© Бондаренко А. Ю., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020

Если бы не Советская власть, то в жизни ему не светило бы ничего хорошего. Виктор Абакумов родился 11 (24) апреля 1908 года в Москве, в районе Хамовники. Теперь это центр города, а некогда была рабочая окраина — населённая ткачами «Хамовная» слобода.

«Отец мой до революции был некоторое время рабочим Московской фармацевтической фабрики, б. Келлер. После революции — уборщиком-истопником одной из больниц гор. Москвы. Заработок отец получал очень низкий, семья из 5 человек (брат, сестра и я) всегда находилась в нужде. Проработав в больнице много лет, отец в 1922 году умер.

Мать до революции работала швеёй по разным мастерским, и, кроме этого, ей приходилось ещё брать шитьё на дом. После революции работала уборщицей…»[1] — писал Абакумов в автобиографии в 1939 году. В ту пору ему был всего только тридцать один год, а он уже был начальником Управления НКВД по Ростовской области и пребывал в чине капитана госбезопасности, что соответствовало армейскому подполковнику; впрочем, весной 1940-го Виктору будет присвоено сразу же «генеральское» звание — «старший майор государственной безопасности». Казалось бы, путь до такого чина в его возрасте должен был быть стабильно восходящим, исключительно «вперёд и вверх, а там…» (как у детей высокопоставленных чиновников), но на самом деле «дорожка» эта для него оказалась тернистой, извилистой и ухабистой.

Биографию Абакумова можно было бы назвать уникальной, если бы в те смутные послереволюционные времена подобным же необычным образом не складывались многие тысячи жизней. В 13 лет, даже не успев закончить четырёхклассного городского училища (это было единственное его образование), Виктор отправился воевать, записавшись добровольцем во 2-ю Московскую бригаду ЧОН. ЧОН (части особого назначения) — это, как объясняет энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР», «военно-партизанские отряды». Как раз в 1921 году, когда Абакумов стал чоновцем, они были включены в состав милиционных частей Красной армии. Войска это были достаточно серьёзные: «В декабре 1921 года в ЧОН числилось кадрового состава 39 673 человека и переменного — 323 372 человека. В составе ЧОН были пехотные, кавалерийские, артиллерийские и бронечасти»[2]. О боевой биографии Абакумова известно, что он «выезжал на подавление волнений в Шиловском уезде Рязанской губернии»[3], однако не стоит думать, что он был «крутым спецназовцем», потому как в бригаде пребывал в качестве санитара, а в 15 лет вообще демобилизовался. Пришлось «вписываться» в мирную жизнь — без образования, без профессии. Отсутствие оных ему заменили энергия, трудолюбие, предприимчивость и, как кажется, недюжинная смекалка.

Работу Виктор выполнял самую низовую и тяжёлую: упаковщик, грузчик — но выполнял её добросовестно, требуя того же и с других. Он, как и многие, уверовал тогда в правильные лозунги новой власти и, в частности, объявил непримиримую войну «расхитителям социалистической собственности». Парень он был здоровый, задерживал и воришек, и ворюг, а потому за свои смелые и решительные действия был награждён ценным подарком. Вскоре ему вообще предложили работу «по профилю» — стрелком военно-промышленной охраны в ВСНХ[4] СССР. В 1927 году Виктор вступил в комсомол — по возрасту достаточно поздно, но уже через три года он стал членом ВКП(б). Явно, что вступал Абакумов в партию не из карьеристских побуждений: в то время он опять работал упаковщиком на складах Центросоюза — какие там могли быть служебные перспективы? Но тут, как говорится, подфартило. Советской власти требовались свои надёжные кадры.

Возвратимся к знакомой нам автобиографии: «В этом же году, когда проходило выдвижение рабочих в советский аппарат, меня через профсоюзы выдвинули в систему Наркомторга РСФСР, где я работал зам. начальника административного отдела торгово-посыльной конторы и одновременно был секретарём комсомольской организации»[5].

Как известно, в советские времена ВЛКСМ являлся серьёзным «социальным лифтом». Абакумовская карьера по комсомольской линии развивалась стремительно: в сентябре 1930 года Виктор возглавил комсомольскую организацию штамповочного завода «Пресс», откуда вскоре перешёл в Замоскворецкий райком ВЛКСМ, заведующим военным отделом. Честно говоря, это смущает: неужели после почти целого десятилетия войн не могли подобрать никого опытнее? Ну да ладно, тем более что отдел Виктор возглавлял недолго: в 1932 году был направлен на работу в органы НКВД. Кстати, следует отметить, что он неоднократно просил отправить его на учёбу. Не направили — послали служить. Так тогда со многими поступали.

Сначала он был определён на должность штатного практиканта экономического отдела Полномочного представительства ОГПУ Московской области, затем, в 1933 году, стал уполномоченным 1-го отдела Экономического управления (ЭКУ) ОГПУ.

…Несколько лет тому назад нам довелось не раз беседовать с ветераном ВЧК — ОГПУ Борисом Игнатьевичем Гудзем[6], который рассказывал, что именно ЭКУ явилось инициатором фабрикации дел о «вредительстве» в различных областях жизни страны. Борис Игнатьевич говорил: «Дела по всем этим процессам вело экономическое управление; даже по ложным обвинениям меньшевиков… дело вело это управление. Видимо, здесь аппарат и, соответственно, руководство оказались самыми неустойчивыми…»[7]

Молодому чекисту следовало вписаться в это, скажем так, совсем не простое подразделение. Не получилось. Вот что вспоминал бывший начальник отделения, в котором трудился Абакумов, Михаил Павлович Шрейдер[8]:

«В течение первых двух месяцев Абакумов несколько раз докладывал мне о якобы развиваемой им огромной деятельности…

Через два месяца я решил проверить работу Абакумова.

В день, когда он должен был принимать своих агентов, я без предупреждения приехал на конспиративную квартиру, немало смутив Абакумова, поскольку застал его там с какой-то смазливой девицей. Предложив Абакумову посидеть в первой комнате, я, оставшись наедине с этой девицей, стал расспрашивать её о том, откуда она знает, что такой-то инженер (фамилия которого фигурировала в подписанном ею рапорте) является вредителем. А также, что она понимает в технологии производства, являясь канцелярским работником?..

При проверке двух других „завербованных“ Абакумовым девиц картина оказалась такой же.

На следующий день я написал руководству ЭКУ рапорт о необходимости немедленного увольнения Виктора Абакумова. По моему рапорту Абакумов был из ЭКУ уволен…»[9]

Морализировать не будем: тут и серьёзный должностной проступок, и всё то же «липачество», то есть создание фальсифицированных дел. Хотя вполне возможно, что на «такого-то инженера-вредителя» ранее уже показали другие люди. Не нужно также забывать, что автор воспоминаний провёл около четырёх лет, с 1938-го по 1942-й, в тюрьмах и лагерях.

Однако факт остаётся фактом: в результате произошедшего Абакумов оказался в ГУЛАГе — по счастью, в качестве оперативного уполномоченного 3-го отделения отдела охраны. Есть версия, которую — к сожалению, ничем не подтверждая, — поддерживают некоторые авторы, что Виктора Семёновича связывали некие родственные отношения с Николаем Ильичом Подвойским[10], первым наркомом РСФСР по военным делам, руководителем Всевобуча[11] и ЧОН в 1919–1923 годах, членом ВЦИК и ЦКК[12] ВКП(б). Мол, он-то и пристроил родственника в ЧОН, затем содействовал его назначению в НКВД, вскоре переименованный в ОГПУ, а потом спас от изгнания «из рядов», если даже не большего наказания. Ведь произошедшее на конспиративной квартире можно представить и как «расшифровку объекта», а тогда вообще — пиши пропало, государственное преступление!

А так, можно считать, Абакумов не только отделался «лёгким испугом», но и сумел пройти хорошую школу. «Та работа, которой занимался в ГУЛАГе Виктор Абакумов, не зря называлась оперативной. Секретно-оперативное отделение, а раньше третье информационно-следственное отделение обеспечивало руководство и проведение оперативно-чекистского обслуживания заключённых, спецконтингента и вольнонаёмных работников исправительно-трудовых лагерей и колоний НКВД. <…>

Судя по тем задачам, которые пришлось решать В. С. Абакумову в ГУЛАГе будучи оперуполномоченным, и судя по его огромному влечению к оперативной работе, можно с уверенностью сказать, что те несколько лет, которые он провёл там, не прошли даром. В любом случае он получил знания, умения и навыки в контрразведывательной практике по агентурной проработке заключённых с целью выявления не вскрытых в процессе следствия их прежней преступной деятельности и связей, а также по агентурной разработке лиц из вольнонаёмного состава, подозрительных по шпионажу. Приходилось ему заниматься выявлением и предотвращением вредительства»[13].

Всё это уже было серьёзно.

В 1937 году Абакумов был переведён оперуполномоченным в 4-й (секретно-политический) отдел ГУГБ[14], вскоре дорос до заместителя начальника отделения, а затем принял отделение во 2-м (оперативном) отделе.

Об этом периоде своей жизни Виктор Семёнович писал в автобиографии так: «Работая в органах НКВД… <далее следует перечисление известных нам должностей. — А. Б.> я всё время был на низовой работе.

В 1939 году руководством НКВД СССР был выдвинут на руководящую чекистскую работу — нач. УНКВД Ростовской области»[15].

Впрочем, он уже с 5 декабря 1938 года был исполняющим обязанности начальника Управления, а 27 апреля 1939-го занял эту должность официально. Почему произошло такое назначение, определённый ряд авторов не имеет ни малейших сомнений:

«Надо полагать, что Абакумов… сделал свою карьеру с помощью здоровых кулаков и садистских наклонностей, которые по указанию Ежова[16], а затем Берии[17] с успехом применял против ни в чём не повинных людей…»[18] — уверен Михаил Шрейдер.

Хлёстко, жёстко, но бездоказательно! Пишут: «надо полагать» — а может, совсем и не надо?

Биограф Абакумова рассказывает о том же периоде, ссылаясь на конкретного свидетеля: «По свидетельству чекиста А. Ведерникова, Абакумов даже пальцем подследственных не трогал: „Бывало, допрашиваешь какого-нибудь вредителя, а он врёт, изворачивается, сочиняет всякие небылицы. Вот слушаешь, потом не вытерпишь и закатишь ему оплеуху, чтобы сказки не рассказывал. Бывало в моей практике и такое, чего греха таить. Молодой был, горячий. А вот Абакумов, тот нет, пальцем подследственного не трогал, даже голоса на допросах не повышал. Помню, один деятель из троцкистов так прямо измывался над ним. Развалится на стуле, как у тёщи на блинах, и дерзит, угрожает даже. Мы говорим, что ты, Виктор Семёнович, терпишь, дай разок этому хаму, чтобы гонор поубавил“. Он на нас глянул так, словно на врагов народа»[19].

Кстати, этот же вопрос — участвовал ли Абакумов в пытках подозреваемых — мы задали ветерану военной контрразведки генерал-майору Василию Афанасьевичу Кириллову[20]. Ответ был таков:

— Я ни от кого не слышал, чтобы он лично участвовал в избиениях. Наоборот, я обратил внимание на его слова в письмах Берии и Маленкову[21]: «Да как же так, если мы знаем, что это враг, мы бы всё равно доказали его виновность…» Это показывает, что подобные методы в то время применялись, но применял ли он сам — этого я, повторяю, ни от кого не слышал!

А ведь Василий Афанасьевич многие десятилетия работал бок о бок с ветеранами Смерша, с сотрудниками, пришедшими в НКВД в 1930-е годы, так что является человеком очень информированным.

Серго Лаврентьевич Берия[22], сын Лаврентия Павловича, так объясняет причину симпатии своего отца к Абакумову:

«Когда отца назначили наркомом внутренних дел СССР, Виктор Семёнович работал в управлении НКВД по Ростовской области. В поле зрения отца он попал в период, когда началась массовая реабилитация людей, арестованных при Ягоде[23] и Ежове. Были созданы в краях и областях специальные группы по реабилитации, куда входили вместе с сотрудниками прокуратуры и работники НКВД. В одну из таких групп включили тогда и Абакумова. Именно там он и выдвинулся. При его непосредственном участии было освобождено до 60 процентов заключённых, арестованных в Ростовской области. Потом пошла гулять версия, что Абакумов „освобождал заключённых огульно“, зарабатывая на этом авторитет.

Так это или нет, судить не могу, но доброе дело он сделал. Лучше уж карьеру делать на освобождении невинных людей, чем на арестах, как это делали до него его же коллеги…»[24]

Очень здравая мысль! Вообще, если оценивать непредвзято, то Лаврентий Павлович умел подбирать кадры и не боялся назначать на высокие должности талантливых молодых сотрудников. Как мы знаем, Абакумов будет возглавлять военную контрразведку на протяжении практически всей Великой Отечественной войны, а другой ставленник Берии, Павел Михайлович Фитин[25], с 1939 по 1946 год возглавлял внешнюю разведку. Можно уточнить, что в военной разведке за тот же период сменилось пять руководителей!

Кстати, нижеприведённые слова в равной мере можно отнести и к Абакумову, и к Фитину:

«Не думаю, что руководить управлением НКВД при Берии было легко. Только угождать и выполнять все указания из Москвы было недостаточно. Ведь ветер мог подуть и в другую сторону, и, наконец, с другой стороны. Время было такое, не совсем определённое»[26].

У нас же, однако, как определили при приснопамятном Н. С. Хрущёве, что Берия — «нехороший человек», так до сих пор никто и не слушает никаких доводов в его пользу. К тому же «тень» Лаврентия Павловича падает и на его окружение, без разбора очерняя всех, в том числе — и самых светлых людей…

Ладно, возвратимся к нашему герою и уточним, что в марте 1939 года он был делегатом XVIII съезда ВКП(б): известно, что многие из присутствовавших на партийных съездах избирались туда в соответствии со своими должностями. В общем, Абакумову отныне светила успешная карьера — так оно и получалось.

25 февраля 1941 года Виктор Степанович был назначен заместителем наркома внутренних дел, то есть заместителем Берии. По своей должности «Абакумов курировал Главное управление милиции, Главное управление пожарной охраны и 3-й отдел НКВД — оперативное обеспечение пограничных и внутренних войск НКВД, пожарной охраны и милиции»[27].

Про 3-й отдел следует сказать особо. 3 февраля 1941 года органы безопасности претерпели очередную реформу: из единого ведомства были выделены все разведывательные, контрразведывательные и оперативно-технические подразделения, ранее составлявшие ГУГБ, и из них был образован Наркомат государственной безопасности (НКГБ). При этом военная контрразведка — 4-й, или Особый отдел ГУГБ — была вообще выведена из состава НКВД СССР и передана в различные ведомства. С 8 февраля были созданы три управления наркоматов Обороны и ВМФ, а также — 3-й отдел НКВД, курировавший, как мы уже сказали, войска НКВД. В общем, именно тогда Виктору Абакумову пришлось впервые соприкоснуться с военной контрразведкой, вскоре ставшей его судьбой.

На эту тему, однако, ничего конкретного мы сказать не можем, зато известно, что самым серьёзным делом, которым занимался Абакумов в качестве заместителя наркома, были «мероприятия по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента». Напомним, что прибалтийские республики добровольно вошли в состав СССР в 1940 году. Хотя за это и проголосовала большая часть населения, но были и ярые противники вхождения, чётко сориентированные на гитлеровскую Германию. Этих-то людей и было решено отправить «в глубь территории» нашей страны.

Сегодня подобные «мероприятия» НКВД нередко трактуются чуть ли не как геноцид, но это были вынужденные и тщательно продуманные меры по подготовке к грядущей войне. Нравится кому-то или нет, однако нельзя отрицать, что именно НКВД оказался самым подготовленным к войне ведомством.

На эту тему, кстати, мы разговаривали с Героем России Алексеем Николаевичем Ботяном[28], ветераном Второй мировой войны. Речь шла о событиях, происходивших на территории Западной Белоруссии после её возвращения в состав СССР: «Некоторые сейчас утверждают, что, мол, тогда повыселяли многих, в Сибирь отправили. Да, и это было, были такие случаи. Но не многих! Кстати, не тронули ни одного инженера, ни одного врача… Даже польских полицейских, которые у нас в районе были, и тех никого не арестовали. Зато забирали тех, которые были связаны с „двуйкой“, то есть с контрразведкой польской; брали активных антисоветчиков, а также тех, кто воевал против Советской власти в 1920 году — тех людей действительно повывозили отсюда. Может, это и правильно было, потому что не знаю, как бы повели они себя в начале будущей войны… Но никаких репрессий, расстрелов не было, абсолютно! Просто сажали людей в вагоны — и отправляли. Куда именно, мне не известно. Я вам так скажу: поверьте, органы знали, кого забирать!»[29]

«Кого забирать» было чётко определено и в Белоруссии, и в Прибалтике.

Было решено «направить в лагеря на срок от 5 до 8 лет» с последующей ссылкой «в отдалённые местности Советского Союза» «следующие категории лиц»:

«а) активных членов контрреволюционных партий и участников антисоветских националистических и белогвардейских организаций;

б) бывших охранников, жандармов, руководящий состав бывших полицейских и тюремщиков, а также рядовых полицейских и тюремщиков, на которых имеются компрометирующие их материалы;

в) бывших крупных помещиков, фабрикантов и крупных чиновников бывшего государственного аппарата Литвы, Латвии и Эстонии;

г) бывших офицеров польской, литовской, латвийской, эстонской и белой армий, на которых имеются компрометирующие материалы;

д) уголовный элемент, продолжающий заниматься преступной деятельностью»[30].

Заметьте — не всех «полицейских и тюремщиков», а тех, «на которых имеются компрометирующие их материалы»! Ну и так далее…

В Литву, Латвию и Эстонию были командированы нарком госбезопасности СССР Меркулов[31], его заместитель Серов[32] и заместитель наркома внутренних дел Абакумов, успешно и в кратчайшие сроки выполнившие поставленную задачу. Если обратиться к нашему герою, то итоги его деятельности таковы: «В Эстонии (группа Абакумова) было арестовано 3178 человек, выселено 5978 человек — всего 9156 человек»[33]. Население республики составляло в ту пору порядка миллиона человек, так что было репрессировано (не казнено, об этом речи не шло!) порядка одного процента населения Эстонии.

Много это или мало? Не знаем. Но вот во Франции во времена Великой Французской революции[34] также было репрессировано порядка одного процента нации — только уже при помощи гильотины и иных «летальных» средств. Однако французы своей революцией гордятся, на день взятия Бастилии проводят грандиозный парад, а «Марсельеза» остаётся их гимном…

А дальше была война.

Уточним, что с августа 1940 года военной контрразведкой руководил Анатолий Николаевич Михеев[35], в недавнем прошлом — военный инженер, выпускник Академии им. В. И. Куйбышева. Сначала он был начальником 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР, затем, с февраля 41-го, — начальником 3-го Управления НКО СССР, а 17 июля, по личной своей просьбе, принял Особый отдел НКВД по Юго-Западному фронту. В тот же день, постановлением Государственного Комитета Обороны, органы 3-го Управления НКО были преобразованы в особые отделы НКВД СССР, и Виктор Семёнович, оставаясь заместителем наркома, был назначен начальником Управления особых отделов. (Перед тем, 16 числа, он в качестве представителя НКВД был введён в состав Совета по эвакуации, который возглавлял Н. М. Шверник[36], а его заместителем был А. Н. Косыгин[37] — уровень высочайший!)

Вскоре, 20 июля, в лоно родного НКВД возвратился НКГБ. Таким образом, вся безопасность страны и армии сосредоточилась в железных руках Л. П. Берии. Однако конкретно за важнейшее на тот период направление — обеспечение безопасности сражающейся армии — отвечал В. С. Абакумов.

«Перестройка работы с мирного на военный лад происходила в исключительно трудных условиях на фоне постоянного отступления советских войск, формирования новых частей и соединений и т. п. В некоторых органах военной контрразведки возникали проблемы выстраивания отношений с командованием. Неслучайно во второй половине 1941 г. представители руководства Управления особых отделов НКВД СССР неоднократно выезжали на места, где знакомились с организацией работы, давали указания по повышению её качества и эффективности.

Так, к примеру, в начале октября 1941 г. начальник УОО НКВД СССР выезжал на Южный фронт, побывал в 9-й и 18-й армиях, в 150-й стрелковой дивизии. В ходе поездки В. С. Абакумов знакомился с оперативными материалами особых отделов, давал указания и проводил инструктажи с руководящим составом особых отделов по вопросам решительного пресечения дезертирства, шпионажа и „разболтанности на фронте“»[38].

Вообще, жуткое было время! Казалось бы, что является главной задачей контрразведки в войну? Естественно, ловить вражеских шпионов, пытающихся проникнуть в боевые части! Но что стоит на первом месте в приведённой выше цитате? «Решительное пресечение дезертирства»! Кажется, что это самое дезертирство на тот период было страшнее любых агентов противника!

Вот справка, которую подготовил заместитель Абакумова комиссар госбезопасности 3 ранга Мильштейн[39]:

«С началом войны по 10-е октября с.г. особыми отделами НКВД и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта.

Из них оперативными заслонами особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла — 407 395 военнослужащих.

Из числа задержанных особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 631 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт»[40].

По штату военного времени численность стрелковой дивизии составляла порядка четырнадцати с половиной тысячи человек. Значит, получается, что за неполных четыре месяца было задержано более 40 дивизий дезертиров и беглецов! Но кто и когда видел полностью укомплектованную дивизию? Так что реально военные контрразведчики возвратили тогда на фронт не менее 60 соединений!

Но ведь были ещё и почти 26 тысяч арестованных. Кто они? В том же документе указывается, что из этого числа оказались шпионами 1505 человек, диверсантами — 308, изменниками — 2621, «самострельщиками» — 1671, «распространителями провокационных слухов» — 3987. Ну и так далее. В итоге «по постановлениям особых отделов и по приговорам Военных трибуналов расстреляно 10 201 человек, из них расстреляно перед строем — 3321 человек»[41].

Можно ахнуть в изумлении — расстреляли целую дивизию! Но ведь за счёт этого жёсткого наведения порядка действующая армия реально пополнилась 40–60 дивизиями. Да и под расстрел пошли не какие-то случайные жертвы (хотя, разумеется, и такие были — к сожалению, в любом деле всегда присутствует некая «погрешность»), но, в подавляющем своём большинстве, люди вполне этого заслуживающие. Абвер, военная разведка и контрразведка рейха, в ту пору массово «клепала» шпионов — наши контрразведчики называли это «мукой грубого помола». Тому в подтверждение — всего одна директива УОО НКВД СССР, датированная 28 июля 1941 года и подписанная Абакумовым:

«Управление особых отделов НКВД СССР располагает данными, что германская разведка вербует в широком масштабе взятых в плен военнослужащих Красной Армии, затем перебрасывает их под видом побега из плена на нашу территорию. <…>

18 июля с.г. особым отделом Юго-Западного фронта был задержан лейтенант Супрун, который на допросе показал, что он вместе с красноармейцами Овсянниковым и Ложкиным бежал из плена. Допросом Овсянникова и Ложкина было установлено, что немцы их завербовали и перебросили на нашу сторону для шпионской работы. Супрун также был завербован немцами.

25 июня попавший к немцам в плен и завербованный там для шпионско-диверсионной работы в Красной армии красноармеец Данилов Ф. И. был переброшен на нашу территорию на германском самолёте.

Задержанный мл. сержант Кашишян на допросе показал, что немцы освободили его из плена с заданием пропагандировать хорошую жизнь красноармейцев в германском плену и хорошее обращение там с ними. <…>»[42]

И это — неизвестно сколь малая доля происходившего! В начале войны в германском плену оказались сотни тысяч наших военнослужащих — зачастую испуганных, дезорганизованных, морально сломленных. К тому же не стоит считать всех советских граждан сознательными патриотами — немало было и сознательных врагов Советской власти, и обиженных на неё, и просто всякой уголовной сволочи, затесавшейся в ряды «несокрушимой и легендарной». Перед абверовскими вербовщиками открылось тогда широкое поле деятельности.

«Наиболее характерным является упрощённый метод вербовки, — докладывал В. С. Абакумову 4 января 1942 года начальник Особого отдела НКВД Калининского фронта старший майор госбезопасности Н. Г. Ханников[43]. — После 2–3 допросов, обработки в направлении „неизбежного поражения Советского Союза“, обещания выдать хорошее вознаграждение вербуемый направляется для выполнения задания. В целом ряде случаев вербовка оформляется без подписки. У вербуемого предварительно отбираются все известные ему данные о частях Красной Армии. Имеются также факты, когда согласие на вербовку даётся под угрозой расстрела»[44].

Технология простейшая, и потому через линию фронта чуть ли не сплошным потоком шли воистину «одноразовые», неподготовленные агенты — мол, кто-то из них да и выполнит задание. Но ни его, ни тем более прочих — не жалко.

А ведь выполнение и одного лишь задания — типа подрыва склада боеприпасов или отравления колодца с питьевой водой — могло обернуться большой бедой. Вот и трудились военные контрразведчики, прекрасно сознавая, что если без разведки армия слепа, то без военной контрразведки она беззащитна.

Уточним, что «Вновь образованное Управление особых отделов (УОО) НКВД СССР представляло собой самостоятельную структуру в составе Наркомата внутренних дел, которой подчинялись все особые отделы фронтов, округов (военных, пограничных, внутренних войск), армий, корпусов, дивизий, бригад и отдельных гарнизонов»[45].

Комиссару госбезопасности 3 ранга Абакумову нужно было налаживать и курировать всю эту работу, руководить ею. Ясно, что эффективно делать это с Лубянки не представлялось возможным.

«На фронтах Виктор Семёнович бывал часто, в кабинете засиживаться не любил и предпочитал лично знакомиться с работой своих подчинённых непосредственно в боевой обстановке. Такие поездки лишь добавляли ему авторитета, которого и без того хватало с лихвой. При этом Абакумов был сильным и смелым человеком, причём его смелость и, если хотите, даже храбрость не была показной…

В годы войны начальник контрразведки не однажды рисковал своей жизнью. Его машину атаковал „мессершмитт“ в районе Великих Лук на Калининском фронте. И только чудо спасло Абакумова и его охрану от неминуемой гибели. Машина была в буквальном смысле изрешечена»[46].

Впрочем, Великие Луки — это зима 1942/43 годов, а перед тем были не только победа под Москвой, когда пришедшая в себя Красная армия сумела отбросить на полторы сотни километров непобедимые, как казалось, гитлеровские полчища, но и Харьковская катастрофа, и прорыв немцев к Кавказу и Сталинграду. Именно тогда, 28 июля 1942 года, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин подписал приказ № 227 «О принятии мер по укреплению порядка и повышению дисциплины в войсках», вошедший в историю как «Ни шагу назад!».

В этом документе, в частности, говорилось:

«1. <…> в. Сформировать в пределах фронта от одного до трёх (см. по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставить их на трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной. <…>

2. <…>б. Сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооружённых заградительных отряда (до 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникёров и трусов и тем самым помочь честным бойцам дивизии выполнить долг перед Родиной.

в. Сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной. <…>»[47]

Обратим, во-первых, внимание на то, что в данном приказе не звучат ни аббревиатура НКВД, ни словосочетание «особый отдел» — всё это были чисто армейские дела, хотя и под соответствующим контролем; во-вторых, «штрафные батальоны», столь романтизированные поэтами-песенниками, таковыми, как видим, на самом деле не являлись. Теперь возвращаемся к нашей теме.

«На всех фронтах, за исключением Сталинградского, за формирование заградотрядов отвечали военные советы фронтов, которым они и были непосредственно подчинены. На Сталинградском фронте военные советы формировали заградотряды совместно с особыми отделами, поэтому последние имели двойное подчинение. Проблемой создания заградительных отрядов на Сталинградском фронте занимался лично руководитель Управления особых отделов НКВД СССР В. С. Абакумов. Он прибыл в Сталинград, ориентировочно, 3 августа 1942 г. с большой группой руководящих работников…»[48]

Делаем паузу и уточняем, что в тот самый день, прорвав оборону 51-й армии, передовые части немецкой 4-й танковой армии вышли к реке Аксай, угрожая левому флангу и коммуникациям 64-й армии.

«После беседы с командующим фронтом и членом Военного совета В. С. Абакумов сформировал три оперативные группы, которые выехали в армии, чтобы выяснить обстановку на местах и проверить работу по созданию заградительных отрядов…

В период нахождения В. С. Абакумова в войсках противник 7 августа 1942 г. прорвал оборону и вышел на правый берег р. Дон в районе Калач — Камышин — Пятиизбянская. Ряд соединений 62-й армии оказался отрезан противником, который принимал меры к окружению всей армии и овладению переправами в районе Калача, подвергая боевые порядки наших войск непрерывной массированной бомбардировке с воздуха. <…>

О сложившейся обстановке, недостатках управления войсками, действиях органов военной контрразведки фронта В. С. Абакумов в течение 8 — 11 августа докладывал шифротелеграммами наркому внутренних дел СССР Л. П. Берии. Несмотря на трагичность сложившейся обстановки, превосходство противника в авиации и танках, части и соединения Красной армии, как следует из докладов, стремились до последнего удерживать свои позиции и не отступать без приказа… Перед возвращением в Москву В. С. Абакумов потребовал от подчинённых, чтобы информация о положении на Сталинградском фронте поступала в Управление особых отделов НКВД СССР ежедневно, при этом она должна была содержать исключительно правдивые и объективные сведения. Необходимо отметить, что руководство Управления выдвигало подобное требование и к руководству особых отделов других фронтов»[49].

Сам Виктор Семёнович в эти дни работал в войсках двух основных сталинградских армий — 62-й и 64-й.

Кстати, когда он находился в одном из корпусов, возник вопрос, в чьих руках находится близлежащая станция: командир корпуса намеревался её атаковать, но Абакумов видел, что над ней кружатся немецкие самолёты, а значит, наоборот, следовало ждать в том направлении атаки гитлеровцев. Комиссар госбезопасности решил самостоятельно прояснить обстановку — и отправился к станции на своей машине. При этом он сказал командиру корпуса, что если там находятся немцы, то он вступит с ними в бой, и в этом случае приказывает открыть по его машине артиллерийский огонь — попадать в плен ему было нельзя.

По счастью, станция была занята нашими войсками. Однако командир корпуса получил прекрасный урок того, как нужно организовывать разведку и что следует знать абсолютно всё происходящее на вверенном ему участке.

Нет сомнения, что работа по контрразведывательному обеспечению войск была проведена очень серьёзная и, что называется, с большим заделом: когда 19 ноября того же 1942 года началось контрнаступление советских войск под Сталинградом, для гитлеровского командования это оказалось совершенной неожиданностью. А ведь окажись один-единственный вражеский агент на должности какого-нибудь штабного писаря — и всё! Но таковых не было. Контрразведка надёжно обеспечила безопасность сталинградских штабов.

Впрочем, «острые мероприятия» военным контрразведчикам приходилось проводить не только на фронте, но и в тылу — даже в Москве, и главный военный контрразведчик и тут не оставался в стороне. Анна Кузьминична Зиберова[50], сотрудница Смерша, вспоминала, как в 1943 году в центре Москвы брали немецкого радиста:

«Сделано всё было молниеносно, так что прохожие не успели даже сообразить, что произошло. Абакумов и Збраилов[51] стояли на углу у Архитектурного института, Абакумов направился вслед за машиной — на Лубянку, а Збраилов подошёл к нам, похвалил за чёткую работу. Старший группы „наружки“ поинтересовался у Збраилова, кто стоял с ним рядом. Когда услышал, что Абакумов, растерялся, что не узнал его, и сказал, что тот всё время интересовался, как идут дела, а он послал его на три буквы. „Что теперь мне будет?“ — загоревал он. Збраилов засмеялся и ответил, что ничего не будет, так как Абакумов и сам нервничал. Абакумов и Збраилов часто присутствовали при задержании особо опасных преступников»[52].

Скажем честно: далеко не каждый начальник оставил бы без последствий подобное происшествие. Понять состояние сотрудника мог только настоящий профессионал и адекватный человек. Вообще, про положительные человеческие качества Виктора Семёновича вспоминали многие его подчинённые.

Старший лейтенант Зинаида Павловна Алексеева, бывшая во время войны секретарём Виктора Семёновича, говорила нам так:

— Он людей любил, о своих сотрудниках заботился, уважал их, какие бы должности они ни занимали. Он порядочный, человечный человек был!

Предельно просто и понятно.

И вот, кстати, информация, также характеризующая Абакумова — как, впрочем, и работу его ведомства:

«Материалы военной цензуры часто служили основой для подготовки важных аналитических документов, характеризующих положение в тылу страны и на фронте. Органы безопасности неоднократно обращали внимание политического и военного руководства на неблагополучное положение в ряде районов страны, оказывавшее негативное влияние на боеспособность воинов Красной армии и флота. Так, в начале 1942 г. В. С. Абакумов в записке в ЦК ВКП(б) и НКО СССР на имя А. А. Андреева[53] и Л. З. Мехлиса[54] сообщал: „При проверке писем, идущих в Действующую армию, военной цензурой в конце декабря 1941 г. и начале января 1942 г. продолжают отмечать значительное количество жалоб семей военнослужащих на плохие материально-бытовые условия и отсутствие внимания к их нуждам со стороны местных гражданских и военных органов. Такие жалобы отмечаются по Ярославской, Московской, Ивановской, Калининской, Молотовской, Горьковской, Кировской, Свердловской, Омской, Челябинской и Чкаловской областям“»[55].

К сожалению, подобные документы не вызывают интереса у тех, кто с пеной у рта «изобличает» сегодня «зверства» Смерша и всех вообще органов безопасности, а ведь чекисты немало сделали, чтобы помочь семьям воюющих командиров и красноармейцев навести порядок в тылу.

Хотя, конечно, были и ретивые сотрудники — такие бывают во все времена, — спешившие обвинить в антисоветской агитации и авторов, и получателей писем, которые делились своим горем или сомнениями с товарищами. «Задокументировано» немало случаев отмены вышестоящими органами подобных необоснованных решений и даже привлечения к ответственности тех самых не в меру бдительных сотрудников…

Победа в Сталинградской битве положила начало коренному перелому в Великой Отечественной войне — война двинулась на запад. Между тем советское руководство понимало, что перелом этот следует закрепить в сознании людей, чётко отделить прошлое от настоящего и будущего. Именно по этой причине армия изменила свой внешний вид: были введены погоны, командиры переименованы в офицеров, осуществлён ряд оргштатных преобразований.

Ещё более серьёзные перемены произошли в органах безопасности. 14 апреля 1943 года НКВД СССР вновь был разделён на НКВД и НКГБ, а 19 числа того же месяца впервые прозвучало зловещее слово «Смерш». Именно зловещее, так оно и было задумано.

Воистину хрестоматийным стал рассказ генерал-майора Сергея Захаровича Острякова[56] о том совещании у Верховного, где родилось это название.

«Предложения были разные. Большинство склонялось к тому, чтобы это наименование сделать максимально кратким и составить его из начальных букв широко известного тогда лозунга „Смерть немецким шпионам!“. Получилось что-то вроде „Смернеш“. В заключение Сталин отметил:

— А почему, собственно говоря, речь должна идти только о немецких шпионах? Разве другие разведки не работают против нашей армии? Давайте назовём „Смерть шпионам“, а сокращённо „Смерш“…»[57]

Гораздо менее известно, что принятию решения о создании Смерша предшествовала серьёзная подготовка и что идея была не просто «спущена сверху», но изначально проработана на самых различных уровнях.

«За день до решения вопроса о создании НКГБ, т. е. 13 апреля 1943 г., кабинет председателя ГКО И. В. Сталина в одно и то же время посетили и провели там более двух часов члены ГКО В. М. Молотов[58], Г. М. Маленков[59], Л. П. Берия, заместитель наркома внутренних дел В. Н. Меркулов, заместитель наркома обороны и начальник ГлавПУ РККА А. С. Щербаков[60], только что назначенный заместителем наркома обороны по кадрам Ф. И. Голиков[61], а также семь руководителей особых отделов фронтов. Эту группу возглавлял замнаркома внутренних дел, начальник Управления особых отделов НКВД В. С. Абакумов. На заседании шла речь о выделении военной контрразведки из системы НКВД и придании ей определённого статуса в рамках военного ведомства»[62].

К тому же с начала апреля в Москве работала созданная по инициативе Абакумова комиссия УОО по решению вопросов по подготовке нормативных документов для реорганизации Особых отделов. В состав «группы разработчиков» вошло не только по одному представителю особых отделов каждого фронта и военного округа, но и представители от каждой штатной должности — начиная от старшего оперуполномоченного до заместителя начальника особого отдела фронта и округа, а также — представитель от особых отделов Военно-морского флота.

«Комиссия работала десять дней. Заседания комиссии проходили ежедневно с 13.00 до 24 часов в кабинете И. Я. Бабича[63], иногда в этих заседаниях принимал участие и В. С. Абакумов. Обсуждения выносимых на заседания вопросов всегда проходили активно… Комиссия разработала все основные нормативные документы: Положения о военной контрразведке НКО „Смерш“, необходимые приказы, наставления и инструкции, структуру органов военной контрразведки. Разработанная комиссией структура Главного управления контрразведки НКО „Смерш“, фронтовых, армейских, корпусных и дивизионных органов контрразведки и флотов была не громоздкой, эффективной, позволявшей обеспечивать чёткую работу всех звеньев Военной контрразведки сверху донизу»[64], — вспоминал полковник Иван Яковлевич Леонов, представлявший в той комиссии Карельский фронт.

«Смерш не появился из ниоткуда, он стоял в полном смысле слова на плечах своих предшественников, впитав в себя всё самое положительное из опыта российской и советской контрразведки, представляя собой сгусток концентрированной, направленной энергии мастерства, профессионализма, мужества, полной самоотдачи, отсутствия лишних бюрократических пут и ограничений, немыслимых для военного времени, где промедление — смерть не только одного оперативника, но тысяч солдат и офицеров, — считает доктор юридических наук А. Г. Шаваев. — До Смерша надо было дорасти не только военным контрразведчикам, а прежде всего военно-политическому руководству страны…»[65]

Но что это такое — Главное управление контрразведки «Смерш» Народного комиссариата обороны СССР?

Если в двух словах, то особая, совершенно автономная структура Наркомата обороны, обеспечивающая безопасность армии.

Если же официально, то в Постановлении ГКО было указано так:

«1. Главное управление контрразведки НКО („Смерш“ — Смерть шпионам), созданное на базе бывшего Управления особых отделов НКВД СССР, входит в состав Народного комиссариата обороны.

Начальник Главного управления контрразведки НКО („Смерш“) является заместителем народного комиссара обороны, подчинён непосредственно народному комиссару обороны и выполняет только его распоряжения.

2. Органы „Смерш“ являются централизованной организацией: на фронтах и в округах органы „Смерш“ (управления „Смерш“ НКО фронтов и отделы „Смерш“ НКО армий, корпусов, дивизий, бригад, военных округов и других соединений и учреждений Красной армии) подчиняются только своим вышестоящим органам…»[66]

Это очень важный момент: подчинение смершевцев только своему начальству. Ведь в первые два года войны, когда военная контрразведка входила в состав НКВД, в соответствующем постановлении ГКО было указано:

«Подчинить Управление особых отделов и особые отделы Народному комиссариату внутренних дел, а уполномоченного особотдела в полку и особотдела в дивизии одновременно подчинить соответственно комиссару полка и комиссару дивизии»[67].

Вот и получалось, что если контрразведчики главной своей задачей считали противодействие спецслужбам противника, то политработников больше всего «интересовали спецсообщения о борьбе с дезертирством, членовредительством, иными преступлениями со стороны военнослужащих, об итогах расследований разного рода чрезвычайных происшествий, фактах морально-бытового разложения отдельных офицеров и генералов, недостатках в тыловом обеспечении войск и т. д.»[68]. Стоит ли объяснять, насколько осложняло работу такое двойное подчинение? Слава Богу, эти трудности остались позади!

Начальником ГУКР «Смерш» и, соответственно, заместителем наркома обороны был назначен комиссар государственной безопасности 2 ранга — это звание, соответствующее армейскому генерал-полковнику, было присвоено ему ещё 4 февраля 1943 года — Виктор Семёнович Абакумов.

Как рассказывала секретарь-машинистка штабного отдела ГУКР «Смерш» Валентина Андреевна Воробьёва, «многие сотрудники с неподдельной искренностью выражали чувство радости, что после расформирования Управления особых отделов НКВД начальником Главного управления контрразведки „Смерш“ оставили Виктора Семёновича Абакумова, в которого была вера как в строгого, требовательного, но заботливого „отца семейства“.

Встречи с ним до сих пор стоят перед глазами, и в них он — высокий, стройный, подтянутый и яркий…»[69].

— В тот период отношение к нему было самое положительное, — вспоминает генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов[70]. — Все знали, что человек это очень решительный. Одна только ссылка на его фамилию — по любым документам — приводила к немедленному их исполнению не только нами, но и войсковым командованием. Сказано: «Указание Абакумова» — значит, делать надо. И никаких! Мы же знали, что он лично докладывает Сталину, как его заместитель…

«Во многом секрет успехов Смерша таится в управленческих аспектах — быстродействующих формах и методах реагирования и воздействия на оперативную обстановку, неограниченные возможности концентрации и манёвра силами и средствами контрразведки и армии, уход от формальной рутины и перебрасывающей ответственность переписки, исключение двойных стандартов мышления, искоренение оптимистической статистики, реальная, не приукрашиваемая оценка событий и фактов, нацеленность на результат и спрос за результат, нехарактерная для военного периода стабильность руководящих кадров»[71]. Эту работу наладил именно Абакумов, который не боялся «нестандартных методов», дерзко отходил от устоявшихся традиций.

К примеру, считается, что отношение к военнослужащим, побывавшим в немецком плену, было весьма негативным. Мол, во всех них лично товарищ Сталин видел предателей. Хотя факты свидетельствуют, что это не совсем так: даже ряд генералов, которые в 41-м не сумели пробиться со своими войсками из окружения и оказались в гитлеровских концлагерях, продолжали службу в послевоенное время. Разумеется, всех вышедших из окружения или освобождённых из плена тщательно проверяли, на что были вполне обоснованные причины. Немало говорится о людях, «сменивших гитлеровские лагеря на сталинские», но, обычно, без особых подробностей — между тем, думается, далеко не все они оказались на Колыме абсолютно безвинно… Так вот, «по инициативе В. С. Абакумова органы госбезопасности добились правовой возможности освобождать от ответственности за шпионаж тех агентов противника, кто добровольно явился с повинной, не желая выполнять задания германской и иных разведок»[72]. То есть речь идёт не просто о бывших военнопленных, но о людях, давших согласие работать на противника!

В результате, во-первых, была выиграна «война в четвёртом измерении» — небывалое ранее противоборство в эфире, во-вторых, практически полностью была парализована деятельность гитлеровских разведывательных школ, выпускники которых, распропагандированные зафронтовыми агентами Смерша, являлись в советскую контрразведку сразу по переброске через линию фронта.

«Всего со дня создания ГУКР „Смерш“ НКО в апреле 1943 г. и до конца <этого же> года было проведено 30 радиоигр, о чём В. С. Абакумов доложил И. В. Сталину и В. М. Молотову запиской от 15 января 1944 г. В результате этих игр были арестованы 40 агентов противника, изъято более 500 килограммов взрывчатки, 13 ящиков винтовочных патронов и много других материальных средств для проведения шпионской и диверсионной работы в тылу Красной армии.

Свидетельством успешности действий военной контрразведки является тот факт, что участвовавших в радиоиграх агентов противника, перевербованных сотрудниками органов „Смерш“, немцы наградили орденами и медалями, а пятерых — даже дважды. Что касается ГУКР НКО „Смерш“, то около 10 секретных сотрудников из числа вышеуказанных агентов были удостоены советских наград»[73].

«Всего за годы Великой Отечественной войны органами военной контрразведки было проведено свыше 180 радиоигр с противником, ставших, по сути, единой „Большой игрой“ в эфире. Во время радиоигр было выявлено и обезврежено свыше 400 агентов и официальных сотрудников немецкой разведки»[74].

Не менее впечатляющие данные можно привести и в отношении зафронтовой работы:

«За первые десять месяцев существования ГУКР „Смерш“ в германские разведывательные органы и школы было внедрено 75 агентов, из них 38, то есть половина, возвратились, успешно выполнив свои задачи. Они представили сведения на 359 сотрудников германской военной разведки и на 978 шпионов и диверсантов, подготавливаемых для переброски в наш тыл. В итоге 176 разведчиков противника были арестованы, 85 явились с повинной, а пятеро завербованных сотрудников германской разведки оставались работать в своих подразделениях по заданию Смерша. Под влиянием нашей агентуры ряды власовской „Русской освободительной армии“ покинули 1202 человека»[75].

«В период с 1 сентября 1943 по 1 октября 1944 г. фронтовыми управлениями Смерша было заброшено на вражескую территорию 10 групп, включающих в себя 78 человек (31 оперработник, 33 агента и 14 радистов). Им удалось привлечь к сотрудничеству 142 человека. Шестеро агентов внедрились в немецкие разведорганы. Было выявлено также 15 агентов противника»[76].

Шестеро агентов, внедрённых в разведорганы противника за год, — это много или мало? Не вдаваясь в тонкости, уточним, что гитлеровцам не удалось внедрить в нашу разведку ни одного «своего человека» — в первую очередь это опять-таки заслуга сотрудников и руководства Смерша.

Можно рассказать и о других направлениях работы контрразведки — «фильтрации» побывавших в плену военнослужащих, поиске вражеской агентуры в нашем тылу, но мы ограничимся такой весьма показательной информацией: «Количественные и качественные показатели работы Смерша, даже после самой их тщательной партийно-прокурорской ревизии на предмет соответствия истине и закону, остались не превзойдёнными ни одной из спецслужб времён Второй мировой войны: 43 477 разоблачённых агентов противника, 183 радиоигры…»[77]

Да, это, разумеется, успех всей службы, но это, в частности, и большая заслуга её организатора и единственного руководителя — Виктора Семёновича Абакумова. Сталин не поскупился на награды для своего заместителя: три ордена Красного Знамени (впрочем, один — довоенный и один послевоенный), ордена Суворова 1-й и 2-й степени, орден Кутузова 1-й степени и орден Красной Звезды. Хотя высшую награду Страны Советов — орден Ленина — он не получил. А вот генерал-лейтенант Фитин, несмотря на очень серьёзные успехи советской внешней разведки, к своему довоенному ордену Красного Знамени за все четыре года войны добавил лишь второй такой орден и орден Красной Звезды. И всё!

Что называется, «аппаратчиков», пребывавших в Центре, Верховный награждал не слишком щедро — в отличие от тех сотрудников, которые находились в непосредственной близи от фронта. Хотя Абакумов, даже будучи заместителем самого Сталина (скажем так), на Лубянке не засиживался.

«В 1944 г. „Виллис“ Виктора Семёновича обстреляли бандеровцы. Это произошло в тылу тринадцатой армии 1-го Украинского фронта. Но в этот раз ранили адъютанта начальника контрразведки. И снова Виктора Семёновича спасло чудо»[78].

А может, — возвращаемся к вопросу о наградах, — это непосредственные начальники заботились о подчинённых? И тому вот пример:

«В конце сентября 1944 г. начальник ГУКР „Смерш“ НКО СССР В. С. Абакумов с личного согласия И. В. Сталина подготовил проект постановления Совнаркома СССР о присвоении воинского звания генерал-лейтенант (то есть на ступень выше, чем предусматривалось штатами по занимаемой должности) девяти руководителям военной контрразведки фронтов, а также УКР „Смерш“ Московского военного округа. Ещё три человека были представлены к званию генерал-майор. В. С. Абакумов указывал, что все перечисленные в документе сотрудники „за время Отечественной войны проявили себя как хорошие и опытные контрразведчики“. Такая оценка базировалась на тех результатах, которые были достигнуты фронтовыми аппаратами Смерша в деле обеспечения стратегических наступательных операций советских войск…»[79]

Далеко не каждый начальник рискнёт обращаться «наверх» (тем более — к такому руководителю, как Иосиф Виссарионович) с предложением о «нестандартном» поощрении своих подчинённых. И вообще, многие начальники свято верят, что высшее счастье для подчинённых — служить под их руководством. Какие уж там награды, при таком-то счастье?

Абакумов придерживался иной точки зрения.

Если же говорить непосредственно о его «функционале», то вот ещё такой момент:

«Нельзя не сказать о том, что Виктор Семёнович Абакумов показал себя талантливым организатором и руководителем военной контрразведки.

К числу его достижений следует в первую очередь отнести разработку в кратчайшие сроки ряда инструктивно-методических документов для действий оперативного состава подчинённых органов: „Инструкции по организации ведения радиоигр с противником…“ и „Инструкции по организации розыска агентуры разведки противника…“. Данные документы рационализировали работу военных контрразведчиков, способствовали повышению её эффективности и результативности.

К числу важных информационно-аналитических документов, подготовленных в кратчайшие сроки ГУКР „Смерш“ НКО, следует отнести и сборники справочных материалов „Органы германской разведки, действующие на советско-германском фронте“ (август 1943 г.) и аналогичный справочник об органах финской разведки (март 1944 г.), которые также широко использовались в работе НКВД и НКГБ СССР»[80].

«В первой половине 1944 г. под руководством начальника Главка В. С. Абакумова состоялось инструктивное совещание организаторов работы в тылу врага во фронтовых и армейских аппаратах военной контрразведки. <…>

Указанное совещание можно считать этапным, поскольку обсуждались результаты работы за период от начала планирования зимне-весенней кампании и конкретных стратегических операций конца 1943 г. до первых месяцев 1944 г. и меры по повышению эффективности зафронтовой работы как составной части деятельности военной контрразведки по обеспечению безопасности войск Красной армии и прифронтового тыла. <…>

Одной из мер, выработанных на совещании и утверждённых В. С. Абакумовым, явилось расширение практики заброски в тыл врага оперативно-чекистских групп с включением в их состав опытных контрразведчиков, способных направлять и управлять работой конкретных агентов. Результаты, достигнутые на этом направлении 4-м Управлением НКГБ СССР, подталкивали военных контрразведчиков к восприятию опыта коллег. Анализ архивных документов позволяет сделать вывод о достаточно активной реализации указанной выше меры»[81].

Война между тем вносила в происходящее свои коррективы. После того как войска Красной армии пересекли государственную границу СССР, возникла необходимость, как указывалось в документах, «обеспечить твёрдый порядок на освобождённых от фашистов территориях, нейтрализовать все попытки немецко-фашистских спецслужб активизировать разведывательно-подрывную работу в тылу Красной армии». Поэтому в начале января 1945 года было принято решение о создании на фронтах «института уполномоченных НКВД СССР». Таковыми были назначены высшие руководители НКВД и НКГБ. В частности, В. С. Абакумов был назначен уполномоченным на 3-й Белорусский фронт, а его заместители — генерал-лейтенанты П. Я. Мешик[82] и Н. Н. Селивановский[83] — на 1-й и 4-й Украинские фронты. Всё это время, до начала марта, работой центрального аппарата Смерша руководил генерал-лейтенант И. Я. Бабич.

«Работа уполномоченных НКВД на фронтах велась примерно по одной схеме. Она просматривается на основе отчётных документов В. С. Абакумова, направленных в адрес наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии. Так, согласно его докладу от 15 января 1945 г., в пределах 3-го Белорусского фронта было создано шесть оперативных групп для проведения чекистской работы на участке каждой армии фронта. Группы состояли из начальника, двух заместителей (один из них по войскам НКВД), 20 человек оперсостава и двух переводчиков. Каждой группе был придан полк НКВД. Кроме того, в распоряжении Абакумова находился резерв из оперсостава и войск НКВД для выполнения специальных заданий. Созданные оперативные группы приступили к выполнению приказа.

В органах военной контрразведки изменений не произошло…»[84]

Ну а с 6 сентября 1945 года Виктор Семёнович, уже переименованный из комиссаров госбезопасности в генерал-полковники, входил в состав Комиссии по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном военном трибунале по делу главных немецких военных преступников. Затем, после того как 25 февраля 1946 года ГУКР «Смерш» НКО СССР было переименовано в Главное управление контрразведки «Смерш» Наркомата Вооруженных сил СССР, Абакумов был вновь утверждён его руководителем. Но ненадолго: 15 марта было образовано Министерство государственной безопасности СССР и 4 мая 1946 года, Указом Президиума Верховного Совета СССР, генерал-полковник Абакумов был назначен министром госбезопасности. А Смерш выполнил свою задачу и 5 мая 1946 года был включён в то самое МГБ СССР в качестве 3-го Главного управления.

«Принижать заслуги Абакумова в успешной работе ГУКР „Смерш“ несерьёзно, думаю, что этого не позволит себе ни один контрразведчик военного времени, — писал генерал армии Пётр Иванович Ивашутин[85]. — Практические результаты деятельности Смерша оказались выше, чем у НКГБ, что и стало причиной выдвижения Абакумова»[86].

Мог ли он, человек многоопытный, отказаться от «высочайшего доверия» — то есть от должности министра? Ведь знал, что в стране вновь начинают «закручивать гайки», весьма ослабшие в годы войны… А кому положено заниматься этим неблагодарным делом? Разумеется — спецслужбам, считавшимся «главным орудием советского народа в борьбе с иностранными разведками, с их агентами — шпионами, вредителями, диверсантами, террористами»[87].

Вот только в послевоенное время этих «агентов» развелось на удивление много, причём в самых неожиданных местах. Так что отказаться от того, чтобы выйти на передний край борьбы с ними — точнее, возглавить эту борьбу, — Абакумов не мог. Мягко скажем, в Кремле не так бы поняли.

О том, что происходило далее, написано множество книг, хотя истина по большинству вопросов так до сих пор и не открыта. МГБ, как и положено «боевому отряду партии», выполняло приказы высшего политического руководства: «Дело врачей»… «Дело авиаторов»… «Ленинградское дело»… «Дело еврейского антифашистского комитета»… Наивно было думать, что чекисты вдруг самочинно начали «перетряхивать» верхушку страны, людей, ближайших к самому Сталину.

«Отец считал, что Абакумов, да и, к сожалению, Меркулов позволили превратить себя в бездумных исполнителей, за что, в конечном счете, и поплатились. Партийная верхушка в очередной раз попыталась списать свои грехи на конкретных людей»[88], — писал сын Берии.

Вскоре произошло нечто совершенно непонятное:

«2 июля 1951 года ЦК ВКП(б) получил заявление старшего следователя следственной части по особо важным делам МГБ СССР т. Рюмина[89], в котором он сигнализирует о неблагополучном положении дел в МГБ со следствием по ряду весьма важных дел крупных государственных преступников и обвиняет в этом министра Государственной безопасности Абакумова.

Получив заявление т. Рюмина, ЦК ВКП(б) создал Комиссию Политбюро в составе тт. Маленкова, Берии, Шкирятова[90], Игнатьева[91] и поручил ей проверить факты, сообщенные т. Рюминым»[92].

Кто бы знал, сколько подобных «сигналов» от подчинённых на начальников прямиком отправляется в мусорные корзины! Но в данном случае… «Если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно», — писал поэт. Вот и здесь — загорелось, да ещё как! Была составлена комиссия из высокопоставленных функционеров, и уже 11 июля 1951 года принято постановление ЦК ВКП(б) «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности СССР». Если сумели разобраться во всём за девять дней — значит, всё это действительно было кому-то очень и очень нужно.

(Уточним, что 19 октября того же года уже полковник Рюмин стал заместителем министра государственной безопасности, но расстреляли его раньше, чем Абакумова — 22 июля 1954 года. «Сам невероятно жестокий… он напоследок сознался, что всё в его доносе — неправда, он всё придумал от начала до конца»[93]. Что ж, «мавр сделал своё дело»…)

12 июля Абакумов, недавний фаворит Сталина, был арестован по обвинению в государственной измене и сионистском заговоре в МГБ.

— То, что глава военной контрразведки — а в то время уже руководитель Министерства государственной безопасности, всей контрразведки страны — был изменником Родины, это ни у кого в голове не укладывается! — рассуждает генерал Кириллов. — Поэтому у нас, ветеранов, разговоры идут о том, что это было сделано на потребу времени, кому-то нужно было найти крайнего. В том числе и самому Сталину, который ранее Виктору Семёновичу очень и очень доверял. Абакумов исполнял все его указания — за это он и пострадал…

А далее были три с половиной года Лефортовской тюрьмы — допросов, психологического воздействия, даже избиений. О его прежних заслугах, о званиях и государственных наградах никто не вспоминал. Одновременно с мужем была арестована и жена, тридцатилетняя Антонина Николаевна Смирнова, причём, что самое страшное, не одна, а с трёхмесячным сыном Игорем, раннее детство которого — три года! — прошло в тюремной камере.

За эти три с лишним года многое изменилось в нашей стране. Умер Иосиф Виссарионович Сталин. Был расстрелян Лаврентий Павлович Берия. Первым секретарём ЦК КПСС стал Никита Сергеевич Хрущёв, началась «оттепель». Это коснулось и Виктора Семёновича Абакумова — теперь его обвиняли в фабрикации «Ленинградского дела» и в принадлежности к «банде Берии».

Знал ли он, что других участников этой «банды» — его боевых соратников, недавних руководителей легендарного Смерша и органов государственной безопасности, уже покарала тяжёлая рука новой власти? Были расстреляны генералы Всеволод Николаевич Меркулов, Павел Яковлевич Мешик, Сергей Арсеньевич Гоглидзе[94], скончался в тюрьме Лаврентий Фомич Цанава[95], лишены генеральских званий и боевых орденов Александр Анатольевич Вадис[96], Михаил Ильич Белкин[97], Николай Андрианович Королёв[98], Николай Кузьмич Ковальчук[99] — много ещё кого вспоминать можно…

В декабре 1954 года Абакумова привезли на суд в Ленинград.

«Виновным себя генерал-полковник Абакумов не признал и заявил в последнем слове, что он остаётся честным человеком, преданным Центральному Комитету. <…>

В 12 часов 15 минут 19 декабря 1954 года в Ленинграде сразу же после оглашения приговора Военной коллегии Верховного Суда СССР бывший руководитель советских спецслужб был расстрелян. При исполнении приговора присутствовал Генеральный прокурор СССР Роман Руденко[100]. <…>

Абакумова я не оправдываю. Но расстреляли-то его за мифические преступления… Он был обречён уже тогда, когда согласился возглавить органы государственной безопасности. Нисколько не сомневаюсь, что, убрав опасного свидетеля, партийная верхушка лишила историю очень многих признаний, которые мог бы сделать Абакумов. Думаю, о многом мы до сих пор не догадываемся…»[101]

Его расстреляли по-подлому — 19 декабря, в тот самый день, который считается днём образования военной контрразведки. В профессиональный праздник. Расстреляли и тайно похоронили в Левашовской пустоши, что под Ленинградом.

…Прошло более чем полвека — и 17 декабря 1997 года Президиум Верховного Суда Российской Федерации частично изменил давний приговор: так как несколько ранее уже была изменена статья обвинения и «измена Родине», «террористический акт», «участие в контрреволюционной группе» и тому подобная ересь заменились «злоупотреблением властью при наличии особо отягчающих обстоятельств», то «смертную казнь» поменяли на «25 лет заключения в исправительно-трудовые лагеря». Честно говоря, подобная «замена» в голове не укладывается: какой смысл приговаривать к конкретному тюремному сроку уже расстрелянного человека? Не лучше ли было просто признать виновным — если так оно на самом деле, — а далее по факту: «считать умершим». И всё, без приговора, который ни в коем случае нельзя назвать «неотвратимым» и… разумным.

…Место захоронения Виктора Абакумова затеряно на бывшем «расстрельном полигоне». Однако в 2014 году Межрегиональная общественная организация «Ветераны военной контрразведки» приняла решение о символическом перезахоронении праха, и это решение благословили представители Русской православной церкви. Капсула с землёй, взятой на Левашовской пустоши, была привезена в Подмосковье, на кладбище Ракитки — туда, где в 1974 году была похоронена Антонина Николаевна и где в 2004 году нашёл своё упокоение их сын Игорь Викторович Смирнов[102]. Теперь на могиле стоят три памятника с портретами — словно бы, в конце концов, воссоединилась семья, более полувека тому назад разлучённая по воле обстоятельств, чьему-то злому умыслу и другим многоразличным причинам…

Вскоре после окончания Великой Отечественной войны в общественное сознание вошло такое понятие, как «лейтенантская проза» нашей советской литературы. Предвоенные выпускники вузов, студенты, а то и десятиклассники, закончившие затем ускоренный курс военных училищ: Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Василь Быков, Константин Воробьёв, Виктор Курочкин и другие — стали писать о той войне, которую они прошли и помнили.

Фёдор Абрамов принадлежал к тому же писательскому поколению как по возрасту, так и по биографии. Он родился 29 февраля 1920 года, уже 22 июня 1941 года записался в народное ополчение, воевал, но о войне практически не писал. Возможно потому, что о его войне и боевой службе писать было категорически нельзя. Фёдор Александрович, о чём стало известно сравнительно недавно, служил в контрразведке «Смерш», а «смершевцы», возвращаясь к мирной жизни, давали «подписку о неразглашении»: «Хранить в строжайшем секрете все сведения и данные о работе органов и войск НКВД, ни под каким видом не разглашать их и не делиться ими даже со своими ближайшими родственниками и друзьями…». Зато Фёдор Абрамов стал — было, опять-таки, такое понятие — писателем «деревенской темы», «деревенщиком», как их тогда окрестили. Причём — из лучших, из самых известных и уважаемых в стране.

Разумеется, этот творческий путь определило его крестьянское происхождение: родился на Русском Севере — в селе Верколе Пинежского уезда Архангельской губернии, был младшим из пяти детей. Места суровые, «ссыльные»: в начале XVIII столетия в Пинеге, тогда ещё не бывшей уездным центром, скончал свои дни князь Василий Васильевич Голицын[103], а два века спустя там отбывал ссылку будущий «красный маршал» Климент Ефремович Ворошилов[104].

Александр Степанович, отец Фёдора, занимался извозом в Архангельске, находящемся в трёх с половиной сотнях вёрст от Верколы. Там он и умер — через год после рождения младшего сына. Но можно понять, что семья не бедствовала: окончив школу-четырёхлетку в родном селе — для большинства ребятишек это был тогда образовательный предел, — Фёдор пошёл в пятый класс в школу в деревне Кушкопале, в двадцати пяти верстах от Верколы; в 1933 году семья вообще переехала в райцентр — село Карпогоры, где он смог окончить десятилетку. Причём — с отличием, что позволило ему летом 1938 года быть зачисленным без экзаменов на филологический факультет Ленинградского университета.

О студенческих годах, так же как и о творческом пути писателя Фёдора Абрамова, написано немало, а нас в данном случае Фёдор Александрович интересует как воин и контрразведчик, и потому мы обращаемся непосредственно к этим темам, оставляя вопросы его творчества литературоведам и критикам. Так что сразу же переходим к чёрному дню 22 июня 1941 года:

«Когда по радио было передано заявление Советского правительства и стало известно, что началась война, жизнь города как бы вошла в новое русло, — пишет Абрам Вениаминович Буров[105], автор замечательной книги „Блокада день за днём“ — хроники Ленинградской блокады. — В 13 часов 25 минут введено угрожаемое положение. Ещё до этого к районным военкоматам начал стекаться народ. Указ Президиума Верховного Совета СССР о мобилизации предписывал военнообязанным явиться на призывные пункты 23 июня 1941 года. Но уже в 12 часов 30 минут 22 июня у военкоматов начали выстраиваться очереди добровольцев»[106].

В тот день, 22 июня, записался добровольцем в народное ополчение и третьекурсник Фёдор Абрамов. Что такое «народное ополчение», сегодня мало кто знает, а те, кто что-то слыхал, в большинстве своём уверены, что дали тогда гражданскому люду «трёхлинейки» и бутылки с зажигательной смесью — теперь их на западный манер именуют «молотовский коктейль» — и бросили их, неорганизованных и необученных, под немецкие танки. Реально же дело было не совсем так. Возьмём официальный источник — энциклопедический справочник «Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград» и, посмотрев статью «Народное ополчение», перейдём по ссылке на статью «Армия народного ополчения (с 4 июля 1941 г. Ленинградская армия народного ополчения)»:

«…Первоначально предполагалось создать 7 дивизий народного ополчения, ряд истребительных и пулемётно-артиллерийских частей (100 тыс. человек). 4 июля горком партии постановил увеличить численность армии до 200 тыс. человек. Фактически в начале июля — сентябре 1941 г. было сформировано 10 дивизий, которые по мере готовности отправлялись на фронт, 7 истребительных (партизанских) полков, 16 пулемётно-артиллерийских батальонов, а также несколько маршевых батальонов. Общая численность Армии народного ополчения — свыше 135 тысяч человек…»[107] Уже в сентябре ополченческие дивизии были преобразованы в регулярные соединения Ленинградского фронта.

Студент Фёдор Абрамов превратился в рядового бойца 377-го ПУЛАБа — пулемётно-артиллерийского батальона — и осенью 41-го сражался на ближних подступах к Ленинграду. Вот как писал об этих боях сам Абрамов, оформляя документы при поступлении в Смерш:

«В боях под д. Пиудузи, на окраинах Старого Петергофа, батальон был разбит. Остатки батальона, в том числе и я, вышли в гор. Новый Петергоф.

В гор. Ораниенбаум батальон был вновь укомплектован. По приказанию командования батальон занял оборону в гор. Старый Петергоф. Участок обороны нашей роты проходил по деревням, расположенным на окраине города.

В течение двух дней мы вели беспрерывный бой с численно превосходящим противником. Я лично работал на пулемете. 24 сентября в полдень я был ранен в предплечье левой руки.

До 18 ноября 1941 года я находился на излечении в ленинградских госпиталях…»[108]

«Работал на пулемёте» — красиво сказано! По-писательски. По-военному. И вообще понятно, что это писал солдат — масштаб роты, остатков батальона, то есть то, что сам видел и знал. А ведь тот бой, что, разумеется, было тогда неведомо рядовому Абрамову, сыграл важную роль в обороне Ленинграда.

«24 сентября сорвалась попытка гитлеровцев прорваться к Ораниенбауму. Они рассчитывали, что, захватив и отрезав Кронштадт, смогут ликвидировать эту важную военно-морскую базу. Но совместными усилиями пехотинцев, подразделений моряков и артиллерии фортов и кораблей Краснознамённого Балтийского флота наступление врага на этом участке было остановлено»[109].

А враг (есть такой хороший «штамп» — в бессильной злобе) — продолжал рваться к Ленинграду, Кронштадту, Ораниенбауму. На счету у защитников «Невской твердыни» был воистину каждый штык, поэтому уже 18 ноября, в тот самый день, когда он вышел из госпиталя, Абрамов вновь оказался на передовой.

Обратимся опять к его отчёту:

«С 18 ноября по 28 ноября 1941 года снова участвовал в боях с немцами на том же Ленинградском фронте рядовым 1-го ударного батальона 225-го стрелкового полка 70-й стрелковой дивизии (командир дивизии — полковник Виноградов).

28 ноября утром при наступлении полка (названия роты не знаю, ибо в бой вступили перед утром прямо с марша) я был вторично тяжело ранен. Разрывной пулей у меня пробило обе ноги в верхней области бёдер»[110].

Но тут, пожалуй, многое перепутано: 225-й стрелковый полк входил в состав 23-й стрелковой дивизии, которая в ту пору дралась где-то в районе Демянска. В состав 70-й дивизии, которой тогда ещё не командовал полковник Виноградов, входил 252-й стрелковый полк, и к 20-м числам ноября это соединение, прекратив бесплодные атаки на мощные гитлеровские укрепления по западному берегу реки Тосны, вновь заняло рубеж Пулково — Большое Кузьмино. Однако понятно, что боец, отвоевавший десять дней, вряд ли сохранил в памяти наименование воинских частей и их командиров, равно как и географические названия… Как мы когда-то шутили в военном училище на занятиях по тактике, это сейчас указывается направление по карте, типа «роща Круглая», «деревня Серово», а в бою всё будет проще: «Сарай видишь? На него и …». Наступай, в общем, в том самом направлении! Действительно, чего задурять себе голову какими-то названиями?

В результате тяжёлого ранения Абрамов возвратился в Ленинград, в университет, — но на исторический факультет, превращённый в госпиталь. Хотя ЛГУ продолжал функционировать и по своему прямому назначению. В известной нам книге Абрама Бурова есть информация, датированная 2 декабря 1941 года — как раз тем временем, когда наш герой вновь оказался в стенах университета:

«…Несмотря на бомбёжки и артиллерийский обстрел, от которого в городе <в этот день> пострадало более 100 человек, в актовом зале Ленинградского государственного университета состоялось заседание учёного совета, посвящённое 50-летию присуждения В. И. Ленину диплома первой степени об окончании юридического факультета. Доклад „Ленин и защита социалистического Отечества“ сделал ректор университета А. А. Вознесенский[111]…»[112]

Можно понять, что Ленинград не просто выживал, но жил и сражался.

В университетской аудитории — вернее, в палате — Абрамов находился до начала февраля 1942 года, практически всю первую блокадную зиму, самую трудную, самую жуткую, самую лютую. Потом были смертельно опасный переезд по льду Ладожского озера и эвакогоспиталь в городе Соколе Вологодской области, неподалёку от областного центра, где Фёдор оставался до 10 апреля. По выписке он получил трёхмесячный отпуск и отправился в родные края, в село Карпогоры, где оканчивал десятилетку. В эту свою школу Абрамов пришёл теперь в качестве учителя. Пусть на три месяца, но всё же, — учителя были очень нужны…

Однако были нужны и солдаты. По окончании отпуска, 27 июля 1942 года, он становится заместителем политрука роты в 33-м запасном стрелковом полку Архангельского военного округа. На свои петлицы Фёдор прикрепил четыре треугольника, как у старшины, на рукава гимнастёрки — комиссарскую звезду; его обязанностью стало проводить партийно-политическую и воспитательную работу во взводе. Для недоучившегося студента-гуманитария, да ещё и обстрелянного воина — задача не самая сложная. Но в октябре того же года институт комиссаров в Красной армии был упразднён, и с 1 февраля 1943 года Фёдор Абрамов, переименованный в старшего сержанта, становится помощником командира взвода в Архангельском военно-пулеметном училище.

В подавляющем своём большинстве курсантами училища были вчерашние старшеклассники 17–18 лет, так что на их фоне 23-летний старший сержант с медалью «За оборону Ленинграда» (в те времена командование на награды было весьма скупо) и двумя нашивками за ранения смотрелся очень солидно и, безусловно, пользовался непререкаемым авторитетом. Вполне возможно, что и не все преподаватели и командиры имели такой боевой опыт, как он, — если вообще имели. Была же такая практика, что лучших выпускников оставляют в училище.

А он, судя по приведённой ниже характеристике, был именно из самых-самых:

«Абрамов Ф. А., находясь в Архангельском военно-пулемётном училище, показал себя только с лучшей стороны. С первых же дней пребывания в роте Абрамов проводил большую политико-воспитательную работу. Он, как комсомолец, был выделен взводным агитатором. Его беседы и лекции пользовались большим авторитетом среди личного состава роты, как одного из лучших мастеров слова… Дисциплинирован, выдержан, комсомольские поручения выполняет аккуратно и добросовестно. Взысканий не имел. Являлся одним из лучших командиров. Морально выдержан, политически устойчив»[113].

Можно полагать, что Абрамову «светила» перспектива до конца войны воспитывать будущих командиров, писать рапорта с просьбой отправить на фронт и получать в ответ неизменное: «А кто молодёжь учить будет?» Но тут своё веское слово сказала военная контрразведка. Человек с такими данными вызвал естественный интерес контрразведчиков. К тому же в это время происходило серьёзное реформирование спецслужб, и потому требовались люди — разумеется, не абы какие, не из тех, чтоб только «заполнить клетку».

Таким образом, 17 апреля 1943 года (за два дня до «официального рождения» Смерша, но мы уже будем говорить «по-современному»), старший сержант Абрамов был зачислен в отдел контрразведки «Смерш» Архангельского военного округа.

Округ этот, включавший территорию Архангельской и Вологодской областей и Коми АССР, был создан незадолго до войны, в марте 1940 года. На его территории формировались и готовились резервы и маршевое пополнение, то есть, как это трактуют военные энциклопедии, «обученные контингенты военнослужащих различных категорий, отправлявшиеся в организованном порядке из резерва в действующую армию для пополнения частей». 1 января 1945 года Архангельский округ будет переименован в Беломорский, границы его значительно расширятся, а в 1956 году он будет расформирован. Впрочем, это нас уже не интересует.

Гораздо важнее то, что по территории округа проходила Северная железная дорога, по которой к началу Великой Отечественной войны перевозилось порядка восьмидесяти пяти процентов всех грузов в стране. В войну дорога приобретала особое значение: во-первых, по ней шли грузы, доставленные в Архангельск союзными морскими конвоями по ленд-лизу; во вторых, после того, как Ленинград оказался в кольце блокады, а Петрозаводск заняли финские войска и таким образом была перерезана ведущая к Мурманску железная дорога имени Кирова, по Северной дороге пошли и грузы из главного Заполярного порта. В сентябре 1941 года была спешно достроена Сорокско-Обозёрская линия, протяжённостью в 351 километр, связавшая по берегу Белого моря, через глухомань и болота, эти два основных железнодорожных пути — дороги Северную и Кировскую. Понятно, что гитлеровцы делали всё возможное и даже невозможное, чтобы отсечь сражающуюся Россию от её северных морских портов, от союзнической поддержки.

В подтверждение сказанного — всего один эпизод того времени. 16 мая 1943 года сотрудники НКВД по Вологодской области задержали двух диверсантов-парашютистов (в документах они значились военнослужащими 391-го запасного полка Орловым и Дмитриевым). На месте приземления были обнаружены, как значилось в спецсообщении об их задержании, «15 шт. толовых шашек (по 400 граммов) и к ним 24 капсюля-детонатора, 6 шт. электровзрывателей и один прибор для электровзрывания, 3 термитные цилиндрические шашки, 9 штук взрывателей замедленного действия, бикфордов шнур и другие принадлежности для изготовления зарядов и производства взрывов. Кроме того, там же находились ампулы большого размера с зажигательной жидкостью, гранаты Ф-1 с запалами, винтовочные и револьверные патроны…»[114].

В общем, экипировка была серьёзная — но и задержанные агенты вполне ей соответствовали. Как выяснилось, перед заброской в советский тыл они закончили специальные курсы диверсантов.

«Объектом их диверсионной деятельности должна была явиться Северная железная дорога, эшелоны с воинскими грузами на участке Вологда — Тихвин. По выполнении задания диверсанты с помощью указанных ниже документов должны были явиться в одну из частей РККА, направляемых на фронт, и перебраться обратно — на территорию, оккупированную немцами»[115].

Задачей контрразведчиков Смерша было не дать этим и подобным людям, которых на территорию Архангельского военного округа гитлеровские спецслужбы засылали буквально «пачками», сбрасывая на парашютах или высаживая на озёра с гидросамолётов, выполнить их задания и затем оказаться в рядах воинских формирований.

Фёдор Абрамов начал службу в военной контрразведке с должности помощника оперативного оперуполномоченного, но уже в августе 1943-го был назначен следователем.

Впрочем, его карьера в Смерше могла и завершиться, буквально не начавшись. Не прослужив ещё и месяца, Фёдор, разговаривая с сослуживцами, задал вопрос о том, какой смысл имеет конспектирование приказов Верховного Главнокомандующего? Уточним для тех, кто не знает, что в Советском Союзе было воистину трепетное отношение к этому самому «конспектированию первоисточников». Ты должен был не просто прочитать или изучить какую-то работу «классиков марксизма-ленинизма» и, если есть у тебя такая необходимость, сделать соответствующие пометки, но именно законспектировать, то есть кратко записать основную суть — чтобы потом к этому конспекту никогда не возвращаться. В общем-то, это были формализм и начётничество, а сама «передовая теория», вместо того чтобы творчески развиваться, воистину каменела… Думается, что в подобном отношении к «трудам классиков» кроется одна из причин крушения советской системы: партийные идеологи, говоря по-русски, задолбали народ всеми этими формальными требованиями! Но кто-то наверху был уверен — или просто традиция сложилась такая, и никто уже ни в чём уверен не был, — что всё написанное в книгах надо ещё и непременно конспектировать в рабочих тетрадях.

Ну так вот, только начиная службу в окружном отделе контрразведки, Абрамов откровенно сказал сослуживцам, что дел и без того много — а тут сиди и переписывай приказы товарища Сталина. Какой смысл?!

Кто-то, как говорится, «стуканул» — доложил начальству. Скорее всего, и этот человек был согласен с Фёдором, но попробуй угадай, что у новичка за душой? Умный, толковый — а может, и карьерист, который решил «подставить» товарищей, чтобы потом доложить, что, мол, «не прореагировали»… Как знать?

Вот и доложили (ничего личного!), сняли груз со своих плеч, переложили на начальство. По счастью, в отделе был очень толковый руководитель — полковник, а затем и генерал-майор Илья Иванович Головлёв[116]. Думается, что и он не был большим сторонником «конспектирования первоисточников», но прекрасно знал установленные «правила игры». Можно предполагать, что он как следует «врезал» новичку tête-à-tête, то есть в личной беседе, объяснив, что не всегда следует публично оглашать свою точку зрения, после чего приказал написать «объяснительную».

Образец самого что ни на есть «верноподданнического» текста, вполне оправдывающего неосторожные слова, прилагаем:

«…приказ тов. Сталина является квинтэссенцией мысли, каждое предложение, каждое слово его заключает в себе столь много смысла, что в силу этого необходимость конспектирования приказа в принятом значении сама собой отпадает.

Я сказал далее, что приказ тов. Сталина представляет собой совокупность тезисов, дающих ключ к пониманию основных моментов текущей политики, и что каждый тезис может быть разработан в авторитетную публицистическую статью. В том же разговоре я обратил внимание собеседника на изумительную логику сталинских трудов вообще, что не всегда можно найти в речах Черчилля и Рузвельта, на сталинский язык, обладающий всеми качествами языка народного.

Что касается изучения приказа тов. Сталина лично мною, то я внимательно прочел его 4 раза и, по совету тов. Р., тщательно законспектировал.

Приказ тов. Сталина внёс ясность в мое понимание международной обстановки»[117].

Интересно, когда это он успел читать речи сэра Уинстона Черчилля и президента Рузвельта? Ну да ладно, главное, что звучит убедительно и даже красиво! «Объяснительную» положили в «личное дело» — и вопрос был закрыт. В Смерше в основном служили умные люди.

Итак, уже в августе 43-го Абрамов был назначен на должность следователя. В самом ГУКР «Смерш» НКО следственной работой занимался 6-й отдел. Согласно соответствующему «Положению», «структура местных органов „Смерш“ устанавливается применительно к структуре Главного управления контрразведки НКО („Смерш“)…». В отделе контрразведки «Смерш» военного округа существовало следственное отделение. Вопреки досужим современным рассуждениям, что, мол, зловещие «смершевцы» исключительно по своему разумению (или коварному умыслу) хватали какого-нибудь беднягу-солдатика или генерала (ненужное зачеркнуть), что-то торопливо расследовали — вернее, «шили ему дело», сами его осуждали и тут же, выйдя за угол, приводили приговор в исполнение, работа военных контрразведчиков была очень строго регламентирована.

Обратившись к тому же самому «Положению», можно узнать, что «Управление контрразведки НКО („Смерш“) и его органы на местах имеют право:

<…> в) проводить следствие по делам арестованных с последующей передачей дел по согласованию с органами прокуратуры на рассмотрение соответствующих судебных органов или Особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР…»[118]. И далее, что очень важно:

«1. Органы „Смерш“ проводят аресты военнослужащих Красной армии в следующем порядке:

а) аресты рядового и младшего начсостава — по согласованию с прокурором;

б) среднего начсостава — по согласованию с командиром и прокурором соединения, части;

в) старшего начсостава — по согласованию с военными советами и прокурором;

г) высшего начсостава — с санкции народного комиссара обороны»[119].

То есть уличённого в измене Родине солдатýшку можно было взять под стражу только по разрешению прокурора, которому ещё следовало доказать, что это — немецкий шпион, а не простой дурак и болтун. Если же нужно было арестовывать какого-то генерала, то за санкцией требовалось идти к самому товарищу Сталину, который 19 июля 1941 года был назначен наркомом обороны.

Конечно же, в правах и обязанностях сотрудников Смерша было и право «вызывать без предварительного согласования с командованием в случаях оперативной необходимости и для допросов рядовой и командно-начальствующий состав Красной армии»[120], но ведь если что окажется не так — всё равно потом придётся объясняться с прокурором, а то и с самим Иосифом Виссарионовичем.

В общем, к вопросам организации и проведения следственных мероприятий в подразделениях Смерша относились, скажем так, весьма трепетно.

В 2013 году в газете «Культура» была опубликована беседа с ветераном органов безопасности полковником в отставке Фёдором Ивановичем Ястребовым, служившим с Фёдором Александровичем Абрамовым в ОКР «Смерш» Архангельского военного округа. Фёдор Иванович вспоминал:

«Нашей главной задачей было объективное расследование. У нас был замечательный начальник отдела — генерал Головлёв Илья Иванович, москвич, большой законник. Он настаивал, чтобы при допросах всегда присутствовал представитель военной прокуратуры. Мы никогда не допускали нарушений социалистической законности. Кстати, прокурорские работники и сами не отказывались от участия в допросах, особенно в ночное время. Потому что ночью нам давали сто граммов хлеба, кружку свежезаваренного крепкого чая и полную ложку сахара.

— Столовую? <— уточняет корреспондент.>

— Да что вы — чайную! С сахаром было очень тяжело, да и с другими продуктами тоже. Мы снабжались по третьей категории, недоедали, были постоянно голодными…

— Вы сказали, что не нарушали социалистическую законность. А разве ночные допросы официально были разрешены?

— Речь же не идёт о ночных допросах как о средстве физического воздействия. Это были вынужденные ситуации, и только с ведома прокурора. Шёл огромный людской поток, у каждого следователя было в производстве до сорока дел. Мы сами не спали, валились с ног от усталости…»[121].

Вот такая вот была служба.

Закономерен вопрос: откуда шёл этот самый людской поток, что на следователя могло приходиться аж по сорок дел?

«Условия, в которых работали архангельские военные контрразведчики, были чрезвычайно непростыми. Оперативная обстановка осложнялась большой территорией ответственности, близостью линии фронта, сотнями немецких диверсантов-парашютистов, стратегической важностью Северной железной дороги, поставками по ленд-лизу, разведывательной деятельностью союзников по коалиции. При этом нельзя забывать о частых воздушных налётах, страшном голоде в Архангельске, а также в воинских частях, включая Смерш и органы НКВД. Информационные сводки отдела контрразведки, направляемые в Центр, содержат сведения о злоупотреблениях, воровстве отдельных командиров, дезертирстве, случаях мародёрства в армии, необходимости принятия мер по улучшению санитарно-бытовых условий в тыловых частях, засилии в них уголовного элемента и прочем. Это тоже составляло работу военной контрразведки, будни следователя Абрамова»[122].

Картину происходившего дополняет Фёдор Ястребов. Он так характеризует «контингент», проходивший через руки следователей:

«В основном — бандеровцы. Тех, кого ловили в ходе спецопераций на Западной Украине, для проведения следствия вывозили как можно дальше, многие попадали к нам в Архангельск. Вот характерная деталь. Наш отдел занимал двухэтажное деревянное здание, кабинеты следователей располагались на втором этаже, в принципе, невысоко от земли. Но на окнах решёток не было, а летом мы открывали окна настежь. И не было ни одной попытки побега! Вся эта публика — молодые и трусливые, они нахальные только в бандах. Да и куда убежишь с Севера?»[123]

Конечно, гораздо более серьёзным противником была вражеская агентура.

«Следователь отдела контрразведки „Смерш“ Абрамов, как удалось на сегодняшний день установить по документам, из указанных 27 разведгрупп противника <выброшенных на парашютах осенью 1943 года в Вологодской и Архангельской областях> принимал участие в производстве следствия по восьми. С осени 1943 г. Вологодская область становится постоянным местом его командировок»[124].

Вроде бы, тыловой округ, война далеко, но дела были по-настоящему боевыми.

«26 сентября и 10 октября сего года, — указывалось в докладной записке ГУКР „Смерш“ в Государственный Комитет Обороны, — в Харовском районе Вологодской области немцы сбросили с самолётов на парашютах две группы агентов-диверсантов в количестве 10 человек, прошедших специальную подготовку…

После приземления из 10 диверсантов явился добровольно с повинной 1 человек, а остальные были задержаны в результате организованного розыска, причём двое из них — диверсант Раев В. Ф. и радист Шахов К. М. — при задержании пытались оказать вооружённое сопротивление.

Обе группы диверсантов были укомплектованы из числа бывших военнослужащих Красной армии, попавших разновременно в плен к немцам. <…>

Каждая из групп имела радиостанцию, по которой они должны были сообщать немцам собранные ими разведывательные данные.

Арестованные показали, что в 4 км от м. Халахальня <места прохождения ими спецподготовки. — А. Б.>, в м. Печки, немцы обучают несколько десятков агентов, предназначенных к выброске в Советский Союз для совершения диверсионных актов.

Перед отправлением на выполнение задания немцы предупредили разведчиков, что в их задачу входит предварительное выяснение обстановки местности и военных объектов с тем, чтобы в последующем дополнительно выбросить туда группу агентов для осуществления диверсионных актов»[125].

Далее сообщалось, что из пяти человек, сброшенных на парашютах 16 октября, четверо сразу же прибыли с повинной в НКВД, а некто В. П. Медведев отправился в деревню Семёновскую, к местной жительнице колхознице Ульяновой, на квартире которой был задержан, а впоследствии осуждён на 15 лет.

Пришедшие с повинной диверсанты искренне желали искупить свою вину перед Родиной, а потому на допросах были предельно откровенны. В частности, они сообщили что «Цеппелин»[126], агентами которого они являлись, поставил перед ними задачу подготовиться к встрече 30 диверсантов, которые будут «работать» на железнодорожной ветке Вологда — Архангельск.

Впрочем, новость эта для контрразведчиков неожиданностью не явилась: ещё 20 сентября была перехвачена и расшифрована радиограмма, отправленная из расположенного под Псковом разведцентра в Берлин, где подробно сообщалось о готовящейся операции.

Разумеется, «смершевцы» не стали демонстрировать раскаявшимся агентам свою осведомлённость, а те с понятным энтузиазмом согласились на предложение участвовать в радиоигре, получившей условное наименование «Подрывники».

20 октября в «Цеппелин» ушла радиограмма следующего содержания:

«Приземлились благополучно. Долго собирались. Место подготовили. Ищите три костра, расположенные треугольником в условленном месте: в верховьях реки Вожега, в 20 км к юго-востоку от станции Вожега».

Прошла почти неделя ожидания. Наконец 26 числа пришло указание потушить костры и развести их вновь после получения даты прилёта самолёта. Через день сообщили, что диверсанты, вероятно, прибудут 28-го, а потому огни должны появляться ежедневно, с 20 до 21 часа. Диверсантов ждали, и не только разводившие костры бойцы 250-го конвойного полка НКВД: в районе места высадки были приведены в боевую готовность истребительные батальоны, так называемые группы содействия и даже местное население.

Однако самолет, прилетевший только 1 ноября, не долетел до костров и места «запланированной встречи». 14 парашютистов были выброшены на лес где-то между Сямженским и Вожегодским районами Вологодской области… По счастью, возвратившиеся на родную землю диверсанты отнюдь не горели желанием подрывать рельсы Северной железной дороги: девять человек тут же отправились с повинной в НКВД, четверо были арестованы в районе станции Вожега, один диверсант при задержании застрелился.

Отметим, кстати, что этот агент, имевший документы на имя сержанта Ивана Ивановича Мартынова, к заброске в советский тыл был подготовлен плохо. За шесть куриных яиц он, не спрашивая, отдал 900 рублей (почти что месячное денежное довольствие фронтового командира роты или же две бутылки водки на «чёрном рынке») да ещё и электрический фонарик в придачу. Такая не совсем понятная щедрость вызвала у граждан естественные подозрения… Можно полагать, что и другие члены группы также были далеки от понимания советских реалий.

Вообще, насколько известно, чем хуже были дела у германской армии, тем менее качественной становилась реальная подготовка агентуры из военнопленных. Нет, агенты успешно овладевали разного рода спецдисциплинами — могли стрелять, взрывать и прочее, но очень слабо ориентировались в происходящем в СССР. Не слишком доверяя своим приспешникам, немецкие руководители старались оградить их от «советской пропаганды»: готовясь к заброске в советский тыл, курсанты разведшкол не читали советских периодических изданий, а информацию о происходящем на фронтах получали на уровне геббельсовской газеты «Völkischer Beobachter»[127]. Разумеется, в «главной партийной газете» рейха не писали о том, что Красная армия лупит вермахт на всех фронтах и немцы повсеместно отступают. В итоге, оказавшись в советском тылу, эти как бы «бойцы с передовой» не могли ответить на элементарные вопросы граждан о положении на фронте, а потому очень быстро попадали в поле зрения соответствующих органов. Что ж, когда идеология превалирует над здравым смыслом — пиши пропало!

Между прочим, в том самом самолёте было 17 диверсантов, но 15-й при прыжке застрял в люке из-за какой-то неисправности, так что, пока его вытаскивали, борт уже лёг на обратный курс. «Подрывникам» сообщили, что трое оставшихся, а также «багаж» будут досланы «при первой возможности и хорошей погоде». В ответ в «Цеппелин» было сообщено, что тех 14 человек, сброшенных непонятно куда, якобы ищут.

Только через десять дней, 11 ноября, прибыли те самые трое «отставших». Их выбросили очень точно — к кострам и дежурившим при них воинам НКВД. Естественно, диверсантов здесь же задержали. Они стояли с поднятыми руками, а с неба между тем спускались на парашютах «подарки», сброшенные с самолёта во время его второго захода: 4 пулемёта, 12 автоматов ППШ, 21 винтовка, полтонны взрывчатки, ящик противопехотных мин, 18 ящиков патронов, 46 ручных гранат РГД, радиостанция, около 400 различных бланков фиктивных документов, мастичный штамп и две гербовые печати 391-го запасного стрелкового полка, 322 тысячи рублей, фотографические карты… К тому же были ещё и большой запас продовольствия, воинское обмундирование и снаряжение.

Полученные «посылки» лучше всяких слов подтверждали, что в проводимой радиоигре однозначно выигрывает Смерш: никаких сомнений по поводу «Подрывников» у «Цеппелина» не возникало.

Однако в контрразведке прекрасно понимали, что в проводимой операции есть весьма уязвимый момент — «временной провал» от момента приземления группы до её выхода в эфир. В первом случае, как оправдались агенты, высаженные в наш тыл 16 октября, они «долго собирались». Во втором, 1 ноября, хотя группа и была сброшена не там, где нужно, но при ней оставалась рация — значит, следовало немедленно выходить на связь и сообщать о «нештатной ситуации».

Так сотрудники ОКР «Смерш» Архангельского военного округа начали вспомогательную радиоигру, получившую условное наименование «Подголосок». Насколько известно, руководить ею было поручено Фёдору Абрамову.

Кстати, в известном нам интервью полковник Ястребов этот факт отрицает — мол, Абрамов, как следователь, вряд ли мог этим заниматься. Но в спецслужбах есть правило, что каждый делает исключительно своё дело и не спрашивает коллег, чем они в данный момент заняты или занимались ранее. К тому же радиоигра «Подголосок» проводилась ещё до прихода Ястребова в отдел — он вообще мог про неё не знать. А если на следователя приходилось по сорок дел, то и оперативные сотрудники были достаточно заняты — вот и могли поручить Абрамову «непрофильную» задачу.

К тому же Фёдор Александрович был, что называется, «в теме», и вот тому подтверждение:

«В ночь на 8 октября 1943 года на территорию Мяксинского района Вологодской области была сброшена группа из двух диверсантов-парашютистов. В тот же день оба диверсанта явились с повинной в Мяксинский сельсовет. По исследованным архивным материалам первый подробный допрос радиста из этой группы 25 октября 1943 года осуществлял Абрамов. При этом протокол допроса, как и ряд более поздних аналогичных документов, позволяет сделать вывод о высокой компетенции Абрамова в своём деле. Протокол содержит подробнейшее описание техники шифрования, которая должна была применяться указанной группой. Необходимо отметить, что Абвером применялись чрезвычайно изощрённые системы шифрования с огромным числом условностей, постоянной сменой ключей, а для успешного проведения радиоигры требовалось детальное уяснение всех нюансов радиообмена»[128].

Поэтому и могли поставить руководить радиоигрой человека, понимающего что к чему — вне зависимости от его должности.

«Легенда» радиоигры была разработана такая: группу основательно разбросало по лесу, поэтому пока что вместе собрались только радист и три диверсанта, которые разыскивают всех остальных, находящихся непонятно где.

«Цеппелин» откликнулся незамедлительно: «Очень рады установлению связи. В том, что вы сброшены неправильно, виноваты летчики. Будьте стойкими и осторожными. Скоро соединим вас с главной группой».

Что следовало делать в этой ситуации, когда стало ясно, что в германском «центре» поверили? Естественно, просить о помощи — мол, неизвестно куда пропали не только «боевые товарищи», но и сброшенные вслед за ними ящики с продовольствием и снаряжением. 16 ноября группа «Подголосок» получила «подарок с неба»: на четырёх парашютах им были сброшены продовольствие, оружие, боеприпасы и медикаменты…

Если три диверсанта, прибывших к «Подрывникам» 11 ноября, как бы вошли в отряд, то «Подголосок», по «легенде», долго не мог соединиться со «своими». Зато рации двух групп передавали примерно одинаковую информацию относительно движения эшелонов по Северной железной дороге, тщательно составленную соответствующими специалистами, и это дублирование создавало видимость её достоверности. В частности, после того, как «Подрывники» сообщили о совершении ими двух «диверсий» на дороге, рация «Подголоска» просто информировала «хозяев» об этих фактах: мол, произошло то-то и то-то, а кто это сделал — нам про то неведомо…

Через некоторое время «Цеппелин» помог группам соединиться — по крайней мере, это они там, в германском «центре», так считали. После «объединения» радиоигра «Подголосок» была успешно завершена.

Зато радиоигра «Подрывники» продолжалась ещё довольно долго.

Вот какую справку по этой радиоигре дал историк (и в прошлом — сотрудник) спецслужб Эдуард Прокофьевич Шарапов:

«Проводилась на территории Вологодской области в 1943–1944 годах. В результате было выведено на советскую территорию и арестовано 22 немецких агента. Кроме того, по этому каналу в разведцентр противника систематически передавались ложные сведения о передвижении воинских частей и боевой техники по Северной железной дороге. Учитывая её тогдашнее стратегическое значение в общем объёме перевозок, эта дезинформация позволила ввести немецкие штабы в заблуждение относительно намерений советского командования»[129].

Есть версия, что именно за проведение радиоигры «Подголосок» Абрамов был награждён часами. Однако, судя по документам, награда всё-таки была дана за другое:

«27 июня 1944 года приказом начальника Отдела контрразведки „Смерш“ Архангельского военного округа полковника Головлёва „за лучшие показатели в следственной работе“ был награждён часами старший следователь следственного отделения контрразведки „Смерш“ Архангельского военного округа лейтенант Ф. А. Абрамов»[130].

Отметим также, что в июне 1944 года Фёдор Александрович был назначен старшим следователем следственного отделения отдела контрразведки. В общем, его карьера складывалась успешно. В коллективе он пользовался уважением и авторитетом — понятно, что было за что. Ястребов вспоминал:

«Вообще, Фёдор учил нас не рубить сплеча, стараться видеть мотивы человека, и даже если тот виноват, понимать, что степень вины может быть разная. Например, был случай: в Архангельске контрразведку заинтересовала одна очень красивая женщина с набором наград, с каким бы и мужчина в героях ходил. Оказалось, она действительно была на фронте, но её командир, испытывая к ней определённые чувства, чтобы уберечь от возможной гибели на передовой, фальсифицировал наградные документы и отправил её в тыл. Мы с Фёдором вели это дело, и он, как старший, в итоговом документе изложил всё так, чтобы ей вышло минимальное наказание»[131].

А вот, кстати, служебная характеристика, датированная уже 11 июля 1945 года:

«Тов. Абрамов всесторонне развит, достаточно грамотен, следственно-оперативную работу любит, вкладывает в неё много ума и изобретательности.

Усидчив и настойчив. В работе объективен и требователен. Систематически работает над повышением общеобразовательного уровня и своей квалификации.

В морально-бытовом отношении выдержан. Среди оперативного состава пользуется авторитетом. Физически здоров»[132].

Всё же Абрамов понимал, что служба эта только на время войны и что вскоре ему надо будет возвращаться к мирной жизни. А это прежде всего значило, что нужно получить высшее образование. Фёдор принял, как ему тогда казалось, оптимальное решение: не откладывая в долгий ящик, ещё до окончания войны, поступить на заочное обучение в Архангельский педагогический институт — благо всё рядом. 27 ноября 1944 года он подал руководству соответствующий рапорт — и разрешение получил. Разумеется, вновь начинать с первого курса Абрамов не собирался, а потому был направлен запрос в ЛГУ — мол, пришлите справку!

Ответ пришёл только через год, уже после Победы, причём совсем не такой, как ожидалось. Ректор ЛГУ профессор А. А. Вознесенский адресовался к начальнику ОКР «Смерш» теперь уже Беломорского военного округа генерал-майору Головлёву с просьбой «направить для завершения образования бывшего студента 3-го курса филологического факультета… т. Абрамова Фёдора Александровича…».

Начальство препятствовать не стало, и 2 октября 1945 года старший следователь ОКР «Смерш» БелВО лейтенант Фёдор Александрович Абрамов был уволен в запас. Как указано в приказе, «для завершения высшего образования». В том же приказе было сказано, что он «аттестуется отлично».

Дальнейшее хорошо известно почитателям творчества лауреата Государственной премии СССР Фёдора Абрамова, одного из наиболее известных наших писателей-«деревенщиков», публициста и литературоведа.

В 1948 году он окончил университет, уже в 1951 году защитил кандидатскую диссертацию по творчеству М. А. Шолохова, в 1956 году возглавил кафедру советской литературы Ленинградского университета, а с 1960 года, как говорится, «ушёл в большую литературу», сосредоточив свои силы исключительно на писательском труде. В 1975 году за трилогию «Пряслины» писателю Абрамову была присуждена Государственная премия СССР.

Фёдор Александрович скончался в мае 1983 года и был похоронен в своём родном селе Верколе, что стоит на берегу реки Пинеги.

…Вроде бы, сказано всё, но тут возникает вопрос: неужели этот замечательный писатель так-таки ничего и не написал про контрразведку «Смерш», в которой служил в годы Великой Отечественной войны?

Не написал. Но не потому, что не хотел, а потому, что не успел.

Повесть под названием «Кто он?», которую начал писать Абрамов, считают автобиографической — быть может потому, что героем её был следователь контрразведки «Смерш». Молодой следователь (а они все тогда были молодыми!) сомневается в вине подследственного, некоего Григория, подозреваемого в предательстве, в результате которого погиб партизанский отряд…

Вспомним, что следователям следственного отделения ОКР «Смерш» Архангельского военного округа приходилось работать по бандеровцам — отсюда, очевидно, и взят был исходный материал.

По содержанию повести выходит так, что — как это нередко бывает в жизни — казавшееся очевидным таковым не является. Как выясняет следователь, скрупулезно проверяя и перепроверяя имевшиеся улики и показания, Григорий — невиновный человек, оклеветанный истинным предателем. При этом получилось так, что молодой офицер коим-то образом напряг собственные отношения с высшим своим руководством — но как и почему это произошло, нам уже не узнать… Это не был бы детектив — скорее, психологическая драма, в которой на прочность проверяется характер человека, его человеческие качества, и сам этот человек, следователь контрразведки «Смерш», задаёт себе вопрос: «А кто же такой я?»

К слову, Фёдор Александрович считал, что это будет лучшее его произведение — возвращение в молодость, переосмысление давних событий с высоты прожитых лет и богатого жизненного опыта. Да вот, к сожалению, не сбылось…

Фрагменты этой повести — «наброски разных лет» — опубликованы в 6-м томе собрания сочинений Ф. А. Абрамова, изданном в Санкт-Петербурге в 1994 году.

Григорий Григоренко родился 18 августа 1918 года в городе Зенькове Полтавской губернии. Весной того самого года Полтавщина была оккупирована германскими войсками, затем в ноябре пришла Красная армия, но скоро отступила под натиском украинских национальных формирований, которые летом 1919 года были разгромлены генералом Деникиным, а в декабре там была установлена советская власть. Так что все основные политические события того бурного времени прошли мимо него — по его малолетству.

Но главные беды, оказалось, были впереди. В 1927 году умер отец, Фёдор Васильевич, которому всего-то было 33, оставив вдову с тремя детьми, младшим из которых был Гриша. Мать, Ирина Денисовна, вступила в колхоз, но в этом налаживающемся ещё хозяйстве работать было тяжело и невыгодно — ушла… Трудилась на своём подворье, благо окраины тогдашних городков ничем не отличались от деревень; трудились и дети: Григорий не только пас соседскую скотину, но и работал на деревообрабатывающем комбинате, даже ремонтировал соседям обувь, что, как говорится, приносило в семью «лишнюю копейку». Впрочем, в 1932–1933 годах от всех этих «копеек» пользы было немного — страну охватил чудовищный голод. Сейчас больше всего говорится об Украине, но голодали и Белоруссия, и Казахстан, и Северный Кавказ, и Поволжье, а также — Центральное Черноземье, Южный Урал, Западная Сибирь… О причинах этой трагедии написано немало, но нас в данный момент интересуют не они, а то, что Григорию Григоренко пришлось пережить и эту беду. И ведь как раз в то время он окончил школу-семилетку, после чего поступил на рабфак, а затем стал студентом физико-математического факультета Полтавского педагогического института…

В 1939 году Григоренко стал дипломированным учителем. Работать ему пришлось в средних школах сёл Фёдоровки и Степановки родной Полтавской области. Всё вроде складывалось нормально, но вскоре он почувствовал, что это дело его не слишком увлекает. Учительская стезя совершенно особая, далеко не каждому удаётся найти с детьми общий язык и, забыв про собственное самолюбие, воистину раствориться в учениках, готовя их к большой самостоятельной жизни. Вот почему, когда на следующий год Григория призвали в ряды РККА, он отправился в военкомат с искренней радостью.

Как выпускник физмата, Григоренко получил направление в технические войска — в артиллерию, 442-й артполк 25-го стрелкового корпуса Харьковского военного округа. Однако солдатская его служба продолжалась совсем недолго: в том же году на бойца с высшим образованием обратили внимание товарищи из НКВД, и очень скоро, после небольшой подготовки, Григорий был назначен помощником оперуполномоченного особого отдела 151-й стрелковой дивизии, дислоцированной в том же Харьковском округе. Уже в марте 41-го Григоренко получил повышение — его перевели уполномоченным в 3-е отделение (как стали в то время именоваться особые отделы) 4-й воздушно-десантной бригады, дислоцированной в городе Конотопе. Тогда, в период подготовки к приближающейся войне — то, что она будет, руководство СССР понимало, и для подготовки к ней делалось многое, — началось формирование пяти воздушно-десантных корпусов, каждый из которых должен был состоять из трёх воздушно-десантных бригад, танкового батальона, артиллерийского дивизиона и вспомогательных подразделений. Вот только времени для выполнения этого плана не хватило, так что реально боеспособными оказались лишь ранее сформированные бригады.

В начале лета 4-я бригада дислоцировалась в районе Конотопа, а в июле 2-й воздушно-десантный корпус, в который она входила, был передан Юго-Западному фронту и участвовал в ожесточённых боях на Киевском направлении. В конце августа 4-я бригада была переподчинена вновь сформированной 38-й армии и переброшена на Черкасский плацдарм.

«Ставка Верховного Главнокомандования в связи с выходом 1-й танковой группы, 17-й и 11-й немецких армий к Днепру от Черкасс до устья реки и непрекращающимися ударами 2-й танковой группы и 2-й полевой армии группы армий „Центр“ с севера, с фронта Стародуб, Гомель, 19 августа поставила войскам Юго-Западного направления задачу упорно оборонять рубеж по реке Днепр от Лоева до устья, удерживая при этом Киевский и Днепропетровский районы, и прикрыть с суши и воздуха Левобережную Украину, Донбасс и Северный Кавказ»[133].

Такие масштабные задачи решались на Киевском направлении. Защитники украинской столицы оттягивали на себя войска, которые могли повернуть на Москву — как, например, впоследствии 2-я танковая группа генерала Гудериана[134]. Киев был сдан 19 сентября 1941 года, безвозвратные потери наших войск составили порядка 628 тысяч человек. По счастью, лейтенант — или кто он тогда был? — Григоренко был ранен где-то в конце августа и оказался в тыловом госпитале. Не будь этого, сражался бы он до последних дней «Киевского котла», а потом вполне мог затеряться в каком-нибудь гитлеровском концлагере или остаться на дне окопа, не выпустив из рук солдатскую «трёхлинейку»…

После излечения он был назначен в особый отдел 14-й сапёрной бригады, находившейся где-то на Сталинградском направлении. Задача, которую выполняло это соединение, была, разумеется, чисто сапёрская, инженерная: подготовить местность к боевым действиям, создать соответствующие укрепления для наших войск и заграждения на пути наступающего противника. Хотя до печально знаменитой Харьковской катастрофы лета 1942 года, после которой гитлеровцы начнут своё стремительное наступление к Сталинграду, было ещё далеко, но уже первой военной осенью в полосе между Волгой и Доном было начато строительство трёх сталинградских оборонительных обводов. Затем оно остановилось, и было продолжено в конце июня — начале июля 1942-го, когда враг развернул наступление именно в этом направлении. Но тогда Григоренко был уже в совершенно иных местах…

Его работа в сапёрных частях оказалась недолгой, потому как в начале 1942 года Григорий был направлен на трёхмесячные курсы при Высшей школе НКВД, которые он окончил в апреле. По окончании курсов он получил назначение в центральный аппарат Наркомата, на время расставшись с военной контрразведкой, но, разумеется, не с войной.

Григоренко был направлен оперуполномоченным в 1-й отдел 2-го управления НКВД СССР — контрразведки. Отдел, которым руководил опытнейший сотрудник Пётр Петрович Тимофеев[135], занимался организацией борьбы с разведывательно-диверсионной деятельностью германских спецслужб.

И вот какой очень важный момент.

«Одной из форм контрразведывательной деятельности органов безопасности в годы Великой Отечественной войны было проведение радиоигр с немецкой разведкой, в ходе которых от имени и при участии захваченных на территории СССР агентов с использованием полученных средств связи противнику направлялись дезинформационные сведения и отчёты с легендированными данными. Вовлечённые в радиоигру арестованные органами безопасности агенты немецких спецслужб работали под контролем контрразведывательных органов, систематически передавая противнику информацию, вводящую его в заблуждение по различным вопросам…

Первое время эту работу вели сразу несколько подразделений: 4-е управление НКВД, 1-й (немецкий) отдел 2-го (контрразведывательного) управления НКВД, в составе которого функционировало специальное отделение по радиоиграм, территориальные органы безопасности и внутренних дел»[136].

В этом отделении 2-го управления и проходил службу Григорий Григоренко. Вот что вспоминал его тогдашний сослуживец Дмитрий Петрович Тарасов[137]:

«Зачинателями радиоигр с использованием захваченных агентов-радистов разведывательных органов фашистской Германии, первопроходцами в этом замечательном деле явились два замечательных… чекиста: начальник отдела центрального аппарата советской контрразведки генерал-майор Пётр Петрович Тимофеев и начальник отделения этого же отдела генерал-майор Владимир Яковлевич Барышников[138].

У В. Я. Барышникова было три заместителя, являвшихся руководителями направлений. Одним из них, возглавлявших направление, занимавшееся использованием захваченных вражеских агентов с рациями, был… Ендаков Николай Михайлович[139]…

<Первоначально в подчинении Ендакова было два сотрудника — оперативные уполномоченные Тарасов и Иван Петрович Лебедев…> Летом 1942 года в связи с увеличением объёма работы группу пополнил ещё один работник — оперативный уполномоченный Григоренко, 24-летний украинец, только что зачисленный в центральный аппарат контрразведки»[140].

…В результате неудачных действий Красной армии конца весны — начала лета 1942 года стратегическая инициатива возвратилась к противнику, и он приступил к своей «главной операции» (это определение из директивы Гитлера от 5 апреля 1942 года, неоднократно в ней повторённое) на южном фланге Восточного фронта. Гитлеровские войска вышли тогда к Сталинграду и Кавказу — их целью было «уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти через Кавказский хребет»[141]…

Говоря о второй половине 42-го года, мы обычно вспоминаем Сталинград. Но боевые действия продолжались ежедневно и ежечасно по всей линии фронта, а не ограничивались какой-то операцией или кампанией — пусть и самыми известными. Вот и в то время в опасной близости от Москвы находилась Ржевская группировка противника, в кольце блокады продолжал сражаться Ленинград, не забывали в Берлине и про Русский Север. Известно, что на Севере гитлеровцы и их финские прихвостни, несмотря на все свои старания, достигли наименьших успехов. Но интерес противника к данной территории был огромный! Именно по тем пустынным, диким краям проходили железнодорожные пути, по которым из Мурманска, Архангельска и Молотовска (Северодвинска) везли к сражающимся войскам Красной армии танки, самолёты, продовольствие и многое иное, доставленное полярными конвоями. В северные морские порты приходило тогда более сорока процентов всех предусмотренных соглашениями поставок. После того как люфтваффе не смогло разбомбить Северную и Кировскую железные дороги, хотя и не оставило эти свои попытки до конца, в дело включились спецслужбы.

«1 сентября т.г. в районе станции Коноша Архангельской области вражеским самолётом ночью была сброшена на парашютах группа диверсантов в составе 6 человек.

На месте приземления парашютистов были обнаружены: радиостанция, 1 пулемёт с 300 патронами, 4 резиновые лодки, обмундирование и продовольствие. Перечисленные предметы диверсанты вынуждены были оставить на месте приземления из боязни преследования со стороны колхозников, заметивших их приземление.

5 сентября т.г. в районе Каргополя той же области самолётом противника была высажена вторая группа парашютистов в составе 7 человек»[142], — сообщал 10 ноября 1942 года в Государственный Комитет Обороны нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия.

Особое внимание на высадку этих групп было, очевидно, обращено потому, что сразу после того они приступили к активным действиям — и достаточно результативно. В тот же день, 5 сентября, на перегоне Тимме — Шелекса Северной железной дороги был подорван товарняк с лесом — паровоз сошёл с рельсов, пять вагонов было разбито и пять сгорело, машинист поезда был расстрелян диверсантами. Тогда же, в десяти километрах севернее от места крушения, была взорвана стрелка разъезда 943 километра и убит стрелочник. Похоже, вражеские парашютисты тренировались перед совершением масштабных диверсий.

Но это были далеко не первые группы, заброшенные в район Северной железной дороги. 17 августа того же года два финских разведчика — русский и чеченец — были выброшены в Холмогорском районе и сразу явились с повинной в НКВД; ещё один парашютист, уроженец Архангельской области и также финский агент, сдался 1 сентября. Однако 2 сентября на территории Коношского района, в двадцати километрах от железной дороги, были обнаружены 12 парашютов, рация, два автомата, две резиновые лодки, продовольствие и четыре пустых «парашютных ящика» — что было в них, догадаться не сложно. Список высаженных и не обнаруженных групп можно, к сожалению, продолжить.

В том же письме Берия сообщал: «Для розыска и изъятия диверсантов нами в Архангельскую область была командирована группа ответственных работников НКВД СССР с радиоразведывательной аппаратурой»[143].

Группа в составе пяти сотрудников убыла из Москвы в конце сентября. Каждому из них изначально было определено конкретное место пребывания: Коноша, Вытегра, Каргополь, Плесецк. Лейтенант госбезопасности — это специальное звание соответствовало армейскому капитану — Григоренко был направлен в Няндому, райцентр на юго-западе области. Далее была проведена большая розыскная работа, вникать в тонкости которой особого смысла не имеет, а потому возвратимся к сообщению Лаврентия Павловича, в котором всё сказано с исчерпывающей полнотой:

«В результате принятых мер обе диверсионные группы нами были установлены и ликвидированы, причём первая из групп была изъята 2 ноября в Пудожском районе Карело-Финской ССР, а вторая группа — 8 ноября в Коношском районе Архангельской области.

При ликвидации групп изъяты 2 радиостанции, аппарат для подслушивания телефонных разговоров, шифры и коды, 9 автоматов, 13 пистолетов, 13 тысяч патронов, 5 продовольственных баз и другое имущество.

Из общего количества диверсантов убито 4 и задержано 9 человек»[144].

То, что они попали в поле зрения советских спецслужб, диверсанты — кстати, все они были эстонцами — поняли довольно скоро, и не то запаниковали, не то посчитали своё дальнейшее пребывание в районе Северной железной дороги бессмысленным. Оперативные группы НКВД шли за ними по пятам, а потому диверсанты связались с «Ревалом», абверовским разведорганом, находившимся в оккупированном Таллине, попросили прислать гидросамолёт. Так как это были ценные агенты, прошедшие годичную подготовку в разведшколах, их просьба была выполнена. 22 октября на озеро Лача приводнился гидросамолёт-бомбардировщик «Хейнкель-115».

Однако ни кураторы в Таллине, ни диверсанты в архангелогородских лесах не догадывались, что их радиопереговоры проходят под контролем сотрудников НКВД, так что прибытие борта с нетерпением ожидали не только диверсанты, но и оперативники. В результате самолёт был подбит, из четырёх членов его экипажа трое были убиты в перестрелке, один взят в плен, а диверсантам опять-таки пришлось спасаться бегством. Но, как мы увидели, побегать по лесам им пришлось не так уж долго.

Зато вооружённый пушкой и четырьмя пулемётами гидросамолёт оказался вполне исправным и был передан ВВС Карельского фронта.

Вот такими делами пришлось заниматься Григорию Григоренко в бытность его сотрудником 2-го Управления…

Но жизнь, как известно, старается внести в наше бытие очередные коррективы… Чтобы пояснить этот момент, возвращаемся к практике радиоигр.

«Главной целью радиоигр, задачей номер один, которую они решали, было стремление оказать помощь Красной армии в разгроме врага на полях сражений. Достигалось это путём систематической передачи врагу на всём протяжении Великой Отечественной войны военной дезинформации по указаниям Генерального штаба Красной армии.

Установлению контактов с Генеральным штабом предшествовало принятое Верховным Главнокомандующим решение по докладу НКВД СССР о целесообразности проведения указанной работы вскоре после захвата первых шпионских групп, заброшенных на территорию СССР.

Тексты радиограмм с военной дезинформацией для передачи противнику разрабатывали в соответствии с указаниями Генштаба работники контрразведки, ведшие радиоигры с учётом стиля письма каждого агента и легенд об их возможностях добычи шпионской информации. В более важных случаях к этой работе привлекались консультанты — работники Генерального штаба…»[145]

«Однако к началу весны 1943 г. уже были реализованы все планы дезинформации противника, составленные в ГШ РККА и утверждённые Ставкой. Отрицательно сказывалось на проведении радиоигр и отсутствие в Генштабе конкретных лиц или подразделения, ведающего вопросами дезинформации, и НКВД СССР незамедлительно информировал по этому поводу председателя ГКО И. В. Сталина. Ведь под угрозой провала оказалось более десяти подконтрольных контрразведчикам агентурных радиостанций немецких спецслужб.

Как известно, решение ГКО по указанному выше вопросу было принято в апреле 1943 г., практически одновременно с реорганизацией Управления особых отделов НКВД в Главное управление контрразведки НКО „Смерш“. Как и предлагал Л. П. Берия, в Генеральном штабе создали специальную группу по подготовке дезинформационных материалов. Более того, вся работа по организации и проведению радиоигр с противником была сконцентрирована в ГУКР НКО „Смерш“, куда в полном составе перешло одно из отделений 1-го отдела Контрразведывательного управления НКВД СССР, ранее отвечавшее за радиоигры. В штате вновь созданного Главного управления военной контрразведки Наркомата обороны предусматривался 3-й отдел с задачей организации войны в эфире — проведения операций литер „Э“ (эфир). Начальником отдела стал полковник Г. В. Утехин[146], а затем генерал-майор В. Я. Барышников.

С этого времени и до конца Великой Отечественной войны за разработку планов радиоигр, координацию работы фронтовых аппаратов „Смерш“ и соответствующих управлений и отделов военных округов отвечали сотрудники 3-го отдела Г. Григоренко, С. Елин, И. Лебедев, Д. Тарасов. Они же зачастую непосредственно работали с перевербованными агентами-радистами, участвовали в поимке немецких шпионов»[147].

Таким образом, Григорий Григоренко вновь возвратился в военную контрразведку, только теперь уже в ГУКР «Смерш» НКО СССР, в качестве оперуполномоченного его 3-го отдела. Как указывалось в организационной структуре органов «Смерш», этот отдел занимался «борьбой с агентурой противника (парашютистами), забрасываемой в наш тыл». В общем — розыском.

Между тем шла весна 1943 года, и, несмотря на недавнюю победу под Сталинградом, говорить об окончательных итогах войны было ещё очень рано. Гитлеровская армия проиграла две зимние кампании — но ведь и летом 1941-го Красная армия была на грани разгрома, и в результате летней кампании 1942-го войска вермахта оказались на Волге и на Северном Кавказе. Отсюда следовал вывод, что летом 1943-го необходимы решительные победы. Кроме того, гитлеровское командование желало взять и «реванш за Сталинград» — в свою очередь окружить и разгромить крупные силы русских. Амбициозный этот план намечено было претворить в районе так называемого «Курского выступа».

«Этому наступлению придаётся решающее значение, — говорилось в оперативном приказе, поступившем в войска из ставки Гитлера. — Оно должно завершиться быстрым и решающим успехом. Наступление должно дать в наши руки инициативу на весну и лето текущего года.

В связи с этим все подготовительные мероприятия необходимо провести с величайшей тщательностью и энергией…»[148]

Нет смысла объяснять, что подготовительные мероприятия проводились не только на территории Курской, Белгородской и соседних с ними областей.

«В первых числах февраля 1943 г. на передовой линии фронта, в расположении 16-й армии, особым отделом НКВД были задержаны 2 агента немецкой разведки — Круглов и Комарчук, которые обучались в Катынской разведшколе и были выброшены с парашютами на территории Тульской области со шпионскими заданиями установить в районе ст. Хонино — Козельск, в каком количестве и куда направляются военные грузы», — сообщалось из УНКВД по Смоленской области[149].

«За последнее время разновременно на различных участках фронта противником сброшены с самолётов в наш тыл под видом военнослужащих Красной армии агенты немецкой разведки, окончившие Варшавскую разведывательную школу. Так, на участке 2-й гвардейской армии 11 мая сего года задержан и разоблачён немецкий агент-радист Трофименко Николай Александрович, пытавшийся под видом лейтенанта РККА, командира роты 1275 сп 387 сд проникнуть в одну из частей армии с разведывательными целями. <…>

Переброшенные в наш тыл имеют задания: разведать работу железнодорожных узлов; провести разведку о новых формированиях частей Красной армии в пределах этих районов…»[150] — сообщалось из Управления контрразведки «Смерш» Южного фронта.

А вот сообщение из УНКВД по Архангельской области о том, что посты ВНОС[151] обнаружили пролёт на малой высоте немецкого бомбардировщика, а через три дня пограничники одной из застав задержали четырёх военнослужащих, одетых в форму лейтенантов, которые не сразу, но признались, что являются немецкими агентами-парашютистами.

«Как заявили задержанные, немецко-фашистские разведывательные органы ставили перед ними следующие задачи:

1. Получение данных об объёме и характере деятельности Архангельского порта, о прибытии караванов с грузами от союзников, о характере и количестве вооружения и материалов, получаемых от союзников, местах расположения складов, баз, продвижении грузов по железной дороге в глубь страны и т. д.

2. Сообщение данных о численности, родах и дислокации воинских частей, характере и месторасположении укреплённых районов.

3. Немедленное сообщение результатов бомбардировок и корректировка бомбометания (немецкая авиация, очевидно, усиленно готовится к воздушной бомбардировке). <…>»[152]

Есть ли смысл объяснять, что всё это — звенья одной цепи, растянутой по всей линии фронта? Серьёзная диверсия на любой из дорог могла отрицательно сказаться на подготовке советских войск к летней кампании, на которую германский фюрер возлагал очень большие надежды. «Победа под Курском должна стать факелом для всего мира»[153], — образно, хотя и не слишком вразумительно говорилось в его приказе.

Особое внимание руководство спецслужб противника обращало на Москву. Как свидетельствует история, подавляющее большинство войн заканчивалось после захвата столицы. Обратимся к опыту Второй мировой — вспомним предвоенный для нас 1940 год. 17 мая немецкие войска заняли Брюссель — 28-го капитулировала бельгийская армия; 14 июня «боши»[154] вошли в Париж — 22-го капитулировала Франция…

Однако Россия — страна, живущая по своим правилам и собственному разумению. Ясно, что Советский Союз не капитулировал бы и с потерей Москвы — так уже было в 1812 году, но в те времена Москва столицей не являлась.

Так что, пожалуй, особый интерес в 1943 году Москва представляла для германских спецслужб в качестве крупнейшего железнодорожного узла. Через неё проходили основные магистрали, связывавшие север и юг, запад и восток — на большинстве маршрутов объехать Москву было просто нельзя. А значит, работа отдельных агентов и агентурных групп на объектах столичного транспортного узла, вблизи товарных станций, общение с железнодорожниками могли в конечном итоге позволить аналитикам германских спецслужб и непосредственно ОКХ[155] достаточно быстро и точно понять, какие войска и техника следуют на какие фронты — и что, соответственно, стоит за этими перебросками… Адмирал Канарис[156] стремился окружить Москву «стальным кольцом» этой агентуры — лучшими из лучших, чтобы соображали, что к чему, и сообщали действительно ценную информацию. Следует учесть и то, что специфика огромного города, в том числе разобщённость населения, помогала агентам существовать, не привлекая к себе излишнего внимания.

Капитан Григоренко был в числе тех сотрудников Смерша, кто реально противостоял этим устремлениям противника.

«Г. Ф. Григоренко… вёл радиоигру, условно названную „Борисов“, на одном из участков грезившейся шефу Абвера операции „Стальное кольцо“ вокруг Москвы.

— Эта радиоигра, — вспоминал Г. Ф. Григоренко, — была начата 9 февраля 1943 года от имени агентов германской разведки Антонова и Нилова, выброшенных с самолёта на парашютах в Егорьевском районе Московской области с заданием обосноваться в Люберцах и обеспечить наблюдение за продвижением воинских эшелонов по Московско-Рязанской железной дороге…»[157]

Самолёт являлся наиболее удобным и надёжным средством для переброски агентуры через линию фронта: не нужно часами лежать в болоте на нейтральной полосе, слушая посвист шальных пуль над головой, — но только слишком уж заметным. Вот и тот самый борт, сбросивший десант над территорией Егорьевского района, заметили и посты ВНОС, и местные жители. Бдительность граждан выросла в разы, а в район тут же прибыла опергруппа из контрразведки.

Немцев подвела пижонская страсть к достоверности, стремление сделать всё как есть, но только — по высшему разряду. Вполне возможно, что кто-то у них там, в Берлине, на набережной Тирпица[158], начитался «Василия Тёркина» и был впечатлён таким откровением:

Но если советские ордена для агентуры гитлеровцы «клепали» сами, заменяя драгметаллы дешёвыми сплавами, то фальсифицировать табак они не решились и снабдили агентов коробками[159] подлинных, дефицитнейших по тому времени папирос. Естественно, милиционер на железнодорожной станции обратил внимание на коробку «Казбека» у двух неизвестных граждан, да ещё и «украшенную» штампом «Ресторан „Беларусь“, г. Минск». Такие штампы ставились тогда затем, чтобы ушлые работники «общепита» не продавали с ресторанной наценкой табак и спиртное, приобретённые ими в ближайших магазинах. А ведь Минск уже почти два года был оккупирован немцами! Пожалуй, с тем же успехом на коробке можно было поставить штамп «Hofbräuhaus»[160].

Не удивительно, что в скором времени парашютисты были задержаны контрразведкой. Далее, как выразился Григоренко, «на допросах Антонов и Нилов вели себя откровенно» и, признавшись, что они работают на абверкоманду-103, приданную группе армий «Центр», выразили готовность сотрудничать с советскими органами безопасности.

Проведение этой радиоигры возглавил Григорий Григоренко (как мы уже говорили, «весной 1943 г. все радиоигры были переданы в ведение 3-го отдела ГУКР „Смерш“ НКО СССР, который стал осуществлять координацию деятельности органов безопасности по организации и проведению этого вида контрразведывательных операций»[161]). Она получила наименование «Борисов» — под этим псевдонимом проходил названный «Ниловым» Г. А. Гурский (он же — «Ароматов»). Как оказалось, эта радиоигра продлилась более чем полтора года…

Вскоре «Сатурн» — это был позывной разведцентра — стал получать от своих агентов очень ценную, как казалось, информацию. «Ароматов» сообщал, что им удаётся завязывать контакты с железнодорожниками, достаточно откровенными в разговорах. Чего стоил один только контакт с диспетчером подмосковной станции, имевшим подробную информацию обо всех поездах, следовавших по Московско-Рязанской железной дороге! Но так как подобные контакты в реальности должны были чего-то стоить, по крайней мере хорошего «угощения», то вскоре агенты обратились в «Сатурн», чтобы оттуда прислали денег и питание для рации. К тому же это была ещё и проверка «центра» на доверие.

Ответ был более чем положительным: из «Сатурна» сообщалось, что Антонов и Нилов награждены медалями «За храбрость», и у них запросили адрес, по которому следовало прислать «посылку». В следующей радиограмме было сказано, что скоро прибудет связник и доставит 300 тысяч рублей и всё прочее.

На другой день на указанный адрес действительно прибыл и был тут же арестован агент германской разведки Семёнов. Однако, вопреки обещаниям «центра», он принёс лишь фиктивные документы и только 43 тысячи рублей. Оказалось, что груз был сброшен на отдельном парашюте, и Семёнов его не нашел. Зато вскоре груз отыскали контрразведчики: в ящике оказалось более 300 тысяч рублей, батареи для рации, новое военное обмундирование и продукты.

В «Сатурн» полетела тревожная радиограмма: мол, что делать, и тот ли был Семёнов, за кого он себя выдавал? Между тем агент этот благополучно сидел в камере, а на линии фронта была инсценирована его «гибель», о которой стало известно Абверу.

…Тут мы делаем вынужденное отступление. Подробности про «агента Семёнова» и «потерянную посылку» нам известны из воспоминаний Дмитрия Петровича Тарасова «Большая игра Смерша». Напомним, что Дмитрий Петрович руководил отделением по радиоиграм, так что мог знать какие-то подробности, не вошедшие в официальные рапорты. Дело в том, что в докладной записке в ГКО, подписанной руководителем ГУКР «Смерш» НКО Виктором Семёновичем Абакумовым 3 июня 1943 года, в которой дан подробный обзор всех проводимых тогда радиоигр, обстоятельства этого визита изложены несколько по-иному:

«6 мая на подставленный противнику адрес явился связник германской разведки Бахмат Г. Ф. <он же Скирда Григорий Иванович. — А. Б.>, 1913 года рождения, попал в плен к немцам в сентябре 1942 г. на Калининском фронте. Обучался в Катынской[162] и Борисовской школах германской разведки.

Агент-связник доставил питание для рации, фиктивные документы, обмундирование для разведчиков и 359 тысяч рублей. Связник был арестован 6 мая сего года.

В связи с настоятельным требованием немцев, чтобы курьер после вручения посылки вернулся обратно через линию фронта, легендировано его убийство при переходе на сторону противника»[163].

К сказанному можем добавить, что 3 сентября того же года этот самый Семёнов-Бахмат-Скирда был расстрелян по приговору военного трибунала.

Вполне возможно, что в докладной записке не стали входить в подробности визита связника — или «пропавшая посылка» была придумана на Лубянке, тем же самым Григоренко, потому как арестованный связник уже ничего не мог ни опровергнуть, ни подтвердить. Зато — и этот факт подтверждён — гитлеровцам пришлось готовить к переброске через линию фронта следующего агента. Им оказался бывший лейтенант РККА Александр Иванович Козлов[164], проходивший в разведшколе под псевдонимом «Меншиков».

«21 июня 1943 г. в 22 часа 30 минут на двухмоторном бомбардировщике „Дорнье-217“ Козлов перелетел линию фронта и был выброшен с парашютом в Тульской области. Однако задание германской разведки он выполнять не стал, а сразу же после приземления добровольно явился в отдел контрразведки „Смерш“ 323-й стрелковой дивизии и вскоре был доставлен в Москву, на Лубянку, в Главное управление контрразведки „Смерш“ НКО СССР.

Откровенный и подробный рассказ Козлова об обстоятельствах своего появления в Катынской (Борисовской) разведшколе Абвера и методах её работы укрепил доверие к нему контрразведчиков. К тому же проведённая оперативная проверка фактов его биографии, сообщённых следователю, полностью их подтвердила…»[165]

Впрочем, драматическая судьба этого человека — совершенно особенная тема. Нас же в данном случае касается лишь то, что он, действуя под контролем Смерша, «успешно выполнил» задание Абвера и возвратился в «родную школу», в которой постепенно дослужился до должности начальника учебной части…

Зато другие связники и агенты, отправленные в помощь группе «Ароматова», возвратиться в «Сатурн» уже не смогли, притом что в абверкоманде-103 были уверены, что одни из них успешно работают за линией фронта, а другие сложили голову «за рейх и фюрера». Что делать, на войне без потерь не бывает! Мнимые агенты получали посылки с крупными денежными суммами, поддельными документами, оружием и снаряжением, продовольствием и многим другим. Можно сказать, что происходил не совсем равноценный обмен: агенты, под диктовку Смерша, «гнали» в свой разведцентр «дезу», получая взамен подлинные образцы подложных документов, инструкции по работе и всякую иную информацию, очень важную для разведки…

Известно, что были периоды, когда подразделения Смерша одновременно проводили до семидесяти радиоигр с противником, так что не стоит думать, что Григорий Григоренко занимался одним лишь «Борисовым». Насколько известно, он также принимал непосредственное участие в организации и проведении оперативных радиоигр «Загадка», «Туман» и ряда других.

«При помощи радиоигр советской контрразведке удалось заставить работать вхолостую многие разведывательно-диверсионные органы фашистской Германии, материальные ресурсы которых, выделенные для подрывной деятельности против СССР, были потрачены впустую. Во многом благодаря радиоиграм рухнули и планы немецкой разведки по созданию антисоветского националистического подполья и „партизанских отрядов“ в СССР, подготовки восстаний в глубоком тылу»[166].

История Смерша завершилась в мае 1946 года, когда Главное управление контрразведки Министерства Вооружённых Сил было преобразовано в 3-е Главное управление МГБ СССР. Григоренко продолжал службу в этом Главке — теперь уже в должностях заместителя начальника и начальника отделения, а в 1949 году был переведён на такую же должность в 1-е Управление МГБ СССР. Об этой структуре необходимо рассказать подробнее.

В послевоенное время органы госбезопасности переживали не лучшие свои времена: проводились «смелые» реформы, многочисленные кадровые перестановки, вновь начались усиленные поиски врагов — подлинных и мнимых.

В мае 1947 года было принято беспрецедентное решение объединить все разведывательные ведомства и службы СССР — 1-е Главное управление МГБ СССР (внешнюю разведку), Главное разведывательное управление Министерства Вооружённых Сил, а также разведывательные и информационные структуры ЦК ВКП(б), Министерства иностранных дел и даже Министерства внешней торговли (впрочем, и ещё ряда структур) — в единый и как бы мощный «кулак». Эта совершенно нелепая организация именовалась Комитетом информации (КИ) при Совете министров СССР. Но уже в 1949 году КИ был передан МИДу, при этом из него ушла военная разведка…

Внешняя же разведка уходила по частям. Так, в октябре 1949 года в составе МГБ СССР было создано 1-е Управление, занимавшееся вопросами внешней контрразведки и оперативным обеспечением «советских колоний», как именовались места компактного проживания наших граждан за рубежом. Сама же разведка вновь станет 1-м Главным управлением МГБ СССР лишь в конце 1951 года, и, как мы сказали, Григорий Фёдорович Григоренко теперь оказался в этой системе. Несмотря на своё «экзотическое» для непосвящённых название, «внешняя контрразведка» была для него делом знакомым, поскольку её задачей было проникновение в спецслужбы противника. В Смерше это называлось «зафронтовая работа», но суть была та же: обеспечить разведывательные позиции в спецслужбах неприятеля. Яркий пример такого «зафронтового разведчика» — Александр Иванович Козлов, реально парализовавший работу разведцентра «Марс». Так что подобному перемещению по службе из одной структуры в другую — из контрразведки в разведку — удивляться не приходится.

Но в марте 1954 года служба его действительно делает резкий поворот: полковника Григоренко назначают заместителем старшего советника КГБ в Венгрии, и он отправляется в Будапешт. Хотя, насколько резким был этот поворот и какие задачи решал Григорий Фёдорович на территории дружеского государства, мы сейчас можем только гадать. Спецслужбы стран, которые вскоре объединятся Варшавским договором, активно взаимодействовали, обменивались информацией, помогали друг другу, проводили какие-то совместные мероприятия. Думается, что богатый опыт советника с Лубянки принёс венгерским коллегам немалую пользу. Вот только почему-то на той же самой Лубянке, в КГБ при СМ СССР, равно как и на Старой площади, в ЦК КПСС, к этому опыту далеко не всегда прислушивались. А ведь в то самое время обстановка в Венгерской Народной Республике резко ухудшалась, о чём в Москву сигнализировали и из советского посольства, и из представительства КГБ. Однако эти рекомендации должным образом восприняты не были…

Те драматические дни сблизили Григоренко с Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Венгрии Юрием Владимировичем Андроповым. Полковник не только докладывал послу оперативную обстановку, но и откровенно обсуждал с ним происходящее. Очевидно, что тогда они смогли по достоинству оценить друг друга, и эти оценки вспомнились много лет спустя.

Описывать события кровавого мятежа, вспыхнувшего на территории Венгрии в октябре 1956 года, мы не будем. Для нас достаточно знать, что колонна советских войск, в которой ехал Григоренко, попала под обстрел — и он был тяжело ранен в голову… Госпиталь во Львове, госпиталь в Москве… Ничего, излечился — хотя остались отметины на лице — и возвратился в строй. Сначала — начальником отдела во 2-е Главное управление КГБ, в контрразведку, потом, в 1959 году, опять во внешнюю разведку.

С 1965 года Григорий Фёдорович стал первым начальником так называемой Второй службы ПГУ КГБ при СМ СССР, впоследствии получившей название «Управление внешней контрразведки» — Управление «К». Служба эта создавалась по его инициативе…

А в 1969 году в кабинете полковника Григоренко раздался звонок Председателя КГБ СССР Андропова. Разговор был короток: «Чего не заходишь? Я здесь уже два года». Вспомнилось то самое общение в прекрасном городе на берегах Дуная! При встрече Юрий Владимирович предложил Григорию Фёдоровичу стать первым заместителем начальника контрразведки — 2-го Главного управления КГБ. Его начальником, кстати, в ту пору был генерал-полковник Георгий Карпович Цинёв[167], бывший начальник военной контрразведки и личный друг Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

18 ноября 1969 года Григорий Фёдорович стал первым заместителем начальника, а ровно через месяц получил первую свою генеральскую звезду. Кстати, становиться генералом в 51 год несколько поздновато, но его карьера теперь стремительно шла вверх: 2 сентября 1970 года, через десять месяцев пребывания в должности, Григоренко возглавил всю советскую контрразведку. Нет смысла уточнять, что его недавний начальник ушёл на повышение. Ну а немногим более чем через год Григоренко получил на погоны вторую звезду. Зато Указ о присвоении ему звания генерал-полковника был подписан только в самом конце 1982 года, уже Андроповым — несмотря на то, что Григоренко с 1978 года был также и заместителем Председателя КГБ. Значит, не очень любили его люди, близкие к Леониду Ильичу.

О том времени, когда Григорий Фёдорович Григоренко возглавлял 2-е Главное управление КГБ СССР, написано очень и очень много — гораздо больше, разумеется, чем о нём самом. Поэтому, думается, нет смысла скороговоркой, ибо масштабы очерка иного не позволяют, перечислять разоблачённых в тот период агентов иностранных спецслужб и установленных зарубежных разведчиков, уехавших из нашей страны несолоно хлебавши. Заинтересованный читатель сам сможет найти эту информацию — в доступных пределах, разумеется.

Служба генерал-полковника Григоренко в органах госбезопасности продолжалась до 1 августа 1983 года, после чего он был назначен заместителем министра общего машиностроения СССР. Но и в этой должности он продолжал заниматься обеспечением безопасности — безопасности нашей промышленности. За свои боевые и трудовые дела Григорий Фёдорович был удостоен многих наград — орденов Ленина, Октябрьской Революции, Красного Знамени, двух орденов Трудового Красного Знамени, ордена Отечественной войны I и II степени, трёх орденов Красной Звезды, медалей «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда» и «За оборону Кавказа», многих других советских медалей и многих орденов зарубежных государств. В 1981 году ему была присуждена Государственная премия СССР.

В 70 лет, в 1989 году, Григорий Фёдорович вышел на пенсию — и жил в Москве до 2007 года…

Если смотреть биографии, то подавляющее большинство участников Великой Отечественной войны родилось в ХХ столетии — солдаты, офицеры, генералы, и лишь тогдашние Маршалы Советского Союза, все как один, пришли из XIX века. Зато во всех прочих званиях были не слишком частые, но обратные исключения — были и рядовые солдаты, и командиры, и военачальники, повоевавшие ещё в Первую мировую и Гражданскую войны, то есть родившиеся в 1890-х.

Одним из немногих, в общем-то, сотрудников ГУКР «Смерш», появившихся на свет в XIX столетии, был генерал-лейтенант Яков Афанасьевич Едунов. (Можем уточнить, что даже высшее руководство Смерша — В. С. Абакумов и четверо его заместителей — родились в период с 1901 по 1910 год.)

Итак, Яков Едунов родился 29 октября 1896 года в селе Суромне Владимирского района Владимирской области. Окончив три класса сельской школы, он с 1910 года трудился кровельщиком в Москве, а в 1915 году, когда уже шла мировая война, был мобилизован в армию. Но дальше, если обратиться к документам, не совсем понятно. Указывается, что в 1915–1916 годах он был рядовым 5-го запасного сапёрного батальона Западного фронта. В Военной энциклопедии издания 1912 года объясняется, что «запасные войска имеют назначением пополнять убыль в военное время в рядах полевых войск», а также, что «эти части имеют двоякий состав: постоянный, предназначенный для обучения нижних чинов и выполнения хозяйственных надобностей, и переменный из чинов запаса, предназначаемый для пополнения убыли в войсках». Есть также уточнение, что «в полевых инженерных войсках запасные сапёрные батальоны формируются лишь в военное время»[168].

Так что, по идее, пройдя соответствующую подготовку в запасной части, Едунов должен был отправиться на фронт, в какой-нибудь сапёрный батальон, но нам о том ничего не известно. По этой причине можно рассматривать любые варианты, вплоть до его обучения в школе прапорщиков и получения офицерского чина или же перехода в полицию. Ведь как-то странно, что с февраля по июнь 1918 года Яков исполнял обязанности надзирателя Владимирской тюрьмы — людей «с улицы» на такую работу не берут. Но с тем же успехом Едунов мог во время службы пострадать за революционную пропаганду среди солдат, а потом, после Февраля или Октября, превратиться из арестанта в надзирателя, благо приобрёл кое-какой тюремный опыт.

Гадать не будем и продолжим рассказ о тех фактах, в которых уверены. С августа 1918 года Яков Едунов служит в железнодорожной охране, в ноябре становится красноармейцем, потом — старшиной роты Особого железнодорожного полка Южного фронта, а в августе 1919 года приходит в органы госбезопасности. Он работает на различных должностях, перечислять которые можно долго, однако читателю всё равно ничего не скажут «агент 3-го разряда» или «секретарь отделения», в Гомельской водной участковой транспортной ЧК (УТЧК) Южного фронта, Коростеньской УТЧК, в секретно-оперативной части дорожно-транспортного отдела (ДТО) ОГПУ Юго-Западной железной дороги. В то время ещё шла Гражданская война, так что ему пришлось участвовал в боях и с, как их тогда называли, белополяками, и с войсками Украинской народной республики под командованием Юрко Тютюнника[169], генерал-хорунжего армии УНР.

Из биографии Якова Афанасьевича можно понять, что он реально стремился к знаниям, причём — профессиональным, помогающим продвижению по службе. С 1924 года Едунов обучался на командных курсах 1-й Московской школы Транспортного отдела ГПУ им. Ф. Э. Дзержинского, после чего с января 1925 года стал начальником отделения ДТО ОГПУ на станции Омск, а с июля того же года — помощником начальника ударной группы ДТО ОГПУ Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги. Когда же его назначили уполномоченным в 6-е отделение Экономического управления ОГПУ СССР, то в 1931 году он окончил курсы директоров зерносовхозов. Успешно пройдя ряд должностей по «экономической линии», Яков Афанасьевич в 1934 году возглавил Подольский горотдел Управления НКВД Московской области, после чего в 1937 году был переведён в Москву, на работу в органы милиции — начальником отдела, помощником начальника Управления уголовного розыска.

В 1938 году Едунов возглавил Управление рабоче-крестьянской милиции (РКМ) УНКВД Московской области. Вот только времена тогда были смутные, так что люди, занимавшие, казалось бы, весьма прочное положение, зачастую в одночасье меняли служебные кабинеты на тюремные камеры. Якову Афанасьевичу повезло: 19 сентября 1939 года он был уволен из органов РКМ «за невозможностью дальнейшего использования» (есть такая ничего не объясняющая официальная формулировка), без какого-либо иного наказания. А потому, имея образование и опыт, Едунов вскоре устроился заместителем начальника конторы «Ростекстильпроект», где работал до июня 1941 года…

Потом началась Великая Отечественная война. Нет сомнения, что лучше всех других советских ведомств к ней подготовился НКВД. Вспомним, что первыми удар гитлеровских войск приняли и на какое-то время их задержали пограничники, воины пограничных войск НКВД; что по подразделениям наркомата тут же пошли деловые и конкретные указания; что во всех городах, до которых гипотетически могла дойти вражеская армия, — причём даже далеко за Москвой! — создавались нелегальные резидентуры, которые потом организовали действенное сопротивление захватчикам. Но нас сейчас интересует несколько иное: с началом войны в НКВД тут же прекратились «политические игры», которые (с ведома, а то и по прямому указанию политического руководства страны) проводились, как минимум, с 1937 года, когда бывший нарком и первый Генеральный комиссар госбезопасности Генрих Григорьевич Ягода[170] был обвинён в «организации троцкистско-фашистского заговора в НКВД».

Вот что вспоминал генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, руководивший во время войны легендарным 4-м («Партизанским») управлением НКВД СССР, рассказывая о том, как он обратился к Берии, прося освободить из тюрьмы опытных сотрудников разведки и госбезопасности:

«Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно уверен, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым[171], пусть освободит. И немедленно их используйте.

Я получил для просмотра дела запрошенных мною людей. Из них следовало, что все были арестованы по инициативе и приказу высшего руководства — Сталина и Молотова[172]…»[173]

Весьма интересный момент! Судоплатов, негативно относившийся к Берии, что можно понять даже из данного отрывка, называет инициаторами репрессий отнюдь не его, но высших партийных чиновников. Зато Берия отменяет их решения в интересах дела — по-русски говоря, «против рожна прёт», понимая, что это может не понравиться не только давнему его недоброжелателю Вячеславу Михайловичу, но и самому Иосифу Виссарионовичу. Но в данный момент на первый план выходят интересы ведущего войну государства, так что «политические игры», прекрасно известные Лаврентию Павловичу, нужно забыть — хотя бы в пределах вверенного ему ведомства.

К сожалению, о других ведомствах подобной заботы у него тогда ещё не было: так, 28 октября 1941 года, именно вследствие «политических игр», были без суда расстреляны лётчики-асы генерал-лейтенанты авиации дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич[174], Герои Советского Союза Павел Рычагов[175] и Иван Проскуров[176] и ещё порядка двадцати не менее замечательных людей. Какой смысл?! Послали бы их воевать хоть рядовыми лётчиками — они бы столько «мессеров» и «юнкерсов» насбивали! Но штрафные эскадрильи появились позже.

Хорошо хоть, что в начале Великой Отечественной войны в строй воротились многие чекисты, несправедливо уволенные и даже неправедно репрессированные во второй половине 1930-х. В их числе был и Яков Афанасьевич Едунов.

Есть разные версии того, где и чем он занимался в самые первые военные месяцы, но так как нет документального подтверждения, мы о том говорить не будем. Зато точно известно, что 18 ноября 1941 года он был назначен начальником Особого отдела НКВД 37-й армии.

Это был уже второй её состав: сформированная в конце августа, 37-я армия защищала Киев и, фактически, погибла в «котле». Остатки войск вынесли из окружения Боевые Знамёна, а потому, хотя армия и была расформирована, её вновь сформировали 15 ноября 1941 года, включив в состав Южного фронта. Задачей армии было сорвать начавшееся наступление гитлеровцев в направлении Северного Кавказа. 17 ноября в районе Ростова-на-Дону начался ожесточённый встречный бой 1-й немецкой танковой армии и двух советских — 37-й, генерала Лопатина[177], и 56-й, генерала Ремезова[178]. При равном количестве личного состава, советские войска имели полуторное превосходство в самолётах, тогда как гитлеровцы — двукратное в танках. Но немцам «ворожила» погода, так что первые три дня наступления авиация оставалась на земле. А 21-го числа танковые и моторизованные части вермахта вошли в Ростов.

Торжество захватчиков было недолгим: перегруппировав силы, командование Южного фронта начало наступление — и гитлеровцы под угрозой окружения оставили город 29 ноября.

«В ходе контрнаступления под Ростовом немецко-фашистским войскам было нанесено серьёзное поражение…

Южный фланг советско-германского фронта был надёжно обеспечен в течение всей зимы 1941/42 г. Группа армий „Юг“ оказалась скованной. Немецко-фашистское командование не смогло усилить за её счёт группу армий „Центр“ ни в период наступления на Москву, ни в ходе отражения зимнего наступления Советской Армии на главном в то время — западном направлении.

Поражение немецко-фашистских войск под Ростовом получило широкий международный резонанс, особенно в Англии. Черчилль, выступая в палате общин 27 января 1942 г., отмечал, что вторжение немцев на Кавказ отразилось бы на безопасности Турции и поставило бы под смертельную угрозу Иран, Ирак, Сирию, Палестину, Суэцкий канал и Египет»[179].

Чем занимался в то время особый отдел 37-й армии, в принципе, понятно. Но вот очень интересный документ, свидетельствующий о том, что работа по обеспечению безопасности войск носила активный, наступательный характер. Вот указание, подписанное заместителем начальника Особого отдела НКВД Южного фронта капитаном госбезопасности Мордовцом[180] 28 декабря 1941 года (оно адресовано руководителям особых отделов 9, 12, 18, 37 и 56-й армий):

«При этом высылаем 2500 разных листовок, которые через агентуру, посылаемую вами в тыл противника, необходимо в ближайшие дни распространить на территории, временно занятой противником.

Одновременно необходимо дать задание этой агентуре изучить, как восприняты населением распространённые советские листовки. <…>»[181]

В этих листовках содержалась подлинная информация о положении на фронтах — в частности, о разгроме гитлеровцев под Москвой, — тщательно скрываемая немцами. Люди на оккупированной территории должны были знать, что захватчики неминуемо будут изгнаны с советской земли. Это было важно не только в каких-то пропагандистско-воспитательных целях: как правило, при приближении Красной армии жители оккупированных территорий, в том числе даже и немецкие прислужники, начинали гораздо более активно помогать освободителям, идти на контакт с войсковыми разведчиками, сотрудничать с партизанами. В общем, польза от такой информированности была очевидной.

С конца февраля и до декабря 1942 года капитан, а затем — майор госбезопасности Едунов возглавлял Особый отдел 9-й армии Южного фронта, составлявшей резерв командования Юго-Западного направления.

«К концу зимней кампании <1941–1942 гг. — А. Б.> войска 6, 57 и 9-й армий вместе с кавалерийскими корпусами закрепились в образовавшемся между Балаклеей, Лозовой и Славянском выступе размером около 90 км в глубину и до 110 км по фронту. Это был крупный оперативный плацдарм, с которого войска Юго-Западного направления могли наносить удары во фланг и тыл харьковской и донбасской группировкам противника. Но полностью решить задачу, поставленную Ставкой, войска Юго-Западного и Южного фронтов не смогли… Медленное развитие наступления и запоздалые меры по расширению прорыва на флангах позволили противнику усилить свои группировки и организовать прочную оборону в районах Балаклеи и Славянска.

Удерживая эти опорные пункты, гитлеровцы нависали над флангами и тылом ударных группировок Юго-Западного и Южного фронтов. В связи с этим советское командование 9-ю армию, предназначавшуюся для развития операции в глубину, перенацелило на отражение вражеских ударов из района Славянска»[182].

Плацдарм этот был «зоной особого внимания» германских спецслужб — требовалось определить его уязвимые места, собрать сведения о планах советского командования. Прекрасно это понимая, «сотрудники особых отделов участвовали в проверке и контроле документов у всех военнослужащих, неорганизованно переходивших с линии фронта в прифронтовую полосу, а также у лиц, передвигавшихся в одиночном порядке либо в составе небольших подразделений и команд. При задержании военнослужащих, предъявивших подозрительные документы, на месте проводился их краткий опрос, а при необходимости — разбирательство»[183].

В боях зимы — начала лета 1942 года части и соединения 9-й армии были настолько измочалены, что даже в «Истории Второй мировой войны» говорится об «остатках 9-й армии», оказавшихся в резерве Южного фронта. В августе оставшиеся войска этого объединения были переданы 37-й армии, а в состав 9-й армии, перешедшей в подчинение Закавказского фронта, вошли совершенно иные формирования. С сентября по ноябрь 1942 года армия участвовала в Моздок-Малгобекской и Нальчикско-Орджоникидзевской наступательных операциях, позволивших остановить продвижение гитлеровцев на Кавказе.

Как раз в конце ноября, когда наступила некоторая передышка, Едунов получил новое назначение — был переведён на должность начальника особого отдела 48-й армии Брянского фронта. Её войска в то время вели оборонительные бои на елецком направлении, между тем как в Ставке Верховного Главнокомандования разрабатывались планы двух крупных операций — против группы армий «Центр» и против группы армий «Север». Последующие события вошли в историю как «наступательные операции Брянского, Центрального и левого крыла Западного фронтов на орловско-брянском направлении».

То, что советские войска готовятся к переходу в наступление на западном направлении, противник прекрасно понимал, а потому здесь, в составе группы армий «Центр», было сосредоточено 77 соединений — дивизий и бригад. Больше половины из них находились в ржевско-вяземском выступе, который немецкое командование пафосно именовало «пистолетом, направленным в грудь Москвы». Но финальная Ржевско-Вяземская операция Калининского и Западного фронтов начнётся только 2 марта, а до того на западном и северо-западном направлении разновременно переходили в наступление другие наши войсковые объединения.

«Первым начал наступление Брянский фронт. 12 февраля его 13-я и 48-я армии в соответствии с указаниями Ставки возобновили наступление против правого фланга 2-й танковой армии, стремясь обойти Орёл с юго-востока и юга. Однако к этому времени фашистское командование вывело с ржевско-вяземского плацдарма 7 дивизий и перебросило их на орловское направление. В частности, 2 танковые и 3 пехотные дивизии развернулись южнее Орла. За две недели кровопролитных боёв им удалось лишь вклиниться в оборону противника на 10–30 километров и выйти на рубеж Новосиль, Малоархангельск, Рождественское, где линия фронта стабилизировалась»[184].

Город Малоархангельск был освобождён 23 февраля 1943 года.

Кстати, не будем забывать, что именно в тот самый день, только на другом направлении, на участке севернее Великих Лук, в бою за деревню Чернушки совершил свой бессмертный подвиг гвардии рядовой Александр Матросов[185].

…Как сказано, «фронт стабилизировался», а вот на Лубянке, в НКВД СССР — это в общем, и в Управлении особых отделов — это в частности, как раз в то время всё было очень и очень нестабильно. Начиналась та самая реформа органов безопасности, в результате которой была создана эффективнейшая военная контрразведка «Смерш». В этой связи произошли серьёзные изменения и в жизни полковника Якова Афанасьевича Едунова. 9 мая 1943 года он был назначен начальником Управления контрразведки «Смерш» Северо-Западного фронта. На профессиональном сленге это звучало просто: «начальник фронта».

Фронтом командовал генерал-полковник Иван Степанович Конев[186]. Этот прославленный военачальник был на год моложе Едунова, также участвовал в Первой мировой войне, только служа в артиллерии. И кто бы тогда знал, что в ранце у этого младшего унтер-офицера лежит маршальский жезл? Впрочем, через две недели на новом месте и Яков Афанасьевич надел генеральские погоны…

Фронт, остановившийся в районе Старой Руссы ещё зимой 42-го, на тот период, так сказать, «стабилизировался». Человек довольно быстро привыкает ко всему — в том числе и к нечеловеческим условиям. За месяцы и годы войны бойцы и командиры приспособились к жизни в окопах и землянках, свыклись с постоянной опасностью, перестали замечать свист пуль над головой… Но это в конце концов надоедало, и не все выдерживали такую жизнь. У пребывания в окопах была альтернатива: рвануть от фронта куда подальше. Впрочем, тут возникала дилемма, два взаимоисключающих варианта: можно было рвануть на Восток, дезертировать, или пойти на Запад, сдаться противнику, то есть изменить Родине. И то, и другое являлось уголовно наказуемым преступлением.

«Меры по борьбе с изменой Родине и дезертирством постоянно совершенствовались. Действуя на основе директив ГУКР НКО „Смерш“, учитывая складывающуюся оперативную и военную обстановку, фронтовые аппараты контрразведки инициировали проведение более эффективных мер. Так, начальник УКР „Смерш“ Северо-Западного фронта генерал-майор Я. А. Едунов представил Военному совету перечень мероприятий, реализация которых в соединениях и частях позволила бы положительно повлиять на динамику таких преступлений, как дезертирство и переход на сторону врага. Данные меры разделялись на три основные группы: 1) обеспечение непроницаемости линии фронта; 2) укрепление дисциплины и усиление политико-воспитательной работы среди военнослужащих и служащих; 3) максимально возможное удовлетворение бытовых потребностей солдат и офицеров, находящихся на передовой.

Из 31 пункта мероприятий, предложенных Военному совету фронта, 12 содержали меры по первому направлению. В частности, контрразведчики настаивали на незамедлительном устранении недостатков в расстановке постов боевого охранения с целью ликвидации больших участков оборонительной линии, оставшихся вне какого-либо наблюдения. Представлялось целесообразным выставлять секреты из надёжных бойцов, которые должны были пресекать, вплоть до применения оружия на поражение, любые попытки перехода к врагу.

Генерал Я. Едунов писал и о выявленных, далеко не единичных, к сожалению, случаях самоуправства, рукоприкладства, грубого издевательского отношения со стороны отдельных командиров к подчинённым»[187].

Стоит заметить, что «смершевцы», которых в «сериалах» и разного рода «обличительных публикациях» чаще всего показывают в виде каких-то бесчувственных монстров, реально заботятся о том, чтобы уберечь солдата от тех явлений, что в армии поныне стыдливо именуют «искривлением дисциплинарной практики». Вполне возможно, что Яков не забывал свою солдатскую службу в запасном батальоне во время мировой войны. Явно, это был не сахар…

20 ноября 1943 года Северо-Западный фронт был расформирован, а его полевое управление выведено в резерв Ставки. Впоследствии на базе этого управления был сформирован 2-й Белорусский фронт. С его созданием история не совсем простая — мы опускаем её за ненадобностью. Зато следует уточнить, что когда 19 августа 1944 года генерал-майор Едунов официально получил назначение начальником УКР «Смерш» 2-го Белорусского фронта, войсками его командовал генерал армии Захаров[188]; потом, в ноябре, его сменил Маршал Советского Союза Рокоссовский[189], под знамёнами которого генерал-лейтенант Едунов и прошёл до самого конца войны. Полесская, Белорусская, Восточно-Прусская, Восточно-Померанская и Берлинская операции, в которых принимали участие войска этого фронта, золотыми буквами вписаны в историю военного искусства…

Но тут мы останавливаемся и решительно возвращаемся назад. Повторим то, что нам уже известно: где-то с января 1942 года войска Северо-Западного фронта стояли в районе Старой Руссы, «Демянского котла»[190], позднее превратившегося в одноимённый «выступ». Но город Старая Русса был освобождён 18 февраля 1944 года войсками 2-го Прибалтийского фронта, а бывший Северо-Западный — теперь 2-й Белорусский — фронт отправился в сторону Белоруссии и Польши.

Солдату, в общем-то, всё равно, где воевать, — главное, чтобы почва под сапогами была сухой, гладкой и легко поддавалась лопате. Ему без разницы, какой город впереди — Старая Русса или Могилёв, ему бы только найти, где там переночевать. Зато для контрразведчиков эти «переориентировки» создавали дополнительные проблемы. Зачастую — немалые:

«Отрицательно на зафронтовой работе сказывалось переформирование и изменение зоны ответственности фронтов и армий, обусловленное соответствующими директивами Ставки ВГК. Отсюда также возникала необходимость усиления централизации. Наглядным примером является ситуация в УКР „Смерш“ 2-го Белорусского фронта, которое частично приняло на себя работу, проводившуюся ранее (до 17 февраля 1944 г.) УКР „Смерш“ Западного фронта, однако менее чем через месяц решением Ставки ВГК 2-й Белорусский фронт был упразднён и вновь восстановлен 24 апреля. <Это те проблемы, которые мы упомянули, но вдаваться в подробности не стали. — А. Б.> Вот что докладывал в Москву только что утверждённый начальник УКР „Смерш“ генерал-майор Я. А. Едунов: „После выхода управления фронта из резерва Ставки, за период с 1 марта по 5 апреля с.г. на ковельском и с 1 мая по настоящее время на могилёвском направлениях, Управлению ‘Смерш’ пришлось контрразведывательную работу по тылу противника начинать дважды совершенно заново“.

О какой эффективности в данной ситуации могла идти речь? В цитируемой докладной записке отмечалось, что в период подготовки войск фронта к активным операциям в Белоруссии УКР „Смерш“ сумело лишь собрать и систематизировать сведения о разведорганах врага, действующих против фронта, забросить всего четырёх агентов и подготовить одну оперативно-чекистскую группу к заброске в район Минска на базу партизанской бригады.

Очевидно, что 4-й (зафронтовой) отдел ГУКР НКО „Смерш“ не вполне учёл обстановку и не предпринял своевременно организационных и практических мер по развитию начатой ещё в январе — феврале 1944 г. зафронтовой работы на ковельском и могилёвском направлениях УКР „Смерш“ 2-го Белорусского фронта первого формирования. Однако упущения были достаточно быстро оценены в Москве, процесс централизации действий в неприятельском тылу ускорился на основе конкретных указаний начальника ГУКР НКО „Смерш“ В. С. Абакумова»[191].

Известно, что вверенное генералу Едунову управление активно проводило зафронтовую работу против очень серьёзного и многочисленного противника. Вот как характеризуется этот противник в докладной записке, которую УКР «Смерш» 2-го Белорусского фронта направил на Лубянку 24 июня 1944 года:

«Анализом уже собранных нами материалов устанавливается, что участку фронта противостоят и активно действуют разведывательный орган „Виддер“ в г. Бобруйске (абвергруппа-107 при 9-й немецкой армии), разведывательный орган в г. Могилёве (абвергруппа-108 при 4-й немецкой армии), Нейндорфская разведшкола, из которой обученная агентура поступает в абверкоманду-103 „Сатурн“ в г. Минске и затем, непосредственно командой или через абвергруппы, направляется на задание.

Кроме этого, установлено наличие немецких контрразведывательных центров в г. Минске и Могилёве, ведущих борьбу с советской агентурой и партизанами»[192].

Работу по этим серьёзным разведорганам (разведка работает не «против кого-то», но «по кому-то») нужно было также вести самым серьёзным образом, очень подготовленными кадрами. Это в начале Великой Отечественной войны Абвер, как сформулировали наши контрразведчики, производил «муку грубого помола» — вербовали какого-нибудь попавшего или сдавшегося в плен бедолагу-красноармейца и чуть ли не в тот же день перебрасывали его через линию фронта с конкретным заданием. Одноразовые агенты, так сказать. Но подобного человека в германскую разведшколу не пошлёшь! Работа там отнюдь не «одноразовая».

Тем более что, набравшись опыта после ряда серьёзных провалов, абверовцы «начали более тщательно проверять лиц, перешедших через линию фронта, устанавливая за ними оперативное наблюдение, зачисляя на службу в полицейские формирования, подразделения РОА или направляя в лагеря для военнопленных… При наборе кандидатов в разведывательно-диверсионные школы немецкая разведка стала ориентироваться, главным образом, на предателей и пособников оккупантов из местного населения или советских военнопленных, которые прошли предварительную проверку»[193].

Кого же всё-таки посылал Смерш за линию фронта? Вот некоторая информация по УКР «Смерш» 2-го Белорусского фронта.

18 мая 1944 года в Могилёвский разведцентр был «возвращён» агент «Феник», добровольно явившийся в Смерш сразу после его переброски «с той стороны». По возвращении он доставил в «свою» абвергруппу-108 очень качественную дезинформацию по интересующим немецкую разведку вопросам и завербовал отправляющихся в советский тыл агентов Бородина и Карпова, которые после переброски сразу пришли в контрразведку с повинной. А немцы наградили «Феника» бронзовой медалью и денежной премией.

21 мая «случайно» попал в плен к гитлеровцам агент «Радомский» — его задачей было, находясь в лагере военнопленных, искать и вербовать надёжных людей, чтобы те потом «добровольно» шли в абверовские разведшколы.

11 июня в немецкий тыл был заброшен агент «Монаков», который ранее побывал в плену, и немцы это знали, имевший задание создать резидентуру для выявления агентуры, оставляемой германской разведкой при отступлении. При этом он сам должен был уйти с оккупантами, чтобы выполнять то же самое задание уже в новом районе.

Пожалуй, особого внимания заслуживает агент «Левасиг» — 26-летняя студентка пединститута, заброшенная за линию фронта 30 мая. Тут лучше вновь обратиться к документу — докладной записке, подписанной генералом Едуновым:

«Сущность агентурной комбинации заключается в том, что „Левасиг“ переброшена в тыл противника с легендой, якобы она завербована „разведотделом Красной армии“ для подбора конспиративной квартиры в г. Могилёве, куда намечается выброска с нашей стороны радиста и разведчика.

При задержании у „Левасиг“ обнаруживают карту Могилёвского района, компас, немецкие деньги и другие вещи, которые будут её изобличать в принадлежности к советским разведорганам.

В этом случае „Левасиг“ рассказывает о своей работе переводчицей в гестапо при немцах, об её аресте органами НКВД. <Информация соответствовала истине — „Левасиг“ работала переводчицей, выполняя задание спецгруппы НКГБ, о чём в НКВД Могилёвской области, её задержавшей, узнали с некоторым опозданием. — А. Б.>

Согласно данной ей легенде, показывает подробно обстоятельства вербовки, метод подготовки и полученное задание. Также рассказывает, что на случай её задержания немцами она должна была легендировать своё пребывание в г. Могилёве тем, что приехала из Минска с одним немецким офицером, в тот же день она якобы должна была выехать обратно, но в назначенном месте офицера не оказалось…»[194]

Не будем далее вдаваться в подробности, зато можем сказать, что по выполнении задания «Левасиг» — по законам разведки имя этой в послевоенное время «школьной учительницы из Минской области» навсегда останется закрытым — представила «установочные данные» на 19 официальных сотрудников и агентов абвергруппы-310.

Но, разумеется, главной задачей Управления контрразведки «Смерш» 2-го Белорусского фронта (равно как и всех прочих фронтов) было контрразведывательное обеспечение войск. Чтобы получить о нём объективное представление, вновь обратимся к документам — докладной записке, направленной Яковом Афанасьевичем в конце 1944 года маршалу Рокоссовскому.

В ней генерал, во-первых, сообщает о спецслужбах противника, противостоявших вверенному ему УКР «Смерш». Это, прежде всего, «старый знакомый» — абверкоманда-103, приданная группе армий «Центр», а также — абвергруппа-105, относящаяся ко 2-й германской армии, абвергруппа-108, что была при 4-й армии, разведпункт в деревне Зеендранкен да ещё и некоторые разведгруппы, входящие в состав «Цеппелина», работавшего, как мы уже ранее говорили, по линии германской внешней разведки — VI управления РСХА.

Не будем пересказывать всю информацию, содержащуюся в этом документе (хотя к одному интересному моменту вернёмся чуть позже), и отметим то, что, «в-последних», говорится об итогах этой работы:

«Таким образом, в результате комплекса оперативных мероприятий и заградительной службы в ноябре с.г. всего по фронту было задержано и арестовано 36 немецких агентов, из них: агентов военной разведки — 15, агентов контрразведывательных органов — 20, официальных сотрудников СД — 1»[195].

Для 1944 года это очень серьёзно: немцы тогда уже не забрасывали в наш тыл кого попало, но подбирали, мягко говоря, «патентованную сволочь», соответствующим образом себя зарекомендовавшую и хорошо подготовленную.

А теперь — просто интересный момент, касательно практики работы контрразведки «Смерш». Прочитав роман Владимира Богомолова «В августе 44-го…», все прекрасно поняли, как нужно ловить гитлеровских шпионов: изготовленные ими фальшивые служебные удостоверения советских военнослужащих прошивались скрепками из проволоки-«нержавейки», наши же — как помнится, ещё и в 1980-е годы — железными скрепками, достаточно скоро оставлявшими в документах ржавые следы. Эта информация была использована многими авторами, обращавшимися к теме Смерша, она повторяется буквально в каждом материале. Но вот — иные примеры из докладной записки генерал-лейтенанта Едунова:

«Весьма важным фактором в розыскной работе являются также выявленные новые дефекты, встречающиеся в документах немецких разведчиков.

На обложках партийных документов и кандидатских карточек с датой выдачи последнего времени продолжают штамповать надписи „Секция Коммунистического Интернационала“, в то время как на наших партийных документах и кандидатских карточках в связи с роспуском Коммунистического Интернационала[196] такая надпись отсутствует.

Кроме этого, разведка противника продолжает выдавать своей агентуре вещевые книжки офицерского состава старого образца…»[197]

В общем, не мешает в очередной раз напомнить, что Смерш переигрывал Абвер и прочие гитлеровские «конторы» по всем статьям. Понятно, что это в полной мере относится и к результатам работы УКР «Смерш» 2-го Белорусского фронта, кстати, одного из самых известных — недаром же им командовал легендарный маршал Рокоссовский.

Послевоенная судьба генерал-лейтенанта Едунова сложилась очень даже успешно, особенно по сравнению с судьбами его коллег и сослуживцев, пострадавших по «делу Берии» или «по делу Абакумова» — или по обоим делам сразу, в соответствующей последовательности.

На базе 2-го Белорусского фронта, остановившегося на территории Польши, была, по решению Ставки ВГК, создана Северная группа войск, которую возглавил Рокоссовский. Едунов остался начальником контрразведки. Но если маршал пребывал в своей родной Польше до конца 1949 года, то генерал возвратился в Москву после упразднения ГУКР «Смерш» и возглавил 1-е управление (оно занималось Сухопутными войсками) вновь созданного 3-го Главного управления МГБ СССР, то есть военной контрразведки. Затем, с 1947 года, он служил во 2-м Главном управлении МГБ, в должностях начальника отдела и заместителя начальника Главка. И, очевидно, работал успешно, потому как пик его карьеры был впереди.

Министр госбезопасности Абакумов укреплял аппарат МГБ, подбирая для этого хорошо известных ему людей — в основном руководителей органов «Смерш» в годы войны. Так, на должность своего заместителя по милиции он предложил назначить генерал-лейтенанта Николая Андриановича Королёва[198] — в прошлом начальника контрразведки 2-го Украинского фронта, а на тот момент руководившего 3-м Главным управлением МГБ СССР. Во главе же военной контрразведки было предложено поставить Якова Афанасьевича.

Абакумов писал Сталину:

«Тов. Едунов имеет большой опыт чекистской работы, хороший организатор, умело руководит подчинённым аппаратом. В период Отечественной войны всё время находился на фронте, работая на руководящих должностях в военной контрразведке. После окончания Отечественной войны работал начальником Управления контрразведки Северной группы войск, а затем начальником Управления в 3-м Главном Управлении МГБ СССР»[199].

3 января 1951 года генерал-лейтенант Едунов вступил в должность, а 12 июля был арестован генерал-полковник Абакумов. Однако, в отличие от других соратников опального министра, тут же отрешённых от должностей и арестованных, Яков Афанасьевич руководил 3-м Главным управлением МГБ до 19 февраля следующего 1952 года, а через полгода, 19 июля, возглавил Управление контрразведки МГБ по Белорусскому военному округу. Понижение, но в тех условиях ему можно было только радоваться. Ведь тот же генерал-лейтенант Королёв был арестован в 1951 году, находился под стражей аккурат до нового 1954 года, а затем был уволен из органов и лишён генеральского звания.

Тайных причин, обусловивших столь милостивое решение по Едунову (тогда многое в судьбах этих людей определялось не их реальной виной или отсутствием таковой, но «высшими обстоятельствами»), мы не знаем и гадать не будем. Он спокойно — или не очень спокойно, опять-таки не знаем, — пережил несколько «перестроек» своего ведомства и 3 октября 1956 года был уволен с должности начальника Особого отдела КГБ при СМ СССР по Белорусскому военному округу — «по возрасту».

Последние тридцать лет своей жизни Яков Афанасьевич провёл в Москве, где скончался в 1985 году и погребён на Ваганьковском кладбище. Отметим, что за время своей службы он был награждён двумя орденами Ленина, пятью орденами Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны I степени и двумя орденами Красной Звезды.

Сначала — свидетельство очевидца:

«Генерал Николай Иванович Железников, начальник Управления контрразведки 2-го Прибалтийского фронта, относился к тому типу руководителей, которые лично готовили и перебрасывали агентуру для внедрения во вражеские разведорганы. Для приёма материалов от завербованного сотрудника немецкого разведоргана он мог осуществлять с ним встречу даже на нейтральной полосе фронта, проявлял заботу об оперативном составе, был доступен, демократичен, храбр, принципиален. В этом отношении весьма характерен такой эпизод.

1952 год. Новый министр МГБ С. Д. Игнатьев[200] вскоре после своего назначения на должность министра вместе с заместителем министра по следствию Рюминым… проводит совещание руководящего состава. В ходе своего „руководящего“ выступления заявляет: „Военные контрразведчики — выкормыши Абакумова, с ними ещё следует разобраться“.

В зале встаёт со своего места генерал-лейтенант Железников и в гневе заявляет: „Какие же мы выкормыши! Мы вместе с Красной армией одержали победу над фашистской Германией и спасли страну. Какие мы выкормыши!“ Игнатьев сделал вид, что не слышит, но выпады в отношении военных контрразведчиков прекратил»[201].

Вот такой это был человек, оставивший о себе самые добрые воспоминания у сослуживцев и подчинённых. Рассказывает генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, в начале 1950-х годов работавший с Николаем Ивановичем в Группе советских оккупационных войск в Германии. Железников тогда был начальником Управления контрразведки, Устинов — заместителем начальника отдела и секретарём партийного комитета:

— Впечатления о нём у меня остались только положительные! Это был очень порядочный человек, до мозга костей преданный Отечеству — и эту линию он отстаивал до конца…

Но обо всём — по порядку.

Он родился 22 марта 1906 года в селе Большая Липовица Тамбовской губернии, в семье сельских учителей. Как жилось «сельской интеллигенции» после революции, в какой степени мог коснуться их «Тамбовский мятеж», знаменитая «Антоновщина»[202], — ничего этого мы не знаем. Зато известно, что в 1925 году Николай окончил профессиональную школу в Тамбове, был автослесарем, инструктором автотракторного дела, а в 1929 году поступил в Воронежский сельскохозяйственный институт, где учился до июня 1931 года, когда перешёл в Орловскую бронетанковую школу — первое в СССР танковое училище. После его окончания был назначен командиром взвода Московских курсов усовершенствования командного состава, откуда вскоре переведён в батальон обеспечения учебного процесса Военной академии механизации и моторизации РККА, а в марте 1934 года он стал слушателем этой академии.

Сложно сказать, как бы сложилась армейская судьба Николая Ивановича, даже и то, по какой линии, командной или инженерно-технической, он бы пошёл, но в 1939 году, когда Железников окончил академию, органы НКВД стали усиливаться коммунистами и комсомольцами с высшим образованием, студентами старших курсов. В военную контрразведку, соответственно, брали образованных армейских офицеров. Именно тогда в Управление особых отделов НКВД пришли Анатолий Михеев[203] — слушатель выпускного курса Военно-инженерной академии, Иван Серов[204] — выпускник Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе, Пётр Ивашутин[205] — слушатель Военно-воздушной академии…

Николай Железников был назначен начальником Особого отдела НКВД по Среднеазиатскому военному округу, и в этой должности — правда, в первой половине 41-го она именовалась «начальник 3-го отдела САВО», но вскоре вновь обрела прежнее наименование — он, постепенно дойдя до звания комиссара госбезопасности 3 ранга, пребывал до 29 апреля 1943 года.

Территория огромного округа включала в себя Узбекскую, Туркменскую, Казахскую, Киргизскую и Таджикскую Советские Социалистические Республики. Штаб округа находился в Ташкенте, за две тысячи восемьсот километров от Москвы и две сто — от Сталинграда, если по прямой. Таковым было расстояние до фронта, до войны. Так что половину этой войны Железников провёл вдали от неё.

Впрочем, хотя непосредственные боевые действия против немецко-фашистских захватчиков здесь не велись, от войны было не уйти и в Средней Азии. В марте 1941 года в районе города Мары было начато формирование 27-го механизированного корпуса, командиром которого стал генерал-майор Петров[206]. 27 июня началась погрузка частей этого соединения в эшелоны — таковых получилось тридцать четыре, — и они двинулись по направлению к Воронежу…

Война, однако, велась не только на фронтах, куда отправлялись всё новые и новые воинские части. «Тайная война» также разгоралась с особенной силой.

…В далёком уже 1965 году, в канун 20-летия празднования Великой Победы, газета «Известия» опубликовала большой материал «Поединок с фашистской разведкой», подписанный без лишних уточнений: «Н. Железников, генерал-лейтенант».

В тексте этом, в частности, была весьма интересная, хотя и не совсем конкретная информация про германские спецслужбы:

«Эти разведывательные органы забрасывали в тыл Красной армии тысячи шпионов, диверсантов и террористов. В 1941 году заброска вражеской агентуры в наш тыл выросла по сравнению с 1939 годом почти в 14 раз, в 1942 году — в 31 раз, а в 1943 году — в 43 раза. Специальные школы и курсы немецкой разведки только в 1942 году выпустили свыше семи тысяч шпионов и около двух с половиной тысяч шпионов-диверсантов и радистов»[207].

Знать бы данные по «исходной точке» — 1939 году, сколько их тогда было, от чего считать. Но всё равно — впечатляет! Особенно последняя информация — про почти что десять тысяч вражеских агентов. И ведь все эти шпионы и диверсанты направлялись не только в прифронтовую полосу, но и, по возможности, как можно глубже в советский тыл — в том числе и на территорию Среднеазиатского военного округа. Свидетельством тому — письмо из резидентуры внешней разведки НКВД в Тегеране, пришедшее в «Центр» в начале войны, 23 июля 1941 года:

«…Немцы усиленно интересуются Туркестаном с целью заброски туда разведчиков и диверсантов… они дали задание „Патриоту“ <двойной агент резидентуры НКВД. — А. Б.>:

— …Наладить связь из Тегерана до границы… подыскать на границе проводников… разработать способ связи с ними.

— …Подыскать людей в Туркестане и наладить связь с ними.

— …Выяснить, возможна ли организация вооружённого восстания в Туркестане.

— …Выявить дислокацию советских войск. Немцев особенно интересуют железные дороги Красноводск — Ашхабад — Мерв, Мерв — Кушка и Мерв — Бухара…»[208]

Планы у гитлеровцев, как видим, были весьма амбициозные — то есть чересчур завышенные, с излишней претензией. Но обратим внимание на то, что свою разведывательную работу по советской Средней Азии они проводили с позиций Ирана.

Между тем вскоре на территории САВО началось формирование 53-й армии, командование над которой принял генерал-майор Трофименко[209], причём сохраняя свою должность — командующего войсками округа. И он, и начальник контрразведки округа знали, какая не только ответственная, но и совершенно необычная по тому времени задача стоит перед войсками этого объединения.

Обстановка в Иране катастрофически ухудшалась. «Летом 1941 г. эта страна была буквально наводнена тайными агентами Германии. Под влиянием временных военных успехов гитлеровцев реакционные круги Ирана, имевшие большинство в правительстве, решили, что настал благоприятный момент для присоединения к фашистскому блоку. Они предполагали, что Реза-шах Пехлеви[210] поведёт иранских солдат на Кавказ, навстречу немецким войскам, и готовились к встрече „германской победоносной армии“, как к величайшему празднику».[211]

Праздника не получилось. Советское правительство не раз предупреждало соседа, чтобы тот успокоился и постарался избавиться от германской агентуры на своей территории, возвратился к традиционно дружественной политике по отношению к СССР. В конце концов, напомнив 25 августа иранскому правительству о статье 6-й договора 1921 года, которая «предусматривала право Советского правительства ввести свой войска в Иран в случае попыток третьих государств превратить территорию этой страны в базу для военных выступлений против Советского Союза или союзных с ним государств»[212], СССР этим правом воспользовался и ввёл свои войска на территорию сопредельного государства.

Это были 53-я армия Среднеазиатского военного округа, а также — 44-я и 47-я армии Закавказского фронта, которыми руководил командующий войсками фронта генерал-лейтенант Козлов[213]. А с южного направления на территорию Ирана вошли британские соединения. 8 сентября в Тегеране было подписано англо-советско-иранское соглашение, в соответствии с которым иранское правительство должно было выслать из страны дипмиссии Германии и её союзников и ничего не делать в ущерб интересам Великобритании и СССР.

«Несмотря на то, что меджлис утвердил англо-советско-иранское соглашение, Реза-шах продолжал прогитлеровскую политику, отказываясь выслать фашистских агентов. Такая позиция шаха вынудила правительства СССР и Англии дать приказ о дальнейшем продвижении войск в глубь Ирана. По инициативе Великобритании английские и советские войска в начале сентября 1941 г. вошли в иранскую столицу Тегеран. 16 сентября Реза-шах отрёкся от престола в пользу своего сына Мохаммеда[214] и бежал из страны»[215].

Вряд ли мы ошибёмся, полагая, что Железников также побывал тогда в Иране — слишком ответственной была задача контрразведывательного обеспечения войск, вводимых на территорию государства «со сложной оперативной обстановкой», чтобы передоверять её кому-либо. По отзыву ветерана-контрразведчика, с которого мы начали рассказ, Николай Иванович брал решение наиболее трудных задач на себя.

По возвращении в Ташкент он, разумеется, окунулся в ту же самую рутину тылового округа — формирование частей и соединений для действующей армии. Хотя насчёт «рутины», это ещё как сказать… Войск на территории САВО формировалось много, в том числе и национальные воинские части. К примеру, в Казахстане были созданы 3 кавалерийские и 2 отдельные стрелковые бригады, в Киргизии — по 3 кавалерийских и стрелковых дивизии, в Туркмении — 2 кавалерийские дивизии и 2 стрелковые бригады, а в Узбекистане — 5 кавалерийских дивизий и 10 стрелковых бригад. И ведь в любом из этих соединений, среди тысяч патриотов, мог оказаться какой-нибудь негодяй, который начнёт подзуживать сослуживцев — мол, зачем нам ехать воевать за Россию, что русские сделали для нас, чтобы нам за них умирать? Национализм никогда не был конструктивной идеей, хотя порой выглядит достаточно привлекательно и кружит слабые головы, а потому гитлеровские спецслужбы делали на него особую ставку — кстати, не без успеха.

«Противник также обратил повышенное внимание на национальные районы СССР, где им были запланированы мероприятия по провокации вооружённых выступлений в тылу. Немцами были осуществлены переброски вооружённых отрядов и групп в Калмыкию, Казахстан, на Северный Кавказ, в Крым…»[216]

Но, насколько нам известно, подобных вооружённых выступлений в период Великой Отечественной войны не произошло, в чём, очевидно, основная заслуга принадлежит военной контрразведке тыловых округов и территориальным органам безопасности…

Гитлеровцы, стремившиеся к мировому господству и повсеместному установлению своего «нового порядка», пытались использовать и достаточно, скажем так, «нестандартные» методы войны. Поэтому летом 1941 года на всей территории СССР развернулась операция с экзотическим названием «Войсковая юрта». В таковой связи дивизионный комиссар Железников давал сотрудникам особого отдела САВО следующие указания:

«Имеющиеся в распоряжении НКГБ СССР агентурные и следственные данные свидетельствуют о том, что иноразведки, особенно германская и японская, в своей подрывной работе против СССР большое внимание уделяют вопросам бактериологической диверсии.

В то же время агентурно-оперативная работа особых отделов по этой линии до сих пор не организована так, чтобы своевременно вскрывать замыслы и предупреждать действия шпионско-диверсионных групп и организаций, насаждаемых иноразведками для осуществления бактериологической диверсии»[217].

Сегодня всё это может показаться экзотикой (ведь не произошло же тогда ничего подобного!), но в то время имелись реальные оперативные данные о подготовке немцев к использованию отравляющих веществ и бактериологического оружия. Например, перед самой войной, в июне 41-го, из НКГБ и НКВД Украины шли в Москву такие сообщения:

«…известно, что германская разведка снабжает свою агентуру культурами бактерий эпидемических болезней, которые заделываются в различные лекарственные препараты и средства для тайнописи. <…>

В районе Сажина имеются заводы, вырабатывающие отравляющие вещества. <…>»[218]

А вот несколько более поздние сведения, относящиеся, можно сказать, к другой эпохе — к октябрю 1941 года, когда война была уже в полном разгаре. Разведчики Особого отдела НКВД 16-й армии сообщали:

«Со слов населения, немцы заявляют, что если советские войска не перестанут стрелять из орудий „РС“[219], то они будут пускать газы.

Последнее время все немецкие солдаты имеют при себе постоянно противогазы, чего раньше не наблюдалось <…>»[220].

Можно понять, что вермахт и спецслужбы рейха готовились даже к такому развитию событий — с применением средств, давно уже запрещённых всяческими международными конвенциями.

Готовились, но ни газы, ни отравляющие вещества применить не решились. Помешали советские спецслужбы. Сначала ими была получена вышеприведённая информация (здесь она представлена далеко не вся!). Естественно, в войсках Красной армии была проведена соответствующая работа для организации защиты от этих средств. А затем, через возможности внешней разведки, эта информация была доведена до сведения англо-американской прессы, в которой появились соответствующие материалы о — простите за этот штамп! — «коварных планах гитлеровцев». Это вызвало возмущение не только широких слоёв населения, но и предупреждение со стороны «верхушки» наших союзников, что в случае применения отравляющих веществ на советско-германском фронте они, те же англичане, расконсервируют свои склады ядовитых газов, что сохранились со времён Первой мировой войны. Предупреждение было принято к сведению. Рисковать гитлеровцы не стали, а потому и операция «Войсковая юрта» была постепенно свёрнута — за ненадобностью…

Всё-таки главные испытания для генерал-майора Железникова были ещё впереди — 29 апреля 1943 года он был назначен начальником Управления контрразведки «Смерш» Брянского фронта. Войсками фронта тогда командовал генерал Рейтер[221], но в начале июня его сменил генерал Попов[222].

Время это было самое напряжённое — противостоящие стороны готовились к решающей битве.

В июне 1943 года командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клюге[223] писал в телеграмме, адресованной в ОКХ:

«…нам не избежать на Восточном фронте русского наступления. Так или иначе мы должны будем когда-нибудь покончить с ними. Для этого имеются три возможности…»[224]

Далее, соответственно, фельдмаршал рассматривает эти варианты действий вверенных ему войск — «чисто оборонительные на всём Восточном фронте», «отражение русского наступления группой армий „Юг“ и нанесение отвлекающего удара из Орловской дуги» и, наконец, приоритетный вариант: «проведение наступления по плану „Цитадель“ группировкой сил, установленной приказом и в основном уже созданной. Это решение является, по моему мнению, наилучшим. Оно вынудит противника попасть под удар наших клещей. Само наступление будет развиваться быстро благодаря наличию крупных танковых сил в обеих группах армий. Имея большой размах, оно неизбежно вовлечёт в свою орбиту основные силы всех русских войск, в том числе находящиеся севернее Орла. В случае удачи оно должно принести максимальный успех…»[225].

План операции «Цитадель» «фюрер германской нации» Адольф Гитлер утвердил ещё 15 апреля. Фельдмаршал фон Клюге не был сторонником этого решения, но что теперь он мог сделать? Приказы, как известно, не обсуждаются.

Кстати, в том самом оперативном приказе германской ставки от 15 апреля 1943 года особый интерес для нас представляют следующие положения:

«2. Необходимо:

а) Как можно надёжнее обеспечить внезапность и прежде всего оставить противника в неведении относительно дня наступления. <…>

7. В целях сохранения тайны ознакомить с намерениями только абсолютно необходимых лиц, расширяя их круг лишь постепенно и как можно позже. На этот раз в любом случае надо добиться, чтобы в результате неосторожности или небрежности противнику не стало что-либо известно о наших намерениях»[226].

Но скрыть свои грандиозные планы гитлеровскому командованию не удалось. Маршал Советского Союза Василевский[227], тогдашний начальник Генерального штаба, вспоминал:

«Советской военной разведке удалось своевременно вскрыть подготовку гитлеровской армии к крупному наступлению в районе Курского выступа с использованием в массовом масштабе новейшей танковой техники, а затем и установить время перехода противника в наступление. <…>

Анализируя многочисленные разведывательные данные о характере предстоящих действий врага и о его подготовке к наступлению, фронты, Генеральный штаб и Ставка всё больше склонялись к идее перехода к преднамеренной обороне…»[228]

Прочее нас в данный момент не очень интересует. Главное, что противник пытался утаить свои замыслы, но не сумел. Однако хотелось бы уточнить: информация о планах гитлеровского командования поступала не только от военной разведки, но и от внешней разведки НКВД.

Генерал-лейтенант Вадим Алексеевич Кирпиченко[229], первый заместитель руководителя советской внешней разведки, рассказывал нам, что «Джон Кернкросс[230] в конце апреля, за два с лишним месяца до начала Курской битвы, передал в Москву полную информацию о том, что немецкое наступление начнётся в начале июля. Это была дешифровка телеграммы в Берлин немецкого генерала фон Вейхса[231], который готовил немецкое наступление на юге от Курска, в районе Белгорода. В телеграмме было совершенно точно указано, какими силами немцы предпримут наступление, когда, какие силы будут действовать от Орла, какие — от Белгорода, какая новая техника будет введена. Было обозначено расположение немецких полевых аэродромов и т. д., и т. п. …

Но информация проверялась десятки и десятки раз! Начальник Генерального штаба Василевский дал указание проверять её через резидентуры ГРУ, войсковую разведку, Центральный штаб партизанского движения, 4-е Управление НКГБ, занимавшееся разведывательно-диверсионной работой в тылу у немцев»[232].

В общем, наше командование знало о планах гитлеровского командования и готовилось выдержать удар чудовищной силы, остановить неприятельские войска, а затем самим перейти в контрнаступление. Однозначно, наши спецслужбы переиграли противника… Но тут возникает вопрос: а так ли благополучно было всё у нас самих? Имел ли противник какое-то представление о планах и намерениях советского командования? И вот — свидетельство историка:

«УКР „Смерш“ Брянского фронта изучало в июне 1943 г. причины „утечки“ информации о предстоящих наступательных операциях. Результаты расследования начальник фронтового управления контрразведки генерал-майор Н. И. Железников незамедлительно сообщил Военному совету и в ГУКР НКО „Смерш“. Судя по тексту докладной записки, наблюдалась плохая маскировка в районах сосредоточения войск, особенно это касалось артиллерии. В итоге противник подверг авиаудару боевые позиции 7-го и 2-го артиллерийских корпусов. Контрразведчики установили и явные просчёты в работе штаба фронта. В частности, вопрос о скрытности всех подготовительных действий решался формально, не было даже разработано плана маскировки. Вместе с тем Н. Железников признал и недостатки в оперативном обслуживании штабов, а также факты, когда не удалось предотвратить переход на сторону врага некоторых военнослужащих — изменников Родины»[233].

Вот что конкретно писалось по этому поводу в донесении Железникова:

«Как установлено (агентурным путем), противнику стало известно о подготовляемой операции из допросов наших перебежчиков (изменников Родине) и захваченных пленных (красноармейцев) при проведённой им частной операции на участке 63-й армии, где разведкой боем противником было захвачено 11 человек красноармейцев»[234].

Пусть не смутит это читателя: мол, что за нелепость, Красная армия наступает, гонит врага с родной земли, а кто-то из её бойцов переходит на сторону противника? Пока ещё не обречённого, но близкого к тому… Так вот, случаи дезертирства и даже перехода на сторону противника происходили до самого финала войны. Причин тому много, они разные — хотя бы надежда попасть в плен к союзникам, чтобы скрыться от ответственности за преступления, совершённые на советской земле. Примеры тому можно увидеть в сообщении, направленном генерал-майором Железниковым в ГУКР «Смерш» НКО 3 августа 1943 года, в то время, когда войска Брянского фронта участвовали в Орловской стратегической наступательной операции, известной под кодовым наименованием «Кутузов»:

«Арестован бывший старшина 16-й гв. танковой бригады — Монаенко Александр Фёдорович, 1906 г. рождения.

В 1938 г., работая на Рыбинском авиазаводе, Монаенко был связан с резидентом немецкой разведки Васениным, которому передавал ценные сведения о количестве выпущенных авиамоторов, за что получил вознаграждение — 2500 руб.

В 1942 г., будучи призванным в РККА, добровольно перешёл к немцам, был перевербован и с разведцелью заброшен в тыл Красной армии.

Выполняя задание, устроился на службу в гвардейскую танковую часть, где собирал сведения о наличии танков, их боеспособности и готовился перейти к противнику, но был арестован. <…>

Арестован Сафронов Дмитрий Макарович, 1908 г. рождения. В 1941 г., находясь в Красной армии в 420-м артполку 13-й армии, добровольно сдался в плен противнику, бежал из лагеря к своей семье в дер. Кривцово Брянского района и через некоторое время добровольно поступил на службу в немецкую полицию.

Будучи полицейским, притеснял гражданское население, заставлял выполнять все грабительские налоги немецкого командования. <…>»[235]

В том же сообщении говорится, что за время «активных боевых действий», начавшихся 10 июля, из частей Брянского фронта дезертировало 32 человека, арестовано «за изменнические намерения — 81, за дезертирство — 86».

Можно предположить, что «за изменнические намерения» задерживали в основном не самых умных и опытных, но тех, кто посвящал в свои сомнения чуть ли не всех и каждого. Люди же тёртые и битые хранили всё в себе, общались лишь с себе подобными… Нет смысла объяснять, насколько опасен переход бойца на сторону противника. Контрразведчики понимали, что следует действовать на упреждение — и так возникла идея проведения оперативно-чекистских мероприятий под кодовым названием «Измена Родине».

Об итогах их проведения начальник УКР «Смерш» Брянского фронта докладывал 19 июня 1943 года комиссару госбезопасности 2 ранга Абакумову. Объектами для проведения операции были выбраны 415-я и 356-я стрелковые дивизии 61-й армии и 5-я стрелковая дивизия 63-й армии, «наиболее поражённые изменой Родине» (суровая формулировка!), из которых только в мае 43-го перешли на сторону противника 23 военнослужащих.

Для операций, которые проводились 2 и 3 июня в полосе обороны сначала 415-й, а затем 356-й дивизий (операция в полосе обороны 5-й дивизии проходила 2 июля), были отобраны наиболее надёжные люди из разведчиков и штрафников, а также офицеров Смерша. В спецсообщении приводятся даже характеристики некоторых из них — в подтверждение тщательности отбора:

«Юрин, 1917 г.р., уроженец Челябинской обл., русский, б/п, образование среднее, женат. В Красной армии с 1938 г., имеет два ранения. В окружении и плену не был. В штрафную роту направлен после суда за членовредительство в декабре 1942 г. (взрывом модернизированного взрывателя оторвало один палец). Проявил себя как один из лучших красноармейцев, дисциплинированный и инициативный. При личном знакомстве произвел впечатление серьёзного, умеющего выполнить ответственное здание».

Вот так судьба у человека повернулась… Ну, это для примера. А далее следует конкретное описание операций, представляющих интерес как «малоизвестные страницы войны»:

«2 июня 1943 г. в районе обороны 415-й сд действовали первая и вторая <группы>. 3 июня с.г. в районе обороны 356-й сд действовала третья группа.

Операция первой группы (разведчики) 415-й сд.

2 июня с.г. в 4.00 группа после сосредоточения на исходном рубеже подползла к немецкому проволочному заграждению, встала и, подняв руки, начала искать проход в проволочном заграждении.

Немцы сразу же заметили идущих и стали звать их к себе. Три немца во главе с офицером вышли навстречу разведчикам, сблизившись с группой у проволочного заграждения на 30 м. Разведчики забросали подошедших немцев гранатами, уничтожив трёх немцев, без потерь вернулись обратно.

Отход группы поддерживался огнём из всех видов оружия.

Операция второй группы 415-й сд (штрафники).

2 июня с.г. в 3.00 группа сосредоточилась на исходном рубеже в 100 м от противника, недалеко от нашего проволочного заграждения.

В 4.00 двумя партиями по два человека, с поднятыми руками, пошли к проволочному заграждению, один из первых держал в руках белый лист бумаги, означавший немецкую листовку.

При входе к проволочному заграждению немцев группа увидела двух немецких солдат, которые начали указывать место для прохода через заграждение.

Группа, пройдя немецкое проволочное заграждение, заметила, что от последнего к немецким траншеям идут два хода сообщения и в траншеях группу ожидают около 20 немецких солдат.

При подходе к скоплению немцев на 30 м группа забросала немецких солдат гранатами. И после использования всего запаса гранат, под прикрытием артиллерийского и минометного огня, отошла в наши окопы.

При отходе два человека из группы получили лёгкие ранения и сейчас находятся в строю.

Операция третьей группы 356-й сд (разведчики).

3 июня с.г. в 3.00 группа вышла с исходного рубежа и дошла до проволочного заграждения немцев, где была встречена одним немецким солдатом, который их остановил словом „хальт“.

Когда старший группы назвал пароль для перехода — „штыки в землю“, немец стал показывать дорогу к проходу, находясь от группы в 20 м.

В это время он был забросан гранатами, а группа вернулась в свои траншеи.

По группе был открыт противником огонь, однако никто из неё ранен не был.

Все группы поставленные перед ними задачи выполнили отлично, никаких происшествий за время операций не случилось.

Поставлен вопрос перед Военным советом 61-й армии о награждении участников операций, а также о снятии судимости с группы красноармейцев штрафной роты 415-й сд…»[236]

Опыт был, что называется, взят на вооружение, а информация о «коварных большевиках» мгновенно разлетелась по всему германскому фронту. В результате этого гитлеровцы нередко встречали подлинных изменников автоматным огнём, что серьёзно поубавило количество желающих «искать счастья» за линией фронта.

Понятно, что и у спецслужб противника были свои хитрости. К примеру, они достаточно активно использовали в своих интересах детей, проживающих на оккупированных территориях — где-то в возрасте от 8 до 14 лет. Для выполнения разведывательных заданий отбирали отнюдь не юных пионеров, но разного рода беспризорников, отдавая предпочтение «уголовно-хулиганскому элементу». «На сознательность», естественно, не давили, зато использовали принцип материальной или какой-то личной заинтересованности.

Вот — типичный тому пример, хотя и относящийся ещё к 1941 году:

«5 августа с.г. в районе скопления наших войск во время выбрасывания ракет были задержаны 12-летний Хомиков Петр и 15-летний Андреев Иван, которые на допросе показали, что ракеты им дали немцы, показали, как их пускать, предварительно угостили вином и сладостями, а затем указали место перехода на территорию расположения Красной армии.

Хомиков и Андреев заявили, что немцы обещали им по возвращении дать деньги, угостить сладостями, вином и катать на машине, а если они не выполнят их поручения, то арестуют их родителей»[237].

Почему мы сейчас о том вспоминаем? А потому, что Николаю Ивановичу не раз пришлось иметь дело с подобными юными диверсантами — в ходе войны их уже стали готовить в абверовских разведшколах. Известен случай, как вскоре после окончания сражения под Курском, 1 сентября 1943 года, в Управление контрразведки «Смерш» Брянского фронта заявились два мальчишки, 13-летний Петя Маренков и 15-летний Миша Кругликов, сказавшие, что они — немецкие диверсанты, пришли сдаваться и в качестве доказательства представили парашюты, на которых были сброшены в советский тыл. Задача у них была простая: подбрасывать взрывчатку, закамуфлированную под куски угля, в тендеры паровозов. А так как в разные районы, прилегающие к железной дороге, были сброшены три группы диверсантов по десять человек в каждой — но прыгали и «работали» они потом парами, — то бед эти «детишки» могли наделать немалых.

Мы помним, что начальник ГУКР «Смерш» Виктор Семёнович Абакумов добился отмены уголовной ответственности для германских агентов, явившихся с повинной. Вот так и Мишу с Петей, добровольно обратившихся к контрразведчикам, не стали сажать в камеру, но отвели в столовую, накормили, переодели в солдатское обмундирование… Так же получилось и с другими ребятами из той группы — все они пришли с повинной, никто не пытался выполнять задание Абвера.

Разумеется, генерал-майор Железников незамедлительно сообщил в Главное управление контрразведки о задержании юных диверсантов, после чего из Москвы была дана команда усилить охрану железных дорог. Судьбу же этих ребятишек окончательно решил сам Верховный Главнокомандующий, до которого непосредственно дошло сообщение Железникова. Иосиф Виссарионович сказал, что детям нужно не в тюрьме сидеть, а страну восстанавливать. По указанию вождя неудавшихся диверсантов определили в ремесленные училища…

Кстати, этот момент подтверждают в своих воспоминаниях и ветераны военной контрразведки: «В сентябре 1943 года он доложил Сталину об использовании гитлеровцами в диверсионных целях подростков. Имя Железникова известно чекистам»[238].

В октябре 1943 года Брянский фронт был сначала переименован в Прибалтийский, а затем — во 2-й (из трёх) Прибалтийских фронтов. До апреля 1944 года им продолжал командовать генерал Попов, затем его сменил генерал Ерёменко[239]. Войска фронта освобождали Новосокольники, Старую Руссу, Новоржев… Вместе с войсками шли контрразведчики Смерша — нередко они принимали участие в боях, находясь в рядах атакующих подразделений, но одновременно у них была и своя тайная война.

Об одном из таких «тайных сражений» Николай Иванович очень аккуратно рассказал в известной нам уже публикации в газете «Известия»:

«В сентябре 1944 года советской контрразведкой была захвачена группа фашистских агентов с радиостанцией. По этой радиостанции, условно названной нами „Бандура“, на ту сторону стали передаваться дезинформационные материалы. Для убедительности фашистскому разведывательному органу была даже послана „просьба“ прислать подкрепление. Противник потребовал сообщить место для сброски четырёх агентов. Оно было подобрано в пяти километрах восточнее Велье, в районе Андреаполя, где якобы протекала деятельность „Бандуры“. Сообщив фашистам эти данные, сотрудники советской контрразведки начали подготовку к встрече. На место была направлена оперативная группа Управления контрразведки фронта из двадцати человек. В состав её включили также и использовавшихся в „радиоигре“ бывших вражеских агентов, которые не могли вызвать у „гостей“ никаких подозрений.

16 сентября была принята радиограмма: „Сегодня с 23.00 до часа ночи ждите самолёт. Жгите костры“. В 23.00 в назначенном месте зажгли три костра. Через час появился самолёт. Сделав два захода, он выбросил груз и людей.

По случаю радостной встречи „друзей“ тут же была организована выпивка. От прибывших удалось выяснить всё, что интересовало советскую контрразведку. В частности, установили, что радист получил новый шифр для радиоточки и соответствующие указания на случай провала. Это могло пригодиться для дальнейшей игры „Бандура“.

Когда все вопросы оказались выясненными, „друзей“ повели на „базу“, к шалашу. Вражеские агенты были обезоружены и связаны»[240].

Два месяца спустя контрразведчиками был задержан ещё один абверовский курьер, доставивший для группы оружие, боеприпасы, обмундирование, продовольствие и медикаменты. Это был уже финал «радиоигры»…

В это время войска Красной армии подошли к границам республик Советской Прибалтики. Начиналась масштабная Прибалтийская операция.

«К разгрому прибалтийской группировки немецко-фашистских войск советское командование привлекало силы левого крыла Ленинградского фронта и войска 3, 2 и 1-го Прибалтийских фронтов — 14 общевойсковых, 1 танковую и 4 воздушные армии….

Войска трёх Прибалтийских фронтов 29 августа получили задачу сокрушить противостоящие силы противника и продолжить освобождение территории Литовской, Латвийской и Эстонской Советских Республик…

…2-му Прибалтийскому фронту под командованием генерала А. И. Ерёменко, наносившему основной удар в направлении Нитауре, Рига, предстояло во взаимодействии с другими Прибалтийскими фронтами разгромить противника непосредственно севернее реки Даугава и овладеть Ригой»[241].

По счастью, боёв в самóм этом прекрасном городе не было — почувствовав угрозу окружения, гитлеровцы отступили.

«Войскам, участвовавшим в освобождении Риги, приказом ВГК от 13 октября 1944 года объявлена благодарность, и в Москве дан салют 24 артиллерийскими залпами из 324 орудий»[242].

Кто бы тогда знал, что первыми в столицу Латвии вошли сотрудники Смерша 2-го Прибалтийского фронта! Накануне штурма города контрразведчики задержали и сумели разоблачить некоего Лангаса, немецкого агента, который рассказал, где в Риге дислоцируется подразделение «Абверштелле-Осланд». Возникла мысль захватить этот разведорган до начала наступления, пока гитлеровцы не успели вывезти или уничтожить документы. Для выполнения этой задачи был выбран капитан Михаил Поспелов[243], имевший опыт не только контрразведчика, но и комиссара партизанского спецотряда. С ним следовали ещё четыре сотрудника и тот самый перевербованный агент…

Теперь вновь предоставим слово генералу Железникову, оставившему описание этой дерзкой операции:

«Под покровом темноты Лангас провёл группу в отдалённый уголок города, где на узкой старинной улочке стоял двухэтажный дом, в котором размещался один из отделов „Абверштелле-Остланд“. Скрытно приблизившись к дому, разведчики бесшумно сняли часовых и ворвались в помещение. Казалось, что в доме никого нет, было темно и тихо. Разведчики подумали было, что операция пройдёт без лишнего шума, быстро. Однако в некоторых комнатах оказались абверовцы, которые открыли огонь. Благодаря внезапности нападения группе удалось уничтожить гитлеровцев. Картотеку и сейфы с важными документами обнаружили быстро. Но или ночная стрельба привлекла внимание патрулей, или сработала какая-нибудь сигнализация — дом плотным кольцом окружили фашисты.

Завязалась жестокая, неравная схватка. Пятеро чекистов-смельчаков вели бой всю ночь. В ход пошли оружие и боеприпасы убитых в здании немцев и хранившиеся здесь же запасы патронов. Поспелов и сержант Любимов были ранены, но они продолжали драться»[244].

Бой в окружении продолжался до рассвета и даже дольше, но потом вдруг явственно стали слышны приближающиеся автоматные очереди и разрывы гранат — Красная армия очищала улицы древнего города от фашистской нечисти. Немцы, окружавшие здание разведцентра, сняли осаду и бежали. В руках у сотрудников Смерша оказались ценнейшие документы, позволившие разоблачить агентурную сеть, оставленную Абвером на территории Латвии.

Все участники боя были представлены к государственным наградам, однако Михаил Поспелов получил орден Красного Знамени лишь 30 лет спустя: за время его пребывания в госпиталях награда затерялась…

Боевые действия 2-го Прибалтийского фронта завершились в Прибалтике. Его войска блокировали и уничтожили Курляндскую группировку противника, но 1 апреля победного 1945 года фронт был упразднён, а его войска вошли в состав Ленинградского фронта. Генерал-лейтенант Железников был тогда назначен начальником Управления контрразведки «Смерш» Горьковского военного округа, а в июле 1946 года — УКР МГБ по Северной группе войск, где пробыл четыре года, после чего возглавил Управление контрразведки МГБ по Группе советских оккупационных войск в Германии.

И вот как вспоминали о нём сослуживцы:

«Николай Иванович пользовался большой любовью сотрудников и членов их семей, заботливо относился к ним, и, насколько мне известно, не было случая, чтобы он отказал кому-либо в житейской просьбе. Все любовно называли его „батей“, и он действительно был для нас как отец родной. Любил спортивные мероприятия. Под его опекой были собраны лучшие футболисты из всей Группы войск, игравшие с классными командами ГДР. В Потсдаме на базе управления тренировалась команда ВВС, курируемая Василием Сталиным[245]. Была скомплектована сильная волейбольная команда из сотрудников. В выходные и праздничные дни волейбольная площадка никогда не пустовала. Для всех любителей этой замечательной игры на площадке не хватало места, и игра шла на „выбывание“.

С большим уважением к Н. И. Железникову относилось и командование Группы войск. Главнокомандующий, он же Верховный комиссар в Германии от СССР, Маршал Советского Союза, герой Сталинграда Василий Иванович Чуйков[246] лично присутствовал на ответственных совещаниях руководящего состава контрразведки, глубоко вникал в их проблемы. В качестве примера можно привести эпизод, связанный с инспекционной проверкой работы управления в конце 1952 года центральным аппаратом МГБ под руководством полковника Выжлецова[247]. О её результатах, как принято, докладывалось главкому. При этом упор Выжлецовым однобоко был сделан на недостатки и упущения. Но маршал не согласился с оценками проверяющих и взял под защиту контрразведчиков, заявив, что военный совет считает их работу удовлетворительной: они добились хороших результатов в борьбе с агентурой западных спецслужб, своевременно предотвращают изменнические проявления со стороны неустойчивых военнослужащих, оказывают необходимую помощь командованию в вопросах повышения боеготовности и боеспособности войск на всех уровнях. Главком выразил недоумение негативной оценкой труда контрразведчиков, назвав её предвзятой. Далее заявил, что если в этом кроется какой-то скрытый умысел, то он сейчас же позвонит товарищу Сталину.

Выжлецову не оставалось ничего другого, как „дать задний ход“ своим заявлениям. Из Москвы по результатам проверки никакого документа прислано не было»[248].

В этом фрагменте воспоминаний прозвучало имя, чуть не ставшее для Железникова роковым: «Василий Иосифович Сталин».

Рассказывает генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов:

— Николай Иванович деловой человек был — в рабочем плане очень деловой! Мыслящий, смелый на решения — особенно по линии разведки. У нас тяжелейшая обстановка была, и мы на рискованные операции шли. Он всегда нас поддерживал. Кроме того, активно использовал сохранившуюся у него связь с Василием Сталиным — по Польше. Он там также был начальником Управления, а Василий — командующим ВВС. Поэтому когда он вылетал в Москву, Василий ему обязательно давал свой самолёт. Я знаю, даже присутствовал при их разговорах по телефону на эту тему. Самолёт Василия всегда отвозил его в Москву и обратно. Но, кстати, он никогда не подчёркивал свою связь с Василем Сталиным. Никогда! Это он мне, как партийному секретарю, упоминал, когда надо было лететь: «Наверное, мне Вася самолёт даст», — в таком плане… Зато обстоятельство это было использовано Хрущёвым для его компрометации — как человека, «близкого к верхам». Потому его тогда из Германии одним из первых и отозвали…

Но, несмотря на эту самую «близость к верхам», за которую тогда очень многие серьёзно пострадали, «повесить» на генерала Железникова оказалось нечего, и, сославшись на невыполнение каких-то формальных требований при предыдущем назначении, его направили начальником Особого отдела МВД — потом КГБ по Закавказскому военному округу.

В Тбилиси Николай Иванович провёл без малого восемь лет, служил честно и добросовестно, передавал свой богатейший опыт молодым сотрудникам и не считал своё назначение какой-то «ссылкой на Кавказ». А вообще, Тбилиси был тогда замечательным городом! О том, как сейчас — трудно сказать, не знаем…

В 1961 году Железников получил назначение в Высшую школу КГБ при Совете Министров СССР, где он фактически создал и возглавил факультет военной контрразведки. При этом, наладив командно-административную работу, Николай Иванович занялся ещё научной и педагогической деятельности. На боевого генерал-лейтенанта, кавалера трёх орденов Красного Знамени, ордена Кутузова II степени, орденов Отечественной войны I степени и Красной Звезды, Заслуженного работника НКВД, слушатели смотрели широко раскрытыми глазами.

Уволившись в запас в 1966 году, он работал в Научно-исследовательском институте технико-экономических исследований, где возглавлял научно-статистическое подразделение, был депутатом Ждановского районного совета.

Скончался Николай Иванович в 1974 году и погребён в Москве, на Введенском кладбище.

…Ветеран военной контрразведки генерал-майор Василий Афанасьевич Кириллов сказал нам о Железникове коротко и просто:

— Очень добрый человек был! Я его таким запомнил.

Скажем честно, редкая характеристика — особенно для начальника подобного уровня. Не случайно, значит, подчинённые называли его «батей».

На ивановской текстильной фабрике имени Н. А. Жиделёва[249] — высокопоставленного хозяйственного работника, в то время здравствовавшего и успешно трудившегося в Москве, — Пётр Анфимович Жидков был человеком известным: он редактировал здесь многотиражную газету «Массовик». Подобные издания, именуемые «многотиражками», выпускались при советской власти практически на всех крупных предприятиях, имея задачу доносить до производственников оперативную информацию о происходившем на их заводе или фабрике. В областных или городских масштабах подобные «локальные» сообщения интересны далеко не всем, а вот в трудовом коллективе многие хотели получать достоверные сведения о том, что происходит в соседнем цеху, как выполняет предприятие государственные задания, кто считается лучшим в своей профессии, ведь об этом (если, конечно, не о футболе) чаще всего и говорят рабочие в курилке или работницы в заводской столовой. Приятно также увидеть на газетной полосе свой портрет, как передовика производства, и принести свежий номер домой, показать родным и соседям. Критика в многотиражной газете тоже играла свою положительную роль — кому нравится, когда тебя «ославят» на всю фабрику?

Хорошая «многотиражка» пользовалась в коллективе любовью и уважением. Были, конечно, такие газеты, что назывались «брехунками» и никакого авторитета среди рабочих не имели. Авторитет печатного издания в первую очередь зависел, разумеется, от тех людей, которые его выпускали — от маленькой, в 2–3 человека, редакции. Если это были профессионалы, знающие своё дело и душой за него болеющие, то всё получалось как надо — у газеты был на предприятии большой авторский актив, корреспонденты знали, как объективно осветить ту или иную тему. Когда же кто-то приходил в журналисты лишь потому, что считал, что легче и приятнее сидеть в редакционном кабинете, нежели стоять у станка, — то он к рабочему человеку подойти боялся, а всю информацию получал в парткоме, в завкоме или у руководства. Начальство же, как известно, почти всегда предпочитает положительную информацию о работе своего предприятия…

Пётр Жидков был настоящим профессионалом. Он и родился-то здесь, в «текстильном крае» — городе Иванове-Вознесенске, который потом будут называть просто Ивановом (в том самом, о котором пелось в некогда популярной песне, что «Иваново — город невест»), — 8 июня 1904 года. Семья была рабочая и, как тогда заведено, многодетная — у Петра было семь братьев и сестёр. К труду он был приучен с детства, уже в 15 лет работал сапожником в железнодорожных мастерских, в 17 пришёл на ткацкую фабрику «Красная Талка». Затем в годичной профтехшколе в Москве получил своё «базовое» техническое образование и начал работу на Ивановском меланжевом комбинате, только что построенном. Однако трудился Жидков там не слишком долго, так как вновь был направлен на учёбу — теперь в Ленинград, в Коммунистический институт журналистики имени Воровского[250]. Существовал такой с 1930 по 1941 год.

Закончив учёбу, Пётр возвратился в родные края и тогда-то был назначен редактором «многотиражки» на фабрике Жиделёва. Профессиональное образование и опыт позволяли ему на равных общаться что с рабочими, что с инженерами. В фабричной «многотиражке» корреспонденту без знания специфики производства делать нечего, иначе обведут его вокруг пальца, а потом ещё и засмеют, читая всякие нелепости в газетной публикации. Зато Жидкова в коллективе знали и уважали, считали его своим, доверяли, в случае нужды обращались в редакцию за советом и помощью, а порой шли туда и в поисках справедливости. В те времена журналистская профессия была очень и очень уважаемой. (Не стоит удивляться: понятия «заказной» или «проплаченный» материал, «скрытая реклама» сотрудникам «партийной и советской печати» были неведомы.) К тому же Пётр и как личность вызывал симпатии окружающих.

Автор вошедшего в книгу «Военные контрразведчики» очерка, посвящённого Жидкову, уже в 1980-е годы побывал на фабрике имени Жиделёва, встретился там с ветеранами труда, расспрашивал их о Петре Анфимовиче. В книге остался такой отзыв:

«Уж очень светлой души человек был наш редактор, — вспоминают о нём пожилые рабочие, — тянулись люди к нему. Улыбчивый, общительный. И в текстильном деле толк понимал»[251].

Вот так он и работал — а потом началась война. В июне 1941 года Жидков надел военную форму, однако с петлицами не армейского командира или комиссара, как подавляющее большинство мобилизованных инженеров и служащих, но сотрудника НКВД. Пётр вызвал естественный интерес у военных контрразведчиков: человек с высшим образованием, опытный журналист — значит, должен суметь и «разговорить» собеседника, и внимательно его выслушать, а затем грамотно и толково написать оперативный отчёт. Запас необходимых оперативных знаний он получил на соответствующих курсах НКВД — ну и, как говорится, вперёд. На фронт Жидков был направлен через год, в июне 1942-го.

Это было жуткое время. Пожалуй, лучшей его характеристикой можно считать слова из преамбулы знаменитого приказа народного комиссара обороны СССР № 227, написанного лично Верховным Главнокомандующим Сталиным:

«Враг бросает на фронт всё новые и новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, рвётся в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге, у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге, и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникёрами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьёзного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамёна позором.

Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную армию, а многие из них проклинают Красную армию за то, что она отдаёт наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток…»[252]

Жуткие слова! Можно признать, что никогда ранее наше руководство так честно и откровенно с народом — ну, хотя бы с той его частью, что называется армией, — не говорило. Хотя в вышеупомянутом приказе, который в армии окрестили «Ни шагу назад», ни слова не сказано про особые отделы, внимательный читатель может сделать вывод, что очень многие его положения напрямую касаются военных контрразведчиков.

В то самое время Пётр Анфимович и оказался, в общем-то, на передовой — оперуполномоченным в особом отделе 59-й танковой бригады, которая вела тяжёлые бои на Брянском фронте. К сожалению, документы об этом периоде его службы отсутствуют — какое именно подразделение оперативно обеспечивал Пётр Жидков и что делал, этого мы сказать не можем… Зато хорошо известна информация, касающаяся осени 1943 года, того периода Великой Отечественной войны, который вошёл в историю как «Битва за Днепр».

В то время старший лейтенант Жидков был оперативным уполномоченным отделения контрразведки «Смерш» 71-й механизированной бригады, входившей в состав 9-го механизированного корпуса 3-й гвардейской танковой армии, которой командовал легендарный танкист Павел Рыбалко[253], тогда ещё — генерал-полковник.

Масштабы работы Петра Жидкова были гораздо скромнее: он оперативно обеспечивал 3-й мотострелковый батальон 71-й бригады. Чтобы было понятно, уточним, что «механизированная бригада состояла из танкового полка, 3 мотострелковых батальонов, миномётного и артиллерийского дивизионов, подразделений обеспечения и обслуживания»[254]. Можно также сказать, что тогдашний штат батальона составлял 650 человек.

Итак, осенью 1943 года войска 1-го Украинского фронта, которым командовал 43-летний генерал армии Ватутин[255], получили приказ вести наступление в сторону столицы Украины. Однако попытка наступления с букринского плацдарма успехом не увенчалась, и Ставка дала командованию фронта указание перенести основные усилия на лютежский плацдарм. Были пересмотрены ранее составленные планы, перегруппированы силы, и теперь основной удар на Киев — с того самого лютежского плацдарма — должны были наносить 38-я общевойсковая и 3-я гвардейская танковая армии.

«3-я гвардейская танковая армия генерала П. С. Рыбалко и 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерала В. К. Баранова[256] должны были войти в прорыв в полосе 38-й армии и развивать наступление в юго-западном направлении с задачей выйти в район Фастов, Белая Церковь, Гребёнки»[257].

«Танкобоязнь», охватившая многих наших воинов в 1941 году, давно была излечена — кажется даже, что она, напротив, постепенно переходила на ту, германскую сторону. Вот тезисы доклада перед рейхсляйтерами[258] и гауляйтерами[259], к которому как раз в то время готовился начальник штаба оперативного руководства вермахта генерал Йодль[260]:

«Русская пехота, несмотря на заметное улучшение боевой подготовки, продолжает утрачивать свою боеспособность, однако наряду с этим резко улучшается вооружение войск (автоматическое и тяжёлое пехотное оружие). Усиленными темпами воссоздаётся русская артиллерия <…>.

Создаются оперативные танковые объединения для выполнения широких задач (прорыв в глубину, охват и уничтожение противника). Массированное применение танков. В большом числе формируются специальные части (танковые полки, миномётные полки)»[261].

Всё вышеизложенное звучит не только истерично, но и нелогично. С чего это, например, «русская пехота продолжает утрачивать свою боеспособность»? И как это она, если такая «небоеспособная», уверенно громит части вермахта?

Кстати, уточним, что перед началом наступления 71-ю механизированную бригаду принял под командование полковник Владимир Васильевич Луппов[262], в годы Первой мировой войны бывший подпоручиком, а в 1938 году отсидевший за это — точнее, по каким-то подозрениям или доносам — порядка ста дней в тюремной камере… Но всё, к счастью, прояснилось, и полковник был полностью оправдан. Он возвратился в строй, преподавал в Военной академии имени Фрунзе, а с началом войны отправился на фронт. Теперь Луппов принял бригаду…

Однако обратимся к событиям глобального масштаба:

«Получив директиву Ставки, штаб фронта начал усиленную подготовку операции. 25 октября были отданы распоряжения по перегруппировке войск на правое крыло фронта, уточнены маршруты и места переправ. Перегруппировке подлежали 3-я гвардейская танковая армия, 7-й артиллерийский корпус прорыва, 23-й стрелковый корпус, а также ряд инженерных, артиллерийских соединений и частей… Задача была сложной. Предстояло сначала в короткий срок скрытно переправить с букринского плацдарма сотни танков и самоходно-артиллерийских установок, орудий, бронетранспортёров и автомобилей, потом совершить почти двухсоткилометровый марш вдоль фронта и, наконец, преодолеть Десну и снова переправиться через Днепр на лютежский плацдарм.

…Успеху перегруппировки способствовали умело проведённые мероприятия по маскировке своих войск и дезинформации противника. Передвижение войск производилось только ночью, запрещалось открывать огонь без разрешения старших командиров, а также разводить костры на привалах, все танки и машины передвигались только с затемнёнными фарами. По указанию штаба фронта на букринском плацдарме вместо убывших в другой район танков и орудий были расставлены макеты, продолжали работать радиостанции 3-й гвардейской танковой армии. Одновременно имитировалась подготовка наступления на правом крыле фронта в полосе 13-й армии».[263]

Задачу по дезинформации противника как раз и решали сотрудники Смерша — в том числе, разумеется, и Пётр Жидков. Стояли перед ним и другие вопросы, среди которых на первое место выходило ограждение обеспечиваемого им подразделения от вражеской агентуры. Не стоит думать, что после разгрома немецких войск под Курском и в период стремительного наступления наших войск по территории Украины гитлеровские спецслужбы резко понизили свою активность, а в разведцентрах, находящихся на временно оккупированной советской территории, думали лишь о том, как бы побыстрее унести ноги. Нет, работа продолжалась — причём по-немецки аккуратно, методично и добросовестно, о чём свидетельствует ориентировка, подписанная 19 октября 1943 года наркомом госбезопасности Украинской ССР Савченко[264]. Он сообщает о выявлении пункта немецкой военной разведки, действовавшего под прикрытием подразделения тайной полевой полиции (ГФП):

«Установлено, что работники этого разведпункта, находясь на полугласном положении, вели разведывательную работу, проводя вербовки агентуры из числа военнопленных Красной армии и гражданского населения, которую перебрасывали через линию фронта в наш тыл. В тесном контакте с ГФП этот разведпункт выполнял и контрразведывательные функции.

Личный состав разведпункта состоял из предателей, в прошлом советских граждан различных кавказских национальностей. К работе разведпунктами привлекались дети в возрасте 12–14 лет и девушки-подростки 14–16 лет. <…>

Работники разведпункта лично неоднократно переходили линию фронта в тыл Красной армии для выполнения особо важных разведывательных заданий. <…>»[265]

Вот такая была ситуация… Контрразведчик должен был проверить и всех возвратившихся из плена военнослужащих, и гражданских лиц, остающихся жить вблизи от места дислокации подразделения, и тех детей, что в разное время прибились к полевой кухне… А ведь это безумно сложно: подозревать чуть ли не всех и каждого, да вот только по-иному нельзя — до того момента, пока не проверил и не убедился. Ведь в батальоне было шесть с половиной сотен человек. Дай-то Бог, чтобы все они были замечательными советскими людьми, истинными патриотами, сознательно идущими в бой за Родину… Достаточно ведь всего одного мерзавца-предателя, чтобы погубить не только весь этот батальон, но и всю бригаду, а то и сорвать целую операцию. Если легендарный «товарищ Сухов» из блистательного кинофильма «Белое солнце пустыни» один целого взвода стоил, а то и роты, то один хороший агент или профессиональный разведчик может сработать за целую армию. Или, просто-напросто, целую армию погубить. Тем более что механизированные соединения выполняли особые и весьма ответственные задачи. Вот что по этому поводу говорилось в приказе «О боевом применении танковых и механизированных частей и соединений», подписанном Народным комиссаром обороны СССР 16 октября 1942 года:

«1. Отдельная механизированная бригада является тактическим соединением и используется армейским командованием как подвижной резерв.

2. Механизированная бригада в наступлении дерзкими стремительными действиями накоротке выполняет задачи по захвату и удержанию важных объектов до подхода основных сил, действующих на данном направлении.

В частной наступательной армейской операции механизированная бригада выполняет задачи развития успеха.

Механизированная бригада может также выполнять задачи надежного обеспечения фланга наступающих частей»[266].

Понятно, что своевременно переданная агентурная информация вполне может привести этот «подвижной резерв» и в засаду, и на минное поле… Задача сотрудника Смерша — не допустить никакой утечки информации.

Между тем на театре военных действий происходило следующее:

«Командующий фронтом с целью усиления удара в течение 4–5 ноября ввёл в сражение 3-ю гвардейскую танковую армию, 1-й гвардейский кавалерийский корпус, вторые эшелоны и резервы общевойсковых армий, в том числе 1-ю чехословацкую отдельную бригаду. От командиров танковых корпусов командующий фронтом потребовал стремительно продвигаться вперёд, не боясь отрыва от пехоты, уничтожать очаги сопротивления, сеять панику в стане врага, безостановочно преследовать его и освободить столицу Украины.

Ввод в сражение новых сил позволил полностью прорвать тактическую зону обороны противника. В ночь на 5 ноября войска фронта устремились на юг. Танки двигались с зажжёнными фарами, включёнными сиренами, ведя интенсивный огонь из пушек и пулемётов. Гвардейцы-танкисты, преследуя отступавших гитлеровцев, к утру перерезали шоссе Киев — Житомир. Главная коммуникация, питавшая киевскую группировку с запада, оказалась перехваченной»[267].

Советские бронетанковые части наступали стремительно и безостановочно. Однако солдаты вермахта, воюющие ещё с 1939 года, хорошо знали, как бороться с неприятельской бронетехникой. Самый эффективный способ — отсекать от танков пехоту, которая защищает боевые машины от «фаустников», от обвешанных гранатами «панциргренадеров», расчётов противотанковых ружей и прочих малоуязвимых для танкового вооружения бойцов — вплоть до расчётов противотанковых пушек, которые можно весьма успешно замаскировать на местности. Ну а после того, как танки остаются без пехотной поддержки, следует бросать все силы на их уничтожение.

В соответствии с полученным приказом, танки 74-го отдельного танкового полка 71-й бригады далеко оторвались от сопровождающей их пехоты, и немцы не замедлили этим воспользоваться. Ранним утром 6 ноября в районе села Хотов (Хотив), это Киево-Святошинский район Киевской области, 3-й батальон был встречен немецкой пехотой и с ходу вступил в бой.

Есть вот такое описание подвига старшего лейтенанта Жидкова:

«…в бою в районе села Хотов… противник попытался отсечь наступающую вслед за танками пехоту. Среди солдат началась паника, бойцы залегли, и тогда старший лейтенант Жидков проявил мужество и героизм, личным примером поднял солдат в контратаку. В рукопашном бою уничтожил нескольких гитлеровцев, но и сам погиб от осколка гранаты. Его действия обеспечили прикрытие фланга батальона»[268].

Впечатляет. Но откуда автор взял такие подробности — мы не знаем. Есть два документа, в которых всё рассказано несколько суше, но, очевидно, точнее. Это, во-первых, спецсообщение ОКР «Смерш» 3-й гвардейской танковой армии 1-го Украинского фронта от 21 ноября, подписанное начальником этого отдела гвардии подполковником Мастицким[269]:

«6 ноября 1943 г. в 5 часов утра на развилке дорог у населённого пункта Хотив Киевской области были обнаружены немцы; 3-й батальон 71-й мехбригады, обслуживаемый старшим лейтенантом Жидковым, вступил в бой. Немцы, обороняясь, бросали ручные гранаты, одной из которых был убит т. Жидков. Тело т. Жидкова похоронено 6 ноября сего года в районе населённого пункта Хотив.

Командованием 71-й мехбригады оперуполномоченный старший лейтенант т. Жидков П. А. посмертно представлен к правительственной награде — присвоению звания Героя Советского Союза»[270].

Во-вторых, это наградной лист, помещённый на сайте Межрегиональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки». Краткое описание подвига оперработника в нём выглядит так:

«В бою за населенный пункт Хотов ст. л-т Жидков, первый в цепи бойцов, бросился на немцев и 2-х немцев убил и захватил одного в плен.

В дальнейшем, увлекая бойцов, стал преследовать немцев вдоль шоссе, чем быстро обеспечил прикрытие левого фланга колонны бригады, дав этим возможность ворваться в Хотов и захватить его.

Во время боя на шоссе ст. лейтенант Жидков погиб смертью храбрых».

Это представление подписано командиром 3-го мотострелкового батальона старший лейтенантом Угловским, командиром 71-й механизированной бригады полковником Лупповым и командиром 9-го механизированного корпуса генерал-майором танковых войск Малыгиным[271].

Как видим, ни про панику среди личного состава, ни про рукопашный бой ни в одном из этих документов не сказано ни слова. Ну да ладно!

Если же возвратиться к тому самому дню, 6 ноября 1943 года, то можно сказать, что гитлеровцы тогда проиграли не только локальный бой у населённого пункта Хотов-Хотив (как там точнее?), но и всё сражение за Киев.

«Сбивая арьергарды противника, советские воины овладели центром города. В 0 часов 30 минут 6 ноября над столицей Украины Киевом взвилось Красное Знамя»[272].

В упомянутой уже нами книге «Военные контрразведчики», в главе, посвящённой Петру Анфимовичу Жидкову, приводится текст письма, которое после его гибели сослуживцы прислали его вдове, в город Иваново:

«Дорогая Екатерина Ефимовна. Ваш муж, Пётр Анфимович Жидков, прошёл боевой путь русского солдата, полный доблести, героизма. Куда бы его ни послали, как бы трудно ни было, задания он выполнял с честью.

Много было у нас боевых товарищей, и лучшим из лучших является Пётр Анфимович Жидков.

И вот сегодня, 6 ноября 1943 года, в бою за столицу Украины, мать городов русских Киев, он отдал свою жизнь. Вражеская граната оборвала жизнь славного большевика. Он смертью храбрых пал на поле боя.

На его могиле мы поклялись ещё беспощадней громить врага. Мы поклялись учиться стойкости, мужеству у Петра Анфимовича. В последние минуты своей жизни Пётр Анфимович сказал:

— Месть врагу!

Эти слова повторили мы все. С этими словами мы живём каждый день. Пётр Анфимович уничтожил в атаке пулемёт с расчётом. Наше подразделение с 6 ноября открыло счёт мести за жизнь П. А. Жидкова, и сегодня на этом счету уже 217 уничтоженных фашистов.

Заверяем Вас, дорогая Екатерина Ефимовна, что этот счёт увеличится в несколько раз»[273].

10 января 1944 года старшему лейтенанту Петру Анфимовичу Жидкову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза — первому из сотрудников Смерша, военных контрразведчиков. Вместе с Золотой Звездой он, как полагалось по статусу звания, был также награждён орденом Ленина.

…Скажем честно, высшее руководство скупилось на награды для «смершевцев» — за время Великой Отечественной войны звания Героя Советского Союза были удостоены только четыре оперативных работника. И все — посмертно.

Хотя Анна Овсянникова родилась в Москве (произошло это 14 октября 1921 года), но семейные её корни уходят в заповедные литературные места — Мценский уезд Тургеневской волости Тульской губернии (теперь это — Орловская область). Родители Анны, Кузьма Михайлович и Матрёна Осиповна (девичья фамилия — Волченкова) Овсянниковы, перебрались в Москву в конце XIX века, а ранее их предки, из поколения в поколение, принадлежали дворянам Лутовиновым, из рода которых происходила Варвара Петровна[274]. «Она была единственной наследницей большого Лутовиновского состояния, заключавшегося в нескольких тысячах крепостных душ…»[275]. По причине этих душ на Варваре Петровне, отнюдь не отличавшейся привлекательностью, в 1816 году женился сосед — красавец-кавалергард Сергей Николаевич Тургенев[276], наследник всего только 140 крестьян. В этой семье в 1818 году родился писатель Иван Сергеевич Тургенев. Заметим, что один из рассказов его цикла «Записки охотника» назван «Однодворец Овсянников» — отец Анны говорил, что героем этого произведения является кто-то из его предков; говорилось и о том, что к фамилии Овсянниковых принадлежал один из мальчишек, описанных в рассказе «Бежин луг». Ни подтвердить, ни опровергнуть всего этого нельзя, а потому просто принимаем информацию к сведению.

Детство и юность Анны Овсянниковой проходили в районе Таганки, на Мясной Бульварной улице (не путать с Мясницкой!), позднее переименованной в улицу Талалихина. Большая трудовая семья, бедная жизнь. «В нашем дворе было много детей, и все мы бегали босиком», — вспоминала Анна Кузьминична. Радостей в жизни было немного: можно было пойти в магазин «Детский мир» на Таганской площади и посмотреть на игрушки, а можно — погулять на старинном Калитниковском кладбище, поскольку в их дворе зелени не было…

Жили бедно, жили трудно, однако в 1939 году, окончив десятилетку, Аня успешно сдала вступительные экзамены на филологический факультет Московского городского педагогического института имени Потёмкина[277] (разумеется, не светлейшего князя Григория Александровича[278], но напрочь забытого ныне советского дипломата и педагога). Потом, кстати, этот институт соединился с Государственным педагогическим институтом имени Ленина. Считая, что для поступления на филфак нужно выбрать для сочинения самую трудную тему — и блеснуть, Аня, единственная из всех абитуриентов, выбрала тему «Гамлет и гамлетизм», за что была «удостоена» отметки «3/5». «Тройка» — за «раскрытие темы», «отлично» — за грамотность. Профессор, принимавший у неё потом устный экзамен, сказал, что сам бы он за такое сочинение не взялся, и рекомендовал в будущем брать, что полегче… Но так как все прочие экзамены были сданы на «пятёрки», поступление состоялось.

Вообще, почти весь их класс тогда перешёл в студенты. Но, к сожалению, ненадолго. В сентябре того же 1939 года вышло постановление правительства, чтобы всех выпускников школы призывать на срочную службу сразу после окончания 10-го класса. Мальчишкам, уже поступившим в институты, пришлось идти в РККА — на два года, с таким расчётом, чтобы вновь возвратиться на институтские скамьи 1 сентября 41-го. Кто бы тогда знал, что эти два года закончатся аккурат в начале войны? А потому почти все ребята из их класса погибли в боях за Родину и, очевидно, в первый год этих боёв…

Народ, конечно, обучался там очень разный: так, перед самой войной институт окончил Александр Кологривов[279], удивительно похожий на своего великого прапрадеда (студентки младших курсов бегали на него смотреть); однокурсницей Ани была Юлиана Алкснис — дочь командарма 2 ранга Якова Алксниса[280], заместителя наркома обороны по авиации, репрессированного в 1938 году. Анна Кузьминична вспоминала, что Юлиану, как «дочь врага народа», не приняли в комсомол — но впоследствии ни в каких публикациях о реабилитированном командарме она не встречала упоминаний о его дочери, хотя однажды и увидела её на семейной фотографии в книжечке «Алкснис», спешно изданной в 1956 году…

А далее была самая обыкновенная студенческая жизнь: лекции — очень интересные и скучные, молодёжные вечера, спортивные состязания, сдача нормативов ГТО, учебная практика в школе… Про то время Анна Кузьминична говорила так: «Я стала более общительной, свободной и каждый месяц получала стипендию». И ещё, как сказал поэт: «Пора пришла, она влюбилась».

Анатолий Харитонов был лётчиком Гражданского воздушного флота и очень хорошим, достойным человеком. Описывать строгие нравы того времени с походами в кино, на концерты, встречи в больших компаниях и обязательное возвращение домой к 11 вечера мы не будем. Когда же в 1940 году Анатолий предложил Анне выйти за него замуж, Кузьма Михайлович решительно воспротивился: молодая ещё, сперва институт закончи!

Потом началась война. Тут же выросли очереди у продуктовых магазинов; Москва погрузилась во тьму светомаскировки, а оконные стёкла перекрестились полосками бумаги; завыли сирены учебных тревог, на которые москвичи вскоре перестали обращать внимание — зато потом, ровно через месяц, в ночь на 22 июля, когда был первый воздушный налёт, это привело к панике… Вскоре к налётам привыкли, и Аня, как и многие, наловчилась тушить немецкие зажигательные бомбы — «зажигалки» или спускаться по сигналу тревоги в бомбоубежище.

Затем институт был отправлен в эвакуацию. Анна подумала, подумала — и уехала в Магнитогорск, туда, где тогда дислоцировалась эскадрилья Анатолия. Она перевелась в тамошний пединститут — и тут же с другими студентами была отправлена в колхоз на уборку картошки. Между тем лётчиков отправили на переучивание в Среднюю Азию… Потом Харитонов совсем ненадолго прилетел оттуда, 29 ноября они расписались, а в декабре его эскадрилья была переведена в Подмосковье, в Раменский район. Анну, теперь уже Харитонову, на Урале более ничего не держало, и в феврале 1942 года она возвратилась в Москву, восстановилась в своём институте и вскоре успешно сдала государственные экзамены. 14 августа она получила назначение в Калининский областной отдел народного образования — преподавателем русского языка и литературы. Возможно, был учтён тот факт, что её муж проходил службу на Калининском фронте.

Не будем вдаваться в подробности, почему оно так получилось, но в это время на выпускницу пединститута поступил запрос из НКВД. Её решили зачислить на службу в Управление особых отделов. Чтобы ускорить этот перевод — Наркомат высшего образования не хотел разбрасываться кадрами и не отпускал выпускницу, — Анну пригласили для беседы к начальнику УОО НКВД Виктору Семёновичу Абакумову, за которым оставалось последнее слово.

Вот как Анна Кузьминична описала эту встречу в своих воспоминаниях:

«Очень доброжелательно, с улыбкой смотрит он на меня и предлагает сесть. Я села напротив него в глубокое кресло, не рассчитала и провалилась в нём. Получилось, что ноги поднялись вверх. Еле-еле выбралась и подумала, как же я опозорилась, но Виктор Семёнович даже виду не подал и, улыбаясь, стал со мной разговаривать. Перед ним лежало моё личное дело. Листая его, задавал вопросы. Прежде всего спросил, люблю ли я мужа, есть ли у нас дети. Поинтересовался, как я училась, чем увлекаюсь и так далее. На все вопросы я ответила полно и чётко, и мне показалось, что мои ответы ему нравятся. Абакумов поблагодарил меня и сказал, что я свободна»[281].

Много чего сейчас говорят о Викторе Семёновиче Абакумове, но перед нами — впечатление «из первоисточника». Как видим, весьма положительное.

По оперативной информации также известно, что после этой встречи Абакумов назвал Анну красивой девушкой, что вполне соответствовало истине.

И вот ещё одно наблюдение нашей героини: «Абакумов был очень тактичным человеком, никогда не отчитывал офицера в присутствии кого-либо, всегда делал это наедине…»

20 ноября 1942 года Анна Харитонова приступила к работе. Отдел, в который она была зачислена, состоял из двух отделений: «наружки», то есть наружного наблюдения, и «установки» (это объяснить сложнее, ну, в общем — выяснения, кто есть кто, где он находится и всех о нём подробностей). Была также ещё и группа обыска и ареста. Анну определили в «установку». Как оказалось — на двенадцать лет и два месяца.

Работа была тяжёлая, день — ненормированный. Трудиться приходилось с самого утра и где-то до часу ночи, порой даже не хватало времени на обед. Было строгое правило: если вдруг заболел, то обязательно позвони в отдел, сообщи, где ты, что с тобой, нужна ли помощь. Но при всей напряжённости руководство считало, что «сотрудники органов всегда должны быть на голову выше других, в курсе всего, что делается в стране». Поэтому каждый день в отделе начинался с политинформации — ведь в те времена нельзя было посмотреть за завтраком утренние «Новости», «Вести» или «Сегодня», потому как телевизоры в жизнь трудящихся ещё не вошли.

Кстати, перед тем как Анну зачислили на службу, руководство отдела пригласило её мужа, которому в общих чертах объяснили характер будущей работы жены, предупредив, чтобы он не беспокоился и не ревновал, если супруга вдруг слишком задержится на службе или вообще не придёт домой ночевать. Но так как по ночам Москву нередко бомбили, то Анатолий в таких случаях звонил по утрам в отдел, чтобы узнать — жива ли? Он ведь и сам «ходил по лезвию» — летал в немецкий тыл, к партизанам, на большом американском «Дугласе», а потому чаще Анна звонила на аэродром сама, выясняя, прилетел ли? Но, возвращаясь в Москву, Анатолий, как вспоминала Анна Кузьминична, часто говорил ей, что находиться здесь гораздо опаснее, нежели на фронте…

Анатолий имел в виду общую опасность, которой подвергались все москвичи, фактически живущие в прифронтовом городе. А ведь была ещё и опасность того самого «невидимого фронта», на котором сражаются сотрудники спецслужб.

Вот как писала об одном из таких своих «незримых боёв» сама Анна Кузьминична:

«Летом 1943 года запеленговали рацию в доме на Рождественке. Мне было приказано установить, в какой квартире эта рация и кто на ней работает. Тщательно проверила весь дом, выяснила, что в одной из квартир остановился офицер, приехавший в командировку с фронта. Поселился у своей сестры, которая работала на заводе и часто отсутствовала по несколько дней. Соседи же уехали в эвакуацию, и этот офицер фактически жил в квартире один. Установили за ним слежку, проверили документы. Всё в порядке. И вдруг он передаёт по рации, что в такой-то день и час он выходит из дома и тогда-то будет переходить линию фронта. Наш отдел приготовился. Я должна была находиться в подъезде и, увидев, что офицер вышел из квартиры, махнуть белым платком в окошко повыше того этажа (стекло из форточки наша ребята заранее выставили). Прибыла я рано, вошла в подъезд и вдруг вижу, что этот офицер уже спускается вниз. Увидев меня, остановился, пропустил, и боковым зрением я замечаю, что он смотрит мне вслед. Прохожу один этаж, второй, третий — он всё стоит! Дошла до последнего этажа, стучу в квартиру, захожу и прошу стакан воды. Когда старушка пошла за водой, быстренько выскакиваю обратно и, сняв туфли, спускаюсь к окну. Выдавливаю стекло из форточки, порезав при этом руку (я ведь была на другом этаже), и машу окровавленным платочком. Когда увидела, что со всех сторон к подъезду пошли пары наших сотрудников, то села на ступеньку лестницы и… заплакала. После мне рассказали, что к объекту подошли Антропов и Булеха, наша группа обыска и ареста, заломили ему руки за спину и втолкнули в подъехавшую машину»[282].

Казалось бы, ну и что? Девушка ручку порезала… Но в данной ситуации, если бы гитлеровский агент её раскусил, то в окно вполне могла бы полететь она сама, а так называемый «объект» попытался бы исчезнуть через чердак или другие квартиры. Предатель ведь прекрасно понимал, что его ждёт.

Кстати, это было уже время Смерша. Отдел, в котором служила Анна, стал тогда 10-м отделом Главного управления контрразведки НКО и в постановлении Государственного Комитета Обороны, которым утверждалось положение о ГУКР «Смерш» был обозначен следующим образом:

«10-й отдел „С“ — работа по особым заданиям»[283].

Возглавлял это подразделение полковник Леонид Максимович Збраилов, о котором Анна Кузьминична всегда очень тепло вспоминала.

Чтобы было понятно, что и в Москве сотрудники Смерша могли подвергаться смертельной опасности, приведём ещё один эпизод из воспоминаний нашей героини:

«На Гончарной улице, на Таганке, в своей квартире остановился некий полковник, приехавший с фронта (его семья находилась в эвакуации). Мы знали, что он был завербован немцами и вот-вот должен вернуться обратно через линию фронта. Наша оперативная группа выехала к нему. Я пошла в квартиру узнать, дома ли он. Квартира на верхнем этаже, но электричества нет, лифт и звонок не работают. Стучу в дверь, никто не открывает. Повернулась спиной к двери и стала бить по ней ногами, чтобы меня услышали. Неожиданно открывается дверь, и я буквально падаю в коридор. Чувствую, что меня кто-то схватил за шкирку и бросил в маленькую комнатку, закрыв снаружи дверь на защёлку. Я поняла, что нахожусь в туалете. Слышу, кто-то бегает по квартире. Раздаётся сильный стук в дверь, кто-то бежит к чёрному ходу, но там уже ждут наши ребята. Вошли в квартиру, один схватил этого полковника, другой побежал к парадной двери, куда ещё стучали. Влетает Збраилов, его первый вопрос к задержанному:

— Где наша девушка?

— Если бы знал, что ваша, — убил бы! — закричал неприятный плюгавенький полковник»[284].

А ведь мог, мерзавец, убить, шкуру свою поганую спасая!

И возникает вопрос: какой был смысл использовать в качестве «установщика» женщину с высшим образованием, профессионального педагога? Да такой, что все перечисленные качества очень помогали Анне в работе — недаром же она была в числе лучших сотрудников отдела. Как она сама рассуждала, она была «тихая, стеснительная, очень спокойная, всегда улыбающаяся» — может быть, именно поэтому ей удавалось легко входить в доверие. Мужчинам — особенно когда приходилось работать с женщинами — сделать это было гораздо сложнее. Народ московский в ту пору жил, как правило, в «коммуналках», все у соседей на виду, основное место времяпрепровождения и общения у женщин — общая кухня. Тем более, что у подавляющего большинства из них мужья находились на фронте и четыре стены опустевшей комнаты действовали воистину угнетающе.

А тут вдруг заявляется какой-то мужичок, явно что призывного возраста, да и никакой не калека, даже можно сказать, что наоборот, и так как ему надо задать собеседнице какие-нибудь конфиденциальные вопросы, то он должен пройти с ней в её комнату. Всё остальное зависит от уровня фантазии соседок — чего они там могут понапридумывать…

Если же в дверях появляется очень милая и скромная девушка, то это, скорее всего, не вызовет ни вопросов, ни интереса. Ведь она говорит, что пришла с почты или из домоуправления. Во многих случаях, зная, к кому она идёт, Анна держала в руках какую-нибудь хорошую книгу. Страна в то время реально была «самой читающей», что порождало неизбежный «книжный дефицит». Тут уже у собеседника возникали естественные вопросы — либо по содержанию книги, либо о том, где её удалось достать, — между женщинами начинался разговор, который затем, как бы и сам собою, постепенно переходил на нужные рельсы. И так нередко бывало, что возникшая к собеседнице симпатия заставляла женщин открывать ей какие-то тайны, делиться сомнениями или подозрениями.

Правда, один раз книга её и подвела. В домоуправлении посёлка «Сокол», где находились кооперативные дома для писателей и артистов, она познакомилась с Валентином Костылевым[285], автором гремевшей в ту пору трилогии «Иван Грозный», вскоре удостоенной Сталинской премии. Увидев в руках у красивой девушки второй том своей знаменитой книги, писатель пригласил её к себе, обещая подарить третий том, только что полученный им из издательства. Анна поблагодарила, но твёрдо отказалась, сказав, что, мол, скоро сможет приобрести эту книгу сама. Валентин Иванович явно был обижен таким небрежением — обычно читатели просят у писателей подписать книгу, а тут… В общем, наступила девушка на авторское самолюбие! Костылев же не знал, что сотрудникам спецслужб, каковой являлась его случайная знакомая, запрещалось брать какие-либо подарки!

Разумеется, причастность свою ни к Управлению особых отделов, ни к ГУКР «Смерш» Анна Харитонова никоим образом не афишировала. У неё были «документы прикрытия» — вплоть до удостоверения сотрудницы МУРа, Московского уголовного розыска, но и народ вокруг был тёртый, опытный, и кое-кто сразу понимал, почему эта милая девушка вдруг заинтересовалась человеком, неожиданно приехавшим в столицу после долгих месяцев отсутствия и молчания. Всё-таки была война…

А вообще, как известно, любая война сближает людей в погонах. Анна Кузьминична вспоминала, что ежемесячно, а то и дважды в месяц, к ним в отдел заходил Виктор Семёнович Абакумов, отвечал на вопросы сотрудников, разговаривал с ними, интересовался, что им мешает в работе. Напоминал, кстати, что «товарищ Сталин учит, чтобы не было неприятностей, карманы нужно держать закрытыми». Между прочим, некоторые сотрудники воспринимали это указание буквально: когда отправлялись по заданию в какой-нибудь магазин — а ведь там, чтобы встретиться с начальством, следовало «посветить» муровским удостоверением, — они зашивали себе карманы. Что ж, это давало гарантию, что никто туда ничего не подсунет — в смысле, денежных средств, банальной взятки.

Хотя было один раз, что именно на этом удостоверении Анна «погорела». Известно, что некоторые очень серьёзные документы имеют свои особенности или секреты. Вот и отправилась она однажды для «установки» кого-то, показала свою «корочку» и напоролась на не в меру бдительную гражданку, решившую, что Харитонова задаёт вопросы, не очень подходящие для «милиционерки». У неё возникла мысль: а вдруг это шпионка? Бдительная гражданка под каким-то предлогом предложила перенести встречу на следующий день и поспешила позвонить в МУР, поделиться своими вполне справедливыми сомнениями.

Назавтра по указанному адресу Анну уже ждали подлинные сотрудники угрозыска. Проверив её документы, обнаружили, как потом выяснилось, отсутствие какой-то условной точки. Стали допрашивать, кому-то звонить, что-то уточнять… Анна, следуя установленным правилам, чётко стояла на своём — мол, я сотрудник МУРа, и всё! Оно и понятно: стопроцентной гарантии того, что с ней общались именно сотрудники милиции, не было. Вдруг это какая-то хитрая операция того же Абвера? На войне всякое бывало…

Отчаявшись, Анна попросила разрешения позвонить по телефону, набрала номер своего отдела, но только в трубке раздался щелчок, означающий, что на том конце провода трубка снята, как милиционер перехватил телефон и с удивлением услышал: «Збраилов слушает!» — «Максимыч, ты?! — удивлённо воскликнул он. — Так это твоя девушка?» Оказалось, что Анну уже искали по всей Москве, и потому за ней тут же прислали машину.

Кстати, милицейский начальник потом расхвалил сотрудницу «соседей», как это называется в спецслужбах, и заявил, что ему бы таких, надёжных…

В общем, всяко случалось — и порой было очень даже непросто.

Достаточно быстро Харитонова — точнее, в отделе её знали под оперативным псевдонимом «Хаценко» (надо же было придумать такое, да ещё для молодой красивой женщины!) — завоевала прочный авторитет среди сотрудников. Про неё говорили, что она была очень дотошная, вытрясала из источников всё, что им было известно, до самых-самых мелочей. Узнавая о связях объекта, устанавливала адреса и этих «связей», ездила туда, уточняла. А потому её «установки» были наиболее полные, она чётко отвечала на все вопросы оперативного работника, поставившего ей задачу провести «установку». Сотрудники Управления особых отделов это ценили и указывали на своих заданиях: «Просим исполнить „Хаценко“». Что ж, как говорится, — на том и едут, кто везёт. Не будем, однако, забывать, что это было за время…

Но ведь и нормальная человеческая жизнь, вопреки войне, продолжалась. Осенью 1943 года Анна родила сына, которого назвали Валерием, в честь легендарного лётчика Чкалова[286]. Вообще, Анатолий был против детей — но только во время войны, понимая, насколько опасна «небесная» профессия лётчика… А вот после войны, говорил он, у них с Анной должно быть много-много детей, и причём все они должны быть похожи на маму.

30 мая 1944 года он вновь отправился в «партизанский край», на ещё не освобождённую от гитлеровцев территорию Белоруссии. Обыкновенный, рядовой полёт — вот только стихия в ту ночь разыгралась не на шутку. Над Москвой гремела гроза, и не только Анна никак не могла заснуть, сидела за столом и читала, но и мама её, Матрёна Осиповна, проснулась ночью от раскатов грома и долго молилась…

Ливень буквально захлестнул и тот подмосковный аэродром, где базировались транспортные «Дугласы». Лётчики, кроме одного экипажа, лететь в такую погоду отказались. Единственный экипаж, который вылетел в ту ночь, был экипаж лейтенанта Харитонова — Анатолий понимал, что партизаны ждут боеприпасы и продовольствие. К тому же в отряд следовало доставить женщину-врача для помощи раненым.

Но и там, на линии и за линией фронта, бушевала гроза. Низвергавшиеся с неба потоки заливали посадочные костры, сигнал для лётчиков, которые тщетно пытались разжечь партизаны. Озарённый призрачным светом молний самолёт метался между небом и землёй, его экипаж высматривал место посадки, но всё было тщетно. А потом «Дуглас» оказался в эпицентре стихии и, поражённый ударом молнии, свалился на землю огненным крестом. Теперь уже никакой дождь не мог потушить костёр из полыхающего топлива и взрывающихся боеприпасов… Только утром партизаны смогли подойти к месту трагедии. Останки девяти человек погребли в трёх гробах — в лесу, около деревни Хоросты, Ленинского района Белоруссии…

Возможно, что гибель экипажа Харитонова спасла от наказания, вплоть до трибунала, тех лётчиков, которые отказались в ту ночь лететь на выполнение задания. Тут уже у них был «железный козырь»: мол, что, нужно было, чтобы и мы погибли, потеряли боевые машины?

Анна ещё две недели ничего не знала о судьбе своего мужа. Обычно он звонил ей по возвращении, а теперь, когда звонила в часть она, ей отвечали, что лейтенант Харитонов отправлен на открытие Второго фронта… Через две недели её пригласили на аэродром — и только тогда ей открылась страшная правда.

Анна была потрясена потерей горячо любимого человека. «Я сильно болела, — вспоминала она. — Начались галлюцинации. Увижу на улице лётчика, бегу за ним, хватаю за руку, он оглядывается, я вижу, что это чужой человек, отворачиваюсь и убегаю. Пропал голос…»

Ей даже предлагали лечь в психиатрическую больницу, но Анна отказывалась, чтобы не расставаться с сыном. К тому же в это время угасал от рака лёгких её отец, Кузьма Михайлович. Ему так и не сказали о гибели зятя, а он, быть может, и догадывался, только молчал, ещё более прежнего лаская внука, и Анна понимала, что ей следует быть с матерью.

На службе, как она вспоминала, к ней отнеслись с любовью и вниманием. Не только помогли получить ещё одну комнату и буквально мгновенно прописать свекровь, приехавшую с оккупированной территории, но и хотели временно перевести Анну из «установки» в «наружку» — наружное наблюдение. Если «установщики» работали в одиночку, то есть она нередко и неминуемо оставалась бы один на один со своими мыслями, то «наружники» ходили парами, парень и девушка (кстати, впоследствии они все переженились — но к Анне это отношения, можно понять, не имело), так что она была бы и не одна, и под наблюдением профессионально внимательного товарища, который в случае необходимости проинформировал бы руководство о том, что что-то не так, что ей требуется неотлагательная помощь. Чекисты ведь тоже отнюдь не железные люди…

Однако она подумала и отказалась, почувствовав, что ни по скромному своему характеру, ни по деликатному поведению не сможет там работать. «Наружник» — это особенная психология, нужно быть решительным, предприимчивым, а порой даже ушлым и нахрапистым. Попробуй, пройди интеллигентным образом — перед всеми извиняясь и расшаркиваясь — через толпу, в которой стремительно исчезает «объект». Тут надо буквально пробиваться…

В общем, Анна подумала, поблагодарила и отказалась. Начальник отдела полковник Збраилов особенно не настаивал: терять прекрасную «установщицу» не хотелось, а девушка она была разумная, и было ясно, что с горем своим она справиться сумеет. Впрочем, и по её профилю работы хватало — правда, характер этой работы постепенно менялся: война подходила к концу, агентуры противника становилось всё меньше, зато приходилось искать бывших гитлеровских приспешников, власовцев и прочее отребье, которые пытались замести следы и затеряться в «новой жизни», изображая из себя добропорядочных фронтовиков. Так, кстати, Анне удалось разыскать некоего аккордеониста, в своё время неотступно сопровождавшего генерала-предателя Власова[287].

Разное бывало, причём совершенно разное. Вот ещё один эпизод, описанный Анной Кузьминичной в её воспоминаниях:

«Однажды я получила „установку“ на Капитолину Васильеву[288]: охарактеризовать её и связи — обычное, очень простое задание. Жила она со своей матерью где-то в районе шоссе Энтузиастов. Но в беседе с людьми, там проживавшими, я узнала, что Капитолина — лучшая пловчиха СССР, недавно вышла замуж и переехала с матерью к мужу по адресу: Гоголевский бульвар, дом 7. Поехала туда: огороженный двухэтажный дом, во дворе, в будочке, стоит солдат. Подхожу к нему и прошу пропустить меня к коменданту. „Подождите“, — вежливо отвечает солдат, а я оглядываюсь, не понимая, что это за здание. Вдруг ко мне подбегает офицер, который посмотрел моё удостоверение уголовного розыска и говорит:

— К нам больше не приходите!

— Почему?

— Узнаете в своём уголовном розыске! — офицер записал номер моего удостоверения и пошёл обратно в дом. <…>

Потом мне стало известно, что с Гоголевского бульвара позвонили Збраилову, который объяснил, что это была обыкновенная проверка для выдачи пропуска на трибуну Мавзолея. От Леонида Максимовича я узнала, что в этом особняке живёт Василий Иосифович Сталин, а Капитолина Васильева была его очередной женой»[289].

Но это, пожалуй, было уже после войны…

За всё военное время Анна Кузьминична Харитонова ни разу не выезжала из Москвы в западном направлении — только на восток, на Урал, в эвакуацию. Но всё равно она являлась и считалась участником Великой Отечественной войны — правда, по причине пресловутого «режима секретности», только с 1992 года. Прошедшая война очень больно ударила по всей её семье, по родным и близким для неё людям.

«Мне часто задают вопрос, страшно ли было во время войны? Помню слова из популярной в те годы песни: „Ах война, война, что же ты наделала…“ Во время войны погибли мой муж Анатолий Харитонов, мой брат Алексей Овсянников, два брата мужа. Отец умер 4 января 1945 года. Великий праздник Победы в майские дни 1945 года навсегда запомнился тем, кто пережил страшную, разрушительную войну. А все не вернувшиеся с войны остались в памяти, значит, они живы. Мы видим их на фотографиях в семейных альбомах. В День Победы 9 мая все идут счастливые, весёлые, а у меня это праздник радости и боли утрат, праздник „со слезами на глазах“…»[290]

Вот так вот…

9 мая, а потом и 3 сентября 1945 года страна наша отпраздновала Победу: сначала над гитлеровскими фашистами, потом над японскими милитаристами. Однако сотрудники советских спецслужб так и не вышли из боя — нужно было искать предателей, карателей, затаившуюся агентуру немецких разведок.

Но время и жизненные обстоятельства вносили свои коррективы в службу Анны Кузьминичны — как, разумеется, и всех других сотрудников. В сентябре 1952 года она была переведена в особый отдел Московского района ПВО, в сентябре 1954 года преобразованного в Московский округ ПВО, и там уже работала в отделе кадров. 1 ноября следующего года, в ходе очередных реформ, она была уволена с военной службы и продолжала работу в качестве, как это называлось, «вольнонаёмной», на должности старшего инспектора.

В конце того самого 1954 года стало известно о казни Виктора Семёновича Абакумова. Это сообщение неприятно поразило многих военных контрразведчиков и вообще сотрудников органов безопасности, но большинством было воспринято как-то абстрактно. Начальник очень высокого ранга, которого многие из его подчинённых никогда не видели — разве что на высокой трибуне из задних рядов переполненного зала, — он был бесконечно далёк для основной массы своих подчинённых. Не будем к тому же забывать, что с конца 1953 года начались казни руководителей и высокопоставленных сотрудников госбезопасности, в том числе и героев Смерша, внёсших очень большой вклад в достижение Великой Победы, ведомство сотрясали очередные реформы и реорганизации — к этому чуть ли не привыкли, и больше думали не о начальниках, а о себе самих.

Но ведь Анна Кузьминична встречалась с Абакумовым далеко не один раз, достаточно часто общалась с ним, видела его, что называется, в процессе повседневной деятельности. Вот почему произошедшее с Виктором Семёновичем стало для неё личной трагедией. В своих воспоминаниях она писала, никого не щадя, воздавая по заслугам каждому:

«В 1951 году был арестован министр госбезопасности Абакумов. На него накатал донос следователь по особо важным делам МГБ Рюмин. Как считали все чекисты, Михаил Рюмин — это полное ничтожество, последняя мошка в этой системе, полуграмотный, завистливый, патологически злой человечишка. Донос Рюмин передал Маленкову, а потом и самому Сталину. Абакумов надеялся, что Сталин разберётся в этой интриге и обязательно освободит его. Но 5 марта 1953 года Сталин умер, и у Абакумова не осталось никаких шансов на освобождение. Берия видел в Абакумове соперника, а Хрущёв боялся его до холодного пота, поскольку был самым жестоким секретарём ЦК Компартии Украины. По количеству расстрелянных Украина намного обгоняла все остальные республики СССР. Сталин бросил Абакумова в застенок по причине своей патологической подозрительности, а Хрущёв, добивая его окончательно, имел на то вполне веские личные причины: Абакумов про него всё знал…»[291]

…Через несколько лет Анна вновь вышла замуж — за бывшего своего начальника полковника Михаила Ивановича Зиберова, с которым прожили они душа в душу более сорока лет — до 1990 года.

Сорок лет она прослужила и проработала в военной контрразведке, а затем, выйдя на пенсию, активно включилась в работу Совета ветеранов.

…В 1996 году, впервые после войны, Анна Кузьминична пришла в свою родную 464-ю школу — на её 60-летие. Так получилось, что из всех собравшихся она оказалась самой старшей по возрасту: тех самых учителей, кто когда-то её учил, уже не было на свете — только их бережно сохранённые портреты на стендах, да пожелтевшие классные фотографии первых выпусков, да портреты ребят, не вернувшихся с полей Великой Отечественной войны… Согрело душу, когда услышала, как почтенная бабушка, некогда бывшая девочкой из какого-то младшего класса, сказала подругам, указывая на один из снимков: «А это Нюрочка Овсянникова. Она ездила с нами вожатой в пионерский лагерь, часто выступала в художественной самодеятельности. Однажды мой папа, услышав её пение, сказал, что это будет актриса».

Могла стать актрисой… Должна была стать учителем и, вполне возможно, дорасти до директора школы… Но судьба и время направили её по совершенно иному пути, в военную контрразведку, о чём она никогда не жалела.

Потом, когда выпускники собрались в актовом зале, именно Анне Кузьминичне, как, скажем так, «дуайену школы»[292] — в общем, самой старшей по выпуску, предложили выступить первой, рассказать о первых днях школы и о том, как впоследствии сложилась её жизнь. Про школу все слушали очень внимательно, но когда Зиберова сказала, что после института она стала не учителем, но сотрудником контрразведки «Смерш», в зале словно бы сгустилась гнетущая и какая-то неловкая тишина. Многие из тех, кто только что с интересом на неё смотрел, вдруг опустили глаза.

Что такое?! Анна Кузьминична смутилась. Промелькнула мысль: неужели что-то не так с её костюмом? Но тут раздался «глубокомысленный» мужской голос: «Смерш — это страшно!»

Реакция Зиберовой был мгновенной — она рассмеялась. Искренне, весело и чистосердечно. Стало понятно, что мозги слушателей были просто забиты «перестроечными» и «постперестроечными» измышлениями о советских спецслужбах… «Разве я страшная?» — спросила эта 75-летняя, невысокая, очень обаятельная и улыбчивая женщина. И все, посмотрев на неё, как-то смутились… А потом Анна Кузьминична достаточно долго рассказывала — в пределах возможного, разумеется, — о боевых делах военной контрразведки, о своих товарищах, о войне и послевоенном противостоянии спецслужб… Когда этот рассказ, который все слушали буквально на едином дыхании — всё-таки оставался у неё педагогический талант! — закончился, весь зал встал, и все стоя ей аплодировали. Директор школы в искреннем душевном порыве сгребла в охапку все цветы, предназначенные для выпускников, и вручила ей огромный букет…

…Анна Кузьминична Зиберова ушла из жизни в 2013 году, оставив сына и дочь, внуков и правнуков — и светлую о себе память. А ещё, в канун своего девяностолетия, она успела написать книгу «Записки сотрудницы Смерша», в которой рассказала обо всей своей долгой и прекрасной жизни. Издать эту книгу ей помогли нынешние военные контрразведчики — её ученики и молодые коллеги, её наследники.

Младший лейтенант госбезопасности (это соответствовало армейскому званию «старший лейтенант») Леонид Иванов, заместитель начальника отделения секретно-политического отдела Черновицкого областного управления НКВД Украины, встретил Великую Отечественную войну на границе с Румынией, страной, которая ещё в ноябре 1940 года присоединилась к оси Рим — Берлин — Токио. На пограничную заставу в Галиции Иванов прибыл для подготовки к переброске на ту сторону агента. Надо же было знать, что происходит у союзника агрессивной гитлеровской Германии.

Вечером 21 июня Леонид сказал начальнику заставы, что у него тут одновременно и служба, и курорт — красота и тишина. Пограничник отвечал, что, к сожалению, тишина эта ненадолго, и действительно, ранним утром следующего дня застава вступила в бой. Контрразведчик тоже стрелял по пытавшимся перейти границу румынским солдатам, вместе с пограничниками вжимался в землю при налётах бомбардировочной авиации противника. Застава дралась несколько дней и ночей, не пуская врага на советскую территорию…

К сожалению, ни номера той заставы, ни фамилии начальника, ни даже её местоположения сегодня уже не узнать. Зато в документах сохранилось описание боевых действий 79-го пограничного отряда НКВД с 22 июня по 2 июля 1941 года — отряд этот также дислоцировался на румынской границе, в легендарном Измаиле. В общем-то, везде было примерно одинаково:

«22 июня 1941 г. в 4 час. 30 мин. по пограничным нарядам и всем подразделениям отряда с румынской стороны внезапно был открыт ружейно-пулемётный, миномётный и артиллерийский огонь.

Немедленно перед всеми подразделениями границы была поставлена задача занять оборону и до выяснения обстановки огня не открывать. <…>

В 5.00 с румынских пунктов … по подразделениям отряда, а также по населённым пунктам … дополнительно был открыт артиллерийский огонь из орудий крупного калибра.

В ответ на огонь противника пограничные подразделения, части КА <Красной армии> и ДВФ <Дунайской военной флотилии> открыли ответный огонь по огневым точкам противника, а также по румынским пикетам, румынской погранохране и войскам. С этого времени завязался бой на советско-румынской границе на участке 79-го пограничного отряда.

Несмотря на поддержку с воздуха и бомбёжку с самолётов противника, огневые точки противника, румынские пикеты, расположенные в непосредственной близости к границе, нашим огнём были уничтожены, а уцелевшие небольшие группы войсковых частей противника обратились в бегство, найдя себе убежище в плавнях…»[293].

Примерно так… Иванов готов был и дальше сражаться в рядах пограничников, но из Черновцов ему пришёл приказ возвращаться в управление. Пришлось подчиниться. Однако сразу по прибытии он подал рапорт с просьбой перевести его в военную контрразведку, на фронт, чтобы быть на передовой, продолжать своими руками бить врага. Просьба его была уважена, и Леонид получил предписание прибыть в особый отдел Одесского военного округа. 14 июля он приехал в Одессу, которая тогда, до первой бомбёжки, что произойдёт очень скоро, казалась совершенно мирным городом и очень ему понравилась. Хотя городов за свои без малого 23 года он повидал совсем немного, потому как парень был деревенский, из бедной семьи.

Подробности своего рождения Леонид Георгиевич описал в книге «Правда о Смерше», которую мы будем неоднократно цитировать:

«Я родился при форс-мажорных обстоятельствах, во время налёта банды Антонова[294] на село Чернавка в Тамбовской губернии 18 августа 1918 года. Мать моя, заслышав крики и выстрелы, поспешила с поля домой, но не дошла — я помешал ей своим появлением на свет прямо во дворе отцовского дома.

Село Чернавка — одно из крупнейших сёл Тамбовской губернии…»[295]

Был он в семье шестым ребёнком — кроме него, у родителей было ещё две дочери и три сына. Тамбовская земля была «оскудевшая», урожаи давала очень небольшие, хотя народ и трудился от восхода до заката, так что и Леонид, насколько он себя помнил, всё время работал на земле — и в Чернавке, и позже, когда в середине 1920-х годов семья перебралась в райцентр Инжавино, бывший, по сути, большим селом. Тяжело было, голодно: конфеты он первый раз в жизни увидел в подарке, который всем школьникам вручали 7 ноября 1927 года, в честь 10-летия Октябрьской революции. А школьникам стали бесплатно давать чечевичный суп и сладкий чай… Но главное, что в школе можно было получать знания, заниматься спортом и посещать драмкружок — то есть реально готовиться к новой жизни.

Окончив с отличием школу, Иванов поехал в Москву и без экзаменов был зачислен в Академию связи имени В. Н. Подбельского[296]: связь казалась делом новым и перспективным. Однако закончить обучение не удалось: в январе 1939 года Леонид был приглашён на беседу к оперработнику НКВД, который сказал, что органам требуются образованные и идейно убеждённые молодые люди. Тогда было принято решение призвать в НКВД порядка восьмисот коммунистов и комсомольцев с высшим образованием и студентов, причём Москва по этой разнарядке должна была набрать сто человек.

А далее — годичная учёба в школе НКВД, которую Иванов, как и среднюю школу, окончил с отличием. Приказом наркома Берии он, как единственный отличник, получил звание младшего лейтенанта госбезопасности, на ступень выше прочих — другие вышли сержантами госбезопасности (это соответствовало лейтенанту РККА), и получил предложение работать в Управлении НКВД по Москве и Московской области. Чувствовал он, что ли, что в столице ещё наслужится в будущем, или хотелось «боевой романтики», но вскоре он, практически вместе с нашими войсками, совершавшими освободительный поход на территории Бессарабии и Северной Буковины, прибыл в Черновцы. Службу в областном управлении НКВД начал помощником оперуполномоченного, через два месяца стал старшим опером, а в конце того же 1940 года — заместителем начальника отделения. За это время Леониду не раз приходилось сталкиваться и с боевиками ОУН, Организации украинских националистов, и с тесно сотрудничавшими с оуновцами агентами и сотрудниками Абвера, немецкой военной разведки и контрразведки. То, как свистят над головой пули, он услыхал задолго до 22 июня 1941-го. Правда, тогда чаще стреляли из-за угла, а вот в первый день войны Иванов вступил уже в открытый бой…

В сторону Одессы с территории Румынии наступала 4-я румынская армия, которая ни по своей подготовленности, ни по уровню боевого духа не могла сравниться с «немецкими товарищами» — войсками группы армий «Юг» вермахта. Румыны отставали. По этой причине «5 августа в глубоком тылу противника началась оборона Одессы. Город защищали войска Отдельной Приморской армии и часть сил Черноморского флота, объединённые 19 августа в Одесский оборонительный район…

Приморская армия в начале обороны города была малочисленной. В августе она состояла лишь из двух стрелковых и одной кавалерийской дивизий. Затем была сформирована ещё одна — 421-я стрелковая дивизия. В состав армии вошли также два полка морской пехоты и несколько отрядов моряков-черноморцев общей численностью 8 тыс. человек. На 20 августа войска района насчитывали 34,5 тыс. человек…

Захват Одессы немецко-фашистское командование возложило на 4-ю румынскую армию, в составе которой на 10 августа имелось 12 дивизий и 7 бригад. К 20 августа она была усилена ещё пятью румынскими пехотными дивизиями.

Противник пытался взять город с ходу, но все его атаки были отражены. После 15 августа враг перешёл от наступления по всему фронту к нанесению ударов на флангах — с северо-востока и северо-запада. Однако контрударами защитники Одессы сорвали и эти его атаки»[297].

Численность 4-й румынской армии со всеми усилениями составляла порядка 340 тысяч человек. По законам войны один обороняющийся солдат равен трём наступающим, но даже и при таком условии перевес в силах у противника был просто чудовищный.

Зато, как мы уже сказали, боевой дух румынского воинства был невысок.

Вот информация, полученная Особым отделом НКВД Южного фронта:

«…было установлено, что румынские солдаты переживают острую нехватку хлеба и что общее настроение румынские солдат — в бой не ходить.

Среди румынских солдат, и главным образом командного состава, имеются факты разложения, мародёрства, грабежа.

В разговоре румынские солдаты высказывают большую боязнь вступать в бой с советскими войсками…»[298].

Одесса менялась на глазах. В результате немецких бомбардировок были уничтожены и повреждены несколько важных для жизнедеятельности города зданий и объектов, в том числе выведен из строя водопровод, так что возникли трудности с питьевой водой. На улицах появились баррикады и противотанковые ежи, витрины магазинов были закрыты мешками с песком. Там, где недавно фланировали беззаботные одесситы, теперь строем проходили пехотинцы, моряки, ополченцы.

Когда возникла угроза окружения города, было принято решение об эвакуации особого отдела округа, зато в Одессе формировался особый отдел Приморской армии, в составе которого было предложено остаться добровольцам. Иванов вызвался одним из первых. В этом особоргане он оперативно обеспечивал узел и полк связи. Вот что вспоминал Леонид Георгиевич:

«Мне, как имевшему незаконченное образование связиста, довелось заниматься диверсантами, активно нарушавшими связь. Устойчивая радиосвязь в то время ещё не была широко распространена, гораздо шире использовалась связь проводная, когда телефонный кабель поддерживался шестами. Что стоило человеку пройти вдоль кабеля и повалить поддерживающие его шесты? Это не требовало ни особого умения, ни специальных инструментов, ни ловкости. А воинская часть, оставшаяся без связи, представляет из себя боевую единицу весьма условно. Приходилось задерживать и диверсантов-одиночек, и группы, работавшие и под крестьян-косцов, и под военнослужащих, и под связистов. Большинство из них не ждало от задержания ничего хорошего и оказывало вооружённое сопротивление»[299].

«Молодому» военному контрразведчику приходилось не только выявлять изменников и вражескую агентуру, но и проводить так называемые «активные мероприятия», действовать наступательно, а не только обороняться.

Так, наши бойцы задержали парнишку лет четырнадцати, который что-то высматривал на территории воинской части, привели его к Иванову. Леонид сумел разговорить парня и выяснил, что живёт он в занятом немцами селе неподалёку от Одессы и что абверовцы послали его через линию фронта с разведывательной задачей, а отказаться он не мог, так как родители его остались на той стороне. Тогда в оперативном отделе штаба была составлена очень грамотная дезинформация, которую смышлёный парень передал своим «хозяевам». Немцы не только поверили, но и вновь отправили «удачливого агента» через линию фронта — и, кажется, отправляли не один раз.

Были две женщины, которые ушли из Одессы к своим родственникам на оккупированной территории и были остановлены румынами, доставлены к командованию. На допросе они рассказали, что в город прибывают свежие воинские части, что повсеместно роются окопы и возводятся баррикады — в общем, Одесса продолжит сражаться… Эту информацию им передали особисты.

Между тем в ночь с 15 на 16 октября войска, по приказу Ставки, организованно и совершенно неожиданно для противника покинули город. В числе последних защитников Одессы, уходивших в Крым на пароходе «Волга», был Леонид Иванов. А немцы с румынами прождали ещё целые сутки, опасаясь, что будут встречены и контратакованы советскими войсками, и лишь затем вошли в город… Кстати, уже потом, в оккупированной Одессе, взорвался особняк, в котором захватчики устроили банкет — погибло от 250 до 400 офицеров и солдат противника. Мощные заряды в здании установили диверсанты НКВД, которым помогали особисты. Всё было сделано настолько аккуратно, что никто ни о чём не догадывался до той роковой для гитлеровцев минуты, пока не сработал радиовзрыватель.

Леонид тогда уже находился в Крыму. Пароход пришёл в Севастополь, оттуда пошли на Феодосию, после чего была эвакуация через Керченский пролив. Однако затем наши войска вновь возвратились на Крымскую землю: 25 декабря 1941 года началась Керченско-Феодосийская десантная операция.

«Керченско-Феодосийская десантная операция была составной частью контрнаступления советских войск, развернувшегося в декабре 1941 г. на всём советско-германском фронте, и проводилась на основе единого стратегического плана Верховного Главнокомандования. Как и разгром вражеских войск под Ростовом и стойкая оборона Севастополя, она оказала непосредственное влияние на изменение обстановки на юге советско-германского фронта, внесла достойный вклад в общий зимний успех Красной армии»[300].

«Замысел операции состоял в том, чтобы одновременной высадкой 51-й и 44-й общевойсковых армий в район Керчи и в Феодосийский порт окружить и уничтожить Керченскую группировку противника. В дальнейшем предполагалось развить наступление в глубь полуострова, деблокировать войска Севастопольского оборонительного района и полностью освободить Крым»[301].

Войска с Таманского полуострова прибывали в Крым на пароходах, баржах и военно-морских судах, а также, что ныне почему-то забыто, по льду Керченского пролива. Усилиями военных инженеров Крымского фронта, начальником которых был полковник Смирнов-Несвицкий[302], было проложено восемь колонных путей, и по ним на полуостров переправили 6 стрелковых и 1 кавалерийскую дивизии, 2 стрелковые бригады, 15 зенитных дивизионов, 1 артиллерийский полк и 17 различных батальонов, всего порядка ста тысяч человек. Это — крупнейшая ледовая переправа в наступательной операции за всю историю войн.

Иванов, который оперативно обеспечивал 3-й батальон 13-й отдельной стрелковой бригады, переправлялся на барже, которую он, очевидно, спас — какие-то бойцы, сидевшие в трюме, умудрились развести костёр прямо на ящике с боеприпасами. Не без труда, но удалось заставить их потушить огонь…

Как известно, бои на полуострове, продолжавшиеся до конца мая 1942 года, завершились поражением. Причин тому много, пересказывать не будем. Да это и не был уровень Иванова. Ему следовало знать, что происходит в батальоне — к примеру, вовремя обнаружить бойцов, вынашивавших, что называется, «изменнические намерения». Таких обычно определяли куда-нибудь подальше от передовой, чтобы не было соблазна… Однако солдат по своей природе — человек хитрый, недаром вошла в поговорку «солдатская смекалка». Вот и особисту однажды стало известно, что несколько друзей повели «изменнические» разговоры лишь затем, чтобы просто оказаться в тылу… Хитрость не удалась.

Но всё равно, что на передовой, что в тылу — условия там были жуткие. Тем более что 8 мая гитлеровцы перешли в решительное наступление, и через десять дней остатки наших войск были прижаты к берегу Керченского пролива — осыпаемые артиллерийскими снарядами, поливаемые пулемётным огнём. Многие пытались спастись вплавь, но из-за холодной воды и сильного течения это было бессмысленно, люди тонули… Леонид Георгиевич вспоминал:

«Началась настоящая агония. В нашем распоряжении оставалась небольшая полоска берега — в 200–300 метров. При появлении немецких цепей я встал за большой валун и решил застрелиться, чтобы не попасть в плен. В этот момент на небольшой высотке, совсем рядом, неожиданно появился здоровенный моряк в бушлате, брюках-клёш, бескозырке. Потрясая автоматом, он громко закричал:

— Братцы! Славяне! Отгоним гадов-немцев! Вперёд! За мной! У-р-р-ра!

Наверное, никто не обратил бы на него внимания, но тут, рядом, неизвестно откуда, появился военный оркестр и заиграл „Интернационал“. Все военнослужащие, здоровые и раненые, в едином порыве рванулись на врага и отогнали его на 3–4 километра от берега»[303].

Сцена — для советского кинофильма, но ведь именно так и было! Мы хорошо знали Леонида Георгиевича и подтверждаем, что он бы врать не стал.

После той атаки Иванов встретил своего начальника, который приказал ему отправляться в район косы Чушки, чтобы обеспечивать эвакуацию раненых.

Задача была сложнейшей: не только обеспечить порядок на пирсе, но и не допустить к эвакуации, в ущерб раненым, тех, кто способен носить оружие. Была ситуация, когда четверо здоровых солдат-кавказцев принесли носилки, на которых лежал человек с четырьмя «шпалами» на петлицах и с перевязанной головой; сказали, что это — полковник, командир дивизии. Настороженный взгляд лежащего смутил Леонида, он потребовал снять бинты. Никакого ранения не оказалось. Тогда все вокруг стали кричать, что особист должен расстрелять негодяя — такое право у него есть, а не то ему самому придётся плохо. Иванов отвёл полковника (или кто это был?) на край пирса, достал пистолет — и увидел, что этот человек мгновенно стал седым. «Я выстрелю мимо, — сказал контрразведчик, — ты падай в воду, а дальше — как получится…»

Леонид ушёл из Крыма с последней шхуной, и получилось это совершенно случайно. Капитан, не раз видевший его на пирсе при погрузке раненых, велел ему подняться на борт, потому как больше сюда уже никто не придёт… Перегруженная шхуна чудом добралась до косы Чушки на том берегу, а далее Леонид «пешим порядком» прошёл более двухсот километров до Краснодара, где находился особый отдел Северо-Кавказского фронта.

Иванов был в форме — точнее, в том, что от неё осталось, со знаками различия, при нём были документы и оружие, так что никаких претензий со стороны руководства к нему не было. Служба продолжалась. Сначала — старшим опером особого отдела 302-й дивизии, затем — 51-й армии. Армия эта воевала в Крыму, где в мае 1942-го погиб её командующий генерал Львов[304], затем её части были эвакуированы на Кубань, а потом перегруппированы на реке Дон, чтобы прикрыть Сталинградское направление. Обстановка здесь катастрофически ухудшалась, и вскоре Леонид понял, что попал, как говорится, из огня да в полымя.

«Военные действия на советско-германском фронте возобновились в первой декаде мая. Они развивались не в пользу Красной армии. Начатые советским командованием наступательные операции под Харьковом и Любанью, оборонительная операция в Крыму и в районе Ржев — Вязьма, а также попытка уничтожить противника под Демянском окончились поражениями. Вермахт вновь завладел стратегической инициативой. Особенно тяжёлые последствия имел провал Харьковской наступательной операции (12–24 мая 1942 г.). В ходе её войска Юго-Западного и Южного фронтов потеряли 277 190 человек, из них 170 958 безвозвратно… Это способствовало возникновению благоприятных условий для завершения подготовки и перехода в наступление 29 июня 1942 г. группы армий „Юг“ (операция „Блау“ — „Голубая“). Согласно плану операции, две группы немецких войск ударами с северо-востока из района южнее Орла на Воронеж и из района Харькова в восточном направлении должны были окружить и уничтожить противостоящие им советские войска, затем двинуться вниз по течению р. Дон на юг, соединиться под Сталинградом с третьей группой немецких войск, наступавших из района Таганрог — Артёмовск, захватить Сталинград и всеми силами нанести сильный удар на Кавказ с целью овладеть нефтеносными районами и осуществить „переход через Кавказ“»[305].

Леониду было приказано взять автомашину и нескольких бойцов и отправляться в степь, чтобы останавливать там группы отступающих военнослужащих и направлять их на сборный пункт в районе Сталинграда.

Кого только не пришлось встречать тогда посреди степей! Встретился пожилой человек в крестьянской одежде — он оказался командиром полностью разбитой дивизии, предъявил свои документы и Золотую Звезду Героя Советского Союза. Особисты наткнулись на большой, свыше тысячи человек, отряд, которым командовал полковник Макарчук[306]. Выслушав Иванова, полковник ответил, что обязательно придёт на сборный пункт, но сначала уничтожит немецкое подразделение, обнаруженное его разведкой. А вот в селе Зимовники ночью был задержан мотоциклист в немецкой форме и с наградами, как оказалось — местный житель, полгода воюющий за гитлеровцев. При себе он имел фотографии казней советских граждан, в которых участвовал… Так как вёл он себя нагло и, вроде, пытался бежать, то часовые забили его сапёрными лопатками, в чём поутру и повинились перед Ивановым. Леонид был обязан сообщить об этом самосуде в прокуратуру, но там, как говорится, информацию «приняли к сведению» — без последствий… Почти ежедневно особисты сталкивались и вступали в бой с немецкими патрулями и разведгруппами, задерживали вражеских агентов.

«В боях за Сталинград в августе 1942 года военные контрразведчики „арестовали и разоблачили 110 немецких шпионов“. Из них 97 человек было задержано на линии фронта, 3 человека — „в тылу фронта и сборно-пересылочных пунктах“ и 10 человек — „разоблачено агентурным путем“»[307].

В эту работу внёс свой достойный вклад и Леонид Георгиевич Иванов.

Как раз в то время, в конце июля, Верховный Главнокомандующий подписал свой знаменитый приказ № 227.

Вот что вспоминал по этому поводу генерал-майор Иванов:

«Приказ № 227 имел прямое, непосредственное отношение и к особым отделам. С учётом изменившихся требований и, в целом, обстановки, многое надо было срочно менять в своей работе, и вообще, работать активнее и изобретательнее. Вскоре после издания этого приказа мы получили указание собрать информацию о реакции личного состава частей и соединений на этот приказ…

В целом приказ № 227 личным составом одобрялся. Но были высказывания, что приказ опоздал, что издать его надо было раньше, после трагедии на Юго-Западном фронте, когда был сдан город Харьков. А дело дошло до крайней точки, чего нельзя было допускать.

Другие высказывали мнение, что теперь бойцы будут находиться как бы между двумя огнями — впереди немцы, а сзади свои. Высказывались опасения, что в результате ошибок, которые могут быть допущены в сложной боевой обстановке, будет неправомерно применяться оружие. Отмечалось, что нет чёткого перечня причин, по которым офицеры могут направляться в штрафбаты, а солдаты в штрафроты, что также может привести к необоснованным решениям.

Но ещё раз повторяю, приказ № 227 был встречен с одобрением»[308].

Зато сегодня о нём можно прочитать немало негативных отзывов. Повторять не будем, и без того в зубах навязло. Но, что интересно, в приказе есть два абзаца — один большой, другой всего на две строки, которые тщательно обходят и, назовём их так, сторонники приказа, и его противники. Там сказано:

«После своего зимнего отступления под напором Красной армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали более 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали, далее, около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на ещё более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникёров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели своё действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие возвышенную цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.

Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?»[309]

Получается, что — к разочарованию одних — и у «цивилизованных» немцев были те же самые заградотряды, появившиеся раньше, нежели в Красной армии; но — к ужасу других — РККА и лично товарищ Сталин переняли опыт гитлеровского вермахта! Но чему удивляться? Хотя Великая Отечественная война, вне всякого сомнения, носила идеологический характер, всё-таки идеология, что бы ни пытались утверждать сами идеологи, носила «надстроечный» характер, а методы вооружённой борьбы определялись в первую очередь не трудами «классиков», но характером и уровнем боевой техники и вооружения. Да, раньше, «на той единственной Гражданской»[310], можно было побеждать «с Лениным в башке и с наганом в руке»[311], а вот в Великой Отечественной войне, как оказалось, какую бы цель ни преследовала та или другая сторона — «возвышенную» или «грабительскую» — без заградотрядов и штрафбатов было не обойтись. Кстати, не нужно считать, что в заградотрядах служили некие садисты, которые «воевали» исключительно против своих же солдат.

«В боях за Сталинград из-за больших потерь отдельные части не в состоянии были удерживать оборону. По требованию командования заградительные отряды вступали в бой с противником и успешно сдерживали его натиск. <…>

15 и 16 сентября 3-й заградительный отряд 62-й армии успешно вёл бои с превосходящими силами противника в районе железнодорожного вокзала Сталинграда. Несмотря на свою малочисленность, заградительный отряд не только отбивал атаки противника, но и наступал, причиняя значительные потери противнику, и обеспечил переправу через Волгу частей 13-й гвардейской стрелковой дивизии… 4-й заградительный отряд 62-й армии в течение четырёх суток отражал атаки противника на подступах к важной высоте и удерживал свой рубеж до подхода воинских частей»[312].

Кажется, нам пора задуматься о «реабилитации» заградительных отрядов, в которых служили точно такие же советские воины, как и в других боевых подразделениях, и эти воины все вместе приближали Победу — каждый на вверенном ему участке.

Впрочем, сталинградцы отважно дрались и без всяких заградотрядов. 302-ю стрелковую дивизию, в которой тогда служил Иванов, в сентябре принял тот самый отважный полковник Макарчук, и в ночь на 29-е число соединение дерзко атаковало войска противника, находившиеся в районе села Садовое — в двадцати пяти километрах за линией фронта. В том бою были разгромлены три румынских полка, убито более двух тысяч человек, захвачено 17 танков и 15 артиллерийских орудий, а также взято большое количество секретных документов, представлявших особый интерес для нашего командования.

Леонид Георгиевич вспоминал, что в это время ему, как и всем фронтовым контрразведчикам, приходилось трудиться круглосуточно: оперативной работой они занимались ночью, а днём участвовали в боевых действиях. Тем временем советские войска уже начали подготовку к переходу в контрнаступление.

«Важнейшими задачами этого этапа было решение об осуществлении перегруппировки войск и максимальной скрытности подготовки к наступлению.

В этот период особые отделы большое внимание обращали на недопустимость утечки секретов к противнику по любым каналам, нарушений в управлении войсками по различным линиям связи, болтовни, утраты документов. <…>

…Особенно важным становилось недопущение измены — скрытного перехода человека или группы лиц на территорию противника. Особенно важным становился контроль за перемещением военнослужащих, да и гражданского населения в прифронтовой и околофронтовой полосе.

Было несколько случаев задержания неприятельских агентов, пытавшихся в ночное время корректировать огонь и налёты авиации с помощью световых сигналов. Замечу, что работали они достаточно грубо, топорно. При допросах показали себя людьми малообразованными и запуганными»[313].

Между прочим, с этими самыми «сигнальщиками» не всё было так уж и просто. Старший майор госбезопасности Воронин[314], начальник УНКВД по Сталинградской области, сообщал командующему Донским фронтом генерал-лейтенанту Рокоссовскому 16 октября 1942-го:

«Немецким командованием под Сталинградом созданы краткосрочные курсы по подготовке ручных ракетчиков для заброски их в тыл наших войск. Месторасположение курсов — небольшая лесная балка, что находится западнее высоты 102,0 (Мамаев курган).

Курсы ракетчиков комплектуются из военнопленных красноармейцев, возглавляются офицером, русским по национальности (фамилия неизвестна). На курсах занимается 8 человек, в том числе бывший красноармеец 38-й мотострелковой бригады Семёнов. Другие по фамилии не выявлены. Четверо из курсантов переодеты в гражданскую одежду»[315].

Можно понять, что немецкая разведка работала очень серьёзно. Прошли времена «муки грубого помола», когда абверовцы вербовали пленных и в тот же день перебрасывали их обратно через линию фронта — теперь даже «сигнальщики» (казалось бы, чего проще — «подвесить» ракету над объектом?) обучались на соответствующих курсах. И вот в этих усложнившихся условиях военным контрразведчикам следовало обеспечить скрытность перегруппировки войск перед готовившейся операцией…

Дальнейшее известно достаточно хорошо. 19 ноября перешли в контрнаступление войска Юго-Западного и Донского фронтов, 20-го — войска Сталинградского фронта.

«После артиллерийской подготовки войска 57-й и 51-й армий под командованием генералов Ф. И. Толбухина[316] и Н. И. Труфанова[317] атаковали противника. За несколько часов стрелковые дивизии этих армий прорвали оборону 4-й румынской армии в дефиле между озёрами Сарпа, Цаца и Барманцак. Левофланговые соединения 64-й армии, используя успех 57-й армии, развернули наступление в направлении Елхи.

К середине дня в полосе наступления ударной группировки Сталинградского фронта создались благоприятные условия для ввода в прорыв подвижных соединений…»[318]

23 ноября войска Сталинградского и Юго-Западного фронтов соединились, замкнув кольцо окружения вокруг 22 неприятельских дивизий, расположенных в междуречье Волги и Дона. 24 ноября Гитлер направил командующему окружённой 6-й армии генералу Фридриху Паулюсу[319] оптимистичную телеграмму:

«Войска 6-й армии временно окружены русскими. Я намерен сосредоточить армию в районе Сталинграда… Личный состав армии может быть уверен, что я предприму всё, чтобы обеспечить нормальное снабжение армии и своевременно освободить её из окружения. Я знаю храбрый личный состав 6-й армии и её командующего и уверен, что вы все выполните свой долг»[320].

Но разорвать кольцо, замкнувшееся вокруг зарвавшихся гитлеровских войск, противнику оказалось не под силу, как он ни пытался. Леонид Георгиевич вспоминал, что в те дни ему «больше пришлось быть в окопах, с винтовкой или карабином в руках сдерживать немецкое наступление». Работа военного контрразведчика на низовом уровне была отнюдь не кабинетной.

«Мне довелось провести в окопах и траншеях, блиндажах и хатах под Сталинградом всю его героическую эпопею…

На моих глазах снаряд попадал в дзот и гибло целое отделение, падал сражённый осколком товарищ, с которым я так и не закончил разговора, не раз я проходил мимо ещё горящих танков и разбитых дымящихся пушек, по оттенкам свиста бомбы научился распознавать её калибр и опасность, видел падающих под пулями людей, сам слышал пули и осколки, поющие на разные голоса…»[321]

После завершения Сталинградской битвы и освобождения Ростова-на-Дону — всё это, как известно, произошло в феврале 1943-го — войска 51-й армии до августа в боях не участвовали. А в апреле был создан Смерш. Информация об этом поступила совершенно обыденно — начальник сказал подчинённым, что «мы теперь не Особый отдел НКВД, а военная контрразведка „Смерш“ в составе Наркомата обороны, и звания теперь у нас не специальные, а военные». Задачи, в принципе, у контрразведчиков оставались всё те же: борьба с агентурой противника, с изменой Родине, с дезертирством, членовредительством, зафронтовая работа, оперативные игры, информирование командования о моральном состоянии… Однако на наш вопрос, не было ли это просто «сменой вывески», генерал-майор Иванов ответил:

«Нет, совсем не так! Просто многое приходилось делать, как говорится, „с колёс“. Вскоре почти все заместители генерал-лейтенанта Виктора Семёновича Абакумова, начальника Главного управления контрразведки „Смерш“ НКО СССР, разъехались по фронтам, чтобы побеседовать с работниками, которые работали в боевой обстановке, и с учётом их опыта создать новую инструкцию, новое положение о правах и обязанностях контрразведки. К нам в начале июня приехали генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский, 1-й зам. Абакумова, и генерал-майор Николай Кузьмич Ковальчук[322], начальник управления контрразведки Южного фронта. Я был в это время старшим оперуполномоченным отдела контрразведки „Смерш“ 51-й армии — в 3-м отделении, которое руководило всеми отделами контрразведки бригад, дивизий и корпусов армии.

Со мной они дольше всех беседовали — часа два, и чувствую, что мною заинтересовались. Потом Селивановский говорит начальнику контрразведки нашей армии: „Товарищ Никифоров[323], подпишите приказ о назначении майора Иванова зам. нач. 3-го отделения“. Никифоров: „Товарищ генерал, он не майор, он капитан!“ Селивановский: „Товарищ Ковальчук, подпиши приказ о присвоении капитану Иванову звания майора“. Ковальчук говорит: „Будет исполнено!“ А мне: „Считайте, что вы уже майор, нацепите майорские погоны!“ В общем, я стал сразу и майором, и зам. нач. отделения…»[324]

Далее в боевой летописи 51-й армии были Миусская, Донбасская и Мелитопольская операции, потом она освобождала Крым, на территории которого отважно дралась в 1941 и 1942 годах. Однако на благословенную землю Крымского полуострова Иванову ступить тогда не удалось — в январе 1944 года он был назначен начальником отделения в ОКР «Смерш» 5-й ударной армии, которой командовал генерал Берзарин[325]. Зато 10 апреля войска этой армии освободили Одессу — и Леонид, который в ночь на 16 октября в числе последних покидал «жемчужину у моря», теперь возвращался туда среди первых.

Кстати, одной из самых популярных песен времён войны была написанная весной 1942 года песня «Ты одессит, Мишка»[326], исполняемая Леонидом Утёсовым[327].

Кто из старшего поколения не помнит этих пронзительных слов:

С этим батальоном уходил тогда песенный герой моряк-черноморец Мишка-одессит с надеждой, что когда-то всенепременно:

Не знаем, посчастливилось ли кому-то из одесситов, моряков того самого «последнего батальона», возвратиться в родной город — ведь сколько их легло в Крыму и в Сталинграде! — а вот тамбовский парень, которому было тогда всего 25, сотрудник Смерша майор Леонид Иванов прошёл именно такой путь. Через Крым и Сталинград — опять к одесским каштанам. Вот как в жизни случается! Вернулся он не потому, что воевал хуже других или от пуль прятался: просто есть такое понятие — «фронтовое счастье», и живёшь ты потому, что пуля для тебя ещё не отлита… Хотя никакой гарантии, что жить ещё долго, ни у кого не было.

Войска 5-й ударной армии готовились к Ясско-Кишинёвской операции, целью которой было разгромить группу армий «Южная Украина», завершить освобождение Молдавии и вывести из войны Румынию. «3-й Украинский фронт <в состав которого входила 5-я ударная. — А. Б.> наносил главный удар южнее Бендер с кицканского плацдарма также в направлении на Хуши, где его войска должны были встретиться с войсками 2-го Украинского фронта, завершить окружение основных сил группы армий Южная Украина и совместными усилиями уничтожить их. Дальнейшее наступление фронту предстояло развивать в соответствии с указаниями Ставки»[328].

Нет смысла уточнять, что всё происходило в условиях активного противодействия противника.

«Противник, понимая, что советское командование готовит на этом направлении крупное наступление, вёл активную разведку. Он часто засылал свою агентуру через линию фронта, но чаще, на парашютах, забрасывал в тыл своих агентов…

Контрразведка „Смерш“ проводила активную многостороннюю работу по поиску и задержанию таких агентов. В прифронтовой полосе систематически проводились так называемые „прочёски“ с целью выявления и проверки подозрительных лиц. „Прочёски“ часто давали свои положительные, часто неожиданные результаты. Соответствующая, постоянная и активная работа велась с местным населением. Целенаправленно использовался полк регулировщиков, водители автотранспорта, связисты, бойцы заградительных отрядов, сотрудники комендатур, роты охраны отделов Смерша и многие другие подразделения.

В итоге этой кропотливой и упорной работы удавалось обезвредить опасных агентов немецких разведорганов, прошедших серьёзную подготовку в разведывательных школах, одетых в форму солдат и офицеров Советской армии, имевших чаще всего безукоризненные поддельные документы и надёжные средства связи, прекрасно вооружённых»[329].

Леонид Георгиевич вспоминал, что тогда к «смершевцам» обратился сам командарм Берзарин: «Ребята, сделайте всё, чтобы противник ничего не узнал о подготовке к наступлению!» И они делали буквально невозможное.

Был случай, когда один пастух сообщил, что ночью слышал гул самолёта и видел парашютистов. Иванов подробно его расспросил — мол, не приснилось ли ему это, нет ли ошибки, но крестьянин упорно стоял на своём: парашютисты были! «Смершевцы» тщательно осмотрели место предполагаемой их выброски и, зная, как и где немцы обычно прячут парашюты, довольно быстро нашли таковые — целых пять. Но где было искать их владельцев? Леонид в полном смысле слова направил своих сотрудников, разделённых на четыре группы по два человека, на все четыре стороны — опрашивать каждого встречного-поперечного.

Через день-два одна из групп повстречала крестьянина-косаря, который рассказал о двух странных, на его взгляд, красноармейцах. Форма у них была новая, сказали, что идут из села Глинного, но оно совсем в другой стороне лежит, угостили мужика сигаретами, в то время как все махорку курили; когда же на дороге появилась военная машина, бойцы заторопились и пошли прочь… Косарь заметил, что на вещмешке одного из них крупно написано чернильным карандашом «23» — у всякого был свой особый знак, чтобы в куче армейского снаряжения легче было своё добро отыскать.

Контрразведчики пришли к выводу, что, скорее всего, этого бойца следует искать в 194-м запасном полку, куда поступали солдаты по мобилизации и после ранений, перед отправкой в боевые части. И вскоре, действительно, нашли там и вещмешок, и его хозяина. Подозрения усилило то, что скрепки в красноармейской книжке бойца были сделаны из нержавейки, как на немецких документах.

А далее, по рассказу генерала Иванова, дело обстояло так:

«Солдат заявил на допросе, что находился в военном госпитале в Тамбове, где лечился после осколочного ранения в ногу. Следы от ранения действительно были. Поинтересовались, что собой представляет здание госпиталя в Тамбове, на каком этаже он лежал. Предложили назвать номер палаты, имена медсестёр и тому подобное. На все вопросы подозреваемый дал ответы. Срочно по ВЧ запросили сведения из Тамбова. Как и ожидалось, всё рассказанное „красноармейцем“ было вымыслом…»[330]

Разоблачённый агент рассказал и про других членов группы. Причём одного из них ни он, ни прочие диверсанты не видели — он был закрыт от всех них плащ-палаткой. Хотя было известно его имя — Михаил и звание — капитан.

Но, как вспоминал Леонид Георгиевич, и этого оказалось достаточно:

«Мы отправились в отдел кадров нашей 5-й ударной армии: „Да, — подтвердили нам, — капитан Михаил такой-то…“ — и приметы назвали, добавив: „Часа два назад он уехал к месту назначения!“ Оказалось, его назначили офицером в оперативный отдел 32-го корпуса! Там он вполне мог получить данные о предстоящем наступлении — сроки, силы и т. д., потом выехать на передний край под видом рекогносцировки и перейти линию фронта. Мы туда, к штабу корпуса — смотрим, он едет на подножке… Ну и схватили его! А двоих оставшихся, это были диверсанты, взяли в засаде в районе важного стратегического объекта. Они отстреливались, одного мы ранили и захватили обоих. Вот так, всего за восемь дней! Командующему доложили — он меня наградил орденом Отечественной войны I степени. Сам пришёл в отдел, вручил, расцеловал, поздравил, чуть-чуть отметили»[331].

Всё это происходило где-то в августе 1944-го, в то самое время, о котором блистательно написал Владимир Богомолов[332] в своём знаменитом романе…

А в сентябре в жизни Леонида Иванова произошло событие совершенно иного плана… Началось наступление, на станции Весёлый Гай он — усталый, несколько дней небритый, страдавший от приступа малярии — стоял у теплушки, в которой ехал особый отдел, охраняя доски, которые раздобыли в качестве нар. И вдруг подходит младший лейтенант и говорит: «Дяденька, а дяденька! Мы едем в товарном вагоне, а нар нет. Дайте нам кусочек, нары сделать!» Леонид так растерялся, что пробормотал что-то типа: «Вы что, Устав забыли? Как обращаетесь к старшему по званию?», а младший лейтенант показала ему язык, сказала: «Подумаешь, майор!» — и убежала…

И так эта, как описал младшего лейтенанта Иванов, «симпатичная блондинка с добрым открытым лицом и необычно яркими голубыми глазами», запала ему в душу, что отыскал он её по дороге в Польшу, а поженились они с Полиной Ивановной в Берлине, уже в мае 1946 года, и счастливо прожили вместе более шестидесяти лет.

…Но пока ещё была война — освобождение Польши, бои на территории фашистской Германии, штурм Берлина… Как начальник отделения, майор Иванов возглавлял оперативную группу сотрудников ОКР «Смерш» 5-й ударной армии, задачей которой был поиск и задержание главных военных преступников в районе Рейхсканцелярии. Однако к тому времени эти главные преступники уже навсегда избежали земной ответственности. Контрразведчики обнаружили труп Геббельса, очень много важных документов и личных вещей главарей нацистского режима.

2 мая Леонид скромно расписался на стене рейхстага: «Л. Иванов из Тамбова». Но ещё до того он выполнил своё последнее боевое задание в Великую Отечественную войну — входил в оперативную группу контрразведки «Смерш» 1-го Белорусского фронта, обеспечивавшую безопасность процедуры подписания Акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии.

«В Карлхорсте я отвечал за внешнюю безопасность здания, где проходила торжественная процедура подписания капитуляции. Хоть и недолго, ведь я был при исполнении, но и мне посчастливилось быть в том зале, где проходило подписание. Был я в тот психологически очень яркий момент, когда в зал вошёл фельдмаршал Кейтель[333] и его делегация. Я обратил внимание, что при входе в зал члены немецкой делегации быстро переглянулись. Дело было, наверное, в том, что выразительный ковёр, которым был покрыт зал, был взят из кабинета Гитлера. Они, конечно, сразу его узнали и соответственно среагировали. Сам Кейтель пристально вглядывался в волевое лицо маршала Жукова, наверное, пытаясь запомнить своего победителя. Г. Жуков был абсолютно спокоен, внимателен, точен в движениях и эмоциях»[334].

Вот так — приняв свой первый бой на западной границе в первую военную ночь, Леонид Георгиевич присутствовал при том моменте, когда была официально поставлена последняя точка в Великой Отечественной войне.

Впрочем, для него самого война продолжалась ещё долго — разве что пули над головой пролетали гораздо реже, но и такое впоследствии случалось. До 1950 года он служил на территории Германии — по линии военной контрразведки, затем получил назначение в Управление контрразведки МГБ по Киевскому военному округу, после чего проходил службу в центральном аппарате 3-го Главного управления МГБ — МВД — КГБ. С августа 1959 года руководил особыми отделами КГБ по Прибалтийскому военному округу, Южной группе войск, Киевскому и Московскому военным округам — важнейшим структурным подразделениям Советских Вооружённых сил. Об этой работе есть что рассказать интересного, но, к сожалению, до сих пор нельзя — по многим объективным причинам. Кстати, в мае 1962 года Леониду Георгиевичу было присвоено звание «генерал-майор».

С сентября 1980 года по июль 1986-го он проходил службу в представительстве КГБ СССР при МВД Народной Республики Болгарии. По возвращении в Союз вышел в отставку. За время своей службы он был награждён орденом Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны I степени и орденом Отечественной войны II степени, четырьмя орденами Красной Звезды и орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Ему было присвоено звание «Почётный сотрудник госбезопасности».

В начале 2000-х годов генерал-майор Иванов написал книгу воспоминаний «Правда о Смерше», предварив её в качестве эпиграфа словами А. С. Пушкина из письма П. Я. Чаадаеву: «Ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

Леонид Георгиевич Иванов ушёл из жизни 19 февраля 2015 года.

Вот что вспоминает генерал-майор Василий Афанасьевич Кириллов:

— Леонид Георгиевич был человеком исключительно принципиальным, профессионально хорошо подготовленным… И, кстати, он был изумительный собеседник! Всегда находил тему для разговора. Когда мы, Совет ветеранов, приходили к нему на день рождения — его сыновья накрывали стол, он каждый раз обязательно нам что-нибудь новое рассказывал. Какой-нибудь маленький эпизодик, что-то, что не вошло в его книгу «Правда о Смерше». Но, к сожалению, он очень много унёс с собой — не всё рассказывал, не обо всём говорил…

Помню, когда ему уже было лет 95, мы с ним встречались с курсантами — будущими военными контрразведчиками. Полный зал курсантов был, он поднялся на трибуну — он с палочкой ходил в последнее время — и ровно час им рассказывал, как он воевал, где был, что делал… «Вы — будущие военные контрразведчики, и на вас будут смотреть, как на представителей органов государственной безопасности», — это он подчёркивал особо. Ровно час он простоял около трибуны, в 95 лет, и ни разу даже не присел, хотя ему и предлагали стул. Такие у него были воля и настойчивость…

И ещё — это был очень добрый человек по своей натуре, доброжелательный, и люди к нему относились не только с большим уважением, но и по-настоящему его любили. Такого человека нельзя было не любить!

Помните пронзительную фразу из романа Константина Симонова[335] «Живые и мёртвые», определившую его название: «Никто из них ещё не знал, что вынужденная остановка у моста, разрезавшая их колонну надвое, в сущности, уже разделила их всех, или почти всех, на живых и мёртвых»[336]?

В судьбе Олега Ивановского такой разделительной чертой оказалось направление на учёбу 12 апреля 1941 года.

Вообще, эта дата, 12 апреля, имела в жизни Олега Генриховича особое значение. Во-первых, как он сам вспоминал, «этот день подарил ему жизнь»; во-вторых, как известно, это День космонавтики… Но обо всём по порядку.

Родился Олег в Москве, 18 января 1922 года. Отец его происходил из семьи обрусевших поляков, у матери мама была русской, а папа — финн. Такой вот «интернационал». Его детство и юность проходили в посёлке Тайнинке, близ Мытищ, в кооперативе «Пролетарий»; при доме был участок с огородом, на котором приходилось работать по-серьёзному. Однако гораздо больше, нежели крестьянский труд, мальчика привлекали конструирование, моделирование и тому подобные «созидательные» занятия. В 7-м классе он записался в авиамодельный кружок, мечтая стать авиационным конструктором, в 9-м — в аэроклуб, желая подняться в воздух, однако близилось окончание школы, следовало готовиться к сдаче выпускных и вступительных экзаменов…

Но поступать тогда не пришлось: по окончании школы Олегу было уже 18 и он подлежал призыву в ряды РККА — никаких отсрочек не было. Впрочем, тогда служба в армии реально была почётной обязанностью, а не «вырванными из жизни» годами. Оказалось, что служить ему придётся в пограничных войсках НКВД СССР. В октябре 1940-го Олег в составе команды новобранцев прибыл в 92-й погранотряд, дислоцировавшийся в городе Перемышле, а 31 января 1941 года, после соответствующей подготовки и приёма присяги, получил назначение на погранзаставу № 9, что стояла близ деревни Михайлувки, во Львовской области. За рекой Сан находилось «генерал-губернаторство» — оккупированная гитлеровцами Польша, так что пограничные столбы на том берегу были «украшены» фашистскими орлами со свастикой.

Граница проходила по реке, крупных населённых пунктов поблизости не было, и это обеспечивало на участке заставы относительное спокойствие — разве что иногда поймают контрабандиста, промышляющего по мелочам. Зато на 14-й погранзаставе, в Перемышле, за год случалось до тысячи нарушений. В то время ещё с сопредельной территории стали приходить «тергруппы», которые устраивали на пути нарядов засады, расстреливали их в упор и утаскивали тела за границу. Таким образом немецкие спецслужбы получали советское обмундирование, оружие и подлинные документы, а произошедшее подавалось, как «пограничный инцидент» — мол, пограничники сами нарушили границу, оказали сопротивление при задержании и были убиты…

Своего первого и единственного нарушителя пограничник Ивановский задержал ранним утром 12 апреля — поляк перешёл по мосту через пограничную реку и зачем-то сорвал с флагштока на нашей стороне спущенный на ночь советский флаг… Неизвестного доставили за заставу. Начальник поблагодарил бойцов, но сказал, что они поторопились: может быть, вслед за первым нарушителем пришли бы и другие, поскольку на той стороне были заметны какие-то шевеления… Но что было дальше, Олег так и не узнал — тем же утром он получил предписание убыть «в школу младшего начсостава служебного собаководства».

В книге «Записки офицера Смерша» Ивановский написал:

«Своей, так и не успевшей стать родной, девятки я больше не видел. Не видел ни одного человека, служившего в то время на ней. И, конечно, не думалось в тот день, что на границе мне больше служить не придётся»[337].

Школа, в которую убыл Олег, находилась в Коломые, райцентре Станиславской (Ивано-Франковской) области. Так судьба провела разделительную черту между ним и теми, кто навсегда остался на границе. Вот что писалось о них в «Истории Второй мировой войны»:

«Первыми в бой с передовыми частями противника вступили советские пограничники. Вооружённые лишь стрелковым оружием, они храбро встретили врага и в жестоких схватках бились насмерть. За мужество и героизм, проявленные в первые дни войны, были награждены орденами и медалями 737 пограничников. 11 бойцов и командиров погранвойск удостоились звания Героя Советского Союза.

Героически защищали свои рубежи воины 9-й пограничной заставы Брестского пограничного отряда, возглавляемой лейтенантом А. М. Кижеватовым[338], 17-й пограничной заставы Рава-Русского пограничного отряда во главе с лейтенантом Ф. В. Мориным[339], 13-й заставы Владимир-Волынского пограничного отряда под командованием лейтенанта А. В. Лопатина[340], бойцы Перемышльского пограничного отряда, возглавляемого подполковником Я. И. Тарутиным[341], и многие другие пограничники»[342].

Перемышльский — это его отряд, и он вполне мог принять свой первый и последний бой там, на берегу реки Сан, со своими сослуживцами. Дрались они отважно и не только «защищали рубежи».

«28 июня 1941 г. Советское Информбюро сообщало: „Стремительным ударом наши войска вновь овладели Перемышлем. Враг был выбит из Перемышля 23 июня — на другой день после нападения фашистской Германии на нашу Родину. Впервые с начала Второй мировой войны гитлеровские войска были вынуждены отступить и сдать города“»[343].

Приграничный Перемышль, расположенный на берегу реки Сан (теперь это территория Польши), который обороняли пограничники и бойцы РККА, гитлеровцы смогли взять только 27 июня. К сожалению, эта страница истории забыта напрочь.

Олега Ивановского не оказалось в числе защитников города — и в том нет ни грана его вины. На войне никогда не знаешь, когда и с какой именно стороны придётся тебе оказаться у той черты, что делит людей на живых и мёртвых…

На границе шли бои, а они, курсанты школы служебного собаководства, отступали — и это была не их вина, это был приказ. У них были винтовки и собаки — с таким «вооружением» не остановить гитлеровские танки. Зато они несли караульную службу в Киеве, куда дошли пешим порядком (был, кстати, отрезок пути, когда Олег на руках тащил своего сбившего лапы Ашкарта). Потом с собаками пришлось расстаться — курсанты были отправлены в Харьков, где прошли краткосрочную подготовку, после чего младший сержант Ивановский был назначен командиром отделения в 18-й пограничный полк, охранявший тылы 3-й армии. Затем он был переведён в 38-й пограничный полк, на том же Брянском фронте. Понятно, что он рвался на передовую — но у каждого была своя война. Ивановский вспоминал:

«В боях на фронте в эти месяцы нам участвовать не приходилось, задерживали по деревням, по дорогам, полям да перелескам всяких подозрительных людей, потом нам говорили, что и шпионы, и диверсанты попадались, да и дезертиров хватало.

В первых числах сентября <1942 г.> меня, уже в звании старшего сержанта, совершенно неожиданно назначили политруком нашей заставы»[344].

Рассказано очень обыденно — просто-таки народные дружинники, задерживавшие мелкую шпану на улицах наших городов! На самом деле всё было гораздо круче и опаснее: не только шпион и диверсант, но и дезертир был при оружии и мог применить его в любой момент — сознавали, терять было нечего…

Затем судьба Олега совершила очередной крутой поворот. 4 сентября 1942 года его направили в особый отдел Брянского фронта, на специальные оперативные курсы, а уже в конце октября он прикрепил на свои петлицы три «кубика» — «младший лейтенант государственной безопасности». Потом, благодаря случайному знакомству с майором-пограничником Соломатиным[345], назначенным начальником особого отдела 7-го кавалерийского корпуса, он был направлен в это соединение, в 11-ю кавалерийскую имени Морозова[346] дивизию — оперуполномоченным в 250-й казачий Кубано-Черноморский полк.

До этого Олег в седле ни разу не сидел, а потому первое, что ему пришлось делать, это учиться ездить на лошади и ухаживать за ней. Лошадь для конника не просто «транспортное средство», но и оружие, и надёжный боевой товарищ, а то и друг. Но чтобы было именно так, необходимо найти с ней общий язык и по-настоящему о ней заботиться… Ну а кавалерийский полк, уточняем на всякий случай, это четыре сабельных эскадрона, две артиллерийские и миномётная батареи, сапёрный и химический взводы, взвод связи и подразделения обслуживания. По штату — тысяча сто тридцать восемь человек и тысяча двести девяносто четыре лошади.

Выглядел новоявленный опер кавалерийского полка удивительно красиво: чёрная бурка, на голове — папаха-кубанка, френч, галифе, сапоги со шпорами и шашка на левом боку. Единственным и обидным его недостатком было то, что усы ещё как следует не росли… А так бы — ну, настоящий гусар!

Вскоре Олег получил боевое крещение уже в качестве кавалериста. В первых числах января 1943 года началась Острогожско-Россошанская операция войск Воронежского фронта, имевшая целью разгромить противника в районе Острогожска, Каменки и Россоши, овладеть участком железной дороги Лиски — Кантемировка и создать условия для наступления на харьковском и донбасском направлениях. Войска наносили удары по трём сходящимся направлениям — в частности, с севера гитлеровцев атаковала 40-я армия генерала Москаленко[347], навстречу которой из района Новой Калитвы двигалась 3-я танковая армия генерала Рыбалко. Действия танкистов поддерживал 7-й кавалерийский корпус генерал Соколова[348].

«Наступление войск Воронежского фронта началось 12 января боем передовых батальонов в районе сторожевского плацдарма. Их успех на следующий день развили главные силы 40-й армии. 14 января в операцию включились 3-я таковая армия и 18-й отдельный стрелковый корпус, а также 6-я армия Юго-Западного фронта.

К исходу 15 января войска 40-й и 3-й танковой армий прорвали оборону противника на всю тактическую глубину и разгромили его четыре дивизии…

16 января войска фронта начали охватывать острогожско-россошанскую группировку противника. Спустя два дня соединения 40-й и 3-й танковой армий вышли в район Алексеевки и завершили окружение 13 вражеских дивизий…»[349]

Однако в ночь на 19 января Олег был тяжело ранен. При подходе к городу Валуйки кавалеристы натолкнулись на немецкие танки и приняли бой. Ивановский тогда вёл огонь из противотанкового ружья, а потом, уже когда отходили после гибели всех артиллерийских орудий, пуля из танкового пулемёта прошла через его шею, ударив в висок командира артиллерийской батареи…

В тот же день был взят железнодорожный узел Валуйки, и за эту победу 7-й кавалерийский корпус был переименован в 6-й гвардейский, а лейтенант Ивановский был удостоен первой своей боевой награды — медали «За отвагу». Ликвидация окружённой россошанской группировки продолжалась до 27-го числа — было разгромлено более 15 немецких дивизий, а шести нанесено тяжёлое поражение; в плен было взято свыше 86 тысяч офицеров и солдат.

В это время Олег уже был в госпитале в городе Кочетовке, под Мичуринском. Постепенно приходил в себя, правая рука фактически не действовала, нужно было ещё лечиться и лечиться, однако 16 февраля он услышал сводку Совинформбюро:

«16 февраля наши войска после решительного штурма, перешедшего потом в ожесточённые уличные бои, овладели городом Харьковом.

В боях за Харьков наши войска разгромили немецкий корпус „СС“ в составе двух танковых дивизий „Адольф Гитлер“ и „Райх“ и мотодивизии „Великая Германия“, а также ряд немецких пехотных дивизий и специальных частей.

Операция по освобождению Харькова и разгрому противника в этом районе осуществлена силами группы войск под командованием генерал-полковника тов. Голикова Ф. И.[350].

В боях за Харьков отличились соединения генерал-лейтенанта тов. Москаленко К. С., генерал-лейтенанта тов. Рыбалко П. С., генерал-лейтенанта тов. Казакова М. И.[351] и генерал-майора тов. Соколова С. В.

Первыми ворвались в Харьков части генерал-майора тов. Зайцева Г. М.[352], полковника тов. Костицына А. С.[353], генерал-майора тов. Мартиросяна С. С.[354]»[355].

Можно ли было спокойно слушать эти слова? Пока ты «прохлаждаешься» на госпитальной койке, твои сослуживцы громят отборные гитлеровские дивизии! Да ещё какие — «именные»! «Великая Германия» разбита, «Райх» разгромлен, и даже «Адольфу Гитлеру» рыло, извините, начистили! Оставаться в госпитале было невыносимо. К тому же наступление советских войск стремительно развивалось, и была опасность так отстать от своих казаков, что потом не найдёшь… Это поняли и медики, отпустившие недолеченного лейтенанта догонять его кавалерийский полк — уже не 250-й, а 29-й гвардейский…

На следующее утро после того, как Олег прибыл в полк, стоявший близ городка Дергачи, километрах в пятнадцати от Харькова, была жуткая бомбёжка. 4 марта гитлеровцы перешли в наступление, через неделю подошли к Харькову и 16-го числа оккупировали его вновь. Пришлось отступать, а затем корпус был выведен на переформирование и отдых в Московскую область — Можайский район, после чего уже в августе началось наступление на Смоленском направлении…

Дальнейший рассказ о фронтовой судьбе Олега Ивановского был бы сплошным описанием перемещений с места на место и рейдов по тылам противника, в которых он участвовал. Это же не 1812 год, когда кирасиры и драгуны атаковали вражеские каре или сталкивались с неприятельской конницей в отчаянной рубке; в Великую Отечественную войну кавалерия в основном действовала по тылам противника, имея то преимущество перед механизированными подразделениями, что найти корм для лошадей было гораздо проще, нежели топливо для техники, и к тому же кони вполне могли обходиться без дорог и переправ…

Так и шли казаки по территориям Белоруссии, Украины, Польши, наводя своими лихими сабельными атаками ужас на гарнизоны и тыловые подразделения противника…

Затем наши войска остановились на Висле. «Форсирование её с ходу было весьма трудной задачей: ширина реки в районе Сандомира достигала 250 м, а глубина превышала 2 м. 3-я гвардейская армия, взаимодействуя с конно-механизированной группой генерала Соколова, 29 июля разгромила группировку противника в районе Аннополя и вышла к реке. На следующий день её передовые дивизии захватили небольшие плацдармы севернее и южнее Аннополя. Однако расширить их из-за сильного противодействия противника не удалось»[356].

В своём дневнике, маленьком блокнотике, Олег лаконично записал 1 августа 1944 года: «Пехота форсировала Вислу, но дальше не продвигается».

Вести дневники на фронте воспрещалось, но разве кто станет проверять, что пишет в своём блокноте уполномоченный Смерша?

В это время полку пришлось возвратиться на территорию СССР:

«19 августа. Вечером в 23 часа вызвали в отдел <Смерш> дивизии. Полк уходит на операцию по борьбе с бандитами в район Рава-Русской во Львовской области. Ехать на „студебеккерах“ — 50 машин.

20 августа. Выехали в 8.00 по частично знакомой дороге через Томашув, границу, Раву-Русскую. Сосредоточились в местечке Мосты Вельке.

21 августа. Отдыхаем. Задачу ещё не имеем. Вошли в прямое подчинение генерал-майора Зубарева[357] и майора Кривенко. Операция разрабатывается»[358]…

Суть происходящего была в том, что на территории Западной Украины активизировалась деятельность националистических организаций. В ориентировке 2-го Управления НКГБ СССР от 28 августа 1944 года писалось:

«С началом войны против СССР немцы открыто стали использовать кадры оуновцев[359]. Из их числа создавались диверсионные и шпионские группы для заброски в тыл Красной армии, комплектовались парашютные десанты и особые отряды. На временно занятой территории УССР из украинских националистов формировались местные „самоуправления“ и отряды „милиции“, привлекаемые для карательных действий в отношении населения, заподозренного в симпатиях к Советскому Союзу. <…>

В настоящее время деятельность оуновского подполья на Украине целиком подчинена задаче вооружённой борьбы против советской власти…»[360]

«Задача» эта решалась очень серьёзно. По информации УКР «Смерш» 4-го Украинского фронта, «руководством центра ОУН в одном из приказов были даны следующие установки: „НКВД истреблять беспощадно, на каждом шагу. Красную армию надо разлагать, перетянуть на нашу сторону тех, кто хочет бороться за самостийную Украину… Пропаганду вести против руководителей партии и Советского правительства, колхозов, коммун, в общем, против всего, что вредит нашему развитию“»[361].

Не будем рассказывать о зверствах националистов по отношению к мирному населению, о насаждаемом ими терроре по отношению к сотрудникам НКВД и военнослужащим, партийным и советским работникам, учителям и медикам. Не то чтобы об этом говорить не нужно, но нас в данном случае интересует, так сказать, «обратная сторона» — то, каким образом вели борьбу с этими «нелюдями» органы госбезопасности.

«В своей записке, направленной в ГКО (4 марта 1944 г.), <В. С. Абакумов > отметил, что аппараты Смерш четырех Украинских фронтов с 1 ноября 1943 г. по 1 марта 1944 г. ликвидировали на освобождённой территории УССР 55 подпольных ячеек и групп ОУН и три крупных бандотряда УПА. В проведённых операциях были арестованы 405 участников ОУН, при боестолкновениях убиты 356 бандитов, захвачено 12 радиостанций, 16 минометов, 16 станковых и ручных пулеметов и 90 автоматов. На выявленных подпольных складах изъято 700 тонн продуктов питания, две типографии и т. д.»[362].

Эта информация свидетельствует о масштабах развернувшейся «повстанческой борьбы» на Западной Украине.

Так вот, в августе 1944-го Военный совет 1-го Украинского фронта принял решение провести операцию по ликвидации националистических банд и наведению порядка в тылу. В помощь частям НКВД по охране тыла действующей армии были направлены и другие части — в том числе 29-й гвардейский кавалерийский полк.

Возвращаемся к дневниковым записям Олега Генриховича:

«22 августа. Проводим прочёску населённых пунктов и лесных массивов в районе Мосты Вельке.

25 августа. Действую со 2-м эскадроном. Встретили вооружённое сопротивление. Имею одного раненого.

27 августа. В ночь с 27 на 28 августа наша машина с казаками и двумя крупнокалиберными пулемётами попала в засаду. Двое погибли, семеро получили ранения. Потеряли оба пулемёта и 2,5 тысячи патронов.

28 августа. Следы ведут в дер. Сеньковице. Она была уничтожена. В каждом доме при пожаре рвутся боеприпасы.

29 августа. С 8.00 до 9.00 артналёт на лес севернее Забоже. Завязали бой. Два куреня[363], „Эмма“ и „Железняк“, и две <наши> сотни. Наши потери 11 убитых и 23 раненых»[364].

Это уже был глубокий тыл — порядка трёхсот километров до линии фронта…

30 августа был получен приказ об окончании операции — корпус перебрасывался на новый участок фронта, в Румынию.

Что можно сказать о непосредственных служебных обязанностях уполномоченного контрразведки «Смерш» кавалерийского казачьего полка? Немногое. Вот как писал о том сам Ивановский:

«Свою работу я вполне освоил. Были у меня в полку люди, которым я верил, и которые мне помогали, докладывали, если что-то замечали подозрительное, неладное. Было в полку человек десять моей агентуры. Я сам предлагал сотрудничество. Вербовок на основе какого-то „компромата“ у меня не было. Помогали добровольно и бескорыстно. Какого-либо денежного фонда для агентурной работы я не имел.

В нашем гвардейском полку боевой дух был на высоте. Случаев дезертирства, перехода на сторону врага за время моей службы с 1943 года не было. Один раз только пришлось вести „воспитательную беседу“ с одним казаком, допустившим „членовредительство“, в это понимание входило и заражение „нехорошими“ болезнями.

Вообще же аморальным поведением (в частности, пьянками) занимался замполит полка, и это была его работа. Вела следствие и оформляла дела в трибунал прокуратура. Помню в дивизии единственный случай расстрела по приговору военного трибунала.

Пленными же занимался разведотдел»[365].

Понятно, что всё это так и было. Особые условия службы, особый подбор людей — новобранцам же не скомандуешь: «На первый-второй — рассчитайсь! Первые — в пехоту, вторые — по коням!», нет и утомительного многомесячного сидения в окопах, постоянного соприкосновения с противником. Так что за всю его контрразведывательную службу шпиона Ивановскому поймать не удалось… Хотя бывали такие случаи, которые можно было бы «раздуть», изображая «бурную деятельность»…

Например, 22 марта 1944 года командир полка майор Василий Фёдорович Симбуховский[366] получил пулю от собственного ординарца. Всё вышло совершенно нелепо и обыденно: казак чистил командирский «парабеллум» — и вдруг произошёл выстрел. Пуля попала в левую сторону груди майора и, по счастью, не задев сердца, вышла через лопатку: «парабеллум» — оружие мощное.

Пока медик перевязывал раненого, Ивановский мгновенно оценил происшедшее. Он знал, что ординарец — как и многие другие казаки в полку — был буквально влюблён в своего отважного, заботливого, требовательного и справедливого командира. Знал и то, что у майора была лихая привычка носить пистолет за пазухой, да ещё и с патроном в патроннике — на всякий случай.

Понимал «смершевец» и то, что за годы, что пришлось воевать, офицеры и солдаты уж слишком привыкли к оружию. Ведь если взял в руки пистолет — обязательно проверь, заряжен он или нет — извлеки обойму, пару-тройку раз передёрни затвор… Так нет, у многих была дурацкая уверенность, что пистолет не заряжен — и проверять нечего. Это и приводило к трагедиям.

«— Лебедев не виноват… — сквозь зубы пробормотал командир. — Это случайность… Не давайте его в обиду…»

Так оно реально было, но ведь иной сверхподозрительный товарищ мог заявить театральное: «Не верю!», а другой вообще мог приписать злой умысел… Случалось такое — не станем идеализировать всех «смершевцев», и среди них разный народ встречался. И «загремел» бы боец под трибунал, после чего самым лёгким наказанием для него была бы штрафная рота.

Ивановский отстоял невиновность казака, и вернувшийся после ранения в полк майор это оценил. Он ведь сам пострадал «при Ежове[367]», потому к чекистам относился настороженно (хотя донос на него написал завистливый товарищ по службе), так что ранее у него с Олегом контактов, практически, не было. А тут даже подружились…

После Румынии была Венгрия, потом — Чехословакия, где 6-й гвардейский казачий корпус и закончил свою войну 14 мая. В тот же день старший лейтенант Ивановский получил задание отобрать из полка — из той трети людей, что от него остались — самых лучших. Потом в число этих двенадцати лучших человек был включён и сам Олег — кавалер орденов Отечественной войны I и II степени и Красной Звезды. Как вскоре выяснилось, этот личный состав был отобран для участия в Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года.

На этом легендарном параде старший лейтенант Ивановский шагал в парадном строю кавалерийских частей 2-го Украинского фронта, сводным полком которого командовал комфронта Маршал Советского Союза Малиновский[368].

Прошёл Парад Победы, потом был парад 7 ноября 1945 года — и служба продолжалась далее. Казалось бы, всё так же и пойдёт, однако весной 1946 года случилась беда: стали отказывать ноги, это явилось следствием былых ранений и контузий… В результате — военно-врачебная комиссия и диагноз, как приговор: «К службе в органах не годен. Годен для работы в гражданских учреждениях при пониженном рабочем дне без тяжёлой физической и умственной нагрузки».

Служба была закончена, нормальной работы в перспективе быть не могло. Инвалид. Пенсионер. Без образования, без профессии.

…А теперь возвращаемся к дате 12 апреля, только на сей раз 1961 года.

Олег Генрихович Ивановский описывал этот день так:

«И вот на бетонке показался голубой автобус. Всё ближе, ближе, остановился почти у самой ракеты… Открылась передняя дверца, и в ярко-оранжевом скафандре, чуть неуклюже, вышел Гагарин. Несколько шагов, руку поднял к гермошлему:

— Товарищ Главный конструктор, лётчик-космонавт старший лейтенант Гагарин к полёту на первом в мире космическом корабле-спутнике готов! <…>

Сергей Павлович смотрел на Гагарина. Добрый, лучистый взгляд. Отец, провожающий своего сына в трудный и опасный путь, но ни взглядом, ни словом не выказывающий своего волнения, своей тревоги.

— Ну, Юрий Алексеевич, пора, нужно садиться, — Королёв ещё раз обнял Гагарина.

Слегка поддерживая Гагарина под локоть, мы с ним поднялись по лестнице к площадке лифта. Рядом Фёдор Востоков[369]. Здесь, на площадке, Гагарин на минуту задержался, повернулся к провожающим, поднял руки — до свидания, Земля!

В кабине лифта нас трое. Гагарин. Востоков. Я.

Две-три минуты подъёма — и верхняя площадка. Открыл дверцу…

Подошли к люку. Гагарин осмотрелся по-хозяйски, заглянул вовнутрь.

— Ну как? — спросил, улыбнувшись.

— Всё в порядке, „перьвый“ сорт, как СП[370] скажет, — с улыбкой ответил ему Володя Морозов, наш монтажник из цеха Петрова.

— Раз так — садимся.

Востоков с одной стороны, я с другой помогли Гагарину подняться, закинуть ноги за обрез люка и лечь в кресло… <…>

Обнял его, как получилось, крепко руку пожал и, похлопав по шлему, отошёл в сторону.

— Давайте…

Мгновение — и крышку люка накинули на замки люка. Их тридцать. Руки, словно автоматы, быстро навинчивали гайки замков. Володя Морозов, Коля Селезнёв моментным ключом подтягивали каждую по очереди»[371].

А дальше случилось ЧП. Позвонил Королёв и спросил, мол, чего вы там копаетесь? Ивановский ответил, что всё уже готово, люк задраен. И тут, по словам Королёва, оказалось, что не сработал КП-3 — датчик, сигнализирующий о прижимке крышки к шпангоуту люка. То есть не обеспечена герметизация корабля… Если в известной песне пелось, что «у нас ещё до старта четырнадцать минут», то здесь минут оставалось гораздо меньше…

Однако успели всё — и отвинтить гайки, и снять замки, и сказать Гагарину, чтобы не волновался, и завинтить всё вновь, после чего тот самый злосчастный КП-3 уже сработал.

Последующие события принадлежат истории.

Но при чём здесь Олег Генрихович Ивановский? При том, что именно он был ведущим конструктором по космическим аппаратам и пилотируемым космическим кораблям. Наперекор всем врачам, приговорившим его к «работе в гражданских учреждениях при пониженном рабочем дне без тяжёлой физической и умственной нагрузки», он стал одним из ближайших, если не ближайшим сотрудником Сергея Павловича Королёва.

А получилось так, что в 1947 году Олег Генрихович устроился на работу в НИИ-88 Министерства вооружения СССР (ныне это Ракетно-космическая корпорация «Энергия» имени С. П. Королёва) техником, потом дорос до старшего техника. Принимал участие в пусках баллистических ракет и ракет научного назначения, а в 1952 году поступил в Московский энергетический институт, по окончании которого стал инженером-радиотехником.

С 1954 года он работал в ОКБ-1 под руководством Королёва и в качестве ведущего конструктора участвовал в создании самых первых спутников нашей Земли. Космонавтика была делом совершенно новым, молодым — а потому и развивали эту науку молодые, по-хорошему дерзкие. Думается, что «смершевец» из кавалерийского казачьего полка должен был быть именно таким — в кавалерии робким не место.

В скором времени Ивановский нацелился на Луну — он стал ведущим конструктором первых советских «лунников», межпланетных станций «Луна-1», «Луна-2», «Луна-3». И в том же 1959 году, когда «Луна-3» сфотографировала обратную сторону бледного спутника нашей планеты, Олег Генрихович был назначен ведущим конструктором первых пилотируемых космических кораблей «Восток». Можно понять, что рекомендации врачей выполнялись «с точностью до наоборот»: круглосуточная работа без какого-либо отдыха…

Зато вскоре, во многом — благодаря его трудам, 12 апреля превратилось в День космонавтики, а Юрий Гагарин с полным основанием называл Ивановского своим крёстным.

Какое значение придавало советское руководству делу изучения космоса, можно судить по тому, что, когда в 1961 году Олег Генрихович был назначен начальником Космического отдела Государственной комиссии Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам, его рабочий кабинет располагался в самом Кремле.

Были почёт, уважение, престиж на высшем уровне (при полной, разумеется, засекреченности!) — но ему хотелось работать, творить. Поэтому в 1965 году Ивановский становится заместителем главного конструктора Машиностроительного завода (с 1971 г. — Научно-производственного объединения) им. С. А. Лавочкина, а затем — главным конструктором лунных автоматических станций. Ездившие по Луне «Луноходы», автоматические станции «Венера», первая отечественная непилотируемая астрофизическая лаборатория «Астрон» — это всё его работа… Сделанное Олегом Генриховичем можно перечислять ещё довольно долго. Труды его получили высокую оценку: к фронтовым наградам прибавились не только ещё один орден Отечественной войны I степени, но и ордена Ленина, Трудового Красного Знамени, «Знак Почёта» и Почёта. Он был удостоен Ленинской и Государственной премий и звания Почётного сотрудника госбезопасности, а ещё в его честь была названа малая планета номер 18814.

На пенсию Ивановский вышел в 1983 году, но ещё двадцать лет руководил музеем НПО им. Лавочкина, а затем, до последних своих дней, работал там в качестве консультанта. Он писал не только научные статьи, но и издал шесть книг воспоминаний — бóльшую часть, правда, под псевдонимом «Алексей Иванов».

Он умер 18 сентября 2014 года и похоронен на кладбище в подмосковных Химках — городе, где располагается НПО им. С. А. Лавочкина, место его последней службы.

Пётр Ивашутич (именно так!) родился 18 сентября 1909 года в Брест-Литовске, городе, прославившемся впоследствии своей легендарной Брестской крепостью. (Про «похабный Брестский мир»[372], заключённый там же, вспоминать не будем.) Семью его можно было отнести к «трудовой интеллигенции»: отец — машинист паровоза, это была высокооплачиваемая работа, требовавшая серьёзных технических знаний, мать — учительница. Вскоре семья переехала в Черниговскую область, в город Городню, где в 1926 году Пётр окончил профтехшколу, получив специальность слесаря-путейца, а затем Ивашутичи перебрались в Иваново-Вознесенск.

Примерно в то время Пётр сменил свою фамилию, на которой многие «запинались», на «Ивашутин» — под ней он и войдёт в историю. Но пока Пётр Ивашутин «в 1926–1931 годах работал на прядильно-ткацкой фабрике им. Ф. Э. Дзержинского, был бригадиром слесарей механического завода № 1 „Сантехстрой“ в Иванове. В то же время с 1929 года он учился на рабфаке»[373]. Обыкновенная трудовая биография.

А в мире тогда уже всё сильнее пахло порохом. Поэтому в 1931 году Ивашутин был призван по партийному набору в РККА и, как технически грамотный человек, направлен в лётное училище.

«В 1933 году Пётр Ивашутин успешно заканчивает Сталинградскую военную авиационную школу лётчиков. Специализировался на тяжёлых самолётах. Лётное дело начал с 455-й авиационной бригады Московского военного округа. Службу проходил в 23-й эскадрилье тяжёлых бомбардировщиков»[374].

«Он смело осваивал новую авиационную технику, летал на тяжелых бомбардировщиках ТБ-1, ТБ-2, ТБ-3. В 1936 году во время полета по маршруту Москва — Серпухов на бомбардировщике ТБ-3 отказал один двигатель. Жизнь всех членов экипажа, а их было семеро, зависела от мастерства и хладнокровия летчика Ивашутина. Несмотря на возникшую чрезвычайную ситуацию, капитан Петр Ивашутин смог посадить самолет на полевой аэродром…

Все члены экипажа остались живы. У четверых из них были жены и дети. А холостяку капитану Ивашутину было всего 26 лет»[375].

Вскоре последовало новое назначение — «летчик-инструктор 107-й авиабригады Московского военного округа. В 1937 г. — командир тяжелого бомбардировщика ТБ-3»[376]. И в том же году Ивашутин становится слушателем командного факультета Военно-воздушной академии им. Н. Е. Жуковского.

Казалось, всё складывается, как в популярной тогда песне: «Всё выше, и выше, и выше…», но тут судьба Петра Ивановича изменяется коренным образом. Насколько мы помним, в 1938–1939 годах органы НКВД укреплялись молодыми, образованными, идейно убеждёнными людьми — и Ивашутин оказался в их числе, даже не успев окончить учёбу в академии. Что было бы, останься он в авиации, можно только гадать, но этим заниматься не будем.

26 января 1939 года Петра откомандировывают в распоряжение НКВД — отныне ему предстоит служить по линии особых отделов. «В тот же день в органы госбезопасности были направлены слушатели Военной академии им. М. В. Фрунзе А. Асмолов[377] и И. Серов»[378]. Знать бы, не встретились ли они в тот самый день в коридорах здания на Лубянке? Хотя могли познакомиться и раньше — в процессе оформления… Кто бы тогда мог предугадать, насколько тесно и трагически переплетутся впоследствии судьбы Ивашутина и Серова, этих, без всякого сомнения, незаурядных людей?

После прохождения соответствующей подготовки капитан госбезопасности Ивашутин получил назначение начальником Особого отдела 23-го стрелкового корпуса Ленинградского военного округа. Соединение было сформировано из дивизий Белорусского округа — специально для участия в войне с Финляндией и вошло в состав 13-й армии, на левом фланге которой действовало.

Не будем вдаваться в подробности «Зимней войны» — нас в данный момент интересует не она, но капитан госбезопасности Пётр Ивашутин.

«Один эпизод, характеризующий деятельность начальника особого отдела П. И. Ивашутина: узнав, что корпусные разведчики, которым предстояло действовать в тылу противника, не обеспечены необходимым тёплым обмундированием, маскировочными халатами, он оперативно, „через голову“ командования корпуса, довёл эту информацию до члена Военного совета фронта А. А. Жданова[379]. Вследствие чего всё необходимое было выделено и оперативно доставлено в части, вызвав немалое удивление командиров и уважение к начальнику особого отдела»[380].

Этот факт говорит о многом: далеко не каждый решается конфликтовать с руководством. Кто-то может возразить, что командование корпуса для сотрудника НКВД руководством не являлось, однако это не совсем так. 13 января 1939 года был подписан Совместный (обращаем внимание!) приказ Наркомата обороны и НКВД «О работе особых отделов НКВД СССР», которым, в частности, определялось:

«8. Особый отдел НКВД СССР выполняет специальные задания народного комиссара обороны Союза ССР и народного комиссара Военно-Морского Флота, а на местах — военных советов соответствующих округов, армий и флотов.

9. Начальник Особого отдела НКВД СССР обязан своевременно и исчерпывающе информировать Народный комиссариат обороны Союза ССР… о всех недочётах в состоянии частей Рабоче-крестьянской Красной армии и обо всех проявлениях вражеской работы, а также о всех имеющихся компрометирующих материалах и сведениях на военнослужащих, особенно на начальствующий состав. На местах особые отделы округов, армий и флотов информируют соответствующие военные советы, особые отделения НКВД корпусов, дивизий, бригад — командиров и комиссаров соответствующих войсковых соединений, а оперуполномоченные при отдельных частях, учреждениях и заведениях РККА — соответствующих командиров и комиссаров этих частей»[381].

Интересный документ! Обратим внимание: если сотрудники особых отделов НКВД были обязаны информировать военное командование «обо всех недочётах», то круг вопросов, по которым, со своей стороны, военное командование должно были информировать представителей органов, определён не был. А у нас сегодня всё про «всевластие НКВД» талдычат…

Что ещё конкретно смог сделать за время этой кампании Ивашутин, мы не знаем, но думаем, что немало, и его работа стала одним из слагаемых общего положительного результата.

«Как несомненный успех военной контрразведки можно констатировать тот факт, что за всё время советско-финляндской войны спецслужбы противника не смогли провести ни одной значительной шпионско-диверсионной акции, которая бы серьёзно повлияла на ход боевых операций частей РККА.

За мужество и образцовое выполнение боевых заданий 348 сотрудников и руководителей особых отделов были награждены орденами и медалями»[382].

Капитан госбезопасности Ивашутин был тогда награждён своим первым орденом — Красной Звезды…

Великую Отечественную войну Пётр Иванович встретил в должности заместителя начальника 3-го отдела (то есть — военной контрразведки) Закавказского военного округа, затем — фронта. В истории войны фронт этот на тот период остаётся как бы на периферии, ибо судьба страны решалась на других направлениях. Но ведь в его боевой летописи были такие яркие страницы, как ввод советских войск в Иран в конце августа 41-го, а затем, в конце декабря того же года, участие в Керченско-Феодосийской десантной операции. В Иран, чтобы упредить агрессию гитлеровской Германии, были введены 44-я и 47-я армии Закавказского фронта, которыми руководил его командующий генерал-лейтенант Козлов. В Крым на кораблях Черноморского флота и по усиленному льду Керченского пролива, вошли 44-я и 51-я армии.

То, что заместитель начальника особого отдела Закавказского фронта побывал в Иране, можно предполагать с большой долей вероятности. Его присутствие в Крыму подтверждено.

Участник тех событий генерал-майор Леонид Георгиевич Иванов вспоминал:

«В районе Керчи в тот же период находился Пётр Иванович Ивашутин… Во время керченских боёв он был заместителем начальника особого отдела армии. Это был замечательный человек — умный, профессионально подготовленный, сдержанный, мужественный… Мы поддерживали самые тёплые отношения до его последних дней. Встречаясь, мы часто вспоминали войну и говорили только о Керчи. Память о той трагедии тяжким грузом осела в душе навсегда»[383].

Иванов немного ошибался — Ивашутин в ту пору был заместителем начальника особого отдела Крымского фронта, образованного 28 января 1942 года на базе введённых на полуостров армий.

«Керченско-Феодосийская десантная операция завершилась захватом важного оперативного плацдарма в Крыму. Керченская группировка противника понесла большие потери. Эти результаты были достигнуты благодаря героическим действиям сухопутных войск и флота. Операция, проводившаяся как часть контрнаступления Советской армии, развернувшегося в декабре 1941 г., была самой крупной морской десантной операцией в ходе Великой Отечественной войны. Главное её значение заключалось в том, что противник лишился возможности использовать Керченский полуостров как плацдарм для проникновения на Кавказ. Вместе с тем она отвлекла часть сил гитлеровцев из-под Севастополя, облегчив защитникам города отражение второго вражеского штурма»[384].

Но, как известно, всё завершилось катастрофой.

«В кровопролитных тяжёлых сражениях Крымский фронт в течение мая потерял десятки тысяч человек, свыше 3,4 тысяч орудий и миномётов, около 350 танков и 400 самолётов. В результате обстановка на южном крыле советско-германского фронта значительно усложнилась. Вражеские войска, овладев Керченским полуостровом, стали угрожать теперь вторжением на Северный Кавказ через Керченский пролив и Таманский полуостров»[385].

Причины этого поражения известны. Была вина командования фронта, серьёзные ошибки при планировании операции допустила Ставка, но особую негативную роль сыграл её представитель в Крыму — Лев Захарович Мехлис, который постарался подмять под себя всё руководство фронта.

В книге А. С. Терещенко «Маршал военной разведки» приводится оценка, данная Мехлису генералом армии Ивашутиным:

«Как армейцев, так и военных контрразведчиков возмущало то, — говорил Ивашутин, — что Мехлис всё время пребывания на посту представителя Ставки ВГК занимался тем, что искал среди командиров разных степеней фронта шпионов, вредителей и предателей, в отношении которых организовывал бессудные расстрелы.

Была информация, что нередко и сам нажимал на курок. Офицеры роптали, что Мехлис по ночам пишет доносы на командиров и отправляет их в Москву — Сталину… Не обладая военной подготовкой, он постоянно встревал, вмешивался в действия командующего и других военачальников…»[386]

Из сказанного можно понять, что хотя в советские времена органы госбезопасности и именовали «боевым отрядом партии», далеко не ко всем партийным руководителям чекисты относились с уважением — слишком много они чего знали и видели. Вполне возможно, что именно этим «многознанием» и объясняются те репрессии против руководителей МГБ и бывшего Смерша, что разразились в начале 1950-х годов. Реальные палачи — Хрущёв и иже с ним — стремились переложить на плечи чекистов ответственность за собственные свои преступления.

Зато партийная верхушка жила по принципу «своих не сдаём» — а «своим» считался человек, прежде всего хранящий верностью сюзерену. Вот и Мехлис, которого Сталин проклял открытым текстом при свидетелях, понизив в звании с армейского комиссара 1 ранга до корпусного комиссара и с должности начальника Главного политического управления РККА — заместителя наркома обороны — до члена Военного совета армии, через два с половиной месяца стал ЧВС[387] Волховского фронта, а через полтора года — генерал-полковником. (Вообще, ему повезло — умер за три недели до Сталина и был погребён у Кремлёвской стены; а так бы, пожалуй, шлёпнули…)

Ивашутин же за произошедшую катастрофу ответственности не нёс, а потому в апреле 1942 года стал майором государственной безопасности и был назначен на должность заместителя начальника особого отдела Северо-Кавказского фронта, затем — Черноморской группы войск Закавказского фронта. С января 1943-го он перешёл на самостоятельную работу — начальником особого отдела по 47-й армии, которая в составе Северо-Кавказского фронта вела наступательные действия в районе Новороссийска… Но этот город был освобождён от гитлеровских захватчиков только в сентябре.

За это время в жизни Петра Ивашутина произошли большие перемены.

3 марта 1943 года он был вызван в Москву, к начальнику Управления особых отделов комиссару госбезопасности 2 ранга Абакумову. Ивашутин подробно доложил об обстановке в армии, ответил на многие вопросы — разговор шёл по-простому, доверительно… Словно бы невзначай, Абакумов спросил о том, где пребывает семья Ивашутина, и был откровенно удивлён ответу.

«При отбытии в штаб <Крымского> фронта Пётр Иванович оставил семью — жену, двойняшек <Ирина и Юрий, 24 июля 1938 г.> и своих престарелых родителей в Тбилиси, а позже получил лишь известие, что семья его отправлена в эвакуацию, но адрес её конечного пункта назначения так и не дошёл до него»[388].

В общем, Пётр Иванович сказал, что с начала войны ничего о семье не знает… Виктор Семёнович ему посочувствовал и обещал разобраться.

Уже на следующий день он не только сообщил Ивашутину, что вся его семья пребывает в Ташкенте, но и предоставил ему краткосрочный отпуск, чтобы слетал к своим в Узбекистан, помог с обустройством…

Абакумов был умный руководителем, из тех, которые понимают, что человек будет работать гораздо лучше, если в семье у него всё в порядке. А то есть и такие чинуши, что заявляют наотрез: «Ваши личные дела меня не касаются!» И кто от того выигрывает? Исключительно — чиновничье самолюбие.

Успокоив душу сотрудника, Виктор Семёнович по возвращении ошарашил его назначением на должность начальника Управления контрразведки «Смерш» (точнее, ещё особого отдела) Юго-Западного фронта. Фронтом командовал генерал армии Малиновский[389]. Войска готовились к летней стратегической кампании — советскому командованию было известно, что противник намеревается провести крупное наступление в районе Курского выступа…

«Отразить наступление вермахта со стороны Орла предстояло войскам Центрального фронта, а из района Белгорода — Воронежского фронта. После решения задач обороны планировался переход советских войск в контрнаступление на орловском и белгородско-харьковском направлениях. Это должно было произойти, когда противник истощит свои силы в наступательных боях. Наступательная операция на орловском направлении, которую должны были провести войска левого крыла Западного, Брянского и правого крыла Центрального фронтов, получила кодовое название „Кутузов“. Разгром белгородско-харьковской группировки врага предстояло осуществить силами Воронежского фронта и Степного округа во взаимодействии с войсками Юго-Западного фронта. План этой операции получил наименование „Полководец Румянцев“»[390].

У командования есть планы, задача военной контрразведки — их скрыть.

«Аппараты Смерша вели большую работу по укреплению прифронтового режима и находили поддержку в этом вопросе у командования. Командующий войсками Юго-Западного фронта генерал армии Р. Я. Малиновский, к примеру, полностью согласился с предложениями Управления контрразведки по усилению режима прифронтовой полосы и отдал соответствующие распоряжения. Решение командующего базировалось на информации начальника УКР „Смерш“ фронта генерал-майора П. И. Ивашутина о том, что в районах, где был ранее установлен жёсткий режим прифронтовой зоны, только в апреле 1943 г. его подчинённые выявили и арестовали 63 агента разведки противника из числа гражданских лиц»[391].

Можно понять, что, во-первых, между командующим и начальником УКР «Смерш» фронта установились, как минимум, деловые отношения, а, во-вторых, Ивашутин сразу же сумел должным образом себя зарекомендовать: шестьдесят три разоблачённых агента — очень серьёзно, порой и одного неразоблачённого может хватить для того, чтобы все планы полетели в тартарары.

Впрочем, это же только о гражданских. Гораздо опаснее, пожаалуй, будет агент, внедрённый в боевые части. А таковых за тот же апрель 43-го, когда противостоящие стороны готовились к решающей схватке, было ещё больше. 16 мая пока ещё полковник (первую генеральскую звезду он получит уже ровно через десять дней) Ивашутин сообщал генералу армии Малиновскому:

«Управлением и отделами контрразведки „Смерш“ Юго-Западного фронта в частях и подразделениях фронта за апрель разоблачено и арестовано 72 агента разведорганов противника. <…>

Забрасываемая на передний край и в ближайшие тылы, внедряемая в войсковые части агентура имела задание разведорганов противника собирать данные о расположении войсковых частей Красной армии, их численном составе, роде войск, наличии вооружений, расположении огневых точек, а также проводить профашистскую агитацию и склонять малоустойчивые элементы к измене Родине и переходу на сторону врага…»[392]

Разоблачать немецких агентов становилось всё сложнее — Абвер и прочие также совершенствовали свою работу. Например, 8 июня в районе Лисичанска через линию фронта перешёл ефрейтор Генрих Суммер, 22 года рождения, рассказавший, что он антифашист и не верит в победу рейха. На допросе в Смерше он подробно рассказал о дислоцированных в районе Орла войсках, о том, что ему известно относительно их планов. Рассказал, что было особенно интересно, что гитлеровцы могут применить какие-то газы…

Вот только — и это контрразведчиков насторожило — перебежчик не принёс с собой ничего вещественного, хотя, по его словам, имел доступ к шифрам и кодам, применяемым при радиопереговорах. А ночью, в камере, Суммер, сносно владевший русским языком, стал обрабатывать своих соседей — одного подозреваемого в шпионаже и польского военнопленного. Долго уговаривать их не пришлось — троица напала на часового, но тот оказал достойный отпор… В результате единственный оставшийся в живых, поляк Сикорский, рассказал, что Суммер имел задание выяснить расположение воинских частей и штабов в полосе обороны 3-й гвардейской армии.

Сообщив о происшедшем в подчинённые органы, Ивашутин рекомендовал особое внимание обращать на подобных словоохотливых «перебежчиков», владеющих русским языком и обладающих сенсационной информацией.

Была также направлена, и не только в отделы Смерша, ориентировка, на что следует обращать внимание при проверке подозрительных военнослужащих. К примеру, погоны на шинелях у немецких агентов вшиты в шов рукава; пуговицы на нижнем белье обтянуты материей; к семизарядному револьверу «Наган» выдаётся не 21 патрон, на три барабана, а 20 — коробочка; печати в документах проставлены очень отчётливо… В общем, чтобы задержать агента, нужно было не тащить в Смерш каждого встречного-поперечного, а быть наблюдательным и внимательным. Тогда и эффективность работы окажется гораздо выше.

Чтобы доказать, что в преддверие Курской битвы Смерш (впрочем, не только он, но и 4-е «Партизанское» управление НКВД, и 1-е управление НКГБ СССР — внешняя разведка, и военные разведчики) сработал гораздо эффективнее гитлеровских спецслужб. Достаточно вспомнить, что 5 июля, за пятнадцать минут до начала немецкого наступления, по изготовившимся к атаке германским войскам был нанесён мощный артиллерийский удар. Вот и всё!

Впрочем, не будем идеализировать ни нашу доблестную армию, ни наши славные спецслужбы — как бы того ни хотелось. Серьёзные проколы случались и у нас, и мы опять же ссылаемся на документы, подписанные Петром Ивановичем.

«В спецсообщении в Военный совет 3-го Украинского фронта от 30 марта 1944 г. начальник УКР „Смерш“ генерал-майор П. И. Ивашутин указал, что один из наших военнопленных, служивший у немцев в подразделении радиоразведки 348-й пехотной дивизии, сумел передать чекистам пакет со своими записями. Советский патриот писал, в частности, следующее:

„Не думайте, что я делаю много пользы <для противника>, потому что я принимаю радиограммы и там что-нибудь совру. Я работаю сейчас у немцев, попал к ним, когда нас окружили… используюсь для перевода радиопереговоров командиров Красной армии… много болтают по радио и раскрывают много сведений“.

Как удалось установить, из тыла врага сигнализировал майор Сергей Фирсов, который работал в группе радиоразведки вместе с ещё пятью военнопленными. Один из жителей только что освобождённого района, опрошенный чекистами, сообщил, что на его квартире несли службу указанные пленные офицеры и солдаты. Сергей просил передать нашему командованию, что „шифры и коды, которыми пользуются в части Красной армии, хорошо известны немцам и что все перехваченные немцами кодированные или зашифрованные радиограммы они легко расшифровывают и поэтому о подготовляемых или осуществляемых операциях своевременно осведомлены“»[393].

Уточним, что ещё 20 октября 1943 года Юго-Западный фронт был переименован в 3-й Украинский.

10 апреля 1944 года войсками 3-го Украинского фронта была освобождена Одесса. Но незадолго до того, как оккупанты оставили город, сотрудники УКР «Смерш» фронта провели дерзкую операцию:

«Четырём офицерам военной контрразведки 5-й ударной армии начальник контрразведки фронта Ивашутин обрисовал ситуацию и дал задание. „Задание состояло в следующем <вспоминал один из участников операции>. Наши войска подошли вплотную к Одессе, немцы и румыны покидали город. Вместе с ними должны были уйти на запад <наши> нелегалы, служившие в Абвере, СС, сигуранце[394]. Уйти, чтобы продолжать работу… Глубоко законспирированные разведчики срочно нуждались в новых шифрах. Старший лейтенант Трегубенко и ещё трое офицеров должны были доставить эти шифры в Одессу до того, как её возьмут наши“. По легенде, разработанной начальником контрразведки, Трегубенко должен был изображать пленного советского офицера, двое других разведчиков — эсэсовцев, а четвёртый — румынского жандарма. Все они были хорошо вооружены. В ночь с 8 на 9 апреля их перевели через линию фронта, и они без происшествий просочились в город: в условиях эвакуации никому до них не было дела. На явочной квартире разведчики получили адреса нелегалов и передали им шифры. В полдень 10 апреля генерал Ивашутин прислал за ними свой „виллис“ и поблагодарил за успешное выполнение задания»[395].

Понятно, что подробности этой операции, как и многое в деятельности спецслужб, навсегда останется под завесой секретности. Даже непосредственные исполнители — старший лейтенант Трегубенко и другие — не знали об этих людях ничего, кроме их вымышленных имён. Их задачей было передать шифры — и забыть о сделанном.

Это лишь один эпизод разносторонней деятельности УКР «Смерш» 3-го Украинского фронта. А вот, например, как работали контрразведчики по одному из главных направлений:

«Всего же к августу 1944 г., помимо противостоящей военной группировки противника, были выявлены деятельность и дислокация абвергрупп 101, 102, 106, 201, 203, 204 и румынских разведывательно-диверсионных органов. Хорошее знание военно-политической обстановки в Румынии позволило, в частности, военным контрразведчикам 3-го Украинского фронта приобрести ценную агентуру из числа румынских военнопленных, использовавшуюся в проведении зафронтовых разведывательных операций»[396].

По мере приближения войны к своему естественному окончанию, объём всей этой работы увеличивался, и сама она усложнялась — в том числе и потому, что нарастала усталость людей от войны, а кажущаяся близость победы размагничивала многих. Поэтому особое значение приобретала работа военных контрразведчиков по оказанию помощи командованию в укреплении дисциплины и боеготовности. Обо всех вскрытых нарушениях отделы контрразведки Смерш в письменном виде сообщали военным советам и командирам.

«Здесь особо следует отметить УКР „Смерш“ 3-го Украинского фронта во главе с генерал-майором (а затем генерал-лейтенантом) П. И. Ивашутиным. Достаточно сказать, что за период практически беспрерывных наступательных операций войск фронта за его подписью только за первую половину 1944 г. Военному совету было представлено 217 спецсообщений по разного рода вопросам, требующим реакции командования. Сюда входили помесячные отчеты УКР „Смерш“ о борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью противника, изменой Родине и антисоветскими действиями, дезертирством и членовредительством, враждебными проявлениями членов Украинской националистической организации (ОУН) и бандитами из Украинской повстанческой армии (УПА), о фактах невыполнения приказов, очковтирательстве и т. д.»[397].

«Командующий 3-м Украинским фронтом генерал армии Р. Я. Малиновский и член Военного совета генерал-лейтенант (с сентября 1944 г. генерал-полковник) А. С. Желтов в подавляющем большинстве случаев давали положительную оценку работе контрразведчиков, незамедлительно принимали меры к устранению вскрытых ими недостатков и предпосылок к чрезвычайным происшествиям»[398].

А ведь действительно, приближение Победы становилось просто ощутимо.

«Войска 2-го (командующий генерал Малиновский) и 3-го Украинского (командующий генерал Толбухин) фронтов <это переназначение произошло 15 мая 1944 года. — А. Б.> 20 августа начали в Молдавии Ясско-Кишинёвскую операцию против группы армий „Южная Украина“. В результате вермахт за короткий срок, до 3 сентября, лишился 22 дивизий. Южный фланг немецкой обороны рухнул»[399].

Если вчитаться — звучит даже обыденно. А ведь 22 дивизии — это в точности соответствует количеству гитлеровских соединений, окружённых и разгромленных в Сталинграде полтора года назад. Тогда это было величайшее событие, ныне — объективная реальность. Но всё же военачальники хотели побед… Иногда — любой ценой.

«…Ивашутин в 1944 году на завершающем этапе Ясско-Кишенёвской операции инициировал переговоры с представителями румынского правительства о выходе этой страны из войны на стороне фашистской Германии»[400].

«Пётр Иванович докладывал Военному совету фронта, что антифашистские силы достигли договорённости с номинально правящим в Румынии королём Михаем I[401] (ему было 23 года) об отстранении от власти фактического диктатора Иона Антонеску[402] и готовности капитулировать перед советскими войсками.

Однако прибывший из Москвы в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандующего Маршал Советского Союза Г. К. Жуков требовал продолжать наступление на отчаянно сопротивляющиеся окружённые части неприятеля. Положение спас заместитель наркома обороны СССР — начальник ГУКР „Смерш“ В. С. Абакумов, доложивший полученные от П. И. Ивашутина сведения о готовности Румынии выйти из войны. И. В. Сталин дал телеграмму Ф. И. Толбухину „действовать исходя из обстановки“.

Бессмысленное наступление на окружённые части неприятеля не началось, что спасло десятки, если не сотни, тысяч жизней бойцов и командиров РККА и, как показали последующие события, было абсолютно оправданным»[403].

Рассказ этот можно найти в целом ряде книг и публикаций, посвящённых «Маршалу военной разведки», как впоследствии окрестили Петра Ивановича, однако мы решили посмотреть на происшедшее с другой, так сказать, стороны, и узнать, как объяснял свою позицию Георгий Константинович. Открываем «Воспоминания и размышления»:

«22 августа мне позвонили из Москвы и передали приказание Верховного Главнокомандующего немедленно прибыть в Ставку. Предварительно сообщили, что мне предстоит выполнить особое задание Государственного Комитета Обороны.

Распростившись с друзьями и боевыми соратниками, 23 августа я вылетел в Москву…»[404].

Откуда прибыл в Москву маршал? Очевидно, что из Польши, на территорию которой уже вышли войска 1-го и 2-го Белорусских фронтов, действия которых он координировал в качестве представителя Ставки.

А что же Румыния? Там события развивались своим чередом. 23 августа в Бухаресте был арестован Антонеску, прибывший на аудиенцию к королю Михаю.

«В тот же день новое правительство Румынии объявило войну Германии. 1-я и 4-я румынские армии включились в освободительный поход Красной армии»[405]. Кстати, 24 августа самолёты люфтваффе уже бомбили Бухарест…

А что же маршал Жуков? В своих мемуарах, очень, как известно, выверенных относительно дат и событий, он писал так:

«Особое задание Государственного Комитета Обороны состояло в следующем. Мне надлежало вылететь в штаб 3-го Украинского фронта, с тем чтобы подготовить фронт к борьбе с Болгарией, царское правительство которой всё ещё продолжало сотрудничество с фашистской Германией»[406].

Перед отлётом, по совету Сталина, маршал встречался с Георгием Димитровым[407], сказавшим, что болгарский народ ждёт прихода Красной армии и что правительственные войска не рискнут оказывать ей сопротивления.

В штаб 3-го Украинского фронта Жуков прибыл в конце августа… Ну, и при чём здесь Румыния?

Можно понять, что блестяще отработали наши спецслужбы, которые способствовали выводу Румынии из войны, однако никакого конфликта на уровне «Жуков — Ивашутин» не было и быть не могло. На Балканы Георгий Константинович прибыл уже тогда, когда «румынский вопрос» был решён. Думать, что он планировал «Румынскую операцию» в то время, когда координировал действия двух Белорусских фронтов, — наивно. Не до того было! Зато план Болгарской операции, начатой 5 сентября, Военный совет 3-го Украинского фронта разрабатывал при его участии, что официально зафиксировано.

Сложно сказать, кому первому захотелось ещё более «приподнять» генерала Ивашутина, противопоставив его «маршалу Победы» — и обидно за тех, кто за эту версию торопливо ухватился… Петру Ивановичу вряд ли были нужны такие придуманные «заслуги» — ему и своих вполне хватало.

В частности, сотрудникам Смерша довольно быстро удалось вычислить абверовского резидента в Бухаресте «Твена» (он же — «Хельмут»), работавшего на Германию с 1940 года. «В ходе следствия выяснилось, что основная причина сотрудничества этого человека с гитлеровцами — материальная заинтересованность. Понимая бесперспективность работы на Берлин, он согласился с предложением Москвы.

Так началась одна из уникальных разведывательных операций…»[408]

«Выработав агенту правильную тактику, своевременно внося в неё соответствующие коррективы в связи с изменением оперативной обстановки, военные контрразведчики с помощью „Хельмута“ взяли под контроль почти всю подрывную деятельность германской разведки и реакционного подполья в Румынии, наносили упреждающие удары по противнику, выявляя его агентов и участников подполья, дезинформируя немецкое командование. В результате игры удалось получить ценную информацию о позиции США и Англии в отношении Румынии и других государств Восточной Европы, освобождаемых Красной армией…»[409]

Ну или такая информация:

«15 сентября советские воины вступили в Софию, а 20 сентября П. И. Ивашутин информировал Абакумова, что арестованы 111 агентов германских спецслужб. Около двух десятков из них являлись бывшими подданными Российской империи, членами РОВС, НТС, Кригсорганизацион (КО, полулегальные подразделения Абвера, действовавшие в союзных Германии странах) „Болгария“… Допросы арестованных позволили выявить несколько десятков агентов, оставленных германской разведкой при отходе с временно оккупированной советской территории (все эти агенты были вскоре арестованы органами НКВД).

О масштабах той работы свидетельствует тот факт, что только в сентябре — ноябре 1944 года на территории Румынии, Венгрии и Болгарии военными контрразведчиками было арестовано свыше 1100 агентов и диверсантов противника.

Впоследствии П. И. Ивашутин вспоминал: „За годы войны управления Смерша фронтов из чисто контрразведывательного органа превратились в мощную разведывательно-контрразведывательную службу, занимавшуюся не только розыском вражеской агентуры, но и агентурной разведкой во фронтовом тылу врага“»[410].

В общем, не стоит приписывать к подлинным заслугам Петра Ивановича какие-то придуманные истории…

Высшее руководство и замечало, и ценило Ивашутина. К этому времени он был уже награждён орденом Ленина, орденами Красного Знамени и Отечественной войны I степени, ещё одним орденом Красной Звезды.

Когда же в конце сентября 1944 года начальник ГУКР «Смерш» подготовил уже известный нам проект постановления Совнаркома СССР о присвоения воинского звания генерал-лейтенант девяти руководителям военной контрразведки фронтов, в числе таковых был и Пётр Ивашутин. Кстати, генерал-лейтенанту тогда только исполнилось тридцать пять лет.

Впереди оставалось полгода войны, но за это время войскам 3-го Украинского фронта пришлось пройти большой боевой путь, освобождая Болгарию, Югославию, Сербию, Венгрию, Австрию…

Изначальные задачи УКР «Смерш» по борьбе со шпионской, диверсионной, террористической деятельностью, с предательством и изменой, дезертирством и членовредительством оставались, но к ним добавлялись ещё и новые. Военным контрразведчикам теперь вплотную приходилось сталкиваться не только с кадровыми сотрудниками спецслужб противника — раньше-то им в основном противостояла агентура, — но порой буквально «погружаться в историю».

«Перед советской военной контрразведкой, представленной в Болгарии УКР „Смерш“ 3-го Украинского фронта и оперативной группой центрального аппарата, помимо обеспечения безопасности войск стояли задачи розыска и задержания агентуры и официальных сотрудников германских спецслужб, а также членов эмигрантских организаций, активных в подрывной работе против СССР. Согласно информации, содержащейся в спецсообщении начальника фронтового Управления контрразведки генерал-лейтенанта П. И. Ивашутина командующему войсками Маршалу Советского Союза Ф. И. Толбухину и члену Военного совета генерал-полковнику А. С. Желтову[411], за время продвижения частей фронта по территории Болгарии вплоть до 19 октября 1944 г. удалось разыскать и арестовать 111 агентов и штабных работников немецких спецслужб, из которых 83 человека являлись негласными сотрудниками военной разведки и 28 человек принадлежали к контрразведывательным органам.

Среди задержанных оказалось около двух десятков немецких агентов из числа белоэмигрантов, которые работали в 1942–1944 гг. на временно оккупированной советской территории в подразделениях абверштелле „Юг Украины“, разведкомандах „Нахрихтен Беобахтер“ (НБО) и других структурах. Арестованные рассказали при допросах не только о своём личном участии в подрывной и шпионской работе против Красной армии и СССР в целом, но и дали сведения о некоторых агентах, оставленных в Советском Союзе немецкой разведкой.

Все они впоследствии были задержаны, разоблачены и понесли справедливое наказание»[412].

«Погружение в историю» — это и есть те самые эмигранты, про которых молодые сотрудники Смерша только в книжках читали. Да и сам Пётр Ивашутин ранее видел царских генералов только в фильме «Чапаев», а теперь — пожалуйста! В любом количестве.

«За время боевых действий войск 3-го Украинского фронта на территории Югославии органами контрразведки „Смерш“ было выявлено и через местные власти задержано 68 активных участников белоэмигрантских организаций, которые на протяжении длительного времени проводили контрреволюционную работу против Советского государства.

Основное количество задержанных состоит из числа бывших офицеров и генералов царской и белогвардейских армий Врангеля и Деникина, бежавших за границу после разгрома последних на юге России в 1920 году. Многие из них являлись руководителями местных организаций РОВСа[413] и других белогвардейских формирований, находившихся на территории Югославии»[414].

Можно, конечно, подробнее рассказать об этих людях, но в данном случае их имена для нас особого значения не имеют.

…Свой боевой путь 3-й Украинский фронт закончил в Вене, столице Австрии. Венская операция, в результате которой советские войска завершили освобождение Венгрии, очистили от захватчиков восточную часть Австрии и овладели южными подступами к Германии, завершилась 15 апреля. Зато тайная война спецслужб продолжалась ещё долго.

«Начальник ГУКР „Смерш“ НКО В. С. Абакумов докладывал в Государственный Комитет Обороны 11 мая 1945 г., что органами контрразведки 3-го Украинского фронта в Вене арестованы 858 сотрудников и агентов германской разведки, а также руководителей и активных участников белогвардейских организаций»[415].

15 июня 1945 года 3-й Украинский фронт был расформирован, на его базе была создана Южная группа войск, соединения которой дислоцировались на территории Румынии и Венгрии, тогда как в Австрии и также в Венгрии расположилась Центральная группа войск. Генерал-лейтенант Ивашутин возглавлял сначала УКР «Смерш», ставший затем Управлением контрразведки МГБ Южной группы войск, а в ноябре 1947 года принял Управление контрразведки по Группе советских оккупационных войск в Германии.

Сейчас сложно говорить, почему Виктор Семёнович Абакумов, будучи министром госбезопасности, не взял Ивашутина в свой «аппарат», как он сделал со многими из руководителей Смерша. Вполне возможно, решил, что будет лучше, если Пётр Иванович, служивший только в военной контрразведке, там и останется. Действительно, его карьера развивалась успешно. В ноябре 1949 года Ивашутин стал начальником Управления контрразведки Ленинградского военного округа, в декабре 1951-го, уже «после Абакумова», заместителем начальника 3-го Главного управления МГБ СССР, а вскоре его карьера резко пошла вверх, но как бы по спирали, с некоторым поворотом: 6 сентября 1952 года он был назначен министром госбезопасности УССР. Но ненадолго: когда в марте 53-го МГБ и МВД вновь были объединены в одно министерство, Ивашутин стал заместителем республиканского министра внутренних дел, а в конце июля возвратился в военную контрразведку, на должность заместителя начальника 3-го Управления МВД СССР. А вскоре — очередное повышение: в 1954 году, пробыв несколько месяцев начальником одного из Управлений вновь образованного КГБ при Совете Министров СССР, 7 июня генерал-лейтенант Ивашутин становится заместителем председателя КГБ. Председателем же Комитета был Иван Александрович Серов — тот самый, в один день с которым Ивашутин пришёл на службу в НКВД. Теперь — генерал-полковник (вскоре — генерал армии) и Герой Советского Союза.

Работали они успешно и явно, что дружно, — без зависти и взаимной неудовлетворённости. Недаром 24 января 1956 года Ивашутин стал первым заместителем председателя, кстати, курировал в числе прочих и своё родное управление — военную контрразведку. Ну что ж, как говорится, принимаем к сведению…

В декабре 1958 года Серов был назначен начальником Главного разведывательного управления — заместителем начальника Генерального штаба Вооружённых сил СССР. Известно, что он был очень близок к Первому секретарю ЦК КПСС Хрущёву, но, возможно, почему-то вышел из доверия — уж слишком разные это были должности по своему «политическому весу». Однако гадать не будем. На место Серова пришёл Шелепин[416] — первый секретарь ЦК ВЛКСМ, открыв пусть для «политических руководителей», сменивших профессионалов, которым высшее руководство не очень-то доверяло. Чекисты метко окрестили нового начальника «Железный Шурик» — по аналогии с «Железным Феликсом».

Дальнейшую историю Серова можно назвать печальной: в 1962 году был разоблачён англо-американский шпион полковник ГРУ Олег Пеньковский[417], и это сломало не только карьеру, но и саму жизнь генерала. В 1963 году генерал армии был снят с должности, понижен в звании до генерал-майора и даже лишён Золотой Звезды Героя — «за притупление политической бдительности», а в 1965-м его ещё и исключили из КПСС и вообще уволили в отставку.

А генерал-полковник Ивашутин принял воистину дерзкое решение, которое объяснил так:

«Когда Серов был отстранён от должности начальника ГРУ, я сам захотел возглавить эту специальную службу и готов был добиться улучшения качества её работы. Хотите знать почему? Во-первых, я хорошо знал специфику работы военной разведки и имел представление о том, как работают военные разведки ведущих мировых держав. Во-вторых, в Комитете государственной безопасности мне стало тяжело работать. Честно скажу, на меня легла ответственность за работу всего аппарата КГБ, председателями которого стали назначаться люди некомпетентные — Шелепин, Семичастный[418]. Эти люди были политически зрелыми руководителями, но они абсолютно ничего не понимали в деятельности контрразведки. Круг моих обязанностей становился все больше и шире. Мне даже приходилось летать с Н. С. Хрущевым на съезды братских компартий, на различные международные совещания, где приходилось обеспечивать его безопасность, хотя для этого был специальный заместитель председателя КГБ. Поэтому после снятия Серова с должности начальника ГРУ я обратился в отдел административных органов ЦК КПСС по кадрам с просьбой поручить мне руководство военной разведкой, которая подвергалась в тот период серьезной проверке комиссией ЦК КПСС. Мою просьбу удовлетворили. Так я оказался в Главном разведывательном управлении»[419].

Во главе Главного разведывательного управления Ивашутин пробыл рекордный срок — с марта 1963-го по февраль 1987 года. «Ни одному из руководителей ГРУ ГШ ВС СССР не удалось прослужить на этом ответственном посту столь долго — почти четверть века. И вклад, внесённый Петром Ивановичем в развитие советской военной разведки, бесценен»[420].

Что ж, о его заслугах ещё будут написаны достойные книги (правда, даже в них, по понятной причине, будет рассказано далеко не всё), а мы в данном случае ограничимся оценкой профессионала:

«Генерал-полковник Ф. И. Ладыгин[421], который был начальником Главного разведывательного управления в 1992–1997 годах, считает, что „…Герой Советского Союза генерал армии П. И. Ивашутин создал уникальную систему военной разведки, которая располагает всеми ныне известными способами, методами, силами и средствами добывания сведений, необходимых для гарантированного обеспечения безопасности страны. Эта система неоднократно доказывала свою высокую боевую готовность и надежность… Отечественная военная разведка оказалась столь жизнестойкой, что смогла не только выдержать все удары, обрушившиеся на нашу страну в результате развала Советского Союза, но и успешно решать задачи в интересах безопасности Российской Федерации и российского народа как в переломные 90-е годы прошлого столетия, так и в начале нового века с его новыми вызовами и угрозами для России“»[422].

Остаётся добавить, что за заслуги перед Родиной генерал армии Пётр Иванович Ивашутин был удостоен звания Героя Советского Союза, трёх орденов Ленина, ордена Октябрьской Революции, пяти орденов Красного Знамени, ордена Богдана Хмельницкого I степени, двух орденов Кутузова II степени и Отечественной войны I степени, ордена Трудового Красного Знамени, трёх орденов Красной Звезды и ордена «За заслуги перед Отечеством» III степени — иностранные награды можно перечислять ещё очень и очень долго.

В 1942 году он стал Заслуженным работником НКВД, в 1958 году — Почётным сотрудником госбезопасности.

Скончался Пётр Иванович Ивашутин 4 июня 2002 года в Москве и похоронен на Троекуровском кладбище.

Николай Королёв родился 26 июля 1907 года в деревне Подольно Боровичского района Новгородской губернии, в семье обжигальщика кирпича — и это, как чаще всего бывает, на первых порах определило его судьбу. С четырнадцати лет, с 1921 года, он уже трудился на заводе «Красный керамик», что находится в Боровичах, и с 1910 года по сей день исправно выпускает кирпичи для нужд промышленности и населения. Правда, по малолетству Коля работал не у печей, а учётчиком и табельщиком, да к тому же ещё учился в школе ФЗУ, чтобы получить образование, дававшее главную возможность «выйти в люди».

Второй возможностью было участие в комсомольской работе — не то чтобы юноша сразу попадал в «номенклатуру», но получал опыт общения с людьми и сам становился человеком более заметным. Вот и Королёв в 1925 году стал на своём заводе секретарём комитета комсомола, исполняя при том ещё и обязанности формовщика и нормировщика.

Затем была служба в РККА. В Советском Союзе, как и во многих странах Европы, в тот период бурно развивалась авиация, и Николай получил назначение в этот самый молодой тогда вид вооружённых сил. Но, как известно, авиация — это не только те, кто летают, но в гораздо большем количестве те, кто полёты обеспечивают. Вот и Королёв принялся с марта 1929 года осваивать техническую специальность на курсах инструкторов 1-й Военной школы авиационных техников в Ленинграде. Так как дело это было новое и перспективное, а Николай успешно освоил курс обучения, то уже через два года он стал инструктором, затем — инспектором сектора штаба своей 1-й школы. Ещё через два года, в декабре 1933-го, Королёв стал слушателем инженерного факультета Военно-воздушной академии РККА им. профессора Н. Е. Жуковского.

Получение высшего образование было тогда делом долгим, и всё же по специальности Королёву работать не пришлось — его ожидали другие горизонты. В январе 1939 года он был приглашён на службу в НКВД, но и с авиацией расстался не сразу, потому как уже в начале февраля того же года был назначен начальником особого отдела 1-й армии особого назначения. Сегодня мало кто знает, что это такое, а потому можем уточнить, что это — «авиационная армия резерва Главнокомандования, высшее оперативное объединение советских Вооружённых Сил в 1930-е годы, предназначавшееся для выполнения самостоятельных оперативных и стратегических задач. АОН состояла из управления с частями обеспечения, нескольких отдельных бригад бомбардировочной авиации, крейсерских истребительных эскадрилий и полка стратегической воздушной разведки… Командующий АОН подчинялся непосредственно наркому обороны и пользовался правами командующего войсками округа. С февраля 1936 до июня 1938 было создано 3 АОН с боевым составом 340–360 самолётов каждая…»[423].

Силы большие, однако, участвуя в войне с Финляндией, 1-я армия своего «особого назначения» не оправдала, а потому вскоре после завершения кампании все три АОН были упразднены, их соединения вошли в состав вновь образованной Дальней бомбардировочной авиации.

28 марта 1940 года капитан госбезопасности Королёв был назначен начальником особого отдела по Одесскому военному округу, но в сентябре его сменил майор госбезопасности Тутушкин[424], очевидно — как гораздо более опытный сотрудник, начинавший службу в ЧК в 1921 году и с 1930 года работавший в особых отделах.

Королёв же был направлен в Северо-Кавказский военный округ, меньший по размерам и по численности войск. Если в Одесском округе к началу войны было, кроме всего прочего, тринадцать стрелковых, четыре танковые, две моторизованные, три кавалерийские и пять авиационных дивизий, то в Северо-Кавказском — всего только одиннадцать стрелковых и две кавалерийские. К тому же округ был не приграничный, да и ехал туда Николай заместителем начальника особого отдела. Ну и что? Какие его годы! Тридцать три! Вряд ли он кому говорил, что это «возраст Иисуса Христа» (товарищи могли не так понять), но, очевидно, сознавал, что всё ещё впереди…

С началом Великой Отечественной войны на базе приграничных военных округов создавались фронты (исключением стал Одесский военный округ, где была сформирована 9-я армия, вскоре включённая в состав Южного фронта), а на базе «тыловых» округов — армии. Уже в июле 1941-го на Московское направление, на дальние подступы к столице — в районы Витебска, Рудни, Смоленска, стали прибывать из Северо-Кавказского округа соединения и части 19-й армии, которой командовал генерал-лейтенант Конев, недавний командующий войсками округа. 19-я армия вошла в состав Западного фронта.

Маршал Советского Союза Конев не любил вспоминать события тех дней. Даже в своих мемуарах он их обходит молчанием. Но мы можем сказать, что «в начале Смоленского сражения (до 20 июля) гитлеровцы добились серьёзного успеха. Войска Западного фронта (за исключением левофланговой 21-й армии), оказавшиеся в крайне тяжёлом положении, вынуждены были отступить… 19-я армия генерала И. С. Конева, ещё не успевшая сосредоточиться и развернуться, не смогла сдержать удары противника под Витебском, отошла к Смоленску и там вела бои совместно с 16-й армией. Дивизии 3-й немецкой танковой группы продвинулись на 150 км… В то же время 2-й немецкой танковой группе удалось продвинуться до 200 км…

19, 20 и 16-я армии Западного фронта оказались в оперативном окружении в обширном районе западнее, севернее и восточнее Смоленска»[425].

В общем, ситуация сложилась такая, что генерал Конев, с остатками своих войск, с трудом сумел выйти из окружения, и армию спешно формировали вновь. Вот тогда, 2 августа, особый отдел 19-й общевойсковой армии возглавил полковник Королёв — это звание он получил в июне, когда военная контрразведка ещё входила в состав НКО на правах 3-го Управления. В сентябре же он будет переименован в майоры госбезопасности. Уточним, что по штату в особом отделе общевойсковой армии было 56 сотрудников — коллектив немалый.

Старинная пословица гласит, что «за одного битого двух небитых дают». 16 августа войска Конева начали наступление на Духовщинскую группировку противника. «Действия 19-й армии были частью фронтовой операции, разработанной штабом маршала Тимошенко[426]. Одновременно с наступлением в районе Духовщины войска Резервного фронта под командованием маршала Жукова проводили Ельнинскую наступательную операцию. Обе они закончатся в сентябре. Потери обеих сторон были примерно равны. Немцы уступят Ельню, Ярцево, Батурино и другие населённые пункты. Продвижение фронтов окажется незначительным. Немцы удержат оборону, но потеряют нечто бóльшее — уверенность в том, что война в России завершится, как обещал фюрер, быстро и триумфальной победой в Москве»[427].

Но и для Красной армии решающие победы были ещё впереди…

«Войска 30, 19, 16 и 20-й армий 1 сентября перешли в наступление, но у них не хватило сил и средств, чтобы сломить сопротивление врага. За девять дней упорных боёв они продвинулись лишь на несколько километров. 10 сентября маршал Б. М. Шапошников[428] передал командованию фронта указание Ставки прекратить атаки и перейти к обороне на занимаемых рубежах»[429].

А чем в то самое время занимался начальник особого отдела армии? Как мы уже говорили, одной из важнейших задач, решаемых в то время военными контрразведчиками, была борьба с дезертирами — точнее, с дезертирством, как явлением. И вот — уникальный документ, свидетельствующий о том, что относительно этого вопроса мы имеем весьма смутное представление — разъяснение Главного военного прокурора о порядке ареста дезертиров и лиц, вернувшихся из плена:

«Дезертиров и лиц, вернувшихся из плена, особые отделы вправе арестовывать без предварительной санкции прокурора. Однако при дальнейшем производстве следствия аресты эти должны оформляться санкцией ВП[430], разумеется, при наличии к тому оснований.

Лица, сдавшиеся в плен без сопротивления, являются изменниками, и только поэтому подлежат строжайшей ответственности, не говоря уже о том, что среди возвращающихся из плена немало завербованных фашистами для шпионской и диверсионной работы.

Лица, вернувшиеся из плена, могут быть освобождены от ответственности лишь в том случае, если следствием будет доказано, что они попали в плен, находясь в беспомощном состоянии, и не могли оказать сопротивления и что они из плена не были отпущены противником, а бежали или были отбиты нашими войсками (партизанами)»[431].

В общем, всё должно было осуществляться в рамках закона. Хотя и сурового, но всё равно… Часто говорится о том, что подвергались репрессиям все попавшие в плен, однако из этого документа, подписанного дивизионным военным юристом — специальное звание, соответствующее званию комдива или старшему майору госбезопасности — Носовым[432], следует, что не «попавшие», но сдавшиеся в плен. Есть разница? А таковых людей, к сожалению, в начале войны оказалось огромное количество.

Но вот что пишет в своей книге «На рубеже исторических перемен» участник тех самых событий генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов:

«В армейской среде, в том числе у командного состава, ещё длительное время сохранялось состояние неуверенности в способности вести успешные бои с сильным и наглым противником, в правильности принимавшихся решений. Только ожесточённые, а потом и победные бои под Москвой придали советским воинам уверенности в разгроме захватчиков»[433].

Обращает на себя внимание такое определение, как «наглый противник». Почему именно так?

25 сентября 1941 года руководству Западного фронта был представлен доклад генерал-лейтенанта Калинина[434], в котором этот опытный военачальник объективно оценивал и сравнивал сильные и слабые стороны вермахта и РККА. В частности, он писал:

«Основное, что определяет все рода войск, особенно пехоту, — это боязнь потерь. Явление это резко выражено, оно заставило германское командование отступить от классических форм ведения операции и боя… Неспособность наступления на подготовленную оборону. Это, по-видимому, связано с недостатком артиллерии. Боязнь ночных действий, боязнь штыка и, как следствие, не применяют контратак…

…Наступление ведётся на широком фронте, обычно робко, за огневой завесой. Танки также двигаются скачками, ведя с остановок огонь по рубежам. Если нарываются на сопротивление — останавливаются. Иногда делают повторную попытку, но и эта попытка ведётся без настойчивости, обычно достаточно вывести из строя 3–5 танков, чтобы последовал окончательный отказ от наступления в данном направлении. <…>

Большую роль во всех видах боя немцы уделили устрашению. Напугать, исходя из правила: кто испугался, тот наполовину побеждён. Это отчётливо выявилось во всех приёмах боя и даже в конструкции и окраске орудий, танков, самолётов. Для этого выбирается самый подходящий момент, обычно под вечер, когда перипетиями дневного боя нервы накалены, появляются группы самолётов, танков, отдельных автоматчиков на флангах и в тылу, и всё это начинает отчаянную стрельбу, часто бесцельную. Спокойные войска могли бы радоваться, видя, как зря расходуются снаряды. Однако на уставших в бою это иногда действует плохо»[435].

В общем, гитлеровцы действовали нагло и достаточно трусливо. По известному принципу: «Бей первым того, кто тебя слабее». Потому «ломать» советских военнопленных гитлеровцы продолжали и в концлагерях. Можно привести фрагмент распоряжения германского военного командования, датированного 8 сентября 1941 года:

«..большевистский солдат потерял всякое право претендовать на обращение как с честным солдатом в соответствии с Женевскими соглашениями.

Поэтому вполне соответствует точке зрения и достоинству германских вооружённых сил, чтобы каждый немецкий солдат проводил бы резкую грань между собой и советскими военнопленными… Самым строгим образом следует избегать всякого сочувствия, а тем более поддержки. Чувство гордости и превосходства немецкого солдата, назначенного для охраны советских военнопленных, должно во всякое время быть заметным для окружающих»[436].

К чему всё это приводило? Да вот не слишком известные цифры:

«Как свидетельствуют немецкие источники, с 9 июля по 16 ноября 1941 года советские войска потеряли пленными 2 миллиона 465 тысяч человек. Известен и такой факт: по неполным данным, полученным на 4 декабря 1941 года из особых отделов Южного, Юго-Западного, Западного, Северо-Западного и Ленинградского фронтов, за полгода с начала войны произошло 102 групповых перехода советских военнослужащих на сторону противника — общей численностью 1944 человека; были также пресечены намерения перехода на сторону врага еще 159 групп — всего 1874 военнослужащих, и 2773 одиночные попытки совершения таких преступлений.

Военнопленных, а особенно перебежчиков, активно использовали спецслужбы противника…»[437]

Но первый испуг у наших бойцов постепенно проходил, а гитлеровцы всё отчётливее понимали, что стратегия того самого «Blitzkrieg»[438], на которую изначально сделали ставку руководители рейха, проваливается.

10 сентября Западный фронт перешёл к обороне, а на следующий день командование над его войсками принял теперь уже генерал-полковник Конев. Тогда же «вырос» и майор госбезопасности Королёв — он был назначен заместителем начальника особого отдела Западного фронта. Непосредственным его начальником был комиссар госбезопасности 3 ранга Лаврентий Фомич Цанава[439], недавний нарком госбезопасности Белоруссии; в конце октября его сменил комиссар госбезопасности 3 ранга Александр Михайлович Белянов[440].

А далее начиналась легендарная «битва за Москву», ставшая суровым испытанием для Красной армии, для всей нашей страны — и началом конца для гитлеровской Германии.

«30 сентября после некоторого затишья немецкие войска начали новое наступление, целью которого было взятие Москвы — операция „Тайфун“. Танковая армия немецкого генерала Г. Гудериана[441] направила удар Орёл — Тула — Москва и захватила Орёл и Брянск. В соответствии с планом „Тайфун“ враг сосредоточил на московском направлении 1,8 млн солдат и офицеров и значительное количество боевой техники. Несмотря на героическое сопротивление Красной армии, гитлеровцам удалось захватить Вязьму, Можайск, Калинин <Тверь> и Малоярославец, подойти к Москве на 80–100 км»[442].

Разумеется, подробно описывать ход Московской битвы и участие в ней войск Западного фронта мы не будем. Зато можем рассказать о том, как работали в этот период военные контрразведчики. Вновь обратимся к воспоминаниям генерала Устинова, участника обороны Москвы:

«…Под их пристальным вниманием находилась охрана баз, тыловых частей армии и фронта в целом.

Наряду с этим они находили способы решать в боевой обстановке основные вопросы негласной оперативной работы, создания условий для вскрытия и пресечения любых негативных проявлений, прежде всего панических настроений, измены Родине, перехода на сторону противника. К сожалению, в 1941 г. было такое нередко.

В постоянной проработке находились в первую очередь вопросы борьбы со спецслужбами противника, которые постоянно забрасывали в наш тыл свою агентуру, разведывательно-диверсионные и террористические группы, одетые в советскую военную форму и с документами советских военнослужащих, в том числе и под видом сотрудников госбезопасности.

Всё это надо было решать не в кабинетных условиях, а в боевой обстановке, в окопах и землянках, в лесных и других укрытиях, разрабатывать правдоподобные легенды, сохранять конспирацию и в то же время нести равный груз ответственности за решение конкретных боевых задач…»[443]

Это — так сказать в общих чертах, а конкретные цифры и факты мы можем увидеть в докладной записке Особого отдела НКВД Западного фронта, которую 30 декабря 1941 года комиссар госбезопасности 3 ранга Белянов направил тогдашнему командующему войсками фронта генералу армии Жукову:

«Особым отделом НКВД Западного фронта с начала войны по 28 декабря арестовано и разоблачено 505 агентов немецкой разведки. Из них: завербованных до войны — 4, переброшенных через фронт из числа военнопленных — 380, жителей временно занятых противником районов — 76, жителей прифронтовой полосы — 43, агентуры, внедрённой в штабы войсковых соединений, — 2. <…>

Из приведённых следственных дел видно, что немецкая разведка в условиях военной обстановки делает упор на массовую вербовку, особенно из числа военнопленных и добровольно перешедших на сторону врага.

Германская разведка особенно интересуется „московским направлением“, куда забрасывается основная масса завербованной агентуры»[444].

Агентурой этой были не только перепуганные красноармейцы лета 41-го, но и «птицы» гораздо более «высокого полёта». Так, 11 декабря особистами был задержан пробиравшийся в Москву майор Самуил Львович Стрелец, бывший командир 395-го артиллерийского полка Резерва Главного командования, сдавшийся в плен немцам и завербованный гестапо. В деревне Ратово Тульской области после её освобождения была обезврежена вооружённая группа из местных жителей, которую оккупанты использовали для борьбы с партизанами, войсковыми разведчиками Красной армии, выходящими из окружения бойцами и командирами. 6 декабря контрразведчики арестовали бывшего капитана Никифорова, помощника начальника 1-го отдела штаба 53-й дивизии, которого после его добровольной сдачи в плен 2 августа немцы использовали в лагере в качестве агента по работе среди военнопленных…

Список мерзавцев, разоблачённых сотрудниками особых отделов частей и соединений Западного фронта, можно продолжить.

Между тем поиск и разоблачение подобных личностей был не менее опасен, нежели любой другой вид боевых действий. Ведь когда брали в плен офицера или солдата противника, то он понимал, что жизнь ему гарантирована. Когда же удавалось разоблачить вражеского шпиона или диверсанта, то чаще всего это означало вынесение ему смертного приговора, а потому эти сдаваться не собирались.

Военные контрразведчики постоянно участвовали и в боевых действиях.

«В Московской битве повсеместно активно действовали органы военной контрразведки, чему, к сожалению, в мемуарах большинства военных, в том числе и известных командующих, не нашлось места для объективного отражения… Только в боях под Москвой военная контрразведка потеряла убитыми более 100 оперативных сотрудников; многие чекисты были ранены; были и пропавшие без вести…»[445] — вспоминает генерал Устинов.

Николай Андрианович Королёв успешно справился с поставленными перед ним задачами, а потому 3 января 1942 года, в то время, когда войска Западного, Брянского и Калининского фронтов гнали гитлеровцев от Москвы, получил назначение начальником особого отдела Северо-Западного фронта, специальное звание «старший майор государственной безопасности» и к тому же был награждён орденом Красной Звезды.

…В обыденном сознании представляется, что Великая Отечественная война — это некая цепь главных событий: оборона Москвы… Сталинград… Курская битва… При том забывается, что в то самое время, когда разворачивались эти «основные» события, к которым было приковано внимание всей страны, не прекращались боевые действия и на других участках советско-германского фронта, растянувшегося на несколько тысяч километров (от Мурманска до Севастополя — 2700 км, но это по прямой), и были они не менее ожесточёнными и кровопролитными. Разве что в масштабах несколько уступали…

Перед войсками Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов тогда стояли задачи деблокады Ленинграда и разгрома немецко-фашистских войск на западном направлении.

Командующим Северо-Западным фронтом был генерал Курочкин[446].

«7 января начали наступление армии правого крыла Северо-Западного фронта южнее озера Ильмень, а 9 января — армии левого крыла. К середине месяца они вышли в район Старой Руссы и юго-западнее Демянска, охватив 2-й армейский корпус 16-й армии с севера и юга. 8 февраля кольцо вокруг него сомкнулось западнее Демянска. В окружении оказались шесть дивизий корпуса — около 95 тысяч человек. Начались бои по ликвидации окружённых войск. Но в течение длительного времени войска фронта вели борьбу с вражеской группировкой без достаточно организованного взаимодействия между армиями. Противник не был прочно блокирован с воздуха. Это позволяло вражеской авиации перебрасывать окружённым войскам пополнение, боеприпасы и продовольствие.

В марте командование группы армий „Север“ подтянуло к Демянску дополнительные силы и при поддержке переброшенных в район Старой Руссы основных сил 1-го воздушного флота начало операцию по деблокаде своих войск.

В течение месяца непрерывно шли напряжённые бои. И только во второй половине апреля, воспользовавшись ослаблением советских войск, противник разорвал кольцо окружения. В результате образовался так называемый рамушевский коридор, который удерживался гитлеровцами в течение всего 1942 года»[447].

Ветераны вермахта утверждали, что в «рамушевском коридоре» — его ширина составляла от шести до восьми километров, он простреливался и подвергался постоянным атакам подразделений Красной армии — им пришлось гораздо круче, чем их соотечественникам в Сталинграде.

На Северо-Западном фронте Королёв провёл пять неполных месяцев. За это время войска фронта только и сумели — скажем так — что провести не совсем удачную Демянскую операцию. Однако у нас есть что рассказать об этом периоде службы Николая Андриановича.

В частности, 3 марта он направил начальнику Управления особых отделов НКВД СССР комиссару госбезопасности 3 ранга Абакумову докладную записку «О недочетах в боевых действиях 1-й Ударной армии». Можно бы сказать, что армия эта была ему давно знакома: её сформировали на базе той самой 19-й общевойсковой, в которой Королёв был начальником особого отдела в 41-м, однако реально всё обстояло совсем не так. Армия, несмотря на своё грозное наименование, создавалась по принципу «я тебя слепила из того, что было». А было-то всего семь стрелковых бригад, одиннадцать лыжных батальонов, два полка лёгких бомбардировщиков и единственный артиллерийский полк. Командовал этим «новообразованием» генерал-лейтенант Кузнецов[448].

Так вот, старший майор госбезопасности Королёв докладывал:

«…Приказом Северо-Западного фронта все части армии должны были сосредоточиться в районах боевых действий к 12 февраля. Фронт не учёл того, что такое большое количество войск за два-три дня сосредоточить невозможно, так как в пешем порядке нужно было пройти 130–140 км. Материальная часть и тылы не успеют подойти по одной дороге. И когда командующий генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета Колесников[449] по прибытии в дер. Давыдово изложили свои соображения по телеграфу, что части и материальная часть <артиллерии всех видов и боеприпасы> подтянутся только 14 февраля и с этого времени <возможно> начать наступление, командующий фронтом Курочкин нанес за это оскорбление Кузнецову по телеграфу, заявив: „Вы не болтайте, а выполняйте приказ“.

После получения такого ответа части армии — неподготовленные, без артиллерии, уставшие от длительного тяжелого марша — были брошены в бой и, безусловно, ожидаемого успеха не имели. <…>»[450]

Как мы знаем, операция «буксовала», и в такой ситуации руководству всегда проще переложить ответственность на исполнителей — мол, «болтали, а не действовали». Но сколько тысяч человеческих жизней взяло неподготовленное и бессмысленное наступление — это вопрос. Начальник особого отдела представил «наверх» объективную картину недостатков именно во «фронтовом масштабе». Не знаем, как в итоге сложились его взаимоотношения с генералом Курочкиным — возможно, что совсем не сложились, и по этой причине пребывание Королёва на Северо-Западном фронте было сравнительно недолгим… Впрочем, в октябре 1942-го Курочкин уступил свою должность маршалу Тимошенко, став его заместителем, а затем принял 11-ю армию.

Но мы, однако, не будем спешить расставаться с Северо-Западным фронтом, а вспомним про такой ещё интересный документ, как подписанное Королёвым 4 марта указание подчинённым особорганам «об активизации работы по разложению армии противника»:

«Изменившаяся обстановка войны против гитлеровской Германии и наступательные действия наших войск на всех фронтах значительно подорвали моральное состояние немецкой армии.

Известно, что на ряде участков фронтов участились случаи добровольной сдачи в плен солдат противника. Кроме того, показания пленных говорят об упадке дисциплины в немецкой армии.

В силу этого перед нашими органами встаёт задача всячески содействовать дальнейшему росту морального упадка противника.

Ставится задача путём внедрения в армию противника нашей агентуры из числа военнопленных проводить разложение немецких войск, склоняя солдат к добровольной сдаче в плен частям Красной армии»[451].

Далее следовали конкретные указания по отбору военнопленных, проведению вербовки и организации агентурной работы. Всё очень конкретно, толково и профессионально — можно понять, что Николай Андрианович и его «команда» накопили большой опыт по этому важнейшему направлению.

И вообще, нет сомнения, что старший майор госбезопасности Королёв, пройдя ряд ответственных должностей и весьма серьёзных испытаний, превратился в опытного, авторитетного руководителя. Недаром же он получил назначение начальником особого отдела по Северо-Кавказскому фронту, войскам которого вскоре придётся вести тяжелейшие оборонительные бои в нижнем течении Дона, затем — на ставропольском и краснодарском направлениях.

Но уже 4 августа Королёва переводят на равноценную должность на Брянский фронт. Фронт этот не часто упоминали в тогдашних сводках Совинформбюро, однако войска его выполняли важнейшую задачу, прикрывая Тульское и Воронежское направление — дорогу на Москву. В августе-сентябре удары войск фронта оказали существенное влияние на ход боевых действий на Сталинградском и Северо-Кавказском направлениях… Его войсками командовал генерал Рокоссовский, который вскоре возглавит Донской фронт и окружит гитлеровцев в Сталинграде, а Брянский фронт примет генерал Рейтер[452].

…Далее, скажем честно, никаких особенно интересных документов, касающихся боевой деятельности Николая Андриановича нам отыскать не удалось, потому ограничимся некоторой «скороговоркой»: в марте 43-го Брянский фронт был переименован в Резервный, в апреле вновь стал Брянским, но в конце этого месяца Королёв был переведён начальником УКР «Смерш» Степного округа, в июле ставшего одноимённым фронтом, а в октябре — 2-м Украинским. Королёву посчастливилось, что с октября 1943 по май 1944 года он служил «под знамёнами» маршала Конева. Затем фронт возглавил другой прославленный военачальник — маршал Малиновский.

Сам Николай Андрианович, благодаря заботе Абакумова, был, в числе других «начальников фронтов», произведён в чин генерал-лейтенанта. Тогда ему было всего лишь тридцать семь…

Пройдя через Вену, столицу Австрии, войска маршала Конева завершили свой боевой путь в Праге — столице Чехословакии. Москва уже праздновала Победу, а 2-й Украинский фронт закончил свою войну лишь 11 мая. Можно предполагать, что для генерал-лейтенанта Королёва это были особенно трудные дни: развивая наступление, войска левого крыла фронта встретились с американскими войсками в районах Писек и Ческе-Будеёвице. Известно, что встречи советских граждан с иностранцами никогда не вызывали большого восторга у нашего руководства… Так что контрразведчикам приходилось «бдить». Впрочем, уже было понятно и то, что недавние союзнические отношения между странами Антигитлеровской коалиции остаются в прошлом…

Несколько последующих лет Королёву пришлось провести за границей — он руководил военной контрразведкой сначала в Центральной группе войск, дислоцированной на территории Австрии и Венгрии, затем — в Группе советских оккупационных войск в Германии.

Можно понять, что со своими обязанностями он справлялся успешно, потому как в ноябре 1947 года Николай Андрианович сменил на посту начальника 3-го Главного управления МГБ СССР, военной контрразведки, генерал-лейтенанта Селивановского. Но если Николай Николаевич с 1943 года был заместителем руководителя ГУКР «Смерш» НКО, а с 1946-го являлся также заместителем министра государственной безопасности СССР — всё того же Абакумова, то Королёв был просто одним из руководителей фронтовых управлений «Смерш». В общем, это была очень высокая оценка.

Но, к сожалению, пословица «от тюрьмы да от сумы не зарекайся» актуальна в России в самые разные времена и применительно к самым разным людям.

Казалось, служебная карьера его идёт всё выше и выше. 31 января 1950 года министр Абакумов, несомненный фаворит Сталина, писал своему «патрону»:

«В соответствии с Вашими указаниями мы неоднократно собирались со всеми заместителями и советовались о том, как лучше организовать работу Министерства государственной безопасности, имея в виду увеличившийся объём работы Министерства…

После тщательного обсуждения мы пришли к выводу, что совершенно необходимо увеличить количество заместителей министра государственной безопасности до 7 человек. <…>

Назначить заместителем министра государственной безопасности СССР по милиции тов. Королёва Н. А., генерал-лейтенанта, ныне работающего начальником 3-го Главного Управления МГБ СССР (военная контрразведка), прибывшего в органы МГБ в 1939 году по мобилизации ЦК ВКП(б).

Тов. Королёв хороший организатор, умеет руководить аппаратом, понимает чекистское дело, и в этой должности он себя оправдает. <…>»[453]

…Виктор Семёнович Абакумов был арестован 12 июля 1951 года. Николая Андриановича Королёва арестовали «по делу В. С. Абакумова» 4 ноября. Два года, до декабря 1953-го, он содержался под стражей — былые заслуги, участие в Великой Отечественной войне и семь боевых орденов никто во внимание не принимал. Вполне возможно, что «ничего такого» на него и не было — тех, на кого «было», расстреляли сразу. Или, может, они слишком много знали (известно, что многие знания порождают скорби), а он ничего особенного не знал, но просто принадлежал к «другой команде» и уже одним этим кому-то здорово мешал. Поэтому наказание было почти что гуманным: в 1954 году Королёва выпустили на свободу, он был уволен из органов госбезопасности «по фактам дискредитации» (очень сложная, зато многогранная формулировка) и лишён генеральского звания.

Более нам к сказанному добавить нечего. Известно, что Николай Андрианович скончался в 1986 году, но как он прожил эти сорок лет, почти что половину своей жизни, остаётся только гадать.

Если бы не война, то, очевидно, его мечта о небе так и осталась бы мечтой.

Григорий Кравцов родился 14 марта 1922 года в селе Старожиловке, переименованном впоследствии в Кравцово (и доныне сохраняющем это своё название), Фёдоровского района Кустанайской области (теперь — Костанайская область Казахстана), в крестьянской семье. Почему он хотел стать лётчиком, сказать трудно — над их степью самолёты пролетали нечасто и очень высоко, даже не разглядишь…

Так что, отбросив всякие мечтания, нужно было думать о том, как твёрдо встать на земле. Он окончил семилетку, что по тем временам считалось хорошим образованием, добросовестно трудился в родном, как было принято говорить, колхозе. Это было замечено, оценено, и Григория направили в областной город Кустанай, в школу зоотехников. По окончании, два года спустя, он возвратился в село уважаемым человеком — с образованием, с серьёзной профессией ветеринарного фельдшера. Правда, работа эта была беспокойной: скотина болела и в колхозе, и в личных хозяйствах, а корове не скажешь: «Поспи до утра, а если температура не спадёт — вызовем врача!» Обращались к нему и днём, и ночью, и Кравцов был безотказен, как на селе чаще всего и бывает, а работая с животными, учился и работать с людьми. Надо было и успокоить встревоженных хозяев, и точно выспросить их обо всех обстоятельствах и симптомах заболевания, потому как бессловесная тварь сама ничего не скажет, да и вообще пообщаться требовалось: это не город, где никто никого не знает, тут всё наоборот — и пообщаться так, чтобы и к следующим односельчанам успеть, и этих невниманием не обидеть. А то ведь пойдут по селу разговоры: мол, «фершал-то наш как стал образованным, так и зазнался, от людей нос воротит!».

Умение работать с людьми очень пригодится Григорию на службе в военной контрразведке.

Когда началась война, Кравцов не стал просить направить его по той же линии — хотя ветеринары в армии были очень нужны, достаточно сказать, что в одном только артиллерийском полку на конной тяге (а они почти все были таковые!) полагалось порядка восьмисот лошадей. Но он мечтал летать, он хотел бить гитлеровцев своими руками и, вполне возможно, сумел убедить сотрудников военкомата направить его в Омскую военную авиационную школу пилотов. Или, может, просто не сказал в военкомате всей правды, отделался всеобъемлющим «работал в колхозе», а там особенно и не вникали, не имея ни времени, ни возможности для долгих индивидуальных бесед. В общем, факт тот, что в сентябре 41-го Кравцов стал курсантом.

Омская военная авиационная школа пилотов была создана в мае 1940 года. Готовили в ней лётчиков бомбардировочной авиации, поначалу — на скоростные бомбардировщики СБ, Туполевские АНТ-40. Пусть не смутит это современного читателя, но максимальная скорость «скоростного» составляла 450 километров в час, а крейсерская — вообще 375…

Изначально курс обучения в школе составлял одиннадцать месяцев, но 3 марта 1941 года нарком обороны маршал Тимошенко подписал приказ, в соответствии с которым курс сокращался до девяти месяцев в мирное время и до полугода — в военное. Норма налёта для пилота-бомбардировщика составляла 20 часов, из них восемь — «контрольно-вывозных» и двенадцать — самостоятельных.

В общем, здесь всё понятно — но далее начинаются вопросы.

В очерке «Беру командование на себя…», опубликованном в сборнике «Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет», корреспонденты газеты «Известия» Леонид Колосов и Вадим Кассис процитировали архивную справку, очевидно полученную ими в то время из Архива КГБ СССР:

«В 1941 году Фёдоровским РВК Кравцов был призван в Советскую армию и по окончании годичной авиационной, а затем военно-политической школ в июне 1943 года назначен в отдел контрразведки „Смерш“ Приволжского военного округа на должность оперуполномоченного»[454].

Естественны вопросы: а почему он провёл в школе год? почему потом не летал? и что это было — «военно-политическая школа» или курсы контрразведки?

Авторы, писавшие о Кравцове, либо темнят — как Колосов и Кассис, — скрывая своё незнание (оно понятно, далеко не все материалы открыты — и даже далеко не всё сохранилось!), либо многозначительно предлагают за истину свои версии. Например, что сразу после Омской школы Григорий был направлен на фронт, ранен в воздушном бою и больше летать не мог. Мол, потому-то он и отправился на курсы политработников… Но эти версии ничем не подтверждены, зато их опровергает авторитетный Краткий биографический словарь «Герои Советского Союза»: «В Советской армии с сентября 1941 г. Окончил военную авиационную школу пилотов в Омске, а затем военно-политическую школу. В боях Великой Отечественной войны с июля 1943 года»[455].

Сроки учёбы не обозначены, и про Приволжский военный округ также ни звука. Хотя во второй книге 5-го тома сборника документов «Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне» биография Г. М. Кравцова дана так: «…С 1941 г. служил в Красной армии. С начала 1943 г. — офицер-политработник. С середины 1943 г. проходил службу в отделе контрразведки „Смерш“ Приволжского военного округа.

В январе 1944 г. подал рапорт командованию с просьбой направить его в действующую армию, с аналогичной просьбой обращался в Главное управление контрразведки „Смерш“ в мае 1944 г. С августа 1944 г. служил оперуполномоченным ОКР „Смерш“ 69-й армии 1-го Белорусского фронта…»[456]

В общем, можно понять, что, не став по какой-то причине лётчиком (известно, что не каждый, поступивший в лётное училище, сможет потом летать), повоевал на фронте «политрабочим», как некогда говорилось, а затем, пройдя соответствующие курсы, был зачислен в Смерш.

В известной нам уже справке указано: «В августе 1944 года по его личной просьбе направлен в действующую армию оперуполномоченным ОКР „Смерш“ 69-й армии. К выполнению служебных обязанностей относился добросовестно, проявлял личную храбрость»[457].

Ладно, примерное представление получили — и продолжим рассказ про те события, в реальности которых мы уверены.

Лейтенант Кравцов прибыл в действующую армию на финальном этапе Белорусской стратегической наступательной операции, вошедшей в историю под кодовым наименованием «Багратион», и это было отнюдь не самое простое время.

«В полосе 1-го Белорусского фронта 2 августа гитлеровцы нанесли сильный контрудар по соединениям 2-й танковой и 47-й армий, действовавших под Варшавой. Но советские войска, заняв оборону, отбили этот натиск, стабилизировали положение, а затем возобновили наступательные действия. Бои день ото дня становились всё напряжённей, особенно на подступах к Праге <предместью Варшавы. — А. Б.> и на пулавском и магнушевском плацдармах на Висле. Однако добиться существенного развития успеха при остром недостатке боеприпасов и усталости войск фронт не мог.

Достигнув рубежа Елгава, Добеле, Августов и рек Нарев и Висла, советские войска 29 августа 1944 г. успешно завершили Белорусскую стратегическую операцию. В последующем войска 1-го Белорусского фронта, действуя на территории Восточной Польши частью своих сил, захватили плацдармы на реке Нарев в районах Ружан и Сероцка. 14 сентября была освобождена Прага…»[458]

Оперативная обстановка, в которую пришлось окунуться Григорию, также была очень непростой. Враг оказался не только впереди, но и в тылу, и сзади, а зачастую и совсем рядом.

В частности, начальник штаба 1-го Белорусского фронта генерал-полковник Малинин[459] подписал 23 августа следующее распоряжение:

«По достоверным данным, частям Польской крайовой армии[460] отдан приказ — любыми средствами прорваться за р. Висла и выходить в окрестности Варшавы.

Отмечены случаи, когда мелкие группы Армии крайовой пытаются прорваться за р. Висла, переодеваясь в крестьянскую одежду, а также транспортировать вооружение на крестьянских подводах вплоть до миномётов и станковых пулемётов.

Командующий фронтом приказал:

Принять решительные меры к тому, чтобы не допустить перехода за р. Висла хотя бы самых мелких групп Армии крайовой. Перехватывать и разоружать группы крайовцев в соответствии с Директивой ставки Верховного Главнокомандования. <…>»[461]

Кстати, логика этого приказа была предельно проста: вместе с войсками Красной армии сражались тогда и боевые соединения Войска Польского. В частности, в состав 1-го Белорусского фронта входили 1-я пехотная дивизия имени Тадеуша Костюшко и 1-я танковая бригада имени Героев Вестерплятте. Хочешь сражаться за свободную Польшу? Поступай в эти соединения! Хоть с личным MG[462] приходи — никто тебе слова укора не скажет. Но если ты переодеваешься в крестьянскую одежонку, заваливаешь MG сеном и пытаешься пересечь на телеге линию фронта, то тут к тебе неизбежно возникает немало вопросов, и первый из них: «В какую сторону застрочит теперь твой пулемёт?»

И вот ещё информация: «Для нормализации жизни на освобождённой советской и польской земле была усилена борьба против гитлеровской агентуры — националистических банд. Не имея никакой опоры среди населения, бандиты занимались террором: убивали местных активистов, пытались срывать призыв в Советскую армию и Войско Польское, разрушали коммуникации и линии связи, нападали на тылы и мелкие гарнизоны советских войск, на помещения местных партийных, советских и общественных организаций. В результате принятых мер вооружённые банды в прифронтовой полосе были в основном ликвидированы»[463].

Ну, относительно неимения у бандитов «никакой опоры среди населения», особенно в первые месяцы после освобождения польских территорий от гитлеровцев, можно поспорить, но всё остальное было очень серьёзно…

Вот и приходилось войскам по охране тыла, частям Красной армии и, безусловно, сотрудникам Смерша и воинским подразделениям, приданным соответствующим структурам военной контрразведки, принимать те самые «меры» и против оставшихся на польской земле бандитов, и против тех, кто по тем или иным причинам, но с оружием, пытался уйти на запад…

Ну а теперь — ещё более конкретно, применительно к нашему герою.

Григорий Кравцов проходил службу в отделе контрразведки «Смерш» 134-й стрелковой дивизии, входившей в состав 69-й армии 1-го Белорусского фронта. Фронтом в то время командовал маршал Рокоссовский, в ноябре его сменил маршал Жуков; командармом 69-й армии был генерал Колпакчи[464]. Командир 134-й дивизии генерал-майор Марцинкевич[465] погиб в боях на Висле, следующий командир ещё не был назначен — впоследствии им станет генерал-майор Владимир Филиппович Стенин[466], — а соединением временно командовал Герой Советского Союза полковник Бойцов[467], отважный и опытный офицер, но, к сожалению, с очень низким образовательным уровнем… Потому-то он и не стал комдивом.

Войска фронта готовились к проведению Висло-одерской операции, имевшей целью разгромить немецко-фашистскую группу армий «А», полностью освободить от захватчиков польскую землю и обеспечить благоприятные условия для решительного удара по «логову зверя» — Берлину. Разумеется, что подготовка эта происходила по ходу развития наступления: останавливаться было нельзя, следовало гнать и гнать войска противника, не давая им возможности закрепиться на каком-либо выгодном рубеже…

16 декабря 1944 года начальник отдела контрразведки «Смерш» 69-й армии гвардии полковник Бусько[468] подписал приказ о поощрении лейтенанта Кравцова. Кстати, в Ленинграде, где Иван Григорьевич служил до войны, он был человеком легендарным — в 1923 году именно он, молодой чекист Бусько, застрелил при задержании знаменитого питерского налётчика Лёньку Пантелеева[469]. Хотя и сам Лёнька, державший в страхе «город трёх революций», был совсем не старым — всего-то на год и старше Ивана.

Приказ начальника ОКР «Смерш» армии гласил:

«Оперуполномоченный отдела контрразведки „Смерш“ 69-й армии лейтенант Кравцов Григорий Михайлович… обладая личной храбростью, умея сочетать свой долг патриота-офицера с кропотливой работой контрразведчика, в ночь с 8 на 9 ноября 1944 года, действуя с группой захвата, ворвался в траншею противника (в районе высоты 145,7, что восточнее деревни Борички), участвовал в рукопашном бою с противником и, захватив пленного, уничтожил 6 немецких солдат, при этом организовав прикрытие отходящей группы, явился в свои траншеи с контрольным пленным.

Приказываю:

За хорошую постановку агентурно-оперативной работы в обслуживаемом объекте, проявленную смелость и отвагу оперуполномоченному отдела контрразведки „Смерш“ 69-й армии лейтенанту Кравцову объявить благодарность и представить к правительственной награде.

С приказом ознакомить весь личный состав органов „Смерш“ армии»[470].

Заметим, кстати, что некоторые авторы, касавшиеся этой темы, чуть-чуть, да преувеличили заслуги лейтенанта Кравцова: в ряде публикаций говорится, что он убил не шестерых, а восьмерых солдат, да и в плен взял не одного, а двух гитлеровцев. Но думается, гвардии полковнику Бусько всё-таки было виднее…

Приказом командующего 69-й армией от 28 декабря Григорий действительно был награждён орденом Отечественной войны II степени.

Впрочем, работа военных контрразведчиков в период подготовки к Висло-одерской операции действительно заслуживала самых высоких оценок.

«Благодаря предпринимаемым мерам советскому командованию удалось скрыть замысел операции, количество привлекаемых сил и средств, сроки перехода фронтов в наступление. Так, германская разведка определила состав 1-го Белорусского фронта в 31 вместо 68 дивизий. На совещании в ставке 24 декабря 1944 г. Гитлер утверждал, что с рубежа Вислы русские не собираются переходить в серьёзное наступление. Его поддерживал и Гиммлер, который 9 января 1945 г. заявил: „…я не верю, что русские будут вообще наступать“. Подобные предположения о составе 1-го Белорусского фронта и возможных действиях Советской армии с рубежа Вислы за три дня до перехода в наступление свидетельствуют о степени эффективности дезинформационных мероприятий, проведённых в войсках 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов»[471].

В общем, фронтовые управления Смерша, совместно с соответствующим войсковым командованием, сработали прекрасно. Но тут, кажется, им помогли и сами гитлеровцы, точнее — высшее руководство рейха. Историей не единожды доказано, что «вожди», излишне засидевшиеся «на троне», теряют связь не только со своим народом, но даже и с объективной реальностью. Ещё 25 сентября «фюрер германской нации» Адольф Гитлер подписал приказ о создании германского фольксштурма — это нечто типа «народного ополчения», куда записывались все «способные нести военную службу мужчины» в возрасте от 16 до 60 лет. Впрочем, то ли для солидности, то ли желая обеспечить коллективную ответственность, фюрер включил также в компанию «подписантов», как это сейчас называется, партайгеноссе Бормана[472], фельдмаршала Кейтеля[473] и доктора Ламмерса[474]. От имени этой «великолепной пятёрки» он и написал в приказе следующую ересь:

«В то время как противник считает, что он уже может нанести нам последний удар, мы полны решимости осуществить второе крупное использование всех сил нашего народа. Нам должно удаться, и нам удастся, как в 1939–1941 гг., полагаясь исключительно на нашу собственную силу, не только сломить стремление врага к нашему уничтожению, но и снова отбросить его и сохранить свой рейх настолько, чтобы он смог гарантировать будущее Германии, её союзников, а тем самым обеспечить Европе прочный мир. <…>

Для усиления активных сил нашего вермахта, а особенно для ведения неумолимой борьбы повсюду, где враг хочет вступить на германскую землю, я призываю всех способных носить оружие немецких мужчин к участию в борьбе»[475].

Да уж, действительно, с таким мировосприятием 31 дивизия не напугает — ежели против неё встанет весь германский народ. Но «лидер германской нации» уже не соображал, что это был совсем не тот народ, что в 1939-м или в 1941-м.

Объективная реальность вскоре принесла германскому командованию горькие сюрпризы…

«Наступление войск 1-го Белорусского фронта началось с разведки боем. Утром 14 января после мощного 25-минутного огневого налёта всей артиллерии усиленные стрелковые батальоны атаковали вражеские позиции на фронте свыше 100 км. Противник, ожидавший продолжительной артиллерийской подготовки, не был готов к отражению атаки. Батальоны, поддерживаемые огневым валом артиллерии, в течение часа продвинулись на 2–3 км, не встречая организованного сопротивления врага. Их успех немедленно развили главные силы ударной группировки. <…>

В первый же день большого успеха добились 69-я и 33-я армии под командованием генералов В. Я. Колпакчи и В. Д. Цветаева[476]. Нанося удар с Пулавского плацдарма, они прорвали оборону противника на глубину до 20 км и в ночь на 15 января овладели городом Зволень…»[477].

Лейтенант Григорий Кравцов погиб в том самом бою 14 января 1945 года.

«Оперуполномоченный отдела контрразведки „Смерш“ 134-й стрелковой дивизии (69-я армия, 1-й Белорусский фронт) лейтенант Кравцов 14 января 1945 года у населённого пункта Коханув (западнее города Пулавы, ПНР) заменил выбывшего из строя командира роты, умело руководил боем при прорыве вражеской обороны на левом берегу Вислы»[478].

В архивной справке рассказано немного подробнее:

«При прорыве глубоко эшелонированной линии обороны немцев на западном берегу реки Висла Кравцов, находясь в боевых порядках, после выхода из строя командира роты принял на себя командование подразделением и, восстановив порядок, повёл роту в бой. В ходе боя Кравцов был дважды ранен, но продолжал оставаться в строю, своим примером вдохновляя личный состав на подвиг. В этом бою прямым попаданием вражеского снаряда он был убит. Рота выполнила поставленную командованием задачу»[479].

Вот так оно всё было — и «живописать» этот подвиг, добавляя придуманные подробности, не имеет никакого смысла.

6 апреля 1945 года ему, как и скольким-то другим участникам этих боёв — живым и мёртвым, было присвоено звание Героя Советского Союза. Ему, лейтенанту Григорию Михайловичу Кравцову, оперуполномоченному ОКР «Смерш» 69-й армии 1-го Белорусского фронта — посмертно. И было этому Герою всего только двадцать два года — двух месяцев не хватило до двадцати трёх…

…Есть песня, написанная Евгением Винокуровым, которая начинается так:

Песня эта называется «Москвичи». Григорий Кравцов не был москвичом и, очевидно, даже в Москве никогда не был — разве что очень недолго, проездом, по дороге на фронт. Но всё же можно сказать, что эта песня — про него, как и про всех тех 600 212 советских воинов (по официальным данным), что погибли в боях за освобождение Польши от гитлеровских захватчиков.

Интригу заголовка продолжим цитатой из воспоминаний очень уважаемого в военной контрразведке генерал-лейтенанта Юрия Алексеевича Николаева:

«Незаурядной личностью был заместитель начальника управления <Управления контрразведки МГБ СССР по ГСВГ> генерал-майор Н. Г. Кравченко. Его воинская судьба связана, с одной стороны, с неординарно быстрым продвижением вверх, с другой — завершилась незаслуженно жёстким увольнением из рядов Вооружённых Сил»[480].

Теперь — обо всём по порядку.

Разумеется, что изначально биография у него была самая обыкновенная. Родился Николай Кравченко 12 декабря 1912 года в селе Котовке Екатеринославской губернии в семье крестьянина-бедняка, окончил школу-семилетку и два курса Днепропетровского землеустроительного техникума, после чего работал практикантом окружного земельного отделения. В 1931 году он несколько месяцев, до октября, трудился грузчиком на заводе в Днепропетровске, пока его ни призвали в РККА. Срочную службу Николай проходил в 1-м кавалерийском полку 1-й кавалерийской дивизии Червонного казачества, в Киевском военном округе. Место службы было завидным: благодатная Центральная Украина, прославленная со времён Гражданской войны часть…

Кстати, официально его соединение называлось «1-я Запорожская им. Французской компартии Червонного казачества кавалерийская дивизия», но что именно связывало запорожцев с французскими «левыми», сказать сложно. Впрочем, в 1814 году наши казачкѝ оставили о себе в Париже добрую память…

Служба не прошла для красноармейца Кравченко бесследно — на дисциплинированного, расторопного, исполнительного бойца обратили внимание товарищи из ГПУ Украины, так что вместо «дембеля» и возвращения к работе грузчиком на заводе в Днепропетровске Николай отправился в город Харьков.

«После краткосрочных курсов был принят помощником оперуполномоченного спецотдела — секретно-политического отдела (СПО) Краснокутского райотдела ОГПУ Харьковской области. Здесь же обрёл и первую самостоятельную должность — оперуполномоченного всё того же отдела, но теперь уже НКВД»[481].

А далее — служба рядового сотрудника, постепенный служебный рост… В мае 1938 года он окончил спецкурсы НКВД УССР в Харькове и вскоре, в июне, был переведён в особый отдел Харьковского военного округа. Толковый сотрудник и здесь пришёлся ко двору. В течение года он «прошагал» должности оперуполномоченного, помощника начальника отделения, начальника отделения, а в июле 1939-го стал начальником Особого отдела НКВД Одесского гарнизона. Работа ответственная — большой гарнизон, приморский город, да ещё и весьма своеобразный. Но Кравченко справлялся вполне успешно, и потому в ноябре того же года он не только стал начальником отделения в Особом отделе НКВД по Одесскому военному округу, но и был избран секретарём партийного бюро. Партийный секретарь являлся очень уважаемым человеком, и даже руководство не могло с ним не считаться. Хотя звание у него было невысокое — в мае 39-го он стал младшим лейтенантом госбезопасности (равно старшему лейтенанту РККА).

Потом была война.

Вскоре (и тут, как часто бывает, видна некоторая путаница: вроде бы, 2 ноября, но есть версия, что уже в июле) Кравченко получает назначение на должность заместителя начальника Особого отдела НКВД по 34-й общевойсковой армии. Точнее, на должность начальника следственной части — заместителя начальника особого отдела, но эту тонкость биографы Николая Григорьевича почему-то упускают. Между тем «чистым», как говорится, заместителем был более опытный сотрудник — старший лейтенант госбезопасности Соколов[482].

Начальником же особого отдела 34-й армии был такой ас, как капитан госбезопасности Михаил Ильич Белкин[483]. В мае 42-го он станет заместителем начальника особого отдела по Крымскому фронту, будет возглавлять управления Смерша ряда фронтов, закончит войну в звании генерал-лейтенанта и до августа 1951 года будет занимать высокие посты в системе МГБ, а затем его уволят, заключат в тюрьму, но освободят в 53-м, и с 1955 года, более двадцати лет, он станет трудиться на Московском автозаводе «ЗиЛ» — простым рабочим. Интересно, сохранились ли у этого «работяги» его награды — два ордена Ленина, шесть орденов Красного Знамени, ордена Богдана Хмельницкого II степени и Отечественной войны I степени? Могли ведь и отобрать «по дискредитации», вместе с генеральскими погонами…

Вроде бы, такое «отступление» в нашем рассказе может показаться излишним, но как знать, как знать…

Изначально 34-я армия входила в состав войск Можайской линии обороны, затем, в начале августа, была передана в состав Северо-Западного фронта и получила задачу сосредотачиваться на реке Ловать, чтобы затем наступать в направлении городов Старая Русса и Дно.

Но именно в это время, 8 августа, гитлеровцы нанесли по Ленинграду мощный удар с юга и юго-запада — были заняты Новгород, Чудово, перерезаны шоссейная и железная дороги, связывающие две советские столицы.

«В этой трудной обстановке главное командование Северо-Западного направления силами 34-й и 11-й армий осуществило контрудар под Старой Руссой. Сначала наступление имело успех. За 12–14 августа 34-я армия продвинулась на 60 км и совместно с 11-й армией стала угрожать тылу всей новгородской группировки противника. Немецко-фашистское командование было вынуждено перебросить сюда с новгородского направления и из-под Луги две моторизованные дивизии и сосредоточить здесь усилия 8-го авиационного корпуса. Одновременно оно спешно перебросило со смоленского направления на старорусское 39-й моторизованный корпус (танковую и две моторизованные дивизии) из состава 3-й танковой группы. Не выдержав ударов свежих сих врага, войска 34-й и 11-й армий Северо-Западного фронта к 25 августа отошли за реку Ловать. Противник получил возможность направить моторизованный корпус и бóльшую часть авиации в район Чудово для наступления на Ленинград»[484].

После провала этого наступления, стараниями зловещего Мехлиса, командующий 34-й армией генерал-майор Качанов[485] был отозван, арестован, осуждён и расстрелян (в 1958 году его реабилитировали). Армию принял генерал-майор Алферьев[486], которого в декабре сменит генерал-майор Берзарин…

Обстановка изначально была тяжелейшая — и очень долго такой оставалась. Впрочем, о событиях на северо-западном направлении, «Демянском котле», «рамушевском коридоре» и боях за Старую Руссу мы уже рассказывали ранее, повторяться не будем, хотя все эти события очень интересны и недостаточно известны широкому кругу читателей.

Применительно к нынешнему нашему повествованию можно, не вдаваясь в излишние подробности, добавить, что 22 февраля 1942 года лейтенант госбезопасности Кравченко был награждён орденом Красной Звезды, а ровно через год, в феврале 1943-го, он стал капитаном государственной безопасности. Проходит три месяца — и Николай убывает к новому месту службы…

Закрывая тему, напомним, что город Старая Русса был освобождён от гитлеровских захватчиков только 18 февраля 1944 года. Месяц спустя, 24 февраля, гитлеровцы были выбиты из города Дно.

А вот как складывалась дальнейшая судьба Николая Кравченко — сказать непросто… Вроде бы, он был назначен помощником начальника Управления контрразведки «Смерш» Брянского фронта — в это время управлением руководил генерал-майор Железников, — но есть вариант, что он был помощником начальника ГУКР «Смерш» НКО (в 1944-м он точно был таковым, подтверждено документами), а потому обратимся к совершенно иным событиям и для начала даже несколько повернём время вспять и переместимся на Ближний Восток — в Иран.

«Чем ближе была Вторая мировая война, тем сильней Реза-шах Пехлеви, диктатор Ирана, тяготел к Берлину, к сближению с Германией во всех областях, в особенности в военной. Лишь за апрель-июнь 1940 года из Германии в Иран было поставлено свыше 3000 пулемётов и артиллерийских орудий. Поставки вооружения и боеприпасов продолжались и в 1941 году. На военных предприятиях страны тогда было занято 56 германских специалистов, в иранской армии, жандармерии и полиции работали десятки немецких советников и инструкторов. Накануне Второй мировой войны в Иран въехало более 6500 немецких граждан. <…>

25 июня 1941 года Берлин нотой потребовал от иранского правительства вступления в войну на стороне Германии. Реза-шах колебался, но созванный им высший военный совет отверг это требование — 24 голоса „против“ и 16 „за“. 17 августа посол фон Эттель предложил Реза-шаху военную помощь, но гитлеровцы одновременно развернули подготовку заговора с целью свержения иранского диктатора, не решившегося вступить в войну. Для подготовки переворота в Тегеран в начале августа 1941 года тайно приезжал шеф военной разведки (абвер) адмирал Канарис. Операция намечалась на 22 августа, а затем была перенесена на 28 августа…»[487]

Но эти амбициозные планы не сбылись — советская разведка работала лучше. 26 августа, в полном соответствии с положениями советско-иранского договора 1921 года, на территорию Ирана были введены с северного направления советские войска. Одновременно, с южного направления, входили английские соединения. Союзники встретились в Тегеране в начале сентября.

«29 января 1942 г. в Тегеране был подписан договор между СССР, Великобританией и Ираном, устанавливавший союз между тремя странами. Договор гарантировал территориальную целостность, суверенитет и политическую независимость Ирана…

Ввод советских и английских войск в Иран и англо-советско-иранский договор о союзе привели к ликвидации гитлеровской агентуры в Иране, к срыву планов Германии по вовлечению Ирана в фашистский блок и созданию нового театра войны на Среднем и Ближнем Востоке, к укреплению связей между Ираном и участниками Антигитлеровской коалиции…»[488]

Всё это так — да не совсем так… Виталий Чернявский[489], писатель и разведчик, гораздо более осторожен в оценках:

«Ввод на территорию нашего южного соседа советских и английских войск в августе 1941 года привёл к существенному ослаблению немецкой агентуры. Часть шпионов бежала из страны, некоторых союзники интернировали, но немало их осталось. Они сменили паспорта и прикрытия, перешли на нелегальное положение…»[490]

И далее — о происходившем в Иране после ввода туда союзных войск:

«В Тегеране и других городах Ирана вскоре возникли и начали быстро набирать силу и влияние прогерманские националистические партии и группы, через некоторое время число их достигло 20. Главными среди них стали „Голубая партия“ и „Иранские националисты“ („Хезб-е-Кабут“ и „Меллиюн-е-Иран“). Первую возглавил депутат меджлиса Ноубахт… Ему довольно скоро удалось собрать под свои знамена до трех тысяч сторонников и сколотить законспирированную, строго централизованную партию. Организационно она состояла из „пятёрок“, высшим руководящим органом была Центральная секция (ЦС), с которой были связаны только старшие „пятерок“. Каждый член ЦС руководил деятельностью 50 „пятерок“, т. е. 250 членов партии. Помимо ЦС, были еще секции военная, гражданская и по делам племён… Ноубахт так определил цели партии: „Захватить власть в свои руки у правительства, которое бессильно противостоять домогательствам союзников и делается игрушкой в их руках“»[491].

Кадровые германские разведчики считались в Иране весьма авторитетными людьми. Мы может назвать Франца Майера (настоящее имя Рихард Август) — главного представителя VI управления Главного управления имперской безопасности (PCXА), политической разведки СД, штурмбаннфюрера СС. После прихода в Тегеран союзных войск он, на время потеряв связь с Берлином, три месяца скрывался на армянском кладбище, работая могильщиком. Абвер представлял майор Бертольд Шульце-Хольтус, специалист по СССР. Когда из Тегерана был выслан трудившийся под «крышей» коммерческого атташе посольства Германии резидент Абвера Шпект, Шульце-Хольтус его заменил. Находясь на нелегальном положении, он проживал в районе города Исфагана, скрываясь под видом муллы…

Список резидентов и «авторитетов» можно продолжить, но это не имеет смысла. Понятно, что оперативная обстановка в Иране даже после ввода союзных войск и «смещения» шаха оставалась весьма напряжённой. И всё-таки именно Тегеран был избран осенью 1943 года для давно назревшей встречи руководителей трёх держав Антигитлеровской коалиции.

В некоторых трудах приходится видеть смелое утверждение, что подготовка к конференции была начата ещё в 1941 году, с момента ввода на территорию Ирана наших войск: мол, уже тогда дивизионный комиссар Железников, начальник особого отдела Среднеазиатского военного округа, ездил в Тегеран для, так сказать, «рекогносцировки на местности».

Но это — досужие домыслы, продиктованные элементарным совпадением.

Ну кто тогда, осенью 41-го, думал о возможности и необходимости такой встречи?! Потом, когда подобное общение стало реальностью, можно было сделать всё и несколько проще. Премьер-министр Черчилль прилетал в Москву ещё в августе 1942 года, затем был в октябре 1944-го — мог бы и президент Рузвельт прилететь, но мешало состояние здоровья. Вот почему и нужно было место, до которого ближе было лететь обходными путями — чтобы не встречаться с «асами люфтваффе». В перспективе договорившись о встрече, «Большая тройка» ещё долго решала вопрос о месте её проведения — чтобы и удобнее всем, и безопаснее. К тому же Сталин реально был Верховным Главнокомандующим…

Сопредельный для Советского Союза Иран, на территории которого находились союзные войска, где были проложены разного рода коммуникации, представлялся наиболее удобным и оптимальным местом.

Встретиться в Тегеране Иосиф Виссарионович предложил союзникам 15 сентября, но вопрос обсуждался еще довольно долго — Черчилль и Рузвельт имели свои предложения. Так что и два месяца спустя, за месяц до конференции, 19 октября, Сталин писал американскому президенту:

«К сожалению, я не могу принять в качестве подходящего какое-либо из предлагаемых Вами взамен Тегерана мест для встречи. Дело здесь не в охране, которая меня не беспокоит.

В ходе операций советских войск летом и осенью этого года выяснилось, что наши войска могут впредь продолжать наступательные операции против германской армии, причём летняя кампания может перерасти в зимнюю. Все мои коллеги считают, что эти операции требуют повседневного руководства Главной Ставки и моей личной связи с командованием. В Тегеране эти условия могут быть обеспечены наличием проволочной телеграфной и телефонной связи с Москвой, чего нельзя сказать о других местах. Именно поэтому мои коллеги настаивают на Тегеране как на месте встречи»[492].

Окончательное решение о месте проведения операции было принято 8 ноября 1943 года. Хотя конкретная работа по организации охраны «Большой тройки» началась ранее — нельзя же было откладывать её на последний момент, да и товарищ Сталин верил в свои силы, как политика…

«7 октября 1943 года со станции Мытищи Московской области отправился на юг секретный эшелон. Рядовой состав был в неведении, куда его везут. 12 октября 1943 года эшелон прибыл в Баку. А оттуда на автомашинах личный состав был доставлен в советский приграничный город Астара на азербайджано-иранской границе.

<Это был> личный состав 131-го мотострелкового полка пограничных войск НКВД СССР. Командовал полком Герой Советского Союза подполковник Никита Фадеевич Кайманов[493].

Эта воинская часть формировалась под личным контролем Лаврентия Берии, так как предназначалась для обеспечения безопасности Тегеранской конференции.

Через три дня полк погрузился в машины с гражданскими номерами, пересёк государственную границу и направился вдоль Каспийского моря на юг.

В Тегеране полк разместился в военном городке 182-го горно-стрелкового полка. Именно здесь командир полка Н. Ф. Кайманов получает звание полковника и подписывает необходимые документы как „командир гарнизона Советских войск в Тегеране“.

Командование полка первым делом провело рекогносцировку города для определения объектов охраны. Под охрану были поставлены, например, такие советские и иранские объекты, как посольство, консульство, торгпредство, комендатура. Взяты были под охрану дворец шаха, почта, телеграф, военные склады, аэродром и прочее.

Оперативно обслуживать полк со всеми его подразделениями, несущими охрану вышеперечисленных объектов, было поручено сотрудникам ГУКР „Смерш“ НКО СССР во главе с подполковником Николаем Григорьевичем Кравченко»[494].

Что интересно, как раз в то самое время, 28 октября, Кравченко был награждён орденом Красного Знамени.

Однако возвращаемся к полку. Командир его был человеком героическим. Службу в погранвойсках Кайманов начал в 1929 году, на Кавказе, и в 1931 году был награждён орденом Красной Звезды за задержание опасного бандита. В 1939 году был переведён во вновь образованный Карельский пограничный округ, участвовал в войне с Финляндией. В конце июня 1941-го старший лейтенант Кайманов, будучи начальником отделения боевой подготовки погранотряда, во главе группы пограничников девятнадцать дней отражал на границе атаки двух батальонов финских егерей. Наши бойцы дрались в окружении, потеряв связь с командованием, но смогли прорвать кольцо и, пройдя более полутора сот километров по лесам и болотам, вышли к своим… За этот подвиг Никита Кайманов был удостоен звания Героя Советского Союза.

Конечно, охрана Тегерана — в общем и участников конференции — особенно осуществлялась далеко не только одними пограничниками.

Рассекречен отчёт Шестого управления НКГБ — охрана правительства — о мероприятиях по организации и обеспечению охраны Тегеранской конференции:

«По распоряжению народного комиссара внутренних дел СССР и народного комиссара государственной безопасности СССР в Тегеран была послана группа руководящих работников: заместитель народного комиссара внутренних дел СССР, начальник Второго управления НКГБ СССР и заместитель начальника Шестого управления НКГБ СССР.

Группа имела задачу — тщательно изучить обстановку на месте и в соответствии с этим организовать охрану.

Товарищи прибыли в Тегеран задолго до приезда туда охраняемых и, ознакомившись с городом, аэродромом, вокзалом, с порядком уличного движения и его регулированием, с общественным порядком в городе, расположением правительственных зданий, дворца шаха, зданий советского, английского и американского посольств, а также с территорией, занимаемой посольством СССР, разработали систему охраны…

В соответствии с местными условиями здание советского посольства было избрано постоянной резиденцией охраняемых, где они находились всё время своего пребывания в Тегеране.

В этом же здании происходили совещания охраняемых с представителями американского и английского правительств»[495].

С посольствами, как известно, не всё было просто. Если советское и британское представительства располагались в центре Тегерана, напротив друг друга, то американское было на окраине города, поездки Рузвельта туда-обратно многократно повышали возможность покушения. Следуя элементарной логике, американского президента должны были разместить в одном из союзных посольств, а в каком именно — это, кажется, даже не вызывало вопросов.

23 ноября, менее чем за неделю до открытия конференции, Черчилль писал Сталину — лично и строго секретно:

«Президент показал мне свою телеграмму на Ваше имя относительно нашей встречи. Мне известно, что Вы хотите разместить свою делегацию в Советском посольстве. Для Президента поэтому кажется лучшим остановиться в Британской миссии, которая находится поблизости. Обе миссии затем были бы окружены охраной. Наиболее нежелательным для глав являются поездки по улицам Тегерана. Лучше установить подходящее место и не выходить за его пределы»[496].

Но… Франклин Делано Рузвельт останавливается не в британском, а в советском посольстве! «Американская карта» была разыграна мастерски.

«Что же произошло? Перед прибытием Рузвельта в Тегеран Сталин через своего министра иностранных дел Вячеслава Молотова передал хозяину Белого дома приглашение остановиться в советском посольстве, где можно было бы проводить пленарные заседания и встречи лидеров между собой, а также организовать работу секретариата. Предложение мотивировалось не только соображением, что советское представительство располагает бóльшим помещением, чем английское или американское. Самое важное состояло в том, что в союзнических кругах усиленно муссировалось сообщение советской секретной службы: немцы, мол, готовят покушение на лидеров союзных держав. Совпосольство же несравненно лучше отвечало требованиям безопасности, чем английское и американское. Его здания были обнесены высокой каменной стеной и усиленно охранялись»[497].

Общеизвестно, что первые сведения о готовящейся гитлеровцами операции «Длинный прыжок» пришли в НКВД из «лесов под Ровно», где базировался спецотряд «Победители», которым руководил Дмитрий Медведев[498]. Генерал Судоплатов[499] так писал об этом в своей книге «Разведка и Кремль»:

«Медведев и Кузнецов[500] установили, что Скорцени[501] готовит группы нападения на американское и советское посольства в Тегеране, где в 1943 году должна была состояться первая конференция „Большой тройки“. Группа боевиков Скорцени проходила подготовку возле Винницы, где действовал партизанский отряд Медведева… Наш молодой сотрудник Николай Кузнецов под видом старшего лейтенанта вермахта установил дружеские отношения с офицером немецкой спецслужбы Остером, как раз занятым поиском людей, имеющих опыт для борьбы с русскими партизанами. Эти люди нужны были ему для операции против высшего советского командования. Задолжав Кузнецову, Остер предложил расплатиться с ним иранскими коврами, которые собирался привезти в Винницу из деловой поездки в Тегеран. Это сообщение, немедленно переданное в Москву, совпало с информацией из других источников и помогло нам предотвратить акции в Тегеране против „Большой тройки“»[502].

Подобный рассказ в различных вариациях можно найти и у ряда других авторов, но вот что смущает: тренировки перед поездкой в Тегеран лучше было бы проводить не в Виннице, а где-нибудь на территории Турции, союзной Германии — условия и обстановка гораздо более соответствуют «оригиналу»; за персидскими коврами совсем не обязательно ехать в Иран — их можно найти у состоятельных людей, проживающих гораздо ближе… Ладно, не будем вдаваться в подробности, об этом и без нас много написано, но всё же «Длинный прыжок» напоминает большую «страшилку», в которую в качестве главного «пугала» приплели «человека со шрамами», только что сумевшего похитить из рук восставших итальянцев их неудачливого «дуче» — Бенито Муссолини[503]. Можно полагать, что «страшилка» подействовала…

Вот только не нужно считать, что на иранской территории в то время царили «тишь да гладь да Божья благодать». Там и без Скорцени головорезов хватало.

«В середине 1943 года резидентура информировала Центр, что в результате оперативных мероприятий, в том числе путём внедрения в профашистские организации надёжной агентуры, „выявлено более 200 наиболее значительных членов ‘Голубой партии’, вскрыты основные её филиалы в Тегеране, Резайе, Миане, Тавризе, Керман-шахе, Ардебиле“. Конкретную помощь в этом деле, наряду с другими, оказал иранский полковник, будущий генерал, наш агент Хан, который по заданию резидентуры внедрился в „Голубую партию“ и во многом содействовал выявлению её членов, разоблачению их деятельности. В августе того же года были арестованы 167 активистов этих организаций, но до конца 1943 года „Голубая партия“ и „Меллиюне-Иран“ оставались мощной силой, враждебной антигитлеровской коалиции и союзнической политике в Иране»[504].

И вот о чём можно сказать. «Большую роль в ликвидации агентурной сети гитлеровских тайных служб в Иране сыграли действующие с нелегальных позиций помощники наших кадровых разведчиков. Благодаря им к осени 1943 года было обезврежено несколько сот гитлеровских шпионов, диверсантов и террористов, ликвидированы пункты радиосвязи резидентур Абвера и службы безопасности с их центрами в Берлине. Особенно отличилась группа из семи-девяти юных подпольщиков, которую в тегеранской резидентуре назвали „лёгкая кавалерия“. Её возглавлял выдающийся разведчик-нелегал Геворк Андреевич Вартанян[505], ставший Героем Советского Союза.

Это Г. Вартанян и его „лёгкие кавалеристы“ обнаружили в конце лета 1943 года сброшенную на парашютах гитлеровской службой безопасности в районе города Кум (семьдесят километров от Тегерана) и пробравшуюся в иранскую столицу группу из шести радистов-диверсантов и помогли её обезвредить. Считают, что провал этого авангарда команды, предназначенной для проведения террористических акций, заставил впоследствии отказаться Канариса и Кальтенбруннера[506] от попытки организовать нападение на „Большую тройку“ в Тегеране»[507].

«Архивные дела внешней разведки беспристрастно свидетельствуют о результативности работы „семёрки“: за пару лет с её помощью было выявлено не менее 400 лиц, так или иначе связанных с германскими разведслужбами. Понятно, что „кавалеристы“ действовали по наводкам резидентуры, однако иной раз они самостоятельно выходили на немецких пособников и сообщали о них своим кураторам из резидентуры.

Примитивное снаряжение и юный возраст участников группы сослужили неплохую службу: объекты наблюдения, как правило, не обращали внимания на велосипедистов и уж никак не могли предположить, что какие-то мальчишки следят за ними. Между тем было именно так. Военное время, помимо прочего, диктовало свои, подчас жестокие требования, и „кавалеристам“ не раз приходилось идти на риск и участвовать в острых акциях»[508].

Так что в Иране было очень неспокойно…

А чем в это время занимались бойцы 131-го полка? Можно сказать, они выполняли «демонстративно-представительские» функции — и это было очень важно для решения общей задачи. Объясняем подробнее, и вот выдержки из того же отчёта Шестого управления — раздел первый «Работа по охране в Тегеране»:

«Охрана на аэродроме

Охрана на аэродроме была осуществлена силами оперативного состава Шестого управления НКГБ и офицерским и красноармейским составом 131-го полка войск НКВД.

Охрана на трассе

<…> На каждый участок был назначен начальник из начальствующего состава Шестого управления НКГБ, помощником начальника каждого участка был назначен офицер 131-го полка.

Сотрудники негласной охраны были одеты в штатское платье и выставлялись на посты по тротуарам улиц, у переулков, выходящих на трассу, и на углах перекрёстков и площадей с интенсивным движением транспорта.

Главная войсковая охрана выставлялась парными постами в военной форме с повязкой на руке „КП“ („комендантский патруль“) на всех перекрёстках с интенсивным движением транспорта, а также между перекрёстками по тротуарам с интенсивным движением публики.

На случай необходимости вмешательства вооружённой силы были созданы резервные войсковые группы (по отделению автоматчиков на автомашинах), дислоцировавшиеся в переулках вблизи охраняемой трассы. <…>

Охрана территории посольства СССР в Иране

Охрана территории посольства СССР в Иране осуществлена также силами негласного оперативного состава Шестого управления НКГБ с привлечением сержантского и красноармейского состава войск НКВД. <…>

У главных ворот с внутренней стороны охраняемого объекта был дислоцирован один парный круглосуточный оперативный пост в штатском… В помощь оперативному составу были выделены два парных красноармейских поста с внешней и внутренней сторон главных ворот и один парный офицерский пост с внешней стороны. <…>»[509]

Нет сомнения, что рослые, физически крепкие, да ещё и с красными повязками (на Востоке ценят символы!) бойцы-пограничники, стоящие на улицах, у ворот посольства и т. д. оказывали успокаивающее воздействие на всякого рода «нестабильный элемент» — и это была их главная задача. Вспомним, как в том же Тегеране толпой фанатиков был убит Грибоедов[510]! Если бы у ворот посольства толпу встретил жандармский пост, то всё, возможно, могло быть по-иному…

Или ещё проще: когда шпана видит постового милиционера, она обычно успокаивается. Вот и здесь — бойцы 131-го полка исполняли роль «постовых». А по более серьёзным противникам профессионально сработали бы сотрудники охраны, которые были в штатском и окружающим в глаза не бросались. Охрана первых лиц — дело тонкое! И… закрытое.

Но что в то время делал и где был подполковник Николай Кравченко?

Этого никто не знает.

Зато известно, что Постановлением Совета народных комиссаров № 190 от 21 февраля 1944 года ему было присвоено воинское звание «генерал-майор». Хотя, вроде, генеральский мундир Кравченко, по распоряжению Сталина, надел уже в Тегеране. Иосиф Виссарионович, как председатель Совнаркома, мог давать такие распоряжения, понимая, что наркомы поддержат его единогласно.

«Существует версия, что благодаря деятельности Н. Г. Кравченко удалось установить реальный источник проникновения ещё не задержанных немецких диверсантов через водоотводные каналы английского посольства, расположенного по соседству с нашим представительством.

Такое положение создавало возможность быстрой атаки со стороны террористов на троицу, часто гулявшую по территории советского дипломатического представительства или восседавшую на лавочках для фотографирования или отдыха после дискуссий на конференции.

Как бы там ни было, по одним данным, за одну ночь подполковника переодели в генеральский мундир — то ли пошили, то ли подогнали по фигуре, по другим — доставили самолетом из Москвы через двое суток»[511].

Честно говоря, версия эта (равно как и прочие, время от времени появляющиеся) вызывает большое сомнение. Мы читали подробный отчёт, подписанный заместителем начальника Шестого управления НКГБ (фамилия не указана) — там во все тонкости вникали, вплоть до системы регулирования уличного движения! А потом приходит подполковник из Смерша и заявляет: «Ребята, а вы что, про люки на территории посольства забыли?» И все тут же «прозревают», спешно докладывают товарищу Сталину (иначе как бы он узнал про допущенную ошибку и заметил Кравченко?) — вот, мол, мы прохлопали! — и вождь принимает беспрецедентное решение, сопоставимое с последующим присвоением звания «майор» старшему лейтенанту Гагарину.

Верховный ни орденами, ни генеральскими звёздами не разбрасывался. Значит, подполковник действительно совершил нечто выдающееся. Но что?

Узнать об этом очень хотел и генерал-лейтенант Устинов. Впрочем, когда он делал первые «подходы» к генералу Кравченко, он был всего только майором, а Николай Григорьевич, приметив его как толкового сотрудника, понемногу ему «ворожил». Иван Лаврентьевич вспоминает:

— В начале 1950-х годов мы вместе трудились в Управлении контрразведки МГБ по Группе войск в Германии. Я был секретарём партийной организации, а он — первым заместителем начальника Управления. Порядочный человек был! Осталось у меня о нём очень положительное впечатление… Общение у нас постоянно было, доверительное. Но когда я хотел добыть у него хоть какие-то материалы по Тегеранской конференции — ничего не получилось! Убеждал его: «Вы хоть расскажите мне, как партийному руководителю — чего вы от меня скрываете?» — «Иван Лаврентьевич, не могу! Нельзя!» Тот же вопрос я ему задавал, будучи уже руководителем 3-го управления, но и тогда не добился откровенного с ним разговора… Видимо, он давал письменное обязательство скрыть истину. Когда он незаслуженно пострадал — я его выручал, даже возглавил комиссию по реабилитации, — мне бы после этого его ещё раз спросить, да вот, не успел! Не получилось… Потом я связывался с его сестрой — не оставил ли он каких-либо записей? Нет, ничего не оставил… А ведь всё знал!

…Страшно подумать, сколько тайн унесли с собой люди этого поколения! Давали подписку, давали слово — и потом клещами из них ничего не вытащишь!

Вот вам и «тайна генерала Кравченко» — почему и за что получил он внеочередное звание? Редчайшее поощрение! Из подполковников — в генералы!

…Кстати, другая тайна, которая вспоминается в связи с Тегеранскими событиями — присвоение звания Героя Советского Союза Геворку Андреевичу Вартаняну. Порой приходится читать рассуждения, что, мол, «разведчики расстарались, а в Смерше за „Тегеран“ никто Героя не получил». Но это сродни пословице «в огороде — бузина, а в Киеве — дядька». Звание Героя Советского Союза было присвоено разведчику-нелегалу через сорок с лишним лет после Тегеранской конференции — и совсем за другие подвиги, не имеющие никакого отношения ни к «Большой тройке», ни, тем более, к нашему повествованию…

Так что закрываем тему «неизвестных подвигов» и продолжаем рассказ о судьбе теперь уже генерал-майора Кравченко.

В Постановлении Совнаркома от 21 февраля 1944 года он обозначен как «помощник начальника ГУКР „Смерш“». Затем, 8 июля того же года, Кравченко был назначен начальником ОКР «Смерш» Среднеазиатского военного округа, потом — Туркестанского, а в октябре 45-го возглавил Управление контрразведки «Смерш» Особого военного округа, просуществовавшего менее года на территории Калининградской области. После вхождения этого округа в состав Прибалтийского, Николай Григорьевич был отозван в Москву, работал в центральном аппарате контрразведки, учился на курсах переподготовки руководящего состава при Высшей школе МГБ СССР.

Он постепенно, но уверенно «вставал на ноги» в качестве руководящего работника. Генерал Устинов, бывший начальник советской военной контрразведки, говорит так:

— Может быть, чего-то он не знал сам, может быть, опыта не хватало — но мы все тогда без опыта были, всё с нуля начинали. Но как человек он был очень порядочный, и это главное. Поэтому у него постепенно всё получалось…

В ноябре 1948 года Кравченко получил назначение на «передний край» — заместителем начальника УКР МГБ Группы советских оккупационных войск в Германии. В декабре 1952 года был переведён в Белорусский военный округ — заместителем начальника Управления контрразведки МГБ, вскоре преобразованного в особый отдел МВД СССР.

Фактически через год, в январе 1954-го, Николай Григорьевич стал начальником особого отдела МВД, а вскоре — вновь учреждённого КГБ при СМ СССР по Прикарпатскому военному округу. Тоже — передний край, сложная оперативная обстановка, остатки националистического движения…

К тому же в 1956 году началось восстание в Венгрии, и часть войск округа была направлена для того, чтобы остановить кровавые события. Понятно, что в этой связи особистам пришлось проводить очень большую и серьёзную работу…

Со своими обязанностями генерал Кравченко справлялся успешно, подчинённые относились к нему с уважением и доверием. Притом в памяти у них Николай Григорьевич остался человеком, скажем так, нестандартным, не походившим на привычный образ генерала, тем более — генерала спецслужб.

Вспоминает генерал-майор Василий Афанасьевич Кириллов:

— Я его только по Прикарпатью знал, ни до этого, ни позже не встречались. У Кравченко был вид человека, который всегда о чём-то думает — задумчивый, сосредоточенный… А внешне, несмотря на свои сорок с лишним лет, он выглядел очень привлекательно. Высокий, под два метра роста, представительный такой… Волосы чёрные, седины ещё не было, волосы были длинные, он их зачёсывал назад, а они всё время опускались на лоб, и он их постоянно поправлял — такая привычка у него была. Курил трубку… Ходил он по улице очень интересно — сажёнками. Не метрами, а сажёнками! Всегда в генеральской форме, начищенный такой… Вёл он, что называется, богемный образ жизни: жены у него не было, жил один. Но на обед обычно уходил домой, дома обедал — к нему младшая сестра приезжала, готовила, а жил он рядом с особым отделом…

Совершенно необычным для генерала было и то, что в 1956 году Кравченко получил справку о среднем образовании — он экстерном прошёл курс школьного обучения за восьмой — десятый классы и успешно сдал выпускные экзамены. В общем, в генеральском чине закончил десятилетку, чего не успел сделать до службы… Ещё Василий Афанасьевич рассказал нам, что сотрудникам было известно, что к генералу иногда прилетает одна актриса — заслуженная артистка РСФСР. Кто именно, значения не имеет, но чтобы был понятен уровень, уточним, что в одной из киноверсий «Тихого Дона» она играла Аксинью. Но — от контрразведки ничего не скроешь — дама эта старалась в основном решать свои меркантильные вопросы, а когда Николай Григорьевич был уволен из органов, тут же прекратила с ним всяческие контакты. Не декабристка, в общем…

Да, генерал-майор Кравченко внезапно оказался изгнан (пожалуй, наиболее точное слово) из КГБ. Некоторые авторы пишут, что «коварный Хрущёв» не мог простить Николаю Григорьевичу его внезапного возвышения по воле Сталина и видел в нём «сталинского любимца». Но думается, что Никита Сергеевич про него и не слышал, а если и слышал, то давно позабыл. Судьбы людские у нас чаще всего ломаются по гораздо более прозаическим причинам.

«Финальная часть боевого служебного пути заслуженного генерала завершилась для него крайне несправедливым решением. Она связана с тем, что однажды во Львове, в узком кругу военнослужащих, Николай Григорьевич допустил нелестное высказывание о деловых качествах окружного военного прокурора, о чём тому стало известно. Будучи по натуре мстительным, прокурор стал искать компромат на Николая Григорьевича. По личному делу не составило труда выяснить, что до войны, в период массовых репрессий, Кравченко, начинающим сотрудником, проходил стажировку в одном из районных органов НКВД Белоруссии. Прокурор направил туда своего представителя для выявления местных жителей, подвергнутых необоснованным репрессиям. В одном из архивных уголовных дел им был обнаружен „Протокол допроса подозреваемого“, который проводился сотрудником-стажёром Н. Г. Кравченко. И хотя по тексту документа никаких нарушений закона не усматривалось, само участие в допросе человека впоследствии реабилитированного, было преподнесено как нарушение законности лицом, продолжающим занимать высокое служебное положение в органах госбезопасности. В период хрущёвского руководства тенденциозное мнение прокурора не было подвергнуто должной проверке. В результате Кравченко был разжалован в рядовые и уволен из органов без пенсии. Правда, через несколько лет половину пенсии ему восстановили. Но жизнь уже была безнадёжно надломлена…»[512]

— И ведь скомпрометировали его ни за что ни про что! На допросе он, как стажёр, присутствовал в качестве писаря — и за это его всего лишили! И звания, и пенсии. Это что, по-человечески?! — возмущается генерал Устинов.

В августе 1959 года генерал-майор — или рядовой?! — Кравченко был уволен. Не знаем, оставили ли ему награды, не совсем подходящие для статуса «красноармейца» — три ордена Красного Знамени, орден Отечественной войны I степени, два ордена Красной Звезды и нагрудный знак «Почетный чекист».

Увольнение было несправедливым и подлым, Кравченко очень тяжело его переживал. Возможно, как-то утешало то, что не с ним одним так поступили — наверное, он не раз вспоминал своего бывшего начальника генерал-лейтенанта Белкина, также разжалованного в рядовые, других руководителей Смерша, с которыми высшее руководство поступило очень и очень непорядочно.

Но что было делать? Жить дальше — других вариантов не предлагалось.

Он уехал в полюбившийся ему Калининград. К бывшим коллегам не обращался — в УКГБ по Калининградской области долго и не знали, что он тут есть, и кто он такой, зато нашёл понимание в местных партийных органах и был принят на работу инструктором парткомиссии областного комитета КПСС. Конечно, с прежними его должностями не сравнить, но работа была важной и ответственной.

Однако не забывали Николая Григорьевича и в Москве. Как нам рассказывал Иван Лаврентьевич Устинов, в конце концов удалось его реабилитировать, доказав полную его невиновность… Но всё равно остались на сердце зарубки, которые, вполне возможно, и сократили его жизнь.

Николай Григорьевич Кравченко скоропостижно скончался в Калининграде 13 апреля 1977 года, не дожив до шестидесяти пяти и унеся в могилу тайну своего внезапного возвышения.

Сейчас уже мало кто скажет, что это за специальность — «наборщик ручного набора». А раньше именно наборщик был в типографии основным человеком, «аристократией». Хотя линотип, «строкоотливную машину», изобрели в конце XIX столетия, но и в XX веке, ещё довольно долго, такая «роскошь» была только в больших типографиях, а в малых набор был ручной. Наборщик держал в левой руке «верстатку», а правой, со скоростью автомата, выбирал из «наборной кассы» необходимые литеры, выстраивая из них на «верстатке» строки, одну за другой. Работа требовала не только сноровки, но и грамотности, в противном случае, чтобы подобрать правильные буквы, пришлось бы по три раза перечитывать каждое слово в машинописном оригинале…

До призыва на срочную службу Михаил Крыгин трудился наборщиком в типографии многотиражной газеты, что выпускалась политотделом МТС. Чтобы узнать, что это такое, заглянем в Политический словарь 1940 года издания:

«Машинно-тракторные станции (МТС) — государственные производственные предприятия в деревне, обслуживающие колхозы новой, передовой техникой (тракторами, прицепными машинами и орудиями, автомашинами, комбайнами и т. д.). МТС — важнейший рычаг социалистической перестройки сельского хозяйства. Массовая организация МТС начата в 1929 г. по предложению товарища Сталина. Они помогают колхозам лучше организовать труд, повысить его производительность и поднять доходность колхозов… В 1938 г. в СССР насчитывалось 6350 МТС, в которых было 394 тыс. тракторов, 127,2 тыс. комбайнов, 74,6 грузовых автомобилей…»[513].

Всё это — вводная информация, а теперь обратимся к нашему герою.

Родился он 18 июля 1918 года в селе Кабановке Кинель-Черкасского района Самарской области. Семья крестьянская, большая, пятеро детей… Как-то сумели пережить голод в Поволжье и в 1921–1922 годах, и в 1932–1933-м.

В 1929 году Крыгины вступили в колхоз — это осуществлялось тогда «добровольно-принудительным» образом, но, очевидно, польза от коллективного ведения хозяйства была, иначе пришлось бы гнуть спину на клочке земли с утра до вечера. А так Михаил сумел окончить семь классов и, видимо, с хорошими результатами — недаром же стал наборщиком. Работа при политотделе — даже на технической должности — подразумевала активное участие в комсомольской и общественной жизни. Известно, что Михаил входил в агитбригаду, занимался художественной самодеятельностью. Личная жизнь его тоже была успешной — женился довольно рано, но счастливо…

В 1939-м его призвали на срочную службу, и путь ему лежал дальний — в город Владивосток. В то время бурно развивались советские ВМС: совсем недавно, 11 мая 1937 года, Северная военная флотилия была преобразована в Северный флот, а немногим более чем двумя годами раньше, 11 января 1935 года, Морские силы Дальнего Востока были переименованы в Тихоокеанский флот. Туда, на Тихий океан, и получил назначение Михаил.

Можно думать, что ему пришлось пережить некоторое разочарование: вместо романтической службы на боевом корабле ему была предложена (в армии «предложение» — это приказ, и выбирать не приходится) служба на берегу. Краснофлотец Крыгин окончил курсы младших командиров во Владивостоке, а затем был направлен в 39-й отдельный батальон местной противовоздушной обороны Тихоокеанского флота. Но тут, очевидно, обратили внимание на его активность и грамотность, и Михаил был направлен на военно-политические курсы, откуда вернулся заместителем политрука. Что это такое — мы уже объясняли.

В 41-м, когда началась война, моряки-тихоокеанцы, как и все дальневосточники, с волнением слушали сводки Совинформбюро и ждали нападения японских милитаристов. Но те гадали, кто кого возьмёт на советско-германском фронте, а потому ограничивались разного рода провокациями и строили «амбициозные», весьма сомнительные по своей выполнимости, планы. Так, «в Японии продолжали надеяться на приход „благоприятного момента“ для сокрушения Советского Союза. Планом операций против советских войск на Дальнем Востоке на 1943 г. предусматривалось наступление из районов Маньчжурии основными силами на восточном направлении (17 пехотных дивизий) и частью сил (5 пехотных и 2 танковые дивизии) — на северном.

Не менялись и установки на продолжение подготовки к войне против СССР военно-морского флота. В директиве начальника главного морского штаба № 209 от 25 марта 1943 г. предписывалось: „1. Объединённому флоту в самом начале войны силами авиации флота, используя и часть самолётов наземного базирования, подавить вражескую авиацию в районе Камчатки и южной части Сихотэ-Алиня… 2. Силы флота, основу которых составляет 5-й флот, должны во взаимодействии с сухопутными войсками внезапно захватить в самом начале войны порты Оха и Петропавловск“»[514].

«Провокационные действия и угроза нападения со стороны Японии в ходе Второй мировой войны заставляли Тихоокеанский флот находиться в повышенной оперативной готовности с полностью развёрнутыми для действий командными пунктами и средствами связи. Все советские военно-морские базы обеспечивались с моря ближними дозорами.

Отработка боевых задач в соединениях и частях флота проводилась в обстановке, максимально приближенной к боевой. Тщательно изучался опыт обороны Таллина, Ханко, Одессы и Севастополя»[515].

Понимая, что противник с нападением не торопится — и что там ещё будет, бабушка надвое сказала, Тихоокеанский флот отправлял свои корабли на Север, где они дрались на Баренцевом, Карском и иных морях, а сражаться на сухопутье уходили морские стрелковые бригады — порядка 140 тысяч человек за всё время войны. Остающиеся на берегах Великого океана писали рапóрты (моряки говорят только так), требуя направить на фронт. Одни просьбы удовлетворяли, другие — нет, у начальства были свои на то причины. В числе тех, кто оставался вдали от войны, был и Михаил Крыгин, хотя и просился на фронт регулярно.

Но, как мы знаем, он был человеком инициативным и активным и просто ждать у моря погоды — в прямом и в переносном смысле — не желал. Подумав, Михаил решил: ладно, не пускаете на явную войну, пойду на тайную, и (замполитрука — человек по должности своей осведомлённый) подал рапóрт, чтобы его направили на курсы подготовки оперсостава при особом отделе флота. Как раз тогда подходила реформа органов безопасности в целом и военной контрразведки в частности, а потому, говоря опять-таки флотским языком, на сей раз Михаилу «дали добро». Он был направлен на курсы и успешно прошёл курс обучения, после чего стал оперуполномоченным отдела контрразведки «Смерш» Владимиро-Ольгинской военно-морской базы.

Чтобы понять, какие задачи решает контрразведка, нужно знать, что представляют собой разведывательные органы противника и чем они занимаются.

«Разведывательная деятельность японцев против ТОФ направлялась русским отделением 3-го (разведывательного) отдела генерального штаба японского военно-морского флота и проводилась главным образом через японские военно-морские миссии, находившиеся в Корее и Маньчжурии (харбинскую, сеульскую и сейсинскую). Кроме того, против нашего флота действовали две резидентуры, непосредственно подчинявшиеся русскому отделению 3-го отдела морского штаба, созданные на Камчатке и Сахалине…

В задачи этих разведорганов, помимо шпионско-диверсионной деятельности, направленной против Тихоокеанского флота, входило также ведение политической и экономической разведки.

Основную разработку японцы проводили через свою разветвлённую сеть агентуры, нелегально перебрасывавшуюся на территорию СССР…»[516]

Если же говорить о конкретной работе спецслужб противника, то вот, к примеру, что сообщали из УНКГБ по Хабаровскому краю:

«С 25 сентября 1943 г. и по настоящее время нашими контрольными радиостанциями в районе г. Муданьцзяна и его окрестностях отмечается усиленная тренировка радистов, маскирующих свою работу под рации наших военных сетей, но применяющих старый (ныне отменённый) код связи Красной армии. Характер этих тренировочных связей в районе г. Муданьцзяна аналогичен наблюдавшимся нами ранее тренировочным связям радиста рации „ЛВ“, задержанного при переходе нашей госграницы.

Количество операторов, проходящих в настоящее время усиленную тренировку в районе г. Муданьцзяна, достигает 8 человек. Есть основания предполагать, что они готовятся для переброски на нашу территорию в самое ближайшее время»[517].

А вот о чём сообщали из Главного управления пограничных войск:

«1943 год дал некоторое снижение количества задержанной агентуры противника — 170 человек, против 222 в 1942 году. Однако это не может служить показателем снижения активности, так как количественное снижение перекрывается качеством перебрасываемой агентуры.

Истекший год является характерным тем, что японская разведка широко использовала на практической работе кадры квалифицированных агентов, подготовленных в прошлые годы, и значительно усилила подготовку их через специальные школы и курсы. Особенно тщательно готовились агенты из числа русских белоэмигрантов и изменников Родине.

Заслуживает внимания и то, что большинство агентов этой категории, как правило, при переходе на территорию СССР вооружалось и снабжалось хорошо технически оформленными документами, крупными суммами советских денег, радиопередатчиками, фотоаппаратами, компасами и схемами маршрутов движения по нашей территории»[518].

Можно понять, что для военных контрразведчиков работы хватало.

Между тем «на Западе» — так дальневосточники именуют Российскую территорию, лежащую за Уралом, — про Дальний Восток и агрессивную Японию отнюдь не забывали.

С 4 по 11 февраля в Крыму, в Ливадии, близ Ялты, прошла вторая встреча руководителей держав Антигитлеровской коалиции — Сталина, Рузвельта и Черчилля, на которой, в частности, был решён вопрос о вступлении СССР в войну на Дальнем Востоке. Вот что говорилось в секретном соглашении:

«Руководители Трёх Великих Держав — Советского Союза, Соединённых Штатов Америки и Великобритании — согласились в том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне союзников при условии:

1. Сохранения status quo Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики).

2. Восстановления принадлежащих России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г., а именно:

а) возвращения Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к нему островов <…>.

3. Передачи Советскому Союзу Курильских островов…

Главы правительств Трёх Великих Держав согласились в том, что эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией. <…>»[519]

С чего же это союзники оказались столь великодушны к СССР, что были даже согласны удовлетворить его территориальные притязания — вполне, как известно, справедливые? Ответ очевиден и прост.

«Стратегическая обстановка на Азиатско-Тихоокеанском театре войны к августу 1945 г. сложилась благоприятно для воевавших против Японии государств. Однако без вступления войск СССР в военные действия против Японии рассчитывать на быстрое завершение войны не приходилось. Будучи не в состоянии в короткий срок и без больших потерь разгромить противника собственными силами и заставить японцев капитулировать, США и Англия в феврале 1945 г. в очередной раз обратились к СССР с предложением выступить против Японии. В ходе работы Берлинской (Потсдамской) конференции руководителей союзных держав (17 июля — 2 августа 1945 г.) мнение американской стороны не изменилось. С учётом прочности позиций Японии на континенте Объединённый комитет начальников штабов США считал необходимым, чтобы „изгнанием японской армии с материка занялись русские“»[520].

Понятно, что все те договорённости, о которых идёт речь, не были известны дальневосточникам (кроме, разумеется, какого-то высшего уровня), а потому все были уверены, что война для них «стороной прошла». Но надо было служить — и служить честно, хотя бы для того, чтобы не услыхать презрительного: «Мы кровь проливали, а вы чем занимались?» Но всё равно, было безумно обидно носить погоны и пребывать вдалеке от войны…

Крыгин добросовестно выполнял свои обязанности, так что на втором году офицерской службы получил чин старшего лейтенанта и был переведён оперуполномоченным отдела контрразведки «Смерш» Островного сектора береговой обороны — Морского оборонительного района. Он также был награждён орденом Отечественной войны I степени. И, кстати, думая о перспективах, Михаил взялся за изучение английского и японского языков.

Война с Японией началась 9 августа 1945 года, о чём японский посол в Москве был проинформирован 8 августа. И в тот же день, 9-го числа, американцы сбросили вторую атомную бомбу на японский город Нагасаки, где погибло от 35 до 40 тысяч человек. Первая бомба, на Хиросиму, была сброшена 5 августа.

В отличие от «демократической» Америки, «тоталитарный» СССР с мирными жителями не воевал, и советская авиация получила совсем иные цели.

«Тихоокеанский флот начал военные действия массированными ударами авиации по японским портам в Северной Корее — Юки, Расин и военно-морской базе Сейсин.

Из корабельного состава активно действовали торпедные катера, потопившие в те дни несколько японских транспортов, а подводные лодки, развёрнутые в Японском море, почти не принимали участия в операции, так как японские корабли не заходили в зону действия Тихоокеанского флота.

Уже в первые два дня военных действий безраздельное господство в воздухе советской авиации, а также большие потери японского флота в транспортных судах привели к нарушению морских коммуникаций, связывавших Японию с Северной Кореей, Южным Сахалином и Курильскими островами.

Тихоокеанский флот активно содействовал войскам 25-й армии, наступавшим на корейском приморье. К исходу 10 августа части армии овладели городом Кейко (Кёнхын) и начали преследовать противника, отходившего по дорогам вдоль восточного побережья Кореи. Командующий флотом адмирал И. С. Юмашев[521] принял решение, одобренное Маршалом Советского Союза А. М. Василевским[522], на высадку десантов в Юки, Расин и Сейсин, чтобы помешать отходившим войскам противника переправиться морем в Японию»[523].

Вместе с десантами следовали оперативные группы ОКР «Смерш» Тихоокеанского флота — их задачей был розыск сотрудников и агентуры японских спецслужб, захват оперативных документов.

Михаил Крыгин входил в состав оперативной группы, которой была поставлена задача захватить японскую военно-морскую миссию в Сейсине <ныне — Чхонджин, Северная Корея> и её руководителя капитана 1 ранга Минодзума[524]. Группа была включена в первый эшелон десанта.

«Особенно ожесточённые и кровопролитные схватки развернулись за порт Сейсин — укреплённую с моря и оборудованную в инженерном отношении военно-морскую базу японского флота. Первая группа советских десантников (около 200 человек) смогла захватить лишь небольшой плацдарм на побережье. Японцы провели мощную контратаку, которая едва не достигла успеха. Лишь мужество советских морских пехотинцев спасло положение. Бои продолжались здесь ещё несколько дней. Но в конечном итоге Сейсин был освобождён. Японскому командованию так и не удалось эвакуировать на территорию метрополии сколько-нибудь значительные контингенты войск»[525].

Старший лейтенант Михаил Крыгин погиб в первые сутки боёв за Сейсин.

«13 августа 1945 года началась высадка десанта. Катер, на котором находился Крыгин, в силу сложившихся обстоятельств подошёл к берегу в стороне от основных сил десантников.

Михаилу вместе с бойцами пришлось прорываться к своим через хорошо оборудованный укрепрайон японцев. Силы были неравные, и Крыгин приказал оставшимся в живых десантникам отходить к гавани, а сам, собрав оружие и боеприпасы погибших, остался прикрывать отход. В неравном бою он пал смертью храбрых. Контрразведчик с честью выполнил долг чекиста и своими действиями обеспечил успех операции по овладению военно-морской базой противника. Хотя Михаил Крыгин погиб в первый же день боёв за Сейсин, задание по захвату миссии и аресту Минодзумы было выполнено. Выполнено его товарищами. Прах героя покоится в братской могиле на одной из центральных улиц Сейсина»[526].

В наградном листе написано так: «Тов. Крыгин принимал непосредственное участие в высадке десантного разведывательного отряда в порт Сейсин. Вместе с отрядом принимал участие в боях против японских захватчиков. В бою тов. Крыгин показал пример бесстрашия и мужества, увлекая за собой бойцов разведотряда, 12 раз ходил в атаку на врага. В боях с японскими захватчиками, борясь за свободу и независимость нашей Родины, тов. Крыгин пал смертью героя 14 августа 1945 года».

…Известно, что японцы (есть у них такие «боевые» традиции) искололи тело погибшего штыками, вырезали на нём кровавые звёзды…

В биографическом словаре «Герои Советского Союза» допущена неточность — там написано:

«…старший лейтенант Крыгин во главе разведгруппы 13 августа 1945 года высадился в порту Сейсин… Группа заняла разведывательный центр противника и захватила ценные документы. Увлекая за собой бойцов, Крыгин 12 раз водил их в атаку на врага»[527].

Нет, к сожалению, никаких разведцентров группа Крыгина не занимала и документы не захватывала — просто эти парни геройски дрались и погибли в неравном бою, отвлекая на себя силы противника и тем самым помогая десанту. Оперативную работу за них выполнили другие, их товарищи. Эти ребята — такие же молодые, как Михаил Крыгин, которому всего-то было двадцать семь лет, сумели обнаружить, задержать и полностью изобличить аса шпионажа Минодзуму и всю его «команду». А ведь никто не знал не только того, где искать этого таинственного резидента, но даже и то, как он выглядел.

«Как классической пример розыскной работы можно привести масштабные оперативные мероприятия по розыску начальника японской венно-морской миссии в городе Сейсине капитана 1 ранга Минодзумы Дзюндзи. Работавшая в Сейсине опергруппа не обнаружила ни одного документа, проливающего свет на работу миссии и лично Минодзумы. Однако при осмотре принадлежащей ему квартиры, среди мусора, было обнаружено несколько частных писем…»[528]

Найденные письма прямого отношения к Минодзуме не имели, их писала официантка, его обслуживавшая, но это оказалось той «ниточкой», потянув за которую контрразведчикам постепенно удалось раскрутить весь «клубок». Одного за другим задерживали они сотрудников миссии, получали информацию, уверенно шли по следу — и, в конце концов, капитан 1 ранга, остриженный и обритый, переодетый в штатское, с документами на чужое имя, был опознан в лагере для беженцев в Гензане… Чтобы облегчить свою участь, «потомственный самурай» поспешил «сдать» находящихся вместе с ним в лагере двух агентов японской разведки и пятерых сотрудников своей миссии — в том числе шифровальщицу… Но это, в конечном итоге, не спасло его от вполне заслуженной «высшей меры» по приговору советского трибунала.

Можно также уточнить, что «с августа 1945 г. по январь 1946 г. оперативными сотрудниками ОКР „Смерш“ ТОФ в Корее было задержано и проверено 1695 человек, из них 62 арестовано, 62 передано органам „Смерш“ НКО и 33 — органам НКГБ СССР»[529].

Но всё это было уже потом, после той скоротечной войны и после капитуляции Японии. Однако разгром войск агрессивного дальневосточного соседа отнюдь не был бы таким молниеносным, если бы не героизм личного состава Красной Армии и Красного Военно-Морского Флота. А первые подвиги в этой войне — такие, как подвиг старшего лейтенанта Михаила Крыгина, — явились тем камертоном, что сразу настроил советских воинов на быструю и решительную победу, скорейшее завершение Советско-японской и всей Второй мировой войны.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 сентября 1945 года был установлен День победы над Японией — 3 сентября.

А менее чем через две недели, 14 сентября, старшему лейтенанту Михаилу Петровичу Крыгину было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Утром 22 июня 1941 года первому секретарю Запорожского горкома комсомола Украины Александру Матвееву позвонили из областного комитета — и звонок этот напрочь изменил всю его жизнь. Нет, разумеется, всё переменила война, а вызов в обком являлся следствием того. Матвееву было приказано немедленно прибыть в Одессу, в особый отдел Одесского военного округа…

Пять дней спустя, после короткой подготовки, он уже именовался старшим оперативным уполномоченным особого отдела 253-й стрелковой дивизии.

30 июля Матвеев впервые увидел немцев. Так получилось, что из-за поломки транспорта они с комиссаром полка и политотдельцем из дивизии оказались посреди степи, а мимо шли прорвавшиеся танки, затем — колонна мотоциклов. Гитлеровцы сидели по трое, в расстёгнутых мундирах с засученными рукавами, и у них был вид победителей. Александр упёр свой ППШ диском в кочку и, подпустив передний мотоцикл метров на 30–40, прицелился. Очередь! Мотоцикл перевернулся, на него наскочил другой, на дороге образовалась «куча мала» — кто-то падал, кто-то в испуге бежал прочь… Всё произошло за считанные секунды, ведь в бою диск на 71 патрон расходуется очень быстро.

Потом они укрылись на поле посреди подсолнухов, а немцы стреляли наугад, но видеть их не могли и никого не задели… В тот день Матвеев понял, что фашистов можно бить. Но главные бои были, разумеется, ещё впереди.

Вот что когда-то рассказывал нам Александр Иванович:

«Ещё в августе на Днепре, когда мы занимали оборону в районе населённого пункта Балки, был получен приказ любой ценой задержать продвижение противника. Ежедневно шли исключительно тяжелые бои, наши позиции непрерывно атаковали танки, самоходки, артиллерия, пехота… В конце концов мы выдохлись, противник обнаглел: немцы подошли к нашим позициям вплотную, началась рукопашная. „Ну что ж, Саша, теперь настала наша очередь“, — сказал мне комиссар полка Слесаренко. Он поднял Боевое Знамя полка — и нас всех как ветром вынесло из окопов, была такая драка, что трудно себе представить. Всё перемешалось! Дрались, чем могли — винтовками, автоматами, сапогами, кулаками, душили друг друга, били головой о камни… Наконец немцы не выдержали, побежали, а мы их преследовали километров, наверное, 6–7. Причём они бежали, мы — за ними и не стреляли, вот что интересно! Стремились догнать и доколотить… Но потом они выдвинули танки, и нас немножко отрезвило. Как видите, мы и в 41-м году не всегда драпали…»[530]

Так начиналась для него война. А ведь был Александр человеком сугубо штатским. Родился он 28 июня 1916 года в бедной крестьянской семье в деревне Верховине Новоладожского уезда Петроградской губернии — в то время, когда ещё гремела Первая мировая война, а Российская империя, ведомая слабым «кормчим», шла к своему неизбежному концу… Революция открыла новые возможности для широких народных масс — нужно было хотеть и не лениться, чтобы этими возможностями пользоваться.

Матвеев не ленился. Закончил неполную среднюю школу, учился в школе ФЗУ, с четырнадцати лет работал слесарем… С января 1935 года оказался на комсомольской работе: был секретарём комитета ВЛКСМ «Ленпромстроя», потом — военного строительства № 548, в июле 1937 года стал инструктором Волховского райкома. И всё время, что называется, тянулся к образованию: в 1938 году окончил комвуз — нечто типа позднейшей высшей партийной школы, учился в школе политпросвета. Был замечен и «выдвинут» — тогда очень любили «двигать кадры», так что в 1939 году он был направлен на Украину — секретарём райкома комсомола в городе Запорожье, где вскоре возглавил горком.

Ну а потом — война… Об этом времени генерал-лейтенант Александр Иванович Матвеев оставил книгу воспоминаний «1418 дней и ночей Великой Отечественной. (Записки фронтового контрразведчика)», изданную в 2002 году и несколько раз переизданную.

Вот как описал автор этой книги разоблачение первых вражеских агентов в начале сентября 41-го:

«Ночью на участке первого батальона при переходе через линию фронта нашим боевым охранением было задержано трое вооружённых автоматами и гранатами военнослужащих (один в форме старшины и двое красноармейцев). Я срочно прибыл в штаб батальона и, приказав разоружить задержанных, приступил к допросу.

Старшина заявил, что, вырвавшись из окружения, идут к своим. Эту же версию подтвердили и оба красноармейца.

Далее я стал спрашивать их, откуда они родом, давно ли служат в армии и т. д. Один из задержанных красноармейцев рассказал, что он из г. Запорожья, работал на заводе „Интернационал“, комсомолец, даже был секретарём первичной комсомольской организации. Я обрадовался, что встретил земляка. Завод такой действительно в Запорожье есть. Спрашиваю, не знает ли он, где теперь находится секретарь комитета комсомола завода, которого я хорошо знал… Смотрю, мой „земляк“ начинает волноваться…»[531]

Боец стал путаться в фамилиях, отвечать невпопад, а когда Матвеев с деланным интересом спросил, не встречался ли он с секретарём Запорожского горкома, то получил утвердительный ответ — мол, встречался и не раз. И тут Александр предъявил задержанному сохранившееся у него удостоверение секретаря горкома! Тот обомлел, расплакался, признался, что в Запорожье отродясь не бывал, но теперь они, трое, идут к этому городу с разведывательно-диверсионным заданием Абвера. Задержанных Матвеев передал в особый отдел армии.

Кто бы знал, сколько агентов и шпионов придётся разоблачить Александру Ивановичу на своём долгом пути военного контрразведчика! Но это были первые и, как первая любовь, запомнились навсегда… Впрочем, история эта имела продолжение, но уже на уровне крутых «военных приключений».

Генерал Матвеев вспоминал подробности произошедшего:

«Мне выделили трёхосную полуторку со счетверённым зенитным пулеметом, пятерых солдат. Передал задержанных и протоколы допроса в особый отдел армии, сразу же возвращаться мне не советовали: мол, не стóит на ночь глядя. Утром уточнил обстановку, мне сообщили, что полк стоит на прежнем месте в районе хутора Трудового — туда мы и отправились… Когда же подъехали к хутору, то увидели, что он занят немцами. Что делать? Командую водителю, тот — по газам. Пока немцы разобрались, мы пулей промчались по главной и единственной улице. Вслед нам ударили из миномета, не попали…

Но это было только начало приключения, потому как следующий населённый пункт Ивановка тоже был занят противником. Мы оказались в „мешке“. Обочины заминированы, а бросить машину и пешком выбираться — не дело… Решили идти на прорыв. Я дал команду подготовить установку к стрельбе по наземным целям, рассадил соответствующим образом автоматчиков — и мы промчались через Ивановку на полном ходу с ураганным огнем»[532].

…В далёком 1812 году командир 2-й сводно-гренадерской дивизии граф Воронцов[533] сказал после Бородинского сражения, что его дивизия не отступила, но исчезла на поле боя… То же самое можно было сказать про 253-ю стрелковую дивизию и ещё про многие соединения Великой Отечественной войны…

В конце октября 41-го её остатки вошли в состав 99-й Краснознамённой дивизии — соединения, отличившегося в самые первые дни войны. Вечером 22 июня дивизия выдвинулась к государственной границе, утром 23-го, совместно с пограничниками 92-го отряда, нанесла контрудар по гитлеровским войскам, освободила город Перемышль и удерживала его до 27-го числа. 22 июля 1941 года 99-я дивизия была награждена орденом Красного Знамени — это была первая коллективная награда в Великой Отечественной войне. Но вскоре дивизия оказалась в Уманском котле, где в ожесточённых боях погибла большая часть её личного состава, однако прорвавшиеся из окружения вынесли Боевые Знамёна, и дивизия была восстановлена. Младшему лейтенанту госбезопасности Матвееву было поручено оперативное обеспечение 187-го стрелкового полка.

Тем временем войска Южного фронта генерала Черевиченко[534] готовились к наступлению.

«В начале ноября создалась угроза прорыва противника через Ростов на Северный Кавказ. В связи с этим Ставка усилила Южный фронт. С развёртыванием 56-й отдельной армии на подступах к Ростову и с выдвижением на фронт 37-й армии силы советских войск, действовавших между рекой Северский Донец и Таганрогским заливом, увеличились примерно в два раза.

Маршал С. К. Тимошенко 8 ноября обратился в Ставку с просьбой санкционировать подготовку и проведение силами Южного фронта наступательной операции с целью разгрома вражеской группировки на ростовском направлении…»[535]

И вот тогда, во время подготовки к наступлению, Матвееву пришлось встретиться с немецким агентом, оказавшимся покруче всех тех трёх «земляков», вместе взятых… Перед началом операции 187-му полку был придан для усиления бронепоезд, стоявший в тупике одной из станций. Экипаж спешно формировался на месте, в том числе из «окруженцев», даже не успевших пройти проверку: времени на то не было. Особисты внимательно присматривались к людям, ориентировали личный состав — чтобы, если что не так, сообщали. Бойцы понимали их правильно. Как говорил Александр Иванович, «воины видели в нас и боевых товарищей, и бескорыстных защитников от тайных врагов».

Вскоре это дало конкретные результаты. Александр Иванович вспоминал:

«Вначале поступил сигнал о том, что красноармеец Борков осторожно, но систематически и настойчиво распространяет изменнические настроения. Мы, на доверительной основе, усилили контроль за его действиями и вскоре уже располагали данными, что Борков пытается сколотить группу для захвата бронепоезда и угона его к немцам. Ввиду боевой обстановки и в целях пресечения преступных намерений, Борков за три дня до начала нашего наступления был арестован.

…На первом допросе Борков „чистосердечно“, как мне показалось, рассказал о приготовлении к совершению преступления, но скрыл главное. Он раскаивался и выражал готовность „кровью искупить свою вину“. Это, видимо, притупило мою бдительность, что чуть не привело к трагическим последствиям.

Шестого ноября, перед тем как отправить арестованного в особый отдел дивизии для дальнейшего следствия, я вызвал его, чтобы оформить необходимые документы. Это было вечером, на улице было уже темно. Допрос происходил в одной из комнат небольшого домика, где располагалась охрана штаба полка. Часовой привёл арестованного и по моему указанию вышел за дверь и стал ждать моего вызова. В соседней комнате в это время отдыхали человек пять военнослужащих в шинелях и с автоматами.

Я закончил допрос, оформил документы. Встал из-за стола и открыл дверь, чтобы вызвать часового. В этот момент Борков в одно мгновение оказался в смежной комнате, где спали бойцы, выхватил у одного из них автомат и направился в мою сторону. Я сделал прыжок и стволом пистолета ударил бандита в живот. Удар оказался настолько сильным, что он сжался от боли и выпустил из рук автомат. На шум прибежал часовой, проснулись бойцы, схватили преступника, связали и доставили по назначению. При докладе о случившемся я получил строгое замечание от начальства…»[536]

И снова — бои, бои, бои…

Как-то, в разговоре об этих днях, мы задали Александру Ивановичу такой вопрос: мол, командир в бою — впереди, «на лихом коне», комиссар — «в массах», а вот где во время боя находится контрразведчик? Ответ был такой:

«Он всегда находился вместе с войсками, там, где была оперативная необходимость в его присутствии. Вообще его место там, где его подразделения, и если полк участвовал в бою, оперативный работник не мог просто наблюдать за этим. Кроме контрразведывательного обеспечения войск, он при необходимости еще непосредственно участвовал и в боях. Как свидетельствует опыт, чаще всего оперативный работник находился рядом с командиром полка.

Именно поэтому, кстати, наши оперативные работники пользовались большим уважением и авторитетом среди личного состава. Офицеры и рядовые часто сами приходили с информацией, которая была полезной в оперативном плане. Это как раз подчеркивает необходимость того, чтобы оперативный работник был в гуще личного состава, который воюет, и чтобы он сам, если надо, воевал с оружием в руках…

Наши работники обычно играли большую цементирующую роль — например, по предотвращению паники, когда попадало подразделение в окружение. Ведь паника — самое опасное, самое неуправляемое поведение, которое может привести к тяжёлым последствиям. Оперативные работники — это бойцы»[537].

…Порой приходится слышать досужие рассуждения о том, что военных контрразведчиков — особистов, «смершевцев» — в войсках боялись и ненавидели. Понятно, люди были разные, и отношение к ним было различным, но нельзя чесать всех под одну гребёнку. Подтвердить сказанное Александром Ивановичем несложно. Ведь сколько раз бывало, что первым поднимался в атаку военный контрразведчик и вёл за собой бойцов — а если бы те самые бойцы смотрели на него как (используем терминологию того времени) на «врага народа», то никто за ним бы не поднялся. Кстати, метод, «отработанный» ещё в Первую мировую войну, когда нелюбимый офицер, размахивая шашкой, первым выскакивал из окопа, мысленно примеряя на грудь «Георгия», а потом обнаруживал, что в наступление он идёт в гордом одиночестве… Про то, что в атаке и пулю в спину можно ненароком получить — уже и не говорим…

Потом, в 1942-м, были бои под Славянском, был «котёл» под Барвенковым, из которого от всей дивизии смогли вырваться чуть более тысячи человек… Тогда, в ночь на 26 мая, военнослужащие, с боем пробившись через немецкую позицию, вышли на берег Северского Донца — вода в реке была холодной, но главное, что многие не умели плавать. Заместитель начальника особого отдела дивизии лейтенант госбезопасности Матвеев — это специальное звание и «шпалу»[538] на петлицах он получил в самом конце 41-го — проявил инициативу и отыскал высохшие деревья, мобилизовал бойцов на изготовление плотиков… Когда же кто-то пустил слух, что на том берегу немцы, особист, позвав с собой добровольцев, первым переплыл через реку. Выбрались на берег, осмотрелись, вышли на открытую местность — никого. После того, по сигналу Матвеева, началась переправа… Чего тут было больше — ответственности чекиста или задора комсомольского вожака, сейчас уже не скажешь.

«Котёл» под Барвенковым оставил серьёзную зарубку на сердце и профессиональном самолюбии Александра Ивановича. Как потом стало известно, начальник штаба 187-го полка майор Лавринов и полковой инженер майор Кутергин добровольно сдались в плен и служили во власовской «Русской освободительной армии». В конце войны они будут осуждены Военным трибуналом. Александр досадовал, что проглядел в своё время двух предателей — хотя близких отношений с Кутергиным и Лавриновым у него не было, и вообще они у него особых симпатий не вызывали, но всё-таки…

А после был Сталинград. В сентябре 1942 года 99-я стрелковая дивизия вошла в состав 66-й армии Сталинградского фронта. Армией командовал генерал Малиновский, фронтом — маршал Тимошенко.

Нет смысла объяснять, что для сотрудников спецслужб это было напряжённейшее время. Ещё при движении к Сталинграду были обнаружены и задержаны два «сигнальщика», наводившего немецкие бомбардировщики на военные объекты; был задержан агент, пытавшийся проникнуть в 197-й полк — якобы он возвращался из госпиталя в Сталинград; два других немецких шпиона были задержаны при ведении визуальной разведки… Как выяснилось, все они в своё время добровольно сдались в плен, прошли обучение в Минской школе Абвера, а затем были сброшены с парашютами в наш тыл.

Вот выдержка из другого спецсообщения Особого отдела НКВД Сталинградского фронта:

«Нашими контрразведывательными мероприятиями в августе были: посылка агентуры с задачей внедрения в разведорганы противника; оставление агентуры при отходе наших частей на новые рубежи.

Всего в августе в тыл противника направлено 30 агентов, из них 22 — с контрразведывательными заданиями и 8 — с другими заданиями.

В числе переброшенных 27 агентов были завербованы вновь и 3 — из числа возвратившихся из тыла противника.

Кроме того, при отходе наших частей на новые рубежи оставлено в тылу противника 46 резидентов, агентов и связников, перед коими поставлены задачи — внедрение в аппарат и разведку противника и сбор контрразведывательных данных.

Возвратились из тыла противника 3 агента, которые доставили ценные сведения по войсковой разведке»[539].

28 августа части 99-й стрелковой дивизии сосредоточились на ближних подступах к Сталинграду.

«Сталинградский фронт, выполняя указания Ставки, силами 24-й, 1-й гвардейской и 66-й армий, во главе которых находились генералы Д. Т. Козлов, С. К. Москаленко и Р. Я. Малиновский, при поддержке авиации 8-й и 16-й воздушных армий и авиации дальнего действия не раз предпринимал наступление с целью уничтожить прорвавшегося к Волге врага, ликвидировать образованный им коридор и соединиться с 62-й армией в районе Сталинграда. Войскам не удалось полностью выполнить эти задачи, однако своими наступательными действиями они заставили немецко-фашистское командование повернуть значительную часть сил 6-й армии на север. Это ослабило её ударную группировку и позволило 62-й армии задержать противника на внутреннем оборонительном обводе до 13 сентября»[540].

Какие задачи решали в этих условиях контрразведчики? В принципе, те же, что всегда — перечислять не будем. Но, пожалуй, важнейшей была задача скрыть от противника планы командования по подготовке к генеральному наступлению.

«В целях убеждения противника в том, что наши войска готовятся к длительной обороне, особый отдел дивизии провёл с разрешения особого отдела армии удачную операцию по закреплению дезинформации с использованием немецких военнопленных.

В лагере военнопленных, который размещался в селе Дубовка, был выявлен фашистский офицер Мирке, который был фанатично предан гитлеровскому режиму и склонял группу военнопленных солдат к побегу из лагеря и переходу линии фронта. Мирке удалось сколотить небольшую группу из пяти пленных для побега.

По согласованию с командованием было принято решение использовать возникшую ситуацию в наших интересах. Некоторая часть военнопленных стала привлекаться к земляным работам по оборудованию третьей линии обороны на значительном удалении от переднего края. В число выделенных для этих работ военнопленных была включена группа, возглавляемая Мирке. При строительстве обороны у фашиста окончательно созрел план побега.

Во время одного из налётов немецкой авиации, воспользовавшись замешательством охраны, Мирке со своей группой укрылся в соседней балке. На вторые сутки им „удалось“ добраться до переднего края и ночью перейти через линию фронта. Правда, при переходе её двое из них погибли от пулемётного огня, но главарь и ещё трое добрались до своих.

Как и предполагалось, они сообщили данные о ведущихся оборонительных работах в глубине обороны советских войск, что и требовалось для подтверждения запланированной дезинформации. После „побега“ Мирке над позициями строящейся обороны появились немецкие разведывательные самолёты, и потом до ноября 1942 года они систематически вели разведку этого района»[541].

Работа контрразведчиков, участвовавших в Сталинградской битве фронтов — Юго-Западного, Донского и Сталинградского, обеспечила желанный результат.

«Контрнаступление Красной армии под Сталинградом началось 19 ноября 1942 г. Следует отметить, что благодаря усилиям Ставки ВГК, всех звеньев фронтового и армейского командования советская сторона смогла сосредоточить под Сталинградом не просто бóльшую по численности, чем у немцев и их союзников, группировку сил и средств, но и сделать это скрытно от противника, предопределив тем самым внезапность и успех первого удара. На сталинградском направлении советские войска имели 1134,8 тыс. человек против 1011,5 тыс. у противника; 1560 танков против 675; 14,9 тыс. орудий против 10,3 тыс.; 1916 самолётов против 1216»[542].

В том, что в данном тексте не названы главные исполнители этой задачи — военные контрразведчики, не вина историка, но не то традиция, не то этическая норма «не поминать всуе». Да, можно осуществлять под покровом ночи и непогоды скрытные перемещения войск; можно сооружать ложные аэродромы или позиции, где по ночам ярко горят костры, а днём с воздуха хорошо видны фанерные танки, самолёты или пушки. Однако достаточно всего одного агента или перебежчика, чтобы напрочь разоблачить все эти хитрости, осуществлённые трудом многих тысяч человек… Именно военные контрразведчики обеспечили стопроцентный режим секретности всех проведённых мероприятий.

Боевая работа теперь уже капитана госбезопасности Матвеева в декабре 42-го была отмечена орденом Красной Звезды, а в феврале 43-го — Красного Знамени.

Кстати, тогда же, по окончании Сталинградской битвы, 99-я стрелковая дивизия стала 88-й гвардейской и, в составе теперь уже 62-й армии, переименованной в 8-ю гвардейскую, была передана в Резерв ВГК.

Как известно, большие перемены произошли и в военной контрразведке, превратившейся в грозный для противника Смерш. Вспоминается наш давний разговор с Александром Ивановичем. Отвечая на вопросы, он рассказывал:

«— С начала и до конца действия Смерша я был начальником отдела контрразведки 47-й гвардейской стрелковой дивизии.

— А командиры армейские после переподчинения на вас не пытались влиять, давить?

— Нет, это сложно было бы. Хотя был у меня один такой случай, когда командир дивизии Рахимов, человек недалекий, попытался освободить арестованных… Хотел лично, от своего имени, доставить их в штаб армии — мол, задержал шпионов своими силами. В общем, выслужиться хотел! Я пошел к нему и потребовал, чтобы он немедленно отменил свой приказ. А то он уже и автоматчиков прислал, чтобы забрать арестованных. Я сказал, что выставлю своих автоматчиков и доложу Чуйкову о его неправомерных действиях… Так что крупный был тогда разговор, и он отменил-таки свое решение…

— Смерш выполнял те же задачи, что и особые отделы раньше?

— Основное внимание теперь было сосредоточено на оперативном контрразведывательном обеспечении наступательных действий войск. В первую очередь — на обеспечении ликвидации диверсионно-разведывательных групп.

— Как отразилось создание Смерша на противнике? И отразилось ли вообще?

— Еще как отразилось! Создание Смерша значительно сузило вербовочную базу противника. Изменники Родины и дезертиры на вербовку стали идти с еще большей неохотой…

— Почему?

— Что такое Смерш? „Смерть шпионам!“, и этот лозунг претворялся в жизнь. Раньше такого открытого призыва не было, а теперь попасть в руки Смерша для гитлеровских агентов значило идти на верную смерть…

— Расстрел на месте — без суда и следствия?

— Нет, их уничтожали исключительно в законном порядке… Так что теперь немцам пришлось подбирать агентуру только из числа скомпрометированных, тех, которые принимали участие в карательных операциях, у кого руки в крови были. Таким образом был нанесён серьёзный удар по Абверу. Не только сузилась вербовочная база, но и началось разложение в разведшколах, из агентуры, которая была заброшена, многие пришли с повинной, а часть просто перестала действовать — сами себя законсервировали, чтобы мы их не уничтожили, как шпионов, и чтобы немцы их не наказали»[543].

В составе 4-го гвардейского стрелкового корпуса генерала Глазунова[544] 47-я гвардейская дивизия участвовала в освобождении Южной Украины и Донбасса, форсировании Днепра, освобождении Польши. В Польше, летом 1944-го, произошёл один памятный случай…

Когда дивизия вышла в район Люблина, из УКР «Смерш» 1-го Белорусского фронта поступило указание сосредоточить внимание на противодиверсионной деятельности: гитлеровцы всячески стремились задержать продвижение советских войск… Контрразведчики задумались, какие именно объекты в ближнем тылу могут быть выбраны немцами для совершения диверсии.

Во все уязвимые места были направлены оперативные группы по 7–10 человек. Группа, которую возглавлял старший оперуполномоченный капитан Голубцов, контролировала железнодорожный узел. Буквально на следующий день сюда прибыла «трофейная команда» — семь бойцов и офицер, который предъявил оперработнику требование за подписью начальника штаба фронта, чтобы все командиры оказывали им помощь в выполнении поставленной задачи.

«Хорошо, — сказал Голубцов, у которого „трофейщики“ вызвали подозрение. — Поедем в штаб, там договоритесь, как будете действовать…»

Бойцов и командира капитан привёл в землянку к Матвееву. Проверив документы, тот сразу обнаружил в них подозрительные признаки — нержавеющие скрепки, некоторые буквы были написаны не так… В общем, четыре признака. Сомнений не было — это диверсанты! И они, вооружённые автоматами, сидели в землянке вокруг начальника особого отдела. Что делать?

Подумав, Матвеев сказал, что в дивизии есть склад трофейного оружия — может, там будет что-то нужное? И добавил, что так как дивизия буквально на днях готовится идти в наступление, то можно, продвигаясь вместе с войсками, собирать всё, что душе угодно… Такая откровенность успокоила «трофейщиков».

Александр вызвал начальника хозчасти, приказал разместить «гостей» в соседней палатке, поставить на все виды довольствия. Таким образом удалось вывести диверсантов из землянки… Но что дальше? Матвеев быстро созвал всех оперативников, чтобы обсудить возможные варианты действий.

Идею подсказал тот же начальник хозчасти, заглянувший в землянку:

«Товарищ майор, а как быть с их санобработкой?»

И тогда «трофейщикам» предложили пройти в баню — мол, строгий приказ командира дивизии… Старший группы начал отказываться, говоря, что перед отправкой они прошли осмотр, но начальник хозчасти твердо стоял на своем — приказ есть приказ, мы люди военные, сами понимать должны…

Пока объяснялись, из бани вывели всех военнослужащих, а вокруг неё скрытно разместили группу захвата… После того «гостей» повели в палатку — принять душ и пройти санитарный осмотр. Те разделись в палатке-раздевалке, сложили обмундирование на специальную полку, положили туда автоматы и ранцы и пошли в палатку-баню, что была в двух метрах. Но охранника с автоматом в раздевалке всё же оставили…

Минут через несколько в раздевалку зашёл старший оперуполномоченный Каратуев, переодетый санитаром, и одним ударом вырубил часового. Тут же взяли под охрану и всех остальных — их связывали прямо как были, в голом виде. Диверсанты пытались брыкаться, но группа захвата в Смерше была сильная.

В ранцах задержанных нашли взрывчатку — порядка 100 килограммов на всю группу. «Офицер» оказался кадровым сотрудником Абвера, родом из поволжских немцев, остальные «бойцы» были из числа изменников Родины, ранее служивших в полиции и карательных отрядах. Группа имела задание взорвать эшелон с боеприпасами и уничтожить стрелочные коммуникации…

Противник становился всё изощрённее, но и военным контрразведчикам мастерства и опыта было не занимать. К той пятидневной оперативной подготовке, которую майор Матвеев получил в начале своей службы, прибавилась трёхлетняя школа войны. А на войне, как известно, день идёт за три — вот и считайте…

Впрочем, главная «школа» и главный «экзамен» были ещё впереди, на германской территории, ибо, как поётся в известной песне, «последний бой — он трудный самый». Понимая неизбежность расплаты, руководители и сотрудники гитлеровских спецслужб спешили «замести следы», уничтожить документы, свидетельствующие об их преступлениях. К тому же военным преступникам хотелось не только самим «лечь на дно», но и сохранить свою агентуру, которую впоследствии можно было выгодно продать — чем они впоследствии и занимались, не безвозмездно передавая свои «кадры» западным спецслужбам. «Покупателей» не волновало, что руки этих людей обагрены кровью невинных жертв, что они должны нести ответственность за преступления нацизма. Как говорят в спецслужбах, «нет отбросов, а есть резервы». Вот эти «резервы», а также их небрезгливых руководителей и должны были выявлять сотрудники Смерша.

«Оперативным группам удалось захватить архивы многих германских учреждений, включая тайную политическую полицию (гестапо) и Абвер. Особо отличились контрразведчики отдела Смерш 47-й гвардейской стрелковой дивизии 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта. О проведении операции вспоминал генерал-лейтенант в отставке А. И. Матвеев:

„Перед 47 гв. сд, где я был начальником отдела, стояла боевая задача: преодолеть сопротивление противника и выйти на окраину Берлина в район Целендорф. В полосе наступления дивизии дислоцировалось одно из центральных учреждений Абвера, замаскированное под сельскохозяйственный институт. Прибывшие в особый отдел 47 гв. сд начальник отдела контрразведки `Смерш` по 8 гв. армии генерал-майор Витков Григорий Иванович[545] и начальник отдела 4 гв. корпуса полковник Кузьмин Александр Николаевич[546] поставили задачу: организовать захват личного состава, агентуры и документов абверовского центра. Мы обсудили возможные варианты решения этой задачи.

Было признано наиболее целесообразным подготовить и провести десантную операцию, чтобы исключить возможность эвакуации абверовского центра на запад Германии. Витков по телефону договорился с командующим 8 гв. армии Чуйковым о выделении для десантной операции танковой роты и мотострелкового батальона. Для руководства десантной операцией была создана оперативная группа в составе пяти человек, которую я и возглавил.

В состав оперативной группы входили старшие оперуполномоченные отдела контрразведки `Смерш` по 47 гв. сд Голубцов, Каратуев, Маринин, Шишин и прикомандированный из разведотдела дивизии переводчик Васильев. Операция развивалась успешно. После огневого налёта на узком участке фронта десант при содействии частей поддержки прорвал линию обороны и, не ввязываясь в бои, устремился вперед к намеченной цели. Надо было преодолеть около 12 км. Сельскохозяйственный институт, где находились абверовцы, был взят с ходу, без особого сопротивления, поскольку охранялся только часовыми и налет для абверовцев был совершенно неожиданным. Во дворе стояли снаряжённые для эвакуации грузовые машины и 5 бронетранспортеров сопровождения без экипажей.

Обитатели `заведения` спали перед предстоящей эвакуацией. Всего взято было в плен более 100 человек. Среди них офицеры и лица в гражданской одежде различных национальностей, в том числе русские…

Сомнений не было — цель достигнута. Теперь задача состояла в том, чтобы все захваченные документы и людей сохранить до прихода наших основных сил. По условиям плана десантной операции, с наступлением рассвета должен был быть осуществлён прорыв основных сил дивизии с задачей выхода на рубеж западнее города Фертенвальде, и таким образом предполагалось деблокировать десант. Задача десанта состояла в том, чтобы занять круговую оборону и не допустить противника на территорию разведывательного органа. Но получилось не всё так, как планировалось. На рассвете части дивизии не смогли прорвать оборону противника. Когда же немцы обнаружили, что разведорган захвачен десантом, они предприняли одну за другой яростные атаки, но были отбиты. Затем немцы открыли артиллерийский и минометный огонь, в основном зажигательными снарядами, чтобы уничтожить гружёные автомашины с документами. Множество возгораний удалось ликвидировать, а автомашины вывести на противоположную сторону здания, куда снаряды практически не достигали. Круговую оборону пришлось держать целые сутки. Все бойцы и командиры, танкисты и мотострелки, а также оперативные работники десантной группы вели себя как настоящие герои… Только на следующее утро основным силам дивизии удалось потеснить противника и деблокировать десант. Мы оказались в тылу наступающих войск, сохранив в целости все трофеи. Документы и показания пленных оказались весьма ценными. Они, в частности, неопровержимо доказывали, что фашистские разведывательные органы действительно концентрируют свои силы на юге Германии. Об этом свидетельствовало и то, что захваченный нами абверовский центр разведки должен был `эвакуироваться` на юго-запад Германии в район Баварии… прихватив с собой наиболее ценные кадры (по русским делам) и оперативную документацию“.

После захвата центра Берлина оперативные группы вели активную работу по задержанию интересующих контрразведку лиц и изъятию документов в зданиях гестапо, министерств авиации и пропаганды и на других аналогичных объектах. Активные мероприятия проводились оперативными группами и по розыску нацистских главарей»[547].

Но и это не было ещё финальной, так сказать, задачей, решавшейся майором Матвеевым. Ему пришлось допрашивать командующего обороной Берлина генерала артиллерии Вейдлинга[548] — думал ли он когда о подобном?! — а затем вообще заниматься дипломатическими делами. Александру было поручено интернировать сотрудников японского посольства, которых он передал потом официальному сотруднику Наркомата иностранных дел. Если бы японцы оказались в руках англичан или американцев, с которыми находились в состоянии войны, им пришлось бы «ответить за Пёрл-Харбор» — их могли бы и перестрелять, пользуясь безнаказанностью… А вскоре по окончании боевых действий Матвееву пришлось побывать в лагере для «перемещённых лиц», убеждать соотечественников, оказавшихся по тем или иным причинам на чужбине, возвращаться домой, на Родину. На многих его уговоры подействовали.

Война закончилась, и люди возвращались не просто домой — они возвращались к мирной жизни. Многие сотрудники Смерша, дав «подписку о неразглашении», вновь становились учителями, инженерами, научными работниками, журналистами… Александр Матвеев вполне мог бы заняться уже не комсомольской, но партийной работой или прийти в органы советской власти. Но он принял другое решение — остаться в рядах Смерша. Он объяснил это так:

«Эта работа увлекла меня прежде всего тем, что военная контрразведка внесла очень большой вклад в Победу. Известно было и то, что германские разведывательные органы оставили большое „наследство“ — массу агентуры, заброшенной в наш тыл. При этом они — в частности, Абвер — установили связь с новыми хозяевами, американской и английской разведками, которым передавали свою наиболее ценную агентуру. Было ясно, что война разведок не закончится и после Победы… Вот потому я и решил остаться в строю»[549].

Думается, что Александр Иванович ни разу не пожалел о сделанном выборе — хотя службу его лёгкой назвать было нельзя.

Сразу после войны он руководил подразделениями военной контрразведки в дивизиях, перестраивавшихся на мирный лад — кстати, очень сложный процесс, — служил в Группе советских оккупационных войск в Германии. Потом повышал свои теоретические знания в Высшей школе МГБ, а в январе 1952 года возглавил отдел контрразведки по Горьковскому военному округу. С апреля 1953 года руководил особым отделом по ОО КГБ по Московскому округу ПВО, поначалу именовавшемуся «Московским районом» — и, очевидно, именно тогда увлёкся (или как это точнее сказать? — может, и полюбил) самым современным вооружением: авиацией и ракетами. Поэтому, очевидно, пройдя должности начальника управлений особых отделов КГБ по Дальневосточному военному округу и по Группе советских войск в Германии и окончив при этом факультет заочного обучения ВКШ КГБ им. Ф. Э. Дзержинского, генерал Матвеев (генерал-майором он стал в 1961 году, а генерал-лейтенантом — в 1974-м), став заместителем, а затем и первым заместителем начальника 3-го Управления КГБ, то есть военной контрразведки, курировал Ракетные войска стратегического назначения и Военно-воздушные силы, занимался космосом, обеспечивая надёжную защиту этих направлений от интересов недружественных спецслужб.

Начальник он был очень жёсткий, но при этом пользовался огромным уважением сотрудников. Вот что пишет военный контрразведчик полковник Александр Александрович Вдовин:

«Запомнилось мне и собеседование с первым заместителем начальника 3-го Управления КГБ генерал-лейтенантом Матвеевым Александром Ивановичем. <…>

Сотрудники управления отмечали его высокий профессионализм, предельную конкретность и мудрость. Ему чужды были пустые рассуждения и словесная шелуха. Как руководитель он отличался строгостью, не терпел бездельников и болтунов.

Сотрудники оперативных отделов раз в месяц заступали дежурными по управлению. В отсутствие начальника управления в их обязанности входили доклады генералу Матвееву обо всех происшествиях за время дежурств по всем подразделениям Вооружённых сил. Многие боялись ходить к нему на доклад, потому что он строго спрашивал с оперативного дежурного, какие меры были приняты по тем или иным происшествиям, кого проинформировали и если не проинформировали, то почему. Когда в последний раз разговаривали с подчинёнными органами, как проходила беседа, какие мероприятия планируется провести, когда и какие задействованы силы и средства и т. д.

Будучи оперативным дежурным, я с волнением ходил к нему на доклад с шифротелеграммами, но в то же время и с большим интересом. Прочитав телеграммы по мере их поступления, я пытался набросать мероприятия, которые надо осуществить, кого из начальников отдела в управлении надо проинформировать, какие вопросы задать руководителю или дежурному местных органов, какие мероприятия необходимо провести и т. д.

Затем я шёл к генералу Матвееву, докладывал по форме, передавал ему папки с шифротелеграммами. Александр Иванович выслушивал обычно доклад сидя, очень редко стоя, приглашал сесть, брал папку, доставал телеграммы, брал ручку с пёрышком-„солдатиком“ и, глубоко вздохнув, начинал чтение. Делал это вдумчиво, медленно опускал пёрышко в чернильницу, обязательно проводил им по краю чернильницы, опять вздыхал.

Редко задавал уточняющие вопросы, после чего писал резолюцию. Его резолюции — это, можно сказать, шедевр оперативной мысли. Десять — двенадцать пунктов, которые необходимо сделать, уточнить, продумать или спланировать. Однажды при мне он написал 18 пунктов по одной телеграмме.

Когда прочитаешь такую резолюцию, сравнишь со своими пунктами, то сразу понимаешь с прискорбием своё место под контрразведывательным солнцем. Для меня это была учёба высшего уровня, учёба без назиданий, без укоров и т. д., только живая практика.

И сегодня я словно вижу взгляд его невероятно чистых голубых глаз. Глубина взгляда поражала, создавалось впечатление — Матвеев видел человека насквозь. Я испытывал к Александру Ивановичу большую симпатию и профессиональное глубокое уважение»[550].

— Надёжный человек! — так сказал о Матвееве, некогда своём первом заместителе, генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов. — В делах он хорошо разбирался, особенно по линии ракетных войск и авиации — и эту линию он всегда контролировал. У меня никогда и мысли не было, что он что-то не так сделает. Не было такого! Я вспоминаю его только в положительном плане…

Службу на Лубянке Александр Иванович закончил в марте 1979 года и перешёл в Главное таможенное управление Министерства внешней торговли СССР — заместителем начальника. Работал там до 1986 года, а 27 октября 1989 года возвратился в военную контрразведку — возглавил вновь учреждённый Совет ветеранов, которым руководил до последних дней своей жизни.

За свои боевые подвиги, совершённые как в военное, так и в мирное время, Александр Иванович был награждён тремя орденами Красного Знамени, орденами Трудового Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, тремя орденами Красной Звезды, орденами «За службу Родине в Вооруженных Силах» III степени и «Знак Почета». Он был удостоен звания «Почетный сотрудник госбезопасности».

Генерал-лейтенант Матвеев скончался 13 мая 2007 года и похоронен в Москве на Троекуровском кладбище.

Известно, что в основе исторического знания лежит документ.

И вот перед нами — пожелтевший (старый документ непременно должен быть таким!) «Наградной лист на оперуполномоченного ОО НКВД 20 стр. дивизии НКВД политрука ПИДЕМСКОГО Бориса Михайловича». «Изложение личного боевого подвига» звучит так:

«Несмотря на то, что т. Пидемский молодой чекист, оперативную работу освоил хорошо и практически по обеспечению государственной безопасности в частях Кр. Армии работает так же хорошо. Инициативный и дисциплинированный товарищ.

Будучи уполномоченным 8-го стр. полка 20-й стр. дивизии, находясь на передовой линии (левый берег р. Невы), сорганизовал 50 человек красноармейцев и в целях отбития контратаки противника сам лично повёл в атаку красноармейцев.

Благодаря этому атака противника была отбита с большими потерями для фашистов, а тов. Пидемский занял выгодный рубеж, на котором закрепился. С занятого рубежа т. Пидемский путём продуманного прицельного ружейно-пулемётного огня нанёс большой урон живой силе противника».

Подписал начальник 4-го отделения Особого отдела НКВД Ленинградского фронта старший политрук Костюшко, а датировано оно 15 декабря 1941 года.

Думаете, этот документ даёт представление о совершённом подвиге? Реально говоря — никакого! Ведь в «Представлении» нет главного — очевидного для того, кто его писал и для того, кто будет принимать решение, но не для последующего исследователя — всё то, о чём рассказано выше, происходило на Невском «пятачке», за одно только нахождение на котором можно было бы давать, как минимум, медаль «За отвагу», самую почитаемую бойцами.

«Пятачок» — «Невский плацдарм», как его официально именовали, — это «плацдарм на левом берегу реки Невы (в районе Московской Дубровки), который войска Ленинградского фронта удерживали на протяжении почти всей блокады Ленинграда. В ходе Синявинской операции 1941 г. в ночь на 20 сентября соединения Ленинградского фронта форсировали Неву в районе Невской Дубровки (правый берег Невы; ныне посёлок городского типа Дубровка) и захватили плацдарм в 4 км по фронту и до 800 м в глубину. Первыми форсировали реку части 115-й стрелковой дивизии и 4-й бригады морской пехоты. Противнику в результате неоднократных атак удалось сократить плацдарм до 2 км по фронту. Ожесточённая борьба за этот плацдарм продолжалась непрерывно почти 7,5 месяцев. Защитники Невского плацдарма отражали в день по 12–16 атак противника, на них обрушивалось до 50 тысяч снарядов, мин и авиабомб в сутки…»[551].

Хотя 29 апреля 1942 года гитлеровцам и удалось захватить «пятачок», но через пять месяцев, 26 сентября, советские воины овладели им вновь — при прорыве блокады отсюда наступала 45-я гвардейская дивизия…

Вот в таких жутких условиях политрук Пидемский сумел «сорганизовать 50 человек красноармейцев» и отбить атаку противника. А ведь иного варианта, как выстоять, там не было — на новый рубеж не отойдёшь: за спиной несла свои чёрные воды Нева. Но страх порой парализует человека, а паника рождает «стадное чувство», когда перепуганная толпа мчится неведомо куда.

Вот и тогда Борис увидел бегущих бойцов, истошно кричавших «немцы!» — причём за ними уже никто не бежал, «фрицы» не очень-то старались подставлять головы под пули. Как заведено в армии, политрук остановил красноармейцев «незлым тихим словом», а когда кто-то по инерции вякнул про «немцев», сразил ответным вопросом: «А вы что, с французами, что ли, пришли воевать? Мать их так…» И все обалдели, и кому-то даже стало смешно от этой убийственной логики, а кто-то в оправдание стал говорить, что, мол, СВТ, самозарядные винтовки Токарева, не стреляют. Пидемский знал тому причину, а потому, видя, что противник не атакует, приказал вконец растерявшимся бойцам садиться на землю, разбирать и чистить винтовочные затворы. Постепенно красноармейцы пришли в себя, и оперработник, сказав несколько ободряющих слов, повёл их в атаку. А ведь артиллерийские и миномётные обстрелы (50 тысяч снарядов в сутки на «пятачок» 2 км на 800 м!) не прекращались, пожалуй, ни на минуту.

Однако всего этого в «наградном листе» нет — тем, кто его заполнял, и так было понятно, зато мы себе подобного и представить не можем!

Политрук Пидемский был представлен к ордену Красной Звезды, однако, как часто случается, из «вышестоящего штаба» было виднее, а потому наградой стала медаль «За отвагу». Один опытный фронтовик, прошедший всю войну, говорил, что за те подвиги, за которые в 41-м давали «За отвагу», в 44-м представляли к Герою. И вообще, в 41-м награждали редко. Ну, это к сведению…

Впрочем, мы не сказали, кто это такой — политрук Борис Пидемский.

Он родился 7 января 1918 года в Вологодской области, в селе Петропавловском (затем — село Чарозеро, теперь — поселение Чарозерское). Родители его были из крестьян, но смогли получить начальное медицинское образование. Михаил Матвеевич в 1900 году возвратился со срочной службы со специальностью «батарейного фельдшера», а Елизавета Андреевна в 1905 году окончился «курсы повивальных бабок» и тридцать с лишним лет трудилась акушеркой. В семье было пятеро детей, четверо — от первого брака отца. Вскоре после рождения Бориса его родителей перевели в Белозерский район, в Мегру.

«Борис Пидемский родился на Вологодчине, жил там в селе Мегра, а когда ходил в школу, то младшими его товарищами, дружбу с которыми он пронёс через всю жизнь, были Сергей Орлов[552], написавший позднее пронзительные строки „Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат…“, и Сергей Викулов[553], с 1968 по 1989 год редактировавший журнал „Наш современник“»[554].

Жизненный путь представлялся ему вполне понятным: следуя семейной традиции, он в 1934 году поступил в Череповецкий медицинский техникум, надеясь, отработав три года фельдшером, пойти в Военно-медицинскую академию. При этом, следуя широко известному лозунгу «Молодежь — на самолет!» и зову сердца, разумеется, Борис окончил в 1936 году лётно-планёрную школу, но всё-таки решил оставаться на земле.

Техникум он закончил в 1937 году, а под самый выпуск приехали три военврача 1 ранга из Главного управления пограничных и внутренних войск НКВД. Пидемскому, как комсомольскому активисту, секретарю бюро, предложили (на что уже была рекомендация райкома комсомола) «добровольно поступить на пожизненную службу в войска НКВД в кадры начальствующего состава». Понятно, что служба по медицинскому профилю и что приглашали не его одного. От таких предложений в те годы отказываться было не принято, так что уже 1 июля Борис был зачислен в кадры войск НКВД. Пройдя ускоренную подготовку, он сдал экзамены по военным дисциплинам за военно-медицинское погранучилище, что оказалось не так уж и сложно — военная учёба в техникуме была поставлена серьёзно. Однако по выпуске Пидемский получил назначение не в погранвойска, а в 51-й Октябрьский железнодорожный полк войск НКВД, дислоцировавшийся в Новгороде. Ему было присвоено звание «военфельдшер» — то есть лейтенант.

В том же году ему довелось содействовать медицинскому обеспечению войсковых частей, перебрасываемых в Польшу, как военфельдшеру участвовать в войне с Финляндией, в том числе три дня — в экипаже бронепоезда. Так и дошли до города Виипури (Выборга), где Борис, как знающий фармакологию, в течение года работал начальником аптеки — внештатной, оставленной финнами…

А в марте 41-го Пидемский был переведён в военную контрразведку — 3-й отдел Ленинградского военного округа. Вместо спецзваний госбезопасности, как было, когда существовал Особый отдел ГУГБ, контрразведчики получили звания политсостава — и Борис, добавив себе на петлицы третий «кубик», стал политруком. Изначально он оперативно обеспечивал 442-й окружной военный госпиталь, а вскоре, когда началась война, прибавилось ещё много всякой работы. Так, в июле Борис получил задание вывести агента за линию фронта.

Начальник разведотдела штаба Ленфронта генерал Евстигнеев[555] обратился к заместителю начальника 3-го отдела майору госбезопасности Сидневу[556], сообщив, что есть подготовленный агент из поволжских немцев, которого можно внедрить в абверовскую разведшколу. Но поначалу переброска агентуры через фронт осуществлялась только с разрешения «самого верха», а времени зря терять не хотелось…

Борис Михайлович вспоминал:

«Впоследствии мы много забрасывали для внедрения в разведшколы и разведцентры, так что в полосе действия войск Ленинградского фронта не было, пожалуй, ни одной школы Абвера, где бы не было нашего агента. Это признали сами немцы: у них во всех разведшколах были провалы…

Начальством был установлен такой порядок, что при выводе агента выползаешь вместе с ним. До тех пор, пока не убедишься, что он перешёл на ту сторону. У нас был заместитель начальника отделения Володя Герасимов, очень толковый парень, ему и поручили переброску через линию фронта. Ну, а кого второго? А вот, говорят, — госпитальник! Здоровый, крепкий мужик. Если что, так сам и фельдшер. Так я и попал „в первую тройку“. Мы с Герасимовым поехали в район Котлов <деревня в Ленинградской области>, повезли нашего паренька… Выбрали наиболее подходящее место, где кустарник был, старые траншеи и прочее. Договорились с командиром полка, что в 23.30 мы парня с правого фланга поведём, а в это время на левом фланге он откроет огонь — типа разведки боем, чтобы отвлечь внимание немцев. Агент тем временем проскользнёт…

Ну, поползли. Болото, помню, ещё такое было… Когда увидели немецкие заграждения, то пустили его вперёд, а сами затаились… Слышим, как он заворошился с проволоками, потом раздался окрик, и он в ответ по-немецки чего-то шпарит. Там пошумели-пошумели, и стало ясно, что они его взяли… Ну, дальше его дело, а мы поползли обратно. Но ни когда мы туда ползли, ни обратно, с нашей стороны огня не было! Оказалось, командир полка сменился и не передал новому, что с контрразведчиками договорился о поддержке.

А потом немцы вдруг открыли огонь. Вверх полетели ракеты, как у них всегда было, началась стрельба. И чувствую, будто обухом топора ударило в колено, а боли нет. Я стал разгибать ногу — больно! Толкаю: „Володя, я, кажется, ранен!“ Герасимов выругался, подхватил меня под левую руку, доползли до траншеи… Меня оттуда сразу доставили в гостиницу „Нева“, где у контрразведки был свой медстационар, затем свозили в Военно-медицинскую академию, там ещё рентген работал. Привезли обратно. Строго-настрого предупредили: „Никуда не ездил, нигде никого не перебрасывал! Ни-ни-ни!“»[557]

На следующий день Пидемского навестили лечащий врач и профессор из академии. Ему был показан снимок, на котором чётко была видна пуля, засевшая в коленном суставе. «Она там хорошо устроилась!» — резюмировал специалист и рекомендовал «пульку», как он выразился, не вынимать… Действительно, прохромав месяц, Борис о ней и забыл, хотя проносил её в своём колене более семидесяти пяти лет, до конца жизни. А боевое ранение никем и нигде не было засчитано, потому что, не дай Бог, высшее начальство узнает!

…О судьбе того парня, переправленного через линию фронта, Пидемский ничего не слыхал — в спецслужбах каждый знает лишь то, что должен знать в соответствии со своими обязанностями.

27 октября Борис прибыл на Невский «пятачок», где пробыл семнадцать суток. Всего или целых? Последнее вернее.

О подвиге, совершённом там политруком Пидемским, за что он был награждён медалью «За отвагу», мы уже знаем. Были в эти семнадцать дней и другие яркие мгновения, но про одно из них Борис Михайлович вспоминать не любил, хотя много лет спустя описал этот случай в документальной повести «Поздней осенью сорок первого», имеющей также Zag-2 «В наркомзем или наркомздрав». Объясним, что про «Невский плацдарм» говорили, что отсюда две дороги: либо в наркомзем, то есть Народный комиссариат земледелия, либо, если очень повезёт, в Народный комиссариат здравоохранения. Оказавшись в «наркомздраве», на госпитальной койке, Борис в 1942 году и начал писать ту повесть, которую закончил в 1999-м.

В главном её герое, сотруднике особого отдела политруке Белозёрове, без труда узнаётся сам автор. А произошло вот что…

Вечером особиста разыскал какой-то ефрейтор, сообщивший, что у них в роте, после того как погибли в бою все офицеры, «происходит буза». Сержант Тахиров, которого сейчас назвали бы «неформальным лидером», убеждает бойцов отходить к реке, а потом плыть на правый берег. Между тем политрук знал, что скоро начнётся наступление. Он отправился в роту.

Нет смысла описывать, как особист пытался образумить бойцов, как дерзко и нагло вёл себя сержант, отказываясь выполнять приказание и убеждая других оставить позиции, чтобы спасти свои жизни… Красноармейцы колебались, Тахиров начал отталкивать политрука, и тогда Белозёров — или Пидемский? — срывающимся голосом зачитал приговор: расстрелять сержанта за трусость и нарушение присяги, и сам, на месте, тут же привёл приговор в исполнение.

А потом была дружная, озверелая атака этой и других рот, и немцы вновь были отброшены… Оборона Невского «пятачка» продолжалась.

И вот что далее написано в повести:

«Через час, в землянке, Белозёров, выведя на бумаге „…ноября 1941 года, я… рассмотрев… материалы на…“, вынул из кармана документы Тахирова. Из бумажника торчал недавно свёрнутый треугольник письма. В красноармейской книжке — фото. Молодая женщина держит на коленях весёлого узкоглазенького мальчугана с кудряшками, спадающими на лоб. Пухлая ручонка поднята в приветствии папе. Конечно, по подсказке фотографа или матери…

Не было ни раньше для политрука, ни позднее ничего страшнее вот этого увиденного маленького снимка. Не было более страшной мести за его, казалось ему, справедливый и единственно возможный шаг, чем месть от взгляда на эту ручонку, на излучающего свет малыша, приникшего к груди озабоченной женщины. <…>

Не в силах от какого-то овладевшего страха перед собой прочитать, что написано на обороте фотографии, записал с красноармейской книжки фамилию, имя, отчество в помятый листок постановления, подписал его и дал подписать, в соответствии с приказом Верховного Главнокомандующего, свидетелям происшедшего, сидевшим тут же… <…>

Свернув „постановление“ и сунув в карман, Белозёров протянул бумажник с документами капитану, исполнявшему обязанности начальника штаба…

— Кроме красноармейской книжки отправьте, пожалуйста, всё по адресу, что в письме, — снова каким-то дрогнувшим голосом сказал политрук.

— А как сообщить, что написать о смерти? — спросил начштаба.

— То есть как что? — растерялся тот. — Извещение, обычное извещение…

— Похоронку: „Погиб смертью храбрых“? — с какой-то в растянутости слов уловимой издёвочкой произнёс язвительно капитан.

— Да, да, чёрт возьми, погиб смертью храбрых! — не ожидая от себя опалившей вспышки нервов, заорал Белозёров.

— Но это же явная ложь, политрук, — приняв эту вспышку за личное оскорбление, также в несколько повышенном тоне возразил начштаба…

— Капитан, делайте, что вас просят! — <раздался вдруг голос командира полка.> — Всё правильно…»[558]

Думается, здесь ничего объяснять не нужно…

20-я стрелковая дивизия войск НКВД, в особом отделе которой служил Борис Пидемский, сражалась на левом берегу Невы в течение двадцати суток начиная с 27 октября 1941 года. Когда дивизия переправлялась из Невской Дубровки в Московскую Дубровку, её численность составляла порядка девяти тысяч человек, к тому же через реку постоянно приходили пополнения. Через двадцать суток на правый берег высадились 785 человек — и это считая специалистов службы тыла, в основном в боях не участвовавших…

Мы спросили у Бориса Михайловича, удалось ли ему там, на Невском «пятачке», разоблачить хотя бы одного немецкого агента или шпиона? Он отвечал:

«Какие там, в огне, шпионы? Кого там можно было разоблачить? Там даже нужного тебе человека невозможно было отыскать — все передвижения в основном ползком, народ по ямам сидел… Наша надежда была просто на порядочных людей. Что если что-то где-то кто-то обнаружит или что-то случилось, то сообщат… Но контрразведывательной работы и там хватало. Мало, но и там бывало неисполнение приказов, паникёрство. Надо было допрашивать военнопленных и решать вопросы их использования. Проверка документов, использование коротких расстояний и прикрытия огнём для переброски агентуры. Пресечение, хотя и редко, попыток дезертирства, измены Родине — вплоть до применения оружия.

А методы? Метод один: опираться не только на своих помощников, поскольку их воистину „с огнём не сыщешь“, а на контакт со всем личным составом. К примеру, когда у очередного погибшего уполномоченного по 8-му полку Миши Зуева я принял полк, в нагрудном кармане у него нашли блокнот, в нём были вырваны несколько страниц и написано: „Оперуполномоченному после меня. Не ищи никакого списка. Он был здесь и, видишь, похерен. По указанию был должен обеспечить.… Подобрал людей. Только понял: всё здесь хреновина, что бы там ни требовало начальство. Глупая игра. Обопрись лучше, друг, не на одного-двух, а на всех в отделении. Все они наши. Поймёшь это сам, как походишь, поползаешь. Будь жив!“»[559].

И он действительно остался жив — не потому, что прятался от пуль, а потому, что просто повезло, и из двух зол ему выпало меньшее — в «наркомздрав».

Даже не один раз повезло, а несколько — какая-то цепь везений. 14 октября в землянке, где находился Борис, разорвался снаряд — политрук получил тяжёлую контузию, но остался жив. Это было первое везение. Потом, когда его вместе с другими ранеными переправляли на правый берег, то в самом конце пути возле лодки разорвалась мина, и лодка перевернулась. Раненые оказались в ледяной воде, большинство из них, очевидно, погибло, а Пидемского хотя и ранило осколком, но выбросило на обледенелую палубу уткнувшегося в берег катера. Это было второе везение. Хотя всё могло кончиться до нелепости трагично: ночь, ледяная палуба и совершенно мокрый, беспомощный человек, медленно уходящий в небытие… Но повезло в третий раз — его стон услышали пробегавшие мимо (берег был под обстрелом, передвигаться возможно было лишь перебежками) красноармейцы. Увидели раненого, отнесли в медсанбат…

Затем был госпиталь в Лесотехнической академии — и вся блокада Ленинграда, «от звонка до звонка». В апреле 1943 года капитан Пидемский стал сотрудником Управления контрразведки «Смерш» Ленинградского фронта.

Много чего было сделано за это время. Продолжая оперативно обеспечивать 442-й госпиталь, он сумел выявить женщину-агента, не только разбрасывавшую по госпиталю немецкие листовки, но и «позаимствовавшую» из стола начальника командировочные предписания. С его участием была проведена «разработка», а затем обезврежена шпионская группа, засланная в Ленинград и имевшая свою штаб-квартиру на Петроградской стороне, на Большой Пушкарской улице. Уже в 1945-м он разоблачил агента-диверсанта разведоргана «Цепеллин», заброшенного на «глубокое оседание»…

За время героической обороны Ленинграда в городе и на передовой погибли в боях и умерли от ран, голода и болезней 1276 офицеров военной контрразведки. Казалось, теперь всё самое худшее и страшное осталось позади.

Но знать бы Борису, какие «бои» ожидали его в недалёком будущем!

…Когда-то Борис Михайлович передал нам оригинал своих воспоминаний, которые были опубликованы в одном из журналов. Это рассказ о так называемом «Ленинградском деле» — очередном кремлёвском «переделе власти».

Не будем говорить о «политических играх», ограничимся тем, что непосредственно коснулось Пидемского. В основе рассказа — его воспоминания.

После разгрома партийно-советских органов города на Неве «московские товарищи» решили взяться за Ленинградский военный округ. В ЛенВО для проверки прибыла комиссия Главного политического управления Вооружённых сил СССР (как оно тогда называлось), имевшая чёткие указания. Но тут их ожидал, как говорится, «облом»: доносчиков и клеветников среди военных не нашлось.

«Начальник Управления военной контрразведки ЛенВО генерал А. С. Быстров[560] тоже не дал, несмотря на нажим, никаких компрометирующих материалов на командующего войсками округа, его заместителей, члена Военного совета, начальника штаба. Быстрова обвиняли в укрывательстве, грозили санкциями, если хоть что-либо не даст негативного на лидеров округа. Не дал ничего. Расплату за честное поведение он вскоре почувствовал.

В результате „проверки“ округа столичное руководство на основании доклада комиссии было вынуждено ограничиться снятием с должности, „для пользы службе“, командующего войсками ЛенВО генерал-полковника Д. Н. Гусева[561] — в войну начальника штаба фронта, кавалера высших наград страны, в том числе четырех орденов Ленина, орденов Суворова, Кутузова и многих других»[562].

Но, к сожалению, в Управлении контрразведки округа нашлись люди, недовольные своим начальником (в записках Пидемский говорит о некоем К., не называя фамилии), — и Андрианов[563], вновь назначенный первый секретарь обкома, присланный в Ленинград «для наведения порядка», дал указание подготовить партийное собрание. Фактически — для разбора «персонального дела» генерала Быстрова, хотя официально это и не говорилось.

Пересказывать хода собрания не будем — чтобы всё понять, достаточно того, что сказал на нём Пидемский. Он говорил так:

«Мне непонятно, во-первых, то, почему сегодняшние „обличители“ генерала все годы, когда он, по их словам, „разлагался“ и разлагал подчинённых „совместной пьянкой“, молчали, хотя партийных собраний за это время прошли десятки. Ни разу не заходили они и в партбюро. Во-вторых, можно ли считать моральным разложением совместный воскресный выезд начальников и подчинённых, не занятых работой, на рыбалку или по грибы и „распитие“ там за завтраком по сто — сто пятьдесят „фронтовых“. Пусть выступят и скажут, кто и где пил меньше? Это коллективный отдых на природе, общепринятый, и не разлагающий, а сплачивающий коллектив.

Грубость коммуниста Быстрова — дело другое. Она требует партийного осуждения и исправления. Но почему никто раньше… ему по-партийному не подсказал, что негоже генералу промахи в работе подчинённых разъяснять матом? И проработку начальнику сегодня устроили, по моему мнению, только потому, что в данное время это стало модным для тех, „кто вполне не уразумел политику партии“.

А затем я задал вопрос, почему товарищи, выступая, забыли, что под руководством морально „разложившегося“ начальника, „разложившийся“ или „разлагающийся“ коллектив заставил фельдмаршала Кейтеля[564] признать: „Мы ни разу из-под Петербурга не получили разведданных, которые оказали бы серьезное воздействие на развитие военных событий“, а немецкий генерал-полковник Йодль на допросе признал: „В нашей <германской> разведке были крупные провалы… Основную массу разведданных в ходе войны (до 90 процентов) составляли материалы радиоразведки и опросы военнопленных“. Это он говорил о Ленинградском фронте и Северо-Западе. А где были тысячи их агентов? Да в наших лагерях, в нашей русской земле и в их абверовских разведшколах, куда наше управление их внедрило. Это лучшие из оценок „разложившемуся“ начальнику нашей контрразведки.

Не скажу, что слова были именно эти, но память сохранила смысл той моей речи.

Зал ответил одобрением. Коммунисты начали выступать с осуждением „партспектакля“, специально устроенного для компрометации руководства. Соответствующим этим настроениям оказалось и постановление»[565].

Вскоре генерал-лейтенант отправился на должность заместителя начальника Управления контрразведки МГБ по Прикарпатскому военному округу. А майор Пидемский был уволен «за невозможностью дальнейшего использования».

Однако и в нашей жизни бывают чудеса. Когда Борис совсем отчаялся: работы и накоплений нет, за душой — фельдшерское образование пятнадцатилетней давности, недавние коллеги предложили ему должность старшего военного цензора 25-й воздушно-истребительной армии. Благодаря хорошим людям, он был не просто вновь принят на службу, но и получил звание подполковника… Но главное, что Пидемский в очередной раз почувствовал, что такое порядочные, нравственные люди, что такое воинская взаимопомощь и войсковое товарищество.

Вскоре же в стране в очередной раз «задули новые ветры», и в 1952 году Борис Михайлович был возвращён на службу в органы военной контрразведки, «как ошибочно уволенный». Примерно в то время он заочно окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета…

Служба Пидемского в органах безопасности продолжалась до 1964 года: он уже был полковником, возглавлял Особый отдел КГБ по 6-й (Ленинградской) отдельной армии ПВО, когда стали давать знать о себе боевые раны, и Борис Михайлович вышел в запас.

Без дела он не остался — в 1965 году возглавил ленинградское отделение издательства «Советский художник». Работа была творческая, интересная, но, очевидно, не совсем устраивали масштабы — хотелось большего, чтобы в полной мере использовать уникальные возможности Ленинграда, культурной столицы России. Было видно, что потенциал города на Неве во многом остаётся невостребованным — не зря же прозвучала эта горькая фраза, с каждым годом становящаяся всё более актуальной: «Великий город с областной судьбой»…

У Бориса Михайловича возникла идея создания воистину уникального издательства, чтобы его книги и альбомы знакомили зарубежных читателей с теми великими сокровищами искусства, которые хранятся в музеях нашей страны — в первую очередь, разумеется, Ленинграда. Было также понятно, что продажа такой высококачественной печатной продукции обеспечит поступление иностранной валюты в бюджет нашего государства.

«Правдами и неправдами Борис Михайлович добился, дойдя до отдела культуры ЦК КПСС, создания в Ленинграде ставшего впоследствии знаменитым на весь мир издательства „Аврора“. О деятельности Бориса Михайловича Пидемского на этом поприще можно написать еще две отдельные книги»[566].

И вот — конкретный результат его «хождений по инстанциям»:

«Постановление Совета Министров СССР о создании „Авроры“ было принято 17 сентября 1968 года. А несколько раньше состоялось Решение секретариата ЦК КПСС по этому вопросу. Приказ Председателя Комитета по печати при СМ СССР был подписан Н. А. Михайловым[567] 10 октября 1968 года… Тогда же были утверждены разработанные и согласованные с Главной редакцией художественной литературы Комитета по печати (куратором „Авроры“) структура „Авроры“, „Положение об `Авроре`“, штатное расписание, лимиты на бумагу, полиграфические мощности и финансовое обеспечение тематического плана изданий и плана по труду. Все эти документы были разработаны с учётом возможных их изменений в связи с увеличивающимися объёмами работ издательства»[568].

Борис Михайлович уверенно встал за «штурвал» «Авроры».

Энциклопедический справочник «Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград» так пишет об этом издательстве:

«Выпускает художественные альбомы, иллюстрированные путеводители, факсимильные репродукции, комплекты открыток, буклеты. Альбомы сопровождаются текстами на иностранных (иногда на русском) языках. Тематика изданий: теория и история русского, советского и зарубежного изобразительного и прикладного искусства, отечественной архитектуры с древнейших времён до наших дней. Массовым тиражом издаются комплекты художественных открыток „Хранится в музеях СССР“ и др. … Издания „Авроры“ экспортируются более чем в 80 стран мира. На всесоюзных и международных конкурсах „Искусство книги“ они завоевали свыше 300 дипломов и медалей»[569].

Можно понять, что новое издательство занималось не чистой коммерцией, «гоня» за рубеж «русскую экзотику» и всякого рода «лубочную продукцию», но в полном смысле слова осуществляло высокую культурно-просветительскую миссию, пропагандировало русское и советское искусство, укрепляло международные связи и авторитет нашей державы.

«Аврору» по избранному им курсу Пидемский вёл с 1969 по 1981 год. Потом он стал заместителем начальника Главиздатэкспорта, а в 1990-м, когда страна вошла в своё опасное пике, и это пагубным образом отразилось на всех составляющих её жизни, его опять попросили встать за «штурвал» созданного им издательства… И ещё десять лет жизни, посвящённые «Авроре». Затем Борис Михайлович три года возглавлял Издательский совет Санкт-Петербурга.

Пидемский не только издавал книги, но и писал их сам — его книга «Под стук метронома» в 2008 году была удостоена премии ФСБ России.

Остальные его лауреатства, почётные звания и награды — одних только орденов за бой и за труд было шесть — мы перечислять не будем, таковых немало.

…До векового своего юбилея Борис Михайлович Пидемский не дожил всего лишь полгода. Он продолжал творческую работу до самых последних своих дней и ушёл из жизни 25 августа 2017 года в Санкт-Петербурге — Ленинграде, городе, который он защищал в годы Великой Отечественной войны и искренне любил.

«ГУКР „Смерш“ докладывает, что из тыла противника возвратился наш агент Гальченко — Прядко Пётр Иванович, 1918 года рождения[570], уроженец с. Малые Куневцы Полтавской области, украинец, кандидат в члены ВКП(б), в Красной армии с 1931 г., бывший начальник армейского склада горюче-смазочных материалов 5-й армии, техник-интендант 1 ранга[571].

Прядко доставил в ГУКР „Смерш“ добытые им за время работы в абвергруппе-102[572] данные на 24 официальных сотрудника германской военной разведки и материалы на 101 германского разведчика, подготовляющегося к переброске на сторону Красной армии, в том числе 33 фотографии агентов.

Кроме того, Прядко изучил методы подготовки агентуры сотрудниками абвергруппы-102 и переброски её на нашу сторону, характер даваемых агентуре заданий, а также способ изготовления фиктивных документов советского образца, предназначенных для немецких разведчиков»[573].

Это выдержка из докладной записки, направленной комиссаром госбезопасности 2 ранга Абакумовым в Государственный Комитет Обороны 13 декабря 1943 года. Можно сказать, что этим документом была поставлена точка в зафронтовой агентурной работе Петра Ивановича Прядко — одного из лучших разведчиков Смерша. Он не являлся штатным сотрудником военной контрразведки или органов безопасности, но в 1996 году был награждён знаком «Почётный сотрудник контрразведки», а потому есть все основания для того, чтобы его биография была помещена в эту книгу… Хотя о его жизни, прикрытой грифом секретности, известно немного.

Итак, родился Пётр в Полтавской области в 1913 году, с восемнадцати лет служил в рядах РККА и к началу Великой Отечественной войны был начальником армейского склада ГСМ — должность очень серьёзная и уважаемая.

Прядко служил в 5-й армии Киевского Особого военного округа, сформированной 28 сентября 1939 года для участия в Освободительном походе в Западную Украину и Западную Белоруссию. В июне-июле 1940 года армия в составе Южного фронта принимала участие в присоединении Северной Буковины к СССР. Можно понять, что Пётр получил очень серьёзный профессиональный опыт, являясь во время этих походов одним из ключевых, скажем так, людей в объединении — без горючего, которым начальник ГСМ должен обеспечить все полки и батальоны, ни одна машина с места сдвинется. Вот и всё!

К началу Великой Отечественной войны 5-я армия, которой командовал генерал Потапов[574], представляла собой грозную силу: два стрелковых и два механизированных корпуса, два укрепрайона, артиллерийские, инженерные и другие части. Войдя в состав Юго-Западного фронта, эти одиннадцать дивизий противостояли соединениям немецкой группы армий «Юг» на ковельском и луцком направлениях — и круглосуточно, ежедневно, командиры всех степеней требовали от техника-интенданта Прядко бензина, солярки, масел… Впрочем, требовали, пока у них ещё оставались танки, автомобили и тягачи.

Во второй половине июля — первой половине августа решающие события развернулись на киевском направлении, в полосе Юго-Западного фронта. Немецкое командование стремилось замкнуть кольцо вокруг советских армий, оборонявших Киев — наши войска сопротивлялись. Дивизии 5-й армии наносили удары с севера во фланг 6-й немецкой армии и 1-й танковой группе…

«Активные действия и упорное сопротивление 5-й армии в июле — августе сыграли значительную роль в обороне столицы Украины. Её войска почти на полтора месяца сковали на своём участке фронта не менее 10 немецких дивизий»[575].

Но к 19 сентября всё было кончено. В тот день, по приказу Ставки, войска 37-й армии оставили Киев, а 20-го было расформировано управление погибшей в окружении 5-й армии — её подразделения, в которые превратились вырвавшиеся из кольца части, передавались другим армиям Юго-Западного фронта.

Во вражеском окружении оказался тогда и Пётр Прядко, который не стал закапывать документы, срывать с петлиц «кубари» и бросать в речку «наган» и взятый в бою немецкий «шмайсер». «Два месяца с группой оборванных и голодных бойцов он пробивался к своим. Наконец, 27 ноября 1941 г. ему удалось перейти линию фронта в полосе боевых действий нашей 6-й армии.

Как и положено, „окруженец“ Прядко сразу же попал в особый отдел НКВД, где армейские контрразведчики проверили подлинность его документов, выяснили обстоятельства, при которых он попал в окружение.

В ходе беседы оперативный работник особого отдела лейтенант госбезопасности Макеев обратил внимание на высокое интеллектуальное развитие интенданта, имевшего к тому же незаконченное высшее образование. Посоветовавшись с начальником отдела капитаном госбезопасности П. А. Рязанцевым[576], он предложил Петру Ивановичу вновь отправиться за линию фронта со специальным заданием. Немного подумав, тот дал согласие стать зафронтовым агентом органов военной контрразведки Юго-Западного фронта»[577].

Потом, разумеется, была очень серьёзная подготовка к выполнению ответственного задания. Нет смысла объяснять, что в случае ошибки агенту пришлось бы не только расплачиваться жизнью, но быть подвергнутым самым изощрённым пыткам — гитлеровцев очень интересовало, как готовят свои кадры советские спецслужбы. Обратно через линию фронта Прядко, получивший оперативный псевдоним «Гальченко», перешёл в ночь с 14 на 15 января 1942 года, имея тщательно отработанную легенду дезертира-перебежчика.

«С готовностью, изображая большую радость от встречи, поднял руки перед первым же немецким солдатом. И оказался в Славянске, на сборном пункте военнопленных. Среди тысяч бедолаг и отчаявшихся людей гитлеровцы искали кадры для собственной разведки. Прядко, согласно легенде на чем свет хаявший советское командование, приглянулся и абверовским вербовщикам. Ему предложили сотрудничество. Но было понятно, что столь скороспелым „кадрам“ в абверкоманде-102 не особенно доверяют и станут проверять. Что ж, за этим и шёл…

Немцы наудачу во множестве засылали в наш тыл подобных „шпионов“ из числа военнопленных. Не особенно заботились даже о подготовке: выживет, значит выживет. И только с теми, кто, выполнив задание, приходил назад, начинали работать серьёзно»[578].

Ну что ж, про абверовскую «мукý грубого помола» мы уже говорили.

«Для скоротечного инструктажа нового агента абверовцам хватило всего двух недель, и уже в ночь с 25 на 26 января Пётр Прядко, получивший у немцев псевдоним „Пётр Петренко“, оказался с разведзаданием на советской территории. В особом отделе 6-й армии он сообщил ценные сведения об абвергруппе-102, её официальных сотрудниках, а также о 12 агентах из числа бывших военнопленных, готовящихся к заброске в тыл Юго-Западного фронта»[579].

Можно сделать вывод, что агентурная работа проводилась сотрудниками Абвера отнюдь не с хвалёной «немецкой пунктуальностью». Если новичок за две недели собирает ценные сведения и вычисляет (а может, и вычислять было не надо, всё «лежало на поверхности»?) двенадцать человек, отправляемых во «вражеский тыл», то значит, требования секретности соблюдались там весьма относительно. Может быть, и в целях экономии — гораздо дешевле содержать агентуру всей «кучей», нежели делать так, чтобы люди эти не соприкасались между собой и не имели впоследствии возможности опознать друг друга.

Не удивительно! Уж если гитлеровцы по причине той самой пресловутой немецкой скупости сдавали в какой-то свой «Гохран»[580] сделанные из драгоценных металлов советские ордена, взятые у убитых и военнопленных, а своим агентам «вручали» муляжи, сделанные из дешёвых сплавов и быстро узнаваемые контрразведчиками, то и здесь получалось по принципу «скупой платит дважды». Ну да это их проблемы…

Пробыв на советской территории два с половиной месяца, Пётр перешёл через линию фронта 14 апреля. По возвращении он доставил «хозяевам» качественную дезинформацию, вполне удовлетворившую немецких разведчиков и укрепивших их в доверии к исполнительному и удачливому агенту…

Абвергруппа-102, в которую проник и где утверждался «Гальченко», представляла немалый интерес для особистов по той причине, что её вербовщики подыскивали агентуру из числа советских военнопленных, содержащихся в лагерях Донецкой, Ростовской, Харьковской областей и Краснодарского края. Сама абвергруппа дислоцировалась в Краснодаре, при ней действовали краткосрочные курсы, на которых обучали разведчиков, диверсантов и радистов для последующей переброски в тыл советских войск.

Между тем обстановка на фронте стремительно ухудшалась.

Командующий Юго-Западным направлением маршал Тимошенко излишне оптимистично оценивал свои перспективы и «настаивал на подготовке и проведении в мае широкомасштабной наступательной операции на юге силами Юго-Западного, Южного и Брянского фронтов с целью разгрома всего южного крыла противника и выхода советских войск на рубеж Гомель — Киев — Черкассы — Первомайск — Николаев»[581].

«В то время как войска Юго-Западного фронта готовились к наступлению, вражеское командование также готовилось развернуть с 18 мая под Харьковом наступательную операцию под условным наименованием „Фридерикус-I“. Как свидетельствуют немецкие документы и показания бывшего командующего 6-й армией Ф. Паулюса, цель этого наступления состояла в захвате важного оперативно-стратегического района, который предполагалось использовать в качестве исходного плацдарма „главной операции“ согласно директиве ОКВ № 41»[582].

Данная директива, подписанная 5 апреля 1942 года, подводила «итоги зимних боёв в России» и определяла «задачи вермахта на лето 1942 года». В ней, в частности, говорилось:

«Главная операция на Восточном фронте. Её цель, как уже указывалось, — разбить и уничтожить русские войска, находящиеся в районе Воронежа, южнее его, а также западнее и севернее р. Дон. <…>

Третье наступление в рамках этой операции необходимо организовать таким образом, чтобы силы, наносящие удар вниз по течению р. Дон, соединились в районе Сталинграда с теми силами, которые наступают из района Таганрога, Артёмовска между нижним течением р. Дон и Ворошиловградом через р. Донец на восток. Эти силы должны затем соединиться с наступающей на Сталинград танковой армией. <…>»[583]

К наступлению гитлеровцы готовились всерьёз. А потому «пребывание <Петра Прядко> во вражеском разведоргане опять оказалось недолгим. Накануне крупномасштабного наступления под Харьковом немецкая военная разведка остро нуждалась в свежих сведениях о противостоящих частях Красной армии, поэтому засылка шпионов шла по нарастающей. 17 мая 1942 г. в качестве агента Абвера „Петра Петренко“ Прядко снова оказался на советской территории. На этот раз он помог советским контрразведчикам задержать четырёх немецких шпионов, уже находившихся в расположении частей 6-й армии, и сообщил данные на 14 агентов, готовящихся к переброске через линию фронта»[584].

А вот дальше в описаниях биографии Петра Ивановича начинаются «разночтения», вполне, к сожалению, объяснимые. Как раз в то самое время разворачивалась печально известная Харьковская наступательная операция.

«Боевые действия войск Юго-Западного фронта начались 12 мая переходом в наступление обеих ударных группировок. За первые три дня напряжённых боёв войска фронта прорвали оборону 6-й немецкой армии севернее и южнее Харькова в полосах до 50 км каждая и продвинулись из района Волчанска на 18–25 км, а от барвенковского выступа — на 25–50 км»[585].

А потом произошла «Харьковская катастрофа». Описывать её не станем, но уточним, что 25 мая действовавшая с барвенковского выступа 6-я армия генерала Городнянского[586] попала в окружение, из которого мало кому удалось выйти. Застрелился командарм, пропал без вести начальник особого отдела капитан госбезопасности Рязанцев, погибло большинство оперативных сотрудников, а документы особоргана были уничтожены. Но главное, Прядко потерял связь.

В докладной Абакумова всё сказано чётко и однозначно:

«Учитывая, что Прядко вошёл в доверие к начальнику абвергруппы-102 майору германской армии Гопфу, он был в мае 1942 г. вновь переброшен в тыл противника с заданием использовать это доверие для того, чтобы устроиться на штатную должность в германский разведорган, возглавляемый майором Гопфом.

Возвратившись в абвергруппу-102, Прядко доложил Гопфу о „выполнении“ задания, был зачислен в штат сотрудников группы и оставлен для работы в канцелярии»[587].

И тут возникает вопрос: когда и за какое время Пётр мог подготовиться к возвращению в немецкий тыл — получить дезинформационные материалы, отработать «легенду»? Наступление войск Юго-Западного направления уже захлёбывалось, люди чувствовали приближение катастрофы, и кому там, реально говоря, было дело до зафронтового агента? Ведь армия погибала!

Явно, что Прядко пришлось действовать по собственному разумению. Вот только руководителю ГУКР «Смерш» сообщать о том в ГКО было как бы и нетактично. Ведь «Харьковская катастрофа» целиком оказалась на совести высшего руководства, доверившегося своим предпочтениям (мол, наступать гитлеровцы будут на Москву, и вообще, Сталин в одном из докладов «проехался» по поводу «разболтанной ржавой машины Гитлера») и устаревшему как военачальник Тимошенко и авантюристу Хрущёву, а потому проигнорировавшего мнение военных профессионалов. Так что писать, что «в условиях, когда…» Абакумов не мог. Указал просто: «вновь переброшен», и кому какое дело «наверху», кто и как агента перебрасывал?

Зато нам это не безразлично.

«В создавшейся ситуации перед Петром Ивановичем Прядко возникла дилемма: либо вместе с красноармейцами пробиваться к своим, либо вернуться в немецкий разведорган. Убедившись, что выйти из окружения уже не удастся, Прядко решил использовать второй вариант. Он сдался в плен, назвал немцам условленный пароль и вскоре был доставлен в „родную“ абвергруппу-102. На допросе у начальника группы подполковника Пауля фон Гопф-Гойера Прядко рассказал самостоятельно разработанную легенду о своих „приключениях“ в советском тылу. Офицеры немецкой разведки сочли ее вполне правдоподобной и похвалили Прядко за находчивость и успешное выполнение задания. „Вы настоящий молодец, — сказал ему на ломаном русском языке Гопф-Гойер. — Вы так хорошо всех обманули и принесли ещё сведения. Ваш случай нужно рассказать всем агентам, и это для них будет поучительно. Если бы все такие были, как вы, это было бы очень хорошо. Пока отдыхайте. Я скажу, чтобы вам дали много денег, папирос и водки“. Понятно, что две „удачные“ заброски за линию фронта способствовали усилению позиций „Петра Петренко“ в немецком разведоргане»[588].

Как человек, на деле доказавший свою преданность и надёжность, Прядко был определён к работе в канцелярии. Это за линию фронта можно было направлять кого угодно: погибнет, будет схвачен или даже придёт с повинной — не жалко, таких было много, да и чего они особо знали? А вот в канцелярии, да ещё и на такой ответственной работе, как изготовление «документов прикрытия» для отправляемых за линию фронта агентов, трудиться мог далеко не каждый.

В общем, «пустили щуку в реку».

«Работая в абвергруппе, Прядко изучал официальных сотрудников германской разведки — немцев, белоэмигрантов и предателей из числа бывших военнослужащих Красной армии — и агентуру германской военной разведки, используемую абвергруппой.

Заполняя фиктивные документы, предназначенные для перебрасываемой агентуры, Прядко искажал и неряшливо заполнял их с расчётом обратить внимание представителей советских органов при проверке таких документов на их фиктивность»[589].

Пожалуй, ходить по минному полю постукивая тросточкой было бы безопаснее. Но что ему оставалось делать, если была потеряна связь? Копить ценнейшие материалы — установочные данные на агентуру — до каких-то лучших времён, которые могут и не наступить? А тем временем эти агенты будут беспрепятственно и безнаказанно (если, разумеется, им очень и очень повезёт) действовать в советском тылу? Приходилось рисковать. Ситуация усугублялась ещё и тем, что в абвергруппе-102 был собран, разумеется, далеко не лучший человеческий контингент, и эта «команда» предателей весьма походила на пауков в банке: зависть, наушничество, подсиживание, стремление выдвинуться за счёт других представлялись обыденными явлениями…

Определённо, что «удачник» «Пётр Петренко», дважды вернувшийся из-за линии фронта, «любимчик начальства», получивший «тёплое место» в канцелярии, у многих вызывал чёрную зависть — такую, когда хочется нагадить «счастливчику». Весьма напряжённые отношения сложились у Петра и с «Гартманом» — начальником канцелярии Шевченко, бывшим военнослужащим Красной армии, сдавшимся в плен в 41-м. Вряд ли «Гартман» чего-то подозревал — тогда было бы достаточно одного «стука» с его стороны, скорее, он боялся, что толковый подчинённый сумеет его «подсидеть».

Но Пётр не стал ждать, пока «шеф» чего-нибудь на него «накопает», и нанёс удар первым. Шевченко любил выпить — а может, пил от безысходности — и как-то оставил без присмотра портфель с секретными документами. Прядко этим воспользовался: большую часть бумаг он утопил в солдатском нужнике, а остальные, убедившись, что никто его не видит, разбросал на улице, у входа в дом, где размещалась разведшкола. Через несколько минут кто-то выходящий из знания обратил внимание на валяющиеся документы, «украшенные» орлом и свастикой. Тут же отыскали пьяного Шевченко, которого в тот же день и расстреляли. Что ж, как говорится, «с волками жить…».

Подобный «фокус» Прядко умудрился проделать и с немецким фельдфебелем Аппельтом, штатным сотрудником авбергруппы, у которого Пётр «изъял» из портфеля не только секретные документы, но и две тысячи рейхсмарок. Фельдфебеля арестовали, а так как возникли сомнения в его благонадёжности, то всех агентов, с которыми он работал, возвратили в лагерь.

Зато с Романом Лысым, сотрудником разведгруппы и активистом «Организации украинских националистов», Пётр поступил обратным образом: узнав, что из командировки во Львов «Романов» (оперативный псевдоним) привёз литературу и листовки подпольного центра ОУН, а в этой печатной продукции были призывы к «самостийности» Украины, Прядко аккуратно вложил эти листовки в служебные документы… Как известно, гитлеровцы запретили рогулям[590] эти «игры в самостийность» ещё в 1941-м, когда объявили незаконным спешно созданное ими «правительство» Украины, перестреляли часть активистов ОУН, а Бандеру[591] возвратили «на нары», где он обретался ещё при «демократической» Польше. Понятно, что сотрудник с националистическими завихрениями в абвергруппе работать не мог, а потому Лысый был уволен и отправлен в Германию, где следы его затерялись…

Впрочем, Пётр даже умудрился сделать «подарок» для всей своей «родной» 102-й абвергруппы. Разумеется, всё было сделано анонимно, и приятным для гитлеровцев назвать этот сюрприз было нельзя.

«В конце 1942 г. абвергруппу возглавил новый начальник капитан Карл Гесс, зарекомендовавший себя как отпетый пьяница и распутник. Ослабление бдительности и дисциплины в группе „Гальченко“ ловко использовал в своих интересах, причём довольно простым способом. В одну из тёмных январских ночей Прядко и привлечённый им для подпольной работы шофёр группы Василий Матвиенко крупными буквами написали на стене здания, в котором размещалась абвергруппа, следующую фразу: „Здесь живут шпионы во главе с Гессом и прочими бандитами. Вам не уйти от заслуженной кары!“

Утром надпись была обнаружена. Немцы решили, что это дело рук местных партизан. Командованию пришлось принимать срочные меры по локализации последствий расконспирации местонахождения армейского разведоргана»[592].

Первым заслуженная кара постигла самого Гесса, отстранённого от должности. Уже подготовленную к заброске в советский тыл агентуру возвратили в лагеря; многим сотрудникам пришлось менять клички, а сама абвергруппа-102 спешно переехала с улицы Седина на Комсомольскую, в дом 58, — для этого Абверу пришлось пожертвовать находившейся там конспиративной квартирой.

Конечно, это были смертельно опасные «игры», но что оставалось делать разведчику, лишившемуся связи, — не сидеть же на информации, подобно Скупому рыцарю на сундуках с золотом? И ведь далеко не всё у него было так благополучно, как может показаться.

Как мы помним, оформляя «липовые» документы для агентов, Прядко допускал в них мелкие неточности и огрехи, на которые неминуемо обратили бы внимание «проверяющие» по ту сторону фронта. Но это же не заводской «отдел кадров» был, где выписали пропуск, отдали — иди, работай. Перед заброской агенты проверялись всесторонне и всячески, так что в конце концов заместитель начальника абвергруппы Пётр Самутин, бывший петлюровский офицер, обратил внимание на небрежную работу «писаря». Прядко был арестован.

Спасло его самообладание и, быть может, то, что контингент обучаемых в разведшколе был невысокого качества — большинство курсантов допускали грамматические ошибки по неграмотности, без всякого злого умысла. К тому же Пётр твёрдо держался той линии, что работа спешная, а почерк на выданных ему черновиках очень неразборчив. В общем, удалось отбрехаться. Также были учтены прежние заслуги «Петра Петренко», дважды возвращавшегося из-за линии фронта с серьёзными материалами. Таких агентов было очень мало, и это подтверждало его надёжность. «Надёжному агенту» строго погрозили пальчиком и… оставили его в абвергруппе-102. Понятно, что с кадрами у немцев было туго.

Что ж, можно сказать, что ему феноменально везло: даже когда он пытался поджечь «родную школу» и это не удалось, пожар быстро потушили, и тогда на него не пало подозрения: гитлеровцы решили, что это досадная случайность.

Но Пётр понимал, что бесконечно ходить по лезвию ножа невозможно. К тому же, не имея связи с «Центром», он за полтора года пребывания в абвергруппе-102 накопил огромный объём ценнейшей информации, которую следовало передать по назначению.

Хотя что-то он пытался делать инициативно — и смертельно рисковал. Когда абвергруппа-102 была вынуждена покинуть Краснодар и уходить с отступающими войсками, Прядко стал действовать по примеру сказочного «Мальчика-с-Пальчик», оставляя по дороге свои следы. Впрочем, делал он это и ранее, когда выезжал в командировки… Разумеется, белыми камушками, как в сказке, ограничиться было нельзя.

«По мере отступления немцев Прядко следовал вместе с абвергруппой-102, а добытые разведданные оставлял для передачи органам контрразведки Красной армии завербованным им лицам из местного населения.

Так, разведданные им были оставлены в августе 1942 года члену ВЛКСМ, жительнице г. Ростова-на-Дону Пивоварчук Варваре, в июне 1943 г. — Любарскому В. И., проживавшему в деревне Малые Куневцы Полтавской области, в августе 1943 г. — жительнице Полтавы Кишенец Л. И.

Все они при занятии Полтавы частями Красной армии этих населённых пунктов передали оставленные им Прядко материалы органам Смерша частей 2-го Украинского фронта»[593].

Доверять кому-то в тех условиях было смерти подобно. Гестапо и другие службы имели свою хорошо подготовленную агентуру, да и люди «на местах» не имели стопроцентной гарантии, что обратившийся к ним человек является именно тем, за кого себя выдаёт… В общем, объяснять не имеет смысла.

…А ведь получилось так, что девушка из Ростова-на-Дону, которой доверился Пётр, его пленила — в самом прямом смысле слова. Уже потом, после войны, он приехал в Ростов, отыскал свою помощницу и… на ней женился. И многие годы они прожили потом в мире и согласии…

Но это будет в совсем другой жизни, а пока агент «Гальченко» отступал вместе с «хозяевами». Обстановка постоянно усложнялась, связи не было, гитлеровцы после Курского «погрома» откровенно озверели… В общем, понимал Пётр: следовало готовиться к очередному переходу через линию фронта.

«Легенду» ему пришлось разрабатывать самостоятельно, и он попросил отпуск для эвакуации семьи, проживавшей на Полтавщине — это соответствовало истине. Но, отправившись в путь 25 сентября 1943 года, Прядко выбрал направление не на запад, а на восток — туда, откуда наступала Красная армия. Точно всё рассчитав, он не стал «героически» пересекать линию фронта, а схоронился на кукурузном поле и дождался, пока пройдут первые, разгорячённые боем подразделения. Только потом, оказавшись в тылу советских войск, он отправился разыскивать ближайший особый отдел, даже и не зная, что теперь это называется «Смерш»…

«Об успешном выполнении зафронтовым агентом „Гальченко“ задания военной контрразведки начальник ГУКР „Смерш“ НКО СССР генерал-полковник В. С. Абакумов докладывал лично Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. За проявленное мужество и героизм в тылу противника Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июня 1944 г. Петр Иванович Прядко был награждён орденом Красного Знамени.

Дальнейшее использование Прядко в операциях за линией фронта стало небезопасным для его жизни. Поэтому в том же 1944 г. он вернулся в войска на знакомую должность начальника склада горюче-смазочных материалов. День Победы застал его в польском городе Щецине.

По окончании войны майор Прядко до 1960 г. служил в армии, а после увольнения в запас работал на предприятиях города Ростова-на-Дону»[594].

Что можно добавить к сказанному? Пётр Иванович имел редкое для начальника склада ГСМ количество боевых орденов — по два ордена Красного Знамени и Красной Звезды. В послевоенное время к ним добавился орден Отечественной войны I степени и, как фронтовик, он был повышен в звании до подполковника. Как мы уже говорили, в 1996 году этому легендарному человеку было присвоено звание «Почётный сотрудник контрразведки».

Пётр Иванович Прядко скончался в Ростове в 2003 году.

На службу в органы безопасности Николай Селивановский пришёл совсем ещё молодым, ему был двадцать один год, однако за его плечами была уже достаточно большая трудовая биография.

Родился он 3 апреля 1901 года в местечке Хойники Речицкого уезда Хойниковской волости Минской губернии. Отец его был железнодорожным служащим — конторщиком, кондуктором, и это был определённый статус. Коля окончил четырёхклассную церковно-приходскую школу, два класса в училище народного просвещения, но так как началась мировая война и вся жизнь постепенно пошла по наклонной, то уже в тринадцать лет ему пришлось работать. Сначала «мальчиком», истопником, посыльным — в той самой, очевидно, конторе, где трудился отец; потом — конторщиком и рабочим на лесозаготовках…

В 1920 году Николай был призван в РККА, в марте направлен на Западный фронт, ставший в ту пору главным фронтом Советской Республики. Служил он в пехоте, в артиллерии, а с декабря того же года обучался на артиллерийских курсах под Петроградом, в Детском — бывшем Царском — Селе. Летом 1921-го был направлен на учёбу в Москву. Вот что рассказывал сам Николай Николаевич:

«Сейчас почти легендарно звучит название Московской школы красных командиров имени ВЦИК РСФСР (в 20-е годы ее называли Школой кремлёвских курсантов), а ведь я в ней учился! Я был кремлёвским курсантом, готовился стать артиллеристом. Но в 1922 году меня и еще 30 человек-отличников досрочно отозвали из школы и направили учиться на курсы ОГПУ, которые располагались на улице Покровке. Там в течение полугода я постигал науку контрразведчика, а по окончании курсов был направлен на Туркестанский фронт, где воевал с басмачами. Хоть и являлся оперативным работником — уполномоченным 65-го, а затем 12-го кавалерийских полков, — фактически я ничем не отличался от других командиров и солдат — в сабельные атаки ходил вместе со всеми. Честно говоря, никогда не любил отсиживаться за чьей-то спиной, этим и горжусь. Зато всегда мог людям честно смотреть в глаза. Кроме того, очень боялся уронить звание чекиста. И так было всю жизнь: я этим званием всегда гордился и очень им дорожил»[595].

С той самой поры он на тридцать лет связал свою жизнь с обеспечением безопасности страны. До 1929 года Николай проходил службу в особых отделах ОГПУ соединений Среднеазиатского военного округа, потом был направлен на учёбу в Высшую пограничную школу ОГПУ, однако высшего образования не получил, так как учился лишь год, до июня 1930-го. Затем была работа в Центре — опять-таки по линии военной контрразведки. Но когда в 1937–1938 годах старший лейтенант госбезопасности Селивановский был помощником начальника 7-го отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР (5-й отдел — военная контрразведка, его 7-е отделение занималось борьбой с террористической деятельностью на территории СССР представителей закордонных белогвардейских эмиграционных центров), он выезжал в июле-октябре 1937-го в командировку в Прагу и Париж. Очевидно — для личного знакомства с этими центрами. Кстати, в конце 1938-го Николаю было присвоено специальное звание капитана госбезопасности.

В общем, карьера его развивалась вполне успешно. К началу Великой Отечественной войны бригадный комиссар Селивановский исполнял обязанности начальника 5-го отдела (курировал органы снабжения, строительства и расквартирования) 3-го Управления Наркомата обороны СССР, как именовалась военная контрразведка в первой половине 1941 года.

15 июля 1941 года Селивановский был назначен начальником Особого отдела НКВД войск Юго-Западного направления.

«Решением ГКО 10 июля 1941 г. были созданы промежуточные органы стратегического руководства — главные командования войск направлений. <…>

Главное командование войск Юго-Западного направления (главком маршал С. М. Будённый[596], начальник штаба генерал А. П. Покровский[597]) возглавило управление боевой деятельностью войск Юго-Западного и Южного фронтов и оперативно подчинённого ему Черноморского флота»[598].

Главнокомандование войск Западного направления возглавил маршал Тимошенко, Северо-Западного — маршал Ворошилов[599].

Три Маршала Советского Союза, легендарные герои Гражданской войны, «первоконники»[600], устаревшие как военачальники лет десять-пятнадцать тому назад. В общем-то, жест отчаяния высшего государственного руководства.

Но почему именно Селивановский, даже не начальник отдела в Центре, но только и.о., стал начальником особого отдела направления? Чей благосклонный взгляд упал на него — нам сказать трудно. Как раз в то самое время в военной контрразведке произошли серьёзные изменения. 3-е Управление НКО возвратилось в лоно родного НКВД в прежнем качестве Управления особых отделов, его начальником стал комиссар госбезопасности 3 ранга Абакумов, а его предшественник, комиссар госбезопасности 3 ранга Михеев, по личной своей просьбе, возглавил Особый отдел НКВД по Юго-Западному фронту. Произошло всё это в один и тот же день — 17 июля 1941 года. Если учесть, что 15-го числа Селивановский принял особый отдел направления, то Михеев поступил к нему в подчинение. Хотя, говоря объективно, у Анатолия Николаевича, несмотря на его высокий статус, чекистский опыт составлял всего два с половиной года, тогда как Николай Николаевич начал службу в ОГПУ почти двадцать лет тому назад и за это время прошёл прекрасную школу…

Главнокомандования войск Северо-Западного и Западного направлений были упразднены, соответственно, в августе и сентябре того же 1941 года, но Главнокомандование Юго-Западного направления функционировало до будущего лета. Однако 13 сентября 41-го Семёна Михайловича сменил Семён Константинович, так что на плечи маршала Тимошенко легли все последующие роковые события: 19 сентября был оставлен Киев; 20-го, при попытке выхода из окружения, погибли командующий войсками Юго-Западного фронта Кирпонос[601], начальник штаба фронта Тупиков[602] и член Военного совета Бурмистенко[603]; 21-го в бою в урочище Шумейкова, также пытаясь прорваться, погиб Михеев…

Вообще, обстановка повсеместно была жуткая, так что многие командиры просто теряли головы от происходящего, от ощущения собственного бессилия, бросались в крайности. По этой причине 4 октября 1941 года нарком обороны Сталин был вынужден подписать приказ № 0391.

«За последнее время наблюдаются частые случаи незаконных репрессий и грубейшего превышения власти со стороны отдельных командиров и комиссаров по отношению к своим подчинённым… Подобные нетерпимые в Красной армии факты извращения дисциплинарной практики, превышение предоставленных прав и власти, самосудов и рукоприкладства объясняются тем, что: а) метод убеждения неправильно отодвинули на задний план, а метод репрессий в отношении подчинённых занял первое место; б) повседневная воспитательная работа в ряде случаев подменяется руганью, репрессиями и рукоприкладством; в) заброшен метод разъяснений, беседы командиров, комиссаров, политработников с красноармейцами и разъяснение непонятных для красноармейцев вопросов зачастую подменяется окриком, бранью и грубостью; г) отдельные командиры и политработники в сложных условиях боя теряются, впадают в панику и собственную растерянность прикрывают применением оружия без всяких на то оснований; д) забыта истина, что применение репрессий является крайней мерой, допустимой лишь в случаях прямого неповиновения и открытого сопротивления в условиях боевой обстановки или в случаях злостного нарушения дисциплины и порядка лицами, сознательно идущими на срыв приказов командования»[604].

Обратим внимание, что ни здесь, ни далее не говорится о том, что репрессиями злоупотребляют сотрудники особорганов — речь идёт о командирах и комиссарах, а к особистам, можно полагать, в этом плане претензий не было. Над ними, как мы уже имели возможность убедиться не раз, был серьёзный прокурорский контроль, каждый случай применения оружия следовало документировать. Командиру «в горячке боя» было проще — как говорится, «война всё спишет»… В общем-то, неожиданный вывод.

10 октября Селивановский был назначен начальником особого отдела Юго-Западного фронта, вместо погибшего Михеева. Не нужно считать это понижением: маршал Тимошенко, оставаясь главнокомандующим войсками Юго-Западного направления, до декабря являлся командующим войсками одноимённого фронта.

«В сентябре-ноябре 1941 года <войска Юго-Западного фронта> под ударами превосходящих сил противника отошли на рубеж восточнее Курска, Харькова, Изюма. В декабре фронт силами правого крыла провёл Елецкую операцию 1941 г., в ходе которой продвинулся на 80–100 км, освободил города Елец и Ефремов, а в январе 1942 г. осуществил совместно с войсками Южного фронта Барвенково-Лозовскую операцию 1942 г., в ходе которой его войска, продвинувшись на 100 км, захватили крупный плацдарм на правом берегу Северского Донца. После Харьковского сражения 1942 г. фронт решением Ставки ВГК от 12 июля 1942 г. упразднён. Его управление возглавило войска вновь образованного Сталинградского фронта»[605].

Командующим войсками нового фронта остался, опять-таки, маршал Тимошенко. Это был не лучший вариант, но так распорядилась судьба: в декабре 41-го Семён Константинович уступил место командующего войсками Юго-Западного фронта своему заместителю генералу Костенко[606], но в мае 1942-го тот погиб, и маршал, один из «архитекторов» «Харьковской катастрофы», снова стал совмещать посты главнокомандующего войсками направления и комфронта. Но вскоре Ставка перерешила: маршалу дали возможность отдохнуть до октября, а 23 июля Сталинградский фронт принял генерал Гордов[607].

Это было далеко не самое мудрое решение Ставки: Василия Николаевича не любили в войсках за грубость, доходящую до хамства, излишнюю самоуверенность и невысокие профессиональные качества. Его назначение вызвало не только недовольствие в войсках, но и пустило по штабам и окопам слушок, что, мол, высшее руководство не рассчитывает удержать Сталинград, а потому на должность командующего ставят абы кого. Не нужно считать, что если от рядового до маршала «дистанция» огромного размера, то солдат не может ничего сказать о своём командующем. Так, например, бойцы говорили, что если командующим назначают Жукова, значит, идём в наступление.

Ну а назначение Гордова вызвало в войсках немалое неудовольствие, и не будем объяснять, что особисты об этом прекрасно знали.

«С учётом настроений, сложившихся в войсках, и многочисленных сигналов начальник особого отдела фронта Н. Н. Селивановский информирует члена Военного совета Н. С. Хрущёва о недоверии в войсках к Гордову и необходимости исправить ошибку, произошедшую при его назначении. Хрущёв, как сообщил позднее Селивановский, утверждал, что для него назначение Гордова стало якобы неожиданностью. На совместном заседании Государственного Комитета Обороны и Ставки ВГК Сталин заявил: „Тимошенко устал. Его надо освободить от должности командующего Сталинградским фронтом. Своим преемником он рекомендует генерала Гордова. У кого есть по этому поводу соображения?“

Хрущёв, по его словам, рассчитывал, что против выступит член ГКО Берия. Но тот промолчал…»[608]

Понятно, почему молчал Лаврентий Павлович, а Никита Сергеевич прикинулся ничего не знающим…

Старший майор госбезопасности Селивановский прекрасно сознавал и всю пагубность принятого Ставкой решения, и то, что обстановка на сталинградском направлении усложняется — или ухудшается? — с каждым днём, так что времени для разговоров, обсуждений и убеждений просто-напросто нет.

«На рассвете 23 июля северная группировка врага превосходящими силами начала наступление против правофланговых дивизий 62-й армии. С первых же минут борьба приобрела ожесточённый характер. Советские воины героически отражали бешеный натиск врага, имевшего на отдельных участках подавляющее превосходство в силах. Так, на участке обороны 84-го гвардейского стрелкового полка 33-й гвардейской стрелковой дивизии враг имел преимущество в людях в 4–5 раз, в орудиях и миномётах — в 9–10 раз, в танках — абсолютное. Фашистская авиация группами по 60–70 самолётов непрерывно бомбила боевые порядки полка.

25 июля противник бросил в бой и свою южную группировку, введя в действие сразу около 100 танков… К исходу дня гитлеровцам удалось прорваться на правом фланге 64-й армии. Создавалась серьёзная угроза охвата 62-й армии с юга»[609].

Изначально обе эти армии относились к Сталинградскому фронту.

Учитывая складывавшиеся обстоятельства, Николай Николаевич напрямую направил телеграмму тому человеку, который решал всё, — Сталину. Произошло это, вроде бы, 25 июля. Наверное, чтобы как-то «соблюсти этику» и тем самым хотя бы немного подстраховаться, он отправил копии этой телеграммы наркому Берии и, очевидно, Абакумову. И всё равно…

«Предпринимая такой шаг, Селивановский шёл на исключительный риск. Документ направлялся без согласования с Военным советом фронта, через голову Управления особых отделов и без согласования с наркомом внутренних дел Берией. Всё это Селивановский понимал, о чём свидетельствовало его заявление: „Неважно, что станет с нами. Главное, спасти Сталинград, спасти страну“»[610].

Понятно было, сколько врагов он мог приобрести одним махом: весь Военный совет фронта и лично командующего, своего непосредственного начальника Абакумова и всесильного наркома Берию. Хорошо хоть он сделал копии с телеграммы, ибо если бы его начальники не знали про это послание и его содержание и «пускали пузыри» на приёме у Сталина, то Николаю точно было бы не сносить головы…

А так — ничего, всё не только обошлось, но и разрешилось в лучшую сторону.

Правда, сразу же после разговора со Сталиным Берия вызвал в Москву Селивановского, покричал на него, но… как сказала ещё императрица Екатерина II, «победителей не судят». Не то чтобы начальник особого отдела фронта победил командующего — никакой схватки между ними, разумеется, не было, но Верховный прислушался к его точке зрения, и этого на тот момент оказалось достаточно…

Хотя не стоит думать, что в то время Селивановский занимался только «проблемой командующего»: особый отдел Сталинградского фронта напряжённо работал по всем направлениям.

«В августе — сентябре 1942 г., когда немецкие войска вышли к Волге, особое значение приобрела железнодорожная линия Урбах — Баскунчак — Паромная, по которой шло снабжение Сталинградского фронта. С учётом этого немецкая разведка произвела заброску нескольких агентов-диверсантов, которые должны были путём совершения взрывов парализовать работу железной дороги, однако органами военной контрразведки эти попытки были сорваны.

23 августа 1942 г. силами военной контрразведки на левом берегу Волги были задержаны два агента немецкой разведки, которые имели при себе 9,8 кг тола, шесть коробок с запалами и взрывателями, сигнальный фонарь и топографические карты.

В свою очередь, в течение августа особые отделы фронта отправили в тыл противника преимущественно с заданием внедрения в разведывательные органы 30 агентов. Кроме того, при отходе советских частей на новые рубежи были оставлены в неприятельском тылу 46 резидентов, агентов и связников, перед которыми поставлены задачи проникновения в аппарат вражеских разведорганов и сбора контрразведывательных данных. За этот же период из тыла противника возвратились три источника особых отделов, которые доставили ценные сведения в интересах военного командования. <…>»[611]

Хотя то, о чём мы сейчас сказали, происходило несколько позже описываемых событий, но можно понять, что эта работа делалась и ранее.

Тем временем в Сталинград прилетел начальник Управления особых отделов НКВД СССР Абакумов, сопровождаемый большой группой руководящих работников. Селивановский впоследствии вспоминал:

«Проверку, надо сказать, он устроил очень тщательную: провёл множество бесед с командирами и политработниками воинских частей и соединений, руководителями и сотрудниками особых отделов. Всюду допытывался, действительно ли к Гордову в войсках отрицательное отношение. Моя информация подтвердилась. Не будь этого, мне бы несдобровать»[612].

Стало ясно, что генерала Гордова надо снимать — но кто любит признавать свои ошибки? И то ли по этой причине, чтобы ошибку принародно не признавать, то ли из-за крайней растерянности (обстановка жуткая — и всё по причине допущенных ранее ошибок!), но тут Ставка совершает сложную и, как кажется, не очень своевременную «многоходовку».

«Чтобы обеспечить твёрдое управление войсками, ведущими оборонительное сражение на сталинградском направлении, Ставка решила разделить Сталинградский фронт на два самостоятельных фронта — Сталинградский и Юго-Восточный…

Управление Юго-Восточного фронта создавалось на базе управления расформированной 1-й танковой армии, а также частично за счёт личного состава и учреждений бывшего Южного фронта. Командующим войсками нового фронта был назначен генерал А. И. Ерёменко… Штабы обоих фронтов разместились в Сталинграде. Командование Юго-Восточного фронта получило указание приступить к самостоятельному управлению войсками уже с 7 августа. По распоряжению Ставки оба фронта должны были базироваться на железную дорогу Сталинград — Суровикино.

Фронты получили активные боевые задачи…»[613]

«В начале августа 1942 г. последовало решение Ставки о разделении Сталинградского фронта на два: Сталинградский и Юго-Восточный. При этом возникли определённые трудности в разделении особого отдела фронта. В качестве компромиссного было принято решение сформировать Особый отдел НКВД Юго-Восточного фронта на базе особого отдела расформировываемой 1-й танковой армии. Такое решение способствовало сохранению в целостности уже сработавшегося коллектива, знакомого с обстановкой в полосе действий вновь создаваемого фронта. Между тем 9 августа 1942 г. Ставкой было принято решение создать единое командование двумя фронтами, защищавшими Сталинград. Вслед за этим последовало указание Н. Н. Селивановскому возглавить работу особых отделов обоих фронтов»[614].

Итак, фронтов как бы два, командующий — один, генерал-полковник Ерёменко (между прочим, тоже из «первоконников», но в данный момент это не важно), а генерал-лейтенант Гордов в скором времени отправится на Западный фронт, командовать 33-й армией. Кстати, ещё 23 июля в район Сталинграда — разумеется, по поручению Ставки — прибыл для общего руководства начальник Генерального штаба генерал-полковник Василевский.

Стоит ли говорить, что обстановка всё усложнялась? 23 августа Верховный присылает «руководству обороной Сталинграда» — генералам Василевскому, Ерёменко и представителю ГКО Маленкову[615] — если и не паническую, то какую-то растерянную телеграмму:

«Противник прорвал ваш фронт небольшими силами. У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника.

Соберите авиацию обоих фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника. Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымом в изобилии, чтобы запутать врага. Деритесь с прорвавшимся противником не только днём, но и ночью. Используйте вовсю артиллерийские и эрэсовские силы. <…>

Самое главное — не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе»[616].

Давать такие указания из Москвы, словно бы на месте не могли разобраться — не тот уровень. Если бы написали, мол, присылаем пару свежих армий — тогда понятно, это уровень Ставки. А так — «используйте авиацию, задействуйте РСы…» Неужели военачальники на месте не могли сообразить? Да ещё и в присутствии самого начальника Генштаба! Особисты ведь разбирались.

«Обстановка продолжала ухудшаться. 23 августа 1942 года немецкие войска прорвали фронт и вышли на подступы к Сталинградскому тракторному заводу. Город горел, началась паника среди жителей и на некоторых участках обороны. Бежавшие из городской тюрьмы уголовники занимались мародёрством, грабили магазины и квартиры. Оперативные группы особого отдела фронта на переправах в этот день задержали около тысячи военнослужащих, без приказа покинувших свои позиции. Все они были в основном из правофланговых соединений 62-й армии, по которым противником был нанесён особенно сильный удар.

Два действовавших на этом участке заградотряда вступили в бой с противником и почти полностью погибли.

В этих условиях в ночь с 23 на 24 августа начальник ОО НКВД Сталинградского фронта Н. Н. Селивановский собрал находившихся в городе руководящих работников особых отделов Сталинградского и Юго-Восточного фронтов. На совещании было принято решение сосредоточить силы на выполнении приказа № 227, борьбе с дезертирством и членовредительством, поддержании порядка в городе, особенно на переправах. Решение этих задач возложили на одно из отделений особого отдела, численность которого довели до 60 человек. Это отделение действовало в тесном контакте с областным управлением НКВД, милицией, военной комендатурой города и подразделениями войск НКВД по охране тыла. Начальник тыла фронта возглавил штаб, сформированный из представителей военной контрразведки, территориального органа НКВД, милиции, военной комендатуры. Штаб, в свою очередь, взял под свой контроль плавсредства, создал оперативные группы для несения службы на переправах, патрулирования в городе и проведения других мероприятий.

Общее руководство особыми отделами двух фронтов, оборонявшихся в районе Сталинграда, стала осуществлять оперативная группа во главе с начальником особого отдела Сталинградского фронта»[617].

А вот что вспоминал сам Николай Николаевич:

«Мы всеми силами старались хоть как-то воодушевить людей. Помните, был в Сталинграде дом, защитники которого под руководством сержанта Павлова[618] выстояли в самое суровое время, отбили все вражеские атаки? Честь и слава этим воинам! Не все, однако, помнят, что был ещё дом, тоже выстоявший во время самых ожесточённых уличных боев. Это было здание бывшей водолечебницы. В её подвале размещался особый отдел Сталинградского фронта. Штаб фронта, а после его перебазирования на левый берег Волги — штаб 62-й армии (командующий Чуйков) располагались, как известно, на высоком волжском берегу, под сорокаметровой его толщей. Мы могли бы разместиться там же и быть в безопасности. Но мы остались в городе, вместе с его защитниками жили и работали там под обстрелами и бомбёжками в условиях постоянного боя. Я уверен, что это оказывало на участников Сталинградского сражения воодушевляющее воздействие, ведь люди рассматривали это так: если особый отдел, который знает обстановку лучше, чем другие, не уходит из города, значит, обстановка эта не так уж и плоха. Мы-то, конечно, знали, что положение временами складывалось совершенно критическое, но решили так: пусть погибнем вместе со всеми, но будем стоять до конца»[619].

А там, действительно, не было иного варианта, кроме как, говоря словами одного из блистательных русских генералов 1812 года, «стоять и умирать»[620]. Вот донесение особого отдела Юго-Восточного фронта, переданное наркомом Берией в Государственный Комитет Обороны и Генеральный штаб:

«На участке 62-й армии в течение 22 сентября противник силой до пехотной дивизии при поддержке 70–80 танков во взаимодействии с авиацией вёл наступательные бои в центре Сталинграда, вдоль долины реки Царица, в районе железнодорожного моста и вдоль оврага Крутой, овладел районом элеватора, железной дорогой у 3-й набережной, районом центральной пристани и вышел к Волге.

Таким образом 62-я армия разрезана на 3 части…

На участке 64-й армии противник, наступая, к исходу дня, после тяжёлых уличных боёв с переменным успехом, потеснил наши части и овладел южной окраиной Купоросное и Купоросной балкой. Авиация противника в течение дня небольшими группами самолётов беспрерывно бомбила наши боевые порядки…

Наши части также наносят большие потери противнику. Только в одном районе центра города уничтожено 25 танков противника. <…>»[621]

Делаем паузу и обращаем особое внимание читателя на заключительный фрагмент этого сообщения:

«Работник особого отдела Павлов[622], проводивший работу в заградотряде 62-й армии, с группой бойцов в 13 человек этого отряда, в районе центральной переправы собрал до 400 бойцов различных частей и повёл их в бой.

Заградительными отрядами 62-й и 64-й армий за сутки задержано 659 человек, из них расстреляно перед строем 7 трусов и 1 членовредитель. Арестовано 24 чел., в числе которых: шпионов — 1, изменников Родины — 3, трусов — 8, дезертиров — 4, членовредителей — 8. Остальные задержанные направлены в части»[623].

Информация о деятельности заградотрядов как-то не очень стыкуется с общепринятым представлением о пулемётчиках, безжалостно расстреливавших дрогнувшие в бою подразделения. Хотя иные командиры возлагали на заградительные отряды излишние надежды… Но о том — чуть дальше.

28 сентября Ставка пересмотрела своё решение полуторамесячной давности, и оба фронта, Юго-Восточный и Сталинградский, перешли непосредственно в её подчинение, а каждый из них отныне получил собственное командование. Притом Юго-Восточный фронт превратился в Сталинградский, а бывший Сталинградский стал именоваться Донским фронтом. Генерал Ерёменко фактически остался на прежнем месте, тогда как командующим Донским фронтом стал генерал Рокоссовский.

Можно понять, что, оставаясь начальником особого отдела Сталинградского фронта, у генерала Ерёменко, старший майор госбезопасности Селивановский руководил и особым отделом Донского фронта. Как и раньше — Юго-Восточного и Сталинградского.

А теперь — касательно заградотрядов и военачальников.

«24 октября 1942 г. Особый отдел НКВД Донского фронта направил в НКВД СССР донесение: „Командующий генерал-лейтенант Рокоссовский приказал заградительные отряды 66-й армии продвинуть вплотную к боевым порядкам наступающей пехоты“.

Отдавая такой приказ, К. К. Рокоссовский отмечал, что пехота, несмотря на приказы, не поднимается в атаку. Поэтому он поставил перед заградительными отрядами задачу заставить пехоту наступать.

В этот же день Л. П. Берия направил записку И. В. Сталину, в которой просил срочно отменить приказ К. К. Рокоссовского, поскольку „при огневой насыщенности позиций противника и необходимости ходить по боевым порядкам, поднимая под огнём пехоту, заградительные отряды в один-два дня перестанут существовать“»[624].

Маршал Рокоссовский известен в нашей армии как полководец, заботившийся о солдатах. Про то, что говорится о наркоме Берии, мы вспоминать не будем. Оставляем этот документ без комментариев — однако не нужно забывать, что обстановка была жуткая, на карте стояла не только судьба города, но и всей страны…

А вот что говорил о заградительных отрядах генерал Селивановский:

«Известный сталинский приказ, в обиходе называвшийся „Ни шагу назад!“, оказал огромное влияние на ход военных действий, поэтому ваш интерес к нему вполне оправдан.

Лично я испытываю к нему двойственное отношение.

С одной стороны, он как бы подставил под удар военных контрразведчиков, потому что именно особисты полностью возглавили деятельность заградительных отрядов, направленных в тыл действующих армий и боровшихся против паникёров, дезертиров, изменников и вражеских шпионов. Особый отдел поэтому приобрел как бы карательные функции, вследствие чего многие бойцы, не знавшие сущности работы военной контрразведки, стали побаиваться особых отделов, считать их сугубо репрессивными органами. Другими словами, с выходом приказа № 227 отношение к нам в войсках сильно изменилось.

С другой стороны, полностью признавая довольно жестокий характер сущности этого приказа, нельзя не отметить, что он сыграл серьёзнейшую стабилизирующую роль в нормализации боевой обстановки на нашем фронте. Практически полностью прекратились случаи массового бегства солдат в тыл с передовой. Трудно не согласиться с тем, что в тяжелейших условиях Сталинградской битвы это было крайне важно»[625].

…О грандиозной битве на Волге, о мужестве и героизме советских воинов — в том числе и военных чекистов — написано немало. Но всё же и мы вспомним несколько боевых эпизодов.

«Оперуполномоченный по 201-му танковому батальону младший политрук А. Я. Расторгуев 14 октября 1942 г., когда противник прорвал передний край обороны в районе тракторного завода, уничтожил немецкий танк бутылкой с горючей жидкостью. В тот же день другой оперуполномоченный особого отдела бригады лейтенант госбезопасности А. В. Данилюк в момент атаки немцев остановил беспорядочно отходивших бойцов и добился того, чтобы они вновь заняли оборону.

18 октября 1942 г. совершил подвиг оперуполномоченный особого отдела НКВД 308-й стрелковой дивизии 1-й гвардейской армии И. А. Ткаченко. В ходе боя он из автомата и гранатами уничтожил нескольких гитлеровцев. Позднее, когда путь наступающим подразделениям преградил огонь дзота противника, он во главе группы бойцов подполз к огневой точке и забросал её гранатами. В ходе боя Ткаченко был смертельно ранен. За проявленное мужество и героизм он был представлен к награждению орденом Ленина посмертно.

При этом часто подвиги военных контрразведчиков оставались незамеченными и неоценёнными в должной степени. Как правило, чекистов награждали за подвиги на поле боя, а не за оперативные результаты. Неслучайно в основном инициаторами поощрения были представители военного командования»[626].

Военные контрразведчики изначально делали всё возможное для того, чтобы обеспечить прочную оборону города, а затем — скрыть подготовку к переходу советских войск в наступление.

«О том, что поставленная Ставкой ГКО задача армейскими чекистами, действовавшими в тесном взаимодействии с командованием, была успешно выполнена, свидетельствует тот факт, что начавшееся 19 ноября контрнаступление наших войск явилось полной неожиданностью для противника.

Ни Абвер, ни разведывательный отдел штаба сухопутных войск не смогли получить данные о готовящемся контрнаступлении»[627].

Кстати, не сумев раздобыть такие данные, германские спецслужбы тем самым очень красиво «подставили» своего фюрера. 17 ноября, когда до начала советского контрнаступления оставалось лишь чуть более суток, всем находившимся в Сталинграде командирам — до командиров полков включительно — сообщался следующий приказ «Адольфа Алоисовича»:

«Мне известны трудности борьбы за Сталинград и упавшая боевая численность войск. Но трудности у русских сейчас, при ледоставе на Волге, ещё больше. Если мы используем этот промежуток времени, мы сбережём в дальнейшем много собственной крови.

Поэтому я ожидаю, что руководство ещё раз со всей энергией, которую оно неоднократно продемонстрировало, а войска с искусством, которое они часто проявляли, сделают всё, чтобы пробиться к Волге по меньшей мере у артиллерийского завода и металлургического предприятия и захватить эти части города.

Авиация и артиллерия должны сделать всё, что в их силах, чтобы проложить путь этому наступлению и поддержать его»[628].

К этому приказу Фридрих Паулюс[629], пока ещё не фельдмаршал — высшее воинское звание фюрер даст ему с намёком на то, что «герой-фельдмаршал» не может сдаться в плен и должен картинно застрелиться, — умудрился добавить и свою ремарку, стремясь «усилить» призыв из Берлина: «Я убеждён, что этот приказ вызовет новое воодушевление в наших храбрых войсках»[630].

Можно представить, сколько «добрых слов» прозвучало 19 ноября и в адрес командующего армией, проворонившего начало советского наступления, и в адрес самого фюрера, бросившего войска в Сталинграде на произвол судьбы!

Работа Селивановского в роли начальника особого отдела Сталинградского фронта получила очень высокую оценку: 14 февраля 1943 года ему было присвоено специальное звание комиссара госбезопасности 3 ранга, заменённое несколько позже, во времена Смерша, на генерал-лейтенанта. В апреле он был награждён орденом Красного Знамени. Напомним, что другие «начальники фронтов» стали генерал-лейтенантами только в следующем, 1944 году. Но главной оценкой его труда стало то, что в мае Николай Николаевич был назначен заместителем начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР. Причём он отвечал за такое важнейшее направление, как разведывательная, «зафронтовая» работа. Впрочем, в Смерше направлений «не важных» не было… Кстати, разведывательная деятельность была для контрразведывательного органа новым и достаточно необычным направлением. Недаром руководитель фронтового Управления Смерша — ас разведки генерал армии Ивашутин говорил, что за годы войны Смерш превратился в мощную разведывательно-контрразведывательную службу, которая занималась не только борьбой с вражеской агентурой, но и разведкой во фронтовом тылу врага… В том, что получилось именно так, огромная заслуга принадлежала генерал-лейтенанту Селивановскому, который этим направлением руководил. О том, как эта работа проводилась конкретно, читатель уже узнал из ряда глав нашей книги…

Хотя и деятельность самого Николая Николаевича не назовёшь сугубо кабинетной. Селивановский, как Абакумов и другие его заместители, отнюдь не всё своё время проводил на Лубянке. К тому же им теперь приходилось решать задачи совершенно иного масштаба и уровня…

Понятно было, что основным противником остаётся гитлеровская Германия, которая будет сражаться до последнего, а вот её прихлебатели, втянутые в войну из страха перед могущественным «тысячелетним рейхом» и в надежде оттяпать кусочек лакомого «русского пирога», в большинстве своём давно уже были готовы покинуть тонущий корабль. Войска Красной армии вряд ли бы встретили на территории тех же Румынии и Болгарии очень серьёзное сопротивление, однако и рассчитывать на лёгкую победу не приходилось.

«Общая численность вооружённых сил Румынии сократилась с 1 105 тыс. на 1 января до 972 тыс. на 20 августа 1944 г., однако количество её соединений, действовавших на советско-германском фронте, возросло за то же время с 12 дивизий до 22 дивизий и 6 бригад (с 236 тыс. человек до 500 тыс.). Вооружённые силы Болгарии к середине 1944 г. насчитывали 571 тыс. человек. В сухопутных войсках имелись 23 пехотные и 1 кавалерийская дивизия, 2 танковые и 2 кавалерийские бригады»[631].

С такими силами нельзя было не считаться — и лучше было бы, если бы удалось вывести эти страны из войны мирным путём. Естественно, заниматься этим должны были сотрудники спецслужб.

«В. С. Абакумов приказал создать специальную оперативную группу для координации работы всех аппаратов военной контрразведки на территории Румынии. Руководство указанной группой поручалось наиболее опытному из всех заместителей руководителя Главного управления генерал-лейтенанту Н. Н. Селивановскому. С ним в середине мая 1944 г. выехали несколько сотрудников центрального аппарата военной контрразведки — специалисты в организации розыска и проведения зафронтовой работы. Обстоятельный доклад опергруппы В. С. Абакумов получил уже 27 мая, и в тот же день, на основе присланного текста, было подготовлено спецсообщение в ГКО (И. В. Сталину и В. М. Молотову). Из его содержания видно, что Н. Н. Селивановский подтвердил реальность оценок и прогнозов начальника УКР Смерш 3-го Украинского фронта П. И. Ивашутина о вероятных действиях спецслужб Германии и Румынии при продвижении советских войск к западным границам румынской территории.

В спецсообщении нашли отражение и некоторые итоги работы, проделанной опергруппой и фронтовыми военными контрразведчиками. В частности отмечалось, что уже удалось выявить и взять под контроль 1255 сотрудников и агентов румынской разведки, службы безопасности — сигуранцы и полиции, а также 189 „железногвардейцев“[632] и 289 проживавших в Румынии этнических немцев. Все указанные лица могли, по мнению чекистов, использоваться противником для подрывных действий в тылу Красной армии. Кроме того, более двух десятков румынских граждан пришлось арестовать за активное противодействие мерам, проводимым советским командованием»[633].

Затем, уже в конце 1944 года, Николай Николаевич руководил оперативной группой ГУКР «Смерш», боровшейся с немецкой разведкой на территории Югославии. Работа была успешной — в частности, на 26 декабря военные контрразведки разыскали и задержали 14 агентов немецкой военной разведки и 45 тайных сотрудников контрразведывательных органов…

11 января 1945 года Берия подписал приказ о создании института Уполномоченных НКВД СССР по фронтам «для обеспечения очистки фронтовых тылов действующей Красной армии от вражеских элементов». В качестве уполномоченных на семь основных из десяти действующих фронтов были направлены, в основном, руководители из НКГБ и Смерша. Из ГУКР НКО были три человека: Абакумов, передав бразды правления Смершем Бабичу, отправился на 3-й Белорусский фронт к генералу Черняховскому[634], Мешик, один из заместителей Абакумова, поехал на 1-й Украинский фронт, к маршалу Коневу, а Селивановский — на 4-й Украинский фронт, к генералу Петрову. Заместителем у Николая Николаевича стал генерал-лейтенант Ковальчук, начальник УКР «Смерш» фронта.

В общем, можно понять, что работу генерал-лейтенант Селивановский проводил очень серьёзную, ну а далее — была такая поговорка при Советской власти — «по труду и честь». За время существования Смерша, в 1943–1945 годах, он был награждён орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Суворова II степени и Кутузова I степени. Первый свой орден Красного Знамени, как мы уже говорили, он получил ещё в начале апреля 1943-го, а четвёртый получит в 1949 году. Был также ещё орден Знак Почёта, полученный в 1937 году. Но четвёртый орден Красного Знамени оказался для него последним.

Послевоенная карьера генерала шла очень успешно: в течение года Селивановский состоял, как это официально называлось, «советником НКВД СССР при Министерстве общественной безопасности Польши», а в мае 1946 года был назначен заместителем министра госбезопасности. Притом до ноября 1947 года Николай Николаевич возглавлял и Третье главное управление МГБ СССР — военную контрразведку, сменив на этой должности (под другим названием, но не суть важно) Абакумова. Как видно, Виктор Семёнович очень его ценил — абы кому не передашь своё любимое детище, каковым, определённо, являлся для Абакумова Смерш.

Затем Николая Николаевича на 3-м Главном управлении сменил другой бывший заместитель руководителя ГУКР «Смерш» — Николай Андрианович Королёв, а Селивановский, продолжая оставаться заместителем министра, был также председателем учёного совета МГБ СССР и даже, с 1950 года, председателем комиссии по выездам за границу при ЦК ВКП(б).

…О том, что было дальше, долго рассказывать не хочется — впрочем, читателю, к сожалению, всё и так уже понятно.

«В августе 1951 <Селивановский> был снят с занимаемых должностей и в ноябре арестован „по делу Абакумова“; в марте 1953 года освобождён за отсутствием состава преступления; в июне уволен в запас по состоянию здоровья»[635].

Однако новая власть не могла не рассчитаться с бывшим заместителем Абакумова: не то летом, не то осенью 1953 года формулировка увольнения была изменена на «по данным, дискредитирующим звание лица начальствующего состава МВД»…

Казалось, что жизнь кончилась. Но впереди у него были ещё многие десятилетия: Николай Николаевич Селивановский умрёт 2 июня 1997 года; он похоронен в Москве, на Введенском кладбище.

Можно сказать, что на службу в органы безопасности Георгий Валентинович Утехин пришёл в 1933 году из кино. С 1919 года он учился в театральном училище в городе Симбирске, в 1926-м поступил в Ленинградский фототехникум, после окончания которого в 1930 году работал помощником кинооператора на Ленинградской фабрике «Союзкино».

Впрочем, это только часть его биографии — были моменты и несколько иного плана. Родился он в Санкт-Петербурге в 1906 году (точная дата нигде не зафиксирована!), в семье военного врача. О служебном положении отца можно только догадываться, хотя — столичный Петербург, войска, в основном, гвардия, — так что, всего скорее, папенька пребывал не менее как в штаб-офицерских чинах[636]. Потом, очевидно, мировая война и последующие события вынесли семью Утехиных из Петрограда в провинцию, где во многих отношениях было несколько проще… Пятнадцатилетний Георгий стал «встраиваться» в новую жизнь и с 1921 года трудился делопроизводителем, а затем техническим секретарём в комитете комсомола 3-го Симбирского патронного завода. Потом была служба в отряде ЧОН ГПУ, в Туркестане, где ему, вроде бы, пришлось драться с басмачами. Возвратившись в Симбирск в 1924 году, Утехин окончил школу 2-й ступени и работал кочегаром и помощником электромонтёра на том же патронном заводе. Но через год его зачем-то занесло в далёкий Андижан, где он трудился на маслозаводе «Красный Узбекистан», после чего возвратился в город на Неве, имея прекрасную трудовую, боевую и общественную биографию, что открывало перед ним все дороги, которые могли оказаться наглухо закрытыми при «неправильном», так сказать, происхождении. Всё-таки военврач считался «царским чиновником».

Ну а в 1933 году Утехин был приглашён на работу в ОГПУ, и вся довоенная его служба проходила в Ленинграде. Сначала — в особом отделе Ленинградского военного округа, потом — в экономическом отделе Полномочного представительства ОГПУ/УНКВД по Ленинградской области. В конце 1940 года он стал начальником экономического отдела областного управления, а в марте следующего года возглавил контрразведывательный отдел УНКГБ по Ленинградской области.

После начала Великой Отечественной войны Утехин, как и многие «территориалы», был переведён в военную контрразведку. Майор государственной безопасности, он возглавил Особый отдел НКВД 23-й армии Ленинградского фронта. Точную дату его вступления в должность мы не знаем, так что кто именно командовал тогда войсками объединения — генерал-лейтенант Пшенников[637], генерал-лейтенант Герасимов[638] или уже генерал-майор Черепанов[639] — сказать трудно.

23-я армия была сформирована в Ленинградском округе в мае 1941 года и прикрывала установленную после Зимней войны границу с Финляндией, участок, проходивший по Карельскому перешейку севернее и северо-восточнее Выборга — от Финского залива за Ладожское озеро и город Сортавалу.

Подробно описывать ожесточённые бои, происходившие здесь в августе-сентябре 41-го, мы не станем, ограничившись обобщением из «Истории Второй мировой войны»:

«Большого напряжения достигла борьба на северных и северо-восточных подступах к Ленинграду. Но и здесь враг не добился намеченных целей.

Наступление Юго-восточной армии финнов к 1 сентября было остановлено у государственной границы 1939 г. — в Карельском укреплённом районе. Войска 23-й армии под командованием генерала А. И. Черепанова во взаимодействии с силами Краснознамённого Балтийского флота, Ладожской военной флотилии и авиацией Северного флота отразили все попытки финнов прорвать оборону, нанесли противнику серьёзный урон и в конце сентября вынудили его прекратить наступательные действия. Фронт на северных подступах к Ленинграду стабилизировался до июня 1944 г.»[640].

«Фронт стабилизировался»… «противник прекратил наступательные действия»… Звучит даже успокаивающе, но это совсем не значит, что на данном участке нет совершенно никакой войны и противостоящие стороны, не обращая внимания друг на друга, живут «параллельной» мирной жизнью. «Параллельной» — потому что так расположены окопы по отношению друг к другу. Впрочем, о том, что происходило на фронте, можно узнать из боевых хроник и воспоминаний, а нам гораздо интереснее то, что такие условия весьма способствовали организации тайной войны. В тыл 23-й армии Абвер, «Цеппелин» и тому подобные «конторы», в том числе, разумеется, и финская военная разведка, направляли не «мукý грубого помола», как в 1941-м, а достаточно квалифицированную агентуру. В докладной записке особого отдела, адресованной представителю Ставки на Ленинградском фронте маршалу Ворошилову, содержатся тому примеры:

«Агент германской разведки Сигушин Тимофей Тимофеевич, русский, б/п.

В ноябре 1941 г. Липицо-Зыбинский район Тульской области, где проживал Сигушин до службы в Красной армии, был оккупирован немцами.

Во время нахождения его на оккупированной территории за несколько дней до освобождения от немцев с. Воскресеновка Сигушин был завербован находящимся у него на квартире немецким офицером для разведывательной деятельности, от которого получил задание — остаться в селе, внедриться в Красную армию и проводить там разложенческую работу среди красноармейского состава, создавая изменнические группы для перехода к немцам.

После освобождения с. Воскресеновка от немцев Сигушин был направлен в спецлагерь НКВД, откуда прибыл на Ленинградский фронт и зачислен в 98-й сп 10-й сд.

Выполняя задание немцев, Сигушин проводил контрреволюционную, разложенческую агитацию и совместно с другими агентами разведки противника Шадским и Осокиным сколачивал изменнические группы из числа малоустойчивых красноармейцев.<…>

В сентябре с.г. в 1025 стр. полку 291-й стр. дивизии ликвидирована изменническая группа в составе 9 человек, возглавляемая красноармейцем Савицким.

Активным участником группы являлся сержант Громов, член ВКП(б), неоднократно участвовавший в сборищах группы и обсуждавший в контрреволюционном духе решения правительства, извращая установки, полученные в партийной организации, а потом Громов дал согласие Савицкому на переход к противнику и готовился его осуществить совместно с группой. <…>»[641]

Конечно, теперь кто-то может рассуждать, что всё это на самом деле было придумано особистами и вышеуказанные «товарищи», приговорённые к высшей мере наказания, — невинные жертвы «незаконных репрессий». Но вот цифры из той же докладной записки: с начала войны и до 1 мая 1942 года на Ленинградском фронте перешли на сторону противника 1505 военнослужащих, с мая по 1 декабря 1942 года — 249 человек. Кстати, из этих 249 человек 32 относились к 23-й армии. (Малоизвестный факт, но в том же документе сказано, что в 1942 году в оборонявшей Ленинград 55-й армии были случаи «братания» с гитлеровскими вояками!) В общем, всё было очень непросто… Но это понятно и без нас.

Георгий Валентинович работал хорошо и, что не менее важно, находился в контакте с командованием армии. Свидетельством тому — характеристика, очевидно данная ему перед назначением на новую должность:

«Тов. Утехин оказывает энергичную помощь Военному совету и политотделу армии в наведении твёрдого воинского порядка, в насаждении железной воинской дисциплины и в борьбе с аморальными явлениями в армии… сочетает богатый практический опыт с умением глубоко анализировать и обобщать факты, доставляя ценные материалы Военному совету и политотделу армии. Отличительной чертой работы Утехина являлась прямая, острая постановка перед командованием армии актуальных вопросов. Пользовался заслуженным авторитетом среди начальствующего состава армии»[642].

14 января 1943 года полковник Утехин был назначен начальником особого отдела 2-й гвардейской армии Южного фронта. Армия, которой командовал генерал Малиновский — вскоре его сменит генерал Крейзер[643], — отличилась в Сталинградской битве, сыграв решающую роль в отражении удара немецких войск, пытавшихся деблокировать окружённую группировку со стороны Котельниково. 13-го февраля части 2-й гвардейской освободили Новочеркасск и до июля остановились перед «Миус-фронтом» — оборонительным рубежом немцев на западном берегу реки Миус. Прорыв «Миус-фронта» произойдёт уже после того, как Георгий Валентинович будет отозван в Москву, где его ожидало новое назначение.

21 апреля 1943 года Сталин утвердил положение о Главном управлении контрразведки «Смерш» и его органах на местах. В 5-м разделе, «Организационная структура органов Смерш», указывалось:

«3-й отдел — борьба с агентурой противника (парашютистами), забрасываемой в наш тыл;

4-й отдел — контрразведывательная работа на стороне противника в целях выявления каналов проникновения агентуры противника в части и учреждения Красной армии»[644].

Изначально Утехин возглавил 3-й отдел. Говоря о работе этого отдела, прежде всего нужно отметить следующее:

«Во время Второй мировой войны спецслужбы освоили новую сферу противоборства — радиоэфир. Здесь, в так называемом „четвёртом измерении“, разгорелась настоящая битва. Радиоигры с разведкой противника стали одним из направлений деятельности контрразведки. Первой на вооружение приняла их немецкая контрразведка, затем — контрразведка НКВД и ГУКР „Смерш“.

„Война в эфире“ с германскими спецслужбами была начата в 1942 году. Её вели 4-е Управление под руководством П. А. Судоплатова, 1-й (немецкий) отдел 2-го Управления, в составе которого функционировало отделение по радиоиграм, а также территориальные органы НКВД СССР»[645].

Нет смысла объяснять, что, когда несколько структур занимаются одним и тем же делом, тем более — прикрытым завесой секретности, они, в конечно итоге, могут начать «играть» друг против друга. К тому же дезинформация, подготовленная, допустим, Управлением особых отделов, вполне могла противоречить тому, что передавала гитлеровцам военная разведка.

И вот — пример сказанному.

«Весной 1943 года при отступлении немецких войск из Краснодарского края орган германской военно-морской разведки оставил в станице Славянской двух своих агентов (Рашида Мухаммедова и Виталия Яковлева) с радиостанцией.

Продержались они недолго. После двух сеансов связи советские контрразведчики вычислили место, откуда велась радиопередача. Правда, без шума агентов задержать не удалось: Яковлев был убит, а Мухаммедов ранен в перестрелке.

Было решено начать радиоигру, при этом переместив радиоточку в новое место…»[646]

Операция получила кодовое наименование «Салават». А дальше вышло именно так, как мы говорили:

«Работа радиоточки „Салават“ была замечена службами радиоперехвата и дешифрования НКГБ СССР, которые, естественно, не знали о радиоигре военных контрразведчиков. Руководство НКГБ СССР обратило внимание ГУКР „Смерш“ на переговоры противника, в которых сообщалось о передвижениях войск в полосе ответственности Северо-Кавказского фронта, полагая, что это явится основанием для розыска немецкого агента. В свою очередь ГУКР „Смерш“ запросил Управление контрразведки „Смерш“ СКФ. 29 апреля 1943 г. начальник УКР СКФ генерал-майор М. И. Белкин доложил заместителю начальника ГУКР „Смерш“ НКО СССР генерал-майору П. Я. Мешику: „Сообщенные Вами данные по материалам ‘радиоперехват’ о получении немцами сведений военно-разведывательного характера являются нашим ‘дезом’, сообщенным германской военно-морской разведке по рации агента ‘Салават’… Для ориентировки по делу просим дать указание в дальнейшем о контроле в эфире за сообщениями германской военно-морской разведки, касающимися работы на рации ‘Салават’, и результаты сообщать нам“»[647].

По этой причине Ставка и приняла решение передать почти все радиоигры, так сказать, в одни руки. (Заметим, что описываемое нами выше происходило уже в то время, когда «хозяин» у радиоигр был один — и то проблемы возникали…)

«Как известно, решение ГКО по указанному выше вопросу было принято в апреле 1943 г., практически одновременно с реорганизацией Управления особых отделов НКВД в Главное управление контрразведки НКО „Смерш“. Как и предлагал Л. П. Берия, в Генеральном штабе создали специальную группу по подготовке дезинформационных материалов. Более того, вся работа по организации и проведению радиоигр с противником была сконцентрирована в ГУКР НКО „Смерш“, куда в полном составе перешло одно из отделений 1-го отдела Контрразведывательного управления НКВД СССР, ранее отвечавшее за радиоигры. В штате вновь созданного Главного управления военной контрразведки Наркомата обороны предусматривался 3-й отдел с задачей организации войны в эфире — проведения операций литер „Э“ (эфир). Начальником отдела стал полковник Г. В. Утехин, а затем генерал-майор В. Я. Барышников.

С этого времени и до конца Великой Отечественной войны за разработку планов радиоигр, координацию работы фронтовых аппаратов Смерша и соответствующих управлений и отделов военных округов отвечали сотрудники 3-го отдела Г. Григоренко, С. Елин, И. Лебедев, Д. Тарасов. Они же зачастую непосредственно работали с перевербованными агентами-радистами, участвовали в поимке немецких шпионов»[648].

Уточним, что радиоигра «Салават» продолжалась до сентября 1943 года — и весьма успешно. В частности, 27 августа, «по приглашению» «Салавата», с самолёта с парашютами были сброшены три немецких агента, которых «смершевцы» взяли без единого выстрела.

Но это, разумеется, отнюдь не «рекорд» по количеству арестованной агентуры врага. К примеру, в результате реализации операции «Арийцы» было сожжено два тяжёлых самолёта Ю-290, захвачен 21 и уничтожено 12 десантников и членов экипажей самолётов…

Закрывая тему, можем сказать, что «всего за годы Великой Отечественной войны органами советской контрразведки было проведено 183 радиоигры с противником, ставших, по сути, единой „Большой игрой“ в радиоэфире. На немецкие спецслужбы обрушилась масса умело подготовленной и выверенной дезинформации, значительно снизившей эффективность их работы. Франц фон Бентивеньи[649], в частности, отмечал: „По нашей оценке, исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным врагом. По данным, которыми располагал абвер, почти ни один заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избежал контроля со стороны советских органов, и в основной массе немецкая агентура была русскими арестована, а если возвращалась обратно, то зачастую была снабжена дезинформационным материалом“.

В „войне в эфире“ советские контрразведчики широко применяли новейшие оперативно-технические средства»[650].

Кстати, «во время радиоигр было выявлено и обезврежено свыше 400 агентов и официальных сотрудников немецкой разведки.

Во многом это стало возможным благодаря тому, что по инициативе В. С. Абакумова органы госбезопасности добились правовой возможности освобождать от ответственности за шпионаж тех агентов противника, кто добровольно явился с повинной, не желая выполнять задания германской и иных разведок»[651].

У истоков этой работы и стоял Георгий Валентинович Утехин, и в том, что были достигнуты такие успехи — немалая его заслуга. Наградой за эту работу полковнику стал орден Отечественной войны I степени, полученный в ноябре 43-го, а в феврале того же года он был награждён орденом Красного Знамени.

23 сентября 1943 года полковник Утехин был назначен начальником 4-го отдела, занимавшегося «зафронтовой работой» — внешней контрразведкой, как это называется в разведке.

«Ведением „контрразведывательной работы на стороне противника в целях выявления каналов проникновения его агентуры в части и учреждения Красной армии“ в ГУКР „Смерш“ занимался 4-й отдел, которым сначала руководил генерал-майор Петр Петрович Тимофеев, а с февраля 1944 года и до конца войны — генерал-майор Георгий Валентинович Утехин. Отдел, численностью 25 человек, состоял из двух отделений: одно готовило агентуру для действий за линией фронта, другое работало с полученными материалами. В действующей армии контрразведывательную работу в тылу противника вели 2-е отделы фронтовых управлений Смерша.

Работа эта проводилась эффективно и по нарастающей: за первые десять месяцев существования ГУКР „Смерш“ в германские разведывательные органы и школы было внедрено 75 агентов, из них 38 — то есть половина, возвратились, успешно выполнив свои задачи. Они представили сведения на 359 сотрудников германской военной разведки и на 978 шпионов и диверсантов, подготавливаемых для переброски в наш тыл. В итоге 176 разведчиков противника были арестованы, 85 явились с повинной, а пятеро завербованных сотрудников германской разведки оставались работать в своих подразделениях по заданию Смерша. Под влиянием нашей агентуры ряды власовской „Русской освободительной армии“ покинули 1202 человека»[652].

И вот ещё некоторые конкретные результаты.

«В апреле — мае 1944 г. во фронтовых управлениях военной контрразведки работали инспекторские группы центрального аппарата. Они предметно изучили зафронтовую работу подчинённых органов. В итоговом отчете указывалось, что с 1 октября 1943 г. по 1 мая 1944 г. всего органами Смерша переброшено в тыл противника 345 агентов, включая 50 перевербованных разведчиков и диверсантов врага. Из общего числа переброшенных вернулись 102 агента, то есть менее одной трети. А в спецслужбы германской, румынской и финской армий внедрились всего 57 агентов, из которых 31 человек продолжал выполнять задания в тылу врага. Те, кто сумел проникнуть в разведывательные, контрразведывательные органы, в школы по подготовке агентуры, перевербовали в наших интересах 69 германских разведчиков, а еще 29 немецких агентов явились с повинной в органы госбезопасности по заранее оговорённым паролям. В результате чекисты смогли задержать 43 агента врага. Кроме того, зафронтовая агентура представила информацию на 620 официальных сотрудников разведорганов и 1103 их агента. Все они были объявлены в розыск, и к исходу апреля 1944 г. 273 разведчика и диверсанта оказались в руках „смершевцев“ и сотрудников НКВД-НКГБ»[653].

Сколько же интереснейшей информации и удивительных человеческих судеб стоит за этими, как говорится, сухими цифрами!

Приведём всего лишь один пример.

Ещё в июне 1942 года Особым отделом НКВД 20-й армии Западного фронта был переброшен через линию фронта красноармеец Алексей Семёнович Соболев. Он попал в Вяземский лагерь для военнопленных, сумел заинтересовать своей «легендой» немецких вербовщиков и оказался в Смоленской диверсионной школе, подчинённой абверкоманде-203.

Абверовцы и не подозревали, что под влиянием Соболева двенадцать курсантов, после переброски их через линию фронта, прямиком направятся в особые отделы. Один из них передаст особистам письменный отчёт «Михайлова». Доверяясь своим «соученикам» по разведшколе, он смертельно рисковал, но выбор его оказывался безошибочным. Все те курсанты, кому Соболев открылся, были если не беззаветными советскими патриотами, то хотя бы людьми, искренне желающими искупить свою вину перед Родиной.

Наверное, наибольшим риском была попытка «Михайлова» привлечь к сотрудничеству бывшего начштаба батальона РККА капитана Петра Марковича Голокоза, сотрудника абверкоманды-203. Как правило, персоны такого ранга являлись патентованными предателями, законченными сволочами. Но, очевидно, Алексей Соболев обладал особым даром понимания людей: капитан Голокоз стал ему верным и надёжным помощником.

В конце января 1943 года Соболев, при содействии партизан, перешёл через линию фронта и передал в Особый отдел НКВД Калининского фронта ценнейшую информацию. Голокоз, пользуясь «наработками» товарища, также связался с партизанами и сумел вооружить на борьбу с гитлеровцами двадцать восемь «народных мстителей». В июле 1943 года, уже на территории Белоруссии, он умудрился завести карателей, отряд из 84 человек, в партизанскую засаду. Немцы сложили оружие, а Пётр благоразумно отправился через линию фронта…

В итоге работы Соболева и Голокоза двадцать девять выпускников Смоленской школы после переброски их через линию фронта явились в отделы Смерша, а двадцать один курсант отправился к партизанам… В каждую диверсионную группу Голокоз включал «своего человека», который должен был связаться с контрразведкой и сдать туда своих «товарищей».

Работа агентов получила высокую оценку «Центра» — они были награждены орденами Красного Знамени.

В феврале 1944-го Соболев-«Михайлов» был выведен в тыл противника в составе оперативно-чекистской группы. Он погиб 8 мая, возвращаясь с задания.

Подобных примеров героической работы агентов и сотрудников Смерша во вражеском тылу можно привести немало. Впрочем, они есть и в нашей книге.

…Люди непосвящённые порой представляют себе разведку в несколько упрощённом варианте: мол, пришёл разведчик к немцам и успешно действует. Но всё было гораздо сложнее и, главное, далеко не так результативно, как бы хотелось. Вот выдержки из справки о результатах зафронтовой работы УКР «Смерш» фронтов за период с 15 февраля по 20 ноября 1944 года, подписанной генерал-майором (только что присвоили, в начале месяца) Утехиным:

«За отчётный период… переброшено в тыл противника с контрразведывательным заданием 160 агентов…

За этот же период возвратилось из тыла противника 99 агентов…

Из числа возвратившихся из тыла противника агентов: а) выполнили задание — 34; б) не выполнили задание — 65. <…>

Не возвратились из тыла противника наших агентов из числа переброшенных в отчётном периоде — 106, из них:

а) внедрились в германские разведывательные органы и выполняют наши задания в тылу противника — 15 агентов;

б) явилось в органы Смерша связников от нашей агентуры, выполняющей задание в тылу противника, — 3;

в) находятся в лагерях военнопленных, угнаны в тыл Германии и репрессированы немцами — 20 агентов;

г) неизвестна судьба переброшенных в тыл противника — 71 агента»[654].

Не будем говорить об успехах, в этой же справке перечисленных: названо 208 официальных сотрудников и 479 агентов германской разведки, перевербовано 18 агентов и 54 «обработано на явку с повинной»… Между тем пятнадцать человек внедрились в разведорганы, трое дали о себе знать, но двадцать оказались в лагерях, угнаны в Германию или расстреляны, а где ещё шестьдесят один человек — вообще вопрос. Кто-то мог погибнуть при переходе линии фронта, кого-то расстреляли потом, но это осталось неизвестным, а кто-то не понравился товарищам по лагерному бараку: уж слишком перед «фрицами» выслуживается (а у него «легенда» такая!) — вот и проломились под ним доски в лагерном нужнике. Кстати, это был испытанный способ жуткой смерти: новые досочки приколотить недолго — и никаких следов…

В России говорят, что «на миру и смерть красна». Разведчик, уходивший за линию фронта, прекрасно понимал, что если что не так, то ему «красной смерти» не будет — ему суждены неизвестность и забвение. Но люди шли, потому что это было надо. Потому что они защищали Родину.

Красивые, высокие слова? Безусловно! Только иной мотивации тут не было.

И был ещё человек, который отправлял этих бойцов за линию фронта. Вспомним: пятнадцать и три (но притом никакой гарантии, что они вернутся!) — двадцать и шестьдесят один (дай бог, чтобы они появились хотя бы после победы!). Такое вот жуткое соотношение. Георгий Валентинович руководил всей этой работой. Не будем гадать, что чувствовал он и думал и направляя за линию фронта молодых ребят и девчонок, и получая потом сообщения, что они остались верны Военной Присяге или же бесследно исчезли…

4-м отделом ГУКР генерал-майор Утехин руководил до преобразования Смерша в Третье управление МГБ СССР. Потом работал в центральном аппарате МГБ, два года руководил его Первым управлением — внешней контрразведкой, однако 29 октября 1951 года его постигла та же судьба, что и многих руководителей Смерша: был снят с должности и арестован по пресловутому «делу Абакумова». Конечно, на него навесили много разных грехов — «антисоветская деятельность», «вредительство», «заговор в МГБ». И кому хватало ума обвинять в антисоветской деятельности людей, которые, не щадя своей жизни, защищали Советскую власть на фронтах Великой Отечественной войны?

Потом все обвинения сняли. Его даже восстановили на службе — правда, чуть-чуть подержав в Центре, отправили от греха (вернее — от Москвы) подальше, и с серьёзным понижением. В генеральском звании Утехин возглавлял отдел сначала в Управлении МВД, а затем — в Управлении КГБ по Челябинской области. Но то ли действительно здоровье оказалось подорвано, то ли всё настолько надоело, однако в ноябре 1955 года Георгий Валентинович уволился в запас по болезни и возвратился в столицу. В Москве он почти тридцать лет трудился на разных должностях в Госкомитете СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды (названия менялись, учреждение оставалось тем же).

В мае 1985 года Утехин вышел на пенсию, а скончался он в сентябре 1987 года.

В своей мирной, довоенной жизни Василий Чеботарёв был шахтёром.

Родился он 25 июня 1918 года в селе Гавриловке Рузаевского района Кокчетавской области — теперь это Северо-Казахстанская область Республики Казахстан — в крестьянской семье. Работал в колхозе с аполитичным, но хорошим названием «Хлебороб» (тогда больше любили что-нибудь более громкое, типа «Заветы Ильича» или «Путь в Коммунизм»), освоил трактор, а в 1938 году был призван в армию.

Хорошо отслужил — тогда все хорошо служили, возвратился на родину, женился и пошёл работать шахтёром-забойщиком на руднике в Целиноградской области, превратившейся ныне в Акмолинскую область Казахстана.

Если добавить к сказанному рождение дочки Леночки, то вот и вся его довоенная жизнь. Трудовая, достойная…

В августе 1941-го пришла повестка. Однако, вопреки ожиданиям, отправился Василий не на фронт, а в далёкий Хабаровск, в снайперскую школу 12-й отдельной стрелковой бригады. Почему ему вышло такое направление — сказать не можем. Либо в родных краях занимался охотой, либо на срочной службе приобрёл такой опыт. Это сейчас снайперов называют «ангелами смерти» и тому подобными мрачно-красивыми наименования. Тогда таких названий не было, но уважением особо меткие стрелки пользовались особым…

В действующую армию Чеботарёв прибыл только в 1942 году, получив назначение в 310-ю стрелковую дивизию, которая недавно вошла в состав Волховского фронта, будучи передана туда из Ленинградского. Соединение это спешно формировалось в июле 41-го в Казахстане, в городе Акмолинске, из призывников ряда казахстанских областей, и плюс к тому — Челябинской области. Вполне возможно, Василий мог встретить здесь и своих земляков, и немало, вот только с начала сентября дивизия участвовала в безуспешно-отчаянных Синявинских операциях — попытках прорвать блокаду Ленинграда, так что к началу ноября от всей дивизии оставалось порядка двухсот пятидесяти человек пехоты и один артиллерийский полк.

В то время, когда снайпер Чеботарёв прибыл к месту службы, полки этого соединения занимали оборону по реки Волхов, в районе Киришского плацдарма.

«Позиционная война», когда не проводятся активные боевые действия, — идеальные условия для снайперов. Не будем ничего придумывать, живописуя картины снайперской «охоты» или поединков между лучшими стрелками противостоящих армий — ограничимся небольшим эпизодом из известной уже нам книги «Блокада день за днём». Ведь наш герой также сражался за Ленинград, хотя и на дальних подступах: до города на Неве от Киришского плацдарма было чуть более ста километров. Это описание показывает снайперскую работу без всякой парадности.

«7 декабря 1942 года.

На переднем крае, несмотря на метель, снайперы старший лейтенант Плащенко, старший сержант Тюрин, сержант Корнев и красноармеец Щёкотов вышли на огневой рубеж. Собственно, они и возлагали надежды на снегопад. Гитлеровцы были вынуждены заняться чисткой траншеи и нередко высовывались из-за неё. Тут-то они и оказывались в прицеле. Боевой счёт четырёх снайперов увеличился в этот день на 12 уничтоженных ими фашистов»[655].

Всё просто…

Достаточно результативно действовал и сержант (очевидно) Чеботарёв — за свои успехи он был награждён орденом Красной Звезды, а в «дивизионке», многотиражной газете 310-й стрелковой дивизии, были опубликованы его фотография и обращение к воинам:

«„В эти напряжённые для Родины дни долг каждого из нас стремиться к тому, чтобы истребить как можно больше гитлеровцев. На фронтовом слёте снайперов-истребителей я обязался изо дня в день увеличивать свой счёт мести. Сегодня с большой радостью могу сообщить вам, что если недавно на моём счету было 33 убитых фашиста, то сейчас уже 44“.

Стоял август 1942 года. На просторах великой русской равнины развёртывалось невиданное по размаху сражение. Враг упорно рвался к Волге. А на Волховском фронте, как писалось тогда в сводках, шли бои местного значения. Вскоре снайпер-истребитель Василий Чеботарёв был назначен ответственным секретарём комсомольского бюро 1080-го стрелкового полка 310-й стрелковой дивизии. Ему присвоили офицерское звание. Но именная снайперская винтовка, подарок командующего, не замолчала. На личном счету комсорга 60 убитых им гитлеровцев»[656].

12 января 1943 года началась наступательная операция Ленинградского и Волховского фронтов по прорыву блокады Ленинграда. Основные события разворачивались южнее Ладожского озера, а 310-я дивизия — как и ряд других соединений, — ведя бои на своём рубеже, стремилась оттянуть на себя силы гитлеровцев с главного направления… В одном из этих боёв комсомольский секретарь младший лейтенант Чеботарёв заменил выбывшего из строя командира роты, но вскоре сам был ранен, поднимая бойцов в атаку.

Потом была эвакуация в тыл, долгий путь эшелоном куда-то на Урал, в госпиталь… Лечение прошло успешно, но когда Василий уже собирался возвращаться на фронт, неожиданно пришлось задержаться: его направили на курсы политработников. Конечно, не очень хотелось, но было понятно, что нужно: политработа — дело серьёзное, и лучше, когда ею занимается по-настоящему подготовленный человек, а не так, кто-то по наитию.

Но опять, лишь только он собрался возвращаться на запад, туда, где гремели бои, произошла новая задержка. Чеботарёв был приглашён в отдел контрразведки «Смерш» по Уральскому военному округу, где без долгих разговоров ему было сказано, что принято решение направить его на службу в органы военной контрразведки. Хотя Василий и попытался возражать, что, мол, ему надо возвращаться в полк, в свою комсомольскую организацию, в ответ было сказано, что сначала он поедет в Москву, в 1-ю Московскую школу Главного управления контрразведки «Смерш». Разговор закончился вручением проездных документов — известно, что солдат (во время войны все, в общем-то, были солдатами) службу не выбирает.

В декабре 1943-го, пройдя полугодовой курс обучения, лейтенант Чеботарёв был назначен оперуполномоченным отдела контрразведки «Смерш» 19-й гвардейской танковой бригады, входившей в состав 3-го гвардейского танкового Котельниковского корпуса.

Кстати, из трёх танковых корпусов, на тот период входивших в 5-ю гвардейскую танковую армию, для командарма генерала Ротмистрова[657] 3-й был самым любимым, а в нём Павел Алексеевич особенно отмечал именно 19-ю бригаду. Причина в том, что в сентябре 1941 года полковник Ротмистров стал командиром 8-й танковой бригады, которая, отличившись во время контрнаступления под Москвой, была в январе 1942 года преобразована в 19-ю гвардейскую. В апреле того же года Ротмистров был назначен на 7-й танковый корпус, который после уничтожения в декабре Котельниковской группировки противника стал 3-м гвардейским и получил почётное наименование. А в феврале 1943-го генерал Ротмистров принял 5-ю гвардейскую танковую армию, вскоре отличившуюся в грандиозном сражении под Прохоровкой…

19-й гвардейской бригадой командовал полковник Походзеев, который погибнет 28 июля 1944 года, 3-м гвардейским танковым корпусом — генерал-майор Вовченко[658].

23 июня 1944 года началась операция «Багратион» — одна из крупнейших стратегических наступательных операций Великой Отечественной войны, целью которой был разгром немецкой группы армий «Центр» и освобождение Белоруссии, уже три года пребывавшей под пятой гитлеровских захватчиков.

«Во второй половине дня 24 июня в полосе 5-й армии <5-я общевойсковая армия генерала Крылова[659]. — А. Б.> вошла в прорыв конно-механизированная группа генерала Н. С. Осликовского[660]. Она освободила Сенно и перерезала железную дорогу Орша — Лепель. Достигнутый здесь успех создал благоприятные предпосылки для ввода в прорыв 5-й гвардейской танковой армии под командованием маршала бронетанковых войск П. А. Ротмистрова. С утра 26 июня её соединения стали развивать наступление в направлении Толочин, Борисов. Ввод танковой армии и её действия поддерживали с воздуха четыре авиакорпуса и две авиадивизии…»[661]

А 25 июня Василий Чеботарёв отметил свой день рождения — двадцать шесть лет. Хотя в той ситуации он мог про это и не вспомнить, не ведая, что это последний его день рождения и что вообще ему оставалось всего два дня жизни… Но если даже и вспомнил, и отмечал, то накоротке, совершенно условно, «по глотку» с ближайшими товарищами по батальону, который он оперативно обеспечивал. Точнее, по два — за «новорождённого» и за Победу. Армия наступала, личные дела, заботы и проблемы оставались далеко позади — актуальным было только решение боевых задач.

«Командование бригады ставит перед этим батальоном задачу — захватить переправу через реку Бобр и обеспечить дальнейшее продвижение наших войск в направлении Борисова. Группе бойцов батальона приказано скрытно преодолеть боевые порядки немцев и нанести удар по обороняющему переправу противнику с тыла.

Оперативный работник Чеботарёв идёт на боевую операцию вместе с этой группой»[662].

Это был день 27 июня 1944 года.

О том, что произошло дальше, предельно лаконично сказано в биографическом словаре «Герои Советского Союза»:

«Действуя в составе батальона 27 июня 1944 года в тылу противника в посёлке городского типа Бобр (Крупский район Минской области), Чеботарёв уничтожил до десятка гитлеровцев и пленил вражеского офицера. Погиб в этом бою»[663].

Какие-то иные версии — вплоть до того, что гитлеровцы захватили какую-то нашу «медсестрёнку», а Василий её отбил и погиб в рукопашном бою, — мы рассматривать не будем…

«…Передо мной скупые строки донесения начальника отдела контрразведки „Смерш“ 19-й гвардейской танковой бригады от 30 июня 1944 года, хранящегося в одном из архивов Комитета государственной безопасности. Они свидетельствуют о том, что военный контрразведчик лейтенант Чеботарёв, выполняя боевую задачу, героически погиб в жестокой рукопашной схватке, когда группа вела бой с окружившим её противником. Начальник отдела, обнаруживший на месте недавнего боя тело Чеботарёва, доложил, что вокруг него лежало больше десятка трупов фашистских солдат и офицеров, сражённых отважным лейтенантом.

Донесение заканчивается такими словами:

„Чеботарёв мною похоронен на правой стороне шоссе Орша-Борисов, на расстоянии 200 метров от Бобринского моста“»[664].

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 июня 1945 года гвардии лейтенанту Чеботарёву было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Александр Шурепов родился 13 февраля 1913 года на Волге, в старинном, известном ещё с XIV века селе Кстове (теперь — город), в пятнадцати верстах от Нижнего Новгорода. В принципе, это и всё, что мы знаем о его ранних годах. Окончил он Горьковский железнодорожный институт, во время учёбы очень серьёзно занимался спортом. Причём настолько серьёзно, что в итоге это даже определило его личную жизнь: ещё в студенческие годы, кажется, в 1935 году, в Пятигорске, на каких-то больших сборах спортсменов-легкоатлетов он познакомился с Александрой, студенткой педагогического института из Ростова-на-Дону, а вскоре они поженились.

Не знаем, какие планы на дальнейшую жизнь строила молодая семья, но время властно внесло свои коррективы: в 1938 году Александру пришлось сменить НКПС на НКВД, назначение он получил по линии военной контрразведки. Став оперуполномоченным в стрелковом полку, он в полном смысле слова отправился на «передний край» — на границу между Литовской республикой и Восточной Пруссией, то есть гитлеровской Германией. Полк — а это, кстати, свыше четырёх тысяч человек — дислоцировался в районе города Вилкавишкиса.

И тут возникает естественный вопрос: а как его туда занесло?

Во второй половине 1930-х годов профашистское руководство прибалтийских государств усиленно заигрывало с Берлином, и в Москве справедливо боялись, что лимитрофы[665] вскоре станут для Германии плацдармом для нападения на СССР. Такая опасность резко возросла после гитлеровской оккупации Польши, и становилась очевидной необходимость остановить распространение «коричневой заразы» вдоль берегов Балтийского моря.

«Учитывая все эти обстоятельства, Советский Союз в сентябре 1939 г. предложил правительствам Эстонии, Латвии и Литвы подписать договоры о взаимной помощи. Предложение было с глубоким одобрением встречено трудящимися массами.

Под давлением своих народов правительства прибалтийских стран вступили в переговоры с правительством СССР. Переговоры, проходившие в Москве, завершились подписанием договоров с Эстонией 28 сентября, с Латвией 5 октября, с Литвой 10 октября 1939 г. Советский Союз обязался оказывать этим странам помощь всеми средствами, включая военные, в случае нападения или угрозы нападения на них со стороны любой европейской державы. Для обеспечения выполнения взятых на себя обязательств СССР получил право разместить в прибалтийских странах войска и создать на их территориях морские и воздушные базы»[666].

По таковой причине Александр Шурепов и оказался на территории Литвы — «аграрной страны с незначительной промышленностью», как она тогда определялась. (Как известно, временем расцвета для прибалтийских республик станут послевоенные годы, когда они превратятся в «советскую заграницу» для наших граждан и «парадный фасад» советской системы для Запада. Кстати, объём промышленного производства Прибалтики за 1940 год соответствовал сделанному за пять дней в 1979-м.)

«Литва — прибалтийское государство, образовавшееся в 1918 г., после Октябрьской социалистической революции… Временная столица — Каунас (Ковно). По конституции Литвы её столицей является город Вильно, который вместе с Виленской областью был насильственно захвачен в 1920 году Польшей. В октябре 1939 г., после распада польского государства, Вильно и Виленская область, освобождённые Красной армией, были возвращены Советским Союзом Литве в целях восстановления попранных Польшей прав литовского народа и для закрепления дружбы между СССР и Литвой. <…>

В октябре 1939 г. заключён договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между СССР и Литвой. Этим договором СССР обеспечивает независимость Литовской республики и безопасность своих собственных западных границ»[667].

Совершенно забытый ныне факт — возвращённая столица! Ведь Вильно при поляках, а до 1918 года Вильно — это Вильнюс. Вообще-то, по уму, одного этого достаточно, чтобы «благородные потомки», проживающие на территории современной Литвы и, в особенности, в её столице, повесили в каждом служебном кабинете портрет товарища Сталина и ежеутренне приносили ему благодарные молитвы. Но это так, к слову… К тому же и их предков людьми благодарными назвать было трудно — речь, разумеется, о политической «верхушке».

«Буржуазные власти запрещали трудящимся выражать симпатии Советскому Союзу и его Вооружённым Силам, читать советские газеты и слушать радиопередачи из СССР, даже ездить в поездах в одних вагонах с красноармейцами…

Правительства прибалтийских стран вместо добросовестного проведения в жизнь заключённых с СССР договоров взяли курс на усиление приготовлений к войне против Советского Союза. Командования эстонской, латвийской и литовской армий разрабатывали планы нападения на советские гарнизоны. <…>

Реакционные круги прибалтийских государств вели скрытый зондаж в Германии, стараясь получить от неё поддержку в осуществлении антисоветских планов. В конце февраля 1940 г. литовский диктатор Сметона[668] направил в Берлин директора департамента государственной безопасности министра внутренних дел А. Повилайтиса[669] с секретной миссией, которая заключалась в том, чтобы получить согласие Германии установить над Литвой протекторат или взять её под свою политическую опеку. Германское правительство обещало сделать это осенью 1940 г. после завершения военных операций на западе.

Рассчитывая на поддержку фашистской Германии, правящие круги Литвы всё чаще прибегали к провокационным действиям против гарнизонов советских войск. Дело дошло до того, что литовские фашисты стали похищать советских военнослужащих и, применяя насилие, пытались получить от них секретные сведения»[670].

Можно понять, что оперативная обстановка была очень сложной и у сотрудников особого отдела дел было невпроворот.

Вскоре в жизни прибалтийских государств произошли серьёзные изменения: 14 и 15 июля 1940 года прошли выборы в Народные сеймы Литвы и Латвии и в Государственную думу Эстонии, а 21–22 июля новые составы этих высших законодательных органов трёх стран вынесли решения об установлении Советской власти и обратились в Верховный Совет СССР с просьбами о включении их в состав Советского Союза. Не имеет смысла уточнять, что уже в августе, на VII сессии Верховного Совета СССР, они были приняты единогласно.

Изменения происходили и в личной жизни Шурепова: в 1939 году на свет появилась дочка Галя, а через год — Наташа…

Всё бы было хорошо, но война приближалась неотвратимо — и всем это было понятно. Однако если в 1939 году, когда возникло ощущение военной опасности в Финляндии, всё мирное население мгновенно было отселено от границ на сотню километров — большое расстояние, ведь страна с запада на восток занимает немногим более пятисот километров, то у нас, при наших масштабах и возможностях, семьи комсостава до последнего оставались даже на самых угрожаемых направлениях, а многие — так и остались навсегда… Но военнослужащие верили, что когда будет нужно — высшее командование позаботится о них, из Москвы придёт соответствующий приказ, и всё будет организовано. А вот если кто-то начнёт эвакуировать жён и детей самостоятельно, то это может быть воспринято как паникёрство, и ещё неизвестно, чем кончится. Нравы в те времена были строгие…

Уполномоченный 3-го отделения полка Александр Шурепов ушёл на службу ранним утром 21 июня 1941 года. Попрощался с женой, поцеловал спящих маленьких дочек и поспешил в часть — обстановка на границе осложнялась, забот у контрразведчика было немало. Александр не предполагал, что не сумеет добраться до дома вечером и что вообще никогда больше не придёт в эту свою первую офицерскую квартиру, а его разлука с семьёй продлится многие годы!

Сейчас, к сожалению, не узнать, какой именно полк оперативно обеспечивал Шурепов и даже в состав какой дивизии эта часть входила. В районе Вилкавишкиса стояли две стрелковые дивизии, 33-я и 188-я, 11-й общевойсковой армии генерала Морозова[671]. Дивизии эти потом сражались бок о бок.

Около пяти утра советские войска, спешно идущие к границе, были атакованы авиацией, из-за чего их продвижение замедлилось, а в середине дня приняли бой с передовыми частями немецкого 6-го армейского корпуса. Бой принял характер встречного, красноармейцам противостояли превосходящие силы опытного противника, хорошо оснащённого технически. Неся серьёзные потери, наши войска сражались до темноты и лишь тогда отступили за реку Шешупе. Прикрывавшие государственную границу передовые подразделения этих дивизий уже дрались в окружении, из которого они всё-таки смогли вырваться 24 июня… Соединения 11-й армии не только зубами держались за занимаемые ими рубежи, но ещё и небезуспешно контратаковали превосходящие силы группы армий «Север». Однако обстановка складывалась не в пользу советских войск.

«…ухудшилась обстановка в полосе 11-й армии. Её ослабленные дивизии не выдержали сосредоточенного удара 56-го моторизованного корпуса 4-й и левофланговых соединений 3-й танковых групп противника. После тяжёлых боёв за Вильнюс армия, понесшая тяжёлые потери и рассечённая на две части, начала отходить на северо-восток. Направление Каунас, Даугавпилс оказалось практически без прикрытия, и 56-й моторизованный корпус генерала Э. Манштейна[672] начал быстро продвигаться к Западной Двине.

Пытаясь восстановить фронт обороны и занять более выгодные позиции для отражения наступления войск группы армий „Север“, командование Северо-Западного фронта с разрешения Ставки Верховного Главнокомандования отдало 8-й и 11-й армиям приказ отойти и прочно закрепиться на правом берегу Западной Двины»[673].

Понятно, что ни о каком возвращении в Вилкавишкис, к семье, у Александра не было и мысли — всё личное ушло не то что на второй, но на какой-нибудь десятый план. Не только для него одного, но и для всех бойцов и командиров.

22 июня командарм генерал Василий Иванович Морозов получил сообщение, что его дочка погибла в пионерском лагере в Паланге — в двухстах километрах от Вилкавишкиса. И что он мог сделать?! На его плечах была истекающая кровью армия, и он должен был защищать чужих детей.

Так же, очевидно, считал и Александр Шурепов, понимая, что чудеса в нашей жизни встречаются очень и очень редко. Он знал, что уже через час после начала войны в Вилкавишкис вошли гитлеровцы, и думал, что для его жены — супруги контрразведчика, чекиста — лучше всего было погибнуть сразу. Понятно, что девочкам суждено было разделить судьбу мамы…

Немцы быстро установили на оккупированной территории свой «новый» фашистский порядок. Свидетельство тому можно найти хотя бы в справке, подготовленной уездным отделением НКГБ в 1944 году, после освобождения Литовской ССР:

«Установлено, что немецко-фашистские оккупанты в 1941 г., захватив территорию Вилкавишского уезда, учинили в окрестностях гор. Вирбалиса массовые расстрелы мирного населения и советских военнопленных, в результате чего было уничтожено около 7000 чел., в числе расстрелянных находились старики, женщины, дети. По имеющимся материалам в УО НКГБ, нами допрошен ряд свидетелей — очевидцев массовых истреблений советских граждан.

По показаниям свидетелей, немецкие фашисты, начиная с 10 июня 1941 г., систематически производили расстрелы группами по 400–500 чел. Гитлеровцы привозили граждан еврейской национальности из Чехословакии, Франции и других стран, оккупированных немцами…»[674]

Но, может, правы были прибалтийские политики, ориентировавшиеся на Германию? Пошли бы «под опеку» к Гитлеру — и горя бы не знали?

Однако «фюреру германской нации» такие «опекаемые» были не слишком и нужны. Вот выдержки из меморандума Фронта литовских активистов «Великому вождю империи Гитлеру и главнокомандующему германскими войсками Браухичу[675] о положении в Литве…»:

«2. После вступления немецкой армии в Литву она нашла здесь повсюду благожелательные ей литовские органы власти, а не учреждения большевиков. Части литовской армии, литовские партизаны везде, как смогли, помогали наступающей через Литву немецкой армии. Литовцы воевали вместе с Германией, а не против Германии. Но, несмотря на это, органы немецких властей рассматривают Литву как оккупированную территорию противника. Сложилось такое положение, что „Фронт литовских активистов“ объявил борьбу против СССР, боролся вместе со всей литовской молодежью против Советского Союза, а в результате этой борьбы Литву считают такой же самой территорией противника, как государство, воевавшее против Германии. <…>»[676]

Ну и далее — большущий список претензий по самым разным направлениям государственной, хозяйственной, общественной и культурной жизни: остановлена работа литовского правительства; отменён возврат национализированного при Советской власти имущества, зато бывшие совхозы немецкая власть оставила в своём распоряжении; декларирована принудительная отправка литовцев на работу в другие страны, подвластные рейху; в литовских еженедельниках приказано помещать статьи на немецком языке, а немецкая цензура не разрешает выпуск литовских книг…

Меморандум датирован 15 сентября 1941 года, то есть не пришло и трёх месяцев с начала оккупации, а «литовские активисты» уже взвыли — мол, чего это делается-то?! Но такова была политика «арийцев» по отношению к «низшим расам» — «untermensh»[677], как именовали их идеологи рейха. Поляки, западные украинцы, литовцы и прочие могли сами себя считать «союзниками» Великой Германии и даже этим гордиться, вот только германские «хозяева» видели в них не более, как своих слуг, проще говоря — холуёв. Ну, это так, для информации…

Информация же том, как воевал контрразведчик-«смершевец» Александр Алексеевич Шурепов, сохранилась, в общем-то, достаточно общая. Уже в 1941-м он был награждён орденом Красной Звезды, потом — ещё несколькими боевыми орденами. Его театром боевых действий стал северо-западный регион — фронты Северо-Западный, Волховский и 2-й Прибалтийский, на последнем из них он работал в Управлении контрразведки «Смерш». По одному уже названию понятно, что войскам этого фронта довелось освобождать Советскую Прибалтику: летом — осенью 1944 года они участвовали в Каунасской и Мемельской операциях на территории Литвы, но смог ли подполковник Шурепов побывать в Вилкавишкисе — мы не знаем. Ему ведь было прекрасно известно, какие жуткие следы оставляли после себя гитлеровские захватчики. Так что не было никакой надежды не только встретить Александру, Галочку и Наташеньку, но и побывать на родной могиле…

К тому же он вряд ли мог позволить себе поездку в личных целях: время было очень напряжённое, оперативная обстановка на территории освобождаемых прибалтийских республик — сложная. Отчаянно сопротивлялись недобитые гитлеровцы, понимавшие, что скоро им придётся ответить за всё, зверствовали их местные прихвостни, которым вскоре не останется места на родной, но преданной ими земле…

Об эпизоде, произошедшем как раз в то время на территории Латвии, писал на страницах книги «Военная контрразведка. История, события, люди» генерал-майор Виктор Прокофьевич Дунаевский. В своё время ему об этом рассказывал сам генерал Шурепов:

«В начале сентября 1944 года… Шурепов получил информацию об очередной заброске в тыл наших войск группы немецких диверсантов. Сведения о группе были очень скудными, конкретно назывались лишь неброские приметы её руководителя.

Через несколько дней, поздно ночью, Шурепову доложили о том, что на фронтовой дороге подорвался грузовик. К утру таких сообщений набралось ещё несколько. Как было установлено, подрывы производились не на обычных минах, а на зарядах сравнительно небольшой мощности, по всей видимости, закамуфлированных под различные некрупные предметы, которые можно было легко проносить в карманах и незаметно оставлять на дорогах…»[678]

Стало понятно, что это работа диверсантов… Александр с группой розыскников отправился на место диверсии, опросил находившихся в подорванной автомашине бойцов, и кто-то рассказал, что после взрыва видел в кустах какого-то солдата… Район оцепили, прочесали, и вскоре были обнаружены и взяты два диверсанта, переодетых в красноармейскую форму. Они недолго изображали «героев» и поспешили выдать всё, что знали: вместе с ними было выброшено с парашютами ещё пять человек, а в Риге их ждёт резидент. Зная, что к чему, Шурепов потребовал назвать пароль для связи с резидентом, и диверсант признался, что пароль и отзыв находились в чёрном медальоне, который он выбросил при задержании. Медальончик в лесу — это нечто подобное иголке в стоге сена, но всё равно нашли. Благодаря этому паролю удалось выйти на резидента, а пятерых агентов задержали по приметам ещё раньше.

«Без самой что ни на есть мельчайшей скрупулёзности победы в поединках с разведчиками противника не достигнешь», — считал генерал Дунаевский, приводя в пример работу подполковника Шурепова по диверсионной «Абверкоманде-212», действовавшей при штабе 16-й армии. Начальником её был некто Хельмут Хассельман — кличка «Александр».

«Вместе с передовыми частями наших войск оперативная группа Шурепова ворвалась в расположение диверсионной школы. Но она уже была пуста! Фашисты и их прислужники успели вовремя улизнуть, захватив с собой всё, что могло раскрыть их деятельность. Так бывало уже не раз, и для Шурепова это не стало неожиданностью. Поэтому он организовал тщательный осмотр всех школьных закоулков, обратил внимание на исписанные стены карцера, куда помещали наказанных радистов за различные провинности. И — удача! Стены, расписанные где словами, где точками и тире, содержали немало информации — в том числе о конкретных лицах, их родственниках, адресах. Из найденной в мусорной свалке бухгалтерской тетради было подсчитано точное количество обучавшихся в школе радистов. В общей сложности через неё прошло немногим более тысячи человек. Крупная школа!

И ещё одна удача — в результате кропотливого труда контрразведчика Шурепова в окрестностях школы был выявлен местный фотограф, у которого, опять же по грубому недосмотру Хассельмана, сохранились более двухсот негативов на обучавшихся радистов. В сжатые сроки была подготовлена ориентировка со списком и фотоальбом на выпускников школы, вокруг которой развернулась розыскная работа нашей контрразведки…»[679]

Казалось, война для Александра Алексеевича «закольцовывается», заканчивается там же, где и начиналась — в Прибалтике. Но, как известно, жизнь наша богата на сюрпризы — вот и здесь как гром среди ясного неба: 39-я армия генерала Людникова[680] перебрасывалась на Дальний Восток и включалась в состав вновь образуемого Забайкальского фронта. Подполковник Шурепов был назначен заместителем начальника отдела контрразведки «Смерш» этой армии.

В общем, война продолжалась, и всем было ясно, что завершить её следует достойно…

«39-я армия развивала наступление вдоль железной дороги на Чанчунь. 94-му стрелковому корпусу была поставлена задача повернуть фронт и наступать в юго-восточном направлении. К исходу 16 августа соединения корпуса достигли Учагоу (80 км северо-западнее Солуни). На следующий день, наступая в общем направлении Кайтун, Ляоян, Шэньян, Инкоу, армия получила задачу передовыми подвижными отрядами не позднее 23 августа занять Фушунь, Шэньян, Инкоу, Аньдун, Ляоян. Главными силами она сосредоточивалась в районе Таоань, чтобы затем по железной дороге отправиться в Люйшунь и Далянь…

В итоге войска армии раньше установленного времени выполнили поставленные задачи, преодолев в ходе наступления до 1000 км и выйдя к концу августа на Ляодунский полуостров»[681].

2 сентября 1945 года был подписан Акт о капитуляции Японии, а 3-го наша страна праздновала День Победы над Японией, установленный Указом Президиума Верховного Совета СССР.

По возвращении с Дальнего Востока полковник Шурепов получил назначение начальником отдела контрразведки МГБ по 28-й армии Белорусского военного округа. Вместе с большим количеством служебных забот, которые легли тогда на его плечи — войска стояли на территории Западной Белоруссии, в Гродненской области, где было ещё неспокойно, — оставалась и своя личная боль. Опытный розыскник, что касалось вражеских агентов, Александр Алексеевич в данном случае оказался бессилен, хотя и обращался за помощью к коллегам-чекистам. Удалось узнать, что Александра Фёдоровна не погибла сразу, в тот первый трагический день, когда по городу били пушки и туда входили гитлеровские войска, но вскоре была арестована и отправлена в Мариямпольскую тюрьму — это на юго-западе Литвы. На тот счёт, что произошло дальше, были разные версии — умерла, расстреляна, угнана на работы в Германию… Известно стало и то, что девочки тоже оставались живы, но их определили в какой-то приют — а они не то что без документов, они говорить ещё не умели! Где их искать, и даже — кого, под какими именами? Помнят ли они что-то о своей прежней жизни?

Было понятно, что всё окончено, но в сердце Шурепова жила надежда на чудо. Молодой, немногим за тридцать, полковник — очень высокий, спортивный (он и во время войны старался держать себя в должной форме и в своём ОКР тут же наладил спортивную работу), симпатичный — вызывал интерес у многих девушек и женщин, но оставался ко всем равнодушен. Не то действительно верил в чудо, не то выгорело всё в душе — или, может, было какое-то высшее знание, которое стороннему человеку просто не понять?

…А потом вдруг пришла телеграмма — не то из Вилкавишкиса, не то из Мариямполя — из местного отделения НКГБ, сообщавшая, что его жена, Александра Фёдоровна, жива и его ждёт. Александр Алексеевич отбил телеграмму и помчался в Литву…

Действительно, вскоре после своего прихода в Вилкавишкис гитлеровцы арестовали Александру Шурепову — как жену чекиста (нашлись «добрые люди», проинформировали); малышек забрали в приют. В переполненной тюремной камере, на бетонном полу, Александра, назло всем обстоятельствам, выполняла гимнастические упражнения — и это помогало ей держать себя в руках, отвлекало от того горя, что казалось неизбывным… Спортивная закалка помогала ей и переносить все физические трудности, сохранила от простуд и всяких болезней, которых в тюрьме было предостаточно.

Потом её отправили работать на танкоремонтный завод в город Гумбиннен, что в Восточной Пруссии. Ремонт танков — занятие отнюдь не женское, но она всё выдержала, всё стерпела… Может быть и потому, что знала, что должна вернуться и отыскать и дочек, и мужа. Понимала, что это фактически безнадёжно, но спорт воспитал в ней волю к победе, умение бороться до конца, до самой финишной черты.

Уже где-то под конец войны ей повезло: советские штурмовики нанесли серьёзный удар и по Гумбиннену, и по заводу, где возвращали в строй немецкие танки. Александре удалось пройти за разрушенное ограждение завода. Так как к побегу она готовилась изначально, то у неё был небольшой запас съестного, что помогло ей в первое время скитания по лесам. В лесах лучше было ни с кем не встречаться — можно было напороться на немецких карателей, или дезертиров, или на «лесных братьев» — вооружённые формирования прибалтийских бандитов… Затем она пересекла линию фронта, что было, в общем-то, несложно: советские войска быстро наступали, сплошной линии не было, но к красноармейцам обращаться Александра не стала. Лица, возвращавшиеся с немецкой территории, подлежали проверке, а насколько это могло затянуться, она не знала… К тому же в немецком плену пришлось наслушаться россказней о том, что всех возвратившихся из плена или с работ чекисты тут же отправляют в Сибирь. Так это или нет, она не думала — ей нужно было домой, искать родных!

По пути она иногда задерживалась на хуторах, работала как батрачка, чтобы прокормиться и как-то отдохнуть… Потом снова шла вперёд, на восток…

Так, постепенно, она добралась до Вилкавишкиса, где нашла одну лишь обгорелую трубу на месте своего дома. Кого где искать, она не знала и, пристроившись батрачкой где-то на хуторе, приходила в себя, осматривалась, привыкала к новой жизни, думала, что делать дальше — и несколько раз приезжала к руинам дома, надеясь, что свершится чудо и она встретит там своего Александра…

Постепенно стало ясно, что всё вокруг совсем не так плохо, как говорилось в лагере. Шурепова решила обратиться к коллегам своего мужа и, пересилив страх и волнение, направилась в местное отделение НКГБ. Встретили там её по-доброму, расспросили, всё записали, не только обещали помочь с розыском, но и сразу же поспособствовали с трудоустройством. Педагог, она была определена инспектором в райотдел народного образования.

Через несколько месяцев чекисты приехали к Александре и сообщили радостную весть: её Александр нашёлся, он скоро приедет!

Чудо произошло — они встретились. И это чудо заставило Александра Шурепова поверить в возможность другого чуда, в то, что их малышки живы и что удастся их отыскать. Сказалась, очевидно, и та самая спортивная воля к победе…

Выяснилось, что Галя и Наташа действительно оказались в немецком — лучше даже сказать, в фашистском — приюте, где содержались в «донорской группе». У детей брали кровь для раненных немецких офицеров и солдат. Потом приют был «эвакуирован», то есть с отступлением гитлеровских войск его перевезли в Германию, а что затем произошло с детьми — никто не знал…

Есть разные версии того, как Александр Алексеевич проводил свою розыскную работу — писал в Германию, в Польшу, рассылал фотографии, находил людей, которые что-то знали или могли знать. Но так как разные авторы, слышавшие об этом с чьих-то слов, называют даже различные города, подробно мы на этих вариантах останавливаться не будем. Суть в том, что в феврале 1949 года он был не то в Вильнюсе, не то в Каунасе и пришёл в один детский дом — либо просто, как посещал все встречавшиеся на его путях детские дома, либо имел некоторую информацию. Не знаем, ничего утверждать не можем. Читая списки, он обратился внимание на сестёр с литовской фамилией Шубертайте — Хелену и Алдону, родившихся одна — 5 мая 1939 года, другая — 10 октября 1940-го.

Даты рождения совпадали. У полковника была с собой предвоенная фотография его малышек, но как узнаешь по ней девочек девяти и восьми лет? Сами девочки ничего не знали о своих родителях, по-русски они не говорили вообще. Сердце подсказывало, что это они, но в детях нелегко найти очевидное сходство с родителями… По счастью — не было бы счастья, да несчастье помогло! — маленькая Галя в своё время задела рукой горячий утюг, отчего остался шрамик. Этот шрам, о котором вспомнил отец, разрешил все оставшиеся сомнения…

Хелена и Алдона — теперь уже Галя и Наташа — возвратились в семью, где не только заново познакомились с мамой, но и увидели своих маленьких брата Серёжу и сестру Олю; в 1952 году у них появится ещё один братик, Андрей. Кстати, забегая вперёд можно сказать, что впоследствии все дети семьи Шуреповых стали мастерами спорта СССР. Что ж, волю к победе можно назвать их семейным качеством.

… Александр Алексеевич продолжал службу, руководя особым отделом по 28-й армии. В сентябре 1954 года две дивизии из состава этой армии — 12-я гвардейская механизированная Мозырская и 50-я гвардейская стрелковая Сталинская — принимали участие в знаменитых учениях на Тоцком полигоне с реальным применением атомного оружия. Понятно, что начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР на этих учениях также присутствовал.

В феврале 1955 года он стал заместителем начальника, а в августе следующего года — начальником особого отдела по Ленинградскому военному округу; в 1961 году генерал-майор Шурепов возглавил Управление особых отделов по Дальневосточному военному округу, а в 1966 году — особый отдел Киевского военного округа и в должности его начальника закончил службу в 1973 году.

Выйдя в отставку, Александр Алексеевич не стал покидать тёплый и красивый город Киев, но остался там и работал председателем Федерации легкой атлетики Украинской ССР… Скончался он 31 мая 1985 года.

19 декабря — День образования органов военной контрразведки.

1896 г., 29 октября — родился Яков Афанасьевич Едунов (+ 1985), начальник Управления контрразведки «Смерш» Северо-Западного и 2-го Белорусского фронтов, начальник 3-го Главного управления МГБ СССР.

1901 г., 3 апреля — родился Николай Николаевич Селивановский (+ 1997), заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР, начальник 3-го Главного управления МГБ СССР.

1904 г. — родился Пётр Анфимович Жидков (+ 1943), Герой Советского Союза, оперативный сотрудник Смерша.

1906 г. — родился Георгий Валентинович Утехин (+ 1987), начальник 3-го отдела ГУКР «Смерш» 1943–1944 гг.

22 марта — родился Николай Иванович Железников (+ 1974), начальник Управления контрразведки «Смерш» Брянского (2-го Прибалтийского) фронта.

1907 г., 26 июля — родился Николай Андрианович Королёв (+ 1986), начальник Управления контрразведки «Смерш» 2-го Украинского фронта, начальник 3-го Главного управления МГБ СССР.

1908 г., 24 апреля — родился Виктор Семёнович Абакумов (+ 1954), начальник Управления особых отделов НКВД СССР с июля 1941 г., начальник Главного управления контрразведки «Смерш» в 1943–1946 гг., заместитель Народного комиссара обороны.

1909 г. — родился Пётр Иванович Прядко (+ 2003), зафронтовой разведчик Смерша.

18 сентября — родился Пётр Иванович Ивашутин (+ 2002), Герой Советского Союза, начальник УКР «Смерш» Юго-Западного и 3-го Украинского фронтов, начальник Главного разведывательного управления Генштаба ВС СССР.

1912 г., 12 декабря — родился Николай Григорьевич Кравченко (+ 1977), оперативный сотрудник Смерша. За выполнение особого задания в период Тегеранской конференции 1943 года получил внеочередное воинское звание «генерал-майор».

1913 г., 13 февраля — родился Александр Алексеевич Шурепов (+ 1985), оперативный сотрудник Смерша, начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по Ленинградскому и Киевскому военным округам, Управления особых отделов по Дальневосточному военному округу.

1916 г., 26 февраля — родился Александр Иванович Матвеев (+ 2007), оперативный сотрудник Смерша, первый заместитель начальника 3-го Главного управления КГБ СССР.

1917 г., 20 декабря — Совет народных комиссаров принял декрет об образовании Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК).

1918 г., 7 января — родился Борис Михайлович Пидемский (+ 2017), оперативный сотрудник Смерша, создатель и первый руководитель издательства «Аврора».

25 июня — родился Василий Михайлович Чеботарёв (+ 1944), Герой Советского Союза, оперативный сотрудник Смерша.

18 июля — родился Михаил Петрович Крыгин (+ 1945), Герой Советского Союза, оперативный сотрудник Смерша.

18 августа — родился Григорий Фёдорович Григоренко (+ 2007), оперативный сотрудник Смерша, заместитель Председателя КГБ СССР.

18 августа — родился Леонид Георгиевич Иванов (+ 2015), оперативный сотрудник Смерша, начальник Особого отдела КГБ СССР по Московскому военному округу.

1918 г., 19 декабря — на заседании бюро ЦК ВКП(б) принято решение о создании особого отдела ВЧК и образовании армейских особых отделов.

1920 г., 29 февраля — родился Фёдор Александрович Абрамов (+ 1983), сотрудник Смерша, писатель, литературовед, публицист, лауреат Государственной премии СССР.

1921 г., 14 октября — родилась Анна Кузьминична Зиберова (+ 2013), оперативный сотрудник Смерша.

1922 г., 18 января — родился Олег Генрихович Ивановский (+ 2014), оперативный сотрудник Смерша, ведущий конструктор первых космических кораблей-спутников «Восток», лауреат Ленинской и Государственной премий.

14 марта — родился Григорий Михайлович Кравцов (+ 1945), Герой Советского Союза, оперативный сотрудник Смерша.

1941 г., 8 февраля — постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР военная контрразведка передана из НКВД СССР в систему военного ведомства.

1941 г., 22 июня — гитлеровская Германия, без объявления войны, напала на Советский Союз. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков.

1941 г., 17 июля — подписано постановление Государственного Комитета Обороны СССР «О преобразовании органов Третьего управления НКО СССР в особые отделы НКВД СССР». В центре было создано Управление особых отделов Наркомата внутренних дел во главе с заместителем наркома комиссаром госбезопасности 3 ранга В. С. Абакумовым, а на местах — особые отделы НКВД фронтов, округов, армий, корпусов, дивизий и гарнизонов укреплённых районов.

20 июля — Указ Президиума Верховного Совета СССР об объединении Народного комиссариата внутренних дел и Народного комиссариата госбезопасности в единый Народный комиссариат внутренних дел.

1942 г., январь — под видом дезертира-перебежчика в разведшколу абвергруппы-102 внедрён зафронтовой агент Особого отдела НКВД 6-й армии П. И. Прядко.

1943 г., 14 апреля — решением Политбюро ЦК ВКП(б) НКГБ СССР вновь выделено из НКВД в качестве самостоятельного ведомства.

19 апреля — образование Главного управления контрразведки «Смерш» Народного комиссариата обороны СССР (ГУКР «Смерш» НКО СССР).

27 апреля — утверждён штат Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР в количестве 646 человек.

31 мая — Государственный Комитет Обороны СССР утвердил Положение об Управлении контрразведки (УКР) «Смерш» Народного комиссариата Военно-Морского Флота СССР и его органах на местах.

6 ноября — в одном из боёв во время битвы за Днепр (Киевская область), геройски погиб оперработник Смерша старший лейтенант П. А. Жидков, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

28 ноября — 1 декабря — в Тегеране проходила конференция руководителей держав антигитлеровской коалиции — И. В. Сталина, У. Черчилля и Ф. Д. Рузвельта. В обеспечении безопасности конференции принимали участие сотрудники Смерша: за особое отличие подполковнику Н. Г. Кравченко было присвоено воинское звание «генерал-майор», минуя звание полковника.

1944 г., 27 июня — в бою за переправу через реку Бобр (Минская область) геройски погиб оперработник Смерша гвардии лейтенант В. М. Чеботарёв, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

1945 г. 14 января — в бою у населённого пункта Коханув (Польша) геройски погиб оперработник Смерша лейтенант Г. М. Кравцов, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

9 мая — День Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов.

9 августа — в соответствии с договорённостями, достигнутыми в ходе Тегеранской конференции 1943 года, Советский Союз вступил в войну против Японии на стороне союзников по антигитлеровской коалиции.

14 августа — в бою на территории порта Сейсин (КНДР), до последнего патрона прикрывая отход группы десантников, геройски погиб оперработник Смерша старший лейтенант М. П. Крыгин, посмертно удостоенный звания Героя Советского Союза.

1945 г., 3 сентября — День победы над Японией. Окончание Советско-японской войны.

1946 г., 25 февраля — ГУКР «Смерш» НКО СССР переименован в Главное управление контрразведки «Смерш» Народного комиссариата Вооруженных Сил СССР.

15 марта — в связи с преобразованием наркоматов в министерства, военная контрразведка стала именоваться Главным управлением контрразведки «Смерш» Министерства Вооружённых Сил СССР.

4 мая — ГУКР «Смерш» МВС СССР преобразовано в 3-е Главное управление Министерства государственной безопасности СССР.

Алидин В. И. Государственная безопасность и время. М., 2001.

Басов А. В. Крым в Великой Отечественной войне. 1941–1945. М., 1987.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Военная контрразведка. От Смерша до контртеррористической операции. М., 2010.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Дорога к Победе. Великая Отечественная война глазами современных историков и генералов. М., 2015.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Утаённые страницы советской истории. М., 2011.

Буров А. В. Блокада день за днём. Л., 1979.

Вдовин А. А. Воспоминания военного контрразведчика. М., 2017.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013.

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне. М., 2010.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1–2, М., 2008.

Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. Т. 1–2. М., 1987.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007.

Ивановский О. Г. Записки офицера Смерша. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945. М., 2007.

Ивановский О. Г. Ракеты и космос в СССР. Записки секретного конструктора. М., 2005.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 1–12. М., 1973–1982.

История Российской внешней разведки. Очерки. Т. IV. М., 2014.

История советских органов госбезопасности. М., 1977.

Кононов С. Смерш. Моменты истины. М., 2009.

Ленчевский Ю. С. Смерш без грифа «секретно». М., 2016.

Леонов И. Я. Наш ХХ век. Воспоминания и размышления ветерана военной контрразведки. СПб., 2003.

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. 1946–1953. М., 2007.

Лубянка. Сталин и НКВД — НКГБ — ГУКР «Смерш». 1939–1946. М., 2006.

Матвеев А. И. 1418 дней и ночей Великой Отечественной. (Записки фронтового контрразведчика). М., 2002.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3–4. Вторая мировая война. М., 2002.

Николаев Ю. А. Будни военного контрразведчика (1949–1991 гг.). М., 2005.

«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. М., 2003.

Они руководили ГРУ. Сборник биографических очерков. М., 2005.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Тт. I–V. М., 1995–2007.

Освобождение городов. М., 1985.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 1–2. М., 1957.

Пидемский Б. М. Под стук метронома. М., 2015.

Плеханов А. М., Плеханов А. А. Солдаты незримых сражений. Военная контрразведка НКВД СССР в начале Великой Отечественной войны 22 июня 1941 г. — 20 апреля 1942 г. М., 2015.

Политический словарь. М., 1940.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград. Энциклопедический справочник. М., 1992.

Север А. «Смерть шпионам!» Военная контрразведка «Смерш» в годы Великой Отечественной войны. М., 2009.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003.

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005.

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009.

Тарасов Д. П. Большая игра СМЕРШа. М., 2010.

Терещенко А. С. АБАКУМОВ. Жизнь, СМЕРШ и смерть. М., 2012.

Терещенко А. С. Маршал военной разведки. М., 2012.

Терещенко А. С. Смерш в Тегеране. М., 2013.

Устинов И. Л. На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. М., 2010.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011.

Чернявский В. Г. Разведка. Вымыслы и правда. М., 2004.

Шаваев А. Г. Галерея шпионажа. М., 2009.

Шарапов Э. П. Судоплатов против Канариса. М., 2004.

Ямпольский В. П. «…Уничтожить Россию весной 1941 г.». М., 2008.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 107.

Гражданская война и военная интервенция в СССР. Энциклопедия. М., 1983. С. 648–649.

Терещенко А. С. АБАКУМОВ. Жизнь, СМЕРШ и смерть. М., 2012. С. 35.

Высший совет народного хозяйства СССР.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 107.

Гудзь Борис Игнатьевич (1902–2006) — полковник, резидент НКВД в Японии в 1933–1936 гг.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Утаённые страницы советской истории. М., 2011. С. 58.

Шрейдер Михаил Павлович (1902–1978) — сотрудник ВЧК — ОГПУ — НКВД, заместитель наркома внутренних дел Казахстана по милиции, капитан милиции. Репрессирован в 1939 г., в 1942 г. освобождён, направлен на фронт, дослужился до старшины. Работал в народном хозяйстве, оставил воспоминания.

Шрейдер М. НКВД изнутри. Записки чекиста. М., 1995. С. 61–62.

Подвойский Николай Ильич (1880–1948) — учился в духовной семинарии и Демидовском юридическом лицее, в 1901 г. вступил в РСДРП. В ноябре 1917 — марте 1918 г. — нарком по военным делам РСФСР, с сентября 1918 г. — член РВС Республики, наркомвоенмор Украины, октябрь 1919 — март 1920 г. — член Реввоенсовета 7-й, затем 10-й армий; в 1924–1930 гг. — член Центральной контрольной комиссии РКП(б); с 1935 г. — на пенсии.

Всеобщее военное обучение трудящихся.

Центральная контрольная комиссия РКП(б).

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005. С. 71, 73.

ГУГБ — Главное управление государственной безопасности НКВД СССР.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 107.

Ежов Николай Иванович (1895–1940) — народный комиссар внутренних дел СССР (1936–1938).

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) — народный комиссар внутренних дел (25 ноября 1938 — 30 декабря 1945 г.).

Шрейдер М. НКВД изнутри. Записки чекиста. М., 1995. С. 62.

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005. С. 100.

Кириллов Василий Афанасьевич (1929 г.р.) — генерал-майор, начальник Особого отдела КГБ СССР по Южной группе войск в 1983–1989 гг.

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) — председатель Совета Министров СССР (1953–1955).

Берия Серго Лаврентьевич (Сергей Алексеевич Гегечкори; 1924–2000) — советский учёный, инженер-конструктор в области радиолокации и ракетных систем, сын Лаврентия Берии.

Ягода Генрих Григорьевич (Енох Гершенович Ягода; 1891–1938) — нарком внутренних дел СССР (1934–1936), первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности».

Берия С. Л. Мой отец Лаврентий Берия. Сын за отца отвечает… М., 2013. С. 218–219.

Фитин Павел Михайлович (1907–1971) — генерал-лейтенант, руководитель внешней разведки в 1939–1946 гг.

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005. С. 73.

Терещенко А. С. АБАКУМОВ. Жизнь, СМЕРШ и смерть. М., 2012. С. 82.

Ботян Алексей Николаевич (1917 г.р.) — полковник, Герой Российской Федерации. С первых дней Второй мировой войны — капрал зенитной артиллерии Польской армии; в годы Великой Отечественной войны — боец спецотряда НКВД «Олимп»; разведчик-нелегал.

Бондаренко А. Ю. Подлинная история «майора Вихря». М.: Молодая гвардия, серия «Дело №…», 2013. С. 66.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. I: Накануне. Кн. 2. М., 1995. С. 145–146.

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953) — народный комиссар госбезопасности в 1941, 1943–1946 гг., генерал армии; осуждён и расстрелян по «делу Берии».

Серов Иван Александрович (1905–1990) — с июля 1941 по февраль 1947 г. — зам народного комиссара (министра) внутренних дел СССР; первый председатель КГБ при Совете Министров СССР (1954–1958), начальник Главного разведывательного управления Генштаба (1958–1963); Герой Советского Союза (1945), генерал армии (1955). В 1963 г. понижен до генерал-майора и лишён звания Героя.

Терещенко А. С. АБАКУМОВ. Жизнь, СМЕРШ и смерть. М., 2012. С. 89.

Великая Французская революция — 1789–1794 гг.

Михеев Анатолий Николаевич (1911–1941) — комиссар государственной безопасности 3 ранга. С 23 августа 1940 г. — начальник 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР; с 12 февраля 1941 г. — начальник 3-го Управления НКО СССР. С 17 июля 1941 г. — начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта. Погиб в бою при выходе из окружения в ночь на 21 сентября 1941 г.

Шверник Николай Михайлович (1888–1970) — член ВЦИК (1927–1938) и Президиума ЦИК СССР (1935–1938), депутат Верховного Совета СССР (1937–1966), член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС в 1952–1953 и 1957–1966 гг., Председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1946–1953 гг. Герой Социалистического Труда (1958).

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) — председатель СНК РСФСР в 1943–1946 гг., председатель Совета министров СССР в 1964–1980 гг.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 364.

Мильштейн Соломон Рафаилович (1899–1955) — генерал-лейтенант. В 1941–1942 гг. — первый заместитель начальника Управления особых отделов НКВД СССР, затем — начальник 3-го Управления НКГБ СССР.

Лубянка. Сталин и НКВД — НКГБ — ГУКР «Смерш». 1939–1946. М., 2006. С. 317.

Там же. С. 318.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 411.

Ханников Николай Григорьевич (1896–1948) — генерал-лейтенант. Начальник Особого отдела Калининского фронта, начальник УКР «Смерш» Калининского и 1-го Прибалтийского фронтов.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 1: Крушение «блицкрига». М., 2003. С. 14.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 358.

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005. С. 243–244.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 79.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 401.

Там же. С. 401–402.

Зиберова (Овсянникова) Анна Кузьминична (1921–2013) — ветеран военной контрразведки, капитан в отставке.

Збраилов Леонид Максимович (1912–1977) — полковник, начальник 10-го отдела ГУКР «Смерш» НКО СССР.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 134.

Андреев Андрей Андреевич (1895–1971) — член Политбюро ЦК ВКП(б), председатель Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б).

Мехлис Лев Захарович (1889–1953) — начальник Главного политуправления Красной армии, заместитель народного комиссара обороны.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 384.

Остряков Сергей Захарович (1905–1985) — генерал-майор, заместитель начальника 3-го Управления КГБ при СМ СССР в 1959–1968 гг.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 66.

Молотов Вячеслав Михайлович (Скрябин; 1890–1986) — Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930–1941 гг., заместитель Председателя СНК с мая 1941 г., народный комиссар иностранных дел.

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) — секретарь ЦК КПСС (1939–1946, 1948–1953), депутат Верховного Совета СССР (1938–1958). Курировал ряд важнейших отраслей оборонной промышленности.

Щербаков Александр Сергеевич (1901–1945) — первый секретарь Московского обкома ВКП(б) с 1938 г., с мая 1941 г. — секретарь ЦК ВКП(б). Начальник Совинформбюро с 24 июня 1941 г., в июле 1942 г. также назначен начальником Главного политуправления Красной армии.

Голиков Филипп Иванович (1900–1980) — Маршал Советского Союза (1961). С 26 июля 1940 г. — заместитель начальника Генерального штаба РККА — начальник Главного разведывательного управления РККА. Во время Великой Отечественной войны командовал рядом армий и фронтов. С апреля 1943 г. — заместитель народного комиссара обороны СССР по кадрам.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 435.

Бабич Исай Яковлевич (1902–1948) — генерал-лейтенант, заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР.

Леонов И. Я. Наш ХХ век. Воспоминания и размышления ветерана военной контрразведки. СПб., 2003. С. 97.

Шаваев А. Г. Галерея шпионажа. М., 2009. С. 286.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 405.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 337.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 481.

Терещенко А. С. АБАКУМОВ. Жизнь, СМЕРШ и смерть. М., 2012. С. 222.

Устинов Иван Лаврентьевич (1920 г.р.) — генерал-лейтенант. Начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР в 1970–1973 гг.

Шаваев А. Г. Галерея шпионажа. М., 2009. С. 286.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1, М., 2008. С. 127.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 457.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1, М., 2008. С. 127.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011. С. 314.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 169.

Шаваев А. Г. Галерея шпионажа. М., 2009. С. 285.

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин СМЕРШа. М., 2005. С. 244.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 479–480.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 57.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014. С. 142, 144, 146.

Мешик Павел Яковлевич (1910–1953) — генерал-лейтенант, заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО.

Селивановский Николай Николаевич (1901–1997) — генерал-лейтенант, начальник особых отделов ряда фронтов, заместитель начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО. В 1946–1947 гг. — начальник 3-го Главного управления МГБ СССР.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 479.

Ивашутин Пётр Иванович (1909–2002) — генерал армии (1971), Герой Советского Союза (1985). Начальник УКР «Смерш» Юго-Западного и 3-го Украинского фронтов. Первый заместитель председателя КГБ СССР (1954–1963). Начальник Главного разведывательного управления — заместитель начальника Генерального штаба Вооружённых сил СССР (1963–1987).

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 110.

Политический словарь. М., 1940. С. 367.

Берия С. Л. Мой отец Лаврентий Берия. Сын за отца отвечает… М., 2013. С. 222.

Рюмин Михаил Дмитриевич (1913–1954) — полковник, старший следователь Следственной части по особо важным делам МГБ СССР; заместитель министра государственной безопасности СССР (19 октября 1951 — 13 ноября 1952). Расстрелян.

Шкирятов Матвей Фёдорович (1883–1954) — член Президиума ЦК КПСС (1952–1953), председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС (1952–1954; с 1939 г. — заместитель председателя).

Игнатьев Семён Денисович (1904–1983) — член ЦК КПСС (1952–1953, 1953–1961), член Президиума ЦК КПСС (1952–1953). Министр государственной безопасности СССР с 9.8.1951 по 15.3.1953.

Алидин В. И. Государственная безопасность и время. М., 2001. С. 66–67.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 168.

Гоглидзе Сергей (Серго) Арсеньевич (Арсентьевич) (1901–1953) — генерал-полковник, начальник 3-го Главного управления МГБ в 1952–1953 гг.

Цанава (Джанджгава) Лаврентий Фомич (1900–1955) — в 1941–1942 гг. — начальник Особого отдела НКВД Западного фронта, руководитель оперативно-чекистской группы НКВД БССР, с июня 1942 г. — заместитель начальника Управления особых отделов НКВД СССР, с марта 1943 г. — начальник Особого отдела НКВД Центрального фронта. С октября 1951 г. — заместитель министра госбезопасности СССР, одновременно с ноября 1951 г. — начальник 2-го Главного управления МГБ СССР.

Вадис Александр Анатольевич (1906–1968) — генерал-лейтенант, начальник Особого отдела Брянского и Воронежского фронтов, начальник УКР «Смерш» Центрального — Белорусского — 1-го Белорусского фронта.

Белкин Михаил Ильич (1901–1980) — генерал-лейтенант, начальник УКР «Смерш» Северо-Кавказского фронта, Отдельной Приморской армии, 3-го Прибалтийского фронта.

Королёв Николай Андрианович (1907–1986) — генерал-лейтенант, начальник Особого отдела Северо-Западного, Северо-Кавказского и Брянского фронта, начальник УКР «Смерш» 2-го Украинского фронта; начальник 3-го Главного управления МГБ СССР (ноябрь 1947 г. — декабрь 1950 г.). Заместитель министра государственной безопасности СССР по милиции.

Ковальчук Николай Кузьмич (1902–1972) — генерал-лейтенант, начальник УКР «Смерш» 4-го Украинского фронта; заместитель министра государственной безопасности СССР, министр государственной безопасности Украинской ССР, министр государственной безопасности Латвийской ССР, министр внутренних дел Латвийской ССР — уволен в 1954 г.

Руденко Роман Андреевич (1907–1981) — действительный государственный советник юстиции (1953), Генеральный прокурор СССР (1953–1981), Герой Социалистического Труда.

Берия С. Л. Мой отец Лаврентий Берия. Сын за отца отвечает… М., 2013. С. 221–222.

Смирнов Игорь Викторович (1951–2004) — российский ученый, доктор медицинских наук, занимавшийся разработкой технологий компьютерной психодиагностики и психокоррекции поведения человека. При рождении имел фамилию отца — Абакумов. В трёхмесячном возрасте вместе с матерью был арестован и освобожден в 1954 г. с документами с фамилией Смирнов.

Голицын Василий Васильевич, князь (1643–1714) — русский боярин, дипломат, государственный деятель и фаворит царевны Софьи Алексеевны. Фактический глава русского правительства во время её регентства.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) — с 1925 г. нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 гг. нарком обороны СССР, Маршал Советского Союза.

Буров Абрам Вениаминович (1912–2000) — журналист и писатель, во время Великой Отечественной войны — корреспондент газеты Ленинградского фронта «На страже Родины», подполковник.

Буров А. В. Блокада день за днём. Л., 1979. С. 11–12.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград. Энциклопедический справочник. М., 1992. С. 64.

Кононов А. Б. О службе Ф. А. Абрамова в органах контрразведки // Абрамов Ф. О войне и победе. СПб., 2005. С. 186.

Буров А. В. Блокада день за днём. Л., 1979. С. 65.

Кононов А. Б. О службе Ф. А. Абрамова в органах контрразведки // Абрамов Ф. О войне и победе. СПб., 2005. С. 186.

Вознесенский Александр Алексеевич (1898–1950) — экономист, деятель науки и культуры; профессор (1939). В 1941–1947 гг. — ректор Ленинградского университета. В 1947 г. стал депутатом Верховного Совета СССР, в 1948 г. назначен министром просвещения РСФСР. 19 августа 1949 г. арестован по «Ленинградскому делу». Осуждён и расстрелян в 1950 г.

Буров А. В. Блокада день за днём. Л., 1979. С. 99.

Кононов А. Б. О службе Ф. А. Абрамова в органах контрразведки // Абрамов Ф. О войне и победе. СПб., 2005. С. 187.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 490.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 491.

Головлёв Илья Иванович (1902–1977) — начальник ОКР «Смерш» Архангельского, затем — Беломорского военного округа, генерал-майор.

Кононов А. Б. О службе Ф. А. Абрамова в органах контрразведки // Абрамов Ф. О войне и победе. СПб., 2005. С. 189.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 406.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 407.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 406.

Перекрёст В. Секретное дело Фёдора Абрамова // Культура. 14.05.2013.

Кононов А. Б. В радиоигру вступает Смерш // Щит и меч Поморского Севера. Архангельск, 2006. С. 141.

Перекрёст В. Секретное дело Фёдора Абрамова // Культура. 14.05.2013.

Кононов С. Смерш. Моменты истины. М., 2009. C. 253.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 543–544.

Организация «Цеппелин», или предприятие «Цеппелин» — немецкий разведывательно-диверсионный орган в структуре VI управления РСХА (внешняя разведка), созданный в марте 1942 г. для работы в советском тылу.

«Völkischer Beobachter» — «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель») — печатный орган НСДАП.

Кононов А. Б. В радиоигру вступает Смерш // Щит и меч Поморского Севера. Архангельск, 2006. С. 139–140.

Шарапов Э. П. Судоплатов против Канариса. М., 2004. С. 234.

Кононов А. Б. В радиоигру вступает Смерш // Щит и меч Поморского Севера. Архангельск, 2006. С. 139–141.

Перекрёст В. Секретное дело Фёдора Абрамова // Культура. 14.05.2013.

Кононов А. Б. О службе Ф. А. Абрамова в органах контрразведки // Абрамов Ф. О войне и победе. СПб., 2005. С. 188.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 84.

Гудериан Гейнц Вильгельм (1888–1954) — генерал-полковник Германской армии (1940), генерал-инспектор бронетанковых войск (1943), начальник Генерального штаба сухопутных войск (1945), военный теоретик, автор книги «Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии 1939–1945».

Тимофеев Пётр Петрович (1899–1958) — генерал-лейтенант. В 1941 г. руководил 1-м отделом 2-го Управления НКГБ СССР, занимался борьбой с немецкой разведкой. Во время Великой Отечественной войны возглавлял 1-й отдел 2-го управления НКВД СССР; затем — начальник 4-го отдела, помощник начальника Главного управления контрразведки «Смерш», параллельно возглавлял оперативную группу «Смерш» в Румынии. После войны — заместитель начальника 1-го Главного управления МГБ СССР.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 268–269.

Тарасов Дмитрий Петрович (1913–1998) — в НКВД с 1937 г., с 1943 г. — начальник отделения по радиоиграм 3-го отдела ГУКР «Смерш»; в 1953–1974 гг. — в центральном аппарате внешней разведки, начальник отдела управления «С». Полковник.

Барышников Владимир Яковлевич (1900–1971) — в органах госбезопасности с 1927 г.; с 29 апреля по 23 сентября 1943 г. — начальник 1-го отделения, с 23 сентября 1943 по 22 мая 1946 г. — начальник 3-го отдела ГУКР «Смерш» НКО; март 1956 — июнь 1958 г. — заместитель старшего советника КГБ при органах МГБ ГДР; заместитель начальника Управления «С» ПГУ КГБ при СМ СССР — июнь 1958 — январь 1961 г.

Ендаков Николай Михайлович (1909–1989) — в органах государственной безопасности с 1932 г.; в 1944–1951 гг. — начальник Управления НКГБ — МГБ по Грозненской области. Полковник.

Тарасов Д. П. Большая игра СМЕРШа. М., 2010. С. 20–22.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 283.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 447.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 447.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 447–448.

Тарасов Д. П. Большая игра СМЕРШа. М., 2010. С. 39–40.

Утехин Георгий Валентинович (1906–1987) — с 1922 г. — в отряде ЧОН ГПУ в Туркестане; с 1933 г. — в органах госбезопасности. В начале Великой Отечественной войны — начальник особого отдела НКВД 23-й армии Северного и Ленинградского фронтов. В 1943–1944 гг. — начальник 3-го отдела ГУКР «Смерш» НКО СССР. В 1947–1951 гг. — начальник 1-го Управления МГБ СССР, член Коллегии МГБ СССР (1950–1951). В 1951 г. арестован в связи с «делом Абакумова»; освобождён 21 марта 1953 г., полностью реабилитирован. Служил в УМВД — УКГБ по Челябинской области. В декабре 1955 г. уволен в запас по состоянию здоровья. Генерал-майор.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 452.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 403.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 208.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 475–476.

Войска воздушного наблюдения, оповещения и связи — входили в состав Войск ПВО.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 511.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 403.

Boche — презрительное прозвище немцев во Франции.

ОКХ (Oberkommando des Heeres) — Верховное командование сухопутными войсками.

Канарис Вильгельм Франц (1887–1945) — руководитель Абвера (военной разведки и контрразведки) в 1935–1944 гг.; адмирал.

Тарасов Д. П. Большая игра СМЕРШа. М., 2010. С. 84.

Адрес штаб-квартиры Абвера в Берлине — Тирпицуфер, 76–78.

В отличие от сигарет, папиросы упаковывались не в пачки, а в коробки.

Хофбройхаус («Придворная пивоварня») — известный во всём мире Мюнхенский пивной ресторан.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 270.

Здесь и ниже — разночтения в источниках.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 208.

Козлов Александр Иванович (1921–2008) — лейтенант РККА, в 1941 г. попал в окружение под Вязьмой и присоединился к партизанам. В 1942 г. попал в плен, закончил разведшколу «Сатурн», в 1943 г. заброшен в тыл советских войск и сразу пришёл в контрразведку «Смерш», по заданию которой вернулся в абверкоманду-103.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 184–185.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 271–272.

Цинёв Георгий Карпович (1907–1996) — начальник 3-го Управления КГБ с февраля 1966 г.; член коллегии КГБ с 24 мая 1967 г., с 24 июля — начальник 2-го Главного управления КГБ. С августа 1970 г. — заместитель Председателя КГБ при СМ СССР. В январе 1982 — ноябре 1985 г. — первый заместитель Председателя КГБ СССР. Генерал армии, Герой Социалистического Труда.

Военная энциклопедия. Т. Х. М., 1912. С. 462.

Тютюнник Юрий (Юрко) Осипович (1891–1930) — офицер военного времени Русской императорской армии (поручик), затем украинский офицер, генерал-хорунжий армии Украинской народной республики (УНР). В 1923 г. возвратился в СССР; репрессирован. Автор воспоминаний, опубликованных в 1923–1927 гг. в СССР и Польше.

Ягода Генрих Григорьевич (Енох Гершенович Ягода; 1891–1938) — нарком внутренних дел СССР (1934–1936), первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности».

Кобулов Богдан Захарович (1904–1953) — генерал-полковник; заместитель наркома внутренних дел, 1-й заместитель министра внутренних дел. Осуждён и расстрелян по «делу Берии».

Молотов Вячеслав Михайлович (Скрябин; 1890–1986) — Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930–1941 гг., народный комиссар, министр иностранных дел СССР в 1939–1949, 1953–1956 гг. Один из высших руководителей ВКП(б) и КПСС с 1921 по 1957 г.

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М.,1996. С. 151.

Смушкевич Яков Владимирович (1902–1941) — советский военачальник, старший военный советник по авиации испанской республиканской армии; командующий ВВС РККА в боевых действиях в районе реки Халхин-Гол, начальник ВВС РККА (1939), помощник начальника Генштаба РККА по авиации (1940); генерал-лейтенант авиации, генерал-инспектор ВВС РККА; дважды Герой Советского Союза.

Рычагов Павел Васильевич (1911–1941) — советский лётчик-ас и военачальник, генерал-лейтенант авиации (1940), Герой Советского Союза (1936). С августа 1940 г. — начальник Главного управления ВВС РККА, с февраля по апрель 1941 г. — одновременно заместитель народного комиссара обороны СССР по авиации.

Проскуров Иван Иосифович (1907–1941) — советский военный деятель, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации. С октября 1936 по июнь 1937 г. воевал в Испании, командир 1-й интернациональной бомбардировочной эскадрильи «Испания». 14 апреля 1939 г. назначен заместителем наркома обороны СССР и начальником Разведывательного управления РККА. Снят с занимаемых должностей в июле 1940 г.; с июня 1941 г. — командующий ВВС 7-й армии.

Лопатин Антон Иванович (1897–1965) — гвардии генерал-лейтенант, Герой Советского Союза. Командующий 37-й армией, с сентября 1942 г. — 62-й армией Сталинградского фронта, с октября 1942 г. — 34-й, с марта 1943 г. — 11-й армией на Северо-Западном фронте. С января по июль 1944 г. — заместитель командующего 43-й армией. В июле 1944 г. по личной просьбе назначен командиром 13-го гвардейского стрелкового корпуса.

Ремезов Фёдор Никитич (1896–1990) — генерал-лейтенант. С июня 1940 г. — командующий войсками Орловского военного округа. С июня 1941 г. — командующий 20-й, затем — 13-й армией. После ранения командовал войсками Северо-Кавказского военного округа, затем — командующий 56-й армией. С апреля 1942 г. и до конца войны — командующий 45-й армией Закавказского фронта, выполнявшей задачу по прикрытию государственной границы с Турцией и охране коммуникаций в Иране.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 121.

Мордовец Иосиф Лаврентьевич (1899–1976) — генерал-майор. С августа 1940 г. зам наркома внутренних дел, затем — госбезопасности Молдавской ССР. С июля 1941 г. — зам начальника Особого отдела НКВД Южного, Северо-Кавказского фронтов, Черноморской группы войск Закавказского фронта. С февраля 1944 г. — зам начальника УКР «Смерш» 2-го Украинского фронта. С июля 1944 г. — нарком и министр госбезопасности, министр внутренних дел Молдавской ССР. В 1954–1955 гг. — председатель КГБ при СМ Молдавской ССР.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 2. М., 2000. С. 477.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 321–322.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 157.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 6. М., 1976. С. 143.

Матросов Александр Матвеевич (1924–1943) — гвардии рядовой, Герой Советского Союза; закрыл своей грудью амбразуру немецкого дзота, чем обеспечил успех продвижения подразделения.

Конев Иван Степанович (1897–1973) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014. С. 83–84.

Захаров Георгий Фёдорович (1897–1957) — генерал армии (1944). Окончил школу прапорщиков (1916), воевал на Западном фронте, подпоручик, командовал полуротой. С октября 1942 по февраль 1943 г. — зам командующего войсками Сталинградского и Южного фронтов; затем — командующий 51-й армией, с 30 июля — 2-й гвардейской армией Южного фронта. С июля 1944 г. — командующий войсками 2-го Белорусского фронта. С ноября 1944 г. — командующий 4-й гвардейской армией. С апреля 1945 г. — зам командующего войсками 4-го Украинского фронта.

Рокоссовский Константин Константинович (1896–1968) — Маршал Советского Союза, Маршал Польши, дважды Герой Советского Союза; в 1949–1956 гг. — министр национальной обороны Польши.

В январе — феврале 1942 г. войска Северо-Западного фронта перешли в наступление и окружили в районе посёлка Демянск основные силы 2-го армейского корпуса 16-й немецкой армии группы армий «Север» — так возник «Демянский котёл». В апреле 1942 г. окружение было прорвано.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 493.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 1: Вперёд на Запад. М., 2007. С. 538.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 255.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 1: Вперёд на Запад. М., 2007. С. 539–540.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 667.

Произошёл 15 мая 1943 года.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 665.

Королёв Николай Андрианович (1907–1986) — генерал-лейтенант, начальник Особого отдела Северо-Западного, Северо-Кавказского и Брянского фронтов, начальник УКР «Смерш» 2-го Украинского фронта; начальник 3-го Главного управления МГБ СССР (ноябрь 1947 г. — декабрь 1950 г.). Заместитель министра государственной безопасности СССР по милиции.

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. 1946–1953. М., 2007. С. 306.

Игнатьев Семён Денисович (1904–1983) — член ЦК КПСС (1952–1953, 1953–1961), член Президиума ЦК КПСС (1952–1953). Министр государственной безопасности СССР с 9.8.1951 по 15.3.1953.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009. С. 446.

Крестьянские восстания против советской власти на территории Тамбовской и частично Воронежской губерний в 1920–1921 гг. «Антоновщина» — название по имени руководителя «мятежа» А. С. Антонова (1888–1922).

Михеев Анатолий Николаевич (1911–1941) — комиссар государственной безопасности 3 ранга. В феврале 1939 г. с 4-го курса Военно-инженерной академии им. В. В. Куйбышева направлен в военную контрразведку. Начальник Особого отдела НКВД СССР Орловского, затем — Киевского особого военного округа. С 23 августа 1940 г. — начальник 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР; с 12 февраля 1941 г. — начальник 3-го Управления НКО СССР. С 17 июля 1941 г. — начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта, комиссар государственной безопасности 3 ранга.

Серов Иван Александрович (1905–1990) — с июля 1941 по февраль 1947 г. — зам народного комиссара (с марта 1946 г. — министра) внутренних дел СССР; первый председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР (1954–1958), начальник Главного разведывательного управления Генштаба (1958–1963); Герой Советского Союза (1945), генерал армии (1955). В 1963 г. понижен до генерал-майора и лишён звания Героя.

Ивашутин Пётр Иванович (1909–2002) — генерал армии, Герой Советского Союза. Начальник УКР «Смерш» Юго-Западного и 3-го Украинского фронтов. Первый заместитель председателя КГБ СССР (1954–1963). Начальник Главного разведывательного управления — заместитель начальника Генерального штаба Вооружённых сил СССР (1963–1987).

Петров Иван Ефимович (1896–1958) — генерал армии, Герой Советского Союза (1945). 5 октября 1941 г. принял командование Приморской армией; руководил эвакуацией советских войск из Одессы на Крымский полуостров, был одним из руководителей обороны Севастополя. С мая 1943 г. — командующий Северо-Кавказским фронтом; с 13 марта 1944 г. командовал 33-й армией Западного фронта, с 12 апреля — 2-м Белорусским, с 6 августа — 4-м Украинским фронтами. В марте 1945 г. назначен начальником штаба 1-го Украинского фронта.

Железников Н. Поединок с фашистской разведкой // Известия. Московский вечерний выпуск. 2.02.1965.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 402.

Трофименко Сергей Георгиевич (1899–1953) — генерал-полковник, Герой Советского Союза. С января 1941 г. — командующий войсками Среднеазиатского округа, одновременно с августа по октябрь 1941 г. — 53-й армией. С декабря 1941 г. по март 1942 г. командовал Медвежьегорской оперативной группой войск на Карельском фронте, с марта по июнь 1942 г. — 32-й и с июля 1942 г. по январь 1943 г. — 7-й отдельной, а с января 1943 г. до конца войны — 27-й армиями.

Пехлеви Реза (1878–1944) — тридцать четвертый шах Ирана с 1925 по 1941 г. из династии Пехлеви. Отрекся от престола 16 сентября 1941 г. Умер в изгнании в Йоханнесбурге, в Южной Африке, в 1944 г.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 185.

Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключённых СССР с иностранными государствами. Вып. I–II. М., 1935. С. 39.

Козлов Дмитрий Тимофеевич (1896–1967) — генерал-лейтенант (1943 год). После начала Великой Отечественной войны в августе 1941 г. — командующий Закавказским фронтом; провел Иранскую операцию. С конца декабря 1941 г. — командующий Кавказским фронтом, руководил Керченско-Феодосийской десантной операцией. С января 1942 г. — командующий Крымским фронтом, руководил боевыми действиями на Керченском полуострове. В августе 1942 г. — командующий 24-й армией, принимавшей участие в Сталинградской битве. С октября 1942 г. — помощник и зам командующего войсками Воронежского фронта; в мае — августе 1943 г. — уполномоченный Ставки ВГК на Ленинградском фронте. С августа 1943 г. — заместитель командующего Забайкальским фронтом. Участвовал в боях против Японии.

Пехлеви Мохаммед Реза (1919–1980) — тридцать пятый и последний шах Ирана с 1941 по 1979 г. из династии Пехлеви. Шах пытался порвать со многими исламскими традициями; в 1973 г. в Иране был установлен авторитарный однопартийный режим, всем гражданам было велено принадлежать к правящей партии, а все прочие общественные объединения были запрещены; была учреждена также тайная полиция. Исламская революция 1979 г. свергла шаха, который был вынужден покинуть страну и умер в изгнании в Каире в следующем году. На волне реакции против реформ последних шахов к власти пришли исламские фундаменталисты во главе с аятоллой Хомейни.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 186.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 107.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 402.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. I: Накануне. Кн. 2. М., 1995. С. 22–229.

Т.е. реактивных установок БМ-13 — «Катюша».

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало, кн. 2. М., 2000. С. 252–253.

Рейтер Макс Андреевич (1886–1950) — генерал-полковник (1943). С марта 1942 года командовал 20-й армией на Западном фронте, с сентября 1942 г. — Брянским фронтом. С июня 1943 г. — командующий войсками Степного военного округа; с июля по сентябрь 1943 г. — заместитель командующего Воронежским фронтом.

Попов Маркиан Михайлович (1904–1969) — генерал армии, Герой Советского Союза (7 мая 1965 г.). В 1941–1943 гг. командовал армиями, войсками Резервного и Брянского фронтов. С 10 октября 1943-го по 23 апреля 1944 г. — командующий войсками Прибалтийского, 2-го Прибалтийского фронтов; затем — начальник штаба 2-го Прибалтийского и Ленинградского фронтов.

Клюге Ханс Гюнтер Адольф Фердинанд фон (1882–1944) — германский военачальник, генерал-фельдмаршал (1940). 18 декабря 1941-го — конец 1943 г. — командующий группой армий «Центр»; переведён в резерв после автокатастрофы. Вскоре после провала заговора против Гитлера покончил с собой.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 406.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 406.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 705–706.

Василевский Александр Михайлович (1895–1977) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза. Начальник Генерального штаба в 1942–1945, 1946–1948 гг.; министр Вооружённых сил СССР — военный министр СССР — 1949–1953 гг.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 407–408.

Кирпиченко Вадим Алексеевич (1922–2005) — 1974–1979 гг. — заместитель начальника ПГУ КГБ СССР, возглавлял управление нелегальной разведки. 1979–1991 гг. — первый заместитель начальника ПГУ КГБ СССР. Генерал-лейтенант. Участник Великой Отечественной войны.

Кернкросс Джон (1913–1995) — один из участников «Кембриджской пятёрки»; в годы Второй мировой войны работал в британской дешифровальной службе и в штаб-квартире СИС.

Вейхс Максимилиан фон (Максимилиан Мария Йозеф Карл Габриэль Ламораль райхсфрайхерр фон унд цу Вайкс ан дер Глон; 1881–1954) — немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал. Во время вторжения в СССР 2-я армия под его командованием действовала в составе группы армий «Центр». С июля 1942 г. командовал группой армий «B», наступавшей в направлении Волги; в июле 1943 г. назначен в резерв Главнокомандования, затем — командующим группой армий «F» на Балканах.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Дорога к Победе. Великая Отечественная война глазами современных историков и генералов. М., 2015. С. 131.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014. С. 82.

«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 24–25.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 183–184.

«Огненная дуга»: Курская битва глазами Лубянки. М., 2003. С. 27–28.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 556–558.

Ленчевский Ю. С. Смерш без грифа «секретно». М., 2016. С. 3.

Ерёменко Андрей Иванович (1892–1970) — в годы Великой Отечественной войны командовал 4-й Ударной и Отдельной Приморской армиями, войсками Брянского, Юго-Восточного, Сталинградского, Южного, Калининского, 1-го и 2-го Прибалтийских и 4-го Украинского фронтов; в 1945–1958 гг. — командующий войсками Прикарпатского, Западно-Сибирского и Северо-Кавказского военных округов; Герой Советского Союза (1944), Маршал Советского Союза (1955).

Железников Н. Поединок с фашистской разведкой // Известия. Московский вечерний выпуск. 2.02.1965.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 136.

Освобождение городов. М., 1985. С. 206.

Поспелов Михаил Андреевич (1921—?) — сотрудник Особого отдела Ленинградского фронта, УКР «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта; отличился в операции по захвату разведцентра «Абверштелле-Остланд» в г. Риге в октябре 1944 г. Проходил службу в Особом отделе Ленинградского военного округа до 1958 г. Майор, Почётный сотрудник госбезопасности.

Железников Н. И. Ночной бой в Риге // Военные контрразведчики. М., 1978. С. 339–340.

Сталин Василий Иосифович (с 9 января 1962 года — Джугашвили; 24 марта 1920 — 19 марта 1962) — военный лётчик, генерал-лейтенант авиации (1949 г). Командующий ВВС Московского военного округа (1948–1952). Младший сын Иосифа Виссарионовича Сталина.

Чуйков Василий Иванович (1900–1982) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза.

Выжлецов Иван Витальевич (1908–1974) — полковник, помощник начальника 3-го Главного управления МГБ СССР.

Николаев Ю. А. Будни военного контрразведчика (1949–1991 гг.). М., 2005. С. 53–54.

Николай Андреевич Жиделёв (1880–1950) — участник революционного движения, партийный и государственный деятель, депутат 2-й Государственной думы от рабочих Владимирской губернии, участник Гражданской войны. Затем — на руководящей советской и хозяйственной работе.

Воровский Вацлав Вацлавович (1871–1923) — русcкий революционер, публицист и литературный критик. Один из первых советских дипломатов. Убит бывшим белогвардейским офицером, швейцарским гражданином.

Серебряков Г. В. Танки идут на Киев // Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978. С. 391.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 248–249.

Рыбалко Павел Семёнович (1894–1948) — командующий танковыми и общевойсковой армиями в Великой Отечественной войне, командующий бронетанковыми и механизированными войсками Советской армии (с 04.1947). Маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва.

Великая Отечественная война. 1941–1945. М., 1985. С. 444.

Ватутин Николай Фёдорович (1901–1944) — генерал армии, Герой Советского Союза (15 апреля 1965 года, посмертно). Выходец из крестьянской семьи, прошёл путь от красноармейца до генерала армии. В годы Великой Отечественной войны возглавлял войска Воронежского, Юго-Западного и 1-го Украинского фронтов.

Баранов Виктор Кириллович (1901–1970) — командир 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, генерал-лейтенант (15 сентября 1943 года). Герой Советского Союза (29 мая 1945 года).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 255.

Рейхсляйтеры — высшие партийные функционеры НСДАП.

Гауляйтер — высшая партийная должность НСДАП областного уровня.

Йодль Альфред (1890–1946) — начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования Вермахта, генерал-полковник (с 1 февраля 1944). 8 мая 1945 г. подписал Акт капитуляции Германии. Рассматривался Нюрнбергским трибуналом как один из главных военных преступников, и по решению суда повешен.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 418.

Луппов Владимир Васильевич (1897–1944) — подпоручик в Первую мировую войну; участник боёв на озере Хасан; в 1938 г. был арестован, но оправдан и освобождён. На фронте — с июля 1941 г. С октября 1943 г. — командир 71-й механизированной бригады, генерал-майор (посмертно); Герой Советского Союза (посмертно).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 255–256.

Савченко Сергей Романович (1904–1966) — генерал-лейтенант (1945). С 7 мая 1943 г. — нарком (с марта 1946 г. — министр) госбезопасности Украины. С 24 августа 1949 г. — 1-й заместитель председателя КИ при МИДе СССР, с 2 ноября 1951 г. — заместитель министра госбезопасности, начальник ПГУ и член Коллегии МГБ СССР.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 461.

Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР 22 июня 1941 г. — 1942 г. Т. 13. М., 1997. С. 336.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 258.

Север А. «Смерть шпионам!» Военная контрразведка «Смерш» в годы Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 353.

Мастицкий Василий Фёдорович (1902–1954) — полковник, начальник ОКР «Смерш» 3-й гвардейской танковой армии в 1943–1945 гг.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 461.

Малыгин Константин Алексеевич (1905–1990) — в августе 1943-го — апреле 1944 г. — командир 9-го механизированного корпуса; генерал-майор танковых войск. Герой Советского Союза (17 ноября 1943 г.).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 259.

Серебряков Г. В. Танки идут на Киев // Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978. С. 392–393.

Тургенева (Лутовинова) Варвара Петровна (1787–1850) — помещица, мать писателя И. С. Тургенева.

Сборник биографий кавалергардов. 1801–1826. СПб., 1906. С. 239.

Тургенев Сергей Николаевич (1793–1834) — полковник, участник Отечественной войны 1812 г., отец писателя И. С. Тургенева.

Потёмкин Владимир Петрович (1874–1946) — дипломат, нарком просвещения РСФСР, президент Академии педагогических наук.

Потёмкин-Таврический Григорий Александрович, светлейший князь (1739–1791) — генерал-фельдмаршал; генерал-губернатор Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний (1776–1791), президент Военной коллегии; фаворит Екатерины II.

Кологривов Александр Всеволодович (1916–1968) — праправнук поэта А. С. Пушкина. С начала войны — курсант Муромского училища связи. В октябре 1941-го защищал Москву, был ранен под Вязьмой, попал в госпиталь. В апреле 1942 г. — младший лейтенант, командир взвода связи стрелковой дивизии 2-го Белорусского фронта. Дошел до Берлина. Награждён орденом Красной Звезды, боевыми медалями; в 1946 г. уволен в запас подполковником. Работал на Всесоюзном радио.

Алкснис Яков Иванович (1897–1938) — командарм 2 ранга. Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва. В январе 1937 г. был назначен на должность заместителя народного комиссара обороны по авиации. Участвовал в проведении репрессий в РККА. Входил в состав Специального судебного присутствия, которое 11 июня 1937 г. приговорило к смертной казни группу военачальников во главе с М. Н. Тухачевским. 23 ноября 1937 г. снят со всех постов, исключён из рядов ВКП(б) и арестован. Военной коллегией Верховного суда СССР 28 июля 1938 г. по обвинению в участии в военном заговоре приговорён к расстрелу. Определением Военной коллегии от 1 февраля 1956 г. — реабилитирован.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 107.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 133–134.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 407.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 136–137.

Костылев Валентин Иванович (1884–1950) — писатель, автор исторических романов «Иван Грозный», «Козьма Минин», «Питирим», лауреат Сталинской премии.

Чкалов Валерий Павлович (1904–1938) — лётчик-испытатель, комбриг, Герой Советского Союза.

Власов Андрей Андреевич (1901–1946) — советский военачальник, в ходе Великой Отечественной войны перешедший на сторону врага. В 1946 г. осуждён по обвинению в государственной измене, лишён воинского звания, государственных наград и казнён через повешение.

Васильева Капитолина Георгиевна (1918–2006) — спортсменка, чемпионка СССР по плаванию. Третья жена Василия Иосифовича Сталина; брак продлился с 1949 по 1953 г. Дочь Капитолины от первого брака Лина Васильева удочерена В. Сталиным, в связи с чем носит фамилию Джугашвили.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 141.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 164.

Зиберова А. К. Записки сотрудницы Смерша. М., 2011. С. 168.

Дуайен — глава дипломатического корпуса, старший по дипломатическому классу и по времени аккредитования в данной стране дипломатический представитель.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 155.

Антонов Александр Степанович (1889–1922) — один из руководителей Тамбовского восстания, по имени которого крестьянское выступление получило название «антоновщина». После Февральской революции примкнул к левым эсерам и вступил в должность начальника Кирсановской уездной милиции. 25 августа 1920 г. принял на себя руководство восстанием в селе Каменка; 14 ноября создал и возглавил «Главный оперативный штаб» восстания, координировавший действия около двадцати повстанческих полков. После разгрома восстания частями Красной армии скрывался в тамбовских лесах; убит 24 июня 1922 г. в результате операции ВЧК.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 41.

Подбельский Вадим Николаевич (1887–1920) — советский государственный и партийный деятель, комиссар почты и телеграфа Москвы (с января 1918), нарком почт и телеграфов РСФСР (с весны 1918). Курировал строительство Шуховской башни на Шаболовке.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 86.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 155.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 67.

Басов А. В. Крым в Великой Отечественной войне. 1941–1945. М., 1987. С. 124.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 295.

Смирнов-Несвицкий Александр Иванович (1900–1970) — генерал-лейтенант инженерных войск. В годы Великой Отечественной войны — начальник инженерных войск Закавказского и Крымского фронтов, 7-й отдельной армии, Северо-Западного и 2-го Белорусского фронтов.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 93–94.

Львов Владимир Николаевич (1897–1942) — генерал-лейтенант, заместитель командующего Закавказским фронтом, с декабря 1941 г. — командующий 51-й армией. Погиб 9 мая 1942 г. во время авианалёта на штаб армии. Посмертно награждён орденом Ленина.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 147–148.

Макарчук Ефрем Федосеевич (1896 — 12 января 1943) — полковник, командир 302-й стрелковой дивизии 62-й армии Сталинградского фронта. Участник четырёх войн.

Север А. «Смерть шпионам!» Военная контрразведка «Смерш» в годы Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 262.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 93–94.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 250.

Слова из песни Б. Ш. Окуджавы «Сентиментальный марш».

Слова из поэмы В. В. Маяковского «Хорошо!».

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 163–164.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 117–118.

Воронин Александр Иванович (1908–1990) — генерал-лейтенант. Начальник УНКВД — УНКГБ Сталинградской области — 29 декабря 1938-го — 9 октября 1944 г., начальник УНКГБ — УМГБ Львовской области — 9 октября 1944-го — 9 декабря 1948 г.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 381.

Толбухин Фёдор Иванович (1894–1949) — Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза. В июле 1942 — феврале 1943 г. — командующий 57-й армии на Сталинградском фронте. С марта 1943 г. — командующий Южным (с 20 октября 1943 г. — 4-м Украинским фронтом), с мая 1944 г. — 3-м Украинским фронтом.

Труфанов Николай Иванович (1900–1982) — генерал-полковник. С июля 1942 г. — командующий 51-й армией, вскоре снят с должности, вновь назначен в октябре и командует армией по февраль 1943 г.; затем — заместитель командующего 69-й армией. С марта 1945 г. — командир 25-го стрелкового корпуса.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 6. М., 1976. С. 56.

Паулюс Фридрих Вильгельм Эрнст (1890–1957) — немецкий военачальник (с 1943 г. — генерал-фельдмаршал) и командующий 6-й армией, окружённой и капитулировавшей под Сталинградом. Один из авторов плана «Барбаросса».

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 391.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 93–94.

Ковальчук Николай Кузьмич (1902–1972) — генерал-лейтенант, начальник УКР «Смерш» 4-го Украинского фронта.

Никифоров Александр Тихонович (1902–1968) — начальник ОКР «Смерш» 51-й армии, Дальневосточного фронта, Дальневосточного военного округа; генерал-майор.

Бондаренко А. Генерал-майор Леонид Иванов: «Верховный Главнокомандующий очень высоко оценил нашу деятельность» // Красная звезда. 17.12.2012.

Берзарин Николай Эрастович (1904–1945) — генерал-полковник, командующий 27, 34, 39 и 5-й ударной армиями. Первый комендант Берлина и начальник Берлинского гарнизона. Герой Советского Союза.

Стихи В. Дыховичного.

Утёсов Леонид Осипович (1895–1982) — народный артист СССР.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 100.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 135.

Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Военная контрразведка. От Смерша до контртеррористической операции. М., 2010. С. 57.

Бондаренко А. Генерал-майор Леонид Иванов: «Верховный Главнокомандующий очень высоко оценил нашу деятельность» // Красная звезда. 17.12.2012.

Богомолов Владимир Осипович (1924–2003) — писатель, участник Великой Отечественной войны; автор романа «В августе 44-го».

Кейтель Вильгельм Бодевин Йоханн Густав (1882–1946) — начальник штаба Верховного командования вермахта (Вооружённых сил Германии) в 1938–1945 гг., фельдмаршал. Казнён в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 135.

Симонов Константин Михайлович (1915–1979) — прозаик, поэт и киносценарист, фронтовой корреспондент газеты «Красная звезда». Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и шести Сталинских премий.

Симонов К. М. Живые и мёртвые. Кн. 1. М., 1989. С. 191.

Ивановский О. Г. Записки офицера Смерша. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945. М., 2007. С. 40.

Кижеватов Андрей Митрофанович (1907 — 29 июня 1941) — лейтенант, начальник 9-й пограничной заставы 17-го Брестского пограничного отряда; один из руководителей обороны Брестской крепости, Герой Советского Союза (1965).

Морин Фёдор Васильевич (1917–1941) — лейтенант, начальник 17-й погранзаставы 91-го Рава-Русского погранотряда. Застава погибла, отразив пять немецких атак. Герой Советского Союза (1965).

Лопатин Алексей Васильевич (1915 — 2 июля 1941) — лейтенант, начальник 13-й пограничной заставы 90-го Владимир-Волынского отряда. Застава в течение 11 суток сдерживала в десятки раз превосходящие силы немецких войск. 29 июня Лопатин вывел из окружения женщин и детей, а сам возвратился на заставу. В неравном бою 2 июля он и его подчинённые пали смертью храбрых. Герой Советского Союза (1957).

Тарутин Яков Иосифович (1899 — 30 июля 1941) — подполковник, начальник 92-го Перемышльского погранотряда.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 36.

Плеханов А. М., Плеханов А. А. Солдаты незримых сражений. Военная контрразведка НКВД СССР в начале Великой Отечественной войны 22 июня 1941 г. — 20 апреля 1942 г. М., 2015. С. 41.

Ивановский О. Г. Записки офицера Смерша. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945. М., 2007. С. 77.

Соломатин Иван Михайлович (1902–1981) — подполковник, начальник Особого отдела 7-го кавалерийского корпуса — ОКР «Смерш» 6-го гвардейского кавалерийского ордена Суворова корпуса.

Морозов Фёдор Максимович (18.. — 1920) — начдив 1-й Конной армии, погиб в бою.

Москаленко Кирилл Семёнович (1902–1985) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза.

Соколов Сергей Владимирович (1904–1965) — генерал-лейтенант, командир 7-го кавалерийского — 6-го гвардейского кавалерийского корпуса.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 6. М., 1976. С. 114.

Голиков Филипп Иванович (1900–1980) — Маршал Советского Союза (1961). Командующий войсками Воронежского фронта с октября 1942 по март 1943 г.

Казаков Михаил Ильич (1901–1979) — генерал армии (1955), Герой Советского Союза (1978). Командующий 69-й армией Воронежского фронта.

Зайцев Георгий Михайлович (1895–1961) — генерал-майор (1943), командир 62-й стрелковой дивизии.

Костицын Александр Степанович (1904 — 24 июля 1943) — генерал-майор, командир 183-й стрелковой дивизии.

Мартиросян Саркис Согомонович (1900–1984) — генерал-лейтенант, Герой Советского Союза (29 мая 1945); командир 340-й стрелковой дивизии.

Сообщения Советского информбюро. 4. Январь — июнь 1943 года. М., 1944. С. 122–123.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 89.

Зубарев Николай Порфирьевич (1904 —?) — начальник Управления войск НКВД по охране тыла 1-го Украинского фронта.

Ивановский О. Г. Записки офицера Смерша. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945. М., 2007. С. 209.

ОУН — Организация украинских националистов; ультраправая националистическая политическая организация, официально созданная в 1929 году.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 194, 202.

Там же. С. 115.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 515.

Курень — батальон ОУН.

Ивановский О. Г. Записки офицера Смерша. В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945. М., 2007. С. 209.

Там же. С. 171.

Симбуховский Василий Фёдорович (1908 — 26 апреля 1945) — майор, командир 29-го гвардейского кавалерийского казачьего полка.

Ежов Николай Иванович (1895–1940) — народный комиссар внутренних дел СССР (1936–1938).

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза, министр обороны СССР в 1957–1967 гг.

Востоков Фёдор Анатольевич — ведущий конструктор 918-го завода.

Сергей Павлович Королёв.

Ивановский О. Г. Ракеты и космос в СССР. Записки секретного конструктора. М., 2005. С. 145–146.

Мирный договор Советской России с Германией и её союзниками, подписанный в Брест-Литовске 3 марта 1918 года. «Похабным» этот мир окрестил В. И. Ленин, инициатор этих переговоров.

Они руководили ГРУ. Сборник биографических очерков. М., 2005. С. 245.

Терещенко А. С. Маршал военной разведки. М., 2012. С. 13.

Лота Владимир. Маршал военной разведки // Красная звезда. 5.09.2009.

Север А. «Смерть шпионам!». Военная контрразведка СМЕРШ в годы Великой Отечественной войны. М., 2009. С. 395.

Асмолов Алексей Никитич (1906–1981) — генерал-майор (1945). С апреля 1941 г. — заместитель начальника Особого отдела Прибалтийского особого военного округа. С начала Великой Отечественной войны до 1943 г. был организатором партизанских формирований и руководил их деятельностью в Ленинградской области. Член Военного совета и представитель Центрального штаба партизанского движения на Северо-Западном, Юго-Западном и 3-м Украинском фронтах. С ноября 1944 по март 1945 г. — командир партизанского движения Словакии.

Они руководили ГРУ. Сборник биографических очерков. М., 2005. С. 245.

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) — Член Политбюро ЦК ВКП(б), 1-й секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б). В 1939–1940 гг., в период советско-финляндской войны — член Военного совета Северо-Западного фронта.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 30.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. I: «Накануне». Кн. 1. М., 1995. С. 30–31.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011. С. 238.

Иванов Л. Г. Правда о Смерше. М., 2007. С. 96.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 298–299.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 5. М., 1975. С. 125.

Терещенко А. С. Маршал военной разведки. М., 2012. С. 57–58.

Член Военного совета.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 46.

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза; во время Великой Отечественной войны командовал 6-й армией, Южным фронтов, 66-й и 2-й гвардейской армиями, Южным, Юго-Западным, 3-м и 2-м Украинскими фронтами, а при разгроме милитаристской Японии — Забайкальским фронтом; министр обороны СССР в 1957–1967 гг.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 7. М., 1976. С. 118.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 442.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 473–474.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 442.

Румынская служба безопасности.

Они руководили ГРУ. Сборник биографических очерков. М., 2005. С. 246–247.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 69.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 521.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014. С. 184–185.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 177.

Лота Владимир. Маршал военной разведки // Красная звезда. 5.09.2009.

Михай I (1921–2017) — король Румынии в 1927–1930 и повторно в 1940–1947 гг. Самый молодой и последний умерший кавалер высшего советского военного ордена «Победа».

Антонеску Йон Виктор (1882–1946) — румынский государственный и военный деятель. Маршал, премьер-министр и кондукэтор (аналог фюрера или дуче) Румынии в 1940–1944 гг.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 69.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 10-е изд. Т. 3. М., 1990. С. 163.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 177.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. 10-е изд. Т. 3. М., 1990. С. 164.

Димитров Георгий Михайлович (1882–1949) — болгарский государственный и политический деятель, в 1935–1943 гг. — генеральный секретарь Исполкома Коминтерна. С декабря 1948 г. — генеральный секретарь ЦК БКП.

Шарапов Э. П. Судоплатов против Канариса. М., 2004. С. 365.

История советских органов госбезопасности. М., 1977. С. 364–365.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 66–67.

Желтов Алексей Сергеевич (1904–1991) — генерал-полковник (1944); Герой Советского Союза (1978). Член Военного совета Юго-Западного (с октября 1942) — 3-го Украинского фронта.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 546.

Русский общевоинский союз (РОВС) — русская воинская организация, созданная в 1924 году в белой эмиграции главнокомандующим Русской армией генерал-лейтенантом бароном Петром Врангелем. Объединял военные организации и союзы во всех странах русского зарубежья.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 738.

Хлобустов О. Пётр Ивашутин. Жизнь отдана разведке. М., 2016. С. 77.

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994) — советский комсомольский, партийный и государственный деятель. С мая 1943 г. — секретарь, с 1949 г. — второй секретарь ЦК ВЛКСМ. В 1952–1958 гг. — первый секретарь ЦК ВЛКСМ. С декабря 1958-го по ноябрь 1961 г. — председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР. Член ЦК КПСС (1952–1976); член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1964–1975). Депутат Верховного Совета СССР (1954–1979).

Пеньковский Олег Владимирович (1919–1963) — полковник (лишён звания в 1963 г.) Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба Вооружённых сил СССР. В 1963 г. обвинён в шпионаже в пользу США и Великобритании и в измене родине, расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

Семичастный Владимир Ефимович (1924–2001) — советский партийный и государственный деятель, генерал-полковник. Председатель Комитета государственной безопасности СССР (1961–1967). Член ЦК КПСС (1964 — 71, кандидат 1956 — 64). Депутат Верховного Совета СССР. Был первым секретарём Сталинского (Донецкого) обкома комсомола. В 1946–1950 гг. — секретарь, 1-й секретарь ЦК ЛКСМ Украины. В 1950–1958 гг. — секретарь ЦК ВЛКСМ, с марта 1958 г. по март 1959 г. — первый секретарь ЦК ВЛКСМ. С марта по август 1959 г. — заведующий отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам.

Лота Владимир. Маршал военной разведки // Красная звезда. 5.09.2009.

Они руководили ГРУ. Сборник биографических очерков. М., 2005. С. 245.

Ладыгин Фёдор Иванович (1937 г.р.) — генерал-полковник. Начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооружённых Сил Российской Федерации (1992–1997).

Лота Владимир. Маршал военной разведки // Красная звезда. 5.09.2009.

Советская военная энциклопедия. Т. 1. М., 1976. С. 259.

Тутушкин Фёдор Яковлевич (1900–1959) — генерал-лейтенант. В органах госбезопасности с марта 1921 г. Начальник Особого отдела НКВД по Одесскому ВО — с 18 сентября 1940 г.; заместитель начальника 3-го Управления НКО СССР (март — 31 июля 1941 г.), заместитель начальника Управления особых отделов НКВД СССР (22 августа 1941 — 30 июня 1942 г.); начальник ОО НКВД по Московскому ВО (13 августа 1942 — 29 апреля 1943 г.); начальник УКР СМЕРШ по Московскому ВО (29 апреля 1943 — 22 июля 1945 г.).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 72–73.

Тимошенко Семён Константинович (1895–1970) — дважды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза, нарком обороны СССР в 1940–1941 гг. Со 2 по 12 сентября 1941 г. — командующий войсками Западного фронта и, одновременно, главнокомандующий войсками Западного направления.

Михеенков С. Е. Конев. М., 2013. С. 161–162.

Шапошников Борис Михайлович (1882 — 26 марта 1945) — Маршал Советского Союза (1940). Начальник Генерального штаба РККА с июля 1941 по май 1942 г., член Ставки Верховного Главнокомандования — с июля 1941 по февраль 1945 г.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 79.

ВП — военный прокурор.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 2. М., 2000. С. 36.

Носов Владимир Иванович (1897–1973) — главный военный прокурор Красной армии, генерал-лейтенант (1943). После окончания Великой Отечественной войны — в Главном политическом управлении Советской армии.

Устинов И. Л. На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. М., 2010. С. 45.

Калинин Степан Андрианович (1890–1975) — генерал-лейтенант (1940). Командующий 24-й армией; с 22 июля 1941 г. командовал Оперативной группой войск в районе Смоленска, участвовал в Смоленском сражении. С 3 августа — начальник запасных частей и помощник командующего Западным фронтом.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 229, 231.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 2. М., 2000. С. 507.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011. С. 274.

Blitzkrieg (нем.) — молниеносная война.

Цанава (Джанджгава) Лаврентий Фомич (1900–1955) — генерал-лейтенант; с декабря 1938 г. — нарком внутренних дел Белорусской ССР, затем — госбезопасности БССР. В 1941–1942 гг. — начальник Особого отдела НКВД Западного фронта, руководитель оперативно-чекистской группы НКВД БССР, с июня 1942 г. — заместитель начальника Управления особых отделов НКВД СССР.

Белянов Александр Михайлович (1903–1994) — генерал-майор (1944). Начальник Особого отдела НКВД Фронта резервных армий, затем — Западного фронта, до 10 января 1942 г. 19 февраля — 21 мая 1942 г. — начальник Особого отдела Крымского фронта.

Гудериан Гейнц Вильгельм (1888–1954) — генерал-полковник германской армии (1940), генерал-инспектор бронетанковых войск (1943), начальник Генерального штаба сухопутных войск (1945), военный теоретик, автор книги «Воспоминания немецкого генерала. Танковые войска Германии 1939–1945».

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 140.

Устинов И. Л. На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. М., 2010. С. 67.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 2. М., 2000. С. 480–481.

Устинов И. Л. На рубеже исторических перемен. Воспоминания ветерана спецслужб. М., 2010. С. 67.

Курочкин Павел Алексеевич (1900–1989) — генерал армии (1959), Герой Советского Союза (1945). В 1941 г. — командующий 20-й, затем — 43-й армией; с 23 августа 1941-го до октября 1942 г. командующий Северо-Западным фронтом.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 317.

Кузнецов Василий Иванович (1894–1964) — генерал-полковник (1943), Герой Советского Союза (29 мая 1945). В ноябре 1941—мае 1942 — командующий 1-й Ударной армией Западного, затем Северо-Западного фронта.

Колесников Дмитрий Емельянович (? —?) — генерал-майор, член Военного совета 1-й Ударной армии (ноябрь 1941 г. — февраль 1945 г.).

Смыслов О. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин Смерша. С. 180.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 1: Крушение «блицкрига». М., 2003. С. 195.

Рейтер Макс Андреевич (1886–1950) — генерал-полковник (1943). С марта 1942 г. командовал 20-й армией на Западном фронте, с сентября 1942 г. — Брянским фронтом. С июня 1943 г. — командующий войсками Степного военного округа.

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. 1946–1953. М., 2007. С. 304–306.

Колосов Л. С., Кассис В. Б. Беру командование на себя… // Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978. С. 402.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. М., 1987. Т. 1. С. 764.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 706–707.

Колосов Л. С., Кассис В. Б. Беру командование на себя… // Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978. С. 402.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 64.

Малинин Михаил Сергеевич (1899–1960) — генерал армии, Герой Советского Союза (1945). Начальник штаба 16-й армии, начальник штаба Брянского, Донского, Центрального, Белорусского и 1-го Белорусского фронтов.

Армия Крайова (АК) — конспиративная польская военная организация, действовавшая в 1942–1945 гг. на оккупированной немецко-фашистскими войсками территории Польши. Подчинялась польскому эмигрантскому правительству в Лондоне. АК принимала активное участие в украинско-польском этническом конфликте, занимаясь этническими чистками украинского населения в рамках так называемой «Волынской резни» и совершая ряд других военных преступлений против мирного украинского населения. В политическом отношении строилась на основе «надпартийности», теории «двух врагов», позволявшей пассивность в борьбе против оккупантов прикрывать установкой на борьбу против СССР, за восстановление польского буржуазного государства в довоенных границах.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 176.

Немецкий единый пулемёт времён Второй мировой войны.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 93.

Колпакчи Владимир Яковлевич (1899–1961) — генерал армии (1961), Герой Советского Союза (1945). С апреля 1944 г. — командующий 69-й армией 1-го Белорусского фронта.

Марцинкевич Владимир Николаевич (1896 — 30 июля 1944) — генерал-майор, Герой Советского Союза (посмертно, 1945).

Стенин Владимир Филиппович (1899–1952) — генерал-майор, Герой Советского Союза. Командир 4-й, затем — 134-й стрелковой дивизии 1-го Белорусского фронта.

Бойцов Александр Герасимович (1904–1977) — полковник, Герой Советского Союза. Старший лейтенант Бойцов встретил начало войны в должности начальника пограничной заставы на берегу реки Западный Буг. Пограничники более суток вели бой, отбив более десяти атак противника, а с наступлением ночи по приказу командования оставили рубеж. С сентября 1941 г. командовал стрелковым батальоном, затем полком.

Бусько Иван Григорьевич (1903 —?) — полковник (1943); начальник УКР «Смерш» 66-й, 5-й гвардейской, 2-й танковой и 69-й армий. В ночь на 13 февраля 1923 г. застрелил при задержании легендарного налётчика Лёньку Пантелеева.

Пантелеев Леонид Иванович (Лёнька Пантелеев, настоящая фамилия — Пантёлкин; 1902–1923) — петроградский налётчик.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 706–707.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 10. М., 1979. С. 65–66.

Борман Мартин (1900 — предположительно 1945) — начальник Партийной канцелярии НСДАП, личный секретарь фюрера, рейхсминистр по делам партии.

Кейтель Вильгельм Бодевин Йоханн Густав (1882–1946) — начальник штаба Верховного командования вермахта (Вооружённых сил Германии) в 1938–1945 гг., фельдмаршал. Казнён в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала.

Ламмерс Ганс Генрих (1879–1962) — начальник Имперской канцелярии в ранге имперского статс-секретаря (1933–1937), рейхс-министр без портфеля и шеф Имперской канцелярии (1937–1944), обергруппенфюрер СС.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 560.

Цветаев Вячеслав Дмитриевич (1893–1950) — поручик; генерал-полковник, Герой Советского Союза (1945). Командующий 5-й Ударной, 6-й и 33-й общевойсковыми армиями.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 10. М., 1979. С. 73.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. М., 1987. Т. 1. С. 764.

Колосов Л. С., Кассис В. Б. Беру командование на себя… // Военные контрразведчики. Особым отделам ВЧК — КГБ 60 лет. М., 1978. С. 403.

Николаев Ю. А. Будни военного контрразведчика (1949–1991 гг.). М., 2005. С. 54.

Терещенко А. С. Смерш в Тегеране. М., 2013. С. 28.

Соколов Андрей Иванович (1898 —?) — подполковник, заместитель начальника особого отдела 34-й армии.

Белкин Михаил Ильич (1901–1980) — генерал-лейтенант, начальник УКР «Смерш» Северо-Кавказского фронта, Отдельной Приморской армии, 3-го Прибалтийского фронта.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 67.

Качанов Кузьма Максимович (1901 — 25 сентября 1941) — генерал-майор, командующий 34-й армией.

Алферьев Пётр Фёдорович (1893 — июнь 1942) — генерал-майор. С сентября 1941 г. — командующий 34-й армией; с середины декабря 1941 г. — командующий оперативной группой войск 59-й армии Волховского фронта; с марта 1942 г. — заместитель командующего 2-й Ударной армией. Погиб при выходе из окружения.

Костромин Л. П. Противоборство с фашистской агентурой в Иране // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. IV. М., 2014. С. 325–327.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 186.

Чернявский Виталий Геннадьевич (1920–2005) — разведчик, журналист и писатель. С 1941 г. до начала 1944 г. — оперативный сотрудник особых отделов НКВД; затем — во внешней разведке, работал в Румынии и Западной Германии. 1965–1968 гг. — председатель Иностранной комиссии Союза писателей СССР; до 1990 г. работал в редакции еженедельника «Новое время» — ответственный секретарь, заместитель и первый заместитель ответственного редактора.

Чернявский В. Г. Разведка. Вымыслы и правда. М., 2004. С. 118.

Костромин Л. П. Противоборство с фашистской агентурой в Иране // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. IV. М., 2014. С. 330.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 2. М., 1957. С. 100.

Кайманов Никита Фадеевич (1907–1972) — полковник, Герой Советского Союза. Ноябрь 1942 г. — сентябрь 1945 г. — командир 131-го отдельного мотострелкового пограничного полка НКВД.

Терещенко А. С. Смерш в Тегеране. М., 2013. С. 63–64.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 609.

Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 1. М., 1957. С. 177.

Чернявский В. Г. Разведка. Вымыслы и правда. М., 2004. С. 99–100.

Медведев Дмитрий Николаевич (1898–1954) — Герой Советского Союза, полковник госбезопасности; писатель.

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996) — генерал-лейтенант; в 1939–1946 гг. — заместитель начальника внешней разведки, во время Великой Отечественной войны одновременно руководил 4-м («партизанским») управлением НКВД.

Кузнецов Николай Иванович (1911–1944) — легендарный разведчик, Герой Советского Союза.

Скорцени Отто (1908–1975) — немецкий диверсант, оберштурмбаннфюрер СС, получивший широкую известность в годы Второй мировой войны своими успешными спецоперациями. Известен как «человек со шрамами».

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996. С. 154–155.

Муссолини Бенито Амилькаре Андреа (1883–1945) — итальянский политический и государственный деятель, публицист, лидер Национальной фашистской партии (НФП), диктатор, вождь («дуче»), возглавлявший Италию как премьер-министр в 1922–1943 гг. Первый маршал Империи (1938). После 1936 г. его официальным титулом стал «Его Превосходительство Бенито Муссолини, глава правительства, Дуче фашизма и основатель империи».

Костромин Л. П. Противоборство с фашистской агентурой в Иране // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. IV. М., 2014. С. 331.

Вартанян Геворк Андреевич (1924–2012) — полковник, разведчик-нелегал, Герой Советского Союза.

Кальтенбруннер Эрнст (1903–1946, Нюрнберг) — начальник Главного управления имперской безопасности и статс-секретарь имперского министерства внутренних дел Германии (1943–1945), обергруппенфюрер СС и генерал полиции.

Чернявский В. Г. Разведка. Вымыслы и правда. М., 2004. С. 123.

Костромин Л. П. Противоборство с фашистской агентурой в Иране // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. IV. М., 2014. С. 334.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 610–611.

Грибоедов Александр Сергеевич (1795 — 30 января 1829, Тегеран) — дипломат, драматург, поэт, композитор и музыкант; статский советник.

Терещенко А. С. Смерш в Тегеране. М., 2013. С. 95.

Николаев Ю. А. Будни военного контрразведчика (1949–1991 гг.). М., 2005. С. 57–58.

Политический словарь. М., 1940. С. 337–338.

Кошкин А. А. «Кантокуэн» — «Барбаросса» по-японски. Почему Япония не напала на СССР. М., 2011. С. 215.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 11. М., 1980. С. 274.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 285.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 452.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 1: Вперёд на Запад. М., 2007. С. 335.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 572.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 199–200.

Юмашев Иван Степанович (1895–1972) — адмирал (1943), Герой Советского Союза (1945). С марта 1939 г. по январь 1947 г. — командующий Тихоокеанским флотом, затем — главнокомандующий ВМС и заместитель министра Вооружённых сил СССР.

Василевский Александр Михайлович (1895–1977) — Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза. Начальник Генерального штаба в 1942–1945, 1946–1948 гг. Во второй половине 1945 г. — главнокомандующий советскими войсками на Дальнем Востоке в войне с Японией.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 11. М., 1980. С. 276–277.

Минодзума Дзюндзи (1887–1947) — японский разведчик, капитан 1 ранга. Резидент во Владивостоке, начальник русского отделения 3-го отдела Главного морского штаба, руководитель военно-морской миссии в Сейсине.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 206.

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне. М., 2010. С. 166.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. М., 1987. Т. 1. С. 786.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 288.

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне. М., 2010. С. 161.

Бондаренко А. Смерш на линии огня // Красная звезда. 27.01.2006.

Матвеев А. И. 1418 дней и ночей Великой Отечественной. (Записки фронтового контрразведчика). М., 2002. С. 26.

Бондаренко А. Смерш на линии огня // Красная звезда. 27.01.2006.

Воронцов Михаил Семёнович (1782–1856) — граф, князь (1845), светлейший князь (1852); генерал-фельдмаршал (1856). Герой Отечественной войны 1812 года.

Черевиченко Яков Тимофеевич (1894–1976) — генерал-полковник; командующий Южным фронтом с 5 октября по 24 декабря 1941 г.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 120.

Матвеев А. И. 1418 дней и ночей Великой Отечественной. (Записки фронтового контрразведчика). М., 2002. С. 39–40.

Бондаренко А. Смерш на линии огня // Красная звезда. 27.01.2006.

Прямоугольник (обиходное наименование — «шпала»), обозначающий звание «капитан» или специальное звание «лейтенант госбезопасности».

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 228.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 176.

Матвеев А. И. 1418 дней и ночей Великой Отечественной. (Записки фронтового контрразведчика). М., 2002. С. 78.

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 151.

Бондаренко А. Смерш на линии огня // Красная звезда. 27.01.2006.

Глазунов Василий Афанасьевич (1895–1967) — первый командующий Воздушно-десантными войсками, генерал-лейтенант; дважды Герой Советского Союза (19 марта 1944 г. и 6 апреля 1945 г.). С 23 июня 1941 г. — командир 3-го воздушно-десантного корпуса; 29 августа 1941 г. назначен командующим Воздушно-десантными войсками РККА. С июня 1943 г. — заместитель командира 29-го гвардейского стрелкового корпуса (8-я армия), с ноября того же года — командир 4-го гвардейского стрелкового корпуса.

Витков Григорий Иванович (1902–1975) — генерал-майор, начальник ОКР «Смерш» 8-й гвардейской армии.

Кузьмин Александр Николаевич (1912 —?) — полковник, начальник ОКР «Смерш» 4-го гвардейского корпуса; начальник Особого отдела КГБ по Приволжскому военному округу — 1954–1957 гг., по Северной группе войск — 1957–1961.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 557–558.

Вейдлинг Гельмут (1891–1955, г. Владимир, СССР) — генерал артиллерии германской армии. С конца декабря 1941 г. — командир 86-й пехотной дивизии. С 20 октября 1943 г. — командир 41-го танкового корпуса, которым командовал до полного его разгрома в начале апреля 1945 г. Командующий обороной и последний комендант Берлина.

Бондаренко А. Смерш на линии огня // Красная звезда. 27.01.2006.

Вдовин А. А. Воспоминания военного контрразведчика. М., 2017. С. 136–138.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград. Энциклопедический справочник. М., 1992. С. 424.

Орлов Сергей Сергеевич (1921–1977) — русский советский поэт и сценарист. Участник Великой Отечественной войны, командир взвода тяжёлых танков.

Викулов Сергей Васильевич (1922–2006) — русский советский поэт. Участник Великой Отечественной войны, командир зенитно-артиллерийской батареи на Калининском и Сталинградском фронтах.

Бондаренко А. Боевое крещение полковник Пидемский получил на «Невском пятачке» // Красная звезда. 16.01.2018.

Евстигнеев Пётр Петрович (1901–1970, Москва) — генерал-лейтенант, начальник разведывательного отдела штаба Ленинградского фронта.

Сиднев Алексей Матвеевич (1907–1958) — генерал-майор. Август 1941 — май 1942 гг. — заместитель начальника Особого отдела НКВД Ленинградского фронта. Май 1942–1943 гг. — начальник Особого отдела НКВД Карельского фронта, затем — начальник Управления контрразведки (УКР) «Смерш» Карельского фронта. Июнь 1944 — июнь 1945 гг. — заместитель начальника УКР «Смерш» 1-го Белорусского фронта.

Бондаренко А. Борис Пидемский: «Нас стали считать своими…» // Красная звезда. 18.4.2013.

Пидемский Б. М. Под стук метронома. М., 2015. С. 132–134.

Бондаренко А. Борис Пидемский: «Нас стали считать своими…» // Красная звезда. 18.4.2013.

Быстров Александр Семёнович (1904–1964) — генерал-лейтенант; начальник Особого отдела НКВД по Ленинградскому фронту с июня 1942 г., начальник УКР «Смерш» Ленинградского фронта.

Гусев Дмитрий Николаевич (1894–1957) — генерал-полковник (1944). Командующий 21-й армией, командующий войсками Ленинградского, Восточно-Сибирского и Забайкальского военных округов. Герой Советского Союза (1944).

Из воспоминаний Б. М. Пидемского.

Андрианов Василий Михайлович (1902–1978) — первый секретарь Свердловского (1939–1946) обкома ВКП(б); с февраля 1949 г. по протекции Г. М. Маленкова — первый секретарь Ленинградского областного и городского комитетов ВКП(б). С октября 1952 г. — член Президиума ЦК КПСС. После смерти Сталина выведен из состава Президиума ЦК, а позже был освобождён от руководства Ленинградской парторганизацией. С декабря 1953 г. — заместитель министра государственного контроля СССР. С августа 1956 г. — на пенсии.

Кейтель Вильгельм Бодевин Йоханн Густав (1882–1946) — начальник штаба Верховного командования вермахта (Вооружённых сил Германии) в 1938–1945 гг., фельдмаршал. Казнён в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала.

Из воспоминаний Б. М. Пидемского.

Пинчук А. Ф. Поединок длиною в жизнь // Красная звезда. 21.12.2002.

Михайлов Николай Александрович (1906–1982) — 1965–1970 гг. — председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР.

Леонов И. Я. Наш ХХ век. Воспоминания и размышления ветерана военной контрразведки. СПб., 2003. С. 239.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград. Энциклопедический справочник. М., 1992. С. 42.

Ошибка в публикации — 1913 г.р. — А. Б.

Воинское звание, соответствующее старшему лейтенанту или политруку.

Абвергруппа-102 была придана 17-й немецкой армии, позывной радиостанции — «Пантера». С мая 1943 года обслуживала 8-ю немецкую армию.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 625.

Потапов Михаил Иванович (1902–1965) — командующий 5-й армией Юго-Западного фронта, генерал-майор танковых войск. В сентябре 1941 г., при попытке выхода из окружения, попал в плен. Находился в плену до апреля 1945 г.; с 1947 г. продолжил службу в Советской армии; в 1958–1965 гг. — первый заместитель командующего войсками Одесского военного округа, генерал-полковник.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 83.

Рязанцев Павел Андреевич (1899 — 25.05.1942) — капитан госбезопасности, начальник Особого отдела НКВД 6-й армии Юго-Западного фронта; пропал без вести.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 171.

Матвеев О. К. «Легенда» майора Прядко // Известия. 22.06.2005.

«Смерш». Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 172.

Гохран — Государственное хранилище ценностей (в СССР).

Мировые войны ХХ века. Кн. 3. Вторая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 146.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 5. М., 1975. С. 127.

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 283–284.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 172.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 5. М., 1975. С. 129.

Городнянский Авксентий Михайлович (1896–1942) — генерал-лейтенант, командующий 13-й и 6-й армиями. Застрелился в мае 1942 г., не перенеся гибели своих войск в окружении в ходе Харьковского сражения.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 626.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 172.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 626.

Не очень уважительное прозвище западноукраинских националистов.

Бандера Степан Андреевич (1909–1959) — украинский политический деятель, идеолог и теоретик украинского национализма.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 174.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 2: Великий перелом. М., 2008. С. 626.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 175.

Кренев П. Г. Так это было // Москва. № 5. 2015.

Будённый Семён Михайлович (1883–1973) — один из первых маршалов Советского Союза, трижды Герой Советского Союза, полный Георгиевский кавалер. Командующий Первой конной армией РККА в Гражданскую войну. Во время Великой Отечественной войны входил в состав Ставки верховного главнокомандования; главком войск Юго-Западного направления (10 июля — сентябрь 1941 г.), командующий Резервным фронтом (сентябрь — октябрь 1941 г.).

Покровский Александр Петрович (1898–1979) — генерал-полковник (1944). Начальник штаба Главного командования войск Юго-Западного направления (июль — октябрь 1941), одновременно начальник штаба Юго-Западного фронта (сентябрь — октябрь).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 298–299.

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) — с 1925 г. нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 гг. нарком обороны СССР; в 1953–1960 гг. — Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Дважды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда, Маршал Советского Союза.

«Первоконниками» именовались ветераны 1-й Конной армии, которой в годы Гражданской войны командовал С. М. Будённый, а членом Военного совета был К. Е. Ворошилов. Могущественный и влиятельный «клан» в Советских Вооружённых силах в 1920–1970-е гг.

Кирпонос Михаил Петрович (1892 — 20 сентября 1941) — командующий войсками Юго-Западного фронта, генерал-полковник (22 февраля 1941 года), Герой Советского Союза (21 марта 1940 года). С 14 января 1941 г. — командующий Киевским Особым военным округом.

Тупиков Василий Иванович (1901 — 20 сентября 1941) — генерал-майор (1940). С декабря 1940 г. — военный атташе в Германии; с июля — начальник штаба Юго-Западного фронта.

Бурмистенко Михаил Алексеевич (1902 — 20 сентября 1941) — с 25 июля 1938 г. — председатель Верховного Совета УССР; в августе 1941 г. назначен членом Военного совета Юго-Западного фронта.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. II: Начало. Кн. 2. М., 2000. С. 164.

Великая Отечественная война. 1941–1945. Энциклопедия. М., 1985. С. 821.

Костенко Фёдор Яковлевич (1896 — 26 мая 1942) — генерал-лейтенант; командующий 26-й армией, с сентября1941 г. — заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта, с декабря — командующий фронтом. Погиб в Харьковской операции.

Гордов Василий Николаевич (1896–1950) — генерал-полковник, Герой Советского Союза (6 апреля 1945). Командующий 21-й армией, командующий Сталинградским фронтом (июль — август 1942), командующий 33-й и 3-й гвардейской армиями.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009. С. 56.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 5. М., 1975. С. 161–162.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009. С. 57.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 384–385.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009. С. 58–59.

История Второй Мировой войны. 1939–1945. Т. 5, М., 1975. С. 164.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 404.

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) — кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1941–1946), член Политбюро (Президиума) ЦК (1946–1957), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1939–1952), секретарь ЦК КПСС (1939–1946, 1948–1953).

Мировые войны ХХ века. Кн. 4. Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 253–254.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 404–405.

Павлов Яков Федотович (1917–1981) — герой Сталинградской битвы, командир группы бойцов, которая осенью 1942 г. обороняла четырёхэтажный жилой дом на площади Ленина (дом Павлова) в центре Сталинграда. Этот дом и его защитники стали символом героической обороны города на Волге. Герой Советского Союза(1945).

Кренев П. Г. Так это было // Москва. № 5. 2015.

Слова генерала от инфантерии графа Александра Ивановича Остермана-Толстого (1771–1857).

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 282.

Павлов Иван Павлович (1904—?) — майор. Начальник особого отдела и ОКР «Смерш» ряда дивизий.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 283.

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011. С. 165.

Кренев П. Г. Так это было // Москва. № 5. 2015.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 407.

Сыромятников Б. А. Трагедия СМЕРШа. Откровения офицера-контрразведчика. М., 2009. С. 62.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 599.

Паулюс Фридрих Вильгельм Эрнст (1890–1957) — немецкий военачальник (с 1943 г. — генерал-фельдмаршал) и командующий 6-й армией, окружённой и капитулировавшей под Сталинградом. Один из авторов плана «Барбаросса».

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 599.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т.8. М., 1977. С. 480.

«Железная гвардия» — общественное движение и одноимённая ультраправая политическая партия, действовавшая в Румынии с 1927 по 1941 г.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 541.

Черняховский Иван Данилович (1907 — 18 февраля 1945) — генерал армии. Дважды Герой Советского Союза (1943, 1944). Июль 1942-го — апрель 1944 г. — командующий 60-й армией; с апреля 1944 г. командовал войсками 3-го Белорусского фронта.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011. С. 474.

Чины с VIII по VI класс по «Табели о рангах». Гражданский чин V класса — «статский советник» — считался промежуточным между штаб-офицерскими и генеральскими чинами.

Пшенников Пётр Степанович (1895 — 28 декабря 1941) — генерал-лейтенант (1940). Командовал 23-й армией в составе Северного фронта до 6 августа 1941 года, затем — 8-й армией; 22 сентября назначен командующим Невской оперативной группой на Ленинградском фронте; 13 декабря 1941 г. — командующим 3-й армией Брянского фронта.

Герасимов Михаил Никанорович (1894–1962) — генерал-лейтенант (1940). С 6 августа 1941 г. — командующий 23-й армией, 8 сентября 1941 г. — в распоряжении командующего войсками Ленинградского фронта. Затем — заместитель командующего войсками Калининского и 2-го Прибалтийского фронтов. С 16 августа по 5 октября 1944 г. — командующий войсками 3-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта, потом — главный инспектор пехоты РККА.

Черепанов Александр Иванович (1895–1984) — штабс-капитан; генерал-лейтенант (1943). В августе 1938 — ноябре 1939 г. — главный военный советник в Китае. Главный инспектор при главкоме Северо-Западного направления (с июля 1941 г.), командующий 23-й армией (сентябрь 1941 — июль 1944). С ноября 1944 г. — заместитель председателя, с мая 1947 г. — председатель Союзной контрольной комиссии в Болгарии и главный советник Болгарской армии.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 64.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. III. Кн. 2: От обороны к наступлению. М., 2003. С. 550, 553.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 2. М., 2008. С. 25.

Крейзер Яков Григорьевич (1905–1969) — генерал армии (1962), Герой Советского Союза (1941). Командующий 2-й гвардейской и 51-й армиями.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. IV. Кн. 1: Секреты операции «Цитадель». М., 2008. С. 407.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. М., 2008. С. 125.

Шарапов Э. П. Судоплатов против Канариса. М., 2004. С. 234.

Зданович А. А. Смерш на пути к Победе. М., 2014. С. 68.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 452.

Бентивеньи Франц Арнольд Эккард фон (1896–1958) — один из руководителей Абвера, генерал-лейтенант (1945). С 1939 г. — начальник 3-го отдела в управлении Абвера. С 1944 — командир 81-й пехотной дивизии; дивизия была разгромлена в составе группы армий «Курляндия», а сам Бентивеньи был взят в плен советскими войсками 8 мая 1945 г. в Латвии.

«Смерш»: Исторические очерки и архивные документы. М., 2003. С. 193.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1. М., 2008. С. 126–127.

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М., 2011. С. 474.

Великая Отечественная война. Энциклопедия. Т. VI. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013. С. 494.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т. V. Кн. 2: Границы СССР восстановлены. М., 2007. С. 706–707.

Буров А. В. Блокада день за днём. Л., 1979. С. 278–279.

Алов А. М. Снайпер, чекист, герой // Военные контрразведчики. М., 1978. С. 395.

Ротмистров Павел Алексеевич (1901–1982) — Главный маршал бронетанковых войск (1962), Герой Советского Союза (1965), доктор военных наук, профессор. Командующий 5-й гвардейской танковой армией в феврале 1943 — июле 1944 гг.

Вовченко Иван Антонович (1905–1976) — генерал-майор танковых войск (1943). Командир 3-го гвардейского танкового корпуса — январь 1943 — сентябрь 1944 г. Начальник 2-го Киевского Краснознамённого училища самоходной артиллерии имени М. В. Фрунзе.

Крылов Николай Иванович (1903–1972) — дважды Герой Советского Союза, Маршал Советского Союза. С июля 1943 г. — командующий 21-й армией, с октября 1943 г. — 5-й армией.

Осликовский Николай Сергеевич (1900–1971) — генерал-лейтенант (1943), Герой Советского Союза (29 мая 1945 г.). Командир 9-й кавалерийской дивизии, 2-го гвардейского и 3-го гвардейского кавалерийского корпуса, конно-механизированной группы в составе 2-го танкового и 3-го гвардейского кавалерийского корпусов.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 9. М., 1978. С. 49.

Алов А. М. Снайпер, чекист, герой // Военные контрразведчики. М., 1978. С. 397.

Герои Советского Союза. Краткий биографический словарь. М., 1988. Т. 2. С. 711.

Алов А. М. Снайпер, чекист, герой // Военные контрразведчики. М., 1978. С. 397.

Лимитрофы — государства, образовывавшиеся у границ РСФСР после 1917 г. на территории бывших западных губерний Российской империи — Эстония, Латвия, Литва, Финляндия.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 3. М., 1974. С. 366.

Политический словарь. М., 1940. С. 318–319.

Смето́на Антанас (1874–1944) — литовский государственный и политический деятель, диктатор Литовской Республики в 1926–1940 гг. Один из руководителей и организаторов военного государственного переворота 17 декабря 1926 г., устранившего власть левоцентристской коалиции. В этот день избран президентом Литвы; переизбирался в 1931 и 1938 гг., возглавив установившийся авторитарный режим.

Повилайтис Аугустинас (1940–1941) — директор Департамента государственной безопасности Литвы в 1935–1940 гг.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 3. М., 1974. С. 367.

Морозов Василий Иванович (1897–1964) — генерал-лейтенант (1940). Командующий 11-й, 1-й ударной и 63-й армиями. С мая 1943 г. — начальник Управления военно-учебных заведений Красной армии.

Эрих фон Манштейн (1887, Берлин — 1973) — немецкий генерал-фельдмаршал, участник Первой и Второй мировых войн; племянник фельдмаршала Гинденбурга. Начальник штаба группы армий «Юг» при захвате Польши в сентябре 1939 г. В 1941 г. — командир 56-го моторизованного корпуса. Осенью 1941 г., командуя 11-й армией, захватил большую часть Крыма; в июле 1942 г. 11-я армия взяла Севастополь. С ноября 1942 г. командовал группой армий «Дон», пытался деблокировать армию Паулюса из Сталинградского котла. С февраля 1943 по март 1944 г. командовал группой армий «Юг». Отправлен в отставку за постоянные разногласия с Гитлером. Приговорён британским трибуналом к 18 годам тюрьмы за «недостаточное внимание к защите жизни гражданского населения» и применение тактики выжженной земли. Освобождён в 1953 г. по состоянию здоровья. Работал военным советником правительства Западной Германии.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 39.

ГА РФ. Ф. 7021. Оп. 94. Д. 419. Л. 28, 28 (об.).

Браухич Вальтер Генрих Альфред Герман фон (1881–1948) — главнокомандующий сухопутными войсками (1938–1941), генерал-фельдмаршал (с 1940). После провала наступления на Москву 19 декабря 1941 г. переведён в резерв. 8 мая 1945 г. взят в плен английскими войсками.

Ямпольский В. П. «…Уничтожить Россию весной 1941 г.». М., 2008. С. 134.

Untermensh (нем.) — недочеловек.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 2. М., 2008. С. 243.

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 2. М., 2008. С. 244.

Людников Иван Ильич (1902–1976) — генерал-полковник, Герой Советского Союза (16 октября 1943). Командир 138-й — 70-й гвардейской — стрелковой дивизии, 15-го стрелкового корпуса; командующий 39-й армией.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 11. М., 1980. С. 241.