Группа швейцарских ученых как будто бы выяснила, почему одни люди сильнее поддаются страху, стрессу или депрессии, а другие меньше. Эта предрасположенность к страху и депрессии опять оказалась связанной с генами. В данном случае с генами из семейства KRAB-ZFP.

КРАБ — это сокращение английских слов Krupel Associated Box, то есть что-то вроде «ящика, ассоциированного с геном Крупеля». А кто такой ген Крупеля? Это так называемый ген промежутка. Его открыли, изучая эмбриональное развитие плодовой мушки дрозофилы. Ученые проследили за развитием эмбриона и выяснили, что в этом развитии бывают нарушения: отдельные сегменты тела эмбриончика срастаются без промежутка. Такие нарушения обычно говорят о мутации в структуре какого-нибудь гена. Ученые сумели заглянуть и в гены дрозофилы. Оказалось, что отсутствие нужного промежутка и в самом деле вызвано мутацией в определенном гене. Ген этот они и назвали «Крупель», потому что они были немецкие ученые. Если бы они были английские ученые, этот же ген сейчас назывался бы nipple, что по-русски означает «калека, урод».

Позднее гены, подобные Крупелю, были обнаружены и у других живых существ, в частности у мыши. И у человека тоже. Оказалось, что все эти гены объединены типом их работы. Обычно ген содержит в себе инструкцию для построения какого-то определенного белка. Эта инструкция «переписывается» с гена на подсобную молекулу РНК, и та уносит ее к клеточным «фабрикам», где белок, согласно этой инструкции, и строится. Но если все гены клетки будут все время выдавать свои инструкции, в клетке образуется среди прочего много таких белков, которые ей в данный момент не нужны и даже вредны, потому что мешают работе нужных белков. Необходим кто-то, кто в каждый данный момент будет ненужные гены выключать. Вот это и есть задача генов КРАБ.

Из этого видно, что гены КРАБ подавляют работу других генов. Поэтому они еще называются «репрессорами». Понятно, что, подавляя работу других генов, тоже можно влиять на организм. Эмбрион дрозофилы — хороший тому пример: если ген Крупеля у него испорчен, он не останавливает вовремя какой-то ненужный ген, и тот указывает делать лишние белки, из-за которых у эмбриона зарастает промежуток между сегментами. А был бы ген Крупеля в порядке, промежуток образовался бы, как положено. Поэтому его и назвали «ген промежутка».

Биохимики определили, что все гены семейства «крабов» являются «репрессорами», когда проанализировали белки, производимые по инструкциям «крабов». Этот анализ показал им, что белки всех «крабов» имеют так называемые «цинковые пальцы» (три латинские буквы ZFP после названия этих генов как раз и означают zinc finger protein, то есть «протеины с цинковыми «пальцами»). В состав белков всех этих генов входит одна или несколько особых групп атомов, каждая из которых имеет форму двух расставленных пальцев (в центре каждой такой группы стоит удерживающий атом цинка, отсюда ее название), и эти «пальцы» имеют такую химическую структуру, что могут в точности прилегать к тому или иному участку ДНК, как перчатка к руке. И как перчатка руку, закрывать этот участок, то есть находящийся на нем ген, подавляя его работу.

Итак, «крабы с цинковыми пальцами» — это гены-репрессоры, и их действие способно существенно менять работу других генов, а через это влиять на характер работы целых органов и организма в целом. И вот тут мы возвращаемся к недавнему открытию швейцарских ученых. Они искусственно вывели породу мышей, у которых гиппокамп (участок мозга, отвечающий за кратковременную, оперативную память) потерял способность производить вещество, необходимое для работы определенных «крабьих белков с цинковыми пальцами». Затем они поместили этих мышей и мышей, у которых такое вещество производилось, в стрессовую ситуацию — нанесли им удар током. Когда они вернули их в клетки, то нормальные мыши очень быстро отошли от стресса, а мыши, не имеющие в мозгу упомянутого вещества, отойти от стресса не сумели и еще долго оставались подавленными, испуганными и не могли решить простейших мышиных задач.

Выходит, что способность выходить или не выходить из депрессии зависит от того, действуют на мозг «крабьи» белки или не действуют. Можно думать, что если белки и действуют на мозг, но у разных мышей немного по-разному, то такие мыши тоже будут отличаться по отношению к депрессии, хотя и не так радикально, как в швейцарском эксперименте. А поскольку семейство генов КРАБ, как показали исследования, действительно содержит много генов, несколько отличающихся друг от друга и соответственно порождающих несколько разные белки, то можно думать, что различное поведение разных мышей по отношению к стрессу и депрессии вызвано именно этим различием «крабьих» генов. А может быть, наше с вами различное поведение — тоже.

Ко времени выхода этого номера произойдет немало событий, напрямую связанных с предлагаемой вам Главной темой, обсуждение которой редакция открыла месяц назад. Как мы и предполагали, проблемы отечественного образования к началу нового учебного года критически обострились, с очевидностью расколов общество надвое — на приверженцев благостноофициальной позиции, в основе которой безапелляционная уверенность в эффективности проводимых реформ, и на тех, кто категорически не согласен с решениями государственных органов в этой области. Причем, если вторые обязаны выполнять решения, принятые без учета их мнения, то первые практически и не удостаивают вниманием проблемы «инакомыслящих», лишь обещая, по своему, естественно, разумению, перманентно «корректировать недостатки».

Можно ли при таком дисбалансе рассчитывать на успешное развитие нашей образовательной системы? Есть ли тут выход из кризиса, который, как становится все более ясным, прежде всего охватил управление ею?

Участники прошедшего летом Первого всероссийского педагогического форума, представляющего десятки тысяч преподавателей, констатировали, что «в настоящее время российское образование находится в крайне тяжелом положении, которое обусловлено не мировыми финансовыми потрясениями, а неразумной и недальновидной политикой, реализуемой Министерством образования и науки Российской Федерации на протяжении последнего десятилетия» и что «не менее пагубной для российского образования стратегической ошибкой мы считаем попытку перенесения на реалии российской традиционной системы воспитания и обучения отдельно взятых моделей образовательных технологий, принятых на Западе. Бесконечная череда «экспериментов», захлестнувшая систему образования России в последнее время, привела к почти полному развалу выстраивавшейся десятилетиями системы просвещения». И призвали «всех неравнодушных к судьбе российского образования граждан, политиков, представителей СМИ и участников профессионального педагогического сообщества к обсуждению предлагаемых нами мер и выработке программы действий на пути к их реализации» (с текстом резолюции журнала можно ознакомиться на страницах СМИ «Завуч. Инфо»).

Наш журнал уже давно включился в эту дискуссию и, поддерживая подобные призывы, знакомит сегодня читателей с рядом предложений, используя, в том числе, публикации, имеющие, на наш взгляд, прямое отношение к заявленной теме. Этим мы хотим подчеркнуть, что поднятые вопросы волнуют самые разные слои общества и средства массовой информации.

А в качестве эпиграфа к Теме приведем цитату из весеннего выступления президента — увы, не нашего, а США — как пример реакции на вызовы времени и умения выстраивать стратегические цели, выступления, которое, к сожалению, было дружно «не замечено» в России, потому что может послужить укором нашим непродуманным действиям.

«Поскольку мы знаем, что прогресс и процветание будущих поколений будет зависеть от того, как мы сейчас обучаем следующее поколение, я объявляю о новом решении о поддержке математического и естественнонаучного образования. Это то, что мне в особенности не безразлично. Благодаря этому решению американские школьники в течение следующего десятилетия поднимутся со средних на верхние позиции — на верхние позиции в математике и естественных науках. Ведь мы знаем, что страна, которая опередит нас в образовании сегодня, завтра обгонит нас и в других областях. И я не намерен мириться с тем, чтобы мы уступали другим по уровню образования».

_{говорит проректор Российского Государственного Гуманитарного университета Дмитрий Бак}

Слишком много и не слишком хорошо

— Сейчас много и справедливо говорится о том, что главная проблема сегодняшнего дня — обеспечение качества образовательных услуг, предоставляемых нашими вузами. Ситуация в российском образовательном пространстве сложилась непростая. Университетов, институтов, академий за последние двадцать лет стало в несколько раз больше.

— В три раза?

— Нет, если учесть все негосударственные учебные заведения и филиалы, то цифра вырастет еще в несколько раз. А количество преподавателей с учеными степенями и званиями за это время увеличилось совершенно не пропорционально, да иначе и быть не могло. Значит, возникает закономерный вопрос, а кто же преподает во всех этих вновь возникших вузах? Даже если учесть, что опытный преподаватель сегодня обычно работает в нескольких местах, все равно непонятно, кто в этих вузах читает лекции.

— А что происходит с набором образовательных программ?

— Главное — диспропорция между количеством программ разных типов. Как только та или иная профессия становится популярной, открывается множество программ подготовки «модных» специальностей. Люди старшего поколения помнят, как «физики» воевали с «лириками» в 1960-х годах. «Физики» тогда победили, в результате через некоторое время обнаружилось огромное перепроизводство инженеров. В годы перестройки появилась потребность, условно говоря, в «дилерах» и «дистрибьюторах» — прежде никто о таких профессиях и не слыхал. И вот вдруг открылось множество факультетов, которые готовили по этим специальностям. Результат сегодня тот же — перепроизводство.

Дело в том, что в последние десятилетия образование изменило свою социальную природу. Вуз готовит выпускника к тому, что он будет находиться на трудовом рынке не год, не пять и даже не десять лет, а до самой пенсии, то есть, по крайней мере, лет сорок, а то и более. Но невозможно ведь предвидеть, какие профессии окажутся востребованными через двадцать — тридцать лет!

— Вы предполагаете, человек через двадцать лет непременно сменит профессию?

— Вот именно! Поэтому и выходит на повестку дня так называемое «образование в течение всей жизни» — в Европе говорят «Lifelong Learning».

— Но нельзя же студента научить всему…

— Внимание, это главное! Самым важным оказывается не сумма знаний и навыков, а само по себе умение переучиваться, меняться на основе фундаментальных знаний. Я намеренно сформулирую еще более парадоксально: самым главным в образовании оказывается как раз то, что сегодня никак нельзя применить на практике. Недаром Юрий Домбровский назвал филологический факультет факультетом ненужных вещей. Самое необходимое — это, условно говоря, латынь и римское право, фундаментальные дисциплины. Только зная фундаментальное, можно гибко перестраиваться вслед стремительному изменению технологий.

— У нас достаточно распространено представление о том, что российское образование — самое фундаментальное в мире. Но современный «заказчик» не склонен более всего ценить в работнике знание латыни и римского права…

— Да, к сожалению, и недобросовестные вузы поддерживают подобные заблуждения. Им необходимо убедить абитуриентов в том, что здесь они получат знания, которые обеспечат карьеру на долгие годы — это заведомый обман. Возьмем журналистику: популярная профессия, невероятно размножились отделения, которые готовят мастеров пера. Но ведь если вдуматься, никакого единого, универсального журналистского образования не существует. Журналистика бывает научная, политическая, спортивная, криминальная — и за каждой стоит «свое», отдельное фундаментальное образование. Если человек не знает юриспруденции, то он будет нести поверхностную чепуху о юридических проблемах. Но огромное число вузовских отделений, которые готовят «журналистов вообще», уже появились, и это трудно исправить. Они размножились потому, что многие убеждены: достаточно вузовских «корочек», чтобы стать звездой экрана и так далее.

— Но родители хотят, чтобы их дети стали действительно культурными, образованными людьми. Идея самоценности образования укоренилась в российском общественном сознании. Очень трепетно у нас к образованию относятся…

— Ну, для счастья образование все же не главное. Ребенок должен быть прежде всего счастливым и востребованным!

— Понятно, только счастье в университете не выдают. А вот социологи считают, что сегодня требования рынка труда к диплому с традиционной точки зрения резко снижены, они сводятся к наличию не фундаментальности, а просто некоторой цивилизованности — вежливости, умения общаться. Все это, наверное, можно было бы приобрести и не в вузе, а как-нибудь попроще.

— Многие европейские исследования показали очень странную, с традиционной точки зрения, картину: среди наиболее ценимых работодателями навыков на первых местах самые «неспециальные»: способность к общению, целеустремленность, умение работать в команде. А вот собственно профессиональные умения — те, что отличают химика-технолога от историка-архивиста, — начинаются только с седьмого места.

Пришла беда — затворяй ворота

— Как система образования отвечает на глобальный экономический кризис?

— Есть две противостоящие друг другу тенденции. С одной стороны, как я уже говорил, необходимо повышать качество образования, ужесточать требования к вузам. А с другой стороны, важно, чтобы те, кто не может сегодня найти работу, смогли хотя бы учиться, иначе — напряженность в обществе, сотни безработных на улицах.

— И как это противоречие решается?

— Ряд мер предложен высшими руководителями страны, министерством образования и науки. Главное — возможность переводить студентов с платного обучения на бесплатное, такого никогда не делалось. Плюс увеличение количества бюджетных мест. Если сейчас подходить к образованию так, как будто на дворе царит благоденствие, то получим социальный взрыв. Что-то в программах вуза не устроило — лишим его лицензии! Однако следом окажутся не у дел тысячи его студентов, они-то в чем виноваты? Студенческие годы — не только время обучения, это целая эпоха жизни, когда человек определяется, кем быть и каким быть. Надо дать ему шанс воспользоваться социальным лифтом.

Если отрезать молодого человека от позитивной социализации, тогда параллельная теневая социализация приведет его совсем в другую среду, где нет шансов заработать головой и руками, там власть берет криминал. Вакцина против этой болезни понятна — получить на период психологического и профессионального становления какой-то минимум социальных гарантий, почувствовать себя студентом, осмотреться.

— Вам не кажется, что тут — в другом, конечно, контексте — повторяется история с автопромом? Когда поддерживают не людей (что было бы дешевле и осмысленней), а предприятие, занятое выпуском неконкурентоспособной продукции, производством каких-то жестяных банок на колесах. Благодаря усилиям государства оно будет производить те же не пользующиеся спросом машины и после кризиса. А можно было бы вкладывать деньги в переподготовку и переквалификацию людей, помогать им переехать на новые места — и тем самым закладывать новые точки экономического роста на будущее.

— Не думаю, что аналогия с автопромом уместна. На депрессивных заводах работает хоть и много людей, но все же их количество ограничено. А вот период взросления проходят абсолютно все юноши, а юность испокон веков связана с обучением, не так ли? Вот и получается, что выпуск автомобилей и оптимизация условий для вхождения человека в самостоятельную жизнь — явления совершенно, кардинально различные.

— Но есть ведь заведомо неперспективные вузы.

— Конечно, для их «выбраковки» и созданы новые, более строгие критерии аккредитации!

— Применение которых следует отложить до лучших времен? Но кризис — лучшее время для естественной «выбраковки» лишнего…

— Да, это правда, в каком-то смысле вполне можно воскликнуть: спасибо, кризис! Деньги ведь в первую очередь нередко уходят из тех сфер, где их был избыток, выше всех разумных норм. А теперь — выпускники вузов стали возвращаться в университетские стены, идти в науку. Это, конечно, не больно-то доходные области, но зато и более стабильные, не так пострадавшие от кризиса. Да и вообще — о каждом молодом человеке восемнадцати-двадцати лет надо заботиться отдельно, так же, как о пенсионере. Ну давайте закроем двести вузов. В каждом по 10 тысяч человек — куда они пойдут? Что с ними будет? В автопроме люди взрослые, у них документы есть об образовании. А этих что — назад в семьи вернуть? На иждивение родителям?

— Они могли бы пройти через переподготовку, например, быстро приобрести нужную профессию.

— Но зачем же ради этого вузы-то закрывать? У нас в Российском государственном гуманитарном университете действует несколько специальных антикризисных программ дополнительного образования. Как можно выбросить человека на улицу? Речь ведь идет о людях, которые подписали контракт с вузом. Это не только юноша или девушка, это и его родители, они тоже тратили усилия и средства, чтобы их ребенок мог поступить в этот вуз, рассчитывали на то, что ближайшие четыре-пять лет никакого стресса не будет… Не надо усугублять связанные с кризисом стрессы, надо сглаживать их последствия. Есть категории граждан, которые в первую очередь нуждаются в страховке.

— Я не уверена, что к ним относятся молодые здоровые люди, обладающие паспортом и избирательным правом. Пенсионеры и дети — вот категории, которые, по-моему, нуждаются в защите.

— Но студенты — это и есть дети для меня, по крайней мере. Они пришли в мой вуз, и я за них отвечаю. Я ведь уже двадцать шесть лет преподаю…

— Вы только что сказали, что мы к кризису подошли с раздутой системой высшего образования и что его качество ухудшилось.

— Если бы кризиса не было, можно было бы спокойно, последовательно, избирательно ужесточать требования, перераспределять силы и так далее, и так далее. Сейчас этого категорически делать нельзя. Я в этом убежден.

— Но если вуз дает не столько квалификацию, сколько «корочки» от квалификации, ему должно быть отказано в праве и дальше совершать такую подмену. Не живых студентов выгонять на улицы, а отозвать лицензию и с ней — возможность набирать первые курсы снова и снова. Разве не так?

— Но это уже делается — смотрите соответствующие документы! Только сейчас надо бы эти операции производить с особой осмотрительностью.

Лучший регулятор качества — рынок

— Россия подписала Болонскую декларацию и взяла на себя обязательство к 2010 году выдавать студентам дипломы, которые признаются на всем европейском пространстве. 2010-й год на пороге — что у нас делается с болонским процессом?

— Мы в него вошли. И даже более решительно, чем многие другие страны.

— Как это? У нас повсюду высшее образование двух уровней — бакалавриат и магистратура? И прочие условия, без которых наш диплом не признается другими странами, уже соблюдены?

— Давайте грамотно расставим акценты, без прокламаций и заклинаний. Болонская декларация закрепляет не автоматическое признание всех дипломов всеми, давайте внимательно прочтем документ, который подписала Россия. В Болонской декларации вообще нет слов «бакалавриат» и «магистратура», а есть понятия, как бы это перевести, «достепенного» и «степенного» образования: «undergraduate» и «graduate». Один из принципов Болонского процесса — «прозрачность» учебных степеней, их «переводимость» на языки других образовательных систем. Поэтому с 2010 года вводится в действие единый документ, так называемое «Европейское приложение» к диплому, «Diploma Supplement». Там указывается перечень пройденных курсов и количество «образовательных кредитов» (по-нашему — «зачетных единиц»), за их освоение студентом полученных. Существует европейская накопительная система кредитов, у нее есть особое название: European Credit Transfer System (ECTS). Накопительная система баллов у нас введена в так называемых государственных образовательных стандартах третьего поколения (ФГОС-3).

— И что, теперь все дипломы, выданные российскими вузами, конвертируются повсюду в Европе?

— Мне кажется, вы меня не слышите, неконвертируемость дипломов — это следствие трудностей перевода. Например, у нас есть специальность «Филология», а это слово почти никому в мире в этом значении непонятно. В Германии, например, филолог — это специалист по толкованию древних текстов. А в Италии то, что у нас филология, носит название «Lettere». Болонская система — не универсализация всех образовательных систем, не подмена живых языков каким-то волапюком, схематичным эсперанто. Ваши формулировки — из лексикона противников Болонского процесса. Они говорят — Болонские реформы от лукавого, это наши враги хотят подорвать роль и значение нашего лучшего в мире образования, подменить его какими-то «кредитными баллами», «бакалаврами» и так далее. Опять обратимся к тексту Болонской декларации. В ней закреплен способ перевода реалий одной национальной образовательной системы на язык другой, при сохранении специфики всех! Подытожу: в 2007 году принят комплекс поправок в основные Федеральные законы, связанные с образованием, которые позволяют вузам выполнить условия соответствия Болонской декларации. И подчеркну — на таком серьезном, правительственном уровне это не сделано ни в одной стране, даже в Болонском университете принципы Болонского процесса не введены императивно!

— Вы уверены, что все дело в трудностях перевода? И теперь, раз мы эту трудность преодолели, российские дипломы будут рассматриваться повсюду наравне с европейскими?

— Чохом, скопом — конечно, нет! Сертифицированные по европейским параметрам документы о высшем образовании могут быть признаны. А если кто-нибудь в своем каком-нибудь Степногорске или Лесограде выдает в пединституте дипломы прежнего типа, без зачетных баллов, значит он вообще закрывает для своих выпускников возможность быть принятыми на работу в европейских странах по российским дипломам. Сейчас все шире распространяются международные магистерские программы. Если такая программа аккредитуется в двух вузах, в двух странах, то ее выпускники получают сразу два диплома — российского и зарубежного университета. У нас в РГГУ действуют и пользуются популярностью несколько таких программ. Итак, все зависит от выбора вуза (оформлять или не оформлять учебный процесс по «болонским» правилам) и от выбора абитуриента (замахиваться ли ему на поступление в вуз с «болонскими» параметрами). Дальнейшее решается уже на рабочем месте — найдет ли возможным работодатель признать диплом того или иного вуза.

— Другими словами, рынок все расставит по своим местам?

— В общем да, хотя тут не все так просто. Предположим, например, что из всех степногорсков и лесоградов молодежь ринется поступать в РГГУ — где мы их разместим, мест в общежитии мало.

— А к нам могут в большом количестве поехать учиться зарубежные студенты?

— В достойные российские университеты — конечно, поедут! И, надо сказать, уже едут из многих стран мира: образование в таких вузах весьма приличное.

— А обучение может стоить существенно дешевле, чем в странах Европы и Америки. Вот это действительно весомый аргумент. В сфере высшего образования большие деньги крутятся, по некоторым подсчетам, до 50 миллиардов долларов. В США оседает примерно 13 процентов из них, а в России — всего полпроцента. Очевидно, в основном из-за того, что наш диплом не признают в других странах.

— Ну, в который же раз мы с вами будем ходить по кругу, ей-богу! Ведь и у нас американский диплом не признается! Человека не могут принять на работу на соответствующие должности по документу об образовании, выданному в США! Он у нас не считается специалистом с высшим образованием — разве что дворником возьмут. Есть специальная процедура признания, нострификация, она не работает автоматически! Вы путаете два значения слова «признание» — юридический и брендовый. С точки зрения бренда, наше образование еще как в мире признается! И наоборот — с точки зрения юридической, у нас автоматически не признаются документы об образовании зарубежных государств, даже бывших советских республик.

— Мне кажется, вы преувеличиваете статус российского высшего образования в мире. А дипломы американские очень высоко ценятся на российском рынке труда — не знаю, как работодатель решает юридическую сторону дела, но как-то решает… Давайте о другом. По прогнозам Центра занятости ГУ-ВШЭ, если всеобщая страсть к высшему образованию останется на нынешнем уровне, лет через десять у нас две трети работников будут с дипломами вузов — это кажется совершенно ненормальным. А тем временем половина выпускников вузов с начала кризиса не может найти себе работу.

— Внесу поправку: не могут найти работу не только выпускники вузов, но люди с любым уровнем образования. Да и система среднего профессионального обучения у нас просто провалилась.

— Эксперты утверждают, что люди с высшим образованием — первые кандидаты в безработные. В группах с образованием пониже это в любом случае не каждый второй. Нельзя ли попробовать наладить среднее профессиональное обучение с помощью вузов, в том числе и тех, которые не пройдут аккредитацию или потеряют слишком много студентов?

— Простите, но зачем же чтобы что-то отстроить, нужно непременно что-то в другом месте закрыть? Вот, например, в систему РГГУ входит гуманитарный колледж, там можно получить среднее специальное образование. Должна быть простроена вся линейка возможностей, я ведь уже упоминал о европейском принципе «образование в течение всей жизни»! Каждый обучающийся должен иметь возможность сойти с образовательного конвейера в любой момент жизни и на любом достигнутом уровне образования — среднего специального, бакалавриата и так далее. Но еще более важно то, чтобы любой работающий человек мог временно прервать свою профессиональную деятельность и вернуться в образование, повысить квалификацию. Или на какой-то срок совместить образование с работой! Все решает желание человека и возможности рынка. Университеты конкурируют за право обучать студентов — это абсолютно нормальное положение дел!

— Возможно, вы правы, когда конкуренция на рынке образовательных услуг станет жестче, профессиональным средним образованием займутся и другие вузы. Пока им незачем брать на себя эти лишние хлопоты.

— Хорошо бы заняться этим как раз во время кризиса, чтобы у молодых людей появился реальный выбор: оставаться на иждивении семьи, когда денег мало, а диплом впереди будет не слишком хорошего качества, или быстро получить востребованную на рынке профессию, начать работать, а когда трудные времена пройдут, заново решать, хочешь доучиться там же, где начинал, в другом вузе или вообще остаться со средним специальным образованием.

Фото В. Бреля

Беседу вела И. Прусс.

Болонское лукавство

Болонский процесс в России. Взгляд со стороны

В конце 2007 года на международной конференции «Образование объединяет. Общие ценности — общее будущее» с докладом о ходе Болонского процесса в России выступила сотрудница Французского института международных отношений Т. Кастуева-Жан, поделившаяся итогами собственного исследования. Она отметила чрезвычайно низкую информированность и преподавателей, и студентов о сути и целях предполагаемых реформ — через 4 года после того, как Россия подписала Болонскую конвенцию, и за три года до того, как процесс должен был в основном завершиться. Многие собеседники французской исследовательницы понимали этот процесс не как «создание понятной и сопоставимой системы степеней, но как унификацию содержания образования, подчинение какому-то единому европейскому стандарту».

Обязательные по Болонскому соглашению приложения к дипломам на английском языке с описанием прослушанных курсов в 2005 году получили 2 % выпускников, в 2008-м — добавим последние данные — их выдавали только 68 вузов, только по требованию выпускника и «за отдельную плату», хотя по закону, принятому в 2007-м, их должны выдавать повсеместно и бесплатно. Система кредитных единиц (позволяющая оценивать в сопоставимых единицах изученное) используется в 60 вузах и только применительно к 10–15 % учебных курсов.

Переход на двухступенчатое образование предполагает серьезную перестройку обучения: каждая ступень должна содержать целостный и законченный цикл образования, о чем и свидетельствует диплом бакалавра или магистра. Более половины вузов учат так же, как учили прежде, и выпускают, как прежде, «специалистов», а не бакалавров и магистров; в остальных вузах болонская система шизофренически соседствует с традиционной. «Специалитет» (традиционное обучение) составляет 92,4 %, бакалавриат — 7, магистрат — 0,6 %. Это статистика, приведенная французским экспертом; на самом деле все обстоит еще хуже, поскольку во многих «продвинутых» (то есть заявивших об участии в Болонском процессе) вузах никакой реорганизации обучения не происходит, в конце 4-го курса студентам выдают бумажки, что они теперь бакалавры, и они дружными рядами направляются «в магистратуру» дослушивать оборванную традиционную программу.

Еще один из пунктов обязательной программы «по-болонски»: каждый студент должен хотя бы один семестр поучиться в университете другой страны. Но, как утверждает французский эксперт (и свидетельствует статистика), «мобильность между Россией и странами Европы слаба. В последнем российском докладе упоминается, что ежегодно 2000 студентов, аспирантов, преподавателей, научных работников проходят обучение за рубежом. Напомню, что общее количество только студентов в стране на сегодня превышает 7 миллионов человек. Процент российских студентов за рубежом сегодня, по данным ЮНЕСКО, — один из самых низких в Центральной и Восточной Европе. Иностранные студенты в России составляют лишь 1 % от их общего числа. А европейские студенты составляют 8,1 % от этого 1 %. То есть то, что декларировалось как одна из основных целей, развито слабо и касается лишь малой части студенческой массы. То же касается и мобильности преподавателей, а также внутренней мобильности между самими российскими вузами».

Т. Кастуева-Жан так оценивает идеологическую подоплеку этого не вполне осознанного саботажа реформ: «Болонский процесс концентрирует в себе все противоречия и амбивалентность российско-европейских отношений. Процесс, который был запущен по политическому решению руководства страны без предварительных дебатов в обществе, демонстрирует все трудности России примирить два представления о себе: с одной стороны, как о наследнице традиций советского прошлого, берегущей национальную специфику, а с другой, полноправного члена европейского сообщества. В этой сфере, как и во многих остальных, Европа воспринимается одновременно и как шанс, которым нужно воспользоваться, и как соперница, которая оттягивает на себя интеллектуальные ресурсы страны».

Георгий Малинецкий

_{Георгий Малинецкий — доктор физико-математических наук, заместитель директора Института прикладной математики имени М.В. Келдыша РАН.}

Эмоции ловко подменяют нам цель на похожую, но нам не нужную.

Когда же мы твердо держим цель, исчезают и эмоции.

В. Тарасов

Рассуждать, говорить и писать об образовании — дело увлекательное и приятное.

Во-первых, очень велика аудитория. Помнится, еще классик считал, что все понимают в медицине, образовании и воспитании детей.

Во-вторых, трудно сейчас найти более животрепещущую тему. «Эксперимент» по введению Единого государственного экзамена (ЕГЭ) в среднюю школу в качестве выпускного и в высшую в качестве вступительного затронул более 35 миллионов человек. Это ученики, учителя, родители, преподаватели, профессора, руководители различных рангов. Согласитесь, не просто провести эксперимент, затрагивающий такую массу народа, не обнародовав ни разу его результаты. На первый взгляд кажется невозможным проигнорировать мнение десятков миллионов человек, учителей и ученых, вал протестов в прессе, результаты обсуждений в Государственной Думе, Совете Федерации, Общественной палате. Но это немыслимое происходит на наших глазах.

В-третьих, поскольку ни логика, ни аргументы, ни доводы разума, ни анализ отечественного и международного опыта не могут поколебать позицию

Министерства науки и образования (оно вновь и вновь оказывается в подавляющем меньшинстве и уверенно вершит задуманное), то можно писать одно и то же.

Постараемся избежать этих соблазнов. Отбросим эмоции. Воспользуемся тем, что происходящий на наших глазах кризис многое прояснил, стал своеобразным «моментом истины». В российском образовании, говоря словами Ф.М. Достоевского, наступило время «последних вопросов». Их-то мы и постараемся обсудить. Обсудить для того, чтобы правильно поставить задачу, которую должна была бы решать Россия в области образования. Математики считают, что правильная и точная постановка проблемы — половина пути к ее решению.

Сейчас такое обсуждение представляется особенно важным, поскольку образование определяет будущее общества и страны. От него зависит, будем ли мы говорить с нашими детьми и внуками на одном языке. Это — последняя надежда, «наше все».

Две картины мира, два будущих, два образования

Государственный корабль — единственный, который дает течь наверху.

Дж. Рестон

Когда народ много знает, им трудно управлять.

Лао-Цзы

В психиатрии есть две болезни, о связи между которыми идут дискуссии. Первая — аутизм. При этой болезни человек игнорирует все неприятное, опасное, травмирующее и действует так, как будто всего этого не существует. Для него характерны стандартные реакции, интеллектуальные «заглушки». Болезнь практически не лечится — «вытащить» человека из его виртуального иллюзорного мира в реальный невероятно трудно. При шизофрении врачи сталкиваются с феноменом расщепленного сознания. При этом различные «я» могут конфликтовать друг с другом, разрушать «оппонента». И невозможно предсказать, с какой гранью личности мы столкнемся в конкретной ситуации.

К сожалению, для сознания отечественной элиты, да и для массового сознания характерны признаки обеих болезней. Если бы правая рука просто не ведала, что творит левая, то это было бы полбеды. Но она сплошь и рядом дискредитирует и обесценивает сделанное «оппонентом» во власти.

Недавний, но поразительно красноречивый пример. В мае президент РФ подписал «Стратегию национальной безопасности». Впечатляющий документ на фоне предыдущих. В нем декларируется, что государство должно обеспечить право граждан на комфортабельное жилье, поднимается вопрос о лекарственной, продовольственной, информационной и духовной безопасности. Самодостаточность и высокий уровень образования, науки, инновационной системы высокотехнологичного сектора экономики рассматриваются как важнейшие компоненты национальной безопасности.

Императив «железного канцлера» Отто фон Бисмарка, утверждающий, что «войны выигрывают не генералы, войны выигрывают школьные учителя и приходские священники»[1], получил достойное воплощение в этом документе.

Здесь Россия предстает как суверенная страна, имеющая свои национальные интересы, возражающая против продвижения НАТО к своим границам, однополярного мира и диктата одной сверхдержавы.

Достойное будущее России, судя по документу, опирается на следование своим принципам, смыслам и императивам, на отечественную промышленность, высокие технологии, армию и спецслужбы. Нынешнее положение сырьевого придатка, полностью зависящего от мировых цен на нефть, должно быть изменено. Вперед, Россия!

Отсюда немедленно следуют приоритеты системы образования — воспитание свободных ответственных людей, коллективизм, трудовая этика. Стране предстоит подниматься с колен, а для этого придется много работать, и не одному поколению. Еще в 2001 году В.В. Путин ставил перед российскими учеными задачу — отработать сценарий перевода страны от экономики трубы на инновационный путь развития. Так что тут видна и традиция, и последовательность.

Такова стратегия. Она, казалось бы, должна определять и тактику, и текущую политику, и вектор развития системы образования. Но. происходит нечто совсем иное. Берем бюджет России на 2009 год. Какие статьи расходов увеличены? (Когда рассказываешь это студентам, они сначала воспринимают это как шутку.) Это, среди прочего, топливно-энергетический комплекс (+40,3 %), телевидение и радиовещание (+34,9 %). Но что же уменьшили? Государственные инвестиции в инфраструктуру, в которую другие страны вкладывают, чтобы выйти из кризиса (-56,4 %), функционирование Вооруженных сил (-8,0 %), высшее образование (-6,4 %), культура (-22,0 %), фундаментальные исследования (-9,4 %).

На поддержание ликвидности, спасение банковской системы и прочие макроэкономические нужды уже было истрачено около 200 миллиардов долларов из российских резервов. Президент РФ считает это решение ошибкой. Ему виднее. При этом государственные органы планируют безработицу на конец года примерно в 10 миллионов человек (американские эксперты полагают, что в России к декабрю будет 15 миллионов — каждый пятый трудоспособный человек).

Со времен Нового курса Ф.Д. Рузвельта, позволившего вывести США из Великой депрессии, аксиомой считается забота о людях, об их работе и семьях в период кризиса. Затраченные и ушедшие как вода в песок и в массе своей не дошедшие до промышленных предприятий 200 миллиардов долларов — это 10 миллионов рабочих мест с зарплатой в 20 тысяч рублей на три года. И никаких проблем с безработицей и другими связанными с ней бедами.

В чем же дело? Министры и наши чиновники не знают таблицу умножения и прогуливали лекции, где учили азам экономики и государственного управления? Сомневаюсь. Более того, подозреваю, что многие их них — неплохие профессионалы. Просто у лиц, принимающих решения, которые эти чиновники реализуют, другая картина мира и другое видение будущего России.

В этой картине мира глобализация (свобода перемещения через границы идей, людей, капиталов, товаров, технологий и информации) — объективный и неизбежный процесс, в котором нельзя не участвовать. Россия — европейская страна, которая должна войти в Запад как государство. Ее удел — быть «энергетическим гарантом» экономик западных, а возможно, и восточных государств. Существует единая траектория развития всех стран мира, и ведущие страны продвинулись по ней дальше остальных. Но кое-кто, и в частности Россия, отстал. И их судьба — догоняющая модернизация. И в ходе ее следует все, что возможно, — людей, государственные структуры, системы образования, социальные институты — «тащить» с Запада и создавать здесь подобные по их образу и подобию. На Западе — отличные ребята, с которыми нас роднят демократические ценности. Врагов у нас нет. Разве что «международный терроризм», который создал Запад и с которым он решил бороться, размещая базы в сопредельных с Россией странах, и, конечно, в этом ему следует помочь.

Эта картина по-своему ясна, непротиворечива, логична и очень удобна. Из нее следует, что можно почти ничего не делать, а что-то из существующего развалить и ликвидировать (и, может быть, за этот счет поживиться). Ну, а следствия из нее у нас перед глазами. Наука у нас серая, а если что понадобится, то купим, говаривал Егор Гайдар. Бюджет всей Российской Академии наук примерно равен бюджету одного крупного американского университета. В России слишком много промышленности, заключал Джерри Сакс. И вот уже у нас нет приборостроения, в упадке космическая, автомобильная, авиационная, фармацевтическая и многие другие отрасли промышленности. Врагов вроде на Западе нет, процветание гарантировано, Америка и Европа нам помогут, как любит толковать Совет по военной и оборонной политике и профессор С. Караганов. Отсюда и понятна проводимая военная реформа, в результате которой в армии останется 1 миллион человек (меньше, чем в США, Китае, Индии и Северной Корее) в результате увольнения примерно 200 тысяч офицеров и 150 тысяч прапорщиков и мичманов (это в эпоху кризиса-то!..). Сухопутные войска сократятся примерно в 10 раз, Военно-воздушные силы и Военно-морской флот — вдвое, а ракетные войска стратегического назначения — в 1,5 раза.

Отсюда следует, что и образование должно быть поскромнее. «Вы находитесь на уровне Мексики и в два раза отстаете от Южной Кореи — на них вам и надо ориентироваться», — поучал нас один из руководителей Всемирного банка реконструкции и развития, навязывавшего в 90-е годы России кредит, чтобы «обстругать» российскую систему образования по западным образцам (ликвидировать систему ПТУ и техникумов, оставить на федеральном уровне лишь 50 вузов, перейти на западные учебники по гуманитарным наукам и т. д.). Тогда удалось отбиться. Зато, видно, сейчас хлебнем по полной программе.

Выступая в Московском инженерно-физическом институте, нынешний министр образования и науки А.А. Фурсенко год назад изумил собравшихся заявлением, что из 3000 вузов с филиалами надо оставить 200, из которых не более 40 университетов. И строго пожурил вверенную ему систему образования и недалеких администраторов, которые ею руководят. Вот ведь как бывает.

Кроме того, по мысли министра, нам надо побольше рабочих и квалифицированных юзеров (пользователей) и поменьше ученых, инженеров, творцов. Высшая математика убивает в школе креатив (так же, как «гламур», «готичненько» и «круто», это непереводимо на русский). И тогда, понятно, систему образования надо модернизировать и готовить побольше мерчендайзеров (продавцов), менеджеров (приказчиков), бизнесменов (спекулянтов по большой части).

Впрочем, есть и другая картина реальности. В соответствии с ней 2/3 территории России находится в зоне вечной мерзлоты. Наша страна находится в экстремальных геоэкономических условиях. Поэтому в производстве продукции, которая может быть сделана в теплых и более благоприятных странах, мы неизбежно будем проигрывать. У нас дорогое капитальное строительство и очень дорогая рабочая сила (ее надо сытно кормить, обогревать и тепло одевать). Кроме того, наша историческая траектория не позволила ограбить колонии и выйти в постиндустриальную реальность. Поэтому знаменитая фраза Маргарет Тэтчер о том, что на территории России в условиях глобализации экономически оправдано проживание 15 миллионов человек, имеет под собой все основания. Нефти и газа у нас тоже немного — на всех не хватит. Вклад России в мировой энергетический бюджет составляет всего лишь около 7 %. Мы не можем даже пошевелить мировые цены на нефть и газ. Поэтому, говоря об «энергетических гигантах», «энергетических гарантах», не стоит обманывать себя — к нам это не относится.

Отсюда следует, что естественный выбор России — высокие технологии, умение делать то, что не умеют другие. И, конечно, лечить, защищать, кормить, обогревать, учить и обустраивать страну мы должны сами. Не получится у нас вести жизнь рантье, да и на рабский труд мигрантов не стоит надеяться (проигрыш, судя по опыту других стран, тут оказывается намного больше выигрыша). Да и, по-моему, кроме Белоруссии, не осталось сопредельных стран, которые не имели бы территориальных и финансовых претензий к России.

Поэтому, если считать, что Россия — «наша страна», а не «эта страна», и рассчитывать, что детям придется жить здесь, работать и учиться придется по-настоящему. И тогда обществу и стране предстоит изменить траекторию — пойти вверх, а не вниз.

Диагноз и прогноз

Самый непобедимый человек — это тот, кому не страшно быть глупым.

В.О. Ключевский

В середине 1990-х Институт прикладной математики имени М.В. Келдыша и Ярославский университет имени П.Г. Демидова по поручению Министерства образования РФ занимались системным анализом, математическим моделированием и прогнозом развития высшей школы при различных вариантах управляющих воздействий. Эти работы, которые широко обсуждались, показывали, что сохранение потенциала высшей школы и работа на будущее потребуют радикальных мер и увеличения финансирования в разы. Иначе деградация по различным траекториям. И главное — распад системы, утрата целостности, развития и институализация образования первой, второй и третьей «свежести». Нас благодарили, издавали, но предпринимали усилия в направлении, противоположном рекомендованному.

К сожалению, прогноз оправдался. В еще более жестком, чем ожидали, варианте. Может быть, именно с этим связана шумиха вокруг ЕГЭ — в общем-то, второстепенного вопроса.

Может быть, и нужна она для того, чтобы отвлечь внимание от истинного положения дел и того тупика, в котором оказалось российское образование. Давайте зададим простые вопросы. Буду рад, если ответы на них изменятся или уже изменились в ходе последних реформ.

Сколько лет учатся наши студенты? Могу судить по ряду естественных факультетов МГУ, МФТИ, МИФИ — будущей инновационной элите России. Родители и чиновники полагают, что 5 или 6 лет, в зависимости от вуза. На самом деле в массе своей — 2–2,5 года. За это время они получают знания компьютерных наук, позволяющих им устроиться на работу, на неполную рабочую неделю (800 — 1000 долларов в месяц). Сами студенты называют свою квалификацию — «слесарь-программист». 30 лет назад в этих вузах студенты очень интенсивно учились и на старших курсах немного подрабатывали. Сейчас они после 2-го курса работают и немного, в большинстве своем, подучиваются.

Куда идут работать выпускники престижных вузов? В никуда. Даже во внешне благополучной докризисной ситуации. Они зачастую оказываются просто не нужны. Трудоустройство на работу по специальности, в какой-то мере адекватно оплачиваемую, представляет собой сложную творческую задачу, к решению которой приходится привлекать семью, родственников, знакомых. Простой пример, связанный с элитным факультетом МГУ имени М.В. Ломоносова — факультетом наук о материалах. Тут готовят специалистов по нанотехнологиям, о которых сейчас так часто говорят. Многие их них во время учебы проходят стажировку в Англии, Франции, Германии, Бельгии, на Тайване, и эти лаборатории обычно готовы их взять. Окончили, пора работать. Но негде. Нет у нас крупных фирм, высокотехнологичных гигантов, занимающихся тем, что в мире называется нанотехнологиями. Поэтому нет и средних, и мелких, которые бы в конечном итоге работали на эти крупные. В академических институтах, многие из которых дышат на ладан, ставок нет. Один путь — за границу. Ну, а там свои проблемы. Да и ориентировать свою талантливую молодежь на отъезд на чужбину как-то странно и накладно.

Мне довелось познакомиться с жизненными и профессиональными траекториями выпускников физического факультета МГУ и факультета управления и прикладной математики МФТИ, кончившими вузы 30 лет назад. Делом, которому их учили, сейчас занимаются 1–2 %. Учили неплохо. Так что проблема эта не системы образования, а всей социально-экономической конструкции, в которую эта система оказалась вписана. Но от этого не легче. Здесь речь шла о людях, действительно получивших качественное полноценное образование. Ну, а если вместо него только бумажка и 5 весело проведенных лет?

Почему студенты и их родители должны оплачивать учебу? Плата за учебу для многих семей становится тяжелым, а иногда и неподъемным грузом. В МГУ на многие факультеты плата в 2009 году будет находиться в интервале от 200 до 360 тысяч рублей за год. Согласитесь, что это немало. Почти по 1000 рублей за день, включая каникулы. Около 70 % студентов России учатся на платной основе. Вместе с тем в Финляндии, во многих других странах, продвинувшихся в высоких технологиях, обучение и своих, и иностранных студентов бесплатное. В США, которые нам приводят в качестве образца, множество фондов берут на себя оплату талантливых бедных студентов в самых престижных университетах. И это естественно. Эксперты в сфере образования утверждают, что эффект от вложения в образование, если специалист будет использовать полученную квалификацию (ох, это «если».), составляет 1100 % в течение жизни. При этом 2/3 от этого дохода получает общество, а не сам специалист. Так что и вложить средства поначалу в молодого человека, в «человеческий капитал» общества, в его будущее — не грех.

Проблема в том, что капитализм в России не состоялся. Деньги вложить не во что — нет доступных законных способов, позволяющих создавать и наращивать капитал. А деньги, выплачиваемые населению, надо изымать, чтобы экономика не буксовала. Поэтому тут все средства хороши — и сверхцены на жилье, и дорогие продукты первой необходимости (как утверждают эксперты, цены на продукты в кризисе в России растут в 10 раз быстрее, чем в Европе), и образование. И этот ларчик открывается просто.

Кем родители в России хотят видеть своего ребенка? Это очень важный вопрос. Он показывает, на что надеются граждане и что думают о будущем своей страны. Итак, данные ВЦИОМа. Врачом или медсестрой (12 %), юристом или адвокатом (10 %), экономистом (8 %), программистом или ИТ-специалистом (4 %), инженером (4 %), военнослужащим (3 %), педагогом (3 %), предпринимателем (2 %), дизайнером (2 %), менеджером (2 %), финансистом (2 %), рабочим (2 %), журналистом (1 %), артистом (1 %), ученым (1 %). Остальные профессии набрали менее 1 %.

Поразительно мало профессий, связанных с производительным, а не обслуживающим трудом и тем более с высокими технологиями. Набор профессий и приоритетов поразительно похож на тот, который был характерен для стран Латинской Америки лет 30 назад — юристы, экономисты, врачи. И соответствующее колониальное образование, которое удовлетворяет эти запросы населения.

Почему закрыли военные кафедры в большинстве вузов? Тайны сия велика есть. И Министерству образования и науки вкупе с Министерством обороны пока не удалось придумать правдоподобного ответа. Военные кафедры, даже если предположить, что их выпускникам не придется служить или воевать (последнее становится все менее очевидно), выполняли очень важные роли. Они давали еще одну профессию или показывали, как полученные в институте знания могут быть использованы на практике. При надлежащей организации дела это было очень полезно. Это те самые вложения в человеческий «капитал», которые предполагает создание «экономики знаний».

Конечно, речь не идет о копеечной в рамках государства экономии. Видимо, причина та же, что и при проведении военной реформы. «Эффективные менеджеры» демонстрируют свою эффективность и лояльность Западу. Ну, а кто, как и в каких условиях будет восстанавливать порушенное — не их дело. Социальная шизофрения.

Лучше или хуже стало российское образование за последние 20 лет его тотальных реформ? Не будем вырывать ЕГЭ из длинной череды реформ. Это лишь одно из преобразований (просто его одиозность и бессмысленность сейчас особенно бросаются в глаза). В самом деле, у нас уже были «гуманизация», «гуманитаризация», «информатизация», «интернетизация», «плюрализм и вариантность программ и учебников», введение множества предметов-паразитов в средней школе, «бакалавр-магистр» и многие другие. Почему-то после растраты большого количества денег (причастные к ЕГЭ говорят, что сюда уже вложено более 1 миллиарда долларов и поэтому пути назад нет), обо всех этих реформах, как о тягостных снах, стараются поскорее забыть.

Ответ очевиден — и среднее, и высшее образование ухудшилось в нашей стране в среднем многократно. Провал в области гуманитарных наук — студенты-естественники не знают элементарных фактов из отечественной и мировой истории, не представляют классических произведений родной литературы, об упавшем уровне грамотности умолчу — у большинства одна надежда на компьютер, разыскивающий орфографические ошибки. Знания по физике и химии, опустившиеся ниже критической черты. Общее падение культурного уровня. Многие ректоры и профессора приходят к мысли: первые 1–2 года надо в вузе заново проходить школьную программу. Либо надо вдвое увеличить прием и потом, по ходу учебы, отчислять тех, кто не сможет учиться. Беда в том, что на такой набор нет ни аудиторий, ни общежитий, ни преподавателей, ни финансирования.

Это ответы делают очевидным и диагноз, и прогноз. Отечественное образование в результате тяжелейших травм, полученных в результате беспощадного реформирования, оказалось в тяжелейшей ситуации. Оно утратило целостность, важнейшие системные свойства, связь с наукой, инструменты мониторинга, целеполагания, планирования, связь с будущим. Существует она благодаря подвижничеству отдельных учителей, преподавателей, руководителей в основном старших поколений и инерции, оставшейся от советских времен. Система нуждается не в «экспериментировании» и вестернизации, а в реанимации. Нужно переломить нынешнюю тенденцию развала и одичания. Без этого не будет не только «экономики, основанной на знаниях», но и довольно скоро возможностей поддерживать нынешнее жизнеустройство.

Императивы мирового кризиса

Все мы живем за счет будущего.

Не удивительно, что его ожидает банкротство.

К. Геббель

Российский кризис пока довольно слабо связан с мировым. При нынешней мировой цене на нефть у нас в экономике все должно было бы быть более чем благополучно. Но, если перефразировать Гегеля, каждый народ имеет такие финансовые власти, которых он заслуживает. И тут дело не в образовании, тут нужны другие институты и социальные силы.

А вот мировой кризис имеет к отечественной системе образования непосредственное отношение.

Глобальный мировой продукт составляет 80 триллионов долларов в год. Общий объем финансовых инструментов превышает 800 триллионов. Начатая в 1998 году в США политика накачивания денег в свою, а значит, и мировую экономику дала свои плоды. Привести в соответствие объем товаров и денег уже не удастся. Эпоха кончилась. Нас ждут очень большие перемены. России это касается в первую очередь. Наша страна располагает 30 % всех природных богатств мира, однако ее доля в глобальном мировом продукте составляет около 1 %. Такие страны достаточно долго в историческом масштабе не живут. По крайней мере, раньше не жили.

Конечно, легко и приятно думать, что вся причина кризиса, корень всех зол в плохих американских парнях, которые набрали ипотечных кредитов выше головы и не хотят их возвращать. Как-то чувствуешь моральное превосходство перед несостоятельными должниками.

К сожалению, не все так просто. Кризис — сложное, многоплановое и в нынешнем варианте небывалое явление. Обратим внимание лишь на одну его ипостась, непосредственно связанную с системой образования.

Великий русский экономист Николай Дмитриевич Кондратьев, анализируя мировую экономическую статистику, открыл циклические колебания конъюнктуры[2]. Он увидел в этом изменения технологических укладов — набора тех новых, быстро развивающихся отраслей, которые служат локомотивом для всей экономической системы.

Идеи этого выдающегося исследователя положены в основу индикативного планирования и стратегического прогноза в Японии, Германии, США, в ряде других развитых стран. На рисунке 1 представлена зависимость доли своей экономической ниши во времени для разных макротехнологий.

Каждое крупное нововведение, лежавшее в основе какой-либо отрасли, проходит три основные стадии. Первая — исследования, разработки, позволяющие воплотить результаты фундаментальных исследований в новые товары, услуги, возможности, подготовка кадров (около 10 лет), прикладные исследования, создание промышленных технологий, начало коммерциализации (еще 10 лет), проникновение нового во всю мировую экономику (10–15 лет). Возможны варианты — какие-то идеи и технологии, идеи и отрасли проходят этот путь быстрее, какие-то тормозятся. Но в целом картина именно такова.

Наглядное свидетельство реальности и важности кондратьевских циклов представлено на рисунке 2. Здесь показано распределение по дате основания крупнейших компаний США. Видно, что «экономическое время» неоднородно и Экклезиаст прав — есть время разбрасывать камни и время собирать камни. При этом очень важно прогнозировать и представлять, что стоит делать здесь и сейчас.

В ХХ веке в рамках 4-го технологического уклада активно развивалось массовое производство, автомобили, самолеты, тяжелое машиностроение. Освоение достижений и использование возможностей этого уклада стало основой советской индустриализации, позволило СССР подготовиться к войне (Сталин считал предстоящую войну «войной моторов» и оказался прав). Следующий уклад, который пришелся на период российских реформ, опирался на компьютеры, малотоннажную химию, электронику, телекоммуникации.

С использованием этого уклада связаны взлет Южной Кореи и ее вхождение в круг развитых государств. Но дается это нелегко. Это инвестиции и вложения в собственную промышленность, образование и науку, превышавшие в течение ряда лет 40 % валового внутреннего продукта. Это форсированный экономический рост. Да и учиться страна должна. По числу физиков на душу населения среди крупных городов Сеул занимает первое место в мире (по мерчендайзерам, рокерам и брокерам в этом городе у меня, к сожалению, данных нет).

Однако отрасли, связанные с 5-м технологическим укладом, исчерпали свои возможности для быстрой масштабной отдачи. Многие из них близки к насыщению. В России, к примеру, уже более 150 миллионов мобильных телефонов, но заставить человека купить более двух аппаратов трудно, да и побудить менять их чаще, чем раз в полгода, нелегко. А новые отрасли, связанные с 6-м укладом, для больших инвестиций пока не готовы. И видимо, созреют лет через 10.

По-видимому, 6-й технологический уклад — это биотехнологии, робототехника, нанотехнологии, вложения в человека, новое природопользование, новая медицина.

Перспективы впечатляют. Например, микророботы, которые ходят по кровеносной системе, чистят ее, дробят холестериновые бляшки. Плюс тридцать лет активной жизни, как говорят многие эксперты. Или новый облик геномной диагностики. В ближайшие годы в США можно будет получить расшифровку генома менее чем за 1000 долларов. Потом потребуется работа ученых, чтобы понять, что значат эти тексты (они не так велики, вполне помещаются на небольшой флэшке). Ну, а после этого. Представим, что есть возможность выяснить, кем сможет быть ребенок, еще находящийся в утробе матери, — великим математиком или выдающимся пианистом, убийцей или блестящим спортсменом. Одно это может радикально изменить всю наши цивилизацию и образование.

Но чтобы все это состоялось, надо учиться, исследовать, мечтать, проектировать будущее. И во многих странах это делают. Готовят специалистов «на вырост», под будущие проблемы и следующий технологический уклад.

У нас дела обстоят несколько иначе. Нанотехнологии — яркий пример. Огромные усилия и до кризиса, и во время кризиса (он, как показывает опыт и экономическая теория, — лучшее время для инноваций) в мире вкладываются в нанонауку и наноинженерию. Скачок ожидают через 10–15 лет.

Наш же «Роснанотех» уже обещает прибыли, долю на мировом рынке и многое другое. Решено доить корову, которую не только не кормили, но и еще и не вырастили. Впрочем, может быть, эффективным менеджерам, не раз изумлявшим мир, и это под силу.

Если сейчас в образовании, науке, системе управления, в военных и экономических программах не дать убедительный ответ на вызов, связанный с этим укладом, с кризисом, быстро отделяющим зерна от плевел, то останется надеяться только на чудо.

Эпилог оптимиста

Образование сущ. — процесс, в ходе которого умному открывается, а от глупого скрывается недостаточность их знаний.

Будущее сущ. — та часть Времени, когда дела наши идут прекрасно, друзья нам верны и благоденствие нам обеспечено.

А. Бирс. Словарь Сатаны

Студенты, которым приходится время от времени излагать нечто подобное, обычно задают два вопроса: «Вы оптимист или пессимист?», «Можно ли сказать что-нибудь ободряющее, рассказать про то, как хорошо будет в грядущем?»

Отвечу на них. Конечно, я оптимист. И этот текст — лучшее тому подтверждение. Он — послание к неравнодушным, к тем, кто готов задуматься, а может быть, и изменить нечто к лучшему. Дело того стоит — ведь у нас нет другой жизни, другого отечества, другой реальности.

Хорошо уже не будет. Хорошо уже было. А далее наступает время перемен и испытаний. Будет или плохо, или очень плохо. И в стране, и в мире. Но я оптимист, и считаю, что энергия, талант, самоотверженность и сверхусилия нескольких поколений граждан нашей страны помогут выстоять, пойти по тому пути, где просто плохо. У России есть шанс, но будет ли он реализован, зависит сейчас в очень большой степени от системы образования и от того, как и какими мы выйдем из кризиса. Здесь есть место для надежды.

Юрий Магаршак

_{Юрий Магаршак — President MatchTech, Inc. (New York), участник Форума.}

_{Сокращенный вариант статьи опубликован в приложении к «Независимой газете» — «НГ-наука».}

Завершился форум «Дни Русских Инноваций», проходивший в Центральном Доме ученых. С точки зрения организационной проведенный абсолютно блестяще, организаторов можно только похвалить и поблагодарить. На нем выступали министры и лидеры комитетов Думы, руководители Особых экономических зон и экспертного сообщества. На выставке инноваций были представлены не только яркие прототипы изобретений и технологий, но и столь же светлые лица создавших их молодых ученых и инженеров: глаз радовался! Обеды, кофе-брейки и круглые столы были на уровне самых высоких стандартов. Вручение премий было организовано замечательно не только с зрелищной, но и с художественной точки зрения: музыкальное и танцевальное сопровождение завораживало, статуэтки победителям (если смотреть издали, напоминавшие «Оскаров») блестели и радовали глаз так же, как и глаза тех, кому они за победы в конкурсе инноваций вручались.

Не радовало лишь одно: атмосфера абсолютного пессимизма, в лучшем случае иронического умолчания или недоговоренности, относительно реальных перспектив развития инновационной индустрии в России в обозримом — и даже необозримом — будущем. Реальных, а не декларируемых с телеэкрана/трибуны. Причем абсолютная бесперспективность создания инновационной индустрии в РФ была очевидна и из как минимум половины докладов, и из вопросов из зала (как правило, констатировавших абсолютно безнадежную ситуацию в том или ином вопросе), и (особенно) в дискуссиях в кулуарах. А также (что особливо печально): пессимизм этот с особой откровенностью и обостренностью высказывает молодежь. Да и сами названия обозначенных в первый же день в качестве официальных мероприятий тем диспутов на круглых столах — «Нужно ли уезжать из России, чтобы заниматься наукой?» и «Нужно ли уезжать из России, чтобы заниматься наукоемким бизнесом?» — являлись скорее ответами, чем вопросами.

Такая проблема: надо ли, чтобы развивать инновации, уезжать из США, Канады, Америки, Германии, Израиля, Финляндии, Австралии, Японии, Китая, Сингапура, Австралии, Индии? — на инновационном форуме любой из вышеназванных и десятков неназванных стран не могла бы быть поставлена в качестве темы для общей дискуссии даже в шутку и вызвала бы только недоумение. Ну да, разумеется, можно уехать поучиться, можно вернуться или создать фирму в другой стране, сохраняя контакты с родиной — ни в одной из указанных стран тут и обсуждать нечего, механизм работает. А ведь в инновациях нет районных чемпионатов и даже чемпионатов страны. Совершенно бессмысленно создавать лучший телевизор на Валдае или лучший в России сотовый телефон — в инновациях победители бывают только в состязании с лидерами всего мира, включая и вышеназванных. Одних названий тем для круглых столов «Инновационного Форума России» — пусть даже названных так, чтобы вызвать полемику, — достаточно, чтобы констатировать состояние тяжелой болезни, в которой находится страна великой (в прошлом) науки и великих традиций в музыке, литературе, живописи, балете…

Вот мнение наиболее известного в мире инноватора из участников форума, обладателя премии «Золотой Ангел», вручаемой изобретателям, имеющим более 500 реализованных в промышленном производстве патентов (за сто лет врученной всего лишь третьему лауреату — первым был великий Тесла!), профессора Олега Фиговского, фирмы которого, применяющие разработанные им технологии, работают в Германии, Израиле, России, США и других странах: «Поразительно, что на российском форуме инноваций я не видел ни одного технолога, по крайней мере, приехавшего из-за рубежа. А также не было инженеров, хотя любой продукт на рынке — инженерия. Кроме нас с тобой, по-моему, все были прежде всего учеными. Между тем инновационный процесс превращения идеи в производственную технологию, продукт которой доходит до потребителя, включает четыре составляющие. Это: (1) разработка идеи (ученые); (2) технологическая разработка (технологи, инженеры) на современном мировом уровне; (3) организация производства в соответствии с требованиями XXI века; (4) финансовый и маркетинговый менеджмент. Второго и третьего звеньев в России вообще нет. Ни традиций, ни навыков, ни людей, способных создавать современные технологии. А также нет и синих воротничков — рабочих высокой квалификации с профессиональной ответственностью, которые своими руками способны претворять высококлассные технологии в столь же высококлассный продукт. Как минимум пора наконец понять, что инженер и технолог абсолютно не то же самое, что ученый. Хотя фундаментальные знания, безусловно, способствуют инновациям, это разные профессии и разное понимание созидания.

Многие россияне, выехав на Запад, приобретают необходимые в технологической индустрии навыки либо в фирмах, либо получив второе образование в таких университетах, как Калифорнийский и Массачусетский, технологические институты. Создание благоприятных условий для того, чтобы инноваторы возвращались в Россию, или открывали филиалы своих фирм в России, или создавали совместные фирмы, является стратегической надеждой РФ. Без реализации в явь которой задача перевода экономики России на инновационные рельсы, поставленная премьер-министром Путиным и президентом Медведевым, не может быть решена по самой простой причине: индустрию технологий в Российской Федерации сегодня попросту некому создавать.

Вот характерный пример из того, что было произнесено с трибуны форума. Профессор уважаемого российского университета делился с залом секретом успеха, который заключается в том, что его фирма освоила правила игры на российском рынке. Оратор говорил об особом русском пути в технологиях так, словно можно открыть русские законы природы и изобрести русское колесо, так, словно россияне не такие же люди, как все остальные, а инопланетяне какие-то, у которых и аминокислоты, и заповеди морали, и генетический код — особенные, не такие, как у жителей прочих стран. Пусть молодежь осваивает правила отечественного рынка (которые, как все мы знаем не понаслышке, включают и «передел собственности», и «кидания», и «откаты», и много еще чего, о чем на «отсталом загнивающем» Западе не слыхали), пусть учится русскому маркетингу (который столь же отличен от маркетинга в остальном мире, как национальная рыбалка и национальные инновации), пусть адаптируется к русским реалиям во всех их проявлениях и разносит оные по всему свету… Докладчик видит в приспособлении молодежи к порокам суверенного бизнеса надежду на мировое российское лидерство в технологиях. А по-моему, ничего не может быть более тупикового и безнадежного, чем этот «особенный путь».

Так рассуждал один из успешнейших инноваторов мира профессор Фиговский. Примерно такие же мысли в неформальных беседах высказывались многими участниками форума — порой в еще более резкой форме, из которых процитирую высказывание одной из юных участниц, сделанное в неформальном кругу: «С точки зрения инноваций мы безнадежное поколение, отработанный материал. У нас другие жизненные приоритеты и другие достоинства. Надежда страны — те, кто придет после нас, те, кому сегодня лет десять». Возражений не последовало. И это говорит талантливая девушка, принадлежащая, казалось бы, к тому самому поколению, которому «кому, как не им» преобразовывать Россию сегодня! Поколению (как его называли) победителей, требовавшему совсем недавно (по крайней мере, в Москве) стартовую зарплату в 4–6 тысяч долларов, диплом какого бы университета (или как бы университета) они ни получили. И которому по возрасту вроде бы должен быть свойственен оптимизм.

Почему молодежь думает так, а не диаметрально иначе? Да по самой простой причине: потому что быть инженером, технологом и ученым в современной России абсолютно не престижно и даже антипрестижно. Потому что куда выгоднее продать-купить и шустрить, чем вдумчиво трудиться на протяжении жизни изо дня в день. Двадцатилетние в современной России (прежде всего в Москве, являющейся визитной карточной Родины) являются, говоря обобщенно, менеджерами широкого профиля с хорошим владением английским языком. Это очень энергичные, динамичные и приятные люди, у которых есть только один недостаток: менеджер широкого профиля — не профессия. Так же, как владение английским языком в Америке и Европе, где оным владеют даже швейцары. «Менеджер широкого профиля с английским» (сокращенно МШПА) — как характеристика российской молодежи — аббревиатура, достойная того, чтобы войти в словари! (По смыслу прямо противоположная ЯППИ — Young Professional, аббревиатуре, характеризующей молодежь современной Америки, — хотя и относится к той же категории населения: констатация, достойная размышления). МШПА (менеджеры широкого профиля с «англицким») могут быть членами и даже руководителями делегаций. Могут изящно носить костюмы и платья от кутюрье. Могут быть заметны на тусовках и вернисажах. Могут быть физиономически привлекательны и сексуально неотразимы. Не могут они только одного: создать чего-либо. Ни конкурентоспособного на мировом рынке самолета, ни конкурентоспособного на мировом рынке пива, ни конкурентоспособного на мировом рынке велосипеда, то есть вообще ничего они сделать не в состоянии. А это диагноз. Диагноз поколению и диагноз стране.

К каким же выводам с грустью приходишь? Создание инновационной экономики в России, о необходимости создания которой говорится с самых высоких из всех высоких трибун, представляется призрачным. Она попросту несовместима со сложившимися в Федерации укладами и приоритетами, которые стали привычны и удобны всей так называемой элите, но не остальному народу. В обстановке, когда:

• откат (коррупция чиновничества) является повсеместной нормой;

• президент страны говорит о коррупционной составляющей принимаемых законов (то есть, по существу, обвиняет в коррупции думские фракции и депутатов), а сами депутаты говорят о том, что принятие системы законов, которые эффективно способствовали бы созданию нормального инновационного климата, долгое и тяжелое дело (а почему, собственно? С кем им в Думе бороться, когда, казалось бы, все — за как минимум на словах?);

• передел собственности, наезд и шантаж (в том числе и на инновационные компании, прежде всего небольшие, которые перед произволом абсолютно не защищены) являются будничными, и никакой управы на них в ближайшее время не предвидится (как это было со всей откровенностью констатировано в ряде докладов и выступлений в дискуссиях);

• в стране отсутствуют технологи и инженеры, способные воплощать в производство инновационные замыслы на уровне требований XXI века, — в этой обстановке никакой инновационной экономики быть не может. Сколько ни тверди о необходимости ее создания и кому ее создание ни поручай.

Изменение не одной, а всех указанных выше компонент инновационного климата на максимально благоприятствующие инновациям абсолютно необходимо. Никакой заинтересованности в этом, положа руку на сердце, в кругах, от которых зависит хоть что-то, в РФ нет. Жизнь элиты мила и приятна. В персональных беседах КАЖДЫЙ чиновник, с которым я общался за последние годы, человек симпатичный. Прогрессивный и все понимающий. Однако по своей функции и каждодневной практике он делает прямо противоположное тому, что сам же а) с трибуны и б) в частных беседах считает интересами Родины. При этом провозглашаемое во всеуслышание и за, так сказать, рюмкой чая, как правило, совпадает (тоже своего рода визитная карточка эпохи, вселяющая, казалось бы, оптимизм), но ни в какой мере не с реальными действиями (а это до того грустно, что безысходнее некуда).

Что надо делать, всем приблизительно ясно. Для этого требуется не полет к туманности Андромеды, а всего лишь стать нормальной страной, не хуже десятков прочих. Но именно этого на уровне каждой конкретной структуры, повязанной «неформальными связями» (читай: коррупцией, переделами собственности и другими суверенными прелестями), не происходит и произойти не может, так как изменять ситуацию имеется не желание, а, так сказать, антижелание. Вертикаль власти превратилась в иерархию банд, познать, что происходит в которых, не могут ни силовые органы, ни премьер-министр, ни президент — каждая из них непознаваема и закрыта, чем в действительности занимается и в чьих интересах действует конкретный чиновник, сплошь и рядом не знают ни начальник чиновника, ни его подчиненный. При этом признание полной беспомощности создания чего-либо конкурентоспособного на мировом рынке странным образом сочетается с национальной спесью — вот уж воистину шизофрения в самом что ни на есть классическом клиническом определении этой болезни, проявляющаяся в одной из наиболее острых форм во время встреч инноваторов, подчас во время одного и того же доклада.

В реалиях современной российской действительности призывы правительства (абсолютно правильные и обоснованные) сделать экономику инновационной (альтернативой чему, как совершенно правильно говорится во всех кулуарах, во всех курилках и со всех трибун, является распад державы, а может быть, даже исчезновение оной с географических карт) напоминают решение группы мужчин, выброшенных на необитаемый остров, родить ребенка. Решить-то можно и призвать можно, но вот беда: для выполнения каждого из упомянутых выше решений нет немаловажного компонента. Без которого реализация решений и воплощение призывов в реальность невозможны.

Ну, и какие же выводы могут быть сделаны из сказанного и произошедшего? Первый, что пришла пора делать не выводы, а оргвыводы, перейти от слов к делу, которое словам не противоречит, а соответствует. Если для класса тех, кто принимает решения в России и от кого что-то зависит, приятность их собственной жизни дороже интересов страны (последние в сложившихся реалиях, как правило, диаметрально противоречат первым), Россия скатится не в третий, а в тридевятый мир. Для того чтобы вывести державу с мощной научно-культурной традицией и одним из самых образованных населений в мире на передовые позиции не только в инновационном, а вообще в каком-либо производстве, необходимо, чтобы интересы Родины в головах тех, кто принимает решения, возобладали над удовольствиями личного каждодневного пребывания на этой земле, обеспечиваемыми взятками, «законами с коррупционной составляющей» и другими особенностями национального бизнеса и национального бытия. Или-или. Вот такая дилемма.

Ученые и инженеры в России не народятся как минимум до тех пор, пока уважение к созидателю не станет не меньшим, чем к чиновнику, который распределяет. Стране необходимо приложить целенаправленные усилия для возникновения молодежи, отличающейся от той, которая, преисполненная энергии и уверенности, задает тон сегодня. Способной не шустрить и не перераспределять, а созидать. Состоящей не из менеджеров широкого профиля с английским, а профессионалов с этикой и моралью. Такая программа должна быть наиприоритетнейшей для правительства и страны. И поручать ее координацию следует не тем, кто продемонстрировал талант выполнять указания, строить молодых граждан обоего пола в ряды и выводить их на улицы (ибо стоя по команде «смирно» и маршируя, не создашь не только компьютера или шкафа, а даже строевого устава не выучишь), а тем, кто обладает талантами созидателя. Необходимо, чтобы на каналах телевидения, транслируемых на всю страну, показывались программы, требующие умственного напряжения, а не умственного расслабления. И — что столь же немаловажно, — чтобы быть созидателем было выгоднее, чем распределителем и шустряком. Это как минимум. Детали программы создания в России поколения созидателей должны обсуждаться в правительстве, Думе и всем народом. Но то, что стратегическая переориентация молодежи с распределения на созидание не только для возрождения, но и вообще для сохранения России на географических картах, абсолютно необходима, не вызывает никакого сомнения.

Бенедикт Херман

_{Эта и следующая статьи были любезно предоставлены нам редакцией газеты «Троицкий вариант».}

Автор с 1989-го по 1995 год изучал молекулярную биологию в Университете Байрота (Германия) и Университете Йорка (Великобритания). В 1993–1994 годах занимался исследованиями фотосинтетических белков в Институте биохимии. Несколько лет работал в проектах по сотрудничеству Германии с Россией. В 2000 году начал работу над докторской диссертацией в области экспериментальной экономики. После получения степени работал в Гарвардском университете, а затем в Университете Ноттингема (Великобритания), продолжая исследования по поведенческой экономике. Имеет публикации в Planta, Material and Engineering, American Economic Review и SCIENCE. С 2008 года работает над вопросами научно-исследовательской политики в Европейской Комиссии.

Текущий экономический кризис преподнес хороший урок американской экономике: обнаружилось, что нерегулируемые финансовые рынки могут представлять собой большую угрозу ее функционированию. России, также испытывающей на себе серьезное воздействие кризиса, пора наконец трезво оценить идею полной экономической зависимости от нефти и газа. Бывший и нынешний президенты России осознали эту проблему довольно давно и на протяжении нескольких лет пытались развивать высокотехнологичные отрасли экономики. Возможно, эта попытка не удалась, главным образом, из-за отсутствия в стране хорошего исследовательского института, предоставляющего своим студентам возможность обучаться и проводить исследования в соответствии с последними технологическими достижениями.

Более удачным рецептом превращения России в высокотехнологичную экономику может стать создание совершенно нового университета, финансируемого частными лицами, — российского аналога Гарварда.

Идея о возможности появления в России университета уровня Гарварда или даже лучше покажется большинству читателей журнала безумной. Но я не чувствую себя безумцем, заявляя о том, что если в ближайшее время Европа и обретет свой Гарвард, то он будет построен непременно в России. И я объясню почему. Во-первых, дело в том, что России жизненно необходим свой университет международного уровня. Если только она не хочет быть полностью зависимой от нефти и газа, в долгосрочной перспективе ей нужно осуществлять инвестиции в исследования и качественное высшее образование. Во-вторых, нигде в Европе нет такой высокой концентрации частного капитала, как в России. Поэтому только здесь можно собрать достаточное число миллиардеров, которые пожертвуют средства на создание в стране ведущего исследовательского университета.

В области общественных наук такие институты мирового класса уже появляются в России, например, Российская экономическая школа (РЭШ), ставящая перед собой цель стать одним из лидирующих исследовательских центров в области экономики с высокой международной репутацией. Опыт и знания, создаваемые РЭШ, должны помочь России в противостоянии экономическому кризису. Тем не менее только экономистов недостаточно для перехода к экономике, основанной на знаниях, а не на трубе. Необходим передовой центр естественнонаучного образования и науки, оснащенный всем необходимым для проведения исследований на современном уровне.

Каковы ингредиенты предлагаемого мною рецепта создания российского Гарварда? Мне кажется необходимым выполнение следующих четырех условий.

1. Это должен быть университет, созданный с нуля, а не базирующийся на основе уже существующего университета.

2. Это должен быть частный университет, который финансируется за счет пожертвований российской финансовой элиты.

3. Этот университет должен быть открыт студентам и преподавателям со всего мира. Его основной принцип: мы хотим привлекать лучшие кадры не только из стран бывшего Советского Союза, но и из всех других стран.

4. Для успешного долгосрочного функционирования университета требуется надежное и стабильное правовое государство.

Рассмотрим предлагаемый мною рецепт подробнее.

Нет смысла инвестировать в один из существующих российских университетов, так как в силу инертности старых организационных структур выделяемые средства не будут эффективно расходоваться на создание комфортных рабочих условий для лучших российских умов. Гарвард и другие американские университеты столь привлекательны для ученых со всего мира не только потому, что они располагают большими финансовыми ресурсами, но и потому, что они обладают самой эффективной системой управления и предлагают своим сотрудникам систему карьерного роста, основанную на достижениях. Будет очень трудно обеспечить подобные условия в существующих российских университетах. Значительно легче создать совершенно новый университет, чем перестраивать уже существующие.

Для того чтобы университет был эффективно организован, а у руководства имелась мотивация привлекать к обучению, преподаванию и исследовательской деятельности только лучших из лучших, университет должен быть частным. Только в случае частного финансирования спонсор имеет непосредственный интерес к тому, что его средства расходуются наилучшим образом, а университет является ведущим. При этом спонсор не будет поощрять растрачивание финансовых ресурсов на неспособных сотрудников или бессмысленные, поглощающие время административные процедуры. Он будет стремиться по лучать максимальную отдачу на вложенный им капитал.

Чтобы иметь возможность привлекать лучших студентов и сотрудников, университет должен быть открыт всему миру. Безусловно, в будущем в России будет очень востребована талантливая и неординарная молодежь, которая способна создавать компании наподобие Google. Однако, кроме этого, необходимо иметь в виду банальный демографический фактор: демографический спад, наблюдающийся в последние десятилетия, не позволяет привлекать в университеты достаточное число талантливых студентов. На практике это означает, что как студенты, так и преподаватели должны быть со всего мира. Очевидно, что сегодня для большинства россиян идея российского университета, в котором больше половины преподавателей и студентов будут из-за границы — из стран Европы, Китая, США, Японии и других стран, будет выглядеть, мягко говоря, непривычно. При этом ученые, проработавшие некоторое время в Европе или США, наверняка согласятся, что в ней нет ничего экстраординарного. Наоборот, это необходимо, если Россия хочет привлечь лучшие мозги со всего мира. Помимо решения уже отмеченной демографической проблемы, это должно дать шанс для самоутверждения российского истеблишмента — подобный элитный университет должен дать России возможность мягкого наращивания своего веса на международной арене, через распространение своей культуры и идей.

Как только России удастся конкурировать за лучшие умы на мировом уровне, тогда можно будет говорить о перспективах ее устойчивого экономического развития. В ходе сотрудничества одаренной российской молодежи и способных студентов и преподавателей со всего мира можно будет получить самые новые и неожиданные идеи, которые приведут к созданию Google и Microsoft нового тысячелетия.

Вместе с тем Россия имеет ряд привлекательных особенностей. Во-первых, она обладает богатой исследовательской традицией. Даже несмотря на десятилетия упадка, был накоплен впечатляющий опыт высшего образования и исследовательской деятельности. Во-вторых, в России много невероятно красивых и интересных мест — города Санкт-Петербург и Москва, южные территории Краснодарского края, которые способны привлечь как иностранных студентов, так и исследователей, работающих за границей. Не представляется сложным обеспечить плодотворное сотрудничество русских и иностранных талантов в этих городах.

В-третьих, и это наиболее важно, в России очень много успешных бизнесменов, чем не может похвастаться ни одна европейская страна, и через несколько лет они (или хотя бы часть из них) почувствуют готовность инвестировать свое состояние в общественное благо. На сегодняшний день многие миллиардеры уже активно вовлечены в благотворительность и создают фонды помощи школам, театрам, музеям, частично финансируют преподавательскую деятельность. Конечно, на протяжении долгого времени основным мотивом благотворительности будет наличие репутационного эффекта. Однако с возрастом к бизнесменам придет понимание потребности оставить после себя нечто значимое, фундаментальное, навсегда связанное с их именем, подобно тому, как Гарвард является мировым брендом для благотворительности.

Поэтому наверняка найдется хотя бы один миллиардер, готовый превратить часть своего состояния в начальный капитал для первого частного университета. Даже если у этого поступка будут эгоистичные мотивы, в будущем идея инвестирования средств в ведущий исследовательский университет может привлечь и других миллиардеров. Возможность извлечения дохода от обладания правами собственности на результаты хорошо организованной научной деятельности может являться хорошим стимулом к осуществлению инвестиций для представителей финансовой элиты. Частные университеты, основатели которых непосредственно заинтересованы в их успешном функционировании, являются более гибкими и независимыми от государственной бюрократии структурами; это можно считать самым важным фактором успеха современного университета.

Кто-то может справедливо заметить, что частный университет в России может иметь намного более скромный бюджет и запросы, чем Гарвард. Конечно, сразу создать нечто подобное по размеру и возможностям будет просто нереалистично. Но все же, видя, как буквально за несколько лет российская финансовая элита завоевала себе мировую репутацию, приобретая только наиболее качественные и экстремально дорогие активы, трудно себе представить, что проект в области высшего образования и научных исследований может начаться с чего-то скромного. Скорее всего, с самого начала это будет нечто экстраординарное.

Как превратить идею российского Гарварда в реальность? Прежде всего необходимо обеспечить стабильное и надежное правовое государство. Любые попытки государственного посягательства на частную собственность в дальнейшем снизят стимулы к осуществлению частной благотворительности. Если кто-то из российских миллиардеров захочет вложить свои средства в создание первого частного университета, он должен быть уверен, что впоследствии этот университет не будет отнят государством. Только надежность и стабильность правового государства может создать основы для привлечения частного капитала в проекты национального масштаба. При этом в дополнение к стабильности для привлечения иностранных ученых и студентов понадобится и движение в сторону большей открытости и либеральности. Можно надеяться, что это будет постепенно происходить в ближайшие годы.

На данный момент большинство российских миллиардеров изо всех сил стараются сохранить накопленные активы, поэтому в текущем году российский Гарвард едва ли будет создан. Не появится он и на будущий год. Однако именно благодаря финансовому кризису ко многим бизнесменам придет понимание того, что в конце концов не нефть и газ, а человеческие способности станут золотым активом XXI века. Все это приведет к осознанию необходимости инвестирования в качественные исследования и развитие высокотехнологичных отраслей в России.

Возможно, наиболее сложной и первоочередной для подобного проекта является задача поиска талантливого и одержимого энтузиазмом организатора, который воплотит в жизнь мечту о российском миллиардере, с миссией создания ведущего российского университета международного уровня.

Перевод Ирины Калмыковой.

Присоединение Прибалтики к СССР — это не какой-то отдельный акт, а очень сложная, многоходовая операция. Она началась не в августе 1939 года, как многие считают, а еще весной, во время переговоров СССР с Англией и Францией, на которых речь шла о взаимопомощи, — такая помощь предусматривалась в случае агрессии Германии. И уже были достигнуты определенные сближения позиций, но в конце марта СССР выдвинул новое положение — о косвенной агрессии. Это положение относилось не только к моменту, когда Германия напала бы на прибалтийские страны, но и на случай, если бы, по мнению Москвы, им угрожал внутренний переворот или изменение позиций в прогерманскую сторону. В этом случае СССР мог бы ввести свои войска в страны Балтии. Но согласие на это дано не было.

И тогда советские политики стали смотреть в сторону Германии. А Германия, боясь заключения договора СССР с Англией и Францией, поспешила пойти навстречу и предложила раздел сфер влияния, очень выгодный для Советского Союза. Германия забирала себе Польшу до Вислы. Все остальное — половина Польши, все страны Балтии (кроме Литвы), Финляндия, часть Румынии (Молдавия) — все это отходило в сферу интересов Советского Союза. И очень быстро, уже 23 августа, между Германией и СССР был заключен не только договор о ненападении, но и секретный протокол к нему, который все это зафиксировал.

Но после того как советские войска вошли в Польшу, Сталин передумал. Он решил, что земли в Польше, части Варшавского и Люблинского воеводств, естественно, в основном с польским населением, мало привлекательны для СССР, и пусть лучше их забирает Германия, а ему, Сталину, вместо этого отдадут Литву. Так оно и вышло. В результате 28 сентября 1939 года было оформлено новое соглашение с Германией, согласно которому вся Прибалтика оказалась в сфере влияния СССР.

Немцы так спокойно, без всяких возражений шли навстречу требованиям Москвы по одной простой причине — они были уверены, что все это ненадолго. Уже после разгрома Франции, который был очевиден, Германия готовилась напасть на Советский Союз и в своей победе ни на минуту не сомневалась. А раз так — все вернется к ним, и значит, спорить с Москвой, отстаивая свои интересы, совершенно бессмысленно. К сожалению, Москва не поняла маневра Германии.

Параллельно шла подготовка к навязыванию странам Балтии договоров о взаимопомощи, в соответствии с которыми вводились от 20 до 25 тысяч вооруженных солдат и создавались военно-морские базы в Латвии и Эстонии.

В Прибалтике отношение к действиям СССР было резко отрицательным. С самого начала, когда шли переговоры о косвенной агрессии, прибалтийское население расценило намерения СССР как агрессию, как превентивную оккупацию и было категорически против предоставлений Сталину этих гарантий.

Когда было заключено первое соглашение (23 августа), они поняли, что ситуация изменилась. Тем не менее в Москве, куда приехал на переговоры министр иностранных дел Эстонии Сельтер и где уже находился Риббентроп, Сельтер, как мог, сопротивлялся введению войск. Сначала Сталин назвал цифру 40 тысяч, потом под нажимом он сократил ее до 35, наконец согласился на 25. Надеясь на помощь Германии, Сельтер решительно высказывался против заключения этого соглашения, но Сталин, ничуть не смущаясь, заявил, что Германия об этом знает и все происходит с ее согласия. Фактически он выдал этот пункт секретного протокола, не назвав его секретным.

После этого последовали переговоры с Латвией. Поначалу и туда СССР намеревался ввести 50 тысяч вооруженных солдат, и там тоже должны были находиться военно-морские базы. В результате упорных переговоров согласились на 25 тысяч. Больше всего сопротивлялась Литва. Хотя ей был уготован пряник — Вильнюс с частью Вильнюсского края. Кроме того, Сталин пошел на некоторый компромисс с Литвой, уменьшив число вооруженных сил до 20 тысяч. Также сообщил, что они не будут размещаться в крупных городах и что места их дислокации будут согласованы с литовской стороной. И в результате к 10 октября

1939 года все три соглашения были заключены. Это были исторические соглашения, ибо был создан механизм, который потом обеспечил беспрепятственное присоединение Прибалтики к СССР.

Конечно, общественность боялась ввода войск. Но после того как войскам было приказано не вмешиваться ни в какие внутренние дела, не проводить никакой агитации и держаться как можно скромнее, достаточно быстро все успокоилось. Были и положительные моменты присутствия советских военных частей. Прежде всего появились рабочие места, так как надо было солдат обслуживать. Второе — это как-то обезопасило их от немцев, потому что Мемельская область и Клайпеда были только что захвачены Германией. Присутствие советских войск было хоть какой-то гарантией от дальнейшего немецкого захвата. Тем не менее, конечно, никакой радости ни у кого, кроме левонастроенной интеллигенции и прокоммунистических сил, по поводу заключения этих договоров не было.

Но прокоммунистические силы были очень слабые, большинство коммунистов находились еще в тюрьмах, и их освобождение началось лишь после 14–15 июня 1940 года. А в 1939 году коммунисты вообще не играли никакой роли. Однако либеральные силы, дружественно настроенные к Советскому Союзу, и враждебно относящаяся к Германии часть интеллигенции, хоть и влияли в просоветском духе на общественное мнение, но влияние это не было сколько-нибудь существенным и преобладающим. По указанию Москвы с ними не особенно-то и заигрывали, чтобы не возбудить подозрений в стремлении к советизации. И все это продолжалось до тех пор, пока шла война с Финляндией.

Сделаю небольшое отступление и скажу пару слов о документах, которыми я пользовалась, занимаясь этой тематикой. Делаю это потому, что люди очень недоверчиво относятся к событиям той поры. И с одной, и с другой стороны. И это понятно — слишком глубинные чувства были затронуты. Чувства настолько важные и глубокие, что до сих пор воспоминания причиняют боль.

Итак, документы. Их огромный комплекс находится в РГАСПИ (Российский государственный архив социально-политической истории), бывшем партийном архиве. Там хранятся не только все решения Политбюро, включая секретные, — они ко времени моих занятий были как раз рассекречены, и я первая их видела и включила в свой том «СССР и Литва 1939–1945». Существует и огромный фонд, который пришел из президентского архива, непосредственно по Литве. Это сверхсекретные материалы, которые вообще никто не видел; здесь и фонд Сталина, фонд Молотова, материалы РГАСПИ, материалы РГВА (Российский государственный военный архив). Читая их, становится ясно, какая военная подготовка к нападению велась, если эти страны откажутся подписать пакты о взаимопомощи.

Готовность и решительность были таковы, что, если бы они не согласились на заключение пактов, их разгромили и уничтожили бы. И так же было, когда им уже предъявили ультиматум. После 12 марта 1940 года, после заключения мирного договора с Финляндией, появилась перспектива большевизации этих трех стран. Курс в отношении их стал значительно жестче. Это в свою очередь провоцировало возросшую активность Германии в регионе. Каунас, Рига и Таллин пытались как-то координировать свои действия в рамках Балтийской Антанты, что еще больше раздражало Москву.

Но главным фактором, побудившим сталинское руководство перейти ко второму этапу аннексии стран Балтии, стало изменение военной ситуации в Европе. Германия 9 апреля напала на Данию и Норвегию, оккупировав их, а 10 мая — на Бельгию и Голландию. И через 3–4 дня была прорвана линия Мажино, в конце мая немцы вышли к атлантическому побережью в районе Дюнкерка и потерпели там поражение.

Сталин страшно испугался. Он рассчитывал на длительное противоборство между западными державами и Германией. Теперь же стало понятно, что Рейх должен скоро завершить разгром Франции и нейтрализовать Великобританию. Тогда все советско-германские договоренности могли быть зачеркнуты.

Вот тогда-то в Кремле и сочли, что наступил благоприятный момент для захвата стран Балтии. Возможно, это был последний шанс, так думали в Кремле.

По вновь открытым документам мне даже удалось выяснить дату этого решения. Это было 24–25 мая 1940 года. Из чего это следует?

Накануне было принято решение Политбюро о переселении этнических литовцев из приграничных с Литвой белорусских земель. И если бы решение о присоединении Литвы к СССР было уже принято, то это постановление было бы абсолютно бессмысленным. А 25 мая Молотов вызывает к себе посланника Литвы Наткявичуса и предъявляет ему очень жесткие и резкие требования в связи с пропажей двух красноармейцев. Были и раньше дезертиры, были исчезновения, никого это не тревожило. Но в этой конкретной ситуации искали повод, и красноармейцы таким поводом оказались.

И тут началась уже непосредственная срочная подготовка к оккупации стран Балтии и прежде всего Литвы. Все вооруженные силы, расположенные в Литве, Латвии и Эстонии, были непосредственно подчинены наркому обороны Тимошенко. И 4–7 июня войска Ленинградского, Калининского и Белорусского фронтов были приведены в боевую готовность и передислоцированы к границам Литвы. Это были огромные военные силы — 435 тысяч человек, 8 тысяч орудий, 3,5 тысячи танков и 2,6 тысячи самолетов. Это притом что все прибалтийские армии вместе насчитывали всего 66 тысяч человек. Понятно, масштабы абсолютно несопоставимые, раздавить Прибалтику готовы были и могли в любой момент. Более того, я нашла постановление от 13 июня, накануне предъявления ультиматума. В нем речь шла о создании сети госпиталей, эвакопунктов и эвакопоездов на 24 тысячи раненых. Не оставалось ни малейших сомнений в том, что готовился военный захват Прибалтики. А нагнали такие гигантские силы, памятуя Финляндию.

11 июня был разработан конкретный план боевых действий, цель которых была разгромить литовскую армию, не допустив ее отхода в Восточную Пруссию, и за 3–4 дня занять всю территорию Литвы. Я нашла документы, в которых прямо говорится: «Вражеская территория, захватить все, разгромить». И это документы, которые появились уже после ультиматума и после введения наших войск в Прибалтику! Даже тогда Прибалтика рассматривалась не как страна, которой надо помогать, о чем декларировалось, а как вражеское государство.

Итак, планировалась оккупация, но фактически произошло то же, что и с Чехословакией, когда 15 марта 1939 года под угрозой применения силы и, надо сказать, с согласия правительства Чехословакии немцы заняли ее территорию. Здесь — такая же история. 14 июня поздно вечером был вызван из Москвы, где он в то время находился, министр иностранных дел Литвы, и ему был предъявлен ультиматум: «Если вы до 10 утра не соглашаетесь на создание правительства, которое устраивает Москву, на введение дополнительных неограниченных контингентов советских войск в страну, то войска все равно будут введены, но уже с помощью силы». Это была прямая угроза, и литовскому правительству ничего не оставалось, как принять ультиматум. Обсуждение шло всю ночь, хотя обсуждать было, в сущности, нечего. Президент страны отказался подписать эту, как он считал, позорную бумагу и перебрался в Германию.

Многоходовая операция продолжалась до 3 августа. Первый этап — после того как ввели войска и заняли практически всю страну, а с 17 июня заняли также Латвию и Эстонию под таким же нажимом. Затем начался период формирования правительств, угодных Москве. В Литву был направлен Деканозов, заместитель наркома иностранных дел, бывший посол в Берлине.

В Латвию — Вышинский, который в это время являлся заместителем председателя Совнаркома, а в Эстонию — Жданов. И Жданов должен был осуществлять руководство действиями этих эмиссаров. В их обязанности входило создать угодные правительства, а те в свою очередь должны были подготовить выборы, чтобы как-то закамуфлировать процесс присоединения, создать видимость легитимности всего происходящего. 30 июня, когда новый министр иностранных дел Литвы приехал в Москву, Молотов заявил ему цинично, с коммунистической прямотой: «Литва должна будет войти в СССР, и все, и Латвия, и Эстония тоже».

Однако камуфляж все-таки готовили. И 5 июня в Литве, Латвии и Эстонии делается заявление о предстоящих выборах с избирательной кампанией в 9 дней. Сами выборы могли вызвать лишь улыбку — нужно было выбрать одного из одного же предложенного в списке кандидата, все попытки включить альтернативных представителей немедленно отметались под предлогом, что у них не та программа. Выборы были проведены 14–15 числа по всей Прибалтике. Всем гражданам ставили отметку в паспорте, поэтому, боясь репрессий, явка была почти стопроцентной.

В трех странах все срочно делалось в один день. Почти одними и теми же словами и выражениями были написаны программы, одними и теми же методами создавались избирательные комиссии, и одинаково были избраны парламенты. 21 июля они собрались. И принимается решение — просьба о вхождении в СССР. Добровольном, естественно. 3 августа это решение рассматривается по отношению к Литве, 5 августа — по отношению к Эстонии и Латвии. И все три страны входят в Советский Союз.

Все документы пишутся под диктовку Жданова, Деканозова и Вышинского. Начинается полнейшая советизация законов, порядков и жизни всех людей. Аресты начались еще до включения в СССР. Многие деятели Латвии, Литвы и Эстонии были отправлены в Советский Союз. Ну, а уж после присоединения, а на самом деле аннексии, начинаются массовые аресты.

Существует убеждение, что многие ждали прихода Гитлера, многие, кого не депортировали, ушли в подполье, а потом зверствовали, совершали акты геноцида, воевали на стороне Гитлера. Есть такое мнение. И появилось оно не на ровном месте. Население в значительной своей массе было крайне недовольно советской оккупацией и повсеместной советизацией. Национализировались не только банки. Все счета рядовых граждан были арестованы, им выдавалось по очень маленькой сумме ежемесячно. Была введена советская валюта, не сразу, постепенно, с рядом промежуточных мер, но все-таки введена. Понятно, что все эти действия и навязанный образ жизни сильно ущемляли преобладающее большинство граждан. Масса людей была недовольна, и это вполне естественно — мало кому понравится оккупационный режим со всеми вытекающими обстоятельствами.

И первая депортация, идея которой была высказана еще в марте Меркуловым в письме к Сталину, была нацелена на устранение из Прибалтики «социально чуждых элементов», так раньше называли несогласных с господствующим режимом. В эту депортацию включались семьи политических деятелей, уже арестованных, с которыми раньше, когда это было выгодно, дружили, потому что они пользовались значительным авторитетом в народе; собственно, именно они были правящей партией. Но это было давно, все они уже томились в тюрьмах, сейчас очередь дошла до их семей — все они попали в первую волну депортации. Далее — все помещики, так называли крупных собственников, кулаков, затем все те, кого включили, как территориальные корпуса, в состав Советской армии. В первую депортацию, которая прошла 14 июля 1941 года, вошли все офицеры этих вооруженных сил, то есть больше тысячи офицеров. Были арестованы и те, кто служил в полиции, больше 1200 человек.

Всего по трем странам Прибалтики были арестованы и высланы только в первую депортацию 40 тысяч человек. Ссылались целые семьи вместе с детьми, стариками; подавляющее большинство мужчин арестовывались, а их семьи, в основном женщины или пожилые мужчины, старики и малолетние дети, ссылались в Новосибирскую, Красноярскую области, Алтайский край — в очень сложные климатические условия, не обеспеченные практически ничем и прежде всего жильем. Многие вынуждены были жить в землянках; размещали в трудовых поселках, где в однокомнатных домах уже жили по две-три семьи. Сами представители НКВД пишут о страшной нехватке жилья и тяжелых условиях, в которых оказались депортированные.

Но и это еще не все. Не было продовольствия, люди опухали от голода, дети болели и умирали, многие помещения вообще не отапливались — и это при сибирских-то морозах! Смертность была страшная. Всего не расскажешь. Если кто-нибудь из читателей журнала заинтересуется этими горькими страницами истории, могу посоветовать прочитать уже опубликованный первый том «СССР и Литва в годы Второй мировой войны», а недавно вышла работа Е.Ю. Зубковой «Кремль и Прибалтика». В ней, по существу, вся история Прибалтики вплоть до 1953 года — очень интересная и прекрасно документированная книга.

Мы слышим благодаря колебаниям воздуха, которые мы называем звуковыми, если их частота лежит в пределах частот от 15 до 20 000 герц. Другие животные и птицы слышат колебания в других диапазонах частот. Слышат ли их насекомые, мы не знаем, но знаменитый анекдот рассказывает, как некий ученый оторвал у блохи ножки, крикнул ей: «Прыгай!», а когда она не прыгнула, записал в тетради наблюдений, что блохи слышат ногами.

Впрочем, более серьезные ученые вполне надежно установили, что ногами (точнее, ступнями) слышат на самом деле слоны (кроме того, что они слышат ушами). А змеи слышат животом. И те, и другие слышат колебания почвы, причем в инфразвуковом, то есть более низкочастотном диапазоне, чем способны мы. Причем слоны, а также жирафы (а также киты, которые слышат в этих же частотах всем телом) могут и переговариваться с помощью таких звуков. Собаки, напротив, слышат ультразвуки, то есть то, что выше 20 000 герц, а летучие мыши слышат их так хорошо, что с помощью этих звуков ловят добычу, ориентируются и вообще «видят»: отраженные звуки образуют в их мозгу такую же картину мира, какую в нашем мозгу образуют отраженные от предметов или испускаемые ими световые волны.

Эта аналогия не случайна, потому что звуковые сигналы точно так же заканчивают свой путь в мозгу, как и зрительные, только приходят они в особые участки мозга (находящихся в лобных долях) и по особым нервным волокнам. Эти нервные волокна как раз и начинаются в нашем внутреннем ухе, а конкретнее — в той его части, которая называется «улитка», или по-научному «кохлея». Здесь располагается главная часть нашего естественного слухового аппарата — гибкие волоски, окруженные поддерживающими клетками. Идущий снаружи звук проходит в жидкость улитки и вызывает в ней колебания, которые улавливаются волосками и преобразуются в них в электрические сигналы. Эти сигналы передаются волосками на окончания слуховых нервных волокон, а уже по волокнам уходят в мозг. Порча слуха чаще всего, особенно в пожилом возрасте, вызвана именно порчей волосков, а волоски, как считалось до последнего времени, не восстановимы. Причем, что обидно, не восстановимы они только у млекопитающих, у нас в том числе. Этот странный факт был установлен около 20 лет назад.

А нельзя ли каким-нибудь образом стимулировать слуховые нервные волокна даже при выходе из строя слуховых клеток с их волосками? Первую дерзкую попытку в этом направлении предприняли еще в 1950-е годы французские хирурги. Они воспользовались случаем, когда какому-то пациенту вскрывали череп для операции, сунули ему электроды прямо в улитку и стали раздражать ими окончания нервных волокон. Позже больной говорил, что слышал странный стрекот и тарахтенье. Звук, конечно, мало интересный, но если учесть, что до этого пациент жил в абсолютно беззвучном мире, то и стрекот можно считать выдающимся достижением.

Затем, в 1961 году, американец Хауз разработал первый имплант, который обеспечивал постоянное соединение электрода с одним нервным волокном. А спустя 17 лет австралиец Кларк произвел первую операцию по приживлению многоканального слухового импланта. С тех пор Австралия стала ведущим научным центром в такого рода разработках, и в 2005 году там был сделан следующий важный шаг — в улитку глухого человека был вживлен многоканальный имплант без всяких наружных частей.

Сегодня стандартный слуховой имплант содержит наружный приемник звуковых сигналов (микрофон) и процессор, который выделяет из этих сигналов человеческую речь, слова, потому что главная задача всякого импланта прежде всего — вернуть глухому или плохо слышащему человеку способность полноценно общаться с себе подобными. Звуки из процессора передаются в трансмиттер, стоящий на кости возле уха, и тот с помощью электромагнитной индукции передает их в приемник (ресивер), находящий в улитке. Из ресивера они поступают на электроды (числом до 24), соединенные с волокнами слуховых нервов. Эта сложная (хотя и миниатюрная по размерам) система, способная заменить все 16 тысяч испорченных слуховых волосков улитки, с успехом возвращает людям утраченный слух.

В конце 2007 года в мире насчитывалось уже около 120 тысяч человек, заново обретших слух благодаря таким имплантам; половину из них составляли взрослые, вторую половину — дети. Вживление импланта превратилось сегодня в простую амбулаторную операцию. Впрочем, это не значит, что она стала общедоступной. Прежде всего она осталась дорогой (в среднем около 60 тысяч долларов). Кроме того, она не всем показана. Да и результаты оказываются разными для разных людей. Но почти у всех такой искусственно восстановленный слух отличается от естественного. Один видный политик сказал, что человеческий голос в его импланте звучит «как хрип простуженного пришельца». Слово «пришелец» тут не случайно. Очень часто имплант позволяет понять только речь знакомых людей — речь незнакомых остается практически неразборчивой. Звуки музыки слышны, но, увы, именно как звуки — без мелодии. И наконец, всегда остается риск неудачи и еще большей порчи слуха.

Поэтому некоторые ученые решили, что имеет смысл попробовать, нельзя ли все-таки вернуть человеку слух иначе, без всяких имплантов, просто путем возращения ему утраченной на его эволюционном пути способности к прямой регенерации слуховых клеток?

В самые последние годы были получены некоторые осторожные намеки на то, что такое «восстановление способности к восстановлению» вроде бы осуществимо. Правда, пока еще эти намеки получены в экспериментах на мышах, не на людях (кто же станет экспериментировать на людях!) — но раньше не получалось и это. Расскажем же об этих поисках.

Все началось с работы американского ученого Эда Рубеля, который решил выяснить, как же происходит регенерация слуховых волосков у птиц (а у них она происходит). Оказалось, порча одного такого волоска сопровождается передачей некоего химического сигнала соседней поддерживающей клетке. Получив такой сигнал, она начинает делиться, выращивая вместо себя новый волосок и новую поддерживающую клетку. Это наблюдение натолкнуло Иоаша Рафаэля на мысль, что сигнал на такое регенерационное деление приходит от какого-то гена, и поискав среди генов, заведующих процессами во внутреннем ухе, он сосредоточил свое внимание на одном из них, который, казалось, имел отношение к росту слухового волоска. Успешно внедрив этот мышиный ген во внутреннее ухо морской свинки, он действительно обнаружил, что там начали расти новые слуховые волоски, к которым потянулись кончики слуховых нервов. В следующем эксперименте он искусственно лишил морскую свинку слуховых волосков, пересадил ей тот же ген и обнаружил явное восстановление слуха в виде электрических импульсов в слуховых нервах.

Казалось бы — победа, нет? Нет. Во-первых, при детальном изучении новые волоски оказались не чистыми волосками, а гибридами между волосками и поддерживающими их клетками. Во-вторых, ген роста волосков пересаживался с помощью вируса простуды, против которого у большинства животных и человека есть иммунитет. А главное — хотя морскую свинку нельзя спросить, как она теперь слышит, но по некоторым признакам можно думать, что она не столько слышит, сколько страдает. «И пока мы не найдем пути выяснения функциональных результатов такой пересадки, — говорит сам Рафаэль, — мы даже не подумаем переходить к опытам на людях».

Другим путем к той же заветной цели пошли Сиджил и Гроувз из Лос-Анджелеса. Поскольку слуховые волоски растут из делящихся поддерживающих клеток, они решили изучить ген, который тормозит это деление — а вдруг его удастся блокировать. Когда они создали в лабораторной чашке культуру поддерживающих клеток, взятых из уха новорожденного мышонка, в доброй половине этих клеток внезапно произошло спонтанное отключение тормозящего гена, и клетки начали усердно делиться и выращивать слуховые волоски. У млекопитающих такого никогда еще не видели, и это внушало надежду.

Но когда те же клетки были взяты у двухнедельного мышонка, фокус, как говорят, не удался — ген уже спонтанно не отключался. И наконец, когда они заблокировали этот своевольный ген «вручную», то некоторые клетки, хоть и двухнедельные, все же стали делиться, но только 11 %, остальные нет. Это означало, что есть еще какие-то тормозящие деление гены. Но это не отменяло главного результата: впервые было показано, что слуховые клетки млекопитающего (мыши, во всяком случае) имеют скрытую способность к регенерации, пусть и в новорожденном состоянии, и высвобождение этой способности, возможно, не требует среди прочего блокировки ряда — еще неизвестных — генов. Но неизвестны, добавим от себя, не только сами гены — неизвестно пока также нечто более важное: не повлияет ли их блокировка на какие-нибудь другие жизненные функции организма? Не случайно же все-таки природа создала эту блокировку у млекопитающих.

Тем не менее перспективы, которые может открыть регенерация слуха у млекопитающих, так велики, что в погоню за этой жар-птицей устремилась недавно еще одна группа исследователей. Им удалось найти ген, блокировка которого у мыши на стадии эмбриона приводит к тому, что слуховые клетки взрослой мыши приобретают способность делиться и порождать новые клетки, то есть в сущности регенерировать. Но, во-первых, выяснилось, увы, что удаленный ген имеет прямое отношение к подавлению роста раковых опухолей — без него они растут как на дрожжах. Так что цена за регенерацию слуха оказалась слишком высока. Во-вторых, сама регенерация оказалась временной — через три месяца все новорожденные слуховые клетки, так и не сформировавшись до конца, погибли, и бедная мышь осталась вообще без слуха.

Каков итог? Поиски не привели к удаче, но не были и бесплодны. Полученные результаты явно указывают, что какая-то подавленная способность к регенерации слуховых клеток у млекопитающих все-таки имеется. И ее можно в определенных условиях разбудить. Но такое «пробуждение» явно требует подавления каких-то генов. Можно ли это сделать, не нарушая жизненных функций организма, пока не ясно. Судя по тому, как многократно, не одним, а несколькими генами, заблокирована эта скрытая возможность, природа тут охраняет что-то важное. Удастся ли обойти этот барьер, тоже пока не ясно, но попытки явно стоит продолжать.

Через иные слова просвечивает вся структура сознания и общества. Далеко не новый арготизм вводит всех в заблуждение. Смысл прозрачен, происхождение ясно (из блатного жаргона), этимология непонятна до сих пор, несмотря на множество версий.

ПОНТЫ — словесные и несловесные приемы, имеющие целью искусственно поднять статус субъекта в чьих-то глазах. ВЗЯТЬ НА ПОНТ — поразить, испугать, внушить зависть. Старо как мир: ПОНТОВАЛСЯ еще кот из популярной сказки. КИДАТЬ ПОНТЫ — «пускать пыль в глаза». ПОНТОВЫЙ — эпитет, выражающий степень пригодности предмета для внушения зависти окружающим.

Давно заметили, что, совершая нерациональные действия (чаще речь идет о транжирстве) с одновременным выражением презрения к тратам, можно произвести впечатление на аудиторию. Хвастовство — один из видов древней поэзии. Причем хорошим тоном у разных народов считалось прибавлять к рассказам о собственной значимости материальные подтверждения: боевые и охотничьи трофеи, драгоценные, редкостные вещи, демонстрацию особых способностей и пр.

В ПОНТАХ немало неудовлетворенности собой и скрытой агрессии, когда страдающий от недостатка внимания человек временно нейтрализует свой комплекс неполноценности. Но психоанализ понтов — другая тема.

ПОНТ и поддерживает, и девальвирует статус твердых ценностей. Он размывает шкалу, но и укрепляет ее. Если все носят толстые золотые цепи, это уже не тот понт, хотя золото само по себе выступало мерилом престижа. Пускание средств на ветер тоже вид понта. Клеопатра якобы распускала в вине с уксусом жемчуг. Самый безвкусный понт — жечь деньги («Идиот» Достоевского).

Существовали общества, где ПОНТЫ являлись мерой общественных выплат: имею в виду так называемый «потлач» (у индейцев, антропологи знают). Когда устраивается открытый стол для народа с фонтанами вина на площадях — это «потлач» по-европейски. «Белые отцы» повышают свой статус — они ПОНТУЮТСЯ, выпячивая щедрость и богатство. ПОНТЫ владетельных и коронованных особ — строительство самых высоких соборов, дорогих дворцов, владение ценными реликвиями и драгоценностями.

Понты безвкусны и опасны. Побочным продуктом является острая зависть, а она способна вызвать не обезоруживающее восхищение, а неприязнь. Именно так и случилось с крутым ПОНТЯРЩИКОМ, французским министром Фуке, который отгрохал дворец с парком лучше королевского, на фронтоне выбил девиз «Каких еще высот я не достигну!» и имел наглость пригласить короля к себе на праздник. Вора и коррупционера Фуке немедля постигла опала.

Что же означает слово ПОНТ? В Интернете версии. Говорят о мостах и о море (моря в древности именовали так в переносном смысле — ровный путь от нас до вас; отсюда Понт Эвксинский). Но они ни при чем. Морскую жизнь и испытания притягивают как версию напрасно. Хотя одис сеи, отелло и синдбады любят бахвалиться после плаваний. Версия со словом point (смысловая точка) остроумна, но, похоже, в этом виде бессмысленна. «Панты» (рога оленя) рекомендую лохам от лингвистики забыть сразу и навсегда.

Понт является важным аргументом, ставкой. Слово против слова. Трата против траты. Сумма против суммы. У кого ставка убедительнее, тот и победитель. В нем есть элемент блефа. С ПОНТОМ — это значит: «Якобы. А на самом деле нет».

Правильное упоминание о лохе, севшем играть в карты с шулерами («действия против ПОНТА»), запутывает, а понимать ее следует так. Лох «ПОНТИРУЕТ» — делает и все повышает ставки. «ПОНТИРОВАТЬ» — слово из репертуара игроков (от фр. ponter)! Известно, какое значение игра в карты имеет в уголовном мире. ПОНТЁР — ставщик, играющий против «банка». Делать крупную ставку, перебивая ставки других и внушая ею ужас и почтение к себе — значит выиграть во мнении. Быть НА ПОНТАХ. Вот и все.

Рафаил Нудельман

Говорят, что память с годами «слабеет». Многим известно то мучительное состояние, когда хочешь что-то вспомнить, оно уже «крутится» на кончике языка, а не поддается. Или же вышел за дверь, спустился по лестнице и уже не можешь вспомнить: ты только что закрыл дверь на ключ или так и оставил ее открытой.

Память действительно меняется с годами, но если вы спросите ученого, работающего в этой области, он не согласится с определением «слабеет». Он будет настаивать на том, что память именно «меняется». Ведь что такое память? Образно ее можно представить себе как некий склад с подъездными путями и заведующим при складе. Какова реальная природа «склада», ученые все еще спорят. Большинство говорят, что каждое воспоминание — это определенный путь нервного сигнала. В процессе запоминания чего-то электрический нервный сигнал пробежал по сотне каких-нибудь нейронов, перепрыгивая от одного к другому в определенном порядке, и вот — если в мозгу снова «вспыхнет» (активизируется) та же сеть нейронов, в нашем сознании появится «то» воспоминание. А вспыхнет другая комбинация — появится другое воспоминание. Поскольку нейронов в мозгу 100 миллиардов, и каждый связан с соседями пятью тысячами мостиков-синапсов, то возможных комбинаций — астрономическое число, на всех хватит и еще останется.

Меньшинство специалистов с этой картиной не согласны и утверждают, что воспоминания хранятся в каких-то молекулах наших нервных клеток. Но в виде чего — не очень понятно. В любом случае, каким бы ни было хранилище наших воспоминаний, оно-то и называется памятью. А сами запоминаемые сигналы приходят в мозг из органов чувств и идут со всех сторон по специальным нейронам («подъездным путям») к «завскладом», каковым в мозгу является гиппокамп. Этот гиппокамп все входящее как-то помечает, инвентаризует и складирует. А при нужде сознание обращается (хотя мы этого не чувствуем) к нему, и он в ответ на запрос вызывает со склада нужное воспоминание.

Или, как мы говорили выше, не вызывает. И, по мнению ученых, дело не в ослаблении самой памяти (со складом ничего не произошло), а в том, что с годами мозгу становится труднее вызывать нужное ему из памяти в сознание. И это подтверждается прямыми измерениями. Ибо с годами, как говорят ученые на основании своих экспериментов, активность мозга в процессе припоминания не ослабевает, а напротив, усиливается. Например, у молодых людей при выполнении каких-нибудь упражнений со словами обычно включается только «языковая область» мозга в его левом полушарии, а у пожилых включаются также некоторые дополнительные области в правом, и суммарная активность в мозгу оказывается больше. И эта странность легко объяснима, если принять, что мозг как бы призывает на помощь добавочные силы, чтобы скомпенсировать возросшую трудность добывания информации из своей памяти.

Откуда же эта трудность? Дело в том, что с годами некоторые участки мозга сокращаются, и многие нейронные связи из-за этого рвутся, а многие синапсы теряют прежнюю «проводимость». Процесс припоминания требует быстрого последовательного включения всех нейронов, участвовавших в запоминании, причем в том же порядке, как и при запоминании, а тут на некоторых мостиках «рельсы заржавели». И кстати, то же самое происходит с годами при запоминании новой информации, в том числе и самой недавней. Она-то и запоминается: в памяти хранится, что вы только что закрыли дверь, просто добыть это знание оттуда стало много трудней.

Это подтвердил интересный опыт американской исследовательницы Цай. Она научила мышь бояться определенной клетки (потому что там ее ударял слабый, но чувствительный ток). Потом Цай искусственно вызвала у мыши дегенерацию тех нейронов, которые (как показывал ей прибор) участвовали в процессе выработки этого условного рефлекса. И мышь тотчас забыла только что выученный урок. Но — и тут начинается оптимистическая часть, — когда Цай стала давать мыши экспериментальное вещество BDNF, которое усиливает образование синапсов, мышь через некоторое время «вспомнила», какая клетка опасна. «Если воспоминание восстанавливается, — говорит Цай, — значит, оно не исчезло полностью, нужно только помочь ему вернуться».

Иными словами, за память можно и нужно бороться. Специалисты видят два пути. Один — создание лекарств, подобных тому, какое Цай испытывала на мышах, но подходящих также для людей. Такие работы ведутся сейчас полным ходом. Например, одна американская фармацевтическая фирма уже создала вещество, которое избирательно раздражает в мозгу клетки, воспринимающие никотин, и недавно провела пробное небольшое испытание: 80 человек, страдающих болезнью Альцгеймера, были разделены на две группы. Одной в течение 8 недель вводили новое вещество; оказалось, что их долговременная и кратковременная память, а также скорость совершения умственных операций стали лучше, чем у тех, кто вещество не получал. Теперь на очереди — большое клиническое испытание. Другие фирмы ищут того же результата с помощью веществ, которые усиливали бы сами нервные сигналы или активизировали гены, возможно, участвующие в процессах запоминания.

Но есть, говорят ученые, и другой путь. В том же опыте Цай часть «забывших» мышей была помещена в «обогащенную обстановку», в клетку с игрушками и прочими условиями, заставляющими повысить внимание, процессы распознавания и тому подобное. И эти мыши тоже «вспомнили» выученный и забытый урок. Поэтому некоторые специалисты считают, что с помощью тренировок, усиленной физической и умственной активности можно серьезно улучшить «вспоминательность» даже и во вполне почтенном возрасте. Например, физические упражнения, как уже показано в экспериментах, увеличивают образование в мозгу упомянутого выше вещества BDNF, которое способствует образованию новых синапсов и усилению существующих. А умственная активность — решение когнитивных задач, выполнение специальных умственных упражнений — усиливает образование белка «калирин-7», который, по мнению некоторых ученых, благотворно воздействует на те же синапсы. Не так давно на заседании американского Геронтологического общества были доложены результаты эксперимента, в котором участвовали 524 здоровых человека в возрасте 65 лет и выше. Каждый из них в течение 8 недель работал на компьютере по специальной программе, направленной на поощрение внимания, различения и вдумчивости, и все они показали улучшение памяти, которое, по выражению одного специалиста, было равносильно «омоложению на 10 лет».

И еще о памяти.

В марте 2009 года газета «Нью-Йорк таймс» торжественно объявила, что ученые из Медицинского центра в Бруклине под руководством доктора Сактора открыли «молекулу памяти», воздействуя на которую можно будет вскоре стирать в мозгу человека любое нежелательное ему воспоминание, тем самым облегчая ему всю последующую жизнь. Это сенсационное сообщение не было, однако, сенсацией для множества ученых, которые уже почти два десятилетия подряд ищут пути к такому воздействию на человеческую память. Понять истинное значение открытия Сактора можно только на фоне всех этих поисков.

Каждый год миллионы людей прибавляются к списку тех, кто хотел бы усилить свою ослабевшую с годами или в результате болезни способность запоминать и припоминать. И в то же время миллионы других людей прибавляются к числу тех, кто столь же страстно хотел бы «стереть» хранящиеся в их памяти неприятные и мучительные воспоминания. Это не преувеличение: в одних только Соединенных Штатах в каждый данный момент до 8 миллионов человек жалуются на так называемое посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), то есть на тяжелые психические последствия недавно пережитого шока, проявляющиеся, в частности, в невыносимо навязчивых припоминаниях пережитой психической травмы.

Ученым известны причины таких расстройств. Дело в том, что природа сделала нас такими, чтобы мы сильнее всего запоминали то, что сопровождается самыми сильными эмоциями, — страхом, болью, горем, удивлением, радостью и так далее. При каждом событии, которое сопровождается такими эмоциями, в организме усиливается выделение стрессовых гормонов из желез, находящихся над почками. Эти гормоны, и в частности адреналин, поступают в мозг, где активизируют особый участок — амигдалу, в которой происходит обработка всех эмоциональных сигналов, поступающих в мозг (прежде всего — страха). Эти сигналы как бы «говорят» амигдале, что данное событие следует запомнить хорошенько. А выражаясь более точно, активизация амигдалы за счет стрессовых эмоций ведет к усиленной работе механизма долговременного запоминания.

Из этого следует, что, заблокировав пути воздействия стрессовых гормонов на мозг, можно надеяться в какой-то мере предотвратить образование долговременных воспоминаний о том событии, которое вызвало этот стресс. И такая возможность действительно была показана в опытах, проведенных в 1999 году американскими нейробиологами. Они демонстрировали группе добровольцев 12 слайдов, сопровождая демонстрацию пересказом довольно скучной, не вызывающей эмоций истории. Другой группе под эти же 12 слайдов рассказывали много более драматичную историю. Оказалось, что вторая группа запомнила больше слайдов, чем первая. Третьей группе перед показом и тем же драматичным рассказом было дано вещество, блокирующее выделение стрессовых гормонов, так называемый «бета-блокатор». И что же? Оказалось, что третья группа запомнила слайды так же плохо, как первая.

Это и подобные исследования показали, что существует вполне реальная возможность предотвращать появление сильных стрессовых воспоминаний. Такая возможность, естественно, заставляла задуматься над следующим шагом — как «стереть» нежелательные стрессовые воспоминания, если они уже образовались в результате пережитого потрясения? Тут, однако, возник серьезный этический спор. Против таких поисков высказались специалисты по биоэтике. Они заявили, что такое вмешательство в память само может привести к нежелательным последствиям. В 2001 году Совет по биоэтике, действующий при президенте США, опубликовал меморандум, в котором, в частности, говорилось, что «блокирование или удаление воспоминаний, связанных с травматическими событиями, может помешать нормальной работе психики и уменьшить адаптивную ценность эмоционально нагруженных воспоминаний».

Что означали последние слова? В переводе на понятный язык они напоминали о том, что природа не случайно заставляет нас запоминать эмоционально окрашенные события сильнее, чем тривиальные. Воспоминания, связанные с пережитыми шоковыми эмоциями, какими бы болезненными они ни были, имеют свое эволюционное назначение: мозг запоминает их лучше и дольше, и это помогает живым существам усваивать уроки жизни, обучаться, приспосабливаться и в конечном счете выживать. Если бы не воспоминания о сильнейшей боли, испытанной в схватке со львом, первобытные люди не запомнили бы, что лев опасен, и если бы не память об обожженной руке, дети не помнили бы, что нельзя трогать раскаленный утюг.

Но эксперты Совета по биоэтике опасаются также социальных последствий чрезмерного вмешательства в память. В том же меморандуме они приводят три примера такой опасности. Преступник, искусственно лишенный воспоминания о своем преступлении, легче может его повторить. Жертва насилия, облегчившая свою боль искусственным стиранием воспоминаний о ней, не сможет помочь правосудию найти виновника насилия. Люди, забывшие о катастрофе и других «неприятных» событиях истории, притупляют свою моральную чуткость и чувство сострадания. «Забывая о злом, люди перестают быть людьми», — завершает меморандум.

Во всем этом есть несомненная правда: чрезмерное вмешательство в нашу биологию всегда опасно. Но ученые говорят, что опасности чрезмерного вмешательства в память нисколько не отменяют необходимости искать пути облегчения посттравматических психических расстройств.

Первые эксперименты такого рода провели в 2002–2003 годах американские и французские ученые. В одном из опытов группе добровольцев из числа людей, только что переживших тяжелую автокатастрофу, в течение месяца давали таблетку вещества из группы так называемых бета-блокаторов. Другой группе таких же людей давали плацебо, то есть пустышку. Оказалось, что в первой группе никто через месяц не испытывал болезненных ощущений при воспоминании о пережитом, а во второй такую реакцию проявила почти половина группы. Дело в том, что бета-блокаторы — это вещества, которые расширяют кровеносные сосуды и замедляют прохождение нервных сигналов по сердцу, блокируя возбуждающее действие стрессовых гормонов (и в первую очередь адреналина) на организм. Как показали эти опыты, они также блокируют те участки мозга (включая амигдалу), которые участвуют в образовании долговременной памяти. Благодаря этому память как бы отделяется от эмоций, и воспоминания (даже о тяжелых, травматических событиях) теряют эмоциональную окраску.

К сожалению, у этого бета-блокатора обнаружился существенный недостаток: он влиял на память только в том случае, если люди принимали его сразу же или вскоре после травматического события. Однако в 2004 году было показано, что можно стереть память даже после образования устойчивого долговременного воспоминания, во всяком случае у мышей. Группу мышей обучили бояться двух звуков — сирены и звонка, потому что вместе с ними мыши получали электрошок. Убедившись, что рефлекс оказался устойчивым, ученые разделили мышей на две подгруппы: для одной воспроизводился только звук сирены, для другой — только звук звонка, причем вместе со звонком они получали препарат, который подавлял образование в амигдале белков, участвующих в долговременном запоминании. На следующий день при воспроизведении тех же звуков мыши второй подгруппы боялись сирены, но уже не боялись звонка.

При всей интересности этого результата оценить его мешал тот факт, что непонятно было, что же здесь на самом деле произошло — стирание специфического воспоминания или просто подавление эмоции страха? Более четкий результат получили в 2006 году английские ученые. Они пристрастили мышей к кокаину, сопровождая получение его вспышкой света. Этот рефлекс на свет был затем закреплен многократным повторением, так что при подаче света мыши немедленно начинали бегать по клетке в поисках кокаина и торопливо производить те действия, которые вознаграждались выдачей его. После этого мышам вводили вещество, которое блокирует работу определенных белков (рецепторов NMDA), тесно связанных, как считается, с обучением и запоминанием (таких веществ в на стоящее время известно несколько). Те мыши, которые получили такое вещество, даже после вспышки света не начинали искать кокаин. В данном случае было уже понятно, что имело место именно «стирание» специфической памяти.

Несколько позднее, уже в 2008 году, американский ученый Джо Цьен показал, что главную роль в этом воздействии на рецепторы NMDA играет особое вещество (протеин-киназа СаМК11), образующееся в мозгу при обучении и запоминании выученного. Воздействуя на скорость и уровень образования этого вещества, Цьен научился стирать любое новое воспоминание, возникшее у мыши в процессе обучения (мышь не находила среди игрушек именно ту, после знакомства с которой ей «стирали память»). На этом фоне в декабре 2008 года появилось также сообщение группы доктора Сактора из Бруклина, в котором говорилось об открытии еще одного вида молекул из той же группы протеин-киназ — в данном случае «протеин-киназы-М-дзета» (сокращенно ПКМ-дзета). Оказалось, что, воздействуя на процесс образования этой молекулы, тоже можно почти мгновенно стирать специфическую долговременную память. Эксперименты Сактора также были проведены на мышах. Именно об этих результатах как о самых последних и сообщила несколько месяцев спустя газета «Нью-Йорк таймс» в своей статье о чудодейственной «молекуле памяти».

Судя по различию экспериментальных подходов разных авторов, таких «молекул памяти», видимо, существует изрядное множество, и это понятно: ведь мозговые процессы, которые обеспечивают все этапы долговременной памяти (от переживания через его запоминание и до повторного вызова этого воспоминания) невероятно сложны и наверняка требуют участия многих молекул. И хотя пути воздействия на них, как видим, уже нащупаны, но отсюда еще далеко до широких опытов на людях. Борьба с травматической памятью пока еще не увенчалась победой.

Как предполагают некоторые крупные астрофизики, принцип Коперника, возможно, неверен и мы находимся в центре огромного пустого пузыря. Принцип Коперника (которого он никогда не формулировал, это сделали за него позже другие) означает просто расширение того великого факта, который действительно установил сам Коперник, — что Земля не является центром мира, то есть выделенной из всех точкой космоса, а обращается вокруг Солнца, как и все остальные планеты. В расширенном виде принцип современного Коперника говорит, что Земля является самой ординарной точкой также во всей Вселенной и что эта Вселенная вообще не имеет ни одной выделенной точки — она вся насквозь однородна и изотропна. Последнее означает, что ее свойства одинаковы во всех направлениях.

Мы довольно много писали о «темной» энергии — пока она не поддается пониманию и ничем не объяснима. И поэтому большой интерес вызвала недавняя гипотеза космолога Эллиса, которая говорит, что никакой «темной» энергии вовсе нет, а просто мы живем в огромном космическом пузыре. То есть пузырь этот не совсем пузырь, в нем содержатся почти все те галактики, которые видят наши телескопы, но все то, что за его границами (и чего мы в основном не видим), куда плотнее. А главное — там все расширяется, как и положено, равномерно, а вот все, что в нашем пузыре, расширяется ускоренно, потому что вещества в нем меньше и его противодействующая расширению сила тоже меньше. Поэтому, когда мы глядим из нашего пузыря на сверхновые звезды, нам кажется, что они удаляются от нас ускоренно, а на самом деле это ускоряются границы нашего пузыря. Вот такое простое избавление от всех мучений с «темной» энергией, но ведь мало придумать простое объяснение, надо еще его и подтвердить. А как? Из пузыря ведь не вылезешь, снаружи не посмотришь.

«Есть способ!» — говорят сторонники гипотезы. Со времен ранней Вселенной в космосе осталось наполнявшее его тогда первичное излучение. Оно состоит из фотонов, и те его фотоны, что снаружи пузыря, все время пронизывают пузырь насквозь. Идущая им навстречу граница пузыря их тормозит, уходящая ускоряет, а так как за время пролета ими пузыря уходящая граница набирает чуть больше скорости (пузырь-то расширяется ускоренно), то суммарно они получают немного энергии и вылетают более яркими. Все вылетающие из пузыря фотоны ярче, чем влетающие, а потому извне пузырь должен казаться ярким шаром (вот оно, наше выделенное вопреки Копернику место!).

Однако часть вылетевших фотонов, встретив наружное вещество, должна отразиться и вернуться в наши телескопы. И потому, говорят сторонники Эллиса, мы должны, присмотревшись, увидеть не только внутреннее и наружное вещество, но также свой яркий шар, изображение которого создадут все эти вернувшиеся фотоны. Мы должны увидеть себя с их помощью, как видим себя в зеркале. Конечно, лишь в том случае, если мы живем в пузыре, если Коперник не прав и если «темной» энергии нет. Ну, а если все не так, то и не увидим. Что и будет означать, что никакого пузыря нет, а Коперник прав, и с «темной» энергией все же придется разбираться.

Известный анекдот рассказывает, как человек, поддавшись подсказке «внутреннего голоса», вошел в казино, как он, по той же подсказке, подошел к игральному столу, как, послушавшись все того же голоса, поставил на красное — и проиграл. После чего внутренний голос сказал: «Тьфу ты! Опять ошибся!»

Анекдот анекдотом, а все же «внутренний голос» («печенкой чую»), или по-научному «интуиция», эта странная, необъяснимая подсказка изнутри, — она существует, и это особенно хорошо знают люди с большим опытом поведения в сложных ситуациях, требующих быстрых решений. Примером такого рода ситуации и потрясающе быстрого интуитивного решения может служить случай (и это уже не анекдот, а поразительная быль, зафиксированная и изученная учеными), когда гонщик, участвовавший в знаменитом соревновании «Формула-1», резко на сумасшедшей скорости затормозил перед очередным поворотом и этим спас себе жизнь, потому что за поворотом невидимая для него, но прямо на его пути лежала какая-то железяка, видимо, выпавшая из предыдущей машины.

Этот случай стал известен английским психологам из группы профессора Ходжкинсона, которые занимались загадками механизма принятия быстрых, интуитивных решений. Они долго говорили с гонщиком, но он никак не мог им объяснить, что толкнуло его затормозить именно на этом повороте и именно в эту минуту, и всё ссылался на внезапно заговоривший в нем «внутренний голос», который предостерегал о какой-то опасности. «Этот «голос», — сказал он, — был таким сильным, что превозмог даже мое желание выиграть гонку». Тогда психологи решили воспользоваться тем, что соревнования снимались для телевидения, попросили пленку и прокрутили ее перед гонщиком. Несколько раз молча просмотрев пленку, он вдруг воскликнул: «Я понял!»

То, что он понял, оказалось очень интересно. Он вспомнил — и пленка это подтвердила, — что, когда подходил к этому повороту, толпа на трибунах, которая раньше на каждом повороте смотрела на него и подбадривала криками, теперь вся до единого как-то странно — молча, словно зачарованная, — глядела не на него, а за поворот. И хотя он не осознал, что именно видит, но его мозг уже заметил какую-то странность и велел ему остановиться.

Кто же в мозгу заведует такими «подсказками»? Некоторый свет на это пролила работа другой группы психологов, Даршама Кумарана и Элеанор МакНвайр из Лондонского университета, которые как раз изучали механизм быстрого опознания «странностей». Они проводили специальные опыты, в ходе которых добровольцам много раз показывали на экране одну и ту же серию из четырех изображений, а затем внезапно меняли порядок следования двух последних картинок. Одновременно исследователи измеряли активность различных участков мозга в ходе таких экспериментов. Измерения производились с помощью метода «визуализации мозговых процессов». Этот метод, конечно, не позволяет «читать мысли», но дает ученым возможность выявить, какие участки мозга включаются при выполнении тех или иных задач.

В данном случае он показал, что при внезапном изменении привычной последовательности изображений «вспыхивает» (то есть усиливает работу) тот участок мозга, который называется «гиппокампом» и считается ответственным за обучение и долговременное запоминание. Его вспышка означала, что он среагировал на изменение ситуации, на «новое», на ту «странность», которая отличала новую ситуацию от привычной (то есть от уже выученной и запомненной), как в случае с описанным выше гонщиком.

Каков же механизм этой реакции? Как полагают авторы, гиппокамп, получая последовательность сигналов из зрительного центра, все время сравнивает ее с последовательностями аналогичных сигналов, которые хранятся в долговременной памяти, и как только замечает несоответствие, выдает что-то вроде «красного света»: «Стоп! Неожиданность!». А поскольку этот процесс происходит без участия нашего сознания, мы воспринимаем вспыхнувший в мозгу «красный свет» как «подсказку внутреннего голоса».

С этим выводом не вполне согласны американские исследователи, которые в феврале 2009 года опубликовали любопытную статью, где рассказывали о проведенном ими исследовании механизма принятия тех же быстрых решений. В качестве примера они приводили ситуацию на теннисном корте, когда один из теннисистов должен почти мгновенно угадать — и зачастую угадывает, — куда направляет мяч изготовившийся к удару соперник. По их предположению, такое угадывание основывалось на том, что мозг игрока непрерывно сравнивал нынешнюю позу соперника с теми, которые видел раньше, и, найдя сходство, сигнализировал сознанию, куда скорее всего полетит мяч сейчас. Для проверки этой гипотезы авторы произвели эксперименты с добровольцами, которым предлагалось запоминать серию неких символов, появлявшихся на экране, а потом быстро опознавать наличие или отсутствие какого-то из них, когда на экране появлялось несколько изображений сразу. Неожиданно оказалось, что такое опознавание происходит много лучше, если внимание испытуемых слегка отвлекается звучащим рядом тихим голосом. Проведя визуализацию мозга в этих ситуациях, исследователи обнаружили, что «помеха» подавляет активность гиппокампа, но зато усиливает активность того участка мозга, который отвечает за кратковременную память. Это привело ученых к выводу, что за быстрое опознание отвечает не долговременная, а именно кратковременная память.

Трудно решить, чем объясняется различие выводов обеих групп, тем более что многие специалисты считают, что кратковременная память удерживает воспоминания лишь считанные секунды. Не исключено, однако, что в мозгу действительно существует не один, а два разных механизма интуиции: в одних ситуациях приходящая информация сравнивается с той, что хранится в долговременной памяти, а в каких-то других, специфических, — с той, что хранится в памяти кратковременной. Но в любом случае эти новейшие открытия уже позволяют нам определить интуицию как знание, полученное путем бессознательного и быстрого сравнения разных последовательностей аналогичных по природе сигналов.

Это, разумеется, не самое общее определение, и оно не исчерпывает всех видов интуиции. Человеческий опыт, отразившийся в том анекдоте, с которого мы начали, явно знает случаи, когда интуиция подсказывает много более сложные решения, чем простое «остановиться» или броситься в другой угол теннисного корта. Но исследования этих видов интуиции пока находятся лишь в зачаточной стадии.

Начало XVI века: «осень Средневековья» или «весна Нового времени»? Вопрос, навеянный духом природы, — противоборством холодного ветра и неожиданного тепла. Впрочем, подобное измерение истории, принятое в ХХ веке с подачи историка Иохана Хёйзинги, для знаменитого гуманиста было неуместным. «Весна — самое враждебное для меня время!» И осень ему не лучше. Мокрый ветер пробуждал простуду, огонь томился в очаге, загонял дым в комнату. «Первое украшение дома — живой огонь в очаге!» Эразм из Роттердама боялся сквозняков и любил одежду с теплым мехом. Таким видим его на портрете Гольбейна 1523 года.

Симон Маркиш, автор биографии Эразма на русском языке, нашел разумный выход: «Эразм — не только ранняя весна Нового времени, но и поздняя осень Средневековья». Подобно современнику и близкому другу, лорд-канцлеру и автору «Золотой книжицы» об «острове Утопии», подобно мученику и святому католического мира Томасу Мору, Эразм задумал и объяснял устройство своей «Утопии» любопытной и жизнедеятельной. Представление Эразма о достойном обществе не собраны в отдельном произведении — рассыпаны на множестве страниц. Эразм нам мало знаком: «Разговоры запросто» и «Похвала Глупости» — этим исчерпывается общепринятый русский эквивалент его творчества. Прибавим отрывки из учебной литературы и богословских сочинений. Маркиш находил, что «авторское наследие Эразма составляет свыше полутора тысяч авторских листов, что сравнимо с творчеством Л. Толстого». «Похвала Глупости» — почти 100 страничек, а все прочее — за семью замками латыни, отомкнуть которые нынешний читатель не в силах». Эразм признавал, что писем написал столько, что «на двух возах не увезти»; в современном издании — одиннадцать томов.

…Эразм был всегда в пути, «кочует» по Европе. Нидерланды, Англия, Франция, Северная Италия. Современный Евросоюз возвратил Европе состояние, которое наблюдалось в XVI веке: проницаемые границы, свободный путь для желающих. (Впрочем, Эразм замечал, что чужеземцев иногда «разглядывают, словно зверей из Африки». Это мнение людей темных.) Национальные различия Эразм не выделял; отмечал, как в следующей записи: в грибах нет вкуса, но итальянцы считают их деликатесом. Для образованных гуманистов единство европейского мира скреплено латинской грамотностью.

Эразм родился, по предположению ученых, в 1469 году в Нидерландах, был монахом монастыря, расположенного близ городка Гауды, который дал имя знаменитому сорту сыра. Учился богословию в Парижском университете, где страдал от холода, дурной пищи, скверных привычек студентов. При покровительстве лорда Маунтджоя перебрался в Англию, встретился с Мором, навестил университетские Оксфорд и Кембридж.

Знакомство с Джоном Колетом, отменным проповедником и гуманистом, открыло для Эразма новый мир, где слово Евангелия, «очищенное» от средневекового богословия и жирных рук духовенства, соединялось с античной культурой. И он снова в пути: возвращается в родные края, где находит случайный заработок и скуку; в «родном» монастыре простился с удивленным настоятелем: в Кембридже собирался получить степень доктора богословия. В Англии продолжаются его ученые дела, беседы с Колетом и Мором, и появляется неожиданное предложение — поездка в Италию с детьми королевского врача. Угнетала нищета, писал откровенно: «Давно побираюсь в Англии. Зима на носу, а мне советовали не тревожить ни архиепископа, ни лорда Маунтджоя, а вместо того умерить свои потребности и привыкнуть переносить нищету. Дружеский совет, нечего сказать.» Как обходился с учениками — неизвестно, но в Венеции, в типографии известного Альда Мануция, вышел в свет составленный Эразмом сборник античных изречений и пословиц, который принес ему заслуженную славу и деньги. Говорят, «Похвалу Глупости» написал в пути: начал на постоялом дворе, продолжил в каморке суденышка, которое направлялось в английский Дувр, а закончил в доме Томаса Мора.

Нет сомнений, придворный беспокойного английского короля Генриха VIII нашел время, чтобы ознакомиться с новым произведением своего ученого друга. Как ознакомиться? Читать! Однако была особенность, отмеченная Эразмом: сообщал, что читали только вслух! Если некто, читая глазами, «обгонял» голос, воспринимали подобное как чудо. Представим, как Мор прерывал громкое чтение добрым смехом… Впрочем, правило не было абсолютным: личные письма едва ли читали вслух. Однако достойные произведения «проговаривали» громко. Здесь истоки славы латинских диалогов Эразма для обучения и закрепления правил речи. В наши дни при «чтении глазами» диалоги теряют свой театральный эффект, использованный автором. Чтение «вслух» требовало подготовки, о чем писал Эразм, представляя правила произношения, фонетику — латинскую и греческую. Следует избавить от навыков родной речи: Эразм составил обзор дефектов, которые заметны при обучении жителей Нидерландов, Франции, Англии, Южной Германии — в каждой области свое. В пути прислушивался к произношению местных жителей, в часы занятий восстанавливал звуки античной речи. (Современное древнегреческое произношение признает реконструкцию Эразма.) Его обычай жизни — многоязычие: хорошая латынь и греческий для эрудитов. (Эразм мечтал расширить «мир латыни» насколько возможно.) Классическое образование русской гимназии XIX века, трудное, «оторванное от жизни», по-своему продолжало традицию гуманистов. Для «домашнего пользования» Эразм признавал родное наречие; не следует им пренебрегать или стыдиться. «Позор, если человек выглядит чужим в том языке, который знаком с рождения. Если небрежность, он ленив. Если происходит по собственному желанию, он глупец». Замечание для внедряющих свой «государственный язык».

Уже на склоне лет Эразм составил «Книжицу о приличии детских нравов». «Для нас это на редкость любопытные картинки быта и нравов, — отмечал Маркиш, — тем более, что написана с обычным Эразмовым блеском. легкой насмешливостью». Но это не сатирическое произведение, как полагал биограф; труд гуманиста, который задумал новые правила общения, хотел избавить мир от прежних привычек. «Немые наставники», — говорил Эразм о своих книгах. Интуиция его не подводила: он неоднократно предлагал то, в чем была потребность. Сборник пословиц Эразма (по-латыни «Адагии») издавали неоднократно. Для европейского Возрождения знание — пусть поверхностное — античной словесности было признаком хорошего вкуса и образован ности: литературное произведение, юридический сборник, политическая речь и частное письмо должны быть украшены крупицей античной мудрости. «В конечном счете, — отмечал Маркиш, — это продолжение прежней формы мышления: только в Средние века ссылались на Писание, а теперь на греческую и римскую древность». Так продолжалось до XIX века.

«Книжица о приличии.» необходима для меняющегося общества, но ее наставления действуют по сей день. Европейское Возрождение не ограничивалось распространением античных басен и древних авторов. Был представлен новый «стиль жизни».

Скудный набор правил общения в эпоху Средневековья предписан был социальным статусом: не изучали, а «впитывали» в детстве в семье и в ближнем окружении. В дальнейшем человек оставался со своими позывами и потребностями, которые не умел и не хотел сдерживать. Находим кар тины быта и нравов, представленные Эразмом: «Мы ходим мыться вместе с женами и сестрами, и чего только не говорим, не вытворяем с женами. в присутствии детей, которых иной раз родители кладут с собой в одну постель, свидетельницу супружеских радостей.» Об обитателях постоялого двора, наполненного запахами чеснока и грязных тел: «Что им делать? Привыкли, а простодушному человеку трудно порвать со своими привычками». Праздники — ужасное время: христианский люд пьянствует, дерется, сквернословит… Народ видит только внешние признаки благочестия: веревки-пояса монахов, постную рыбу и «унылую скорбь». Что слышит с церковной кафедры, кому доверяет тайну исповеди? Сколько стяжателей, пьяниц и бездельников среди приходских священников. Их проповеди наполнены плоскими анекдотами, заставляют верить силой устрашения и угроз. На каждом шагу — монахи, но мало средь них достойных. В Лондоне нищенствующие монахи, францисканцы, всполошились, когда им напомнили, что нельзя ни под каким видом принимать деньги.

Гуманисты отвергли представление о порочности человека, отягощенного первородным грехом. «Я остаюсь при суждении древних, — отстаивал Эразм в полемике, — что в уме человеческом посеяны семена благородства. Человек с помощью благодати Божьей способен на все, и все дела его могут быть добрыми!»

Высокие истины Эразм соединил с утверждением, что вера «не соединенная с житейскими правилами, достойными сей веры, совершенно бесполезна.»

В эпоху Возрождения появилось Воспитание (с большой буквы). «Люди, поверь мне, не рождаются, а образовываются.» — писал Эразм. Бессловесные твари получают необходимые для жизни навыки при рождении, а человек всему учится. Необходимо воспитание по новым правилам: для города не менее важно иметь хорошего учителя, чем хорошего епископа. «Первый воспитывает юных, второй взрослых.» Продолжил мысль: «Пожалуй, дело учителя труднее и полезнее. Город образуют нравы людей».

Новшества XVI века, в том числе употребление вилки, которая приходит из Италии, мы представляем как само собой разумеющееся потому, что с детства привыкаем к правилам общения, которые во время Эразма входили в повседневный обиход. В средневековых источниках есть указания о «неприличном»: ковырять ножом в зубах, дремать за едой, сморкаться в скатерть и т. д. Но это относится к придворному быту. Что происходило за его пределами — трудно описать. По наблюдению известного социолога Н. Элиаса, неискушенные читатели, просматривая средневековые тексты, судят так, как говорят о поведении детей: «.Если бы кто показал, как надо, дурные манеры вскоре исчезли.» Мы воспринимаем все, что не отвечает принятому стандарту вос питания, как «неразвитое», отталкивающее: не только проявление «дурных манер», но и разговор о них оставляет неприятное впечатление. Это влияние нового «социального кода» поведения, который представлен в трудах Эразма.

«.При встрече сними шляпу и при разговоре держи ее в левой руке, правую руку согни и поднеси к телу, где твой пуп. Не следует смотреть прищуриваясь, надувая щеки или покусывая губы — последнее знак угрозы! Во время разговора не заходись кашлем: похоже на лжеца, который думает, как ему солгать. Нехорошо закладывать руки за спину, что присуще лентяям и ворам. Нельзя ковырять в носу, разевать рот и часто плеваться. Хочешь зевать — прикрой рот, потом перекрести. Когда чихаешь — постарайся тихо; но сдерживаться не надо, нелепо больше заботиться о приличиях, чем о здоровье. Ветры желудочные не удерживай, попробуй выйти из комнаты; не получается — заглуши звук кашлем. Тебе желают здоровья — сними шляпу и благодари! Когда желаешь здоровья кому-то, сам снимай шляпу…»

«О застольях». Узнаем, что в приличном доме справа от тарелки находятся чаша и нож, слева лежит хлеб.

Об употреблении вилки сказано, что пользуется вместе с ножом, когда берут порцию с блюда. Появились салфетки: их следует держать на плече или на руке. Воспитанный человек не начинает еду с выпивки и не набрасывается жадно, как волк, на еду. Каждый должен уметь разделать жареное мясо. Пищу следует брать правой рукой. Полезно есть мясо с хлебом. «За столом на время забудь о заботах: не грусти сам и не вводи в грусть других. Не держи руки на коленях и не переминайся на седалище, будто собираешься выпустить дурной ветер.» Застолье сопровождается приятной беседой: неприлично в перерыве меж блюдами чесаться в голове, поигрывать ножом, ковырять в зубах!

Хлеб не ломать, не отщипывать, отрезать ножом. «Если хлеб упал, подними и поцелуй!»

Эразм не изобрел правила «хорошего тона». Тем не менее он был первым, кто специально обратился к этому предмету и определил его всесторонне: ни один из авторов не делал из приличий, из «учтивости» предмет особого исследования». Историки полагают, что «проблема поведения в обществе стала в то время настолько важной, что ею не пренебрегали люди такой уникальной одаренности, как Эразм». «Впоследствии такими вопросами стали заниматься умы второго разряда, переписывая сказанное.» Со временем сочинения Эразма, изъятые из потока христианского гуманизма, превратились в школьные правила.

«Нельзя залезать пальцами в общее блюдо, отрезать себе лучшие куски. Кости нельзя бросать на пол!» Наставления времени, когда Петр 1 «прививал» дворянству навыки европейской культуры. Советы восходят к Эразму: его сочинения «бродили» по Европе. Переписанные, упрощенные, лет через 170 после создания были востребованы в России. Но и в оригинале звучат столь же грубо: «.Многие не едят, а заглатывают торопясь, словно их сейчас потащат в тюрьму. Другие набивают рот, и щеки у них раздуваются, как кузнечные мехи. А иные, когда жуют, хлопают губами и чавкают, подобно свиньям». Переводы Эразмовых указаний найдены в бумагах московских эрудитов середины XVII века; возможно, они пришли из Польши, которая была посредником между Россией и европейской культурой.

Знаменитый гуманист не предполагал, что его наставления используют, чтобы расширить социальные барьеры. Эразм писал о «мужиках» умозрительно, но без злобы. Сельским жителям в его рассуждениях отведено место: честные и самые необходимые для государства. Русские реформаторы решили, что достойное поведение «прилично только благородным, но не подлым». Это противоречило убеждениям Эразма: правила свои он вручил не высшему сословию — «новому человеку». Что не исключает список предубеждений, который можно составить при знакомстве с Эразмом. С похвалой отзывался о ремесленниках, но ценил прежде всего интеллектуальный труд, был суров к купцам: для них нет ничего святого, измеряют наживой все «божественное и человеческое». Страсть к накоплению и гордость своим богатством, безусловно, порочны.

Хёйзинга в биографии Эразма определил возвышенно, но верно основную его заслугу: «Он сам страстно изображал очищенное христианское общество добрых нравов, пламенной веры, простоты и умеренности, доброты, терпимости и мира.» Достойное поведение для Эразма вторично. Главное — духовное обновление мира, понимание духа Евангелия, учения Христа. На пути к истине Эразм видел множество преград. «Нет почти ни одного из наставлений Христа, которые не поставили бы с ног на голову измышлениями.» Эразм создал свой перевод Нового Завета с греческого оригинала, чтобы вернуться к начальному смыслу, затемненному ошибками и вставками. Насколько перевод Эразма актуален, судите сами: греческое «metanoeite» переводили латинским выражением «penitentiam agite». Это выражение понимали двояко: «покайтесь» (в душе) или «творите покаяние» (исполняйте определенную священником епитимью). Эразм в своем переводе нашел однозначное латинское «resipiscite» — одумайтесь, перемените свое суждение. Покаяние в переводе Эразма — отторжение греховного и личный внутренний выбор, не только предписанное внешнее действие. Как учил апостол Павел, «для чистых все чисто». Евангельский призыв обращен к человеку: ему выбирать — откликнуться или пропустить. Сколько говорилось о покаянии в нашем обществе 90-х годов, все ограничилось восклицаниями и переменой названий. До «перемены суждений» не дошло.

21 мая 1794 году английский агент-наблюдатель Дютар пишет своему шефу премьер-министру Вильяму Питу следующее: «После устранения Дантона во Франции остался один национальный лидер, чье имя равноценно букве закона, чье слово само есть закон. Это Максимилиан Робеспьер».

24 мая того же года Дютар продолжает свою мысль: «Не нужно обольщаться на тот счет, что народ способен в скором времени отвернуться от Робеспьера. Народ к этому еще не готов. Однако после казни эбертистов и лидеров Коммуны народ больше не имеет голоса в Национальном Конвенте. Там правят иные силы, которые не только не поддерживают Робеспьера — они ненавидят его и сделают все, чтобы столкнуть в пропасть».

«Как убить национального лидера? — вопрошает в том же послании Дютар. — Смерть его не должна быть мгновенной, ибо она лишь множит народный пафос. Доказательство тому — смерть Марата, ныне возведенного в божество. Правильное же убийство есть процесс поэтапный, и происшествие вчерашнего дня говорит мне о том, что первый этап успешно пройден, поскольку Париж рассмеялся».

Вчера был теплый, ласковый денек с желтым солнышком, голубым небом и зеленой травкой, усыпанной золотистыми стружками и заваленной штабелями досок во дворе дома столяра Дюпле, у которого вот уже пятый год подряд снимал комнату Максимилиан Робеспьер. По этим стружкам прогуливалась с раннего утра какая-то девица и посматривала на окна. Работники Дюпле, пилившие доски, несколько раз спрашивали, чего ей здесь нужно, но, не получив вразумительного ответа, махнули на нее рукой. Позже из дома вышел сам Дюпле и тоже поинтересовался. Девица отвечала, что желает видеть гражданина Робеспьера и говорить с ним. Вид у нее был ангельский: невинный взгляд, румянец на щечках, на пухлом локотке — розовая корзиночка. Дюпле сказал, что Робеспьера нет дома. Однако, уже собравшись было уйти, он вдруг вспомнил, что год назад, вот так же явилась в дом Марата другая девица — Шарлотта Корде — и тоже с ангельским взглядом.

«А ну-ка, ребята, гляньте, нет ли при ней чего-нибудь подозрительного», — велел Дюпле своим работникам. Те первым делом сунули носы в корзинку девушки и — о, ужас! — обнаружили там два ножа. Целых два! Шарлотта Корде в квадрате! Какой кошмар! Из дома выбежали жена Дюпле и две их дочери и. вскоре присоединились к общему смеху. Дело было в том, что оба ножа этой новой Немезиды были размером с детский мизинец; такими не убить, не ранить, разве что поцарапать можно. Посмеялись, однако в полицию девицу все-таки свели.

Доброе семейство Дюпле никак не предполагало, что уже на следующее утро их знаменитому квартиранту сделается не до смеха.

По привычке просматривая за завтраком свежие газеты, Робеспьер вдруг побледнел; чашка с кофе замерла в его руке. Газеты живописали вчерашнее происшествие на редкость точно, без малейшего искажения: и залитый солнцем дворик, и кукольную внешность девочки по имени Сесиль, и ее кукольные ножички, и смех во дворе Дюпле. После античной трагедии Марата и Шарлотты Корде это покушение не годилось даже в площадной балаган. И Робеспьер прекрасно понял, какой удар нанесли ему враги: кукольные ножички Сесили Рено, не дотянувшись ни до его камзола, ни до его репутации, совершили самое худшее: они сбили пафос с имени Максимилиана Робеспьера. Вся значительность, весомость, а главное — серьезность созданного им образа грозила развеяться, как дым, ибо Париж рассмеялся.

Чтобы как-то поправить дело, Сен-Жюст срочно потребовал в связи с покушением принять новый закон об усилении террора. Но Комитет общественного спасения, в котором Робеспьер до сих пор был хозяином, отказался. Это был страшный удар, теперь уже — впрямую, по репутации Неподкупного.

«Полагаю, что следует ожидать быстрого развития событий и перехода ко второму этапу. Полагаю также, что после смеха Париж погрузится в задумчивость, ее сменит общее недовольство, и заговорщикам не составит труда перевести ропот Парижа в предъявление вины тому, чье политическое одиночество столь опасно затянулось», — писал агент Дютар премьер-министру Питу.

А Сесиль Рено гильотина отрезала голову.

Как известно, дамы сыграли важную роль в мировой политике. Из-за прекрасной Елены на Трою двинулся флот в тысячу сто кораблей — и началась война, погрузившая ахейский мир во мрак. Аспазия увлекла Перикла в циркумпонтийский круиз — и афинский Гранд Флит демонстрировал флаг в Понте Эвксинском. Клеопатра одним взмахом ресниц рассорила преемников Цезаря — и ввергла Рим в братоубийственную войну, исход которой решила, уведя флот из-под Акциума. Есть, есть, что вспомнить историкам!

Вот и в России после Петра I, вздернувшего Россию не то на дыбы, не то на дыбу, дамы взяли бразды правления империей в свои ручки, от чего проистекли многие последствия. Например, отсутствие хорошего флота помешало материнской любви императрицы Екатерины I проявиться в полной мере. Дело обстояло так.

Когда на дочери великого реформатора Анне женился голштинский герцог Карл-Фридрих, он — в качестве приданого — пожелал отнять у датчан Шлезвиг. Отзывчивая теща собрала 15 линейных кораблей, 4 фрегата и 80 галер, а на суше приказала готовить корпус в 40 тысяч штыков. Поход, однако, не состоялся. В мае 1726 года англо-датская эскадра в 31 вымпел пришла к Ревелю и привезла письмо короля, в котором тот предостерегал Екатерину от необдуманных поступков. Царица гневалась, обвиняла Англию в попрании норм международного права (поход на Данию, по ее мнению, вполне в эти нормы укладывался), а Верховный Тайный совет втайне подумывал о затоплении кораблей.

Своих, разумеется. Британцы ушли только осенью, а на следующий год их паруса вновь замаячили на горизонте. От опасной затеи со Шлезвигом пришлось отказаться.

Англичане вообще сыграли исключительную роль в истории русского флота, но о взаимной любви как-нибудь потом, а сейчас важно понять, как петровским адмиралам в голову могло прийти такое — топить корабли в базе своего флота? Почему они не вышвырнули зарвавшихся британцев с Балтики? Ведь прошел всего год после смерти царя-мореплавателя, у руля державы стояла его верная супруга, ее окружали «птенцы гнезда Петрова» — не могло же все так быстро прийти в упадок?!

Ответ вас удивит: сражаться с англичанами никому и в голову не приходило, ибо флота не было! Для похода на Данию собрали всё, что могло плавать. Гляньте список линейных кораблей за 1726 год — если исключить ветхие и к плаванию неготовые, то из номинальных тридцати четырех останется едва половина. Англичане каждый год присылали на Балтику следить за спокойствием торговли такие и большие эскадры!

Чтобы понять, как такое могло случиться, надо начать с азов, точнее с Азова. Как бы ни пытались лакировать и припудривать русскую военно-морскую историю, а попытка завести там флот завершилась полным крахом. И вовсе не по вине турок, разбивших армию царя в 1711 году и вернувших себе Азов и Таганрог, после чего флот остался без гаваней. Дело не в них, а в том, что за 14 лет поистине каторжных трудов, возведя десяток верфей, согнав на строительство десятки тысяч народу, обложив тяжкими налогами огромную страну, вырубив весь дуб на Дону — флот так и не смогли построить!

Из полусотни заложенных кораблей (слово «корабль» в русском флоте означает именно линейный корабль, предназначенный для боя в линии таких же мощных судов) лишь десять было спущено на воду и только четыре дошли до моря. А всего из общего числа строившихся судов, превышавшего сотню, волны моря бороздило чуть более десятка. Все остальные разобрали на дрова на стапелях и в воронежских затонах. К приходу турок на плаву оставалось не то четыре, не то пять единиц. Феноменальный результат колоссальных усилий!

Но как же так? Ведь и сам царь стажировался на верфях Голландии, а затем повышал квалификацию в Англии, и мастеров корабельного строения нанял там знатных, в чем же дело? Поясним на примерах.

Летом 1699 года «Крепость» возила в Стамбул русское посольство дьяка Украинцева. Уже там — спасибо туркам, любезно построившим нечто вроде плавучего дока, лишь бы поскорее выпроводить незваных буйных гостей — ее пришлось переконопачивать. Недаром дьяк жаловался на валкость и течи корабля. Уже в 1704 году пришлось ставить «Крепость» на тимберовку (капремонт), и хотя в 1709 году был издан указ Петра I о сохранении корабля «для славы, что был в Константинополе», тот пришел в полную негодность и был брошен при уходе из Азова. Скажете, неудачная постройка? Нет, «Крепость» была в числе немногих везунчиков, корабли неудачной постройки даже до моря не добрались.

Следующий пример еще более показателен. Весной 1700 года спустили на воду знаменитую «Гото Предестинацию» («Божие Предвидение»), спроектированную самим набравшимся за границей кораблестроительного опыта царем. Казалось бы, и проект был превосходным, и материалы отборными, и качество постройки отменным. Однако и этот корабль, упоминаемый даже в школьных учебниках, уже к 1705 году (еще не дойдя до моря!) нуждался в тимберовке. Только и толку, что в 1711 году «Гото» была в числе немногих судов, еще способных держаться на воде. Турция не позволила провести их через Проливы, и ее еще с двумя линкорами и парой галер продали победителям. Остальные сожгли. Если такова была судьба лучших кораблей, то в чем же заключалось божье предвидение?

Получается, что из ста с лишним заложенных кораблей лишь пять чего-то стоили, во всяком случае, их удалось продать! А ведь на воронежский флот до 1712 года уходило больше средств, чем на балтийский.

Урок сей неудачной попытки флотосозидания необходимо было учесть на Балтике, однако он не пошел впрок. Всего при Петре I в состав Балтфлота вошло 53 корабля: 18 царь купил за границей, остальные построили в России. Шла война, но русские линкоры в сражениях не участвовали за исключением многочасового боя, в котором вшестером смогли победить «Вахмейстера», так что к боевым потерям можно отнести лишь захват шведами «Булинброка». Все остальные потери были, так сказать, эксплуатационными. Кто сел на мель, кто затонул в шторм — в итоге за шесть лет (к 1719 году) потеряли шесть линкоров.

Большинство, однако, разбирали по ветхости. «Выборг» постройки 1712 года уже в 1716 году не мог выходить в море. «Ягудиил», спущенный на воду в 1715-м, к 1721-му сгнил настолько, что вернуться из Дании не смог и был продан, та же судьба постигла и «Уриила». Их сверстники «Варахаил» и «Селафаил» пошли на слом в 1724-м, а «Гавриил», не проплавав и пяти лет, был превращен в брандер[3]. Один из первых кораблей отечественной постройки затонул на переходе в Онежском озере, а посему в состав флота войти не смог и имени получить не успел. Получается, что и через двенадцать лет после «Гото» корабелы Петра не научились строить корабли.

Но самый известный из петровских линкоров — это, разумеется, «Ингерманланд», вошедший в состав флота в 1715 году. Английский мастер Ричард Козенц под руководством царя создал корабль, ставший любимцем Петра, флагманом флота, а однажды даже флагманом огромного соединенного англо-датско-русско-голландского флота! Его очень хвалят, о нем много пишут, в его каюте Петр вынашивал грандиозные замыслы — и чуть было не воплотил их в жуткую реальность. Уже в 1716 году Россия могла стать хозяином Швеции, Дании, половины Германии, а фактически — половины Европы! И только решительность английского адмирала Норриса уберегла мир от этого. На этом корабле даже супруга великого царя приплыла в Копенгаген, чтобы поучаствовать в апофеозе русской славы.

Пишут об «Ингерманланде» много, но… Построенный с особым тщанием, изукрашенный резьбой и золоченой скульптурой, корабль провел всего шесть кампаний и уже в 1721 году завершил службу. Петр велел хранить его вечно, однако вечность не состоялась, хотя и длилась несколько дольше, чем в случае со «Штандартом». Несмотря на ремонт в 1727-м, уже в 1735-м «Ингерманланд» набрал воды, сел на дно в Кронштадте — и пошел на дрова. Лучший петровский линкор действительно стал стандартом. Шесть лет — это средний срок службы русских кораблей, построенных в следующие сто лет!

Насчет «Штандарта». Всего в ходе Северной войны в состав флота ввели 27 фрегатов. Купленные в Голландии и Англии служили долго, а вот пятнадцать, построенные в 1703–1707 годах в Сясьском устье и на Олонецкой верфи, пришли в негодность и были разобраны уже в 1710-м! Исключением не стал и «Штандарт», созданный по чертежам царя, первенец Балтфлота. Его история такова.

Едва русские войска взяли шведскую крепость Ниеншанц в устье Невы, как Петр изменил свой штандарт (флаг, поднимаемый на корабле, когда на его борту коронованная особа). Двуглавый орел держал уже не три, а четыре карты: Белого, Азовского, Каспийского и Балтийского морей. Этому событию и обязан именем фрегат, спущенный добрым голландским мастером Выбе Геренсом на воду в августе 1703 года. Увы, уже в 1709-м он был признан негодным к службе «по ветхости». Тимберовали — не помогло. Поставили в Кронверкскую протоку на вечное хранение, однако вечность длилась недолго, и в 1728-м его разобрали «за гнилостию».

Думаю, приведенных примеров достаточно, чтобы сделать вывод о плохом качестве постройки русских кораблей. Помните закон диалектики о переходе количества в качество? Увы, на русской почве даже диалектика становится с ног на голову! В случае с российским флотом отвратительное качество неизбежно переходило в умопомрачительное количество.

Но, может быть, деревянные корабли везде, а не только в России, служили недолго? Как будто бы нет, корабли, купленные агентом Петра Федором Салтыковым в Англии и Голландии в 1712–1715 годах, плавали долго и некоторые дотянули до царствования Елизаветы Петровны! Тот же «Вахмейстер» построили в 1689 году, и он проплавал до 1727-го, пережив большинство своих победителей.

А знаменитый «Соверен ов де сиз»? Его постройка (1637 год, более 65 тысяч фунтов!) разорила казну и в итоге стоила головы Карлу I. Одно только художественное оформление по эскизам Ван Дейка обошлось в 6691 фунтов — цена фрегата тех времен! А 102 бронзовые пушки стоимостью 26 тысяч фунтов?! Роскошный был корабль, но и в многочисленных сражениях с голландцами проявил себя отлично, недаром те прозвали его «Золотым дьяволом». Он дважды перестраивался и плавал бы еще долго, да в январе 1695 г. случайно сгорел по вине экипажа. Не упади тот злосчастный подсвечник, корабль бы и Петра пережил! Собственно, так и случилось — в 1697 году сгоревший линкор перестроили в «Роял Соверен», а тот плавал затем еще шестьдесят лет!

Или флагман Нельсона «Виктори»? К Трафальгарскому сражению он имел за кормой тридцать лет боевой службы и кличку «Железнобокий старик». Он и после Нельсона плавал, он до сих пор стоит в Портсмуте и прекрасно выглядит! Вообще, корабли европейской постройки служили нескольким поколениям, многократно перестраивались, перепродавались и переходили из рук в руки. В России — сырая, невыдержанная древесина, крепостные рабочие, приписанные к верфям и абсолютно не заинтересованные в качестве постройки, привычка низов все делать плохо и скрывать дефекты, а верхов — покрывать бракоделов и воровать материалы. Если нет стимулов — никакая госприемка, никакие военпреды и даже знаменитая дубинка Петра не помогут.

«Божие Предвидение» на верфи

И при таком качестве — невероятная, ошеломляющая, фантастическая дороговизна! На диалектическую взаимосвязь качества и количества наложилась извечная русская проблема дураков и дорог! Дуб везли черт знает откуда, из-под Казани — через пол-России. Расходы на перевозку составляли 15000 рублей для 60-пушечного корабля (при общей его стоимости 75000 руб.), а для 100-пушечного корабля — 40 000 рублей. Немыслимая цифра. Это подушная подать с 57 000 крестьян и на эти деньги можно было купить в Англии линкор! Когда Франции срочно понадобились корабли и она хотела купить трехдечник[4] и дубовый лес в России, то отпугнула невероятная цена, запрошенная царем, — 92000 рублей!

Может быть, у страны просто не было выхода и строительство даже таких чудовищно дорогих и плохих линкоров было вопросом жизни и смерти? Но петровские корабли возили войска, грузы и пассажиров, охраняли конвои — и ничего более. Сражений со шведами избегали, а от англичан сразу прятались в Кронштадте и готовились к затоплению кораблей, так что Нахимову было с кого брать пример. В общем, особой нужды в них так и не появилось, поэтому и боевых потерь не было. Тем не менее, хотя в дополнение к 34 кораблям Петра I (по реестру на 1724 год) его супруга и внук достроили еще семь, к воцарению Анны Иоанновны — не прошло и семи лет после смерти создателя флота — их осталось чуть более дюжины относительно боеспособных.

Кстати, начиная с правления Анны, корабли стали строить в Архангельске из лиственницы, так что цена упала, но это дерево гниет втрое быстрее дуба, и корабли выдерживали в среднем не более шести — максимум девяти кампаний. Пусть не вводят в заблуждение сроки их службы на бумаге. Когда доходило до дела, выйти в море могли единицы. Если же учесть неизбежные на море потери, то для поддержания штатного состава флота в 27 линкоров, определенного Петром, надо было вводить в строй не менее трех-четырех кораблей ежегодно. Однако после завершения Северной войны разочаровавшийся в соратниках, в супруге, в перспективах своего флота царь заложил всего пять единиц и сам запрограммировал его упадок.

Вот так. Дуб в русской природе в конце концов (и довольно быстро) обязательно попадал в печь. Но сначала тысячи крепостных рубили, пилили, парили, гнули, сверлили, сколачивали, а затем покрывали резьбой и даже золотили его, свезя с немыслимыми затратами со всей страны. Тысячи и тысячи их отливали тысячи пушек, готовили тысячи пудов пороха и ядер, ткали десятки тысяч саженей парусов и свивали сотни тысяч сажен канатов. После чего еще десятки тысяч должны были стать моряками и плавать на этих нашпигованных пушками сырых дровах, проклиная судьбу и тысячами умирая от болезней. И только после этого издавался царский указ: «Разобрать за ветхостью». Было чем топить печи Петербурга!

Петр создал не столько флот, сколько традицию его перманентного созидания и гибели. И корабли Екатерины Великой служили не более 10 лет. И корабли Александра I. Чтобы их заменить, чтобы прикрыть военно-морской срам, спешно строили новые, так что выдерживать лес было некогда, а построенные из сырого леса, построенные плохо и плохо хранимые зимой, они быстро ветшали — замкнутый русский круг.

Историки порицают наследников Петра за небрежение флотом. Но с наследством самого царя мы уже разобрались, а вот при Анне Иоанновне ввели в строй 18 линкоров. При Елизавете даже 38 и довели штат до 27 единиц. Правда, в удручающем состоянии, что показала Семилетняя война и начало дней Екатерины II. Той досталось всего 25 ветхих кораблей, еле смогли собрать эскадру для экспедиции в Архипелаг!

Собственно говоря, боевая история русского линейного флота начинается с этой экспедиции. В 1769–1774 годах на юг отправили двадцать кораблей и много судов — дорогостоящее, однако, предприятие. Средств не хватало, и прибегли к займу за рубежом, положив начало государственному долгу России. Флот — обоюдоострое оружие! Впрочем, экспедицию прекратили и эскадру вернули не из-за нехватки средств, а потому что Англия отозвала своих моряков — и плавать стало некому. Офицерский состав на 80 % состоял из иностранцев. Но Екатерина — действительно Великая, при ней русский флот впервые оправдал свое существование, состоялись практически все морские победы России — и построено 116 линкоров за 34 года. Даже Англия не строила больше!

Правление Павла I добавило еще 17 кораблей, Россия начинала чувствовать себя морской державой.

При Александре I, не ценившем флот, все же построено 67 линкоров, но к воцарению незадачливого младшего внука великой бабушки — Николая I — годных к дальним походам осталось всего пять кораблей в Балтийском море и десять — на Черном. Поразительный итог! Каждый русский самодержец начинал воссоздание флота почти с нуля — и заканчивал свои титанические усилия нулем, пока последний русский флот не обнулил саму империю. Вспомните матросов, взбесившихся от безделья в 1917 году.

Трудолюбивый Николай I ввел в строй еще 74 линкора и навел на флоте идеальный, николаевский порядок. 74 линкора! А ведь они обходились стране дороже, чем Англии или Франции. Трехдечный стоил 2,5 миллиона рублей, двухдечный — 1,8. Для сравнения: французам трехдечный стоил три миллиона франков, а новаторский винтовой «Наполеон» — четыре миллиона. Русские корабли стоили дороже француз — ских. И не дешевле английских: соперник «Наполеона», винтовой «Агамемнон», стоил 141 299 фунтов. Как видим, Россия всегда платила большую цену, и в итоге флот дорого ей обошелся.

О реальном его состоянии императору пришлось узнать в самое неподходящее время из отчета великого князя Константина Николаевича, вступившего в управление Морским министерством: «Суда Балтийского флота большей частью. из сырого леса, слабой постройки и весьма посредственного вооружения. Не было возможности составить из них эскадры для. плавания в дальние моря, и с большим трудом можно было отыскать несколько отдельных судов, которые почитались способными совершить переход. к берегам Восточной Сибири. Из. линейных кораблей Балтийского флота нет ни одного благонадежного для продолжительного плавания в отдаленных морях. Собственно боевая сила Балтийского флота состоит из 11 парусных линейных кораблей, которые могут составить эскадру и идти против равного в числе неприятеля за пределы Балтийского моря.»

Эта цитата звучит эпитафией полуторавековым попыткам российского флотостроения. Отчет был написан в феврале 1853 года, но Николая не насторожил и не остановил. Летом того же года неустрашимый и мощный разумом царь, невзирая на недвусмысленные предостережения Англии и Франции, напал на Турцию и развязал захватническую войну (у нас ее называют Крымской), закончившуюся катастрофой и гибелью Черноморского флота. Европа, уставшая от русского жандарма, объединилась — и устроила зарвавшейся России показательную порку!

Всего за полтора века было построено, куплено и захвачено 410 линкоров! Это много. Это очень много! Это фантастически много!!! Например, Франция, признанная вторая морская держава мира — за то же время обзавелась всего 325 линкорами, и только Британия, владычица морей, ввела в строй больше — около 850.

И каковы достижения русской армады? Английский флот сражался на всех океанах и создал огромную империю. США, Канада, Австралия, Новая Зеландия — самые, пожалуй, привлекательные страны мира — вот красноречивый итог британской морской политики! Французский флот проигрывал английскому все битвы, но заморских земель добыл также предостаточно. Российскую же империю построила пехота, серая крепостная скотинка, при минимальной помощи флота, которого вечно то не было, то он был ветхим и негодным, то вообще мешал в сложных фигурах дипломатических танцев.

Русские линкоры только при Екатерине II чего-то стоили, и то — лишь против шведов и турок. Как только на горизонте появлялся британский флаг, они прятались в Ревель и Кронштадт, Свеаборг и Севастополь. Там их бессмысленная история и завершилась во время войны, которую сами же и спровоцировали бесславной Синопской победой. Черноморские корабли пошли на дно, балтийские как всегда — на дрова.

Согласитесь, несколько неожиданный результат получается, если посмотреть на факты без шор ложно понимаемого патриотизма.

Андрей Лебедев, Кирилл Кобрин. Беспомощный: Книга об одной песне. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. — 136 с.

Ну, положим, «лебединую песнь» — как выразились составители аннотации к «Беспомощному» — нашему поколению, родившемуся в середине шестидесятых, петь пока очень даже рано. Мы еще, знаете ли, полетаем. А вот отделить себя от собственного прошлого, понять, что оно составляло особую эпоху, устроенную чуть ли не на всех мыслимых уровнях совсем иначе, чем, скажем, то, что мы проживаем сейчас, — это да, этому самое время.

Дело, конечно, не в «Беспомощном». Ностальгическая песня совсем молодого тогда Нила Янга, в которой нынешний почтенный ветеран рок-музыки оплакивал разлуку с городом юности, впервые прозвучавшая в незапамятном 1970-м (некоторые еще только в детский сад ходили!) в альбоме американской группы «Кросби, Стилл, Нэш и Янг» и длившаяся три с половиной минуты, формально не имеет никакого отношения к тому, что пережили, взрослея, наши ровесники в сумеречные советские десятилетия.

«Есть городок в Северном Онтарио, Полный снов, уюта, воспоминаний, И мысленно я по-прежнему нуждаюсь в месте, куда уехать, Все перемены происходили со мною там».

Однако ж именно эта короткая англоязычная песенка задает всему, что собрано двумя сорокалетними соавторами в книгу, — а что в ней только не собрано! — хоть и неявную, но жесткую структуру. Без нее ничего бы и не было — а главное, без чувства беспомощности перед утратой собственного прошлого и обреченности собственной жизни, которое не разбирает ни стран, ни континентов, ни языков — всех касается. А особенно удивительно, когда вдруг обнаруживаешь, что оно касается и тебя. Вот тебя лично. И объединяет тебя тем самым с огромным количеством людей, с которыми тебя будто бы ничего и не связывает. Да все связывает, на самом деле. По той обескураживающей причине, что ничего чужого и нет.

Ничего чужого нет — поэтому мы можем делать единственное, неповторимое свое из любого материала. И оно им станет, будьте уверены. Поэтому так больно окажется спустя два-три десятилетия вспоминать «мятую пачку папирос «Беломорканал» Первой фабрики им. Урицкого <…> на мятой травке возле тонкой лодыжки», авто бусную остановку «Кладбище» по пути к дому, «очищение диска от скопившейся в бороздках пыли и грязи с помощью клея ПВА». «Остается сердечная боль, дрожь, пробегающая по пищеводу, чтобы завершиться комом в горле, набуханием слез». Каждая случайность, замученная своим, казалось бы, окраинным, безнадежновторостепенным существованием в Большом Бытии — пронзает нас с безукоризненной точностью. Господи боже, ведь нет не только ничего чужого, но и ничего случайного.

А значит, взяв «Беспомощного» за основу, можно писать о целой жизни. «О рок-музыке вообще, ставшей главной формой самовыражения рожденных в 1960-е», «о собственном детстве в провинции и столичном пригороде, юности и взрослении, романах и ссорах с историей, отъездах и возвращениях, перемене участи и мест». Словом — как заметила (и это стало эпиграфом к книге) Маргерит Юрсенар, — о фактах, «которые ничего не значат сами по себе, но которые уводят каждого из нас дальше личной истории и даже — дальше истории вообще».

История — большие проекты да великие идеи — исчезает точно так же, как и все эти личные вроде бы мелочи. «Революция превратилась в классику», «битлы — в постшубертианцев», «горячие вмятины на асфальте от ботинок хулиганствующих подростков — в дорогу славы». «И стало видно далеко-далеко, во все концы света». Разве что, может быть, от утраты Истории не так больно. Остается одно: «вы беспомощны потому, что ничего этого уже нет и уже не случится с вами никогда, но не в том дело. Важно, что этого никогда и не было».

Вот — корни истории, которые «дальше» и глубже всех ее событий.

А ну и пусть не было. Зато теперь можно это небывшее собрать, разбить на подглавки, расположить по полочкам, которые придумаешь на ходу и на которых ему точно будет уютно, куда уютнее, чем тогда, когда оно якобы происходило на самом деле. Пасмурные, зябкие, полувыдуманные окраины бытия (да, я тоже вспоминаю юность так, мне это очень понятно) обретают и смысл, и самое реальность уже потому, что о них можно говорить. Подкрепляя каждое высказывание глотком — реальным или воображаемым — чего-нибудь: для этого у Кобрина с Лебедевым заведен особый, как это зовется в интернет-блогах, тэг — «Винография». Чувственное сопровождение воспоминаний — от «»Джеймсона» из горла в темноте» и «мыслей о пинте «Гиннесса» в пустом полуденном пабе в Голуэе» до «Второго рождественского» чая и даже «четвертого дня полного воздержания» (отсутствие выпивки — тоже винографический акт!) — согласитесь, придает им подлинность. И эмоциональную внятность.

В конце концов, не удери каждый из нас вовремя из своего «городка в Северном Онтарио» — он бы так никакой реальности и не обрел. Такое обретается, только когда потеряешь.

«НЛО», немного вопреки обыкновениям, издало книгу Лебедева и Кобрина вне серий. Кажется, однако, что в некую воображаемую серию она очень вписывается. Нет, не воспоминаний: у воспоминаний есть явный сюжет и четкая логика. Тут — другое. Тут — личные отношения с исчезающим, со значительной в каждой своей точке тщетой бытия, которые отваживаются существовать помимо логики, сюжета, правил. Это, пожалуй, даже жанр своего рода.

«Есть только ощущение жизни, сновидчески мягко и бесшумно уходящей под уклон безо всякого вашего участия, вы ускоряетесь с каждым прожитым днем, оставаясь при этом на месте, — что может быть ужаснее! Вы не можете ничего, даже пошевелить рукой».

Вот и я теперь тоже. И все-таки изнутри этого ускользания мне упорно кажется, что есть, есть в этой всепоглощающей утрате некоторое очень важное приобретение. Хотя бы, например, чувство общности с теми, кто так же ускоряется и исчезает. Чувство того, что — ни чужого, ни случайного.

Наш замечательный историк и просветитель Н.Я. Эйдельман не раз говорил под настроение: «Ни один из моих героев не доживал до 60 лет. И я, вероятно, не доживу.» Увы, так и случилось. Уйму конфликтов, сопровождавших Перестройку в писательской среде, дядя Натан принимал слишком близко к сердцу. И оно не выдержало: в черном декабре 1989 года остановились сердца Н.Я. Эйдельмана и А.Д. Сахарова. Еще через два года не стало Л.Н. Гумилева. Перестройка России неумолимо пожирала своих провозвестников и мушкетеров.

С тех пор прошло 20 лет. Перестройка наша вроде бы завершилась — хотя оставила уйму нерешенных и пока неразрешимых проблем. Генералы последней русской революции быстро уходят в иной мир. Их места занимают лейтенанты — те, кто еще в 70-е годы слушал лекции Эйдельмана и Гумилева, делом помогал диссидентам первого призыва и нес свободное научное слово в среду российской молодежи. Кто-то преподавал в хороших школах вольную высшую математику или полузапретную отечественную историю. Другой читал в славном Физтехе или в диссидентском Архитектурном институте факультативные курсы, ликвидируя безграмотность наших лучших студентов в истории родной страны. Кто не мог этого делать (например, по отсутствию ученой степени) — тот порою ухитрялся создать Клуб Независимых Историков на колесах экскурсионного автобуса. Раз двадцать в год переменный коллектив из 30 или более интеллектуалов-москвичей постигал свою малую родину, высаживаясь в Зарайске или Коломне, в Загорске или Подмоклове, в Переславле Залесском или Волоке Ламском.

Все это выпало на долю Владимира Леонидовича Махнача (1948–2009).

Он вырос в блестящей и своенравной Второй школе — но хорошим математиком стать не сумел, а заурядным быть не захотел. Поступил на истфак МГУ — но не смог там специализироваться ни в новейшей истории России (там слишком был силен идеологический пресс), ни в русском Средневековье (там не было лидера, сравнимого с Ключевским или Веселовским). Оставался выбор между археологией и историей искусства (сиречь, краеведением). Янин или Казарновский: кто из них более ярок как проповедник (а не только исповедник) своей науки? Махнач выбрал краеведение: уж очень широко распахнуты ворота из этой ветви исторической науки во все прочие ее уделы! Отсюда и надо начинать, если хочешь стать историком-глобалистом.

Разумеется, студент Махнач не выслушал за все университетские годы ни одной лекции по педагогике. Оно и к лучшему: педагогом-волшебником он был по милости божьей. Зато перо у него было не бойкое: сделать себя писателем Махнач не сумел, не испытывая радости при потрошении конспектов своих лекций (диктофоны были еще очень плохие!) Единственной публикацией в журнале «Знание — сила» осталась статья «Первое сентября 1649 года» в серии «Один день века» — об открытии Земского собора, принявшего первую Конституцию России.

Зато чтец он был ненасытный: все нужные факты и мнения укладывал в свою память без конспектов. Так, он успел освоить и обдумать все книги Л.Н. Гумилева до первой личной встречи с мэтром в 1975 году — так что успешно выдержал нечаянный экзамен по Всемирной Истории и был принят опальным петербургским кумиром в негласную заочную аспирантуру.

Сто лет тому назад аспирантуру называли длиннее и точнее: «подготовка к профессорскому званию». К концу 70-х В.Л. Махнач вполне подготовился к этому званию путем приват-доцента полулегального Экскурсионного Университета и аспиранта у негласного академика Гумилева. Да вот беда: наша гласная Академия наук была не готова принять в свои ряды нераскаянных зеков — вроде Л.Н. Гумилева или Н.В. Тимофеева-Ресовского. То же относилось к их аспирантам: в СССР для них не было ни ставок исследователей, ни профессорских вакансий, ни соответствующих вузов! Непредвзятому уму ясно значение этого факта: либо наука в СССР обречена на увядание, либо обречен сам СССР. Свершилось второе: СССР развалился, зато подпольная научно-образовательная система вышла из подполья.

Первыми, конечно, преуспели математики. В 1993 году в одном из арбатских переулков открылся Независимый Математический Университет — полезный противовес и конкурент для прославленного, но обленившегося мехмата. Даже ректор МГУ счел за благо присутствовать при открытии нового вуза: пусть научные бутоны распускаются на разных клумбах! Увы, не все факультеты МГУ приняли этот совет всерьез: истфак оказался среди отстающих. Например, избрание В.Л. Янина в академики задержалось лет на 20 — ввиду чрезвычайной живучести реликта Б.А. Рыбакова и его наследников. Более молодым коллегам Янина пришлось стать политологами — чтобы ускорить созревание в России новых и более умных политических партий; уменьшить число совершаемых ими глупостей, наладить их сотрудничество с университетами и церковью. Такая работа включает немалые политические риски, она порождает уйму стрессов и заметно сокращает жизнь энтузиастов.

Одно утешение: личный пример такой деятельности порождает все новые волны историков-инженеров, чьими трудами у нас опять возрождается гражданское общество и живая, многогранная цивилизация. Да, число историков-архивистов у нас сейчас не растет; но, слава богу, и не падает. Зато растет число молодых людей, готовых и способных ИГРАТЬ в Историю так же решительно и изобретательно, как она играет судьбами граждан. По самым скромным оценкам, число студентов, воспитанных В.Л. Махначом, превысило 3000 человек. И таких некоронованных профессоров у нас много: десятки в каждом серьезном университетском городе, от Питера до Хабаровска. В Москве их сотни: дерзких и совсем непростых лейтенантов и капитанов нашей научной гвардии. Им есть что спеть перед Всевышним — даже если он призовет их на суд досрочно, как призвал Владимира Высоцкого и Владимира Махнача. Первый из них оставил сотни песен и стихотворений. Второй стихов не писал: о нем их написали другие. Вот живой и завидный пример такого творчества студентов:

(Евгения Смагина)