯ ПРОЗА ВЫХОДИТ ВЕСЬМА НЕПЛОХОЙ, Я СТЫЖУСЬ ТОГО, ЧТО ПИШУ.

Дорогу в больницу я знаю настолько хорошо, что могу добраться туда с закрытыми глазами. Я семь лет ходил по этой дороге в школу, а сейчас готовлюсь стать отцом.

Сестра некоторое время держит меня в комнате для ожидания. Для нее мужчины – легкий раздражающий фактор, словно малые дети, к поведению которых надо относиться со снисхождением. Потом я вижу, как отодвигают ширму вокруг кровати, на которой лежит Фрэнсис, и меня запускают внутрь. Ничего не произошло, схватки закончились. Фрэнсис говорит, что я выгляжу усталым, отчего мне немного стыдно, потому что именно ей предстоит пройти сквозь такие трудности, а измотанным и утомленным выгляжу я. Она говорит, чтобы я ехал домой, выспался и возвращался в роддом утром. Сестра подтверждает, что ночью ничего не должно произойти. С чувством собственной полной бесполезности и восхищением перед женщинами я выхожу из здания больницы.

Когда я возвращаюсь домой, то вижу, что усилители, спикеры, мониторы и микрофоны стоят в коридоре. Джерри сидит в кресле у камина и задумчиво попивает пиво. Он дает мне бутылку и выслушивает отчет о том, что происходит с Фрэнсис. В задумчивости мы сидим и смотрим на огонь. Через два месяца мы с женой уезжаем в Лондон, но до этого будем жить здесь с ребенком, и Джерри, возможно, думает о том, как мы будем уживаться все вместе. Сперва в квартире жили только мы вдвоем и хранили тут наше музыкальное и звуковое оборудование. Потом появилась Фрэнсис с собакой, а скоро появится и ребенок. Я уверен, что Джерри рад, что в квартире стало уютней из-за присутствия женщины, но народу постепенно становится все больше, и всем нам придется чем-то жертвовать и найти какой-то компромисс. Однако Джерри не высказывает вслух свои опасения, и мы сидим и пьем пиво, как обычно.

Мы с ним, конечно, странная пара. Мы близки, но не слишком. Мы друзья, но можем легко прожить друг без друга. Нас соединяют общие амбиции, страстная любовь к музыке, и именно поэтому в наших отношениях есть определенные трения. Я знаю, что он не переваривает некоторые из моих качеств, и кое-что в его характере с трудом переношу я. Мы разные, вот и все, мы думаем и ведем себя по-разному. Я думаю о будущем с мечтательным оптимизмом, а он часто ведет себя как циник и приземленный реалист. В принципе, у нас с ним одинаковые жизненные планы, но способы их реализации начинают постепенно все больше различаться.

В начале наших отношений я был всего лишь учеником, но в последнее время эта ситуация сильно изменилась. Без всякого сомнения, Джерри гораздо более сильный и профессиональный музыкант, чем я. Когда он говорит, что если бы умел петь, то тут же меня уволил бы, и в этой шутке есть доля правды. Но Джерри с уважением относится к песням, которые я начинаю писать, и то, что я нашел чувства и голос, которым их выражаю, его одновременно радует и расстраивает. Мне нравятся сложившиеся между нами отношения соперничества, но нравятся лишь потому, что пока я выигрываю. Как бы я чувствовал себя, если бы Джерри оказался более творческим человеком? Сомневаюсь, что меня устраивала бы такая ситуация. Между нами существуют определенные проблемы, но при этом существует сильная связь и желание общаться. Вскоре все мы должны перебазироваться в Лондон, который нам надо покорить. Вот что главное.

Проснувшись на следующее утро, я тут же понимаю, что что-то не так. Свет в комнате какой-то неправильный. Я никогда не мог долго спать, ранние подъемы и развоз молока с отцом раз и навсегда избавили меня от желания долго нежиться в постели. Я, как куры, встаю вместе с солнцем. Неужели я на этот раз проспал? Шум с улицы какой-то неправильный, непохоже, что сейчас семь утра. Рано утром на улице не может быть так шумно. Я в ужасе. Поворачиваю голову и беру лежащие на тумбочке наручные часы. Трясу их и моргаю. Без пяти час. Сначала я думаю, что без пяти час ночи, но потом с ужасом осознаю, что ошибаюсь. Я, возможно, впервые в своей жизни проспал двенадцать часов и, скорее всего, пропустил рождение своего сына.

Я вскакиваю с кровати и несусь в комнату Джерри, но тот уже куда-то ушел. Я бегу наверх и стучу в дверь соседей, чтобы позвонить от них по телефону (у нас в квартире телефона все еще нет), но они не открывают, потому что ушли на работу. Я несусь на улицу к телефонному автомату и судорожно набираю номер больницы. Мои пальцы с трудом попадают в дырки крутящегося диска. На мой звонок не отвечают, как кажется, целую вечность. Наконец я слышу:

«Больница, как могу вам помочь?»

«Соедините, пожалуйста, с родильным отделением».

«Соединяю».

Я снова жду целую вечность.

«Родильное отделение».

Это голос сестры, которая считает, что все мужчины – совершенно бесполезные существа.

Я делаю глубокий вдох.

«Это я».

«Интересно, кто именно?» – вопрошает она. Я уверен, что она совершенно точно знает, кто я, но хочет поиграть со мной в какие-то глупые игры. Наверное, чувствует, что я, как рыба, заглотил крючок с наживкой.

«Это муж Фрэнсис».

«А! – она долго молчит, словно отматывает леску. – И где же вы, молодой человек, были, пока ваша жена рожала?»

«Сестра, пожалуйста, скажите, родила ли жена и все ли в порядке с ней и ребенком?»

«Да!» – я чувствую, словно крючок вонзился мне в горло и она потянула леску.

«И…»

Она не дает мне закончить предложение и проявить какую-либо инициативу в этой схватке и быстро отвечает: «У вас родился совершенно здоровый мальчик, а где вы были в это время, мне совершенно непонятно».

«А как дела у Фрэнсис?» – спрашиваю я.

«Она в полном порядке».

«Я могу приехать, чтобы их увидеть?»

«У нас посещения с половины шестого».

«Сестра, умоляю!»

После этих измывательств сестра чувствует, что может позволить себе быть немного великодушной.

«Приезжайте прямо сейчас!»

Я несусь на машине к больнице, кое-как паркуюсь, бегу по коридору, как ковбой, врывающийся в салун, открывая двойные двери родильного отделения, и вижу сцену, от которой мне одновременно радостно и грустно. В центре комнаты стоит мой брат. Он держит на руках моего сына и ухмыляется, потому что я на полдня опоздал, а также потому, что мой сын похож на него как две капли воды. Но мне не до его ехидства и намеков, какими бы шутливыми они ни были.

Фрэнсис, слава богу, рада меня видеть. Мой брат отдает мне моего сына.

«Прости, – говорю я Фрэнсис, – я не знаю, как это получилось, но я проспал. Никогда со мной такого раньше не было».

«Не переживай. Посмотри на сына. Какие у него красивые глаза».

«Да, очень красивые! – заявляет мой брат из угла комнаты. – Прямо как у меня!»

Потом я неоднократно размышлял о том, почему человек, который никогда не просыпает и никогда не опаздывает, пропустил один из важнейших моментов своей жизни, а именно рождение своего первенца. Мне надо было лечь спать в коридоре больницы. Мне надо было усомниться в словах сестры, утверждавшей, что ночью ничего не произойдет. Ребенок родился в 1:30 ночи, то есть всего через несколько часов после того, как я уехал из больницы. Как жаль, что тогда у нас не было телефона.

Возможно, ожидание и стресс, связанный с рождением сына, усыпили моего внутреннего ребенка, который проснулся слишком поздно. Возможно, Фрэнсис простила меня, но я сам так никогда и не смог себя простить.

На следующий день вечером мы возвращаемся домой. В комнате со свежевыкрашенными стенами я сижу и смотрю на завернутого в кокон сына. Его мама спит. Я удивляюсь безукоризненности его ноготков, линий на ладонях, словно они являются произведениями искусства, а также прозрачностью кожи губ и мягкостью открытого влажного рта. При этом меня никак не покидают мысли о забитом скинами на улице мальчишке, и я пытаюсь отогнать подальше эти мысли, но они назойливо возвращаются. Тот парень, наверное, когда-то выглядел так, как и мой сын сейчас.

По закрытым векам бегут синие тонкие вены. Я слушаю, как он тихо вдыхает ноздрями воздух и как бьется его сердце, а также наблюдаю, как вздымается его грудь при каждом вдохе. Я думаю о том, как мне его защитить, и представляю себе, что каждый из банды скинов когда-то выглядел, как мой сын, – слабым и легкоранимым. Начинается дождь, и я задергиваю занавески на окне.

Пипа Маркхэм – лучшая подруга Фрэнсис. Раньше она тоже была актрисой, а сейчас начала работать агентом, представляющим актеров. Пипа разрешила нам пожить в комнате в ее квартире на Принц-оф-Уэльс-Драйв в районе Баттерси. Она живет в одном из стандартных многоэтажных домов, протянувшихся вдоль южной границы парка. Ее квартира находится на верхнем этаже, но с обратной стороны дома, поэтому, вместо вида на парк, там вообще нет никакого вида. Правда, эта двухкомнатная квартира уютная и хорошо обставленная. Мы счастливы оттого, что у нас есть крыша над головой, и поселяемся в ее гостиной до тех пор, пока не снимем жилье.

На следующее утро после нашего приезда я встаю, как обычно, рано. Ребенка кормят, и я ясным январским утром вывожу его в коляске на улицу. Высоко в небе над мостом в Челси летают чайки, крик которых напоминает мне о доме. Джо спит, но я все равно ему что-то говорю.

Этим ранним воскресным утром на улице ни души, и мы идем по Чэйне-Уолк.

Вокруг нас красивые, расположенные на некотором расстоянии от дороги здания, как я понимаю, с обалденными видами на Темзу и парк.

«Не волнуйся, сын, все будет хорошо, мы когда-нибудь будем жить в доме, похожем на эти, и будем счастливы и в полной безопасности».

Но сын не слышит, он спокойно спит. Получается, что я говорю сам с собой. Мне любопытно, какой вид на реку открывается из обитых темным деревом библиотек и заставленных искусством гостиных. Неужели эти люди более счастливы, чем я? Я в этом сомневаюсь, мне не завидно и не грустно, я просто пытаюсь угадать, где нам предстоит жить в будущем.

Услуги маклера по съему квартиры в Кенсингтоне стоят пятнадцать фунтов. Каждое утро в девять мы звоним агенту, который дает нам список квартир в выбранной нами ценовой категории (самой низкой). Искать жилье, когда у тебя маленький бюджет и на руках ребенок, сложная и неблагодарная работа. Можно пару часов ехать по городу, чтобы узнать, что квартиру только что сдали, или увидеть жилище в стиле раннего капитализма эпохи Диккенса, в котором тебе придется сожительствовать с крысами, а все стоящие на улице машины разгромлены вандалами в пух и прах.

Возвращаясь из одной такой бестолковой поездки на север Лондона, я застрял в утренней пробке на Парк-Лейн и вспомнил, что у меня есть телефон американского барабанщика, живущего в районе Мейфэйр. Я сворачиваю влево на боковую улицу и стараюсь набраться смелости ему позвонить. На углу Грин-стрит стоит пустая телефонная будка и рядом есть свободное парковочное место. В свете уличного фонаря я нахожу тот самый номер телефона в своем дневнике. Телефон звонит и звонит. Я переживаю, что американец может меня не вспомнить или он уехал в концертное турне, но потом отвечает заспанный женский голос. Я спрашиваю, могу ли поговорить со Стюартом, и она просит меня подождать. Мне кажется, что проходит очень много времени, но на самом деле, наверное, не больше минуты. Снова девушка. Она интересуется, кто его спрашивает. Я говорю, что меня зовут Стинг.

«Стинг?» – переспрашивает женщина. В ее голосе удивление оттого, что у кого-то может быть такое имя.

«Да, меня зовут Стинг».

Она снова просит подождать. Проходит еще минута, и мне кажется, что я слышу спускающиеся вниз по лестнице тяжелые шаги, когда человек перепрыгивает через три ступеньки.

Это Стюарт. «Привет, как дела?» – слышу я в трубке.

«Это Стинг, басист из Ньюкасла», – говорю я ему. Я не уверен, вспомнит ли он меня.

«Да? Как ты? Ты в Лондоне?»

«Да, более того, в районе Мейфэйр», – отвечаю с некоторым смущением. Было бы правильнее позвонить ему из квартиры Пипы, а то все звучит так, как будто я – разгуливающий по улицам бездомный.

«А где именно?»

«В телефонной будке на… Грин-стрит».

«Да ладно? Я живу на этой улице. Дом номер 26, последний этаж. Заходи».

Теперь ситуация уже совсем дурацкая. Может сложиться ощущение, что я его выслеживал.

«Хорошо, сейчас подойду».

Я начинаю жалеть о том, что позвонил. Надо было возвращаться к Фрэнсис и ребенку. Все это ни к чему не приведет. Я просто теряю время, а парень старается быть вежливым. По идее, члены нашей группы должны на следующей неделе приехать из Ньюкасла в Лондон на концерт, а я здесь ищу новую группу, с которой мог бы выступать. Я смотрю вдоль пустой улицы на движущиеся на юг машины на Парк-Лейн и задаю себе вопрос о том, что сейчас делаю. Что-то в душе говорит мне, что я делаю все правильно, и я перехожу улицу и подхожу к большому дому, чтобы рассмотреть в темноте, какой номер стоит на табличке.

Дом № 26 оказывается построенным в XVIII веке зданием с колоннами. Я смотрю в подъезд сквозь стекло во входной двери и нажимаю, как мне кажется, кнопку звонка квартиры на самом верху. Слышу звонок, и потом дверь открывается. Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по богатой ковровой дорожке на четвертый этаж. Дверь квартиры приоткрыта, и изнутри раздается музыка.

Вхожу в плохо освещенную квартиру и вижу бородатого мужчину с длинными волосами. Он сидит по-турецки и играет на басу Perspex, подключенном к переносному усилителю. Я тут же про себя отмечаю, что играет он не очень хорошо. Звук больше похож на назойливое жужжание насекомого за окном, чем на обычные звучные аккорды, которые выдает этот инструмент. Мужчина сидит в центре пространства, оформленного в виде какого-то восточного храма, и полностью игнорирует мое появление. Он закатил глаза, а быть может, находится в трансе или же убрался по полной.

Я рассматриваю интерьер комнаты. Тут много предметов с Ближнего Востока, кальян – наргиле, или шиша, как его еще называют, исламские тряпки, медные пластины с гравировкой арабской вязью, арабские ножи и сабли, шелковые ковры и гаремные подушки. В воздухе чувствуется слабый аромат благовоний и пачули. Сквозь открытую в другую комнату дверь я вижу удивительно красивую девушку с рыжими волосами. Она соблазнительно надувает полные губы, тренькает на небольшой гитаре и что-то напевает. Такое ощущение, что она пребывает в своем мире. Видимо, именно она отвечала на мой телефонный звонок, и выглядит девушка как-то знакомо.

Она играет мелодию, не имеющую никакого отношения к тому, что играет басист в соседней комнате, а также к грохоту барабанов, раздающемуся с верхнего этажа. Все это более чем странно.

Вероятно, из кухни, появляется еще одна женщина. Это огромная дама с длинными темными волосами и мускулистыми ногами, на ее ногах блестящие туфли на высоких каблуках. У нее огромные руки, ладони которых она крепко прижала к ушам. Она проходит рядом со мной так близко, что чуть не сбивает меня с ног, и я едва не скатился вниз по лестнице. Совершенно очевидно, что ей не нравится все происходящее в квартире, и она угрожающе на меня смотрит. Я начинаю бормотать слова извинений, но женщина уходит в спальню, громко хлопая за собой дверью. Это, конечно, очень странное место.

Рыжая девушка, полузакрыв глаза, сонно и сладострастно улыбается мне, и я воспринимаю это как разрешение подняться наверх. И близко не понимаю, что происходит в этом доме, а доносящаяся сверху какофония становится все громче. Поднимаюсь и вижу комнату, освещенную одной висящей на потолке лампочкой без абажура. В комнате стоит что-то из мебели, на которую надеты белые чехлы, отчего она становятся похожей на привидения. В целях звукоизоляции окна закрыты картонными коробками. В углу комнаты высокий американец сидит за внушительной барабанной установкой. Он мрачно улыбается мне и продолжает играть, словно стреляет из пулемета. Длинной и мускулистой рукой лупит по малому барабану, тарелки звучат, словно хлопок длинного бича. Хай-хэт раскачивается из стороны в сторону, а ногой он давит на педаль, и от ударов в большой барабан комната трясется, словно от звуков пневматического отбойного молотка. Если американец устроил это шоу для меня, то, без сомнения, произвел большое впечатление. Стюарт Коупленд играет с животной грацией и страстью. Если Ронни берет продвинутой техникой игры и разными приемами, то Стюарт как барабанщик представляет собой сгусток неиссякаемой энергии. Он некоторое время играет, потом в виде приветствия выбивает дробь на тамтаме и встает.

«Привет! Ты давно в городе?» – спрашивает он, сильно сжимая мою ладонь в своей.

«Уже несколько дней», – небрежно отвечаю я, стараясь прийти в себя после его медвежьего рукопожатия.

«Бери бас, давай сыграем».

«А жильцов снизу мы не побеспокоим?» – интересуюсь я.

«Не, это мой брат Иэн и Соня. Они не против».

Я понимаю, что рыжеволосая девушка этажом ниже – это солистка Curved Air Соня Кристина. В начале 1970-х она пела в этом арт-рок-коллективе. Один раз я даже видел группу, которая разогревала на концерте Who. Curved Air играли на электрических скрипках и гитарах, группа исполняла психоделический поп, фолк-рок с проигрышами, похожими на Вивальди, чтобы, как мне кажется, показать свое музыкальное образование. Соня – красавица, непостижимая инопланетянка, и я думаю о том, что обязательно нужно будет с ней пообщаться.

«А твой брат играет на басу?» – спрашиваю я, пытаясь выяснить ситуацию до того, как начну играть.

Стюарт моментально понимает, к чему я клоню. «О, нет! Он – агент, просто любит побренчать в свободное время. – И потом доверительно, как бы только между нами, добавляет: – Он сильно изменился после службы во Вьетнаме. Вернулся совершенно другим человеком. Вот только сейчас начинает потихоньку вылезать из своего кокона».

Я вежливо киваю, вспоминая психонавта на нижем этаже и пытаясь представить себе, каким же он был, когда находился внутри своего кокона.

Я беру в руки бас, но не очень понимаю, что сейчас происходит – джем или прослушивание, а может, и то и другое разом.

«А кто та другая дама?» – интересуюсь я.

«Это Джордж. Даже и не спрашивай, – отвечает мой новый приятель, закатывая глаза. – Что будем играть?»

«То, что ты играл, когда я пришел, по-моему, звучало отлично», – говорю я, подключая инструмент.

Он снова начинает играть, словно строчит из пулемета. Я подыгрываю, размышляя о том, чем может закончиться эта авантюра. Понеслось – он стучит как заведенный, а звуки моего баса извиваются, словно питон, пробирающийся через ритм джунглей и звон тарелок.

С самой первой секунды становится понятно, что у нас с ним что-то складывается, между нами возникает взаимопонимание, связь и напряжение между амфетаминовым пульсом его бочки и раскатистым звуком баса. Мы, словно два танцора, нашедших неожиданную взаимную гармонию, два любовника, вошедшие в ритм страсти, или гребцы на байдарке, дружно гребущие по быстрой реке. Такое понимание между музыкантами встречается далеко не часто, и я вскоре осознаю, что этот парень – лучший барабанщик, с которым мне когда-либо приходилось работать. Я слышу, что он меняет ритм так же легко, как могут вывалиться плохо закрепленные чемоданы из багажника на крыше стремительно несущегося автомобиля. Я понимаю, что та музыка, которую мы с ним сыграем, будет настоящим ураганом, она не будет мягкой и нежной, это будет волшебное таинственное путешествие в космос и обратно.

Мы играем больше часа и заканчиваем джем-сейшн раскрасневшиеся, утомленные и возбужденные, как два любовника, только что закончившие заниматься сексом. Ни один из нас не понимает, что делать дальше. Он начинает говорить о Хендриксе и группе Cream, о том, что уже давно хочет играть в составе трио. О том, как в трио на каждом музыканте лежит больше ответственности, чем на его коллегах в группах с большим количеством людей, и о том, как он ценит эту ответственность, и о том, что меньше – это больше. Американец говорит, что настоящее искусство требует ограничений, импровизации, инноваций и творческого подхода к решению проблем. Он говорит так же быстро, как играет на барабанах. Рассказывает мне, что его вдохновило движение панков и что ему нравится, как эти музыканты без образования отказались от технических приблуд и длинных и сложных соло ради драйва и чистой энергии. Американец говорит, что хотел бы стать частью этой сцены, которой суждено смести все на своем пути, как цунами. Я вежливо не напоминаю ему, что группа, в которой он сейчас играет, является полной противоположностью того, о чем он мне только что рассказывал. Ведь его группа – это апогей хиппизма, а прекрасная Соня Кристина с ее длинными волосами – девочка с плаката ушедших времен. Американец в свою очередь тактично не упоминает, что я играю в группе провинциальных музыкантов довольно непопулярную и неактуальную музыку.

Судя по разговору, мы планируем создать панк-группу. В этих планах фонит что-то неискреннее, но при этом маняще бунтарское. Я готов пойти по уже проторенному панками пути. Панки пробили брешь в стене неприступной крепости современного шоу-бизнеса, и методы и цели панк-движения нас со Стюартом совершенно устраивают. Он хочет назвать группу The Police. Мне это название совершенно не нравится, но я не возражаю. Он ставит мне кассету с парой своих домашних демо. Это панковские песни, в плане текстов и музыки они простецкие и, как по мне, проходные, но в них есть американский дух – ощущение, что все возможно и нет ничего недостижимого. Потом он показывает мне посвященную ему статейку в Sounds. На фотографии в журнале он изображен сидящим за огромной барабанной установкой, и приводится цитата из письма поклонника со словами: «Кто этот новый классный барабанщик в группе Curved Air и на каком оборудовании он играет?» В статье перечислены музыкальные достижения Стюарта и написано, что он играет на барабанах фирмы Tama.

«А ты знаешь имя фаната, который написал это письмо? – спрашивает американец. Я не успеваю и пикнуть, как он, широко улыбаясь, продолжает: – Это я сам. И фото в журнал я отправил. Благодаря этой статье я бесплатно получил барабанную установку Tama».

Меня поражает его смелость вперемешку с наглостью. Он добился того, чего хотел, с этим не поспоришь. Тогда я впервые наблюдал то, что позднее, узнав его родственников, оказалось семейной чертой клана Коуплендов. Эти парни умели заниматься саморекламой, их умения позже пригодились и мне. По иронии судьбы в этом номере Sounds оказывается написанная Филом Сатклиффом статья и про Last Exit. Статья занимает три страницы и называется «Добиться успеха» (Making It). Текст хорошо написан, нормальная рецензия, но в заголовке чувствуется ирония, потому что в статье речь идет о том, как сложно провинциальной группе добиться успеха в музыкальном бизнесе. По сравнению с динамитом самоуверенности и самопиара Стюарта, статья о нас кажется отсыревшим за дождливую ночь фейерверком.

Я стою перед моральной дилеммой. С одной стороны, потрясающий барабанщик, знающий толк в саморекламе, но с музыкальной базой, которая устраивает меня лишь наполовину, с другой – моя связь с музыкантами, которые могут так и не доехать до Лондона, и мои надежды на группу, в шансы на успех которой я все меньше верю.

У меня нет никакого желания исполнять борзые песни о том, что я чем-то там недоволен. У меня это и не особо хорошо получается. Но я понимаю, что состояние музыкального хаоса открывает для меня новые возможности, и я в состоянии меняться, приспосабливаясь к существующей моде без того, чтобы предавать искренность и прямоту моих собственных песен. Я могу создать площадку, территорию, которую буду защищать, и, после того как проблемы улягутся, я смогу показать, каким я являюсь на самом деле и что мне нравится.

Я еще не знаю, насколько моя стратегия и планы на среднесрочный период совпадают с теми желаниями Стюарта, но я готов подавить в душе сомнения и связать с ним свою музыкальную судьбу, сделать ставку на эту новую энергию и посмотреть, куда она нас всех приведет. Но до того как это произойдет, нам нужен гитарист, а Стюарту необходимо подстричься, причем немедленно.

Я возвращаюсь к жене и ребенку в Баттерси. Моя голова забита массой проблем: музыкальных, денежных, этических, но сначала – как найти жилье.

Следующим вечером мы с Фрэнсис едем в район Саутгейт на севере Лондона смотреть квартиру. Саутгейт расположен далеко от центра, но мы с Фрэнсис уже на грани отчаяния. Джо на заднем сиденье спит в переносной люльке, собаку мы оставили с Пипой в Баттерси (вдруг квартиру сдают только жильцам без домашних животных?). На улице холодно, идет снег с дождем. Бедных пешеходов нещадно обдают водой из луж проезжающие автобусы и автомобили.

Квартира расположена над рядом магазинов, и вход в нее находится в задней части здания. Мы находим парковочное место и медленно поднимаемся в темноте по скользкой замерзшей лестнице. Фрэнсис звонит в дверь. Мы трясемся, волнуемся и вместе с маленьким ребенком выглядим уязвимыми. Дверь открывается, мы заходим в тепло и уют, это просто счастье после мрака и холода на улице. Мы одеты в лучшую, праздничную одежду, на лицах – застывшие улыбки. Я ищу место, куда можно поставить переноску с ребенком.

Нас встречает женщина по имени Фредди, прожившая в этой квартире пять лет. У нее короткие темные волосы, она одета в брюки и мужскую рубашку. Такое ощущение, что мы, а главным образом Фрэнсис, ей понравились. На кухне мы пьем чай с печеньем, после чего Фредди показывает нам квартиру. После минималистичной квартирки Пипы эта кажется гигантской. В ней пять просторных комнат, окна которых выходят на Хай-стрит. За шестнадцать фунтов в неделю это самое приятное место из виденных нами. Если Джерри переберется в Лондон, он сможет жить с нами. Для ребенка эта квартира очень удобна.

Фредди спрашивает, чем мы занимаемся. Ей явно нравится, что Фрэнсис – актриса. Кэрол Уилсон посоветовала мне не говорить, что я музыкант, а сказать, что занимаюсь авторскими правами в компании Virgin Music и получаю зарплату в умопомрачительные пять тысяч фунтов в год. Такая хитрость уже помогла нескольким музыкантам снять квартиры. Фредди говорит, что завтра же порекомендует нас домовладельцу, и, если мы вышлем ей документы, подтверждающие наши доходы, то она не видит никаких проблем с тем, что нам разрешат снять эту квартиру.

Мы выходим в слякоть и мрак, необыкновенно довольные тем, что наконец нашли жилье и каким-то образом наскребем средства для оплаты.

Мне надо подать на пособие по безработице, и в среду в середине дня я направляюсь в офис социальной службы на Лиссон Гроув. Войдя в здание, я впадаю в глубочайшую депрессию. Мне тошно оттого, что я вынужден просить пособие вместе с сотнями других здоровых, но оказавшихся без работы людей. Меня угнетает безличная и антигуманная бюрократическая машина. Но, как и у других толпящихся в этом зале, у меня нет выбора. Я должен заполнять анкеты и переносить их из одного окна в другое для регистрации. Я пытаюсь стать уникальным, но пока стал лишь цифрой общенациональной статистики.

Мои документы еще не пришли в Лондон из Ньюкасла. Я переживаю, что в документах может всплыть мой гонорар с концерта с Last Exit, и мне придется это как-то объяснять. Раз в неделю я должен появляться в этом заведении и стоять в очередях. Каждый раз я боюсь, что меня вскроют и предъявят обвинения в мошенничестве и сокрытии доходов. Очередь стоящих передо мной людей вьется как змея от замызганных стеклянных входных дверей до нескольких зарешеченных окошек. В окошках сидят бледные и замученные работой госслужащие, совершенно безразличные к судьбе людей, толпящихся по другую сторону стены. Стоящий передо мной в очереди человек читает Daily Mirror. Мне бросается в глаза заголовок статьи: «Мать девяти детей попала в тюрьму за неправомерное получение социального пособия». Вот она-то точно имела право на пособие. Наконец подходит моя очередь, и я передаю в окошко свою карточку, расписываюсь и вуаля, чек на £ 18,50 отправят по указанному мной адресу. Я благодарю госслужащего, который отвечает мне молчанием. По крайней мере, я должен буду прийти сюда только через неделю.

Даже несмотря на эти унижения, в моей душе нет никаких сомнений, что я поступил правильно, переехав в Лондон. Пока я не могу привести ни одного объективного доказательства своей правоты, кроме уверенности в том, что карьера музыканта начинается именно в этом городе. Я четко знаю, что в центре этого многоуровневого, социально-экономического, культурного и психологического лабиринта маняще блестит приз общественного признания. Приз этот получить непросто, желание его настолько сильно, что все остальное отходит на второй план. Успех и счастье – это ведь синонимы, не так ли?

Уильям Блейк писал: «Если бы дурак был настойчив и последователен в своей глупости, он стал бы мудрым». В то время я свято верил в то, что все проблемы исчезнут, как только я добьюсь успеха. Я даже не подозревал, насколько губительной может оказаться такая вера.

Мы с Фрэнсис уже несколько недель пытаемся найти квартиру. Мы зря только стерли ноги, потратили кучу денег на бензин, разъезжая по Лондону, и получили сильный удар по самолюбию. Мне начинает казаться, что все это абсолютно бесполезно. Подругу Фрэнсис, актрису по имени Миранда, ангажировали на сезон в Эдинбурге. Она снимает квартиру на последнем этаже дома в районе Бэйсуотер. Миранда в курсе наших проблем и разрешает несколько месяцев пожить в ее квартире.

Мы проезжаем Гайд-Парк и останавливаемся около элегантного дома на Барк-Плейс в районе Бэйсуотер-роуд. Дом настолько роскошный, что я не верю: неужели мне разрешат войти внутрь, не говоря уже о том, что мы сможем там жить? Дом в свое время принадлежал лорду и леди Даннет (понятия не имею, кто они такие), а в настоящее время им владеет оперная певица-сопрано Пенни. В квартирах этого четырехэтажного дома большие комнаты, увешанные картинами и заставленные разными предметами искусства, а комнаты на последнем этаже немного поменьше. В зале на первом этаже стоит огромное (и даже настроенное) пианино, а из больших окон открывается вид на небольшой внутренний сад с огромной березой. Окно нашей спальни выходит на верхушку этой прекрасной березы. Можно подумать, что мы живем в домике на вершине дерева. На тот момент я еще никогда не жил в более роскошном доме, чем этот.

Бэйсуотер находится в центре Лондона, буквально в минуте ходьбы до Гайд-Парка, магазинов и ресторанов на улице Квинсвей. Кажется, район вообще никогда не спит. Это идеальное место для супружеской пары, находящейся в поисках работы, гламура и радостей жизни. В этом районе живут представители разных национальностей: итальянцы, пакистанцы, индусы, русские и турки, все очень живописно и колоритно. Поблизости расположены казино, круглосуточный магазин, и поговаривают, что тут даже есть люкс-бордель, а может, даже два. В общем, это место, в котором жизнь бьет ключом. Мы чувствуем, что нам ужасно повезло пожить здесь хотя бы какое-то время. До этого мы меняли место жительства каждую неделю, а сейчас судьба дарит нам сразу несколько месяцев без того, чтобы думать о крыше над головой. Денег у нас нет, но, слава богу, у Стюарта есть план.

Наш первый концерт с Cherry Vanilla проходит в Ньюпорте в Северном Уэльсе, в небольшом ночном клубе Alexander’s рядом с железнодорожной веткой. Промозглый мартовский ветер несет обрывки газет по улочке между клубом и набережной, а состав с углем громко стучит колесами. Внутри клуба холодно и неуютно, в нос бьют запахи застоявшегося табачного дыма и пива, пролитого на пол на прошлой неделе.

Мы со Стюартом и нашим роуди Крисом приехали сюда на микроавтобусе Ford Transit. Мы устанавливаем звуковую аппаратуру на крошечной сцене, покрытой жженными точками от сигарет, а наши подошвы прилипают к полу, обильно политому напитками и по́том. Нам предстоит сыграть в подобных клубах по всей стране. В таких заведениях гримерка размером не больше туалета, со стенами, покрытыми нарциссическим граффити и похабщиной, оставленной недовольными исполнителями, попавшими в сансару дешевого гламура, в которую их заманили обещанием будущей славы и быстрого успеха.

Когда мы заканчиваем установку, прибывают наши американские коллеги. Они никак не комментируют декор и интерьеры клуба. У меня складывается ощущение, что у себя на родине они играют именно в таких злачных местах. Американцы уходят в гримерку, а я начинаю разбирать свой монитор, который снова начал барахлить. Я вынимаю по очереди сначала один диффузор, потом другой и аккуратно трясу их около уха, чтобы понять, что они не сломаны, после чего снова вставляю на свои места. В этом ритуале нет ничего гениального, но монитор снова начинает нормально работать. В клубе появляется публика, и над сценой загорается гирлянда красных огней, с ней намного лучше. Я чувствую, что сегодняшний концерт пройдет как надо.

Сет The Police начинается без десяти одиннадцать и заканчивается ровно в одиннадцать. Мы играем без пауз между песнями, не давая шанса людям высказать свое недовольство или одобрение, словно нам вообще наплевать на их мнение, и убираемся со сцены с последней взятой нотой. С хохотом вбегаем в гримерку, словно только что ограбили банк. Наше выступление приятно удивило Луиса и Зекку. Луису очень понравилось, как я пою.

«Чувак, – говорит он мне, – в один прекрасный день ты станешь звездой!»

«Мечтать не вредно», – отвечаю я ему, но в душе мне хочется верить его словам, даже если они не сбудутся.

После получасового перерыва мы со Стюартом снова выходим на сцену, на этот раз в качестве музыкантов группы Черри. Генри садится у барной стойки. Публика очень хорошо реагирует на Черри, люди в восторге от ее сексуальных намеков в текстах песен, подмигивания накрашенным глазом и роскошной фигуры. Сегодня наше первое выступление на публике, поэтому мы со Стюартом делаем несколько мелких ошибок, которые все великодушно нам прощают. Это неплохое начало. После окончания концерта, когда публика расходится, мы выпиваем по пиву за успешное начало турне, потом разбираем оборудование, загружаем его в микроавтобус и в два часа ночи уезжаем. Я приезжаю домой в семь утра, после того как развез всех остальных музыкантов. В кармане заработанные за вечер деньги – шесть фунтов и пятьдесят пенсов.

Мы играем в клубах в самых разных местах приблизительно за те же деньги. Если возвращаться домой слишком далеко, ночуем в дешевых отелях, питаемся купленным на заправках фастфудом и плохим кофе. Иногда публике нравится наш концерт, иногда – нет.

Однажды ночью после одного особенно неудачного выступления как для The Police, так и для Cherry Vanilla, я в полном одиночестве сижу в микроавтобусе и слушаю кассету с записью Last Exit. Не буду утверждать, что эта запись – шедевр, но я вдруг начинаю ужасно скучать по парням и думаю о том, не совершил ли я большую ошибку. Я охрип оттого, что слишком много пою. Я играю музыку, которая мне не особо нравится, с людьми, которые мне не особо близки, и, если честно, не очень понимаю, что я вообще здесь делаю.

Мы с Фрэнсис женаты уже больше года. Для нее это был непростой период: постоянные волнения из-за жилья, пробы на роли в пьесах, мюзиклах, кино и телесериалах, плюс неусыпная забота о ребенке. Позднее (и по сей момент) Фрэнсис будет играть главные роли в постановках Королевской Шекспировской компании и Национального театра, но первые несколько проведенных со мной лет будут для нее по-настоящему сложными.

Говорят, что судьба хранит тех, кто рискует. Мы надеемся, что денег хватит до тех пор, пока удача нам не улыбнется. Спустя несколько дней Фрэнсис предложат роль в сериале BBC «Выжившие». Это сериал о жизни группы людей, выживших после атомной войны. Не то чтобы она мечтала сняться именно в такой истории, но мы рады и уже делим будущий гонорар.

Вскоре мне звонит бабушка Агнес и говорит, что заболел мой отец и с ним периодически случаются проблемы. Я звоню отцу, но тот утверждает, что его мать, как обычно, преувеличивает и поводов для волнений совершенно нет.

«Папа, ты в этом уверен?»

«Да, уверен».

Отец ни разу в жизни не был болен, но Агнес не позвонила бы, если бы все было в полном порядке. Я знаю, что отвести отца к врачу, если он того не захочет, будет практически невозможно. Я решаю увидеться с ним при первой же возможности.

В начале мая мы перебрались в наш подвал на Лестер-сквер. В квартире есть спальня, в которой мы спим вместе с ребенком, огромная гостиная, пол которой мы планируем застелить ковром, кухня и ванная. Сквозь окно без занавесок мы видим ноги прохожих на улице и небольшую лестницу за кованой оградой. У нас есть деньги на квартплату за первый месяц и бо́льшая часть средств за второй. Я очень рад и полон решимости остаться в этой квартире.

К началу лета Черри теряет голос и заболевает, поэтому нам приходится отменить запланированные гастроли в Европе. Позднее мы снова будем играть с ней, а пока Майлз отправляет нас в следующее малобюджетное турне по Голландии и Бельгии с группой Wayne County & the Electric Chairs.

Вейн Каунти родился в небольшом городке, в так называемом Библейском поясе[36]. Вейн чувствовал себя в тех краях чужаком и перебрался в более свободный и богемный Манхэттен. Когда мы познакомились, он был неопределенного пола, и позднее стал называть себя Джейн и превратился в женщину, но в 1977 году он ею еще не стал. Он худой, ходит в мешковатой одежде, широкополой шляпе и с макияжем на лице. На самом деле Джейн – очень застенчивый, чувствительный и непростой человек, а также прекрасный исполнитель, и он мне очень нравится, хотя его песни, наподобие «Отъ. бись, если не хочешь меня трахнуть», явно не принадлежат к той романтической песенной традиции, которой стараюсь придерживаться я сам.

Вейн и гитарист Грег из его группы – пара, хотя они совсем не похожи друг на друга. Этот Грег – здоровый детина, бывший чемпион по боксу, но с умом семилетнего ребенка. Грег – нормальный парень, но когда Вейн его не контролирует, то любит забухать и по пьяни становится агрессивным. Вейн этого не любит и зачастую ведет себя, как сварливая жена, безжалостно клюет ему мозги до тех пор, пока тот не протрезвеет, не успокоится и не начнет выглядеть, как побитый пес. Менеджера группы зовут Питер Кроули, и про себя я называю его Алистером (в честь Алистера Кроули – известного сатаниста, мага и поэта, автора в том числе книги «Дневник наркомана»). Он похож на стареющего персонажа из любительской постановки «Вестсайдской истории» по имени Ракета. У него огромная голова и напомаженный кок, торчащий, как эрегированный пенис, между бровей. Питер носит косуху с накладными плечами, отчего его тонкие ноги кажутся короткими, словно на фотографии, сделанной с неудачного ракурса. Он говорит с какой-то странной ухмылкой, словно у него паралич мышц рта, и звук его голоса напоминает занудный скулеж. Он постоянно ноет и жалуется на английскую погоду, английскую еду, английские дороги, английские машины и то, как англичане их водят, даже тогда, когда мы уже в Голландии. Его приступы агрессии могут быть такими сильными, что мне иногда кажется, что у него синдром Туретта.

Я стою за ним в очереди на таможенном контроле, вижу его паспорт и, к моему величайшему удивлению, обнаруживаю, что мистер Кроули, в черной косухе с клепками и серьгой в виде серебряного кинжала, оказывается англиканским епископом. Я, конечно, не уверен, что передо мной настоящий епископ, но вся эта компания настолько странная, что меня уже ничего не удивляет. Барабанщик группы – одетый в легкую летнюю одежду седой беженец-венгр по кличке Крис Даст. Он подал документы на политическое убежище в Англии и не должен выезжать из страны до окончания рассмотрения его дела. Я спрашиваю, почему он садится на паром, направляющийся в бельгийский город Остенде.

«Мне деньги нужны, чувак. Кушать хочется каждый день. И неплохо было бы купить зимнюю одежду», – отвечает он, показывая на свою поношенную гавайскую рубаху.

Басист группы – англичанин по имени Адриан, но все называют его Валь Халлой. У него огромная челюсть, словно у обезьяны, и иссиня-черные крашеные волосы, из-за которых он похож на Маппета в плохом парике.

В состав нашей группы входят Стюарт, я и корсиканский пират Генри. Вместе с американцами мы выглядим как группа фриков. Корабль отплывает из Дувра в десять минут после полуночи. Штормит и хлещет дождь, но я умудряюсь даже час поспать. Мы приплываем в Остенд в четыре утра. Темно и по-прежнему идет дождь. Мы забыли подписать в английской таможне декларацию на вывоз звукового оборудования, поэтому на бельгийской стороне этот документ – просто бесполезная бумажка, на которую местная таможня даже смотреть не хочет. Таможенник говорит, чтобы мы дождались его начальства, которое придет в восемь утра, уходит в свой офис и закрывает дверь. Генри сидит за рулем микроавтобуса, дождь кончился, и ворота выезда с территории таможни и порта открыты. Мы думаем, что делать, решаем, что к восьми утра мы можем быть уже в Голландии, и уезжаем. До пересечения границы мы чуть было не застреваем на дороге из-за нехватки бензина, но к рассвету мы уже в Голландии, в которой бельгийские власти нас не достанут.

Питер Кроули, или Алистер, как я его теперь открыто называю, предлагает сеть за руль. Все мы к тому времени уже порядочно измотаны, и я совершаю ошибку, разрешая ему сесть за руль. Оказывается, что этот персонаж не только крайне неприятен в общении, но является одним из самых ужасных водителей, с которым меня угораздило ездить. Он хочет ехать максимально быстро, держит руль одной рукой и, видя впереди стоящий автомобиль, стремится подъехать к нему как можно быстрее, чтобы потом резко ударить по тормозам. Я уже устал спорить с Алистером, и мое терпение подходит к концу. Бедный Генри в темных очках окончательно изнервничался от такой опасной езды.

Мы стоим перед красным светофором. Стоящая справа от нас машина буквально на пару сантиметров вылезла через белую линию в нашу полосу. Я вижу, как Алистер прищуривается, тихо произносит сквозь стиснутые зубы: «Мазерфака» и бьет углом бампера в крыло соседнего автомобиля.

«Ты охерел?!» – ору я.

«Этот козел был на нашей полосе», – вопит Алистер в ответ.

«Да ты его специально ударил!»

«Козел» из соседней машины вышел и осмотрел помятое крыло. Вид у бедняги становится запуганным, когда он видит фрик-шоу в нашем микроавтобусе.

Алистер опускает стекло, видимо, чтобы объяснить водителю свое поведение.

«Гребаный козел!» – орет он. Светофор переключается на зеленый, и Алистер топит газ в пол на первой передаче.

«Сам ты гребаный козел. Ты совершенно не умеешь водить», – говорю я.

Тот резко тормозит, вероятно, надеясь на то, что я вылечу через лобовое стекло. В результате с дальнего конца микроавтобуса в нашу сторону, словно ракета, летит монитор Генри. Я настолько разозлился, что готов убить этого Алистера.

«Сказать мне, что я не умею водить, все равно что говорить Киту Муну, что он – фиговый барабанщик».

У меня нет слов, я поражен поведением этого персонажа. Где я успел подпортить свою карму настолько, чтобы оказаться вместе с этим идиотом? Через некоторое время я успокаиваюсь и убеждаю Алистера, что ему больше не стоит садиться за руль, если он хочет вернуться в Штаты живым.

К концу года мы умудряемся оплатить квартплату, купить ковер и кое-что из мебели, в финансовом плане мы вполне на плаву. Проекты Фрэнсис для телевидения становятся все более регулярными и оплачиваются вполне достойно. Она участвовала в радиопостановке пьесы «Проходящий день» для BBC. Любопытно, что именно с роли в этой пьесе начала 1950-х годов в Вест-Энде ее отец заложил основы своей актерской репутации. Кроме этого Фрэнсис получила большую роль в фильме BBC «Кэтчпенни Твист». Это картина на музыкальную тему, и ее действие происходит в Северной Ирландии. Все это имеет большое значение для актерской карьеры Фрэнсис и морально поддерживает после сложного года.

Если не считать социального пособия, то у меня все еще нет постоянного дохода, поэтому с подачи и при помощи Пиппы я начинаю сниматься в качестве модели. Меня снимают в рекламах Brutus Jeans и бюстгальтеров Triumph. Мне даже удается затащить Энди и Стюарта в рекламу жвачки Wrigley’s, которую снимает Тони Скотт. Я никогда не предполагал, что мне будут платить просто за то, как я выгляжу. Не буду утверждать, что это – самая славная страница моей творческой биографии, которой я очень горжусь, но деньги, которые мне платят, совсем не лишние. Нам даже удалось вернуть деньги, которые наши родители давали нам на квартиру. Когда я отдавал деньги моему отцу, то мне показалось, что он мог бы быть доволен мной чуть больше, чем тогда показал.

«Но ты пока еще не зажег мир своими песнями».

«Всему свое время, пап».

«Ты уже больше года мыкаешься, а у тебя жена и ребенок».

«Дела налаживаются».

«Вот как?»

В его словах слышится тот самый сарказм, от которого мать готова лезть на стену и закатывает свои истерики. Но я не ведусь на провокацию и с ним не спорю. По сути, он прав, и к тому же не будем забывать, что отец – глубоко несчастный человек.

Вместе с Фрэнсис и ребенком мы встречаем Рождество у моих родителей. Увы, теплота, которую обычно связывают с понятием «дом» во время подобных праздников, напрочь отсутствует. В доме царит знакомая мне атмосфера тихой истерии на фоне суеты матери с предпраздничными покупками, украшением дома и приобретением продуктов. Еды она покупает столько, словно ждет начала войны. И она действительно может разразиться в любой момент.

Несмотря на то что отец рад видеть Фрэнсис и внука, со мной он лишь вежлив и пытается доказать, что, по его мнению, я сошел с ума, переехав в Лондон. Моя независимость и успех в столице, кажется, его добьют. Он многословно доказывает мне, что Лондон – это совершенно ужасное место для того, чтобы растить и воспитывать в нем ребенка, настоящее змеиное гнездо продажных адвокатов, ворюг, бандитов, а также шулеров и обманщиков самых разных мастей и сфер деятельности. Я не возражаю ему и не говорю, что эти аргументы – просто глупые провинциальные сказки, потому что чувствую, что на самом деле отец таким странным образом хочет сказать, что скучает по мне.

Моя старшая сестра Анжела вышла замуж и живет со своим мужем. Интересно, то, что мы с ней съехали из родительского дома, могло нарушить зыбкое равновесие состояния перемирия, которое раньше было установлено между отцом и матерью? Младшая сестра еще не окончила школу и остается единственным ребенком в доме. Мой брат занимается вместе с отцом развозом молока. Раньше он был мне самым близким человеком из всей семьи и всегда меня поддерживал. Теперь он ведет себя так, будто занимается в жизни «реальными» делами, не желает стать мечтателем, который будет ловить за хвост удачу в надежде на славу и признание. Взрослый ответственный человек, который унаследует семейный бизнес, а я, по его мнению, профукал свое «мажорное» образование и славу, которой добился в городе, в погоне за несбыточной мечтой.

Утром 25 декабря напряжение в доме нарастает. Мать купила большой детский игрушечный гоночный автомобиль для Джо, но, несмотря на все попытки отца посадить внука в машину и покатать, тому пока гораздо более интересны обрывки шуршащей и блестящей бумаги, в которую был обернут подарок. Фрэнсис получает совершенно отталкивающего вида синтетический, зеленого цвета плащ с поясом, в котором она похожа на рождественскую елочку. Если бы атмосфера в доме не была такой накаленной, мы все могли бы посмеяться, но в тот день наши улыбки были неестественными и натянутыми. Мы с Фрэнсис не хотим, чтобы родители думали, будто мы не ценим внимание и подарки, но чувствуем мы себя крайне некомфортно.

Я не ношу никаких драгоценностей, и моя мать об этом прекрасно знает, но все же дарит мне в красиво завернутой коробочке позолоченный браслет, на длинной изогнутой пластине которого можно выгравировать свое имя. Это кичевый гангстерский браслет, тяжелый и некрасивый. Единственное обоснование выбора такого подарка может быть только подсознательным. Может быть, мать считает, что, уехав из их дома, я потерял самого себя и мне нужно это исправить, или, возможно, теперь она чувствует, что не знает меня. Вполне возможно, что по последнему пункту все действительно так и есть, но то, что мать хотела тогда сказать, дойдет до меня слишком поздно. Вообще, в ненужном, неправильно понятом и нежеланном подарке заложено очень много грусти.

Фрэнсис нужно возвращаться в Лондон для работы над телепроектом, а у меня запланированы выступления. Мать соглашается присмотреть за внуком до начала нового года. Я забираю Джо через неделю, когда возвращаюсь в Ньюкасл, представьте себе, для того, чтобы играть на концерте Last Exit.

Майлз серьезно задумался, не отправить ли нашу группу с концертами по США. Его брат Иэн в начале года переехал в Джорджию и работает в агентстве Paragon в городе Макон, штат Джорджия. Братья хотят привезти в Англию с концертами несколько буги-вуги-групп, наподобие Molly Hatchett, но Иэн убеждает Майлза, что настоящие деньги можно заработать на гастролях английских групп, играющих в стиле «новой волны». Squeeze выступают в небольших американских клубах, к концу года в Америку подтянемся и мы. Это довольно сомнительный план, потому что американский лейбл не собирается нас финансово поддерживать.

Нам придется выживать на то, что мы заработаем в клубах, и мне кажется, что расходы на тур окажутся гораздо больше, чем доходы. Но вне зависимости от любых обстоятельств, турне по США – это мечта, которая придавала мне сил, мечта, которую The Beatles осуществили в начале 1960-х годов. Я готов приехать в Америку, петь и играть. Но пока мне нужно заработать немного денег.

Пройдет девять лет. Фрэнсис родит нашу дочь Кейт, и вскоре после этого мы разведемся. И тогда для всех нас наступит совершенно адский период. Мы с Труди были влюблены друг в друга с первой встречи. Она родит мне дочь Мики и сына Джейка. В этот период я стану известным и невероятно богатым. The Police распадется в конце 1983 года. Если мне и удастся сохранить хотя бы капельку здравого смысла, то только благодаря любви Труди, ее терпению и вере в то, что в моей душе есть что-то большее, чем я мог бы увидеть сам в приступе откровения звезды эстрады. Она увидела, что во мне есть что-то, ради чего стоит приложить усилия для того, чтобы это спасти. В результате чего я сделал гораздо больше выводов из собственных ошибок в жизни, чем с помощью гигантского успеха в поп-музыке, и за это я ей безмерно благодарен.

Моя мать развелась и живет с Аланом – человеком, которого она любила тридцать лет, – в доме, расположенном в километре от дома моего отца. Отец живет один.

Одри работала медсестрой в местной больнице. Она привыкла иметь секреты и никому не говорила, что у нее на груди появилось уплотнение, которое постепенно росло, словно дитя-уродец, порождение ее грусти. К тому времени, когда она поняла, что что-то не так со здоровьем, рак распространился на лимфатическую систему, что исключало возможность выздоровления путем хирургического вмешательства.

Мы с Труди и четырьмя нашими детьми приехали на поезде из Лондона для того, чтобы с ней попрощаться. Вместе с Аленом мы сидим за кухонным столом в небольшом и скромном доме. Это будет первый и последний раз, когда мы навещаем мать в ее собственном доме.

Она сидит в углу комнаты у окна. На ее лице кислородная маска, а рядом с ее креслом стоит жужжащий кислородный аппарат. Ее лицо раздулось от лекарств и стероидов, которыми ее пичкают, чтобы поддержать жизнь, которая еще оставалась в ее теле. Маме пятьдесят три года. Она знает, что умирает, но сохраняет чувство юмора, шутит о том, что ее можно отправить на расчистку после аварии в Чернобыле, потому что у нее иммунитет на радиацию и больше в жизни ей уже ничего не страшно. Мама смеется над собственной шуткой, но разговор и смех истощили ее силы, поэтому она начинает делать частые и неглубокие вдохи кислорода через респиратор.

У наших детей озабоченные лица, но мама берет себя в руки и улыбается под прозрачной маской респиратора, резинка которого впивается ей в волосы на затылке. Ее глаза блестят, и она по-прежнему прекрасна. Примирилась ли она со своей судьбой или это спектакль, разыгранный для того, чтобы не пугать нас тем, что ее ждет? Мама тонет далеко в море, и никто из нас не в силах ее спасти, и она даже пытается нас обнадежить. Ее материнский инстинкт не исчез. Наши дети, троим из которых еще нет пяти лет, снова продолжают весело играть у ног бабушки.

Я тридцать лет не видел Алана. Все это время он существовал как бы не материально, а как тень человека, о котором никогда не говорят вслух. К нему относились как к призраку, преследующему нашу семью. Алан исхудал и выглядит подавленным из-за болезни матери, но он все еще красивый, и я с удивлением замечаю, что внешне он очень похож на моего дедушку по материнской линии. Здесь очень много призраков, много разных теней и их оттенков. В нашем прошлом есть так много невысказанного, что сейчас, когда мы вместе, ни один из нас не находит подходящих слов и не чувствует, что у него есть время для того, чтобы начать разбираться со всеми накопившимися проблемами. Вместо этого мы ограничиваемся ритуалом еды – без слов передаем друг другу тарелки с разными блюдами, устраиваем светскую службу, последний ужин.

После еды Алан помоет посуду, а я буду ее вытирать, складывая аккуратными стопками в сушилку. Мать в окружении детей будет смотреть на меня из своего угла. Мы практически не говорим, посвятив себя общему делу передавания из рук в руки посуды. Возможно, что в этих бытовых жестах заложен определенный подсознательный символизм, запоздалое выражение прощения и примирения. Я думаю, что это совместное занятие, возможно, говорит больше, чем любые слова, которые я сейчас мог бы придумать. Теперь я понимаю свою мать, я понимаю, на какие жертвы она шла, и мне не стоит ее судить, не стоит быть мрачным сторонником и заместителем отца. Это был последний раз, когда мы виделись.

«Я люблю тебя, мама, и я всегда тебя любил». Она улыбается сквозь слезы, как и все мы. Дети целуют бабушку, и мы прощаемся.

Через три года после смерти родителей мы с Труди переехали в усадьбу Лейк-Хаус в графстве Уилтшир. Она расположена в полутора километрах от аббатства, в котором ревнивый король заточил Гвиневру[40]. Поместье Лейк-Хаус – это построенный в XVI веке дом, окруженный шестьюдесятью акрами лесов и парков. Из окон усадьбы видны зеленые берега текущей на юг к морю реки Эйвон, вдоль восточного берега которой проходит граница моих владений. Над крышей поместья раскинул ветви огромный трехсотпятидесятилетний лесной бог – голубой бук.

Усадьба была построена во времена правления Якова II и владел ею разбогатевший на торговле шерстью Джордж Дьюк. Во время гражданской войны в Англии Дьюки поддерживали роялистов, которых разбили, после чего собственность семьи отняли, а во время правления Кромвеля сослали их на острова Карибского бассейна в качестве рабов. Они прожили там до того, как взошедший на престол Карл II вернул им все права и собственность. Семья владела поместьем Лейк-Хаус до конца XIX века.

Фасад усадьбы выглядит величественно и причудливо, потому что выложен из камня и кремня в виде квадратов, как на шахматной доске. Высокие двухэтажные эркеры с двух сторон главного входа, пять слуховых окошек и на крыше небольшие декоративные башенки, сделанные под боевые. Внутри дома темно, мрачновато и часто дуют сквозняки. Много убогих комнат разных размеров, темных коридоров и скрипучих лестниц. Снаружи дом производит впечатление уверенного архитектурного решения, а внутри – полнейшая интерьерная шизофрения лабиринтов и очень странной планировки комнат. Никого не должно удивлять, что я чувствую здесь себя как дома.

В реке живет много форели. Рыбы прячутся у корней раскачивающегося от ветра тростника под поверхностью воды, словно сон утонувшей Офелии на картине прерафаэлитов. Вдоль берега реки и вокруг зарослей конского каштана раскинулся большой пустой луг, над которым возвышается круто поросший лесом склон первичного необрезанного леса. От этой части территории веет какой-то скрытой меланхолией. На этом лугу пасется пара коров. Когда мы с Труди обходим наши владения, то редко там задерживаемся.

И вот в одно прекрасное утро у Труди возникает идея. Она хочет соорудить озеро. Оно, по ее словам, преобразит этот мрачный луг, и мы сможем разводить в нем форель. Труди утверждает, что существует противоречие между названием усадьбы Лейк-Хаус («Дом у озера», Lake House) и отсутствием, собственно, водоема. На это я педантично заявляю ей, что слово lake на англо-саксонском означает «текущая вода», и вот этого у нас вполне достаточно, а вот стоячей воды у нас нет и не нужно. Меж тем я осознаю, что в доводах Труди есть логика.

На самом деле я возражаю против ее предложения по совершенно другим причинам. Чтобы вырыть озеро, необходимо выкопать тонны земли, найти место, куда эту землю можно свалить, и также заниматься ландшафтным дизайном. Кроме этого необходимо получить разрешение на проведение работ в археологически насыщенном районе, потому что поблизости находятся холмы-могильники периода неолита и другие исторические земляные памятники. У меня нет никакого желания ввязываться во всю эту бюрократическую волокиту. Однако Труди не так легко переубедить, и к тому же я уже убедился, что чаще всего ее предложения идут мне на пользу и в этом вопросе она почему-то ведет себя очень настойчиво.

Решить бюрократические и археологические вопросы оказывается совсем не просто. В дискуссию вступают пресса и общественность. Некоторые возражения, которые мы слышим, являются вполне обоснованными, а некоторые – полнейший бред. В одной бульварной газете пишут, что мы собираемся вырубить целый лес для того, чтобы вырыть озеро, хотя на этом месте уже сотни лет не было никакого леса. Ходят слухи, что мы решили вырыть бассейн в форме гитары рядом с исторической церковью, а не небольшое озеро на лугу вдали от глаз общественности.

Наконец, возражения заканчиваются, и летом 1995 года нам предоставляют право вырыть озеро на площади полтора акра. Единственное условие, которое мы должны соблюсти, – это обеспечить постоянное нахождение на месте ведения работ археолога, для того чтобы осмотреть то, что могут найти в земле. Мы не возражаем.

Ночью после того, как нам предоставили это разрешение, я неожиданно просыпаюсь – мне приснился кошмар. В этом сне мы с Труди вытаскиваем из озера раздувшееся белое человеческое тело и кладем его в камышах. Этот странный сон меня сильно пугает. Несмотря на то что несколько лет до этого я немного интересовался психологией Юнга[41], у меня нет никакого желания пытаться разгадать свой сон. Я понимаю, что то, что мне приснилось, конечно, может иметь какое-то значение, но, скорее всего, это всего лишь сон, который я утром сразу забуду. И на следующее утро я говорю себе, что это был сон, что-то вырванное из подсознания и, скорее всего, обусловленное событиями, произошедшими накануне. Больше я об этом сне не вспоминаю.

Проходит несколько месяцев. Я нахожусь в Лос-Анджелесе, и в середине длительных гастролей по США мне звонит наш ассистент по управлению поместьем Кэйти Найт.

«Плохие новости».

«Какие?»

«Пришлось остановить строителей, которые копают котлован».

У меня возникает плохое предчувствие.

«Почему?»

«Они нашли тело», – отвечает Кейти после короткой паузы.

«Что нашли?»

«Тело».

Я перехожу на односложные высказывания, похожие на заикание.

«Чь… Чь… Чь… Чье?»

«Ты представляешь – жертвы ритуального убийства!»

Я начинаю думать о том, что мне придется позаботиться об алиби, потому что я могу оказаться главным подозреваемым в страшном убийстве.

«Жертве связали руки за спиной, бросили лицом в грязь, положили на затылок большой и тяжелый обрубок дерева и стояли на нем, пока она не задохнулась».

Я начинаю чувствовать себя, как персонаж из книги об Эркюле Пуаро.

«А когда это могло произойти?» – интересуюсь я, про себя высчитывая, как давно я прилетел в Америку.

«Где-то в 400 году нашей эры, – говорит Кейти. – Археологи увезли тело для того, чтобы провести ряд тестов, но в целом они считают, что это случилось после того, как римляне ушли из Англии».

Я облегченно вздыхаю и вспоминаю тот чертов сон. У меня не бывает вещих снов, и я этому очень рад, но его связь с тем фактом, что на нашем лугу кого-то убили, хотя и 1600 лет назад, является неоспоримой.

После возвращения в Англию археолог говорит мне, что скелет хотя и стал со временем коричневым от глины, но все равно отлично сохранился. Жертвой была девушка приблизительно девятнадцати лет, у нее сохранились все зубы, и теперь этот скелет официально принадлежит мне.

Я совершенно не ожидал, что на меня возложат такую ответственность. Когда я спрашиваю археолога, почему ее убили, тот пожимает плечами и отвечает, что это были темные века и назывались они так потому, что на самом деле были темными. И никто не знает, что происходило в этих краях между окончанием Римского мира и Средневековьем. Мы знаем лишь, что в то время происходили бесконечные вторжения саксонцев, датчан и ютов, а также появились легенды о короле Артуре. Ту девушку могли убить мародеры, или же ее могли казнить за то, что она – ведьма или даже неверная жена. Все говорит о том, что это было необычное захоронение, которых было довольно много вдоль реки. Ритуальное значение воды в миропонимании кельтов нам хорошо известно – водоемы, источники и реки они воспринимали как портал в мир мертвых. Обстоятельства смерти девушки говорят, что она ушла из жизни не по собственной воле и не умерла естественной смертью. Возможно, девушку принесли в жертву (с ее согласия или без него), чтобы получить необходимое живым. Этого мы уже никогда не узнаем, и совершенно бесполезно пытаться угадать, какое преступление она совершила, чтобы заслужить такое наказание. Однако чувство грусти и меланхолии передалось этому месту – узкой полоске земли между рекой и лесом.

Археолог спрашивает меня, что мы собираемся делать с телом, и я отвечаю, что мы устроим этой девушке нормальные похороны.

Мы стоим на небольшом островке, который оставили в центре озера: Труди, я, наши соседи и священник Джон Рейнолдс, который нас венчал. Найденная на дне озера девушка лежит в открытом гробу лицом вверх впервые за последние 1600 лет. Ее скелет прекрасно сохранился, он небольшой, словно детский, и на его ребрах лежат желтые цветы. На противоположном берегу в тумане стоит одинокий волынщик, и грустные звуки его волынки несутся над тихой водой. Крышку закрывают, гроб опускают в могилу, и священник говорит, что душа усопшей наконец обретет вечный покой.

Двое моих сыновей – Джо и Джейк – увозят всех с острова в гребной лодке. Я уплываю последним. Сегодня вечером у нас в доме будет вечеринка с традиционной ирландской музыкой. Будут танцы и веселье, но сейчас я хочу немного побыть наедине с найденной на нашей земле девушкой.

Я размышляю о том, есть ли какое-либо значение в том, что именно нашей семье выпала участь найти ее останки. На этом лугу в течение многих столетий было распаханное поле. Еще в Средневековье луг орошали или, наоборот, отводили лишнюю воду при помощи вырытых канав и шлюзов. Кости девушки пролежали здесь много столетий. Возможно, если бы эти останки нашел кто-то другой, то, не задумываясь, их бы просто выбросили и продолжали делать то, чем занимались. Я размышляю, что, возможно, эти останки ждали того, чтобы их нашел и захоронил именно я. Также я думаю о том, что не присутствовал на похоронах матери и отца, не участвовал в этом ритуале, и в некотором символическом смысле то, что произошло сейчас, имеет прямое отношение к родителям.

Вокруг свежевырытой земли могилы растет множество диких ирисов, вероники колосистой и каких-то маленьких синих цветочков, названия которых я никак не могу вспомнить. Я наклоняюсь к земле, чтобы получше рассмотреть их, и вижу, что в центре соединения пяти синих лепестков есть пятиконечная желтая звезда. Эти цветы напоминают мне маленький цветочек, пробивающийся к свету из темноты и выросший между камнями на ступенях церкви, который я видел много лет назад в бразильских джунглях.

Я срываю один цветок, осторожно несу его к лодке, переплываю через озеро и иду домой.

В доме идет подготовка к празднику. Музыкальная группа настраивается в большом зале, из кухни доносится запах вкусной еды, дом украшен цветами, и в комнатах зажигают свечи. Я нахожу Труди в библиотеке.

«Ты выросла в деревне, можешь сказать мне, что это за цветы? Не могу вспомнить их название», – говорю я и показываю ей маленький цветочек на ладони.

Она внимательно рассматривает растение, крутя стебель пальцами так, что свет из выходящего в сад окна танцует на сине-желтом цветке.

«Ты смешной», – произносит она.

«Почему я смешной?» – с удивлением спрашиваю ее.

«Потому что это – незабудки, – смеется она. – Незабудки, понимаешь? – Она возвращает мне цветок. – А почему ты вдруг ими заинтересовался?»

«Это долгая и длинная история», – отвечаю я с улыбкой. Мне сейчас сложно все это ей объяснять, и я чувствую, что воспоминания кружат в комнате, словно привидения.

Луг стал гораздо более счастливым и приятным местом. На новом озере гнездится много разных диких птиц: утки, канадские гуси и даже лебеди. С берега виден окруженный дикими ирисами, вероникой колосистой и сине-желтыми незабудками холмик могилы с нависшими над ним ветками ивы. Мне хотелось бы верить в то, что лежащая там девушка обрела покой, и то, что было сломано, в конце концов починили, а то, что было неправильно, – исправили.

Напиток-отвар, энтеоген и галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки и употребляемый местными жителями для «общения с духами» (манинкари) в целях получения практических знаний об окружающей природе и обретения целительных способностей. Основной компонент напитка – лиана Банистериопсис каап. – Прим. ред.

Прибор, позволяющий быстро воспроизводить повторяющиеся яркие световые импульсы. – Прим. ред.

Трущобы в городах Бразилии, часто расположенные на склонах гор. – Прим. ред.

Кайпиринья (Caipirinha) – бразильский кисло-сладкий коктейль крепостью 25 градусов, состоящий из кашасы, лайма, тростникового сахара и колотого льда. – Прим. ред.

Насыпь в фортификационном сооружении, предназначенная для удобной стрельбы, защиты от пуль и снарядов, а также для укрытия от наблюдения противника. – Прим. ред.

Хадди Уильям Ледбеттер, известный также как Ледбелли или Лед Белли, англ. Leadbelly, Lead Belly, 1888–1949, американский певец, композитор-песенник, гитарист, легендарный исполнитель блюзов. – Прим. пер.

Композитор Ричард Роджерс (1902–1979) и поэт-песенник Оскар Хаммерстайн II (1895–1960) (часто их вместе называли просто Роджерс и Хаммерстайн. – Прим. пер.

Итал. berretta от лат. Birretum, традиционный головной убор священников латинского обряда, представляющий собой четырёхугольную шапку с тремя или четырьмя гребнями наверху, увенчанными помпоном посередине). – Прим. пер.

Шутка, которая теряется в переводе: …what his Sunday sermon should be about одновременно и в зависимости от контекста значит «о чем будет его воскресная проповедь» и «как долго продлится его воскресная проповедь»). – Прим. пер.

У англосаксов принято название «стена Адриана», в русских источниках используют слово «вал». А Уолсенд (англ. Wallsend) переводится как «конец стены». – Прим. пер.

Собирательное название жителей области Тайнсайд и северо-восточной части Англии). – Прим. пер.

Государственная школа для детей от 11 до 16 или 18 лет. – Прим. пер.

Британское телевизионное поп-музыкальное шоу, появившееся на телеканале ABC и выходившее в эфир на ITV с 1961 по 1966 г. – Прим. пер.

Дело Профьюмо (англ. Profumo affair) – политический скандал в Великобритании начала 1960-х гг., спровоцированный ложными публичными отрицаниями Джоном Профьюмо своей кратковременной сексуальной связи с 19-летней танцовщицей и моделью Кристин Килер, которая в то же время имела интимные отношения с Евгением Ивановым – помощником военно-морского атташе посольства СССР в Великобритании. – Прим. пер.

Англ. heaven. – Прим. пер.

Чаще эта композиция называется I Wanna Be Like You. – Прим. пер.

L’Étranger – роман Камю, La Nausée – роман Сартра. – Прим. пер.

Освальд, англ. Oswald, король Восточной Англии в 870-е годы. – Прим. пер.

Сэр Ноэл Пирс Кауард, англ. Noël Peirce Coward; 1899–1973, английский драматург, композитор, режиссёр, актёр, певец и гомосексуалист. – Прим. пер.

Английская певица, автор песен и актриса, 1940–2015 г. – Прим. пер.

Таможенный документ, дающий право своему владельцу пересекать границу без уплаты таможенных пошлин с перевозимых товаров. – Прим. пер.

Широко используемое успокаивающее и противотревожное лекарство группы бензодиазепинов. – Прим. ред.

Музыкальный термин, штрих, означающий плавное скольжение от одного звука к другому. – Прим. пер.

Музыкальное издательство или «паблишер» – это компания, осуществляющая и контролирующая в правовом поле распространение музыкальных произведений, включая тексты песен. – Прим. пер.

Катберт Коллингвуд, 1-й барон Коллингвуд, 1750–1810, британский вице-адмирал. После смерти Нельсона принял командование и завершил разгром неприятеля. – Прим. пер.

Англ. England expects that every man will do his duty – сигнал флажками, поднятый на флагманском корабле командующего британским флотом адмирала Нельсона «Виктория» перед началом Трафальгарского сражения 21 октября 1805 г. – Прим. пер.

«Скрудж, или Призрак Марли», англ. Scrooge; or Marley’s Ghost, повесть Чарльза Диккенса, в которой Эбенезера Скруджа пугает призрак Марли. Позже к Скруджу начинают приходить духи Прошлого, Настоящего и Будущего. – Прим. пер.

Thomas Hobbes, 1588–1679 г., английский философ-материалист, один из основателей современной политической философии и теории общественного договора. Более полная цитата, взятая из трактата «Левиафан» (полное название «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» 1651 г.), в котором философ описывает жизнь человека, звучит: solitary, poor, nasty, brutish, and short / «одинока, бедна, груба, грязна и коротка». – Прим. пер.

Уильям Блай, англ. William Bligh; 1754–1817, вице-адмирал Королевского флота Великобритании и губернатор колонии. – Прим. пер.

Англ. Dick Whittington – пантомима и фарс, основанные на реальных событиях жизни мальчика, ставшего в XV веке известным лондонским лордом-мэром – Прим. пер.

Англ. полное имя Mark Perry. В 1976 г. под влиянием группы The Ramones основал панковский фанзин Sniffin’ Glue (And Other Rock ‘n’ Roll Habits). – Прим. пер..

Gene October был вокалистом / фронтменом лондонской группы Chelsea, а также одним из ключевых персонажей движения панков. – Прим. пер.

Тетское наступление, наступление Тет или Новогоднее наступление – название первого широкомасштабного наступления коммунистических сил во время войны во Вьетнаме в 1968 г. Тетское наступление принято считать переломным моментом войны, после которого общественное мнение в США утратило веру в возможность победы во Вьетнаме. – Прим. пер.

Клуб «Рокси», англ. The Roxy – легендарный лондонский панк-клуб, открывшийся в 1977 г. Клуб просуществовал всего год, но за это время здесь отыграли практически все значимые панк-группы 1970-х, за исключением Sex Pistols, – Clash, Damned, Buzzcocks, Slaughter & The Dogs, Eater и др. – Прим. пер.

Лат. Ave Maria – Радуйся, Мария – католическая молитва к Деве Марии. Эту молитву называют также ангельским приветствием, так как её первая фраза представляет собой приветствие архангела Гавриила, сказанное им Марии в момент Благовещения. В византийском обряде молитве Ave Maria соответствует Песнь Пресвятой Богородице. – Прим. пер.

Регион в Соединённых Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. – Прим. пер.

Англ. Golliwog, Golliwog, Golli doll – кукла. Голливог представляет собой тряпичную фигурку, изображающую чернокожего человека. Его голова – с круглыми белыми глазами, смотрящими перед собой, клоунским улыбающимся ртом и копной черных волос. – Прим. пер.

Том Паркер, англ. Tom Parker, настоящее имя Андреас Корнелис ван Кёйк, нидерл. Andreas Cornelis van Kuijk; 1909–1997, американский импресарио голландского происхождения, менеджер Элвиса Пресли. – Прим. пер.

Англ. Frederick Alfred Laker, 1922–2006, английский предприниматель, основавший компанию Laker Airways, просуществовавшую с 1966 по 1982 г. – Прим. пер.

Супруга легендарного короля Артура, изменившая ему с Ланселотом, одним из рыцарей Круглого Стола. – Прим. пер.

Аналитическая психология Карла Юнга – направление глубинной психологии XX в., разработанное швейцарским психиатром и психологом Карлом Густавом Юнгом. – Прим. ред.