Ежемесячный научно-популярный и научно-художественный журнал
1.0 — создание fb2 (☺)
Он вырос в великую эпоху электричества и перестройки Земного шара.
* Здесь и далее курсивом выделены цитаты из рассказа
В июле произошло одно из важнейших событий этого года, которое может дать новый поворот развитию цивилизации. Принята программа «Desertec. Пустынные районы Северной Африки со временем превратятся в центр мировой энергетики (о планах застроить Сахару солнечными электростанциями наш журнал писал в феврале 2004 года).
…Мы все острее сознаем, что наши естественные ресурсы ограничены. В очередной раз этим летом эксперты Международного энергетического агентства объявили, что после 2010 года мир столкнется с острой нехваткой углеводородов, в связи с чем нефть будет дорожать и дальше — до 150–200 долларов за баррель. Это грозит новыми проблемами для мировой экономики. Страх перед дефицитом нефти, как и перед глобальным потеплением, побуждают нас все чаще отдавать предпочтение альтернативным видам энергии. И чем не помощь нам — солнечный свет? Этот бесплатный, неиссякающий дар светила.
Солнечная энергия становится все дешевле и перспективнее. Со временем она широко войдет в наш повседневный быт: в виде телефонов, работающих на солнечных батареях, и аккумуляторов, обогревающих небоскребы, в образе солнечных панелей на крышах соседних домов и каскадов электростанций в далеких пустынях. Солнце ведь не уголь и нефть. Его на всех хватит.
Еще в середине 1970-х годов, в разгар нефтяного кризиса, в США всерьез взялись за использование альтернативных видов энергии. Началось массовое строительство ветроэнергетических установок. Одно время Калифорния была мировым лидером в этой области. Тогдашний президент страны Джимми Картер поддерживал и развитие солнечной энергетики.
Первые солнечные (солярно-термические) электростанции (СЭС) появились в начале 1980-х годов в калифорнийской пустыне Мохаве. Их общая мощность составила 354 мегаватта (всего здесь было возведено 9 СЭС). Однако времена изменились, цены на нефть упали, и экологическая энергетика погрузилась в стагнацию. Рональд Рейган категорически отверг субсидирование этой отрасли.
Почти два десятилетия (!) длилось затишье. Эти пресловутые 354 мегаватта неизменно составляли «вклад электростанций данного типа в общемировой энергобаланс» — вклад, который становился в процентном отношении все меньше. И это — на фоне непрекращающихся разговоров о пользе солнечной энергетики. Лишь в последние два года в строй вступили новые станции: в Испании и Неваде (США), (подробнее о развитии солнечной энергетики в США читайте «З-С», № 1/09).
Осенью 2008 года в тестовом режиме начала работать солярно-термическая электростанция Андасол-1, сооруженная на юге Испании, в Андалусии. Здесь, на площади 200 гектаров, разместилось около 15 тысяч параболических зеркал. Они фокусируют свет, направляя его на стеклянные трубы, по которым циркулирует термомасло. Под действием солнечных лучей жидкость разогревается до 400 градусов Цельсия. Попадая в теплообменник, масло отдает свою энергию воде, и та превращается в пар. В общем, все то же самое, что на электростанциях, работающих на угле, нефти или природном газе. Пар вращает турбины, вырабатывает ток. За одним исключением: здесь топливом является солнечный свет!
Мощность станции составляет 50 мегаватт; она может обеспечить электроэнергией до 200 тысяч человек (для сравнения: мощность крупнейших аЭс и ТЭЦ исчисляется тысячами мегаватт). По соседству с ней сооружен такой же каскад зеркал — электростанция Андасол-2. Она вступит в строй в 2010 году. Затем появится еще одна станция, опять же на 50 мегаватт. Всего на Пиренейском полуострове планируется построить около 1ОО СЭС общей мощностью свыше 2000 мегаватт. Но насколько они будут рентабельны?
Сейчас стоимость тока, вырабатываемого станцией Андасол-1, составляет около 20 евроцентов за киловатт-час, в то время как электричество, производимое на АЭС или ТЭЦ, стоит почти в пять раз дешевле. Однако, по прогнозу экспертов, такое соотношение цен продержится недолго — полтора-два десятилетия. Ведь те же ТЭЦ давно сооружаются по типовым планам, их штампуют, как на конвейере, в то время, как солнечные электростанции пока приходится строить по индивидуальным проектам, приноравливаясь к окружающим условиям, что удорожает их строительство. Когда же оно будет поставлено на поток, тогда и расходы на выработку тока заметно сократятся. Между тем цены на ископаемое топливо продолжат расти, квоты на выброс углекислого газа в атмосферу — тоже, а потому будет неуклонно повышаться и стоимость тока, произведенного традиционным способом. Так что это лишь вопрос времени, когда «солнечный ток» перестанет быть убыточным, а СЭС превратятся в настоящих конкурентов всем традиционным энергосистемам.
Специалисты убеждены, что решающего прорыва удастся достичь, когда начнется массовое сооружение гибридных станций, когда они станут частью уже существующих ТЭЦ или ГЭС. В большинстве регионов солнечную энергию надо на первых порах использовать параллельно с другими видами энергоносителей, например, нефтью, природным газом или углем. Это позволит совершить плавный и безболезненный переход от ископаемого сырья к солнечному свету.
В ясную погоду такая станция будет работать от солнца, а ночью и пасмурным днем, например, на природном газе. Широкое применение термических накопителей позволит довести долю солнечной энергии в общей выработке тока до 100 процентов. Благодаря ним электростанция круглые сутки станет использовать лишь тепло, приносимое солнцем, надежно, без перебоев, вырабатывая ток. Возможность накопления энергии — вот, к слову, решающее преимущество солнечной электростанции над ветровой.
На недавно построенных станциях уже используются тепловые накопители. Так, на станции Андасол часть тепла отводится к двум громадным бакам с жидкой солью. Поэтому даже в темное время суток здесь еще в течение восьми часов вырабатывается ток.
Подобный тип накопителя — соляной — имеет технологические преимущества, но сложен по своей конструкции и стоит дорого.
Немецкие исследователи предложили альтернативу — специальный сорт бетона. Еще больше надежд возлагается на латентные накопители: материалы, которые, поглощая или отдавая тепло, меняют свое физическое состояние — из твердых становятся жидкими и наоборот. Эти материалы могут почти без потерь аккумулировать большие количества тепла.
Внедрение накопительных систем дает мощный импульс развитию солнечной энергетики. Интерес к ней велик еще и потому, что все больше людей озабоченно проблемой глобального потепления. Если нам не удастся существенно сократить выброс в атмосферу парниковых газов, считают эксперты, то не избежать и постепенного повышения средней температуры на планете.
Обнародованные в этом году результаты исследований Венеры европейским зондом «Венера Экспресс» (см. «З-С», 5/08) навевают неутешительные мысли. «Для Земли не исключена та же модель развития, что превратила Венеру в безжизненный мирок, ведь общее количество парниковых газов, содержащихся на нашей планете в связанном состоянии, примерно такое же, как и в атмосфере Венеры», — отмечает астроном Джоэрн Хелберт из берлинского Института планетных исследований. Если глобальное потепление на Земле будет продолжаться теми же темпами еще несколько столетий, то может начаться необратимый процесс выброса углекислоты и метана в атмосферу, считает, например, российский ученый А.В. Карнаухов (см. «З-С», 3/06).
Использование альтернативных источников энергии позволит этого избежать (подробнее о сценариях «конца света» на Земле читайте «З-С», 5/09), избавит от необходимости сжигать нефть, газ и уголь во все возрастающих объемах. Солярно-термическая электростанция выделяет всего от 10 до 20 граммов углекислого газа на один киловатт-час, тогда как традиционная ТЭЦ, работающая на угле, — около 1000 граммов, а на природном газе, — 400 граммов.
Начавшееся глобальное потепление заставило политиков и бизнесменов по-иному взглянуть на развитие альтернативной энергетики. В ряде штатов США (в Калифорнии, Неваде, Аризоне и Нью-Мексико) были приняты законы, которые обязывают энергетические компании вырабатывать часть поставляемого ими тока за счет использования возобновляемых ресурсов — солнца, ветра и биомассы. Так, в Калифорнии в 2010 году эта квота составит внушительные 20 процентов. В Неваде задались достичь той же цели к 2015 году.
Власти Калифорнии намерены вновь вывести свой штат в мировые лидеры этого направления энергетики. Здесь будет построена крупнейшая в мире солнечная электростанция мощностью 500, а, может быть, даже 850 мегаватт. Ее технология должна существенно отличаться от традиционной. Из множества отдельных зеркал сооружаются огромные вогнутые зеркала, которые фокусируют солнечные лучи на двигателе Стирлинга (двигателе внешнего сгорания, преобразующего тепловую энергию в полезную механическую работу. —
Американцы делают ставку на использование стандартных блоков в 25 киловатт каждый. В принципе, электростанция мощностью 500 мегаватт будет состоять из 20 тысяч подобных блоков, расположенных на территории площадью 150 гектаров. В ближайшие два года в США вступят в строй сразу две электростанции этого типа.
В настоящее время суммарная мощность всех солнечных электростанций, сооруженных в мире, равняется почти 500 мегаватт. Согласно оценке американского института Emerging Energy Research, к 2020 году эта цифра возрастет в 30 раз и составит около 15 гигаватт. Еще больший оптимизм внушает прогноз одного из лидеров европейской солярно-термической индустрии — компании Estela. К 2020 году общая мощность солнечных электростанций в Европе должна составить 30 гигаватт, а к 2030 году этот показатель удвоится.
В Европе наиболее рентабельно производить «солнечный ток» в Испании, Греции, Южной Италии, а также на юге Франции. Например, в Андалусии бывает около 3000 солнечных часов в году, в то время как в центральных районах Европы — не более 1700 часов.
Однако не на Европе «сошелся клином белый свет». Для сооружения СЭС наиболее перспективны пустынные области Африки, Австралии, юго-запада США и некоторые районы Южной Америки. Там ясная, солнечная погода держится большую часть года.
Так, над Сахарой до 4300 часов в году светит солнце. Подсчитано, что СЭС, построенная здесь, будет производить почти в три раза больше энергии, чем точно такая же станция, сооруженная под Парижем или Берлином. С экономической точки зрения ток, выработанный в Сахаре, можно без особых проблем транспортировать в центральные районы Европы — даже несмотря на стоимость доставки и потери на линиях электропередачи.
«Бахр-бела-ма», «Море без воды» — так называют арабы величайшую пустыню планеты. Девять миллионов квадратных километров — такую огромную территорию она занимает. Камень, песок, скалы. Сахара — бросовая земля человечества. Лишь ветер веет над ее просторами, перегоняя песчаные дюны, — эта пустыня продолжает расти, расширяясь с каждым днем. По геологическим меркам, Сахара очень молода, ей всего-навсего около 40 тысяч лет. Она потому и пустынна, что у животных и растений было мало времени, чтобы в процессе эволюции приспособиться к суровым климатическим условиям, царящим здесь. Пока это удалось лишь отдельным видам флоры и фауны.
На окраине Сахары, например в Сахеле, да и вообще повсюду, где найдется хоть немного воды, люди сумели создать оазисы — островки в море песка и камня, отличающиеся своеобразной, самобытной культурой. Все остальное — поистине пустыня, пустошь, пустота, залитая солнцем. Его лучи разогревают воздух летом до 50–60 градусов Цельсия, делая жизнь здесь невыносимой. До сих пор их энергия растрачивалась впустую. «
Правда, еще в 1980-х годах в Европе заговорили о проекте, казавшемся тогда фантастическим. Много говорили. Строили планы, вели расчеты, сочиняли статьи, устраивали дискуссии. Размышляли об этой проблеме. Мечтали. Лишь в последние годы к этой идее снова вернулись.
На первый взгляд она подкупающе проста. Количество солнечной энергии, получаемой Северной Африкой, в 100 с лишним раз превышает уровень потребления энергии всем населением нашей планеты. Каждая сотня гектаров Сахары может вырабатывать в год до 250 гигаватт-часов энергии. Всего 0,3 процента ее территории полностью обеспечили бы электрическим током и страны Северной Африки, и всю Европу. Один процент территории решил бы энергетические проблемы человечества. «
В начале нового века, в 2003 году, Римский клуб основал международную организацию под названием TransMediterranean Renewable Energy Cooperation (TREC). Ученые и политики, входящие в ее состав, разработали глобальную концепцию энергоснабжения Европы, Северной Африки и Ближнего Востока. Благодаря ей все страны-участницы останутся при своих интересах: Европа получит электрический ток, не загрязняя атмосферу новыми выбросами парниковых газов, Северная Африка — энергию, необходимую для опреснения морской воды, а страны Ближнего Востока — альтернативный источник энергии, помимо традиционной нефтедобычи.
Эта программа — она получила название Desertec (от английских слов, обозначающих пустыню и технику) — предусматривает строительство не одной громадной электростанции, а обширной сети небольших станций мощностью от 50 до 200 мегаватт, размещенных на всей территории — от Марокко до Саудовской Аравии. Речь идет о крупнейшем проекте за всю историю солнечной энергетики, о проекте, который по своему размаху и значимости может сравниться с программой покорения Луны.
В середине июля этого года двенадцать крупных концернов (в основном немецких) объявили о создании консорциума, призванного воплотить давнюю мечту в жизнь. В ближайшие годы к выполнению проекта подключатся и другие партнеры, прежде всего, из Испании, Италии и стран Северной Африки. В Египте, Алжире и Марокко уже ведется строительство собственных СЭС мощностью от 15 до 30 мегаватт. «Землю нужно переделать руками человека, как нужно человеку».
Выиграть от этого проекта могла бы и Россия, присоединившись к нему, полагает обозреватель немецкого журнала Spiegel. Это позволило бы нашей стране сохранить для потомков значительную часть своих газовых и нефтяных месторождений и вложить средства в развитие альтернативной энергетики — «скатерти-самобранки» завтрашнего дня.
«Инициатива немецких политиков и бизнесменов, — считают представители «Гринпис», — это один из самых разумных ответов на вызовы, которые ставит перед нами глобальный экологический и экономический кризис». Согласно их расчетам, это позволит избежать к 2050 году выброса в атмосферу 4,7 миллиарда тонн углекислого газа (примерно такое количество СО2 все предприятия той же Германии выбросят в атмосферу за шесть лет). По оценке Вуппертальского института климата, энергии и окружающей среды, общий оборот компаний, участвующих в программе Desertec, к 2050 году достигнет двух триллионов евро. Работы по этой программе позволят создать около четверти миллиона новых рабочих мест.
Особенно выгоден этот проект странам Северной Африки и Ближнего Востока, где потребность в энергии к 2050 году возрастет примерно в три раза. Пока планируется следующий баланс распределения электроэнергии: около 80 процентов всего произведенного количества будет использоваться на нужды «стран-хозяев», стремительное развитие которых прогнозируется экспертами. Европе же, затеявшей этот «проект века», на первых порах будет доставаться лишь пятая часть всей производимой энергии.
Руководители TREC уверены, что развитие солнечной энергетики должно сблизить арабский мир и Европу, укрепить отношения между ними. «Энергия — неотъемлемый фундамент социально-экономического развития и в то же время существенный вклад в мир между народами», — говорит президент Римского клуба, иорданский принц Хасан ибн Талал.
Схожие заявления делают и главы правительств 44 стран — участниц Средиземноморского союза, созданного летом 2008 года. В сферу их общих интересов входит и совместное развитие солнечной энергетики. «Наша цель — улучшить взаимопонимание между народами средиземноморского региона, — подчеркивает Рольф Линкор, руководитель Центра европейской энергетической стратегии. — В конце концов, Римская империя продержалась так долго еще и благодаря своей отличной инфраструктуре». На территории Pax Romana, бывшего Римского мира, общая инфраструктура создается заново. Мир, стертый с политической карты полторы тысячи лет назад, вновь обретает зримые черты. В его воскрешении будет заслуга и энтузиастов, взявшихся за выполнение программы Desertec.
Но понимают ли потенциальные инвесторы, какие трудности могут их ожидать? Дорого ли обойдется это развитие? Что побудит вкладывать огромные средства в строительство электростанций в небогатых африканских странах? Кто будет сооружать линии электропередачи протяженностью в несколько тысяч километров? Как защитить строящиеся объекты от террористов? И не окажется ли Европа в конце концов в определенной зависимости от стран Азии и Африки, где десятилетиями сохраняется нестабильное положение?
Не случайно скептики говорят, что «это проект не завтрашнего, а после-послезавтрашнего дня». Для его реализации к 2050 году предстоит вложить около 400 миллиардов евро, чтобы создать всю необходимую инфраструктуру, которая позволила бы экспортировать в Европу 100 гигаватт — суммарную мощность 100 крупных электростанций. Баланс таков: 350 миллиардов потребует сооружение электростанций, еще 50 миллиардов — линий электропередачи (нужно построить десятки ЛЭП, чтобы «навести мосты» из Азии и Африки в Европу — через Гибралтар, Сицилию, Сардинию, Стамбул). Впрочем, инвестиции лишь на первый взгляд выглядят очень внушительными: ведь их придется вкладывать в проект на протяжении сорока лет, — условно говоря, по десять миллиардов в год.
Стоимость участков земли в пустыне Сахара, выкупаемых под программу Desertec, значительно ниже, чем в той же Испании. Однако здесь отсутствует вся необходимая инфраструктура. Ведь, помимо ровной территории, застроенной рядами параболических зеркал, и сети автомобильных дорог, потребуется еще и, например, огромное количество охладителя, холодной воды, — примерно столько же, как и для полива пшеничного поля, выращенного на территории, занимаемой электростанцией. С технической точки зрения, можно использовать в качестве охладителя и атмосферный воздух, но это существенно снижает КПД установки.
Зато страх перед террористами в данном случае не обоснован. Конечно, они могут взорвать какую-то ЛЭП, но вывести из строя всю систему энергоснабжения Европы, которая протянется от Марокко до Сирии, им будет едва ли не так же трудно, как завоевать одну из европейских стран. Гораздо опаснее было бы отказаться от этого проекта, ведь тогда арабским странам волей-неволей пришлось бы развивать атомную энергетику, что с учетом террористической угрозы имело бы куда более страшные последствия, нежели опора электросети, взорванная где-нибудь под Бурдалахом «Мучениками Джихада» (только в Египте планировалось возвести 5 АЭС).
При надлежащей поддержке политиков программу Desertec удастся выполнить. Ток потечет с юга на север, выравнивая уровень жизни в странах Северной Африки и Европы, снижая угрозу терроризма. К 2020 году планируется ввести в строй две крупные солярно-термические электростанции, к 2030 году — восемь станций, к 2040 году — 14, а к 2050 году — 20 станций, которые будут вырабатывать до 700 тераватт-часов энергии в год. Как ожидается, к 2050 году около 15 процентов всей потребности Европы в электроэнергии можно покрыть за счет транспортировки тока из Африки и Азии, причем стоить он будет не дороже традиционно вырабатываемого на ГЭС или ТЭЦ.
При этом прогнозируется широкое использование возобновляемых энергоресурсов в самой Европе — строительство ветровых, солнечных и геотермальных электростанций, гидроэлектростанций и станций, работающих на биомассе. К примеру, Норвегия с ее протяженной, изрезанной фьордами береговой линией должна делать ставку на использование энергии ветра и воды, Испания — на энергию солнечного света. В планах TREC — сооружение ветроэнергетических офшорных комплексов у побережья Атлантического океана, а также Северного и Балтийского морей.
Со временем, считают создатели этой организации, возникнет громадная энергосеть, объединяющая страны Европы, Северной Африки и Ближнего Востока — от Исландии до Йемена и Омана, от Литвы до Туниса и Мавритании. На всей этой территории будет активно развиваться производство электроэнергии из возобновляемых ресурсов, что сделает эти страны независимыми от цен на ископаемые энергоносители — уголь, нефть, природный газ и уран.
«Для человечества наступил действительно золотой век — вселенная работала на человека, питала и радовала его».
… Пока все это сказано не про нас. На наш век нефти и газа «как бы» хватит. Наши города все так же беспечно зажигают огни. Едва ли не единственный пример строительства солнечной электростанции на территории СССР окончился, сообщает «Википедия», конфузом. Щелкинская станция в Крыму мощностью 5 мегаватт была заброшена, а затем разворована. Конечно, под нашими северными небесами грех не жаловаться на пасмурные дни, на неласковое солнце, но, ослепленные легким богатством — нефтью и газом, которые мы беспечно транжирим, — мы можем и «заплутать в потемках», не найти дорогу в светлое будущее — туда, где самое широкое применение получат возобновляемые источники энергии.
Группа астрономов обнаружила популяцию сверхплотных компактных галактик, находящихся на расстоянии около 11 миллиардов световых лет от Земли. Наблюдения велись на телескопе Keck II, расположенном на вершине потухшего вулкана Мауна Кеа на Гавайских островах. Некоторые из выявленных галактик по массе сравнимы с Млечным Путем, однако их диаметр составляет лишь десятую часть от диаметра нашей Галактики.
Компактные галактики — одна из нерешенных проблем современной астрономии. Исследователи нашли достаточно много этих объектов на ранних этапах развития Вселенной. Однако на поздних этапах они отсутствуют. Что произошло с галактиками в ходе развития Вселенной, ученые пока не в состоянии сказать с определенностью.
Согласно одной из гипотез, галактики сливались друг с другом, становясь больше. По другой гипотезе, галактики сами увеличились в размерах в результате внутренних процессов. Но обе эти гипотезы противоречат полученным в 2008 году результатам наблюдений, согласно которым компактные галактики существовали еще спустя 3,7 миллиарда лет после Большого Взрыва. Это означает, что на «распухание» этих объектов остается меньше времени, чем считалось до сих пор, и по расчетам его недостаточно.
Американские ученые из Университета Калифорнии в Ирвине, применив новый метод наблюдений, обнаружили останки рекордно далекой сверхновой звезды, которая находилась на расстоянии 11 миллиардов световых лет от Земли. Это примерно в полтора раза дальше, чем ранее известные подобные объекты.
В ходе работы ученые анализировали данные, собранные при помощи 3,6-метрового телескопа CFHT на Гавайских островах. В течение пяти лет отслеживались четыре региона неба. В результате исследователям удалось обнаружить останки сверхновой, взрыв которой произошел, когда Вселенной было всего около 3 миллиардов лет, то есть 10,7 миллиардов лет назад.
Исследователи отнесли новый объект к сверхновым типа IIn. Сверхновые этого класса являются результатом коллапса ядер звезд массой от 50 до 100 солнечных. Перед тем как погибнуть, они сбрасывают свою оболочку в космическое пространство. Когда происходит взрыв, излучение нагревает окружающие звезду газ и пыль. В результате останки сверхновой могут светиться годами, в то время как свет обычной сверхновой гаснет через несколько недель.
Изучение удаленных сверхновых позволяет выяснить, когда во Вселенной стали появляться тяжелые элементы. Дело в том, что вскоре после Большого Взрыва космическое пространство было заполнено легкими элементами — водородом и гелием. Появление тяжелых элементов периодической таблицы связывают с существованием звезд — термоядерные процессы в них приводят к преобразованию легких элементов в более тяжелые.
Ученые отмечают, что новые результаты, скорее всего, не окончательные. В настоящее время им удалось проанализировать всего около 20 процентов собранных телескопом CFHT данных. Дальнейший анализ может обнаружить большое количество древних сверхновых, аналогичных найденной.
А чуть ранее международная группа астрономов обнаружила тусклую сверхновую с нехарактерным для таких объектов спектром. Ученые изучали взрыв сверхновой SN 2008ha, который был зарегистрирован 7 ноября 2008 года телескопами обсерватории Calar Alto. Анализ собранных данных показал, что мощность взрыва была незначительной: в 100 раз меньше типичного значения. Считается, что подобные сверхновые — результат гравитационного коллапса ядра звезды, масса которой около 8 солнечных масс.
В результате коллапса формируется нейтронная звезда или черная дыра, а внешние слои светила выбрасываются в космическое пространство. При этом в излучении взрыва регистрируется водород, который в некотором количестве присутствует в верхних слоях светила. Однако изучение спектра SN 2008ha показало, что линии водорода в нем отсутствуют.
Существует несколько возможных объяснений возникновения необычной сверхновой. Возможно, взрыв стал результатом коллапса ядра небольшой звезды в двойной системе, внешние слои которой, содержащие водород, были поглощены гравитацией компаньона. Другой вариант — SN 2008ha является гибелью массивной звезды, которая разметала внешние слои собственным солнечным ветром еще до взрыва. Подтвердить одну из этих гипотез должны дальнейшие наблюдения.
Кроме того, астрономам удалось обнаружить сверхновую SCP 06F6 с необычным спектром (в нем был углерод), которая в рентгеновском спектре выделяла излучения почти в 100 раз больше, чем обычные сверхновые. По предположению ученых, взрыв стал результатом гибели углеродной звезды под воздействием колоссальной гравитации черной дыры, которая либо «пролетала» мимо, либо находилась в центре маленькой неправильной галактики, включавшей в себя звезду.
Палеонтологи обнаружили на юге Испании останки как минимум четырех взрослых особей мамонта, возраст которых составляет 26–35 тысяч лет. Находка была сделана в южной части Пиренейского полуострова. По словам исследователей, в Западной Европе еще не удавалось найти останки этих древних животных так далеко на юге: кости мамонтов находили севернее сороковой параллели. А новая находка сделана почти на 300 километров южнее этой отметки.
Мамонты — представители вымершего рода Mammuthus, появились примерно 4,8 миллиона лет назад. Считается, что последние их представители вымерли 4,5 тысячи лет назад.
По мнению исследователей, обнаружение костей на юге Испании оправдывает гипотезу о том, что во время последнего ледникового периода степи, по которым бродили мамонты, простирались далеко на юг. Данную гипотезу подтверждают и образцы окаменелых растений того периода. Похожая ситуация была в южной и в восточной части Евразии: там кости мамонта, принадлежащие к данному временному промежутку, находят в Грузии, Китае и Камчатке.
Совсем недавно российским рыбакам удалось обнаружить на одной из рек Урала прекрасно сохранившийся череп мамонта, который, по предварительным данным, провел под водой 20–50 тысяч лет. В настоящее время специалисты Уральского отделения Российской академии наук готовят экспедицию в данный регион с целью выяснить, имеются ли в этом районе еще захоронения древних животных.
Амазонка стала трансконтинентальной рекой около 11 миллионов лет назад, а современную форму приобрела 2,4 миллиона лет назад. Для реконструкции истории реки группа ученых из Института биологического разнообразия и динамики экосистем Университета Амстердама и Университета Ливерпуля в сотрудничестве с компанией Petroleo Brasileiro использовала буровые скважины в устье Амазонки. Наносные отложения близ Амазонки составляют около 10 километров в толщину, а потому до сих пор являлись весьма сложным объектом для изучения. До этого исследования возраст Амазонки был неизвестен.
Новые открытия имеют большое значение для понимания палеогеографии Южной Америки и эволюции морских организмов в Амазонии и на Атлантическом побережье.
В недавнем номере журнала «Нью Сайентист» появилось сообщение о первом успешном испытании лазерного оружия, установленного на самолетах. Новый боевой лазер разрабатывался 12 лет, обошелся в 4,3 миллиарда долларов и предназначен, по утверждению заказчика, американского Управления противоракетной обороны, для борьбы с террористами, которые могут обзавестись внутриконтинентальными ракетами, и с государствами, которые им будут в этом покровительствовать. Впрочем, как говорят специалисты, это новое оружие вскоре станет способно уничтожать и другие цели — вроде бомбардировщиков и межконтинентальных ракет. По замыслу, оно будет установлено на американских самолетах, которые, сменяя друг друга, станут патрулировать над вражескими пусковыми установками и уничтожать их ракеты сразу же после запуска.
Многие скептики утверждали, что создание такого оружия невозможно, однако в последние несколько лет основные технические трудности на его пути были постепенно преодолены, и 24 ноября 2008 года первый такой лазер (COIL, или Chemical Oxygen Iodine Laser) был впервые испытан в небе над военной базой в Калифорнии. Это было немалым успехом, если вспомнить, что раньше инженеры и мечтать не могли уместить боевой лазер в самолете (его планировали запустить в космос на специальном спутнике) и что даже сейчас каждый из шести модулей нового лазера был размером с легковую машину и все вместе они занимали всю хвостовую часть «Боинга-707» (в передней части были размещены установки контроля и сведения шести пучков в один). Тем не менее и эти трудности удалось преодолеть, и новый лазер проработал целую секунду (!). Изготовители заявили, что «работа идет по плану» и что теперь они начнут подготовку к «летальной демонстрации», где слово «летальный» нужно понимать скорее в медицинском смысле — демонстрации на уничтожение. В числе возможных будущих целей уже называют — кроме ракет и самолетов предполагаемого противника — также его шпионские и военные спутники.
Фирма «Боинг» продолжает уверенно наращивать работы по созданию усовершенствованного («нелетального») тактического лазера, предназначенного для уничтожения военных автомашин и вертолетов, а также для дистанционного повреждения энергопроводки и коммуникаций. В Ираке и Афганистане в 2008 году уже были опробованы небольшие лазерные ружья «Зевс», способные детонировать взрывные устройства террористов.
Гантели и штанги, плавание и бег — способы «накачать» мускулы, укрепить кости и добиться прекрасного состояния тела известны. Но как добиться того же от мозга? Просто медитируйте.
К такому выводу пришла группа американских исследователей, которые исследовали мозг медитирующих людей с помощью магнитно-резонансной томографии (МРТ).
«Известно, что люди, постоянно медитирующие, увеличивают способность «культивировать» позитивные переживания, получают большую эмоциональную стабильность, — говорит одна из авторов исследования Эйлин Людерс. яс Наблюдаемые различия в анатомии мозга могут объяснять, почему это происходит». Добавим, что опытные «медитаторы» приобретают и другие полезные способности, у них снижается уровень стресса, укрепляется иммунная система. Но все-таки воздействие медитации на саму структуру мозга — тема, пока что малоисследованная.
Изучая мозг добровольцев с помощью МРТ, ученые применили два подхода. Один состоял в разделении мозга на регионы и сравнении их характеристик, а другой — в исследовании разных тканей мозга и сравнении количеств серого вещества в той или иной его области. Именно такими путями было показано как увеличение объемов некоторых регионов головного мозга, так и повышение содержания серого вещества в орбитофронтальной коре, таламусе и височной нижней извилине. Более того, случаев, когда представители немедитирующей контрольной группы имели бы в этом преимущество в сравнении с «медитаторами», не было обнаружено.
Поскольку все области, которые, видимо, затрагивает медитация, связаны с эмоциональной жизнью мозга, Людерс считает, что за высокой степенью эмоционального контроля, которая вырабатывается во время медитативных практик, стоят вполне серьезные неврологические изменения.
Заметим, что исследование, о котором идет речь, не было долговременным. Так что еще существует возможность того, что «медитаторы», изначально обладали большими размерами и большей насыщенностью серым веществом в определенных областях головного мозга. Может, с именно это «заставило» их заняться медитативной практикой.
Немецкие исследователи создали очки, отслеживающие движения глаз и тут же выводящие нужную информацию. Будущее стало еще чуточку ближе. Для суперагентов и пилотов современных истребителей встроенные в шлемы и очки мониторы, моментально выводящие информацию прямо в поле зрения, не новость. Но все они представляют собой лишь устройства вывода. Разработка немецких ученых обладает той интересной особенностью, что она поддерживает обратную связь с пользователем.
Для этой обратной связи авторы «очков» решили использовать самый доступный элемент — сами глаза носителя. Направив их на определенный предмет, он может тут же получить справочную информацию о нем, пролистать меню и выбрать нужный пункт. Ни руки, ни речь при этом не требуются: очки способны отслеживать взгляд, передавать эти данные по беспроводной связи на карманный компьютер — и отображать соответствующую информацию. По словам разработчиков, такой «тандем» получается компактной, легкой, простой в производстве и недорогой системой.
Рабочий прототип, уже собранный учеными, представляет собой микросхему размерами 19,3х17 миллиметров, которая крепится у петли дужки очков. Микросхема содержит небольшой проектор, передающий полупрозрачную картинку прямо на сетчатку глаз — так, что пользователю кажется, будто он смотрит на нее с расстояния около метра.
Ровно 150 лет назад, 24 ноября 1859 года, в Лондоне поступила в продажу книга с длинным названием «Происхождение видов путем естественного отбора или сохранения благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь». Весь ее тираж — 1250 экземпляров — был распродан за один день, а день выхода навечно вошел в историю науки как дата одной из величайших научных революций. Если до этого дня идеи эволюции живых организмов воспринимались как беспочвенные фантазии, неподобающие серьезным ученым, то уже через несколько месяцев практически все ученые-биологи перешли на эволюционные позиции, а те немногие, кто отказался это сделать, тем самым отправили сами себя на дальнюю периферию научного сообщества или даже за его пределы.
XIX век вообще был щедр на великих ученых и великие теории, но даже среди них творение Дарвина стоит особняком.
Одни фундаментальные концепции того времени сегодня отвергнуты наукой и представляют чисто исторический интерес. Другие — классическая термодинамика, периодическая система элементов, сравнительная лингвистика, теория электромагнитного взаимодействия и даже опередившая свое время менделевская генетика — давно стали чем-то само собой разумеющимся и бесспорным, основами «школьной» науки. И только теория Дарвина по-прежнему находится в центре общественного внимания, вызывая жаркие споры. За прошедшие с тех пор полтора века ее бессчетное число раз объявляли опровергнутой, устарелой, тривиальной; чуть ли не каждое новое десятилетие рождало теории, претендующие на роль альтернативы дарвинизму. Однако и сегодня представления, изложенные в «Происхождении видов», не просто безраздельно господствуют в биологии, но и служат реальной теоретической основой самых современных исследований, а в последние десятилетия все чаще выходят за пределы проблем биологической эволюции и даже за пределы биологии вообще.
В чем же секрет такого поразительного долголетия дарвиновской теории? В этом решил разобраться Борис Жуков.
«Происхождение видов» содержит два основных тесно связанных друг с другом положения: фактическое доказательство органической эволюции и гипотезу о возможном механизме этого процесса — естественном отборе. Многие историки науки считают даже, что успех Дарвина и неудача его предшественников-«эволюционистов» именно в убедительном механизме эволюции, который он, в отличие от них, сумел предложить. Но как раз современникам Дарвина этот механизм показался куда менее убедительным, чем сама идея эволюции. Идея исторического изменения живых форм была принято на ура и в научном сообществе уже никогда не пересматривались (о вненаучных попытках его ревизии — см. заметку «Теория неразумного домысла»), а естественный отбор в качестве основного механизма эволюции приняли далеко не все. В первые десятилетия после выхода «Происхождения видов» появилось множество теорий на этот счет — по теории чуть ли не у каждого уважающего себя профессора зоологии или ботаники.
Наиболее популярны были многочисленные версии неоламаркизма — концепции, видевшей главную движущую силу эволюции в наследовании признаков, приобретенных в ходе жизни. Среди ведущих теоретиков неоламаркизма были крупнейший американский палеонтолог Эдвард Коп и самый популярный в ту пору европейский философ Герберт Спенсер, а уж просто маститых, заслуженно известных биологов в рядах его приверженцев можно было считать десятками.
Столь же популярны были концепции автогенеза — эволюции под действием неких внутренних причин и побуждений. Их часто трактовали как врожденное, имманентно присущее живой материи стремление к прогрессивному развитию. (Пожалуй, это направление даже больше заслуживало бы имени «ламаркизма» — сам Жан-Батист Ламарк, как известно, считал главной движущей силой эволюции именно внутреннее стремление к прогрессу, а в способности организмов приспосабливаться к конкретным условиям среды видел скорее помеху, отклоняющую вид от магистрального пути совершенствования.) Бесспорным лидером этого направления был один из крупнейших биологов XIX века, создатель сравнительной эмбриологии Карл фон Бэр, и у него тоже не было недостатка в именитых последователях.
В первые же годы нового, ХХ века эволюционизм был атакован с совершенно неожиданной стороны: окончание «эпохи парусных кораблей и теории Дарвина» провозгласила новорожденная генетика устами одного из своих первопроходцев — Уильяма Бэтсона. Уже в 1901 году один из первоткрывателей менделевских законов, голландский ботаник Хуго де Фриз, сформулировал закономерности мутаций — изменения генов. Они оказались совсем непохожи на дарвиновское постепенное накопление малозаметных сдвигов. По де Фризу, наследственный материал меняется скачком, сразу создавая новый вид. Дарвиновскому отбору оставалось лишь отбраковывать неудачные изменения. Причем выбирать ему нужно было именно между видами, внутри же вида отбору места не оставалось вовсе: в 1903 году еще один будущий классик, Вильгельм Иоганнсен, доказал, что в чистых линиях (т. е. группах генетически однородных организмов) отбор не может привести к изменению наследуемого признака. Сегодня утверждение датского генетика выглядит тавтологией: там, где нет генетического разнообразия, отбор в самом деле невозможен, так как ему попросту не из чего выбирать. Однако в то время результаты Иоганнсена воспринимались чуть ли не как наглядное опровержение дарвинизма: дикие растения и животные внешне гораздо более единообразны, чем культурные сорта и породы, и казалось само собой разумеющимся, что этому внешнему единообразию соответствует генетическая однородность.
Наконец, в 1922 году вышла в свет книга крупнейшего российского ихтиолога и географа Льва Берга «Номогенез, или Эволюция на основе закономерностей». Дарвиновскому принципу отбора единичных случайных изменений в ней противопоставлены закономерные направленные изменения, затрагивающие сразу множество особей. Причины их могут заключаться как во влиянии географического окружения («под воздействием сибирского ландшафта все ели в Сибири превратились в форму obovata»), так и в особенностях «химического строения протоплазмы» самого эволюционирующего организма, отчасти носящего в себе таким образом свою будущую историю. Идеи номогенеза, разделяемые (хотя и в весьма переработанной форме) такими выдающимися фигурами отечественной биологии, как Александр Любищев и Сергей Мейен, сохраняли определенную популярность вплоть до середины — конца 1980-х годов.
Даже этот предельно беглый обзор альтернативных эволюционных концепций показывает: они всегда были, причем выдвигали и развивали их не невежественные фанатики или чудаки-маргиналы вроде изобретателей вечного двигателя, а блестящие умы, лучшие биологи своего времени. Но на длинной дистанции все эти теории рано или поздно оказались вовсе неконкурентоспособными: в последние два десятилетия интерес к недарвиновским эволюционным концепциям сохраняется разве что у историков науки, в самой же эволюционистике споры идут между разными версиями селекционистских взглядов.
В чем причина такого выделенного, исключительного положения дарвинизма среди других эволюционных концепций? Только ли в огромном авторитете имени Дарвина?
Один из возможных ответов: недарвиновские эволюционные теории в той или иной степени опирались на гипотетические, недоступные наблюдению факторы — будь то «внутренняя побудительная сила», «влияние ландшафта» или наследование приобретенных признаков. Теория же естественного отбора была полностью построена на феноменах, существование которых в природе не вызывало сомнения — наследственности, изменчивости и способности живых существ к размножению в геометрической прогрессии. Объяснение выглядит довольно убедительно — но только с позиции сегодняшнего знания. В середине XIX века возможность наследования приобретенных признаков принималась всем научным сообществом «по умолчанию» — никому просто не приходило в голову усомниться в существовании этого «очевидного» феномена. Когда же опыты Фрэнсиса Гальтона и особенно Августа Вейсмана поставили эту очевидность под сомнение, появилось множество экспериментальных работ, «подтверждавших» центральный тезис ламаркизма.
Целая школа французских ботаников во главе с Гастоном Боннье много лет проводила опыты с переносом десятков видов растений с равнин в альпийские условия — демонстрируя, что уже в первом поколении признаки таких растений сдвигаются в сторону родственных им горных видов. Представление о наследовании приобретенных признаков преобладало вплоть до ХХ века, а его окончательная дискредитация и перемещение в разряд мифов относятся только к 1940-м годам. А вот существование селективных процессов в природе (собственно естественного отбора) оставалось чистым умозрением не только во времена выхода «Происхождения видов», но и десятилетия спустя. «Измышленный Дарвином естественный подбор не существует, не существовал и не может существовать», — уверенно писал в 1885 году один из самых яростных критиков Дарвина, русский философ и публицист Николай Данилевский. Конечно, этот категорический тезис можно списать на пристрастность автора и его, мягко говоря, недостаточную осведомленность в современной ему биологии. Но и Климент Тимирязев, подвергнув сочинение Данилевского сокрушительному разбору, убедительно показав несостоятельность всех его доводов, порочность его логики, незнание критикуемой теории и т. д., так и не привел самого простого и действенного аргумента — конкретных примеров действия естественного отбора в природе. Если учесть огромную эрудицию Тимирязева и его пламенную приверженность дарвинизму, это может означать только одно: такими примерами биология конца XIX века попросту не располагала. Так что вопрос о том, какая эволюционная теория в большей мере опиралась на наблюдаемые факторы, не всегда решался так однозначно, как сейчас.
Другое объяснение: ни одна из альтернативных теорий не выдержала проверки опытом и наблюдениями, в то время как теория естественного отбора по мере своего развития успешно справилась со всеми затруднениями, на которые указывали ее критики. Действительно, ламаркизм, например, сошел со сцены в значительной мере потому, что сам феномен наследования приобретенных признаков с накоплением фактов (и ужесточением требований к методологической строгости эксперимента) последовательно превращался из «несомненного» в «весьма вероятный», затем в «возможный», «предполагаемый некоторыми авторами» и, наконец, в «не обнаруженный, несмотря на настойчивые поиски». Однако ни опытов Иоганнсена с отбором в чистых линиях, ни мутационных законов де Фриза никто не опроверг. Не только факты, открытые пионерами генетики, но и их теоретические обобщения навсегда остались в науке — изменилась лишь их интерпретация. Этого оказалось достаточно, чтобы «мутационизм» перестал существовать как самостоятельная эволюционная концепция — хотя попытки возродить его неоднократно предпринимались и в последующие десятилетия.
Впрочем, ХХ век вообще оказался довольно безжалостным к претензиям науки на «соответствие фактам». Еще в 1930-е годы философ Карл Поппер показал, что никакую теорию нельзя доказать, зато любую в принципе всегда можно опровергнуть. Сколько бы разнообразных экспериментов ни подтверждали, скажем, закон сохранения энергии, достаточно обнаружить всего один случай, в котором он нарушается, — и от закона придется отказаться. Согласно Попперу, вечная уязвимость для фактов — не недостаток теории, а скорее ее достоинство, свидетельство ее научной природы. Теория, которую в принципе не смог бы опровергнуть никакой новый факт, просто не может считаться научной.
Идея о принципиальной гипотетичности и недоказуемости любого теоретического знания сегодня стала уже общепринятой, с нею никто не спорит. Но утверждение Поппера, будто один-единственный «запрещенный» теорией факт — достаточное основание для отказа от всей теории, мягко говоря, не соответствует практике реальной науки. Столкнувшись с таким фактом, ученый сначала испытает множество иных средств: от поиска ошибок в вычислениях и измерениях до конструирования дополнительных гипотез, позволяющих объяснить неудобный факт без радикального пересмотра теории. Можно считать такое поведение беспринципным конформизмом и уклонением от долга истинного ученого, но часто именно оно — а не поспешный отказ от проверенных теорий — приводило к важнейшим открытиям. Так произошло, например, когда обнаружилось, что при бета-распаде радиоактивных ядер не сходится энергетический баланс — т. е. явно нарушается именно закон сохранения энергии. Спасая его, Вольфганг Паули в 1930 году постулировал рождение в ходе бета— распада особой частицы — очень легкой и почти ни с чем не взаимодействующей. Гипотеза Паули выглядела типичной уверткой, попыткой защитить старый добрый закон от убийственного факта. Но в 1953-59 годах постулированная им частица — нейтрино — была обнаружена экспериментально и в дальнейшем заняла важное место в физической картине мира.
По мнению ученика и соратника Поппера Имре Лакатоша, любая более-менее фундаментальная научная теория — это прежде всего программа дальнейших исследований. Она ставит вопросы, которые необходимо выяснить; делает прогнозы, которые можно и нужно проверять; рождает новые методы исследования. «Классический пример успешной исследовательской программы — теория тяготения Ньютона. Быть может, это самая успешная из всех когда-либо существовавших исследовательских программ. Когда она возникла впервые, вокруг нее был океан «аномалий» (если угодно, «контрпримеров»), и она вступала в противоречие с теориями, подтверждающими эти аномалии. Но проявив изумительную изобретательность и блестящее остроумие, ньютонианцы превратили один контрпример за другим в подкрепляющие примеры», — пишет Лакатош.
Способность превратить опровержение в подтверждение, исключение — в наглядную демонстрацию правила (причем не за счет более или менее изощренной софистики, а путем конкретного исследования — как это было в случае с нейтрино) — это и есть главная ценность крупной научной теории. И при столкновении на одном поле двух теорий торжествует всякий раз та, чья исследовательская программа оказывается плодотворнее. Впрочем, в споре двух теорий не стоит торопиться с определением окончательного победителя: теория, казавшаяся окончательно опровергнутой и отброшенной, может вдруг вернуться, решая проблемы, перед которыми спасовали ее победители. Начиная с середины XVII века в оптике соперничали корпускулярная и волновая теории света. В 1810-х — 1820-х годах волновая теория одержала решающие победы, а ее соперница была забыта почти на целое столетие. Однако в 1890-х — 1900-х годах физикам пришлось вернуться к взгляду на свет как на поток частиц… а еще через пару десятилетий оказалось, что эти теории вообще не противоречат друг другу.
Если посмотреть с этих позиций на историю эволюционной идеи в биологии, то многое становится ясным. Триумф эволюционизма во второй половине XIX века оказался возможен не только и не столько потому, что новая теория хорошо объясняла выглядевшие прежде загадочными факты, но прежде всего — потому, что из нее вытекала чрезвычайно обширная и плодотворная исследовательская программа. Эволюционная идея не только провозглашала, что все наблюдаемые в современном мире живые существа — результат длительного исторического развития, но и давала исследователям методы для реконструкции этого развития. Первые десятилетия после выхода «Происхождения видов» — время второго рождения сравнительной анатомии и палеонтологии. Еще одна важнейшая зоологическая дисциплина — сравнительная эмбриология — родилась под непосредственным воздействием эволюционных идей (сам факт сходства зародышей разных классов позвоночных задолго до «дарвиновской революции» заметил Бэр, но только эволюционная интерпретация этого факта Фрицем Мюллером и Эрнстом Геккелем превратила его в орудие исследования). Новый подход позволял прослеживать генеалогию не только видов и классов, но и отдельных органов и структур: различать в птичьем пере преобразованную чешую рептилий, в легких — вырост пищеварительного тракта рыбы, в электрическом органе южноамериканского угря — видоизмененные мышцы. Поле для исследований открывалось необозримое: перевод биологии на эволюционную основу был основным содержанием развития этой науки в последние четыре десятилетия XIX века. В общем же виде программа реконструкции эволюционных связей между различными группами живых существ и в целом истории жизни на Земле не завершена и по сей день.
Однако эта исследовательская программа практически никак не была связана с вопросом о механизмах эволюции — для ее выполнения было достаточно лишь признать реальность самого процесса. Именно это и делало возможным сосуществование огромного числа эволюционных теорий: они мало влияли на повседневную работу ученого. В свете наших сегодняшних знаний мы отчетливо видим, например, что теория Августа Вейсмана была гениальным прозрением, предвосхитившим важнейшие открытия биологии ХХ века. Но для реальных исследований теория Вейсмана давала не больше, чем любая другая из многочисленных в ту пору умозрительных теорий наследственности: ни сам Вейсман, ни кто-либо другой не мог доказать даже самую конкретную из его догадок — о том, что субстратом наследственности являются хромосомы.
С появлением генетики ситуация радикально изменилась — даже притом что взаимодействие новорожденной науки с эволюционистикой началось с прямого конфликта. Острое выяснение отношений между ними довольно быстро поставило вопрос «если наследственность и наследственная изменчивость устроены так— то и так-то, как это может эволюционировать?». Попытки ответить на него породили новую мощную исследовательскую программу, на сей раз направленную на изучение именно механизмов эволюции и ее элементарных процессов. Теперь ученые могли работать с четкими и однозначными объектами — генами — и строго измерять происходящие изменения. Результаты экспериментальных и полевых наблюдений, математических моделей, теоретических построений десятков авторов из разных стран к середине 1940-х годов сложились в довольно цельную концепцию, которая получила имя «синтетической теории эволюции» (СТЭ). Много (и в значительной мере справедливо) критикуемая за механицизм, упрощенность, умозрительность, абсолютизацию частностей, игнорирование специфики и множество иных смертных грехов, СТЭ тем не менее стала огромным продвижением в знаниях об эволюции — именно потому, что она с самого начала, со знаменитой статьи Сергея Четверикова, была прежде всего новой программой исследований. И в этом качестве оказалась исключительно плодотворной.
Ничего сопоставимого ни одна из альтернативных эволюционных концепций предложить не смогла. Не случайно годы формирования СТЭ стали годами заката и схода с научной сцены ламаркизма: еще в середине 1920-х он воспринимался как вполне респектабельная гипотеза, а спустя всего 20–25 лет — уже как абсолютный анахронизм. Отчасти, конечно, это объясняется тем, что генетика привнесла в биологию широкое применение математико-статистических методов и новые, более строгие стандарты интерпретации результатов эксперимента. Это не только позволило поставить новые эксперименты (прямо показавшие, что живые организмы приспосабливаются не «по Ламарку», а «по Дарвину»), но и обесценило все полученные ранее опытные «подтверждения» ламаркизма, ни одно из которых не соответствовало новым стандартам доказательности. Но еще важнее оказалось то, что в новые времена ламаркизм так и не смог предложить собственной исследовательской программы — ни использующей возможности, открытые генетикой, ни какой-либо иной, посвященной другим аспектам эволюционных процессов. Пародийное подобие такой программы, реализовывавшейся в СССР (где, как известно, в 1948–1964 гг. один из вариантов ламаркизма был административно назначен единственно верным направлением в биологии), кончилось абсолютным провалом и лишь дополнительно дискредитировало «материнскую» теорию.
Еще драматичнее в этом смысле оказалась судьба номогенеза. Задолго до того, как Лакатош пришел к своим идеям, один из наиболее ярких и неординарных российских ученых ХХ века Александр Любищев четко сформулировал исследовательскую программу, вытекающую из номогенетического взгляда на эволюцию. Программа была чрезвычайно амбициозной и в то же время вполне содержательной: выявить общие закономерности многообразия живых форм безотносительно к их приспособительному значению и филогенетическим связям, построить на этой основе теоретическую морфологию (включающую и те формы, которые могли бы существовать) и естественную систему организмов, основанную не на предполагаемом историческом родстве, а на их существенных и доступных наблюдению свойствах. Почти полвека Любищев пытался реализовать эту программу. В последние десятилетия вокруг него сложилась неформальная междисциплинарная научная школа — немногочисленная, но отличавшаяся исключительно высоким творческим потенциалом и культурой исследования. Однако ни самому Любищеву, ни его последователям не удалось даже сколько-нибудь существенно приблизиться к намеченной цели. С уходом в 1980-х—1990-х годах ключевых фигур любищевской школы дальнейшие усилия в этом направлении практически прекратились. Чтобы теория оказалась плодотворной, мало превратить ее в содержательную исследовательскую программу — надо еще, чтобы эта программа оказалась выполнимой. А это в науке заранее не гарантировано никогда.
Автор этих строк вовсе не претендует на вынесение тому или иному научному направлению «приговора истории» — окончательного и не подлежащего обжалованию. Напротив, взгляд на научную теорию прежде всего как на программу дальнейших исследований исключает саму возможность такого вердикта. Мы уже видели, как теории, выглядевшие окончательно отвергнутыми и забытыми, триумфально возвращаются на новом этапе развития науки — если оказываются способными предложить исследовательскую программу, адекватную новым проблемам. Можно было бы даже попробовать вообразить программу, которая вернула бы на научную сцену ламаркизм или номогенез, — но предоставим это авторам, более сочувственно относящимся к данным концепциям.
Дарвинизм мы оставили в момент синтеза его идей с открытиями и методами генетики. Новая концепция оказалась чрезвычайно плодотворной, и вооруженные ею исследователи обнаружили в природе множество интересных явлений: огромные ресурсы генетического разнообразия, сложную динамику генных частот, широкое распространение селективных процессов, эффекты изоляции, виды, «захваченные» в процессе разделения и становления, и даже непосредственно процессы видообразования. Часть этих феноменов ученым удалось воспроизвести в эксперименте; в некоторых случаях результаты таких экспериментов удавалось даже заранее прогнозировать (см., например, заметку «Стремительно и предсказуемо»). Эта исследовательская программа далека от исчерпания. Более того — именно в обличье СТЭ дарвинизм проник в ряд небиологических наук: все чаще можно увидеть попытки такой интерпретации чего угодно — от эволюции галактик и Вселенной в целом до решения инженерных проблем; от причин возникновения религии до устойчивости корпораций. Особенно заметна экспансия идей отбора в гуманитарные дисциплины, испытывающие сегодня явный дефицит «больших» теорий.
Однако, как это часто бывает, накопление успехов сопровождается накоплением трудностей, противоречий, нерешенных проблем. В центр внимания все более выходят сопряженная эволюция видов (их приспособление друг к другу) и эволюция экологических сообществ. Идея «нового синтеза» эволюционизма — на этот раз с экологией (аналогичного его синтезу с генетикой в середине ХХ века), — что называется, носится в воздухе. Буквально на наших глазах старая добрая теория естественного отбора формирует новую — третью по счету! — исследовательскую программу.
В статье «Эволюционная ситуация» мы попытаемся очертить контуры этой программы и те проблемы, которые ей предстоит решить.
Если недарвиновские концепции эволюции в последние десятилетия вышли из моды в научном сообществе, то в широком общественном мнении в это же время явно набирает силу отрицание всякой эволюции вообще — креационизм. Само слово происходит от латинского creatio — «сотворение». Однако не всякий человек, верящий в то, что мир и/или жизнь в нем сотворены, может считаться креационистом. Обычно этим словом называют представление о том, что то или иное разумное начало создало все наблюдаемое ныне разнообразие живых существ. Эволюции же либо не было вовсе, либо она сводилась к превращению одних видов в другие без сколько — нибудь принципиального изменения их строения и возможностей.
Удивительно, но идея, казалось бы, окончательно похороненная полтора века назад и не обогатившаяся за это время ни единым фактическим или логическим аргументом, сегодня имеет множество сторонников, в том числе и в политической элите. Уже в XXI веке в пользу ее неоднократно высказывались видные европейские и американские политики, включая бывшего президента США Джорджа Буша. В 2004 году правительство Сильвио Берлускони попыталось запретить преподавание эволюции в итальянских школах, а в 2007-м резолюция Совета Европы, решительно осуждающая преподавание креационизма в школах, натолкнулась на ожесточенное сопротивление многих депутатов и еле набрала необходимое число голосов. В пользу креационизма высказываются многие школьные учителя и деятели образования. Кажется, единственной социальной группой, твердо отрицающей креационизм, остаются ученые: материалы, основанные на подобных взглядах, не принимаются к публикации в серьезных научных журналах.
Некоторое время тому назад была предъявлена «теория разумного замысла» (Intelligent Design Theory, IDT), утверждающая, будто известная нам совокупность знаний о живых существах больше соответствует допущению, что они были целенаправленно созданы в соответствии с неким замыслом. Старательно очищенная от слов «бог», «чудо» и т. д. и прямых ссылок на религиозные тексты, эта теория претендует на роль «научной альтернативы» эволюционизму, пригодной для употребления в академической среде и школьном образовании. Однако ее сторонникам не удалось убедить не только ученых, но и обычный американский суд: осенью 2005 года один из федеральных судов в штате Пенсильвания признал, что эта концепция является не научной теорией, а религиозным учением — и потому подпадает под действие нормы об отделении религии от государства.
В самом деле, несмотря на наукообразную терминологию, IDT не может считаться научной теорией уже хотя бы потому, что невозможно представить себе факт, который бы ей противоречил.
Такие «теории» по определению лежат за пределами научного метода. Впрочем, апелляция к разумной воле творца лишает IDT способности не только к проверяемым, но и вообще к сколько-нибудь содержательным утверждениям. Она не может ни предсказать новые факты, ни усмотреть связь между уже известными. По поводу любого факта, феномена, процесса или эмпирического правила она может сказать лишь «видимо, таков был замысел творца».
Солидные «учебники» и иные сочинения, излагающие IDT, почти целиком заполнены критикой эволюционизма. Обычно она основана на argumentum ad ignorantiam (доводах от незнания): если какой-либо факт не находит убедительного (для сторонников IDT) объяснения с эволюционных позиций, он считается свидетельством в пользу IDT. Более рационально мыслящие богословы шутят, что сторонники IDT верят в какого-то особого «бога белых пятен», область могущества которого непрерывно сокращается по мере накопления знаний. А бывший куратор Ватиканской коллекции метеоритов, ученый-монах брат Гай Консольманьо даже назвал креационистов «язычниками, приписывающими христианскому богу черты и функции племенных божков».
Кстати, интересно, что креационистских взглядов придерживаются в основном протестанты и православные (разумеется, далеко не все), среди католиков же они гораздо менее популярны. Католическая церковь никогда прямо не осуждала эволюционное учение.
А в 1950 году энциклика папы Пия XII Humani Generis признала теорию эволюции вполне приемлемым объяснением происхождения человеческого тела. Эта позиция была подтверждена Иоанном Павлом II и уже совсем недавно — Бенедиктом XVI.
Дело тут не в особой прогрессивности ватиканских иерархов или их симпатиях к эволюционизму. Просто в католическом богословии еще со времен Фомы Аквинского важную роль играет логическое рассуждение. Оно-то и заставляет считать теорию эволюции наиболее приемлемым объяснением мира для верующего человека. Рассуждая чисто логически, можно себе представить, скажем, что каждая ископаемая фауна была создана отдельным актом творения или что творец намеренно имитировал свидетельства древности Вселенной и Земли (удаленность видимых галактик, соотношение радиоактивных элементов и продуктов их распада, толщу осадочных пород и т. д.). Но образ бога-двоечника, десятки раз неудачно пытавшегося заселить Землю, или бога-мистификатора-постмодерниста, нарочно вводящего людей в заблуждение, куда более оскорбителен для истинно религиозного сознания, чем теория, не говорящая о боге ни слова.
Автору время от времени приходится разговаривать с теми, кто скептически относится к идее эволюции на основе естественного отбора. Мои оппоненты — люди очень разные во всех отношениях. Одни не приемлют дарвинизм в силу своих религиозных или философских убеждений, другие следуют за модой, третьи исповедуют постмодернистскую идею «равноценности всех гипотез», четвертые — просто жертвы ложного представления о том, что представляет собой эта теория. Но почти всегда в беседе такого рода наступал момент, когда мой собеседник патетически вопрошал: так что же, вы хотите сказать, что все проблемы успешно решены и никаких трудностей нет?
Будем считать, что в нашем сегодняшнем разговоре мы уже достигли этого момента. И потому самое время поговорить о действительных трудностях и проблемах теории эволюции.
Начнем с того, как вообще представляет себе эволюцию «по Дарвину» современный более-менее образованный человек. Наследственная информация передается от поколения к поколению с помощью особых частиц — генов. Изредка в этом процессе случается ошибка — мутация. Большинство мутаций вредны, но некоторые оказываются полезны их обладателям. Носители таких полезных мутаций получают преимущество в борьбе за существование, в каждом следующем поколении их доля становится все больше, и в конце концов мутантная форма становится видовой нормой. И так — до следующей полезной мутации.
Из этой модели почти неизбежно следуют заведомо неверные выводы. Получается, что эволюция идет «от мутации до мутации» — и, следовательно, чем чаще гены мутируют, тем выше скорость эволюции. При этом любое приспособление мыслится возникшим одним скачком, в результате случайной мутации — отбору остается только оценивать изменения и распространять те, которые оказались удачными. Наконец, совершенно непонятно, какие силы порождают новые виды: ведь любое полезное изменение должно распространиться по всему исходному виду.
На самом деле эволюционная наука давно отказалась от такого упрощения. Первый шаг к более адекватному представлению об эволюции был сделан еще в 1926 году знаменитой статьей Сергея Четверикова «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики». Из нее следовало, что природные популяции должны быть насыщены мутантными версиями самых разных генов, накопленными за всю его предыдущую историю. И значит, естественному отбору нет нужды ждать, когда произойдет очередная мутация, — материал для его работы всегда имеется.
В дальнейшем, как уже говорилось, направление, обозначенное статьей Четверикова, развилось в синтетическую теорию эволюции (СТЭ), остающуюся по сей день наиболее распространенной версией современного дарвинизма. В центре ее внимания находится именно процесс видообразования. Предельно кратко и упрощенно ее основные положения можно сформулировать так: биологический вид — это система популяций, способных обмениваться генами. Вид может занимать весьма обширную территорию, на разных участках которой условия жизни различаются довольно сильно. Направление естественного отбора для разных популяций может быть разным, однако межпопуляционный обмен генами сглаживает и размывает эти различия, поддерживая единство вида. Если же обмен генами по каким — либо причинам становится невозможным, изолированные друг от друга популяции начинают эволюционировать независимо. Различия между ними из плавных и статистических со временем превращаются в резкие и однозначные. Теперь, даже если разделившая их преграда исчезнет, они могут «не узнать» друг в друге соплеменников. Когда процесс закончится и скрещивание вновь возникших форм станет в природе биологически невозможным (или превратится в редкую, не имеющую последствий случайность), это будет означать, что акт видообразования свершился: исходный вид разделился на два новых. Когда-нибудь они, эволюционируя независимо друг от друга и порождая новые молодые виды, накопят различия, соответствующие уровню разных родов, потом — разных семейств и т. д. Правда, такого никто не видел, но ведь эти процессы должны идти в геологическом масштабе времени, так что прямое наблюдение их просто невозможно.
Отметим принципиальный момент: всякий акт видообразования — результат взаимодействия множества факторов, большинство из которых (точнее, все, кроме отбора) случайны и ненаправленны. Поэтому один вид не может возникнуть дважды, даже от одной и той же исходной формы и в одних и тех же условиях — это так же невероятно, как то, что независимо зачатые дети одних и тех же родителей будут идентичны, как близнецы.
Еще в начале 60-х годов советский энтомолог Георгий Шапошников изучал процессы видообразования у тлей. Тля — высокоспециализированный паразит, каждый вид тлей способен питаться строго ограниченным набором растений, часто — всего одним видом. Если лишить тлей доступа к «своему» кормовому растению, они умрут — даже сидя на сочном побеге, который с аппетитом сосут их ближайшие родичи.
С помощью некоторых ухищрений и ценой высокой смертности среди подопытных Шапошникову все же удалось заставить тлей, питавшихся на купыре, потреблять другое зонтичное растение — бутень. При этом уже через несколько десятков поколений тли — переселенцы приобретали морфологическое сходство с аборигенами их новой родины. И самое неожиданное — они утрачивали способность скрещиваться с исходным «купырным» видом, зато могли вступать в брак с «бутеневыми» тлями. Получалось, что ученый в своих экспериментах независимо воссоздал уже существующий конкретный вид. Опыты Шапошникова получили немалую известность — но долгое время не находили никакого теоретического объяснения. Позднее случаи «повторного видообразования» были обнаружены и в природе: приспосабливаясь в разных местах или в разное время к одним и тем же факторам, «родительский» вид дает настолько сходные формы, что специалисты, не задумываясь, считают их одним видом (см., напри мер, заметку «Параллельные вьюрки»).
Тем временем палеонтологи обнаруживали все больше примеров поразительного параллелизма в процессах другого масштаба — макроэволюции. Например, всем известный и вошедший во все учебники археоптерикс при детальном исследовании оказался вовсе не предком современных птиц, а «конкурирующей моделью» — представителем совсем другой ветви юрских рептилий, независимо освоившей полет на перьевых крыльях. Сегодня палеонтологам известно как минимум пять таких эволюционных попыток, и представителям, по крайней мере, двух ветвей (настоящих птиц и так называемых энанциорнисов, к которым относится и археоптерикс) удалось реально подняться в воздух.
И птицы далеко не уникальны в этом отношении. Когда ученые попытались разобраться, от какой же именно группы триасовых рептилий произошли современные млекопитающие, выяснилось, что различные признаки будущих млекопитающих (специфическое строение слуховых косточек, мягкие губы и т. д.) возникали независимо в шести разных группах зверозубых ящеров (териодонтов). Одна из них, наиболее успешно продвигавшаяся по этому пути, дала начало практически всем современным млекопитающим — как плацентарным, так и сумчатым. От другой до наших дней дожили утконосы и ехидны — странные существа, откладывающие яйца, но выкармливающие детенышей молоком. Еще четыре вымерли полностью — но они существовали довольно долго, более-менее успешно конкурируя с будущими победителями.
Академик Леонид Татаринов, описавший эту «гонку в млекопитающие», назвал ее «параллельной маммализацией териодонтов». Позднее выяснилось, что подобные «-зации» предшествуют появлению на свет очень многих (возможно — всех) крупных групп животных и растений. Например, те же териодонты принадлежат к ныне полностью вымершей ветви рептилий — синапсидам, предки которых приобрели характерные черты рептилий независимо от предков современных пресмыкающихся. Еще раньше, в девонском периоде, проходила «тетраподизация» кистеперых рыб — сразу несколько групп этого надотряда начали независимо приобретать признаки четвероногих существ. А в конце юрского периода разные семейства голосеменных растений начинают рваться в цветковые. И словно бы навстречу им среди тогдашних насекомых возникают формы, удивительно похожие на будущих опылителей — бабочек. Причем если обычно в гонке за право породить новую перспективную группу соревнуются хоть и не близкие, но все же самыхродственники (все «недоптицы» принадлежат к группе архозавров, все «недомлекопитающие» — к териодонтам, все «недоамфибии» — к кистеперым), то претенденты на должности цветковых растений и их опылителей возникали в самых разных группах голосеменных и насекомых.
Широкое распространение параллелизмов на разных уровнях эволюции — не единственное слабое место СТЭ. С точки зрения ее постулатов трудно объяснить, например, крайнюю неравномерность темпов эволюции: вид может оставаться неизменным миллионы или даже сотни миллионов лет, а может резко измениться (или разделиться надвое) за считанные столетия. Странным выглядит и само существование видов у организмов, так или иначе обходящихся без полового размножения: если единство вида поддерживается постоянным обменом генами, то у существ, лишенных его, видовая норма должна быстро размываться. Между тем известно множество «хороших», четко отграниченных друг от друга видов, не имеющих полового процесса, — от одноклеточных до рыб и ящериц. Наконец, в рамках СТЭ абсолютным парадоксом выглядит зависимость между физическими размерами тех или иных созданий и темпами их эволюции. Все факторы, которые, согласно СТЭ, могли бы влиять на скорость эволюции, либо безразличны к размеру, либо дают преимущество именно мелким формам. Однако в действительности крупные существа эволюционируют быстрее.
Но все это еще как-то можно объяснить с помощью дополнительных гипотез, допущений и т. д. А вот то, что почти каждая крупная группа возникает сначала во множестве «черновиков», — это уже, как говорится, ни в какие ворота. Получается, что эволюция закономерна и целенаправленна.
Кто же (или что же) ее направляет и ставит ей цели?
Териодонт
Нельзя сказать, что современная эволюционистика уже нашла ответ на этот вопрос. Однако в последней трети ХХ века трудами группы отечественных ученых (в основном палеонтологов) была создана довольно стройная концепция «когерентной и некогерентной эволюции»[1].
Исходной точкой ее служит то, что ни один вид не существует изолированно. Виды входят в экосистемы, где у каждого из них есть свое уникальное место — экологическая ниша. Она может быть широкой или узкой (как уже говорилось, многие тли способны питаться только соком единственного вида растений — а, например, саранча охотно поедает любые части любых растений), но она всегда точно пригнана к нишам других видов: пищевых объектов, хищников, конкурентов, симбионтов и т. д. Точное согласование ролей разных видов и делает возможным функционирование экосистемы как целого. Если, скажем, из степи убрать всех копытных, никем не поедаемая злаковая дерновина за несколько лет задушит сама себя; если убрать хищников — размножившиеся копытные могут превратить степь в пустыню и т. д. Впрочем, «хищники» или «копытные» — это очень широкие обобщения. На самом деле у каждого вида есть своя тонкая специализация — часто по таким признакам, которые не пришли бы в голову теоретику. Например, гепард отличается от других крупных кошек саванны тем, что охотится преимущественно днем. Это его уникальная ниша — «полуденный хищник».
Понятно, что такая система — сама результат длительной эволюции, в ходе которой виды притирались друг к другу. Зрелая экосистема всегда сложна, ниш в ней много, и каждый вид — высококвалифицированный специалист, не имеющий себе равных в своем ремесле.
Но в такой хорошо согласованной внутри себя системе по мере ее совершенствования остается все меньше места для эволюционного маневра. Куда, спрашивается, будет эволюционировать вид, если он уже достиг оптимума в своем деле, а соседние ниши заняты такими же виртуозами? Любая попытка расширить границы собственной ниши неизбежно приведет к обострению конкуренции с ними, причем на их поле. Совсем же чужаку тут и вовсе ничего не светит (если только он не вторгается в архаическое сообщество, где все потенциальные конкуренты заведомо проигрывают ему в эффективности — как было в Австралии с динго, а позднее с кроликами).
Насколько плотно сомкнуты естественные экосистемы, можно представить хотя бы на примере всем известной серой крысы. Этот грызун в исторически ничтожные сроки завоевал весь Земной шар, научился жить в морозильных камерах и кабельных шахтах, в трюмах кораблей и в канализационных коллекторах. Но в природе крысу — со всем ее умом, проворством, пластичностью поведения и прочими несравненными достоинствами — «берут» в одну-единственную экосистему на одну-единственную роль — ту, которую она играла до знакомства с человеком: полуплотоядный околоводный грызун травянистых речных долин субтропического пояса. Так жили пасюки на своей родине в Восточном Китае, так живут немногие устойчивые «вторично-дикие» крысиные популяции — например, в Закавказье.
Другой пример: кто не знает «городской ясень» (американский ясенелистный клен), заполонивший Москву и многие другие города? Это настоящий экстремал среди деревьев: нечувствителен к пыли, соли, почти любым химическим загрязнениям (успешно растет на разделительной полосе Ленинградского проспекта!), не поражается вредителями, не болеет, срубленный — очень быстро отрастает. Казалось бы, что может остановить такое растение? Но попробуйте найти его в лесу или вообще где бы то ни было, кроме населенных пунктов и дорог! В естественные сообщества, даже заметно нарушенные, ему ходу нет.
Понятно, что эволюция в таком сообществе сильно затруднена и сосредоточена на все более совершенной приспособленности к своей нише (если это возможно). Лишь изредка их членам выпадает шанс: появляется новый ресурс, освоение которого позволяет создать новую нишу. В результате рождается новый вид, который, в свою очередь, может стать ресурсом и поводом к видообразованию для кого-то другого — не меняя, однако, общей структуры сообщества (см. «З-С» № 9 за этот год).
Однако устойчивость природных сообществ хоть и очень велика, но не бесконечна. На них все время действуют разного рода возмущающие факторы (изменения климата, попытки вселения «чужаков и т. п.), и рано или поздно сумма этих воздействий превышает возможности сообщества поддерживать свою структуру. Начинается распад устоявшихся связей. Хуже всех приходится наиболее успешным и эффективным в своей нише видам — как правило, они вымирают. Зато для неспециализированных «дилетантов», ютившихся где-то на задворках сообщества и хватавшихся за все, что подвернется, открываются неограниченные возможности. Захватывая освободившиеся ниши или создавая новые, вчерашние маргиналы формируют новое сообщество. При этом они стремительно эволюционируют, меняют свой облик и поведение, порождают множество новых форм. В конце концов все вновь образовавшиеся «вакансии» оказываются заполненными, и опять начинается взаимная притирка, подгонка и совершенствование в новой системе экологических ниш.
Эволюция внутри устойчивой экосистемы, направленная на приспособление видов друг к другу, получила название когерентной; эволюция в условиях кризиса и распада, когда «каждый сам за себя» и «кто смел, тот и съел», — некогерентной. Периоды некогерентной эволюции случаются в истории Земли нечасто и длятся недолго (в геологическом, конечно, масштабе времени), но именно они радикально меняют облик биосферы, выводя на сцену новых «действующих лиц» и убирая прежних героев. Классическим образцом некогерентной эволюции считается так называемый «меловой ценотический кризис» — цепочка событий, разрушивших мезозойский мир во главе с так полюбившимися человечеству динозаврами.
Концепция, условно названная «экосистемной теорией эволюции», — не единственная попытка синтеза эволюционистики с экологией. Весьма сходна с ней «эпигенетическая теория эволюции», в которой представление о регулирующей роли экосистем дополнено идеей о том, что организм — не набор признаков, способных меняться независимо друг от друга. Предполагается, что для любой формы жизни существует ограниченное число устойчивых, эмбриологически и физиологически осуществимых вариантов развития организма, и каждый реальный вид — это воплощение одного из них. Новый вид — это другой «островок устойчивости»; достигнуть его можно в том случае, если он никем не занят и если путь, ведущий к нему, эволюционно проходим (что и происходит во время кризисов, а также в обедненных экосистемах — например, островных или озерных).
Нетрудно видеть, что все факты и закономерности, выглядевшие странными и «неправильными» с точки зрения СТЭ, находят естественное объяснение в рамках этих концепций. Виды, не имеющие полового размножения, не «размываются», потому что каждый вид — это локальный оптимум анатомо-физиологического устройства. Число таких оптимумов ограничено, они стабильны и четко отделены друг от друга, и это никак не зависит от наличия или отсутствия полового процесса[2]. Крупные существа эволюционируют быстрее мелких, потому что они всегда экологически более уязвимы, их виды чаще вымирают, освобождая экологические ниши и открывая тем самым возможность для изменений другим видам. Наконец, постоянно возникающие в эволюции параллелизмы отражают то, что на любую открывшуюся эволюционную возможность всегда находится несколько претендентов.
И тут вновь раздается вопрос, с которого начинался этот материал: так что же, все трудности остались позади?
Экосистемная и эпигенетическая теории только формируются, можно не сомневаться, что со временем они тоже столкнутся с трудностями и противоречиями, подобными тем, с которыми сейчас сталкивается СТЭ. Но помимо затруднений, которые испытывает та или иная конкретная теория, есть еще как минимум одна принципиальная трудность: разрыв между нашими знаниями об элементарных эволюционных процессах и о макроэволюции.
Сегодня нам известны механизмы микроэволюционных изменений (прежде всего видообразования) — настолько, что можно даже попытаться воспроизвести эти изменения экспериментально или, по крайней мере, создать их модель. С другой стороны, сегодня мы немало знаем об эволюционной истории крупных групп и жизни на Земле в целом. Но как связать одно с другим? Сколько бы новых находок ни сделали палеонтологи, они никогда не смогут точно доказать, что именно такое-то ископаемое существо было предком, скажем, всех моллюсков. В то же время все наши знания о генетических механизмах эволюции бессильны ответить на вопрос: какие гены и каким образом должны измениться, чтобы превратить продвинутого архозавра в примитивную птицу или папоротник — в семенное растение?
На первый взгляд может показаться, что эта трудность техническая, связанная с неполнотой наших знаний. Мол, найдем ископаемые останки еще нескольких переходных форм, узнаем побольше о связях между генами и морфологическими признаками — и состыкуем. На самом деле проблема тут не в нехватке фактов, а в методологическом разрыве: микроэволюцией занимаются науки экспериментальные, а макроэволюцией — исторические. Их методы имеют принципиально разную природу и вряд ли могут быть когда-нибудь полностью сведены одни к другим.
Это, однако, не означает, что любые попытки связать экспериментальное и историческое знание заведомо бесплодны. В последнее время, например, бурно развивается так называемая молекулярная филогения — направление, позволяющее по «разночтениям» в генетических текстах (см. заметку «Последняя альтернатива») восстановить последовательность отделения тех или иных групп от общего ствола, то есть макроэволюционных событий. Однако эта новая наука и ее отношения с традиционными биологическими дисциплинами — тема для отдельного разговора. Здесь же скажем лишь, что методы молекулярной филогении позволяют исследовать пути эволюции — но не ее механизмы.
Последняя альтернатива
Уже в 1924 году российский генетик Юрий Филипченко в своем обзоре «Эволюционная идея в биологии» заметил, что после щедрого урожая эволюционных концепций во второй половине XIX века в новом столетии их поток явно начал пересыхать. В самом деле, после 1920-х годов была выдвинута только одна эволюционная концепция, не являющаяся интерпретацией дарвинизма. Речь идет о теории «нейтральной эволюции», предложенной в 1968 году японским генетиком Мотоо Кимурой и независимо от него годом позже — американцами Джеком Кингом и Томасом Джуксом.
Все началось с того, что в аминокислотных последовательностях природных белков обнаружились многочисленные разночтения, не оказывавшие заметного влияния на функциональные свойства. Кимура предположил, что мутации, вызывающие такие замены, нейтральны (не повышают и не снижают жизнеспособность их носителей), а их закрепление в генотипе — результат не отбора, а чистого случая. Позиции нейтрализма укрепились еще сильнее, когда выяснилось, что самыми распространенными отличиями между генными текстами разных видов являются так называемые «синонимические замены» (замены нуклеотидов, не меняющие «смысла» кодона, — поскольку каждая аминокислота кодируется в среднем тремя разными кодонами), а также замены в некодирующих участках ДНК. Оба этих типа мутаций вообще не имеют фенотипического выражения и потому не могут контролироваться отбором.
Однако «альтернативой» дарвинизму нейтрализм может считаться лишь условно: решение всех содержательных проблем эволюции — приспособленности, разнообразия, причин прогрессивной эволюции, коэволюции разных видов и т. д. — он оставляет естественному отбору. Более того — концепцию Кимуры можно считать плодотворным приложением к молекулярной биологии одной из интересных второстепенных идей Дарвина: нейтральные признаки особенно ценны для классификации, так как их независимое возникновение маловероятно. В самом деле, если те или иные замены нейтральны, то вероятность их фиксации в геноме не зависит от направления и темпов эволюции вида, а зависит только от времени. Тогда такие замены можно использовать как «молекулярные часы», определяя по их числу время независимой эволюции любых сравниваемых видов. Таким образом, при всей скудости теоретического содержания нейтрализм оказался весьма плодотворным в качестве исследовательской программы, по сей день приносящей важные и нетривиальные результаты. Чем, видимо, и объясняется неожиданно значительное место этой концепции в науке ХХ века.
Стремительно и предсказуемо
В 2006 году профессор Гарвардского университета Джонатан Лоссос и его сотрудники экспериментально исследовали эволюционную стратегию ящериц-анолисов. Выбранный объектом эксперимента вид Anoiis sagrei обитает на земле, но легко переходит к лазанию по деревьям. Группа Лоссоса выпустила на шести маленьких островках Багамского архипелага, где жили эти рептилии, хищных ящериц Leiocephaius carinatus, охотящихся на анолисов. Шесть других островков, на которых у анолисов не было наземных врагов, служили контролем.
Через полгода численность анолисов на островах с хищниками упала вдвое, а у выживших длина лап заметно увеличилась по сравнению с исходной. Еще через полгода анолисы на этих островах встречались только на деревьях, а лапы у них были в среднем короче, чем до начала эксперимента. Именно такой двухфазный эволюционный ответ (первоначальное удлинение лап с последующим их укорочением при переходе к древесному образу жизни) предсказывали предварительные расчеты на моделях. При этом пропорции анолисов, живших на островах, где хищников не было, не претерпели никаких изменений.
В этом красивом эксперименте самое интересное — даже не невероятная скорость эволюции, а то, что ученые заранее предсказали столь нетривиальную последовательность изменений. Таким образом, теория Дарвина, рассматривающая эволюцию как процесс случайный и статистический, тем не менее обладает прогностической способностью.
Параллельные вьюрки
В составе архипелага Тристан-да-Кунья в южной Атлантике есть два небольших острова — Неприступный и Соловей.
На обоих живут два вида вьюрков, специализированные на питании разными кормами и хорошо различающиеся по размерам клюва. Зоологи были уверены, что каждая из этих форм представляет собой единый вид, распространенный на обоих островах. Однако в 2007 году южноафриканские биологи, детально изучив генетические особенности этих птиц, обнаружили, что большеклювые и тонкоклювые вьюрки с одного острова гораздо ближе друг к другу, чем к предполагавшимся соплеменникам с другого острова. Видимо, острова были заселены единым предковым видом, который на каждом из них независимо разделился на две формы — каждая из которых удивительно похожа на свой аналог с другого острова. Помимо всего прочего, этот результат подтверждает один из тезисов «эпигенетической теории эволюции» (см. статью «Эволюционная ситуация»): приспособление к сходной экологической нише приводит к образованию сходных форм.
Как уже говорилось, «Происхождение видов» содержало два относительно независимых фундаментальных утверждения — собственно идею эволюции и идею естественного отбора. Успех книги немало способствовал бурному росту популярности обеих идей в самых разных интеллектуальных областях — в том числе и весьма далеких от той, в которой они родились.
Здесь мы не будем касаться судьбы эволюционной идеи за пределами биологии. Расцвет во второй половине XIX века «эволюционной школы» в философии, социологии, этнографии и ряде других областей гуманитарного знания — явление чрезвычайно интересное, но требующее отдельного разговора. К тому же как ни велика заслуга книги Дарвина в привлечении интереса к этим идеям, ее никак нельзя считать их первоисточником: к моменту ее выхода идея развития уже давно укоренилась в европейской культуре.
«Общественная жизнь» идеи естественного отбора оказалась не менее интересной и даже парадоксальной. В то самое время, когда в биологической литературе там и сям раздавались утверждения, что отбор — фактор консервативный, уничтожающий устарелые и неудачные варианты, но бессильный создать что-либо новое, в социологии пышным цветом расцвел социал-дарвинизм — прямое перенесение идеи естественного отбора на человеческое общество.
Самое удивительное, что ограничивали отбор в биологии и утверждали его в социологии отчасти одни и те же люди. В частности, Герберт Спенсер, уже знакомый нам как один из основателей неоламаркизма (призванного «дополнить» неспособный к творчеству отбор), в то же время известен как отец и глашатай социал — дарвинизма. Даже чеканная формула «выживает сильнейший» была впервые сказана именно Спенсером — и именно об отношениях людей в обществе. Впрочем, не менее тепло идеи социал-дарвинизма приняли и философы совсем другого направления — от крайнего материалиста Людвига Бюхнера до русского революционного демократа Дмитрия Писарева. А возражали им в основном моралисты, указывавшие, что к социальному успеху часто приводят не лучшие моральные качества и что социал-дарвинизм — удобный предлог отказаться от принципов милосердия и сострадания. Поразительным образом ни одна сторона даже не пыталась рассмотреть хотя бы влияние «социальной форы» потомков преуспевших индивидуумов — положения в обществе, наследственного капитала и т. п. (В природе, как легко догадаться, даже от самых успешных предков потомки не наследуют ничего, кроме генов.)
Социал-дарвинистские взгляды сохраняли немалую популярность вплоть до 1940-х годов, причем не только среди философов и социологов, но и среди биологов — достаточно вспомнить классическую книгу крупнейшего генетика-эволюциониста Рональда Фишера «Генетическая теория естественного отбора» (1930), последние пять глав которой целиком посвящены социал-дарвинистским построениям. Одна из ветвей социал-дарвинизма легла в основу нацистской историософии, которая рассматривала историю как борьбу рас и наций за существование. После краха нацизма и тотального осуждения его мировым сообществом скомпрометированным оказался и социал-дарвинизм как таковой. Думается, однако, что куда большую роль в спаде интереса к нему сыграло другое. В середине ХХ века уже невозможно было не замечать: социальный успех как отдельных человеческих существ, так и целых народов не просто не равен успеху в дарвиновском смысле — они в значительной мере противоположны друг другу. В современном обществе именно самые образованные и обеспеченные социальные группы неизменно оказываются самыми малодетными — и следовательно, с точки зрения отбора должны быть признаны неудачниками. А образцом эволюционного успеха следовало бы считать шалаву-пьянчужку, нарожавшую от случайных сожителей семь-восемь детей.
Строго говоря, все это было известно и раньше: тот же Фишер прямо указывал на сниженную плодовитость британской элиты по сравнению с социальными низами, ссылаясь на данные Фрэнсиса Гальтона — кузена Дарвина и пионера применения статистических методов в биологии. Но то, что в XIX веке намечалось как статистическая тенденция, в веке XX стало кричащей очевидностью. В 1944 году американский историк Ричард Хофштадтер опубликовал книгу «Социал-дарвинизм в американской мысли», ставшую своеобразным почтительным некрологом идее.
О применении дарвинистского подхода к проблемам общества серьезная наука забыла на несколько десятилетий. Только в самое последнее время гуманитарии вновь начинают открывать для себя селекционизм. Оказалось, что, помимо индивидуумов, рас и наций, в обществе существует очень много других достойных изучения объектов — и среди них есть такие, к которым вполне приложима идея естественного отбора. Сегодня этот подход лежит в основе множества самых разных исследований — от сравнительно психологических, пытающихся реконструировать происхождение таких человеческих качеств, как чувство юмора, щедрость или групповая солидарность (в таких работах рассматривается именно классический дарвиновский отбор, правда, действовавший в палеонтологические времена и в форме группового отбора) до изучения факторов, влияющих на успех и длительность существования коммерческих компаний или религиозных общин. Насколько оправдан и плодотворен этот подход — покажет ближайшее будущее.
Однако в том же ХХ веке у селекционизма появилось новое гуманитарное поле — психология. Еще в 1913 году американский психолог Джон Уотсон провозгласил, что психология должна стать настоящей наукой. А для этого она должна иметь дело только с наблюдаемыми факторами. Психику предлагалось рассматривать как «черный ящик», внутреннее устройство которого выяснить нельзя. Однако можно, подавая ему различные сигналы и регистрируя ответные поведенческие реакции, попытаться найти некие закономерности, связывающие одно с другим.
История величия и падения бихевиоризма (так назвали новое направление) заслуживает отдельного и подробного разговора. Для нас же сейчас важно, что среди множества теоретических трудностей, с которыми вскоре столкнулся бихевиоризм, оказалась и такая: а откуда, собственно, берутся сами реакции? Вот любимая модель бихевиористов — крыса, обучающаяся нажимать на рычаг, чтобы получить еду. Раньше она никаких рычагов не видела, и врожденной реакции на них у нее нет. Из структуры самого стимула тоже ничего не выведешь: тот же рычаг с равным успехом может включать ток на решетчатом полу под ее лапами. Так что же заставляет ее нажать в первый раз?
Последовательно бихевиористский ответ на этот вопрос дал Бёррус Фредерик Скиннер — классик бихевиоризма; ученый, которого члены Американской психологической ассоциации в 1972 г. поставили на первое место в списке самых выдающихся психологов XX века (второе место занял Зигмунд Фрейд). По Скиннеру формирование поведения представляет собой полный аналог дарвиновского отбора. Сначала организм совершает разнообразные беспорядочные простые движения. Некоторые из них приводят к успеху (появляется еда) — такие действия закрепляются и в дальнейшем производятся уже каждый раз при попадании в экспериментальную ситуацию; прочие же выбраковываются. Если условия опыта усложнить (скажем, крысе надо нажать последовательно на два рычага, причем в строго определенном порядке), то соответствующее изменение поведения опять будет формироваться «методом тыка», но уже на базе ранее усвоенного навыка. И если в эволюции естественный отбор, накапливая и суммируя ничтожные отклонения, создает такие сложные и совершенные структуры, как глаз или птичье крыло, то почему аналогичный процесс в психике не может формировать сложнейшие поведенческие акты? Немного усердия — и любой сложнейший многоходовый план стратега или гениального шахматиста можно будет представить как последовательность простейших действий, рожденных когда-то механическим перебором и зафиксированных подкреплением.
Увы, и эта «очевидность» оказалась ложной. Работы исследователей других направлений, а также наиболее талантливых и интеллектуально честных бихевиористов (таких, как Харри Харлоу) показали, что поведение невозможно свести к схеме «стимул — реакция — подкрепление». Животное, конечно, постоянно вносит поправки в свое поведение в соответствии с его результатами. Но и эти поправки, и первоначальное поведение никогда не рождаются из случайного перебора бессмысленных движений: они всегда опираются на внутренние представления животного о ситуации, в конечном счете — на врожденные поведенческие реакции. И в природных условиях (а не в предельно искусственной среде «ящика Скиннера») они с самого начала более или менее адаптивны.
Можно даже сказать, что формирование поведенческих навыков больше напоминает не дарвиновскую эволюцию, а теоретические схемы Спенсера и прочих «недодарвинистов». В них, как мы помним, изменчивость была приспособительной уже сама по себе, отбор же лишь отметал не оправдавшие себя варианты и оставлял самые удачные.
Завершая сюжет об отношениях естественного отбора с психологией, нельзя не сказать о том, что другое (и самое, пожалуй, плодотворное) направление науки о поведении — этология выросла непосредственно из эволюционной зоологии и вся проникнута дарвиновским духом. Долгое время, правда, она ограничивалась изучением животных, не претендуя на описание поведения человека (вернее, гуманитарии-психологи не принимали ее претензий всерьез). Однако в последние десятилетия этологические методы и концепции все настойчивей проникают на территорию психологии, и словосочетание «этология человека» уже никого не удивляет. Правда, и эту работу идея отбора выполняет «на дому»: во всех подобных работах речь идет не о каких-то аналогах дарвиновского эволюционного отбора, а именно о нем самом.
Пока в социологии и психологии кипели эти страсти, идея естественного отбора нашла два чрезвычайно плодотворных приложения — в пределах родной биологии, но вне области эволюции. Первой из этих побед стало решение загадки антител. С тех пор как в иммунологии появилось само это понятие, ученые искали ответы на два вопроса: каким образом наш организм ухитряется в считанные дни выработать специфические антитела к любой достаточно крупной молекуле — в том числе и такой, которая вообще никогда не существовала в природе, а была синтезирована специально для эксперимента? И как при этом антителам удается отличать «свои» макромолекулы и не трогать их?
В конце 1940-х годов австралийский иммунолог Фрэнк Макфарлейн Бернет предложил чисто селекционистское решение обеих проблем. Он постулировал, что в начале индивидуального развития в организме закладывается огромное множество клонов В-лимфоцитов. Каждый клон несет рецепторы (и способен производить антитела) только к одному индивидуальному антигену. Но общее их число так велико, что любая крупная молекула найдет «свой» клон. Разумеется, среди этих клонов поначалу есть и такие, чьи антитела «заточены» под собственные антигены организма. Однако до поры до времени лимфоцит, чьи рецепторы нашли «свой» антиген, немедленно уничтожается. Так что к определенному моменту (предположительно — к выходу организма из яйца или материнского лона во внешнюю среду) в нем не остается лимфоцитов, нацеленных на его собственные ткани. Тут срабатывает какой-то переключатель — и отныне лимфоцит, нашедший «свой» антиген, не только не уничтожается, но наоборот, получает санкцию на бурное размножение и тиражирование своих антител.
Идея Бернета, получившая имя клонально-селекционной теории, на первый взгляд выглядела абсолютным безумием. Однако из нее следовал проверяемый вывод: если ввести в организм чужой антиген во время эмбрионального развития, он не только не вызовет иммунного ответа в этот момент, но и в течение всей дальнейшей жизни будет восприниматься как «свой». В 1953 году предсказанный Бернетом эффект «искусственной иммунной толерантности» обнаружили независимо друг от друга англичанин Питер Медавар и чех Милан Гашек. После этого новая теория быстро стала общепринятой, а преобладавшие прежде так называемые инструкционистские гипотезы (согласно которым антитело всякий раз целенаправленно «лепится» под конфигурацию нового антигена) были списаны в архив.
Правда, отбор лимфоцитарных клонов следует считать скорее искусственным, чем естественным: он происходит не автоматически, его проводит некая целенаправленная контрольная система, в критический момент радикально меняющая критерии отбора. Эффективность этого искусственного отбора обеспечивает искусственный же мутагенез: при созревании В-лимфоцита специальные ферменты в случайном порядке комплектуют гены для каждой полипептидной цепочки (в антителе их четыре, и каждая состоит из нескольких независимо изменяющихся участков). Это позволяет организму, имея немногим больше сотни различных генов антител, продуцировать миллионы их разновидностей. Характерно, однако, что даже в таком жизненно важном деле эволюция не придумала ничего лучше, как отбор случайных изменений. Недавно аналогичная система формирования антител была открыта у миног: в ней задействованы совершенно другие гены и белки — и тот же самый принцип отбора случайных сочетаний.
А вот ученые, занимающиеся механизмами канцерогенеза, обнаружили там дарвиновский отбор, что называется, в чистом виде. Когда перерождающаяся клетка выходит из-под контроля организма и приступает к неограниченному размножению, она еще не умеет многого, что ей необходимо для превращения в смертельную опухоль. Но она непрерывно делится, причем контроль точности удвоения ДНК в ней резко ослаблен. Возникающие клетки становятся все разнообразнее. И начинается классический естественный отбор: преимущество получают те, кто делится быстрее других и эффективней их обращает в свой ресурс окружающие клетки и ткани. Малигнизация — нарастающая злокачественность опухолевых клеток демонстрирует как могущество механизма отбора, так и его «слепоту», принципиальную неспособность к целеполаганию: ведь чем дальше зайдут по этому пути раковые клетки, тем скорее наступит гибель организма — и их собственная[3].
Заметим, что в обоих случаях речь шла о клетках — системах, способных (хотя бы потенциально) к расширенному самовоспроизведению с неабсолютной точностью. Там, где есть такие системы, всегда возможен естественный отбор. И это не обязательно должны быть клетки или вообще что-то имеющее отношение к живому (например, вирусы). Правда, неживые размножающиеся системы нам неизвестны, но уже сейчас теоретики нанотехнологий всерьез обсуждают угрозу «серой слизи» — самовоспроизводящихся наноустройств. Если такие устройства когда-либо возникнут, они тут же подпадут под действие естественного отбора. И рано или поздно эта эволюция породит формы, для которых человечество со всей его материальной культурой будет лишь сырьем. (Есть, правда, основания полагать, что наноразмерное самовоспроизводящееся устройство невозможно: ему просто не хватит атомов для достаточного уровня сложности.)
А возможно ли все-таки плодотворное применение селекционистского подхода там, где нет ни дискретных особей, ни размножения?
Тут все зависит от того, насколько широко понимать «селекционистский подход». Известно, например, что великий физик XIX века Людвиг Больцман, восхищавшийся теорией Дарвина, прямо говорил, что именно она натолкнула его на обессмертившую его идею — молекулярно-статистическую интерпретацию классической термодинамики. Однако сходство между этими двумя теориями можно усмотреть лишь на самом общем уровне: случайные элементарные микрособытия приводят в конечном счете к неслучайным изменениям макросистем. Можно при желании считать монотонное нарастание энтропии «отбором» (более вероятные состояния вытесняют со временем менее вероятные), но это уже явная метафора.
Однако в последние десятилетия получило развитие чисто инженерное направление — генетическое моделирование. Суть его в том, что конструктор не ищет оптимальную форму разрабатываемого изделия — он создает определенный набор возможных конструкций, затем выбирает лучшие из них, снова вносит в них возмущающие изменения, снова выбирает и т. д. Эта идея предлагалась еще в 50-е—60-е, но в ту пору такой объем расчетов был невозможен, а провести нужное число натурных экспериментов было тем более немыслимо. Только с развитием возможностей компьютерного моделирования об этом методе вспомнили вновь. Чаще всего он применяется при «конструировании» белков и других сложных молекул (работать с которыми другими методами почти невозможно), но у него уже есть заслуги и в других областях. Недавно в США вычислялась оптимальная схема распределения сигналов спутников. Орбиты спутников, созданные методом генетического моделирования, были неожиданно асимметричны, с разношаговыми расстояниями между аппаратами. Однако расчеты показали, что эффективность этого решения на порядок опережала схемы, предложенные конструкторами — людьми.
Несмотря на свою «слепоту» (а вернее, благодаря ей), отбор случайных изменений может породить структуры, которые просто не пришли бы в голову разумному существу.
Сегодня, когда о «кризисе» — экономическом ли, социальном, а то и вовсе цивилизационном — не говорят разве что только ленивые и равнодушные, слово «кризис» именно из-за постоянного его употребления в самых разных контекстах рискует остаться без основательного понимания.
Между тем вопрос о судьбе нынешней цивилизации «западного» типа, в которой мы все живем, перестал быть предметом отвлеченного теоретизирования: он становится вопросом вполне практическим. Что делать сегодня с самим собой и со своим миром человеку, сформированному этой цивилизацией, в условиях ее — предположительно — кризиса, самоисчерпания? Действительно ли исчерпаны ее возможности или это очередная идеологема? Как человеку распорядиться собой с помощью тех смысловых, ценностных, навыковых средств и ресурсов, которые у него уже есть?
С этими вопросами наш журнал решил обратиться к тем, кто понимает предмет профессионально — к философам и исследователям культуры. Сегодня наш собеседник — доктор философских наук Вадим Межуев, специалист в области философии истории и культуры, автор более двух с половиной сотен научных работ, среди которых — монографии «Культура и история» (1977), «Духовное производство» (в соавторстве, 1981), «Между прошлым и будущим» (1996), «Философия культуры: эпоха классики» (2003), «Идея культуры» (2006), «Маркс против марксизма» (2007).
«З-С»:
В.М.: Прежде всего надо определиться в том, что называть цивилизацией.
Сейчас принято считать, что существует не одна, а определенное множество цивилизаций. Так со времен нашего Данилевского, а затем Шпенглера и Тойнби думает большинство историков. Я не историк, а философ, и исхожу из несколько иного представления о том, что есть цивилизация.
Понятие «цивилизация» возникло в XVIII веке. Им обозначали сложившиеся к тому времени европейские порядки и институты в противоположность всему доевропейскому и неевропейскому. С этой точки зрения, цивилизация только одна, а именно европейская (или западная, как говорят сейчас). Все остальные — дикари и варвары. Но уже в наше время в целях политкорректности английские и французские историки распространят понятие «цивилизация» на другие страны и народы, посчитав их в этом плане, хотя и другими, но столь же цивилизованными, как и европейцы.
Сегодня не принято делить народы на варварские и цивилизованные.
Но я думаю, что оппозиция «варварство-цивилизация» сохраняется и до наших дней. Только граница между ними проходит не между разными народами, а внутри самой цивилизации. Под остатками варварства я понимаю сам факт существования разных цивилизаций, свидетельствующий о том, что процесс развития единой и общей для всех цивилизации еще далеко не завершился, не дошел до логического конца. Культур много, а цивилизация одна, хотя в таком качестве она еще не сложилась до настоящего времени. Но отсутствие цивилизационного единства между людьми — не довод в пользу их раздельного существования. Так этот вопрос понимали многие философы. Народы, живущие в разных цивилизациях, конечно, уже не варвары, но и еще не до конца цивилизованные люди, будучи отделены друг от друга непроходимыми барьерами. Варварство — это отрицание единства человеческого рода, его разделение на разные миры, не имеющие между собой ничего общего.
«З-С»:
В.М.: Англичане и французы употребляют эти понятия как синонимы (отсюда, кстати, и идея множественности цивилизаций), немцы, а вслед за ними и русские в XIX веке — как антонимы. Шпенглер, например, считал, что цивилизация — это смерть культуры.
Обычно к цивилизации относят материальную (экономическую и социально-политическую), а к культуре — духовную стороны общественного развития. Более правильно, как мне кажется, различать эти понятия по принципу общество и личность.
Там, где общество и личность оказываются во взаимоисключающем отношении, возникает противоположность между цивилизацией и культурой.
Цивилизация возникла первоначально в оппозиции не к культуре, а к варварству. В силу разности места и времени своего появления она предстала как веер цивилизаций, существенно отличающихся друг от друга. На смену одним цивилизациям приходили другие. Некоторые из них дожили до наших дней. Но во все времена наличие такого множества — свидетельство не только разных путей выхода из варварского состояния, но и незаконченности, незавершенности этого процесса. Подтверждением тому служит судьба многих цивилизаций, погибших либо от столкновения друг с другом, либо от натиска варварских племен. От подобного столкновения не застрахованы и ныне существующие цивилизации. И так будет, видимо, до тех пор, пока цивилизация не достигнет состояния некоторой универсальности, не станет для большинства народов единой и общей. Только тогда она сможет окончательно победить варварство, признаком которого как раз и является абсолютизация всего, что разделяет людей и противопоставляет их друг другу.
Первой в истории попыткой перехода к универсальной цивилизации стал Древний Рим. Именно Рим поставил своей задачей объединить под своей властью разные народы, опираясь при этом не только на власть силы, но и на власть права. Это была не просто мечта о мировом господстве, владевшая умами многих завоевателей, а именно идея универсальной цивилизации, уравнивающая всех в правах римского гражданина. Ее потому и называют иногда «римской идеей». Начиная с «первого Рима», история Европы стала историей ее практического воплощения в жизнь, хотя на разных этапах — разными путями и средствами. Кстати, своеобразным продолжением этой идеи стала «русская идея». Европа и Россия — каждая по-своему — претендовали на создание универсальной цивилизации, во всяком случае, лелеяли мечту о ней.
Со стороны Запада подобная претензия диктовалась некоторыми вполне объективными обстоятельствами. Запад универсален по причине не своей религиозности (здесь ему противостоят другие религии), а своей научной и правовой рациональности, которая не требует для себя никакой религиозной санкции. Наука и право — вот реальный вклад Запада в мировое развитие, которым не может пренебречь ни одна цивилизация. Создав современную науку и светские формы жизни, базирующиеся на формально-правовых началах, он усмотрел в них единственно приемлемый для человечества способ его совместного существования.
«З-С»:
В.М.: А разве переход к правовому государству не является прогрессом?
«З-С»:
В.М.: Почему только технической? Технический прогресс, конечно, важен, но к нему не сводится весь общественный прогресс. Об уровне цивилизованности общества судят, прежде всего, не по уровню развития техники, а по тому, насколько справедливы в нем законы и соблюдаются права человека, В этом смысле Запад с его пиететом перед демократией и правом действительно может дать пример другим странам.
Западу всегда казалось, что именно он призван покончить с варварством былых времен, явить миру единственно возможную форму его интеграции. Но так было до тех пор, пока в фазе его капиталистического развития не обнаружились черты, заставившие говорить о «новом варварстве». На место первоначальной оппозиции «цивилизация — варварство» пришли другие, не менее острые и опасные. В суммарном виде их можно сформулировать как оппозиция — «цивилизация-природа», с одной стороны, и «цивилизация — культура» — с другой. Только с этого момента можно говорить о том, что различает цивилизацию и культуру. Конфликт цивилизации, развивающейся по законам капиталистического рынка, с природой и культурой, стал причиной экологического и духовного кризиса, обозначив собой тем самым пределы роста этой цивилизации, ее неприемлемость в качестве общепланетарной модели будущего устройства мира.
Причиной экологического кризиса является, как я думаю, вовлечение природы в сферу частнособственнических и рыночных отношений. Но об этом лучше скажут экологи. Еще более явно кризис дал о себе знать в сфере культуры. Попадая в зависимость от рынка, она становится массовой культурой, имеющей мало общего с тем, что понималось под культурой раньше. Массовая культура — это то, чем можно торговать, как нефтью и газом. Освободившись от власти государства, творцы культуры попали в зависимость от власти рынка, и еще вопрос, какая зависимость для них более обременительна. Как ни парадоксально, в условиях монархической власти, когда культура в значительной своей части была придворной, служила власти и знати, создавались художественные шедевры, пережившие века, а в условиях рыночной свободы почему-то все больше создаются однодневки.
«З-С»:
В.М.: Свободной она не была, но заказчики, видимо, обладали достаточно развитым вкусом. Не свобода опасна для культуры, а ее коммерциализация, работа исключительно на массовый спрос. Цивилизация, попавшая под власть рынка, породившая современные города с их массовым скоплением людей, почему-то оказалась враждебной высокой куль туре. Об этом писали многие философы и художники, не только Шпенглер.
«З-С»:
В.М.: Сначала попытаемся разобраться в самой проблеме. Разрыв между цивилизацией и культурой заложен в самом механизме функционирования рыночного производства, отдающего приоритет количеству перед качеством, массовому перед индивидуальным. В нем — в этом механизме — есть и нечто положительное и нечто отрицательное для человека. Уровень жизни повышается, а смысл жизни исчезает. Растет свобода выбора в области потребления, а свобода принятия решений в сфере общественной жизни — политической и экономической — все больше сводится к нулю. Это не просто разрыв между богатыми и бедными, но нечто совсем другое. Россия и Германия в XIX веке — далеко не самые богатые в Европе страны, но их вклад в мировую культуру в это время трудно переоценить. А что теперь? ФРГ — одна из самых экономически процветающих стран Европы, но ее великая культура практически вся в прошлом. С Россией сложнее, но в принципе и здесь наблюдается та же тенденция. С модернизацией и вхождением в мир капиталистической экономики уровень духовной культуры почему-то начинает снижаться. В чем причина такого несовпадения экономического и культурного развития?
Разумеется, выход не в том, чтобы отказаться от модернизации, закрыться от того, что несет с собой цивилизация. Но важно понять, где болит, откуда исходит угроза для культуры.
Главным социальным последствием развития капитализма на этапе его промышленной индустриализации стало возникновение массового общества, которое не надо путать с гражданским. Гражданское общество — политический идеал XVIII века. Его основным принципом является принцип автономизации индивидов, признающий за ними право личного выбора и собственного мнения. С победой буржуазных отношений этот принцип повсеместно утверждался в странах Европы. Но в результате индустриализации и роста промышленных городов на смену гражданскому обществу постепенно приходит массовое.
Происходит своеобразная деперсонализация, обезличивание общественных связей и отношений. Разве все мы не представляем сегодня какую-то массу — производственную, потребительскую, электоральную, зрительскую, читательскую и прочее, в которой наша индивидуальность никак не учитывается? Масса в отличие от просто народа или нации — это объединение людей посредством не общей им всем системы ценностей, а внешней и безразличной к их индивидуальности связи. Американский социолог Дэвид Рисмен назвал когда-то массы «одинокой толпой». Я назвал бы ее безличным коллективом, отличая от народа как коллективной личности и нации как коллектива личностей. Такой коллектив не способен к самоорганизации, нуждается в руководстве со стороны.
Главной ценностью массового общества является не индивидуальная свобода, а власть (не случайно политология вышла сегодня на одно из первых мест среди общественных наук), но не традиционная — монархическая или самодержавная — а такая же обезличенная, как само общество. Люди власти в наше время — главные герои дня, о них больше всего говорят и пишут. Именно они пришли на смену героям прошлого — инакомыслящим и просто мыслящим. В современном массовом обществе власть, как правило, принадлежит тем, кто владеет финансами и средствами массовой информации. СМИ потому и называют сегодня «четвертой властью». Я не считаю такое определение демократическим. Там, где пресса ассоциируется с властью, а не со свободой слова, еще нет никакой демократии.
Единственной компенсацией сужения сферы индивидуальной свободы в массовом обществе является расширение сферы потребительской активности. Перефразируя знаменитое изречение Фридриха II «Рассуждайте, но повинуйтесь!», можно сказать, что для массового общества правилом является другой тезис — «потребляйте, но повинуйтесь!».
Власть над массами не нуждается в особом идеологическом обосновании. На смену идеологам пришли политтехнологи и имиджмейкеры. Борьба идей сменилась борьбой компроматов. Голосуют не умом и даже не сердцем, а глазами — отдают предпочтение тем, кто более симпатично выглядит на экране телевизора. Возможно, я сильно сгущаю краски, но нельзя отделаться от впечатления происходящей сегодня примитивизации политической жизни.
Результатом стала и примитивизация духовной жизни, ведущая в итоге к снижению уровня культуры. Если от меня мало что зависит в этом мире, если за меня все решают сильные мира сего, о которых я мало что знаю, зачем мне тогда высокая культура? Все, что мне нужно от нее, — это развлечения и приятные ощущения в свободное от работы время. Так, собственно, и рассуждают многие.
«З-С»:
В.М.: На этот счет существуют разные мнения. Выскажу свое.
Как известно, современный мир становится все более глобальным, стягивается экономическими и информационными сетями в единое целое. Никуда от этого мира не уйдешь, всем нам предстоит жить в нем в ближайшем будущем. То, что я назвал универсальной цивилизацией, обретает сегодня вполне зримые очертания. Уже сегодня тот, кто хочет чего-то достигнуть в своей жизни, вынужден считаться с этим, как-то приспосабливаться к новым условиям — изучать языки, осваивать понятия и нормы, общие для всего мирового сообщества, быть, что называется, на уровне мировых достижений в разных областях деятельности. Иначе проиграешь. Любая изоляция от новой реальности, попытка отгородиться от нее чревата личным и общественным поражением. Рождающаяся универсальная цивилизация диктует индивиду новые правила жизни и поведения, ставит перед ним задачу и универсализации им своего сознания, своего способа общения с другими людьми. А это уже чисто культурная задача. Происходящая глобализация мира рано или поздно упрется в проблему формирования не только транснациональной экономики, но и транснациональной культуры, позволяющей человеку жить в этом мире.
«З-С»:
В.М.: Мы подошли к тому, что я считаю главным в нашем разговоре: какой должна быть культура, позволяющая человеку жить в глобальном мире, или, если угодно, в мире универсальной цивилизации? Или, другими словами, что должно придти на смену массовой культуре? Эта тема, как мне кажется, — центральная для всей так называемой постмодернистской философской литературы. Как бы я ее сформулировал?
Массовая культура благодаря техническим средствам связи и информации максимально расширила состав своей аудитории, выйдя за рамки любых национальных территорий и границ. Одновременно она понизила порог индивидуального участия человека (как творца и потребителя) в этой культуре, обращаясь ко всем сразу, но ни к кому в отдельности. Можно ли, сохранив планетарный масштаб культурной аудитории, превратить одновременно культуру в способ самовыражения и развития человеческой индивидуальности? Как, короче, сочетать в развитии культуры ее всеобщность, обращенность ко всем, и ее индивидуальную творческую неповторимость и уникальность? Причем в масштабе не только отдельной нации, но и всего мира? Так я вижу проблему.
Решить ее, конечно, нельзя, взяв за культурный образец какую-то одну национальную культуру, навязав ее в качестве культурной нормы всем остальным народам. Если это и происходит сегодня (например, посредством навязывания всему миру западных культурных стандартов), то, естественно, вызывает в нем обратную реакцию неприятия всего западного. Ни одна из уже существующих национальных культур не согласится на такую экспансию со стороны другой культуры. Как же примирить между собой столь разные культуры, все более вовлекаемые в мир глобальных связей и отношений?
Я вижу только один выход: предоставить каждому человеку свободу выбора своих культурных предпочтений. Право на свободный культурный выбор есть, на мой взгляд, базовое условие существования любой культуры в глобальном измерении. Только оно обеспечивает культурное равенство людей в планетарном масштабе. Никакая национальная культура не должна мнить себя в мире культурным монополистом. Глобальным в культуре является, следовательно, не одинаковая и обязательная для всех культура, а право каждого человека свободно пользоваться благами и достижениями любой национальной культуры. Уже национальная культура, как я ее понимаю, дает человеку право на такой выбор (потому она и включает в себя разные идейные и художественные школы и направления), но в мире глобальных связей и коммуникаций этот выбор распространяется на всю мировую культуру и диктуется исключительно личными пожеланиями, потребностями и запросами индивида. Сегодня трудно найти человека, чьи культурные пристрастия и предпочтения ограничивались бы рамками только своей культуры, не распространялись и на то, что создано в других культурах. Подобная ограниченность — свидетельство неспособности жить в современном мире.
Я против любого изоляционизма, особенно в области культуры. Все эти разговоры об особом пути России — путь в исторический тупик. Но и цивилизация, созданная на Западе, не является решением всех проблем.
Нам не в Европу идти надо, а вместе с Европой и всем миром в ту цивилизацию, которая может стать общей для всех. И никто пока не может служить для этой цивилизации идеальным образцом. Какой же должна быть эта цивилизация?
Вся русская философия об этом только и рассуждала, назвав искомую универсальность «русской идеей». Не поняв этой универсальной, «всечеловеческой» устремленности русского духа — нельзя, как мне кажется, понять и русской культуры в ее высших образцах. Не только о себе думала Россия, но и о мире, в котором народы сойдутся, наконец, в согласии и любви друг к другу. Возможно, в этом поиске было много утопического, но только он придал русской культуре ее масштаб и величие.
«З-С»:
В.М.: Для Запада таким общим является, как известно, разум, как он представлен наукой и правом. Русские философы искали его в сфере духа — религиозного, морального, эстетического. На мой взгляд, оба ответа содержали в себе часть истины. Как только соединить эти части в одно целое? Если говорить совсем просто, то вопрос состоял в том, как одновременно жить и по Конституции, и по Библии. Только в таком сочетании содержалась для них «тайна» подлинной универсальности.
«З-С»: По Библии, положим, тоже не особенно жили.
В.М.: Кто же этого не понимал? Потому и говорили об идее, а не о о том, что уже существует в реальности. Русские философы и писатели не идеализировали эмпирически существующую Россию, видели все ее недостатки и пороки — самовластие, косность быта, темноту масс, бюрократический произвол и многое другое. Но считали, что основа общественной жизни — не эгоизм частного лица, озабоченного только собой и своим личным интересом, но ответственность — не юридическая, а моральная — каждого за всех. Короче, их поиск лежал прежде всего в области морали, которую они не противопоставляли праву, а хотели сочетать с ним. Это и был поиск того, как сочетать Конституцию с Библией, как жить не только по разуму, но и по совести. Не вижу, что в этом поиске предосудительного. Он и сегодня ведется примерно в том же направлении.
Но где все-таки искать основание для той цивилизации, которая могла бы быть признана и принята всем человечеством? А что такое человечество? Мы привыкли делить его на разные виды: расы, народы, нации, цивилизации… Но виды существуют и в растительном, и в животном мире. Таксономическая единица человеческого рода — все же не вид, а индивид. Человечество тем и отличается от животного мира, что в нем ценен каждый индивид, а не только вид. Во всяком случае, для христианской морали это так. И только в индивиде, осознавшем свою индивидуальность, появляется сознание общечеловеческого родства. Для вида все другие виды — если не враги, то чужаки. Поэтому виды в диалог между собой не вступают, предпочитают решать свои проблемы силой. И только тот, кто осознал себя индивидуальностью, способен увидеть и в другом человеке такую же индивидуальность, как и он сам, вступить с ним в диалог. Неспособность быть индивидуальностью, как-то отличать себя от своей группы или вида — источник, на мой взгляд, всех межэтнических конфликтов. Не народы дружат друг с другом, а люди, представляющие разные народы и осознающие себя чем-то большим, чем их собственная группа.
Но тогда понятно, что универсальная цивилизация возможна при условии существования людей, развившихся до уровня свободной индивидуальности, если угодно, до уровня личности, способной вступать в коммуникацию с другими людьми. Только на этой степени можно преодолеть разрыв между цивилизацией и культурой, или между обществом и личностью. Можно ли сказать, что современное общество даже в своем самом развитом виде уже дозрело до состояния, в котором большинство людей обрело качество такой индивидуальности? В отдельных случаях, конечно, да (они и образуют тот круг людей, которых мы считаем людьми высокой культуры), но в массе — вряд ли. И препятствием тому служит, на мой взгляд, система общественных отношений, заставляющая людей жить частной, а не индивидуальной жизнью.
Частное — отнюдь не синоним индивидуального. Частник — частичный рабочий или частный собственник — это человек, равный части, продукт общественного разделения труда и собственности. Как индивидуальность человек равен не части, а целому, как оно представлено во всем богатстве культуры. Творцов культуры — мыслителей, художников, поэтов, людей науки и искусства — никак не назовешь частниками. Цивилизация в ее западном варианте делит человека на части, утверждает победу частного начала во всех сферах жизни, отодвигая существование индивидуальности как бы на периферию общественной жизни. Вот почему цивилизация и культура двигались до сих пор как бы по разным орбитам, не стыковались друг с другом. Может ли культура, как область индивидуальной свободы, стать для цивилизации не счастливым исключением, а общим правилом и законом? Это и есть вопрос, ответ на который даст только история.
Постскриптум интервьюера
Обратим внимание: все эти принципы — свободы, индивидуального выбора — в системе ценностей, на которых держится (и за противоречивость которых расплачивается) западный мир, давно уже есть. Более того, их, кажется, нет ни в какой другой культуре: они — завоевания западного, христианского развития. Что же получается: Запад (а с ним и мы) так и не смог стать самим собой?
Не выучил собственных, самому себе заданных уроков?
Во всяком случае, разговор об этом мы еще продолжим.
Профессор антропологии Питтсбургского университета Джеффри Шварц и научный директор Музея науки в Баффало Джон Грихэн выступили с сенсационным заявлением: ближайшим ныне живущим родичем современного человека являются не шимпанзе и даже не гориллы, а орангутаны. Основанием для столь радикального утверждения стали не новые данные по сравнению геномов, а чисто морфологические исследования. Перебрав сотни стабильных, относительно мало варьирующих признаков, американские антропологи выделили 63 таких, которые характерны только для человекообразных обезьян. Из них у современного человека общими с орангутаном оказались 28, в то время как с шимпанзе — всего два, с гориллой — семь и еще семь оказались общими у всех четырех сравниваемых видов.
В дальнейшей части работы Шварц и Грихэн широкими мазками рисуют картину миграций гипотетического общего предка людей и орангов между Африкой и Юго-Восточной Азией, неизменно оставляющих в стороне предков африканских антропоидов — шимпанзе и горилл. Но уже можно перевести дух: перед нами чистая фантазия. Уже сам метод подсчета и сопоставления избранных морфологических признаков, довольно популярный в середине прошлого века, сегодня выглядит абсолютным анахронизмом — примерно как определение уровня угарного газа в помещении по активности канарейки. И дело даже не в том, что новая теория противоречит результатам прямых сравнений генетических текстов человека и человекообразных обезьян (хотя в этом споре мы вынуждены отдавать приоритет именно молекулярным данным — генетическая и эволюционная цена того или иного морфологического признака, как правило, неизвестна, в то время как для нуклеотидных замен ее можно считать стандартной). Хуже то, что построения Шварца и Грихэна абсолютно не стыкуются с палеонтологическими данными, весь массив которых свидетельствует, что вся эволюция человеческого рода протекала в Восточной (и, возможно, Центральной) Африке. То есть именно там, где жили предки горилл и шимпанзе (и живут ныне сами эти обезьяны). За пределами Африканского континента встречаются только потомки миграционных выплесков, причем довольно поздних стадий. И в общем-то, это не удивительно: не существует сухопутного маршрута из Африки в Южную и Юго-Восточную Азию, не проходящего через обширные горные страны с суровым климатом, включающим настоящие холода. Такой путь проходим только для существ, уже владеющих огнем. Хотя бы настолько, как первые «выселенцы» из Африки — архантропы, действительно достигшие мест обитания орангутанов (вся эволюционная история которых протекала в Юго-Восточной Азии и на прилежащих островах). Но архантропы были уже несомненными людьми. Гипотезы же о том, что такие миграции могли бы проделывать обезьяны, не более правдоподобны, чем образ орангутана, переплывающего на бревне Индийский океан.
Все так. И все же — а что кроется за странным сближением морфологических черт человека и орангутана? Если не считать его просто игрой случая, то остается предположить, что оно отражает не родственные связи в прошлом, а сходное направление эволюции. А это уже наводит на мысль: не нащупывала ли «рыжая обезьяна» те пути, по которым ее дальние африканские родичи вышли в люди?
Никто не знает, откуда они пришли, где находилась их родина.
Они появились на территории современной Мексики около трех с половиной тысяч лет назад и начали строить города и возводить пирамиды.
Они создали особую иероглифическую письменность, которую никто пока не может прочитать. На память потомкам они оставили гигантские головы, вырезанные из базальта. Кто же они, ольмеки? В их истории полно вопросительных знаков, и даже недавние археологические исследования мало что проясняют в их судьбе.
Рай поверженный, немой, лишенный речи
Именно такие каменные головы с раскосыми глазами и толстыми губами прославили народ ольмеков. Затерянные среди тропической растительности, эти метровые глыбы, высеченные из твердого базальта, кажутся вечными. Первый из этих доисторических памятников был обнаружен в 1862 году к югу от Веракруса, в заболоченной местности на побережье Мексиканского залива. Голова, считавшаяся обломком разрушенной статуи, достигала полутора метров в высоту и весила около восьми тонн. Каким же мог быть тогда сам колосс, смотревший с многометровой высоты на окрестный лес? И был ли колосс?
Так вдруг заявила о себе древняя цивилизация, начисто забытая потомками и сохраненная лесными дебрями. Она возникла в восточной части Мексики, где, казалось бы, не было никаких предпосылок для становления великой культуры. Почему именно здесь, среди густых тропических лесов и болот, среди лабиринта рек и ручьев, родилась цивилизация, ставшая образцом для многих народов?
Сегодня историки считают именно ольмеков «отцами тамошней истории», «культурными героями» Месоамерики — Мексики и Центральной Америки — предтечами майя, сапотеков и ацтеков. С 1200 по 400 годы до новой эры, то есть в эпоху, по меркам Старого Света, прошедшую между Троянской войной и «Золотым веком Афин», ольмеки главенствовали во всем этом регионе. Их произведения искусства высоко ценились, им подражали жившие здесь племена и народы, их религию принимали, их политические порядки стремились заимствовать, а хозяйственные навыки — усвоить.
И несмотря на все это, по-настоящему исследование их культуры началось лишь шесть десятилетий назад.
Многочисленные реки облегчали ольмекам передвижение из одного конца страны в другой. Главными транспортными средствами служили лодки и — в случае грузовых перевозок — плоты. Без этого было бы крайне трудно пробираться сквозь лесную чащобу, и мелкие племена охотников и собирателей, обосновавшиеся здесь, оставались бы разобщены, жили бы в той же первобытной дикости, что и обитатели лесов Амазонии. Каждый год реки разливались, принося на поля плодородный илистый осадок. Земля в этой жаркой, влажной стране могла давать по два урожая в год.
Основным продуктом питания был маис; на полях выращивали также бобы и маниок, тыкву и сладкий картофель. Разводили домашних животных: собак (их мясо тоже шло в пищу), индюков и, возможно, тапиров, а также пчел. Распространенным занятием была рыбная ловля. Обилие пищи позволяло делать ее запасы и освобождать часть населения от занятий сельским хозяйством. Многие ольмеки становились ремесленниками, художниками, учеными.
В ранний период своей истории — в ту пору, когда царелюбивые египтяне обессмертили имя Тутанхамона его незабвенной гробницей, — ольмеки строили дома, окруженные громоздкими глинобитными стенами. Несколько веков спустя, когда Гомер сочинял свою «Одиссею», коренные принципы их архитектуры стали иными. На смену глиняным постройкам, требовавшим регулярной починки, пришли жилища из тесаного камня.
Старейшее поселение ольмеков — Сан-Лоренсо — основано в болотистой местности около 1500 года до новой эры. Три века спустя здесь строится церемониальный центр, а на искусственной насыпи высотой 12 метров и размером 1200х770 метров возводится город. По оценке ученых, для сооружения этой насыпи сюда пришлось перевезти около десяти миллионов тонн земли. Все это проделано людьми, которые не знали колеса, не имели ни повозок, ни тягловых животных, жили в стране, где не было никаких дорог.
Археологи обнаружили в Сан-Лоренсо подземную систему водопровода. В городе были установлены многочисленные каменные статуи и колоссальные головы. Однако около 900 года до новой эры каменные изваяния разрушаются. Возможно, город захватили пришлые племена, а его население — здесь проживали около тысячи человек, — спасаясь от войны, бежало. Но есть и другие предположения.
С этого времени важнейшим центром ольмеков становится город Ла-Вента, основанный около 1000 года до новой эры. Его история хорошо документирована. Город занимал территорию размером 2,5 х 1 километр, где проживали до 18 тысяч человек. Они занимались преимущественно земледелием и ремеслом, прежде всего обработкой нефрита.
Посреди города была воздвигнута пирамида из утрамбованной глины высотой 31 метр. Размеры ее основания составляли 178 х 73 метра. Внешне она напоминала вулкан с бороздками по склонам. На верхней платформе пирамиды располагался, наверное, храм, в котором пылал жертвенный огонь — он символизировал кратер вулкана.
Археологические находки, сделанные здесь, свидетельствуют об отсутствии металлов и в то же время блестящем умении обрабатывать камень и глину, из которой изготавливали сосуды и статуэтки. Символом же богатства в Ла-Венте, а позднее и во всей Центральной Америке, стал нефрит. Украшения из нефрита клали в гробницы правителей и их приближенных. Особенно любопытны так называемые мозаичные дворы — панели, чаще всего с изображением ягуара. Едва завершив подобный двор, его тотчас засыпали землей, вероятно, посвящая подземным богам. Считалось, что вход в их мир стерег божественный ягуар, или ягуар-человек.
При раскопках Ла-Венты обнаружено все, что находят при изучении руин любого крупного города, возникшего в Месоамерике в последующие две с половиной тысячи лет. Подобно европейским столицам Нового времени, сверяющим свой облик с улицами и площадями Рима, города майя и тольтеков также старались быть похожими на Ла-Венту. Памятники архитектуры и ремесла, площадки для ритуальной игры в мяч, достижения культуры (иероглифическое письмо, календарь) — все эти характерные черты ольмекской цивилизации отныне хранятся и наследуются народами, населяющими Месоамерику, как латиница римлян в Старом Свете, как римские цифры и юлианский календарь. Именно у ольмеков впервые в истории этого региона формируется элита. Именно ольмеки первыми начинают поклоняться главному божеству Месоамерики — Ягуару. Ольмеки же создали и систему счисления, соответствующую аналогичной у майя.
Каменная голова, найденная полтора века назад, заставила историков заговорить о загадочном народе, что жил в древности на окраине Мексики и отличался любовью к громадным статуям. Теперь мы знаем, что замыслом были не статуи — головы. Их наверняка можно назвать одними из самых странных скульптур на свете.
Круглые головы, без всякого намека на шею, покоятся прямо на земле. В принципе, их можно сравнить разве что с памятными истуканами с острова Пасхи. Пусть те в среднем в три-четыре раза выше, зато головы ольмеков на две с лишним тысячи лет старше, да и выполнены гораздо искуснее. Самая большая из них достигает высоты 3,4 метра и весит 50 тонн.
Монументальная скульптура ольмеков — по сравнению с европейской — почти доведена до шаров, увенчанных каким-то подобием шлема — головным убором, который надевали во время ритуальной игры в мяч. С невыразимой грустью глядят на нас эти, словно усекновенные, головы. Археологи не знают, кто послужил прототипом необычных скульптур: правители ольмеков, их воины, а может, знаменитые игроки в мяч (по одной из гипотез, казненные игроки в мяч)? Ведь почитаем же мы подчас спортсменов больше, чем писателей или ученых!
Круглые лица статуй выглядят отекшими и порой напоминают пухлые рожицы детей. У них толстые, часто откровенно капризные губы, большие миндалевидные глаза, округлый подбородок, мясистые щеки и очень плоские, широкие носы. Лоб, зачастую довольно высокий, скрыт под тесно надвинутым шлемом, край которого почти доходит до глаз, а боковые пластины закрывают уши. Задняя часть головы, как правило, отделана очень небрежно или вообще не обработана. Шлемы лишь намечены. По-видимому, скульпторы уделяли основное внимание лицам этих людей, стараясь с поразительной живостью и реалистичностью передать их индивидуальные черты. Глядя на эти образы, можно как будто распознать настроения и характеры их прообразов. Одни взирают на вас с удивлением, иногда откровенно весело, другие настроены весьма гневно или злобно.
Эти головы вырубали в горном массиве Лас-Тустлас и доставляли за 60-125 километров к месту, где они были установлены. Их перевозка — блестящее «инженерное» решение. Как полагают историки, прямо в каменоломнях заготовки будущих скульптур укладывали на полозья и тащили к ближайшей реке, откуда сплавляли на больших плотах. И уже непосредственно на месте, там, где намеревались установить очередную памятную голову, мастера принимались обтачивать эту громаду, прорезая в ней губы, глазницы, толстый, приплющенный нос. Точно так же сооружались, наверное, и другие монументы ольмеков, поражающие своими размерами.
Удивляет и мастерство камнерезов, ведь орудия, которыми те обрабатывали базальтовые глыбы, были самые примитивные: каменные зубила, простые бурава и песок, заменявший наждачную бумагу. У ольмеков не было металлических инструментов и не имелось каменных орудий тверже, чем базальт!
Кто же были эти «скульпторы»? Откуда они пришли? Почему брались за свой каторжный труд? «Все это вопросы, на которые нам, к сожалению, не хотят отвечать ольмеки», — подчеркивает немецкий археолог Ханс Прем. В пору их появления в этой части Мексики местные индейцы «вели кочевой образ жизни; постоянно возникали все новые племенные союзы, а потому о понятии «этнос» нет смысла говорить».
Рассуждая о происхождении ольмеков, ученые выдвинули несколько гипотез, которые кажутся весьма любопытными.
• Одни историки ищут происхождение этого народа на тихоокеанском побережье Мексики — на территории штата Герреро. Но это — наименее сенсационная теория, поскольку она признает ольмеков фактически исконными уроженцами этих мест.
• Согласно другой гипотезе, они пришли сюда с побережья Эквадора, где в 3000–2700 годах до новой эры сложилась одна из древнейших в Новом Свете культур керамики. Возможно, часть тамошних племен со временем перебралась далеко на север, в Мексику, кочуя по Панамскому перешейку или же двигаясь на кораблях и лодках вдоль побережья.
• Наконец, третья и, пожалуй, самая неожиданная гипотеза гласит, что ольмеки — это народ, сформировавшийся далеко от берегов Америки, где-то в Африке, Азии (Монголия, Китай) или на островах Океании. В ее пользу свидетельствует то, что знаменитые каменные головы обладают определенным сходством и с негроидами, и с узкоглазыми жителями Восточной и Юго-Восточной Азии, как, впрочем, и с полинезийцами. Эти толстогубые, узкоглазые изваяния столь же уместно смотрелись бы где-нибудь на побережье Ганы или юге Китая. Они ничуть не похожи на портреты майя или ацтеков, известные нам по позднейшим настенным росписям.
Возможно, именно правители ольмеков были теми самыми людьми (или божествами), о которых рассказывают мифы ацтеков и майя, этими «культурными героями», приплывшими из-за моря, чтобы научить жителей Мексики всему, без чего немыслима культура, то бишь искусству и ремеслу, умению возделывать землю и отсчитывать бег времени. Пока никаких подтверждений этой гипотезы нет, но исключать ее нельзя, ведь в последние десятилетия энтузиасты, начиная с Тура Хейердала, доказали, что на самых примитивных суденышках люди древности могли переплывать океаны, отвоевывая себе место под солнцем где-нибудь «за тридевять земель, тридесять морей». Не об этом ли говорят письмена ольмеков?
В 1999 году в штате Веракрус во время прокладки дороги была случайно найдена каменная плита — так называемая «панель из Каскахаля» размерами 36х21х13 сантиметров. Эта плита напоминает вырезанный из камня лист формата А4, только заметно толще и массой около 12 килограммов. По нынешним представлениям, не слишком подходящая вещь, чтобы на ней что-либо записывать. Однако именно она служила ольмекам «блокнотом».
В 2006 году удалось доказать, что рисунки, запечатленные на этом камне, — это иероглифы (ранее исследователи неоднократно находили изображения значков, оставленных ольмеками, но однозначно подтвердить, что это — письменные символы, не удавалось). Плита из Каскахаля — куда более веский довод в пользу умения ольмеков излагать мысли если не на бумаге, то на каменных скрижалях. Как сообщают мексиканские археологи Кармен Родригес Мартинес и Пончиано Ортис Себаллос в статье, опубликованной в журнале Science, в данном случае речь идет именно об ольмекском иероглифическом письме — древнейшем памятнике письменности, обнаруженном на территории Америки. Он датируется примерно 900 годом до новой эры.
Среди изображений, нанесенных на камень, есть подобия рыб, насекомых, початков маиса. Всего здесь 62 знака, причем некоторые повторяются не один раз. По всем внешним признакам данный набор символов соответствует письменному тексту. Все значки четко отделены друг от друга и расположены в виде отдельных горизонтальных строк. Ясно угадывается деление значков на различные группы, состоящие из нескольких символов каждая. Несколько раз определенная последовательность символов повторяется. По мнению лингвистов, это может свидетельствовать о том, что мы имеем дело со стихотворным произведением, где имеются рефрены отдельных строк. Так что данная надпись может считаться еще и древнейшим памятником поэтического искусства, найденным на территории Месоамерики.
Вот только смысл начертанного совершенно не понятен ученым. Пока расшифровка ольмекских надписей кажется делом безнадежным. Ведь даже египетские иероглифы, донесенные до нас многочисленными папирусами и обелисками, удалось прочитать только после того, как был найден Розеттский камень с надписями на древнегреческом языке и двух видах древнеегипетского письма — демотическом и иероглифическом.
Возможно, язык ольмеков удастся разгадать, когда будут обнаружены новые надписи. Вряд ли стоит удивляться тому, что единственный пространный текст оставлен ольмеками именно на каменной плите. Целые библиотеки исторических, юридических, поэтических текстов этой погибшей цивилизации могли быть начертаны на материалах растительного происхождения, давно истлевших в тропическом климате Месоамерики. Эта находка, полагает известный немецкий специалист по культуре майя Николай Грубе, решительно меняет наше представление об ольмекской культуре: «Теперь мы вправе считать, что письменность в Древней Америке зародилась в районе Мексиканского залива».
Итак, первые писцы появились в Америке самое позднее около 900 года до новой эры? До сих пор ученые полагали, что это произошло на четыре столетия позже. В Старом же Свете, — а именно в Египте и Месопотамии, — первые письменные тексты датируются III и даже IV тысячелетиями до новой эры. Значит ли это, что древние американцы намного отставали в своем развитии от строителей первых держав Древнего Востока? Может быть, мы пока плохо знаем археологию Нового Света и где-нибудь в захолустной глуши еще ждут своего открытия «каменные грамоты» далеких тысячелетий?
Любопытно, что поверхность этой каменной плиты — вогнутая, а это указывает на уникальную технику на несения надписей: прежний текст, очевидно, соскабливали, а затем на очищенной поверхности вырезали новые знаки. Еще одно неожиданное открытие!
Среди круговерти племен, населявших Древнюю Месоамерику, в череде их союзничества и вражды, ольмеки явились, «как снег на голову», «как торнадо в степи». Их имя — «люди страны каучука», впрочем, придумано. Известно, что в районе Мексиканского залива во времена ацтеков, то есть незадолго до прибытия в Мексику испанцев, жил народ, именовавший себя ольмеками. Именно это название в первой половине ХХ века и было дано создателям неизвестной культуры бронзового века, обнаруженной на территории Мексики. На самом деле нет никаких данных, свидетельствующих, что современники ацтеков были потомками того загадочного народа, что создал около трех тысяч лет назад культуру, которую мы сегодня зовем «ольмекской». Как именовали себя те древние люди, удостоенные случайного прозвища — «ольмеки», мы в действительности не знаем. Современные исследователи чаще, кстати, используют более корректный термин «люди культуры Ла-Вента».
Нетрудно догадаться, что в обществе «ольмеков» установилась строгая иерархия — иначе не объяснить появление этих базальтовых монументов, потребовавших невероятного напряжения сил. Подобные изваяния могли быть созданы лишь там, где небольшая группа людей, составлявшая элиту, повелевала множеством подданных, относившихся к низшей касте — к числу работников, которых можно было отправить за сотню километров перевозить многотонные каменные глыбы. Историки продолжают спорить о том, кто правил обществом ольмеков, — «вожди», обожествленные цари или цари-жрецы.
Дискутируют они и о других аспектах истории и культуры ольмеков. Верно ли, что те были прародителями всех последующих культур Месоамерики? По меткому замечанию Николая Грубе, «они не были ни отцами, ни матерями; они были братьями, ведь хронологически они жили в одно и то же время с некоторыми из них». Конечно, ольмеки в очень большой степени повлияли на мир майя, но, между тем, «в низинных районах Гватемалы культура майя формировалась вполне самостоятельно».
Они создали свою «империю»? Пока мы не располагаем никакими фактами, доказывающими присутствие на карте мира этой «сверхдержавы американской древности». Антрополог из США Дорис Хейден пишет в связи с этим: «Некоторые ученые видят в феномене ольмеков только художественный стиль… Хорошим примером для сравнения был бы готический стиль, зародившийся во Франции и получивший распространение в других странах Европы, в Германии, Англии и Испании, притом что мы не вправе говорить о некой «Готической империи», существовавшей в те века. Вероятно, мы также не можем говорить и о существовании державы ольмеков».
В свою очередь, другие историки, отказав ольмекам в праве огнем и мечом пройти от Монтеррея до Сан-Сальвадора, наподобие ассирийцев или ацтеков, старательно украшают их «венчиками из роз», говорят об их «удивительном миролюбии», о нежелании воевать и нелюбви к оружию, что тоже спорно.
Уверенно можно сказать лишь одно, что ольмеки активно осваивали земли, окружавшие область их расселения. Археологи находят их колонии и фактории вдали от исконных владений. Достоверно известно, что торговые связи ольмеков простирались на полторы с лишним тысячи километров. Они торговали с отдаленными областями железной рудой, раковинами, минералами, панцирями черепах, костями скатов, изделиями из нефрита и керамическими сосудами.
Некоторые исследователи не исключают даже того, что они могли поддерживать контакт с цивилизациями Перу, ведь там тоже почитали божество в образе ягуара, которому поклонялись ольмеки. Что, если они основывали свои колонии и на побережье Перу?
А теперь исчезают все — и древние колонии, и сами ольмеки.
На рубеже V–IV веков до новой эры Ла-Вента была разрушена, а колоссальные головы ольмеков намеренно повреждены.
Историки не знают, по какой причине погибли крупнейшие города ольмеков. Похоже, их население спасалось бегством. Возможно, причиной стала война с одним из соседних городов, вынудившая жителей поверженной метрополии искать спасения. Другой вероятной причиной называют гражданскую войну или восстание крестьян, отказавшихся повиноваться элите. Еще одним бедствием мог стать «коллапс»: численность населения городов возросла до такой степени, что оно не могло найти себе пропитания. Так, тысячу лет спустя экономическая катастрофа пресекла дальнейшее развитие цивилизации майя (см. «З-С», 1/07).
Однако история ольмеков — все же другой случай. Не похоже, чтобы они исчерпали все ресурсы развития. И следов стихийного разрушения здесь не видно. Города не выжжены дотла, не разграблены. Их, если уместен такой технический термин, «планомерно демонтировали». Монументы скоблили, стесывали, разбивали на части, а потом аккуратно закапывали на окрестных холмах. В истории не известны случаи, чтобы захватчики или восставшие бедняки так почтительно обходились с поверженными святынями.
Может быть, ольмеки ритуально уничтожали свои религиозные центры? В позднейших культурах Месоамерики традиционно считалось, что каждые 52 года заканчивается определенный жизненный цикл. После этого совершались различные церемонии, приносившие обновление. Возможно, эти верования восходят еще к временам ольмеков. И если ритуалы не приносили желанной помощи, а тяготы и беды лишь продолжали нарастать, то, может быть, перепуганные люди решились пожертвовать древними храмами и городом, в котором их предки прожили много веков? Что, если по этой причине и были покинуты Сан-Лоренсо, а затем Ла-Вента? В конце концов, это не первые и не последние столицы, оставленные своим народом. Разве что здесь, отбывая в новый город, жители прежней столицы торжественно хоронили сам ее дух, разбирая негодные святыни и отсылая их в царство мертвых — закапывая в землю. Теперь прошлое не могло уже помешать им строить жизнь на новом месте. Боги же, которые, «должно быть, сошли с ума» и вместо блага стали нести лишь зло, были отправлены в тот мир, откуда еще никто не возвращался.
Скульптуры ольмеков
Помимо колоссальных голов, обнаружено еще почти три сотни монументальных скульптур, оставленных ольмеками. Речь идет прежде всего о стелах, установленных ими повсюду, и гигантских алтарях. Самый большой алтарь достигал около четырех метров в длину, полутора метров в ширину и 1,8 метра в высоту.
Кроме того, ольмеки изготавливали миниатюрные скульптуры из терракоты, обсидиана, аметиста и горного хрусталя, но прежде всего из нефрита. Наиболее выразительны так называемые Babyfaces, «детские головки», или Tigerfaces, «головы тигров». В них еще отчетливее, чем в колоссальных головах, выражено сходство с надутыми от гнева детьми. Некоторые корчат жуткие гримасы. Возможно, эти портреты как-то связаны с культом божества-ягуара? Может быть, ольмеки считали своих властителей земными воплощениями «Великого ягуара»?
На это намекает и каменный алтарь, найденный в Ла-Венте. В полукруглой нише под столешницей видна скорченная человеческая фигура — возможно, это жрец, — в то время как на краю стола выгравировано стилизованное изображение свирепо оскалившегося ягуара.
Ответ знает ветер
Похоже, археологам удалось ответить на вопрос, откуда ольмеки получали нефрит, из которого изготавливали свои искусные статуэтки. Как известно, когда испанские конкистадоры завоевали Америку, они повсюду искали золото и серебро, но, к удивлению индейцев, оставались равнодушны к самому ценному, что есть на свете, — к «голубому нефриту», редкой голубовато-зеленой разновидности этого минерала, обычно окрашенного в беловато-зеленый цвет. Индейцы использовали этот минерал, самое раннее, начиная с 1400 года до новой эры. Ольмеки вырезали из него человеческие фигурки и маски, призванные наводить ужас. Но откуда они получали эти ценные камни?
«Ответ знает ветер», — впору бы сказать археологам. Когда в 1998 году на Центральную Америку обрушился очередной ураган, он привел к многочисленным оползням. Тогда же в некоторых реках Гватемалы внезапно обнаружились целые россыпи голубого нефрита. Американский археолог Рассел Зейц, десятилетиями разыскивавший его месторождения, оказался чуток к этому знамению и принялся обследовать берега речушек в гористой местности на юго-востоке Гватемалы. Там он и нашел, что искал: метровые стены нефрита, отливавшие голубыми и зелеными тонами. Археолог обнаружил здесь и заброшенные древние рудники, и остатки дороги, по которой индейцы вывозили ценное сырье. Местоположение рудников хранилось в строжайшей тайне — из опасений, что сюда проникнут грабители.
Место, где есть письмена
Ольмекские письмена были обнаружены в каменоломне близ деревни Каскахаль («Место, где есть щебень»). Строители годами добывали здесь камень, чтобы мостить дороги, а археологи с тем же упорством обследовали этот карьер в поисках древних артефактов. Когда в 1999 году рабочие обнаружили здесь осколки керамических изделий и глиняные статуэтки, находка привлекла внимание археологов, и вскоре на том же участке каменоломни была найдена неприметная, на первый взгляд, плита, покрытая древними иероглифами.
История камня из Каскахаля удивительна; некоторые ученые даже отказываются верить в «чудесное спасение» этой плиты. «Такого рода сенсационные находки, полностью вырванные из археологического контекста, нередко оказывались фальшивками, — признает Ханс Прем. — Вот почему заголовок статьи в Science — «Самая древняя письменность Нового Света» — должен хотя бы сопровождаться знаком вопроса».
Группа египетских археологов обнаружила к югу от Каира, в районе Фаюмского оазиса, неподалеку от пирамиды в Лахуне, некрополь с высеченными в камне 53 гробницами с десятками хорошо сохранившихся мумий, сообщил глава Высшего совета по делам древностей Египта Захи Хавас.
По его словам, четыре мумии эпохи фараонов 22-й династии (931–725 годы до нашей эры) могут считаться одними из лучших, когда-либо найденных в Египте. «В гробницах есть также мумии, возраст которых превышает четыре тысячи лет, они относятся к периоду Среднего царства (2061–1786 годы до нашей эры)».
Найденные мумии были завернуты в льняную ткань и уложены в деревянные саркофаги, украшенные бирюзой и позолотой. Археологи обнаружили в гробницах также 15 окрашенных погребальных масок, амулеты и изделия из керамики. Рядом с некрополем найдены остатки погребального храма.
Малый песочник (Calidris pusilla) — крошечная птица из семейства бекасовых. Она знаменита тем, что во время миграции совершает один из самых длинных перелетов. Осенью малый песочник покидает канадскую Арктику, пересекает Атлантический океан и приземляется в Южной Америке. Беспосадочный трансатлантический перелет длится трое суток.
Орнитологи из Оттавского университета под руководством доктора Жан-Мишеля Вебера попытались выяснить, как эта хрупкая птица преодолевает огромное расстояние. И узнали, что этим птицам удается повысить кислородный обмен в мышцах, используя специальную диету. Перед перелетом через Атлантику стаи песочников останавливаются на побережье залива Фанди (северо-восток Канады). На стоянке они проводят две недели, поедая небольшого рачка — бокоплава-кувыркалку (Corophium volutator). За это время малому песочнику удается увеличить массу тела в два раза. По словам доктора Вебера, этот рачок очень богат жирными кислотами класса омега-3, которые повышают двигательные возможности, выполняя роль допинга.
Чтобы понять, только ли благодаря допингу малый песочник способен перелетать на такие большие расстояния, доктор Вебер провел эксперимент. Он шесть недель кормил кислотами омега-3 менее подвижных птиц — виргинских перепелок (Colinus virginianus). Результаты подтвердили гипотезу: после такой диеты кислородный обмен в мышцах перепелок заметно повысился. Оказалось, что из птичьих желудков кислоты быстро переходят в мышечные ткани, увеличивая активность энзимов-окислителей. Ученые зафиксировали поразительное повышение их активности и у малого песочника, и у виргинской перепелки (с 58 до 90 %). По словам доктора Вебера, только спортсмены мирового класса улучшают энзимную активность на 38–70 %, причем только после семи недель тяжелых тренировок.
По мнению доктора, необходимы дальнейшие исследования биохимического превращения жирных кислот класса омега-3 в мышцах для разработки спортивной диеты. Возможно, за счет специальной диеты спортсменам даже удастся сократить продолжительность и интенсивность тренировок.
Миф № 1:
Возможно, те, кто слушает Моцарта, могут ощущать некоторое интеллектуальное превосходство над любителями рэпа, но умнее они от этого не станут. О так называемом «эффекте Моцарта» впервые заговорили в 1993 году, когда было опубликовано исследование о влиянии музыки на интеллектуальные способности. Послушав Моцарта, люди, отвечавшие на стандартный IQ-тест, продемонстрировали определенное повышение интеллекта. После опубликования результатов этого исследования и нескольких последующих аналогичных научных работ, компакт-диски с записями музыки Моцарта прочно заняли первые строчки продаж музыкальных магазинов. Их преимущественно приобретали родители, которые с помощью классических произведений надеялись повысить IQ собственных детей.
Однако последующие более серьезные научные работы опровергли первоначальные выводы ученых. В дальнейшем даже авторы первоначальных исследований пересмотрели свои работы и заявили, что положительный эффект был краткосрочным — всего на 1-15 минут.
Миф № 2:
О «синдроме эрудита» — интересном состоянии, в котором люди, страдающие дисфункциями мозга, выказывают потрясающие способности в живописи, математике или музыке — известно не так много. Всеобщее заблуждение, что такими способностями обладают все больные аутизмом, уходит корнями в популярный голливудский фильм «Человек дождя». На самом деле из 10 больных лишь один может обладать какими-либо исключительными способностями. По словам экспертов, на всей планете едва ли можно насчитать 50 человек с такими же потрясающими способностями, какими обладал герой кинокартины — аутист, которого талантливо сыграл Дастин Хоффман.
Миф № 3:
Мозг кашалота в пять раз тяжелее мозга человека. Но почему-то кашалоты, в отличие от людей, не играют в шахматы. По словам ученых, дело не в размере и массе мозга, как такового, а в отношении массы мозга к массе тела. Чем меньше соотношение, тем умнее существо. У человека это соотношение составляет 1:50, а у животных варьируется от 1:80 до 1:200.
Миф № 4:
На самом деле алкоголь не может уничтожить нейронные связи и проделать дырку в мозге. Однако никто не отрицает того факта, что алкоголь и прочие стимуляторы имеют самое негативное влияние на всю мозговую деятельность. Вначале алкоголь стимулирует производство допамина и серотонина — гормонов, действие которых приводит в действие механизм эйфории. Затем для схожего эффекта мозгу требуется все больше стимуляторов — и вот тогда возникает алкогольная или наркотическая зависимость. Алкоголь и наркотики скорее меняют функциональность мозга, чем влияют на его структуру.
Миф № 5:
Цитату Уильяма Джеймса поняли превратно, что отчасти объясняет появление подобного мифа. Рассуждая в общем о человеческом потенциале, психолог-философ сказал, что люди «используют лишь малую долю данных им умственных способностей и душевных ресурсов». Благодаря развитию нейровизуализационных технологий, позволяющих ученым наблюдать не только структуру, но и функции мозга, этот миф был успешно развенчан. Возможно, мы действительно не используем все ресурсы нашего мозга на постоянной основе, но во время решения любой задачи одновременно задействованы самые разные отделы мозга. К примеру, для игры в теннис или написания письма нам требуется работа всех участков мозга, ответственных за зрение, ощущение, планирование, координацию движений и мышечную активность. А согласно результатам самых последних исследований, мозг функционирует в «рабочем режиме», даже если человек ничего не делает.
Таких лекарств не бывает, потому что их пока никто не придумал. Придумают и болезнь перестанет быть неизлечимой. Если вам легко купить новое лекарство в аптеке, если врач не ошибся в диагнозе, если медицинский персонал достаточно обучен, чтобы вас лечить. И если вы сами готовы бороться за свое здоровье, даже когда это становится очень трудным делом. Увы, но огромная часть населения планеты продолжает умирать от уже излечимых болезней. Итак, по порядку.
Болеют в основном дети до 5 лет. Разносчики индийской формы болезни — песчаные москиты определенного типа. Больные — чаще всего люди касты неприкасаемых, живущие в глубокой бедности. Болезнь обнаруживается не сразу. Она поражает иммунную систему, вызывает жар, потерю веса и увеличение селезенки. Если недуг не лечить, это приводит к летальному исходу практически всегда. В пределах СНГ встречается относительно редко, чаще всего в Грузии, Азербайджане, Узбекистане, Казахстане, в основном у детей младшего возраста. В 1997 году кала-азар впервые обнаружен в России.
Люди богатого и бедного миров болеют разными болезнями. Самые распространенные болезни богатого мира — болезни старости, до которой доживают люди благополучных стран: сердечно-сосудистые заболевания, рак, болезнь Альцгеймера… Когда-то и здесь болели холерой, чумой, теперь об этом, как и о биче XIX века — туберкулезе, давно забыли. Гигиена, санитария, прививки и вакцинация свели почти на нет страшные эпидемии прошлого.
Самые бедные страны в основном сосредоточены на юге, и болезни там встречаются для благополучного севера экзотические (упомянутая сонная, болезнь Шагаса, не известный развитым странам кала-азар и болезни, полузабытые в богатых странах: малярия, менингит, туберкулез).
Мощнейшие фармакологические фирмы, которые могут позволить себе серьезные исследовательские программы, сосредоточены на севере. ни Они ориентированы на прибыль — понятно, что здесь потребители, готовые платить любые деньги, у них найдутся, да и сами исследовательские программы щедро спонсируются. Специалисты оценивают разработку и выведение на рынок нового лекарства в 600–800 миллионов долларов. На первых этапах это рискованное вложение денег: до 90 % таких изобретений в фармакологии оказываются неудачными. Оставшиеся 10 % такие риски оправдывают, но это по плечу только мощным компаниям богатых стран.
Придумывать и совершенствовать лекарства от болезней бедности не входит в их планы. И бедные обходятся лекарствами, разработанными полвека и более тому назад, несовершенными и порой опасными. Но даже когда более совершенный препарат создан, не факт, что он дойдет до пациента. Он слишком дорог для большинства больных — и для государства, которое лечит по медицинским страховкам и предпочитает лекарства подешевле. И даже когда оно под давлением гуманитарных организаций (прежде всего MSF — международной общественной организации «Врачи без границ», см. о ней «З-С», 2008, № 11) берет на себя обязательство лечить, например, малярию не лекарствами 30-х годов, а более современными и эффективными, но и подороже, оно часто норовит уклониться от их выполнения.
Препарат меларсопрол для лечения сонной болезни разработали еще в 1949 году на основе мышьяка; в 30 % случаев он бесполезен, в 5 % убивает пациента. Более современный, эффективный и безопасный эфлорнитин надо вводить внутривенно, режим лечения сложен. Организации «Врачи без границ» приходится порой навязывать его медикам, которых не хватает, которые работают в плохо оборудованных переполненных больницах с плохо обученным персоналом.
«Черная смерть» (кала-азар), несмотря на постоянные призывы MSF, обращенные к ученым и фармакологическим компаниям, остается мало изученной. Чаще всего ее лечат стибоглюконатом натрия, разработанным в 30-е, дорогим и в некоторых случаях очень токсичным. Других лекарств нет: болеют кала-азаром в Бангладеш, Бразилии, Индии, Непале и Судане; ни одна из этих стран не может считаться центром мировой фармакологии.
Дженерик (иногда — генерик, женерик, англ. Generic), — лекарственное средство, которое выпускается без лицензии компании-разработчика инновационного лекарственного средства и размещается на рынке после окончания срока действия патента или других исключительных прав.
Патент на новоизобретенное лекарство действителен 20–25 лет. Пока с ним знакомят будущих потребителей мощной рекламой, проходит время, за которое компания начинает возвращать затраты. На обретение прибыли у нее остается лет 15. Потом эту прибыль с ней может разделить любой другой участник рынка, не рисковавший, не вкладывавший в разработку нового лекарства ни копейки. Цена дженерика в разы ниже цены оригинала.
Теоретически дженерик — то же лекарство, но уже не защищенное правом собственности. Практически точная копия нового лекарства тоже присутствует на рынке (после того, как срок действия патента истек), но так и называется: копия, а не дженерик. Владеющая патентом компания продает производителям дженериков не всю рецептуру, а лишь часть ее, полуфабрикат, и тем самим приходится многое восстанавливать. Стоимость лекарства наполовину состоит из стоимости «активного вещества», которое и лечит — и производители дженериков ищут ему аналог подешевле, не говоря уж о нейтральных наполнителях, капсулах, упаковке. Поэтому больные лечившиеся прежде оригиналами без всяких побочных осложнений, перейдя на дженерики, могут неожиданно заработать аллергию.
Опять же теоретически (а в некоторых странах, серьезно относящихся к здоровью своих граждан, и практически) каждый дженерик должен проходить апробацию, чтобы соответствовать своему прототипу по двум главным признакам: биоактивности (быстрота всасывания лекарства в кровь — следовательно, быстрота его воздействия) и, главное, фармакологическому соответствию — способность лечить данную болезнь изобретенным способом. Практически даже в США, стране, наиболее озабоченной здоровьем граждан и точным соблюдением медицинских правил, в списке дженериков, доступном всем врачам и фармацевтам, есть лекарства, проходившие такую проверку, и ее не проходившие, но тем не менее присутствующие на рынке. Во многих странах таких списков нет вообще — в России, например, и врачи не могут отличить дженерик проверенный от сомни — тельного, да и не знают о существовании большинства из них.
Законодательство многих стран не препятствует самостоятельному творчеству местных фармацевтических компаний, состоящему, по сути, лишь частью из творчества на заданную тему, а частью — из обыкновенного интеллектуального воровства. А чтобы не схватили за руку, но вместе с тем чтобы погреться в лучах известного бренда, его имя слегка меняют: достаточно заменить одну букву, и рядом с всемирно известной но-шпой появляется нош-бра российской компании «Ферейн». Более того, законодательство некоторых стран разрешает такое воровство, позволяя на своей территории производить и продавать дженерики лекарств, патентный срок которых еще не истек. Такие либеральные правила превратили, например, Индию в один из крупнейших центров производства дженериков.
Жители богатых стран тоже предпочитают лекарства подешевле: на фармацевтическом рынке США дженерики занимают 10–15 %, в Японии — 25–30, в Германии — 35, во Франции — 50, в Англии — 55, в Италии — 60, в Канаде — 64 % лекарств.
На российском рынке доля дженериков по разным оценкам — от 75 до 95 %. Специалисты считают, что эта доля будет расти: если число оригинальных лекарств в ближайшие годы увеличится на 2 %, то число дженериков — на 20. Для жителей развивающихся и бедных стран дженерики часто становятся единственным спасением от болезни: покупать оригинальные лекарства они просто не в состоянии.
Конечно, крупные фармацевтические компании, производящие новые лекарства, пытаются максимально продлить сроки действия своих патентов и борются против нарушения этих сроков (что предусмотрено международными соглашениями — но не все страны эти соглашения подписывали, а подписав, не все соблюдают). Но они уже перестали бороться с дженериками как таковыми. Они поняли, что отдают рынок не только пиратам (вроде производителей пиратских копий музыкальных и видеодисков), но и добросовестным изготовителям хороших и дешевых лекарств, которые теснят их с рынка. Крупные компании начинают сами производить дженерики. К этому их подталкивают и соображения финансовой выгоды, завоевания новых позиций на рынке, и призывы гуманитарных организаций (в частности, «Врачи без границ», проводившие недавно широкомасштабную кампанию за доступность лекарств), которые не видят другого способа лечить больных в самых бедных странах мира.
Как утверждают данные Центров США по контролю и профилактике заболеваний, в России эпидемия ВИЧ/СПИДа распространяется быстрее, чем в любой другой стране мира. За 10 лет после того, как в России был зарегистрирован первый случай ВИЧ-инфицирования, более одного процента взрослых от 15 до 49 лет стали носителями ВИЧ, причем 43 % от общего числа новых случаев инфицирования зарегистрировано у женщин.
Глобализация распространяет не только блага цивилизации. Развитые страны почувствовали это, когда самолеты начали доставлять к ним то птичий, то свиной грипп, то другую азиатскую или африканскую форму неведомого прежде заболевания. Недавно впервые болезнь Шагаса обнаружили на Североамериканском континенте. Самым сокрушительным стал для «золотого миллиарда» ВИЧ/СПИД, прибывший из Африки. Когда он бушевал только там, превращая в некоторых африканских странах каждого второго в носителя вируса, эта проблема не так волновала более развитые страны. Проникнув и в них, ВИЧ/СПИД стал нерешаемой проблемой.
ВИЧ передается через кровь и другие жидкости организма и постепенно ослабляет иммунную систему. Обычно этот процесс занимает от 3 до 10 лет, — приводя к синдрому приобретенного иммунодефицита, или СПИДу. По мере ослабления иммунной системы у больного возникают разные инфекции: кандидоз, пневмония и различные виды опухолей; некоторые лечатся, другие смертельно опасны. Чаще всего к смерти больного СПИДом приводит туберкулез.
Многие люди годами живут без симптомов и могут даже не знать, что они заражены ВИЧ, хотя это можно проверить несложным анализом крови. Но больные СПИДом до сих пор считаются неизлечимыми, хотя теперь над лекарствами бьются лучшие исследовательские лаборатории мира. Опасность тотальной эпидемии так реальна, что при ООН был создан Всемирный фонд борьбы с болезнью, на его счет были переведены значительные средства, которые фонд распределяет по странам, нуждающимся в помощи для этой борьбы.
Раз болезнь неизлечима, стратегия фонда сводилась в основном к ее профилактике. Множество людей разъезжают по свету, и особенно по странам, которые считаются основными источниками заболевания, с лекциями, рассылают просветительские брошюры и видеоролики, бесплатно распространяют презервативы там, где ими не привыкли пользоваться. Увы, это не всегда эффективно, и особенно там, где есть культурные запреты и привычки, противоречащие «безопасному сексу» по-европейски. Из 5 миллионов заразившихся в 2001 году 3,5 миллиона — жители патриархальных африканских стран южнее Сахары, где презервативами не пользуются.
Все, чего удалось на сегодня добиться ученым-медикам, — создать разные лекарства, которые вместе дают человеку иммунную защиту. Но эта защита действует до того момента, пока человек принимает лекарства. Рекомендации врачей до сих пор сводились к серии курсов этих лекарств, каждый из которых ограничен во времени. «Врачи без границ» на базе последних научных разработок предложили стратегию, основанную на двух нововведениях: свести весь набор лекарств в одну таблетку. Её надо принимать раз в день и продолжать лечение вплоть до смерти пациента (она, увы, неизбежна, но оттягивается до 10–15 лет).
«Врачи без границ» представили международным организациям и правительствам стран, проводящих кампании по предупреждению СПИДа, даже расчеты экономичности такой стратегии. Вместо того чтобы без конца болеть, постоянно требуя помощи семьи, общества и государства, люди со смертельным диагнозом некоторое время — довольно долго — могут жить, как здоровые: работать, растить детей.
Осталось уговорить беднейшее население Африки и их правительства использовать такую методу лечения и постоянно снабжать всех больных «чудо-таблеткой». А пока за 2005–2006 годы MSF снабдил этими препаратами более 60 000 человек в 32 странах. Это самая длительная программа «Врачей без границ», но они все же надеются со временем передать ее местным органам здравоохранения.
По оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), уровень заболеваемости туберкулезом в Германии или в Нидерландах в 2005 году оценивался как приблизительно 7 случаев на 100 тысяч населения, в Австралии — 6 случаев, в США — 5 случаев. В России этот тревожный показатель достигал 119 случаев, в Армении — 71, в Узбекистане — 135. Ситуация в некоторых странах Африки и Юго-Восточной Азии еще хуже. Эта болезнь убивает около 1,7 миллиона человек каждый год. Она — одно из наиболее распространенных сопутствующих заболеваний и причина смерти многих людей, живущих с ВИЧ/СПИД.
Большинство жителей современных европейских городов сильно удивились, узнав, что туберкулез, давно побежденный, вновь стал одной из острейших проблем планеты. Появилась даже новая его разновидность: практически неизлечимая форма, устойчивая к любым лекарствам. Она появилась потому, что люди бросали курс лечения, не завершив его, или их неправильно лечили — а потом они заражали новой формой болезни родных, знакомых, просто встречных.
На всей территории бывшего СССР прежде хорошо поставленная система туберкулезных диспансеров и санаториев оказалась разрушенной, ее предстояло создавать заново.
В 2005 году MSF и министерство здравоохранения Армении открыли в Ереване первую и единственную программу лечения лекарственно устойчивого туберкулеза. В 2007 году первый пациент успешно закончил курс лечения. До того он лечился от туберкулеза 15 лет, жил отдельно от семьи из страха заразить родных и скрывал болезнь от соседей. Тут ему и предложили новый способ лечения.
Каждый день начинался с болезненного укола, а потом еще ежедневно надо было принять 20 таблеток. Серьезные проблемы начались на втором этапе (второй линии) лечения: через 3 месяца появились тошнота, слабость, головокружение. Предстояло мучиться еще 20 месяцев, и уже ничего не хотелось, только прекратить все это. Больного поддержал сын, которого тот слушал больше, чем врачей.
Через 7 месяцев проба оказалась отрицательной, пациента отпустили домой — с условием довести дело до конца. Легко сказать: больше года, в жару и холод, преодолевая слабость и тошноту, ходить на болезненные процедуры. И опять удержаться от соблазна все бросить больному помогла поддержка сына и всей семьи.
Через два года глава миссии «Врачи без границ» в Армении Роберт Паркер рассказывал о первой победе.
Вместе с героем этого рассказа закончили курс лечения, начатый в 2005 году, еще 5 пациентов. Всего в программу включены сто человек, больных устойчивой к лекарствам формой туберкулеза. В городе Абовяне построено новое отделение для таких больных на 36 мест.
Туберкулез — болезнь социальная: болезнь недоедания, скученности. Она быстрее всего распространяется после войны (Чечня), во время общей разрухи (постсоветские страны), сопровождает всякую скудость жизни (Африка, Южная Азия, Латинская Америка). В относительно благополучных странах, в которых тем не менее принято держать своих заключенных «в черном теле» и не слишком о них заботиться (Россия), она поражает места заключения.
Система здравоохранения Кыргызстана, в том числе и сеть туберкулезных диспансеров, была в таком же кризисе, как и в других странах СНГ после распада СССР. Но положение с туберкулезом в киргизских тюрьмах было таково, что требовало мер неотложных и чрезвычайных: туберкулезом в тюрьмах болели в 25 раз больше, чем в среднем по республике, хотя и республиканские показатели благополучными никто бы назвать не рискнул. Более половины больных заключенных страдали именно лекарственно устойчивым туберкулезом.
Надо отдать должное киргизским властям: когда международная организация «Врачи без границ» предложила помощь, власти не стали ей препятствовать и даже помогали, чем могли (как ни странно, готовность принять такую конкретную целенаправленную помощь в критической ситуации — отнюдь не самая типичная реакция властей бедных стран). MSF наладил инфекционный контроль «на входе» в СИЗО, тюрьмы и лагеря, перестроил больницу в туберкулезной колонии, оснастил тюремную лабораторию, усилил питание больных.
А дальше излечимую болезнь вновь делало неизлечимой общество и государство: освободившись, те же больные переставали получать медицинскую помощь, сталкивались с равнодушием не только властей, но и окружающих. Тогда «Врачи…» устроили фотовыставку о больных туберкулезом в киргизских тюрьмах; она произвела довольно сильное впечатление.
О туберкулезе в российских тюрьмах долгое время было не принято говорить открыто. Но однажды на европейской конференции выступила главный врач одной из кемеровских тюремных больниц (между прочим, человек в погонах) и рассказала, что у них от туберкулеза ежедневно умирает два-три заключенных. «Врачи без границ» откликнулись тут же и запустили весь арсенал мер: наладили диагностику, оборудовали лабораторию и специальное отделение для лечения лекарственно устойчивых форм болезни по освоенному ими повсюду методу, давно одобренному Всемирной организацией здравоохранения. Положение в Кемеровской области резко улучшилось: теперь от туберкулеза умирали 2–3 человека не в день, а в месяц.
Все застопорилось, когда перешли ко второй линии лекарств для устойчивых форм туберкулеза: в устаревшей российской системе фармакологических стандартов некоторые препараты не значились, и власти запретили продолжать лечение, обвинив MSF в «медицинских экспериментах над заключенными». Напрасно «Врачи без границ» предъявляли инструкцию ВОЗ, по которой такое лечение давно уже шло во многих странах мира, напрасно присоединяли к ней отзывы ведущих российских врачей — в 2003 году пришлось свернуть программу. «Мы ушли, потому что иначе вынуждены были бы лечить неправильно и не полностью», — говорят российские сотрудники MSF.
И все стало по-прежнему: никто больше не «травил» дорогих заключенных, да и лечить их тоже вскоре наверняка перестали. Осталось только надеяться, что выживут более 10 тысяч человек, которые успели пройти лечение до июня 2003 года. И наверное, еще живо воспоминание, как «Врачи без границ» подкармливали больных и оснащали тюремные лаборатории.
Неизлечимые болезни, конечно, есть, но их намного меньше, чем мы думаем. И иногда они совсем не те, что мы думаем.
P.S. (после статьи в подбор)
Один из самых распространенных «недугов богатых» — это болезнь Альцгеймера. Продолжительная жизнь населения промышленно развитых стран неуклонно растет, и все чаще люди страдают от типичных заболеваний преклонного возраста, в том числе от этой страшной болезни, начисто стирающей память человека. Этот роковой недуг превращает людей в существ без прошлого и будущего. Счет заболевших — в отличие от гриппа птичьего, гриппа свиного и т. п. — идет на миллионы. Можно ли найти спасение от беды? Этому и другим проблемам старения посвящена Главная тема нашего следующего номера.
Что ни говори, иллюзии грамматики сильны! Мы считаем, что «жареный поросенок» — одушевленное, а «стадо коров» — неодушевленное. Мы произносим «красные чернила» и тоже не пожимаем плечами. Таких случаев сотни. Правила нередко заставляют нас не видеть того, что происходит в языке реально. Поэтому-то многие убеждены, что в русском языке имеется только один вид повелительного наклонения. «Уйди (-те) с глаз долой!» Но эта вера наивна.
На самом деле современный русский давно использует и другие формы повелительного модуса высказывания. Кто не слышал безграмотного ЖЕНАТЫМ — НЕ ПИСАТЬ или привычного НЕ БЕСПОКОИТЬ. Тут инфинитив повернут к нам странной и не совсем приятной стороной. Он выступает как предписание, повеление.
Косвенное повеление содержится и в такой формуле: «Настоящим вам предписывается в течение 24 часов прибыть в расположение воинской части». Фигура речи не может обмануть: это приказание. Команда, невыполнение которой будет караться сурово. Однако использовано не повелительное наклонение, а возвратная форма глагола настоящего времени в сочетании с инфинитивом. «Боярам с домочадцы прибыть же и при дворе состоять неотлучно».
Современность одарила то ли новым повелительным, то ли новым сослагательным. Рыночная запевка такова: ПОМИДОРЫ ПОКУПАЕМ… ОГУРЦЫ БЕРЕМ! Пикантность в том, что роль и цель противоположны. Произносящий должен о себе сказать ПРОДАЕМ (я продаю, а вас призываю брать). Парадоксальное самоотождествление продавца с покупателями. Оно преследует, похоже, цель обозначить близость, уничтожить барьер и внушить мысль. Так же мать говорит о дитяти: МЫ В ДЕТСКИЙ САД СКОРО ПОЙДЕМ. Водитель троллейбуса торопит: ПОБЫСТРЕЕ ВХОДИМ, НЕ ЗАДЕРЖИВАЕМ! Здесь формула долженствования подана от другого лица в грамматически странном, но отчетливо подразумеваемом смысле. Мессидж явно повелевающий, тон это подтверждает, но и от ощущения, что сослагательное наклонение где-то близко, отделаться трудно, хотя БЫ отсутствует.
Еще один вид повелительного, — оскорбительно-иронического, основанного на игнорировании персональности, — находим в формуле ТУРКИ И ГОСТИ СТОЛИЦЫ ИДУТ МИМО. Фраза взята с сайтов знакомств, где девушки тщетно пытаются фильтровать контингент потенциальных поклонников, где цветет непрямое и даже патологическое использование языка, распространен «албанский» транслейт, и где каждый месяц рождается что-нибудь новенькое. Из свежей неграмотности расцветает суперсовременная ментальность молодых людей, никак не могущих припомнить, кто такой Евгений Онегин.
Новое повелительное последнего вида появилось относительно недавно. Оно избегает обращения, прибегает к описательным формам совершенного или несовершенного вида глагола, управляет подразумеваемыми действиями в надежде избегнуть контакта. Конечно, даже «Шел бы ты лесом!» с его сослагательным слишком круто, потому что может повлечь за собой продолжение разговора и ответственность, хотя и не юридическую. А вот «гости столицы идут мимо» там и тогда, где и когда эти самые гости никак не хотят проходить мимо выложенного на электронной странице виртуального «товара» (разве все мы в Интернете не товар?) — это тщательно отмытое от личного участия, изящное, артистически оскорбительное, к которому придраться трудно. «Ничего личного».
Взаимное отчуждение в обществе растет. Мера агрессии, как хорошо знают антропологи и социологи, при этом также должна вырасти. Старое повелительное влечет за собой вопрос: «А ты кто такой, чтобы мне указывать?!» Кто знает, может быть, язык отыскивает иной тон, опасаясь худшего?
В этом году, как, впрочем, и в каждом другом, французы шумно праздновали 12 июля — День взятия Бастилии, апогей Великой Французской революции, национальный праздник. Но почему? Почему взятию обычной тюрьмы придавалось такое огромное значение? В конце концов это — не королевский дворец и не здание парламента.
Свое объяснение предлагает историк
«Штурм Бастилии был со стороны народа гениальным революционным актом», — считал Жан Жорес. «Мрачный и печальный замок, где томилось столько политических узников — как простолюдинов, так и дворян, — который, возвышаясь над неспокойным Сент-Антуанским предместьем, казалось, преграждал путь к жизни и радости, был отвратителен Парижу, всему Парижу». Взятие Бастилии стало настоящим символом Революции.
Первый камень Бастилии был заложен в 1370 году. Король Карл V построил ее, чтобы защитить с востока брали Бастилию свою крепость на берегу Сены и въезд в Париж через ворота Сент-Антуан. Совсем близко от них находилась любимая столичная резиденция Карла V — дворец Сен-Поль. Слово bastille — укрепление постепенно стало восприниматься как название.
Бастилия представляла собой укрепленный восьмибашенный замок прямоугольной формы размером 66х30 метров, длинной стороной протягивавшийся с севера на юг. Со стороны пригорода располагались башни Угловая, Часовни, Казны и Графства. Со стороны Парижа — башни Колодца, Свободы (заключенным в ней разрешалось прогуливаться во дворе), Бертодьер и Базиньер. Высота стен и башен составляла 24 метра. Бастилию окружал ров шириной 25 и глубиной 8 метров. Располагалось сооружение не на месте современной площади с Июльской колонной, а там, где сейчас начинается улица Сент-Антуан. На ней и на бульваре Бурдон в том месте, где они выходят на площадь, очертания крепости обведены по тротуару и мостовой белой краской.
Какой бы то ни было военный смысл крепость потеряла еще при Генрихе IV В начале XVII века канцлер Сюлли хранил в Бастилии королевскую казну. А еще раньше монархи нередко использовали замок как место заключения своих недругов. По преданию, именно в Бастилии томились побежденные враги Людовика XI. Генрих III держал там гугенотов.
Регулярной государственной тюрьмой, в которую заключали по тайному приказу короля, Бастилия стала при Ришелье. Во второй половине 20-х годов XVII века, когда происходит действие романа А. Дюма «Три мушкетера», такого «преступника», как злосчастный г-н Бонасье, действительно вполне могли упрятать в Бастилию.
На пяти этажах каждой башни замка размещалась отдельная тюрьма со своими камерами и службами. Карцерами служили сырые подвальные казематы. Там, на глубине шести метров ниже тюремного двора, компанию арестантам составляли крысы, жабы и пауки. Однако не лучше приходилось тем заключенным, которые оказывались на самых верхних этажах: зимой они мерзли, а летом страдали от жары.
В Бастилию сажали независимо от сословной принадлежности; за три века здесь побывало немало известных людей. В конце XVII века в крепости некоторое время содержали вчерашнего всесильного министра Николя Фуке. Именно с Бастилией связана до сих пор не раскрытая тайна Железной маски. Вольтер в свое время придумал для нее соблазнительное и сенсационное разъяснение о близнеце Людовика XIV; Александр Дюма подхватил сюжет… не имеющий, впрочем, абсолютно никаких исторических оснований.
В 1717 году в камере знаменитой тюрьмы некоторое время провел и сам Вольтер. Его подозревали в сочинении стихов, высмеивавших короля. Впоследствии философ немало способствовал зловещей славе Бастилии, привлекавшей к себе всеобщую ненависть.
Знатные и обеспеченные арестанты пользовались в тюрьме привилегиями. Разрешалось привозить свою мебель, пользоваться наемной прислугой, гулять в комендантском саду, получать продукты и все необходимое из города. В Бастилии случались романы. В 80-е годы в Бастилии сидели герои мошеннической аферы с так называемым ожерельем королевы: кардинал Луи де Роан, Калиостро, графиня де Ламотт. Известно, что кардинал устраивал у себя в камере обеды на 20 персон.
А в 1789 году самым известным узником парижской тюрьмы являлся скандалист маркиз де Сад. В начале июля, незадолго до штурма, его перевезли в Шарантон, поскольку маркиз нарушал покой округи. Согласно докладу коменданта, он, подойдя к окну своей камеры, «орал изо всех сил, причем его слышали все жившие по соседству и прохожие, — что его режут, что в Бастилии убивают заключенных и что им надо срочно прийти на помощь».
Охрана и содержание Бастилии требовали весьма значительного персонала, большая тюрьма довольно дорого стоила государству. В конце XVIII века комендант крепости получал жалованье в размере 60 000 ливров в год. Кроме охранников, в тюрьме работали свои повара, врачи, хирурги, акушерка, священник, аптекарь. При этом число узников перед Революцией резко сократилось в связи с прекращением практики использования тайных писем за подписью короля. Если при Людовике XIV арестантов было в среднем 40 человек, при Людовике XV — 43, то при Людовике XVI — 19.
В июле 1789 года в Бастилии содержалось 7 заключенных: 4 фальшивомонетчика, которых выпустили при штурме, молодой человек, интернированный по требованию своей семьи за разврат, и двое сумасшедших — их отвезли в специальное заведение. Охрану составляли четыре тюремщика, которые обслуживали заключенных, а также 82 солдата-инвалида. Кроме того, за несколько дней до штурма в связи с неспокойной обстановкой в городе гарнизон крепости был усилен 32 солдатами швейцарской гвардии под командованием лейтенанта де Флю. На стенах стояли 15 пушек, но они могли стрелять лишь холостыми, так как не хватало снарядов.
Экономный министр финансов Неккер, уже закрывший тюрьму в Венсенском замке, собирался так же поступить и с Бастилией.
Почему парижане пошли на Бастилию? Источники донесли до нас разные ответы на этот вопрос. Одни утверждали, что восставшие отправились туда за оружием, необходимым для спасения города от заговорщиков. Другие объясняли, что отвратительная тюрьма угрожающе возвышалась над самым неспокойным Сент-Антуанским предместьем, самим своим видом напоминая об ужасах деспотизма. Она слишком раздражала, терпеть ее стало невозможно.
Жорес в своей «Социалистической истории Французской революции» восхищался великолепной революционной интуицией народа, ополчившегося на Бастилию, которую ненавидели буквально все в столице, независимо от сословной принадлежности и материального положения.
Именно поэтому решительные действия бунтовщиков немедленно получили одобрение формировавшихся новых парижских властей и Национального собрания. Участников штурма прославляли как спасителей нации, несмотря на проявленную ими жестокость.
Однако интуиция толпы сказалась еще и в другом. Овладевая Бастилией, революционеры на самом деле свергали старый порядок, в прямом смысле открывали себе путь к власти. Ибо испокон веков власть в Париже гнездилась в определенном пространстве, а если перемещалась в другое, — теряла свой престиж и свое обаяние, воспринималась как чужая, а значит, враждебная.
Дорога власти пролегала в Париже вдоль Сены, с юго-востока на северо-запад. Она начиналась на краю Венсенского леса, ставшего королевским владением еще в XI веке. Экскурсантам и сегодня показывают место, где в XIII веке рос легендарный дуб Людовика IX Святого. Во Франции каждый знает, что именно там, сидя в тени ветвей, прославленный и почитаемый король вершил суд, лично разбирал тяжбы подданных.
Дорога, шедшая в город, ныне носит название проспектов Порт де Венсен, Кур де Венсен, улиц Фобур Сент-Антуан, Сент-Антуан, Риволи, Сент-Оноре, Фобур Сент-Оноре и идущего параллельно последней проспекта Елисейских полей. Традиционное пространство власти в Париже располагалось вдоль прочерченной линии. В центральной ее части оно захватывало территорию к югу вплоть до берега Сены, включая, разумеется, остров Ситэ.
В самом деле, буквально все важнейшие политические события, связанные с Парижем, веками происходили именно здесь. В 511 году король Хлодвиг умер на Ситэ, в VII веке на острове уже высился укрепленный замок. Перестраиваясь, он оставался резиденцией французских королей примерно до середины XIV века.
22 февраля 1358 года восставшие парижане под предводительством купеческого старшины Этьена Марселя ворвались в покои дофина, будущего Карла V, и убили у него на глазах нескольких придворных. Этьен Марсель имел дерзость водрузить на голову наследника престола красно-синий колпак цветов города Парижа. Карл V, ставший монархом спустя шесть лет, покинул Ситэ. А в бывшем его замке отныне вплоть до Революции находился Дворец правосудия, где заседал высший суд — Парламент, все больше и больше претендовавший на политическую власть.
Король Карл V Мудрый предпочитал жить в Лувре, в замке Сен-Поль или за пределами Парижа — в Венсене, где выстроил мощный замок, сохранившийся до наших дней.
Укрепленный замок, получивший название Лувра, появился на правом берегу Сены неподалеку от Ситэ в 1200 году. Тогда он являлся частью стены вокруг города, которую возводил король Филипп II Август. Довольно долго Лувр служил лишь крепостью. Но Карл V превратил его в здание, пригодное для жилья, а следующим королем, время от времени жившим там, стал уже в XVI веке Франциск I.
В 1360 году Карл V приказал соорудить себе дворец между улицей Сент-Антуан и набережной Сены (в районе современной улицы Карла V), получивший название Сен-Поль и просуществовавший до середины XVI века.
Безопасность новой резиденции, собственно, и обеспечивала Бастилия, тогда являвшаяся частью городских укреплений, а позже оказавшаяся внутри Парижа, между улицами Сент-Антуан и Фобур Сент-Антуан.
В XV–XVI веках французские монархи вновь переменили свое место жительства в Париже. Неподалеку от дворца Сен-Поль, с другой стороны дороги власти, они приобрели дворец Турнель. Однако в 1559 году во время рыцарского турнира, проходившего рядом с дворцом, на нынешней площади Вогезов, произошел трагический несчастный случай. Король Генрих II получил удар копьем в глаз, от которого через несколько дней скончался.
Вдовствующая королева Екатерина Медичи приказала срыть Турнель.
В 1563 году по ее приказу на месте черепичных мастерских рядом с Лувром началось строительство еще одного королевского дворца — Тюильри (от слова tuile — черепица). Он непосредственно примыкал к Лувру, к тому времени сильно вытянувшемуся вдоль Сены.
В XVII веке французские монархи жили в основном в Лувре, за исключением периода с 1643-го по 1652 год, когда вдова Людовика XIII Анна Австрийская с юным Людовиком XIV обосновалась в Пале Руаяле — через дорогу от Лувра.
Наконец в 1682 году королевский двор официально переехал из Лувра в Версаль. Роскошные покои осиротели и надолго захирели. Однако в народной памяти пространство власти переместиться не могло. Тем более что и городские учреждения столицы Франции издавна развивались в нем же.
Первый муниципалитет в Париже возник в XIII веке при Людовике Святом и размещался на площади Шатле. В 1357 году Этьен Марсель перенес его на Гревскую площадь, в так называемый Дом на Сваях, который к XVI веку совершенно обветшал. На его месте появился новый импозантный Дворец городских учреждений, просуществовавший до 1871 года, когда сгорел во время Парижской коммуны так же, как и дворец Тюильри. В 1874–1882 годах он был отстроен вновь и остается резиденцией парижского мэра до сих пор.
Гревская площадь со времен Средневековья являлась местом городских народных празднеств. Кроме того, на ней традиционно проводились публичные казни преступников.
По какому бы поводу ни вспыхивал в городе массовый протест, шествия бунтовщиков непременно втягивались в пространство власти. Казнить неугодных ей «злодеев», символически или на самом деле, толпа всегда предпочитала на Гревской площади или у Дворца правосудия. Фиксировать торжественность момента, провозглашать серьезность намерений и силу, предъявлять претензии — имело смысл только здесь.
А вот что произойдет потом… В 1806 году Наполеон прикажет соорудить на проспекте Елисейских полей Триумфальную арку во славу французской армии. Пройдет сто с небольшим лет, и под аркой похоронят прах Неизвестного солдата, погибшего за Францию на полях сражений Первой мировой войны. 26 августа 1944 года рука генерала де Голля вновь зажжет на могиле священный огонь, потушенный в 1941 году немецкими оккупантами. Окажется, что у парижского пространства власти есть своего рода сакральная граница не только на востоке, но и на западе.
Кстати, между улицей Фобур Сент-Оноре и проспектом Елисейских полей находится Елисейский дворец. Его построили в 1718 году; в 1815-м Наполеон подписал там свое окончательное отречение от престола. В середине XIX века во дворце поселился президент Второй республики Луи-Наполеон Бонапарт, впрочем, республику не любивший и мечтавший о монаршем титуле. 2 декабря 1851 года он совершил государственный переворот, объявил себя императором и немедленно переехал в Тюильри. Режим Второй империи длился двадцать лет. А с 1873 года Елисейский дворец окончательно стал официальной резиденцией президентов Франции.
Вернемся, однако, к Бастилии. 14 июля 1789 года занимавшаяся в Париже грандиозная Революция первым делом смела со своего пути королевскую тюрьму, ославленную просветителями как мрачный оплот деспотизма и торчавшую посреди дороги власти.
Справедливо сказать и по-другому. Начало Революции навсегда связалось в памяти людей с взятием Бастилии именно потому, что это было ее первое необратимое действие в парижском пространстве власти.
А откуда вы знаете, что именно умные живут дольше? Вокруг все-таки преобладают не самые умные, мягко говоря; не свидетельствует ли это, что умные, напротив, умирают раньше? Известно ведь: горе от ума и так далее.
И все-таки умные живут в среднем дольше: на сей счет имеются определенные статистические данные. В 1932 году психологи шотландского города Абердин провели исследование, которое выявило умственный уровень всех школьников в возрасте 11 лет. Спустя 65 лет эти данные были сопоставлены с продолжительностью жизни обследованных тогда детей, и оказалось, что вероятность дожить до 76 лет была существенно больше среди тех, кто показал лучшие результаты во время обследования 1932 года. Несколько меньшей была временная дистанция в аналогичном шведском эксперименте, охватившем 1 миллион молодых мужчин в призывном возрасте и 20 лет спустя. В этом обследовании была обнаружена та же явная корреляция: чем выше был индивидуальный показатель в тесте на IQ, тем выше была вероятность выжить на протяжении этих 20 лет (то есть тем больше людей, имевших этот уровень IQ, выжило к моменту проверки). Третье массовое исследование было проведено в 1992 году в Австралии; оно охватило тех призывников, которые накануне Вьетнамской войны (1967 год) проходили тест на IQ, и показало, что чем выше был средний уровень в данной группе, тем больше из людей в этой группе оставались в живых спустя 25 лет.
Первоначальная реакция ученых на эти результаты сводилась к утверждению, что они банальны. В самом деле, давно известно, что более высокий IQ чаще встречается (в среднем) среди детей и молодежи зажиточных слоев, чем среди бедных.
Утверждение здравое, очень понятное и убедительное, его единственный недостаток состоит в том, что оно противоречит фактам. Специальное исследование, проведенное в 2007 году с целью его проверить, убедительно опровергло: выяснилось, что социальный статус ребенка не объясняет корреляцию между его интеллигентностью и смертностью в более позднем возрасте. Более того, в ходе этого исследования было обнаружено, что уровень IQ позволяет предсказать вероятную смертность с большей точностью, чем такие известные и стандартные показатели, как общий вес, уровень холестерина, кровяное давление, количество сахара в крови и курение. Загадочная корреляция оказалась вполне реальной и существенной. Но причины ее остались неизвестны.
Загадки обычно порождают гипотезы, а в данном случае одна загадка породила сразу четыре гипотезы. Правда, они не исключают друг друга. Первая гипотеза основывается на довольно очевидном предположении, что более высокий IQ ребенка обеспечивает ему более высокую вероятность получить лучшее образование, а стало быть, в зрелом возрасте оказаться на более высоком социальном уровне, что автоматически влечет за собой доступ к лучшим врачам, лучшим лекарствам, лучшей пище и лучшим спортивным клубам, которые гарантируют повышенную вероятность прожить дольше. Это во многом действительно так, но есть много случаев, когда люди, имевшие в детстве повышенный IQ, не поднялись особенно по социальной лестнице и тем не менее прожили в среднем больше своих ровесников с меньшим IQ. Стало быть, это предположение не все объясняет.
Вторая гипотеза объясняет связь интеллигентности со смертностью тем, что люди с более высокой интеллигентностью лучше понимают роль здорового образа жизни и уже с детства предпочитают более здоровую пищу, больше занимаются спортом, отказываются от курения и лишнего алкоголя, стараются сохранять нормальный вес. Но и это не объясняет всей картины. Например, в австралийском исследовании эти факторы были учтены, и их учет действительно снизил коэффициент корреляции, но не свел его к нулю.
Третья гипотеза объясняет повышенную смертность среди людей, имевших в детстве более низкий IQ, выдвигая предположение, что такой IQ отражает травмы, пережитые ребенком в младенчестве и ухудшившие развитие его мозга, и эти же травмы (послеродовые трудности, болезни, плохое питание и т. п.) могут подспудно влиять на раннюю смертность. И действительно, уже ранее было обнаружено, что вес ребенка при рождении (отражающий меру нормальности его внутриутробного развития) и социальный статус родителей (косвенно указывающий на характер питания и ухода за ребенком в первые годы его жизни) коррелируют с показателем его IQ. Но опять-таки учет этих факторов не устраняет всей корреляции IQ со смертностью. Иными словами, эта корреляция отражает также какие-то другие причины, не учитываемые этой гипотезой.
Наконец, четвертая гипотеза утверждает, что показатель IQ отражает «сбалансированность» организма в целом, которая играет важную роль в его реакции на воздействия окружающей среды: чем более «интегрирован», «собран», «сбалансирован» организм, говорит эта гипотеза, тем он «устойчивей» по отношению к таким воздействиям и тем выше вероятность его длительного выживания.
Для этой гипотезы действительно есть определенные основания. Например, в специальном эксперименте было обнаружено, что скорость, с которой человек нажимает на кнопку, получив соответствующий сигнал, еще точнее коррелирует с длительностью жизни, чем IQ. Эта скорость действительно отражает некую «интегральную» характеристику человека и в то же время нисколько не зависит ни от его образования, ни от социального статуса, что, понятно, опровергает соответствующие гипотезы, приведенные выше. Но как она связана с «интегрированностью» или «сбалансированностью» организма, что бы это ни означало, а главное — с его IQ? Это очередная загадка. И не единственная. Как показали новые исследования, дети, которые находятся в верхней половине своих сверстников по параметрам добросовестности и надежности в раннем возрасте, имеют вдвое больше шансов дожить до 70 лет, чем те, кто был (по этим же двум параметрам) в нижней половине.
В любом случае следует понимать, что мы, конечно, не запрограммированы и не приговорены умереть в том или ином возрасте только в зависимости от своего IQ и будто бы ничего уже с этим поделать не можем. Речь идет о корреляциях, которые всегда отражают только статистическую картину.
Нельзя все же не упомянуть еще об одном аспекте проблемы. Кроме тех, кто вообще отвергает связь уровня IQ со смертностью, и тех, кто считает эту связь реальной и пытается найти ее причины, среди ученых есть еще и третья группа, которая сомневается в ценности подобных исследований вообще. Так, в специальном выпуске журнала Nature, посвященном двойному юбилею Дарвина (200-летию со дня рождения и 150-летию со времени выхода в свет «Происхождения видов»), известный нейролог Майкл Рузе выступил со статьей «Должны ли ученые изучать IQ?» Он, правда, осуждает его применение по той благородной причине, что это-де способствует разделению людей на группы по признаку расы, класса и другим «идеологическим» критериям, но, обосновывая свой тезис, говорит об «узости, бедности и ненадежности» данных, получаемых этим «однопараметрическим», как он его называет, методом определения интеллигентности человека. Остается напомнить, что тест IQ при всей его полезности в некоторых вопросах тем не менее далеко не все открывает и объясняет нам в человеке.
Казалось бы, Земля — самая исследованная планета во Вселенной. Потому, что мы давно живем на ней и давно изучаем ее. Так что никаких тайн у нее не осталось. Но это неверно. У Земли еще очень много секретов, которые она успешно скрывает от нас. И ученым есть, что исследовать, в особенности, если взглянуть на нее как бы со стороны, из космоса. В конце концов Земля — одна из планет Солнечной системы, а не только поверхность под нашими ногами.
Берье Йоханссон и его коллеги из Университета Уппсалы и Королевского института технологий в Стокгольме получили косвенное подтверждение своей оригинальной теории строения ядра Земли. По мнению шведских ученых, твердое железное ядро нашей планеты обладает кристаллической структурой с объемноцентрированной кубической решеткой. В каждой ячейке такой решетки атомы расположены по углам куба и еще один атом — в его центре. До сих пор предполагалось, что кристаллическая решетка ядра Земли обладает гексагональной структурой, в которой три соседние точки формируют равносторонний треугольник.
Шведские исследователи нашли объяснение загадочному феномену: упругие волны проходят через ядро заметно быстрее в направлениях, параллельных оси вращения планеты, нежели в направлениях, параллельных экватору. При температуре и давлении, которые царят в сердцевине Земли, по существующим представлениям о поведении железа такой анизотропии быть не должно.
В 2003 году профессор Йоханссон и его коллеги опубликовали работу, в которой объясняли, как анизотропия ядра связана с его структурой. Теперь они составили компьютерную модель, показавшую поведение ядра при разном его кристаллическом строении. С помощью компьютера вычислялась реакция на упругие волны нескольких миллионов атомов, сильно взаимодействующих друг с другом, что достаточно много для обобщения результатов численного эксперимента на все ядро.
Йоханссону и его коллегам удалось обнаружить, что объемноцентрированная кубическая решетка из атомов железа является единственной структурой, которая может соответствовать данным экспериментальных наблюдений. При этом, как подчеркивает Йоханссон, большая диагональ этой решетки ориентирована параллельно оси вращения планеты. Разница в скорости волн на 12 % была также получена и в натурном моделировании земного ядра (высокое давление и температура) в установке с «алмазной наковальней». Это удивительный и неожиданный результат, учитывая симметрию кубической решетки.
Если открытие подтвердится, геофизикам придется пересмотреть представление о земном ядре, что повлечет за собой и пересмотр оценок теплового баланса ядра, и стабильности магнитного поля планеты, которые напрямую зависят от кристаллической структуры ядра.
Норвежские сейсмологи предположили, что у Земли есть магматический «пульс», который бьется с частотой один удар в 15 миллионов лет. Ученые проанализировали существующие данные о толщине земной коры между Исландией и Гренландией. В этом районе пролегает Срединно-Атлантический хребет, отмечающий границу схождения тектонических плит. Для изучаемой зоны характерно образование плюмов — восходящих потоков в мантии размером в поперечнике порядка 100 километров. Вещество, поднимаемое плюмами, «ударяется» о земную кору и, «прилипая» к ней, увеличивает ее толщину.
Оценивая толщину коры в исследуемом районе, ученые обнаружили несколько утолщенных участков. Они предположили, что утолщения сформировались в результате периодически повторяющихся ударов плюмов, а затем утолщенные участки мигрировали вместе с тектоническими плитами. Согласно подсчетам авторов исследования, восходящие потоки в мантии появлялись приблизительно каждые 15 миллионов лет.
Чтобы понять, являются ли плюмы указанной периодичности уникальными для участка Исландия — Гренландия или это общая закономерность, ученые проанализировали данные о толщине коры в районе Гавайских островов. Гавайи также «сидят» на восходящих потоках. Оказалось, что там частота плюмов совпадает с гренландской. Ученые предположили, что найденная периодичность наблюдается по всей планете и объясняется периодическим нагревом ядра, которое, в свою очередь, нагревает мантию.
Правда, с выводами авторов работы согласны далеко не все их коллеги. Многие считают, что частота плюмов в разных частях планеты сходна, но не совпадает. Более точные измерения могут подтвердить или опровергнуть эту точку зрения.
Группа исследователей под руководством Чарльза Чапелла обнаружила в магнитосфере Земли неизвестный до настоящего момента слой — теплую плазменную оболочку. Открытие было сделано благодаря анализу данных, полученных от пяти спутников.
О наличии магнитосферы можно судить по движениям заряженных полярных частиц, которые ускоряются под действием магнитного поля. Наиболее вероятной причиной появления магнитного поля у нашей планеты является движение жидкой части ядра Земли.
За годы изучения магнитной оболочки Земли ученые получили представление о тех или иных ее частях. Авторы данного исследования сосредоточились на движении низкоэнергетических ионов, разгоняющихся до более высоких энергий в различных областях магнитосферы. Анализ показал, что в магнитосфере должен присутствовать отдельный слой, обладающий определенным набором свойств.
Этот небольшой слой формируется на ночной стороне Земли, продолжается на дневную сторону и постепенно исчезает. Его образуют заряженные частицы с низкой энергией, которые поднимаются от Земли в районе ее полюсов и «путешествуют» в магнитном хвосте планеты. В определенный момент из-за изгиба магнитного поля направление их движения меняется.
Изучение свойств магнитосферы Земли является весьма важной задачей, так как магнитное поле защищает обитателей планеты от пагубного воздействия космических частиц, например солнечного ветра, и изменения в этом «защитном щите» могут иметь необратимые последствия.
Европейским исследователям удалось определить масштабы «сжатия» магнитного поля Земли выбросами на Солнце. Выяснилось, что внешняя граница поля, располагающаяся над дневной стороной планеты на высоте около 60 тысяч километров, может снижаться до 25 тысяч километров.
Данные были собраны космическими аппаратами миссий Cluster и Double Star во время крупных выбросов массы нашим светилом, которые произошли в январе 2005 года и декабре 2006 года. Данные наблюдений показывают, что скорость потоков ионов в окрестности планеты в результате выбросов выросла более чем в два раза и достигла почти 900 километров в секунду. При этом общее количество заряженных частиц возросло почти в пять раз.
Известно, что выбросы массы на Солнце могут представлять значительную опасность для спутников и линий электропередачи на Земле. По словам исследователей, новые результаты позволяют оценить уровень опасности. В настоящее время ученые занимаются разработкой подходящей модели, которая могла бы количественно описать события, происходящие с магнитосферой Земли.
Миссия Cluster состоит из четырех одинаковых аппаратов, которые вращаются вокруг нашей планеты по эллиптической орбите. Спутники были запущены в 2000 году с космодрома Байконур, и совсем недавно Европейское космическое агентство продлило их работу. Миссия Double Star была частично завершена в 2007 году.
В настоящее время Солнце находится в аномально длительном периоде минимальной активности. Однако российской обсерватории ТЕСИС, расположенной на борту спутника «Коронас-ФОТОН», удалось зарегистрировать мощные выбросы материи на нашей звезде, которые произошли 17 и 23 апреля 2009 года. При этом потоки частиц, испущенные Солнцем, прошли мимо Земли. Ученые отмечают, что, учитывая периодичность происходящих вспышек, можно ожидать, что следующий выброс «попадет» в нашу планету.
Взяв в 1696 году турецкую крепость Азов и получив выход к морю, царь Петр тут же начал строительство большого флота и уехал в Европу повышать квалификацию. В Голландии, однако, освоив практику кораблестроения, он остался недоволен. Корабли строились на глазок, не по науке, без расчетов и чертежей. Пришлось плыть в Англию, благо и правителем Голландии, и английским королем по совместительству являлся Вильгельм III, относившийся с симпатией к молодому царю. Там Петр обрел искомое, произнес известную фразу, что если б не был русским царем, то хотел бы стать британским адмиралом — и нанял мастеров-корабелов.
Первыми в Россию приехали Осип Най и Джон Ден, затем Ричард Козенц, Ричард Броун и Ричард Рамз. Ден вскоре умер, а Най за десять лет построил для Азовского флота одиннадцать линейных кораблей. Затем на Ижорской верфи — 20 бригантин и шесть кораблей, и шесть фрегатов в петербургском Адмиралтействе. Он достраивал после смерти царя первый русский 100-пушечный линкор «Петр I и II», а среди его многочисленных учеников были такие мастера, как Федосей Скляев и Лукьян Верещагин. Проработав в России сорок лет, Най построил более сорока судов, из которых половину составили корабли и фрегаты!
И Козенц сначала работал на юге, но и его главные свершения — в петербургском Адмиралтействе. Там в кооперации с самим царем он создал знаменитый 64-пушечный линкор «Ингерманланд», а всего, проработав более двадцати лет, построил шесть кораблей, много фрегатов и других судов. Когда Анна Иоанновна решила возродить корабельное строение в Соломбале, Козенц в 1733 году возвел там адмиралтейство, которое затем построит половину русских парусных линейных кораблей! Умер он в 1736 году и был похоронен на местном кладбище. Надгробие великого мастера сохранилось до наших дней.
Ричард Броун также начинал на юге. Талантливый и хорошо теоретически подготовленный кораблестроитель, он посвятил российскому флоту 35 лет жизни. Несмотря на тяжелый характер, тщеславие, высокомерие и неуживчивость, Петр I ценил его, потому что специалист он был прекрасный. После Олонецкой верфи и Новой Ладоги, где на его счету два корабля, Броун работал в столичном Адмиралтействе и создал десять кораблей и два фрегата. В 1732 году он спустил на воду новаторскую 110-пушечную «Принцессу Анну»! Скончался в 1740 году и был похоронен в Александро-Невской лавре.
Двадцать пять лет проработал в России Ричард Рамз. При Петре он построил три линкора. Получается, что в итоге из тридцати с небольшим построенных в России тогда кораблей двадцать два созданы руками английских мастеров! Кроме того, из 18 купленных за рубежом 11 также были английского происхождения, причем стоили они вдвое дешевле русских и служили дольше.
Петр хорошо понимал, что без научной базы и теории флота не построишь и, говорят, даже встречался с Ньютоном! И теоретические основы под русское кораблестроение Петр также доверил возвести англичанам.
Он уговорил знаменитого Дина, впервые рассчитавшего осадку корабля и прорезавшего пушечные порты еще на стапеле, послать своего сына в Россию. Тот привез расчеты отца, и они легли в основу петровского «Регламента корабельного строения».
Уже после смерти Петра полвека проработал в России Ламбе Ямес, он же И.В. Ямес — так прозвали Джеймса Лэмба, построившего тридцать линейных кораблей! Еще десять линкоров на счету Дж. Сютерланда.
Про лорда Дуфуса, шаутбенахта русского флота, и иных англичан, командиров кораблей и эскадр, даже говорить не приходится — они вкупе с голландцами и датчанами составляли подавляющее большинство старших офицеров.
Как видим, без британского участия история русского флота была бы совсем иной. Но у каждой медали — две стороны, при Петре началась и взаимная англо-русская нелюбовь.
Пока мировые державы вели тяжелую войну за испанское наследство, им было не до Балтики, но в 1714 году война закончилась, и пришло время заново налаживать торговые связи, разрушенные Северной войной. Англичане и голландцы изо всех сил старались помирить Карла XII с противниками и послали на Балтику мощную эскадру. Ведь почти половину чрезвычайно важной для британского флота балтийской торговли обеспечивали английские суда, и пришла пора навести здесь порядок. Шведы и даже царь спонсировали каперов![4] Мечтая при этом о торговых судах в гавани своей новой столицы…
В 1715 году английский адмирал Норрис с шестью британскими и восемью голландскими кораблями привел триста купеческих судов в Ревель, где ему устроили грандиозные торжества. Срочно прибыли и царь с царицей, ведь свершилось то самое, ради чего воевали со шведами и рубили окно в Европу — Норрис широко распахнул дверь в Россию! Осенью еще одна эскадра английских линкоров соединилась с датским флотом, шведам пришлось умерить активность — и в 1716 году русский линейный флот впервые вышел из Финского залива и даже ходил к Борнхольму, а галеры взяли с Данцига изрядную контрибуцию!
Царь стал осваиваться на Балтике, вести себя по-хозяйски, присматриваться к Европе, но снова приплыл Джон Норрис, уже с 19 линкорами. Это начинало раздражать, хотя адмирал, если и оказывал давление, то на Швецию, а никак не на Россию. Курфюрст Георг Ганноверский, ставший королем Англии Георгом I, хотел закрепить за собою Бремен и Верден…
Однако у царя зрели свои планы, и Норрис явно их нарушал. С этого времени и начинается отсчет взаимной неприязни. Адмирал сыграл исключительно важную роль в истории.
Он спас Европу! Судите сами.
В середине июля Петр прибыл с галерами в Копенгаген, куда вскоре пришли и русские линейные силы. В гавани датской столицы собрался огромный союзный флот: 18 датских 2 линейных кораблей и 4 фрегата; 14 русских кораблей и 4 фрегата; 19 английских кораблей и 2 фрегата; 4 голландских корабля и 2 фрегата; 48 русских галер — и несколько сот коммерческих судов со всей Европы. Поскольку Норрис не хотел уступать датскому адмиралу, то флагманом выбрали русского царя. Вот он, апофеоз морской политики Петра! Вот оно, мировое признание!
В середине августа Петр дождался транспортов с десантом, вывел гигантский флот в море, на скорую руку пожег прибрежные шведские поселки и через неделю вернулся в Данию. Здесь был центр его интересов, и не будь Норриса, мировая история могла пойти совсем по другому пути.
Царь хотел ударить в самое сердце Швеции, в Сконию, и готовил в поход свою морскую пехоту. Его аппетиты росли. И едва в Зеландии собрались 24 000 русских войск, как он потребовал, чтобы ему была уступлена шведская Карлскрона, что ошеломило союзников. В этом случае он контролировал бы вход в Балтийское море!
Чтобы понять, что это значило, надо иметь в виду, что триста судов, приведенных Норрисом в Ревель, это капля в Балтийском море! Даже сто лет спустя в Петербург будет приплывать не более 600 — 1000 судов в год, и доля огромной России в балтийском g товаропотоке редко превышала 10 %.
Например, с 1783-го по 1860 год число судов, проходящих Зунд, выросло с 10 000 до 20 000, причем более половины из них были английскими! И Британия приняла меры. Когда выяснилось, что еще 16 тысяч русских войск появилось перед Копенгагеном (плюс 6 тысяч человек команд галерного флота), даже у доверчивых датчан возникли подозрения. Они окрепли, особенно когда распоясавшийся Петр потребовал доступа к гавани, к верфи, к крепости столицы и захотел расквартировать полки в самом городе. Без предупреждения он с галерами перешел в Кронборг, тот самый, гамлетовский, рядом с Эльсинором, в самом узком месте Зунда, где всего четыре километра до шведского берега — и со дня на день откладывал высадку в Сконию.
Встал вопрос «быть или не быть?». Датчане трезво взглянули на опасного союзника — и испугались за своего наивного короля. Они увеличили число часовых на верках[5], а ночью пьяным русским не разрешили оставаться в городе. Комфлота получил строгие инструкции следить за их галерами, не слушаться царя и самому командовать своим флотом. Положение в Копенгагене обострилось до крайности.
Почему же Петр так и не решил — то ли идти войной в Швецию, то ли предварительно захватить гостеприимную Данию? Ответ — английский флот. Пока деликатные датчане искали способа выразить неудовольствие быстро ставшему нежелательным союзнику, решительный Норрис провел нужные переговоры и даже предложил захватить русский флот. Он будто бы даже получил приказание взять царя в плен! Умело пущенный слух подействовал, и русским наконец-то предложили отозвать свои войска. Петр ушел нехотя, лишь в конце октября. Только тогда ушел и Норрис, и лишь несколько английских кораблей оставалось на всякий случай у датской столицы.
Если бы не предусмотрительность и решительность Британии — как знать? — быть может, Россия подмяла бы Европу уже тогда.
В 1718 году Норрис снова появился на Балтике, но уже не как союзник России. Жесткую последовательность Британии Петр понял правильно, запросил Лондон о намерениях, а три своих корабля назначил для затопления на входе в гавань Кронштадта. Но — не чета слабым духом потомкам — царь потребные для затопления камни приказал уложить в сетях, чтобы потом, при подъеме судов, их легче было вытаскивать.
Русский флот рос, соответственно и Норрис в 1720 году привел уже 25 кораблей, соединившихся с 11 шведскими — весьма крупные силы. Царю давали понять, что в любом случае арбитром на Балтике будет Англия. Кстати, именно с этого года угасает активность Петра в строительстве флота. Возможно, он понял, что плетью обуха не перешибешь. Норрис объявил, что прислан для защиты шведских берегов и, хотя три недели блокировал Ревель, большой активности не проявлял. Царю позволили пожечь шведские берега, но при этом вынудили предоставить английским купцам режим наибольшего благоприятствования. В итоге британский флот дал понять воюющим сторонам, что есть некие пределы, переступить которые он не позволит.
После нелепой и неожиданной смерти Карла XII аргументы британцев дошли и до Петра. Последние годы жизни были тяжелыми для него: жена изменяла, соратники проворовались, корабли ветшали быстрее, чем их успевали строить, силы быстро покидали его. И морями правила Англия…
Но это лишь первая часть военноморского балета, с первых нот которого тема русского флота переплетается с английской темой. Уже через год после смерти Петра I его вдова, императрица Екатерина I, решила ради счастья дочери, вышедшей замуж за голштинского герцога, отнять у Дании Шлезвиг. Собрали флот, готовили армию, но пришла британская эскадра и все лето и осень 1726 года простояла у Ревеля.
Так и пошло: пока Россия занималась своими делами, проблем в отношениях с Англией не возникало. Более того, когда Екатерина II решила использовать флот против Турции и слала эскадры в Средиземное море, британцы с удовольствием разрешили пользоваться своими портами и верфями, позволили вербовать моряков и даже предостерегли Испанию и Францию от вмешательства! Успех экспедиции объясняется именно этим. Не будь доброй британской воли — кто бы видел русские корабли в Архипелаге? Франция никогда не пустила бы их туда! В огромной торговле Европы с Турцией на ее долю приходилось более половины, и ей совсем не с руки было позволять рушить налаженный бизнес. Когда же Англия достигла цели — чужими руками подорвала эту торговлю — и вернулась к традиционной политике баланса сил, экспедицию тут же пришлось свернуть. Лондон просто отозвал своих моряков с русских кораблей, и водить их стало некому. Зато долги, в которые влезли ради экспедиции в Архипелаг, выплачивались еще сто лет…
Но когда в ответ на захват Англией Мальты гроссмейстер мальтийского ордена, русский император Павел I, сколотил из Дании, Швеции и Пруссии Лигу нейтральных государств и опрометчиво закрыл Балтику для британских торговых судов, реакция была быстрой и жесткой. В мае 1801 года в гавань Ревеля ворвалась эскадра под командованием самого Горацио Нельсона! В свойственной ему манере адмирал разбил Лигу и открыл Балтику После тяжелого боя он принудил датчан к капитуляции, затем ринулся на восток — шведский флот едва успел скрыться — и всего лишь на несколько дней опоздал с поимкой флота русского. Тот ушел в Кронштадт, причем спешил так, что пилили каналы во льду!
В чем же дело? В том, что из посетивших в 1795 году Петербург 917 торговых судов 529 были английскими. Стоимость русского экспорта через петербургский порт составила в 1795 году 30,7 миллиона рублей — и 18 миллионов пришлись на Англию. Половина русского импорта также шла из Англии. Это русские самодержцы могли подрывать торговлю своей страны. Англия такой глупости позволить себе не могла.
Александр I поспешил заключить с Англией конвенцию от 5 июня 1801 года, которая означала победу владычицы морей над принципами вооруженного нейтралитета — и волей-неволей возникают подозрения в заказном убийстве императора Павла. Тому не помог даже новый штатный состав флота, по которому на Балтике должно было быть 45 линкоров! Зачем Англии конкуренты?
Ни разу русские адмиралы не рискнули вступить в бой с англичанами! Отдельные корабли еще сражались иногда, когда не было иного выхода, но, как правило, безуспешно. Весьма характерна в этом отношении история эскадры Сенявина.
Она блокировала Дарданеллы, прервала подвоз продовольствия, в турецкой столице начался голод, и султана свергли. Однако на суше царил Наполеон, разбивший русскую армию, и пришлось снова сменить политическую ориентацию, пришлось присоединиться к блокаде Англии. На этом военное счастье Сенявина закончилось. 30 октября 1807 года с девятью линейными кораблями он прибыл в Лиссабон — и был заблокирован англичанами. В конце ноября город заняли французские войска — и адмирал оказался меж двух огней. Наполеон хотел использовать его корабли для борьбы с Англией. Этого же требовал и Александр I. Но адмирал не разделял энтузиазма молодого царя…
23 августа 1808 года Лиссабон был занят с суши английскими войсками, и в безвыходном положении Сенявин заключил договор, по которому корабли передавались Англии с тем, чтобы после заключения мира их вернули в исправном состоянии.
Англия держала слово, и через год экипажи кораблей на 21 транспорте за ее счет прибыли в Ригу. Для Сенявина и его штаба был предоставлен фрегат. Но из кораблей в Россию вернулось только два. Два линкора пришлось по ветхости оставить еще в Лиссабоне, пять сгнили в Англии (та заплатила за них, как за новые).
Несмотря на почетные условия сдачи, историки флота эпизод этот стараются не вспоминать, царь же загнал Сенявина в начальники Ревельского порта, а в 1813 году уволил со службы с половинной пенсией. Но дело было не в нем. Точно так же летом 1808 года англичане блокировали в Триесте 4 русских линкора, фрегат и два корвета. Пришлось продать их французам — и в Средиземном море не осталось ни одного русского судна.
В Петербурге в это время спешно сооружали батареи — столица огромной империи боялась английского десанта! — а фарватер к северу от Кронштадта перекрыли ряжами из вбитых в дно свай. Но уберечься не удалось.
Эскадра адмирала Ханыкова в составе 9 линкоров и 7 фрегатов вблизи Балтийского порта заметила шведский флот из 7 линкоров (из них два английских) и 6 фрегатов — и стала уходить. Английские Centaur и Implacable атаковали отставшего Всеволода, концевые русские корабли проигнорировали сигнал адмирала, и тот сам поспешил к месту боя, взяв поврежденный корабль на буксир. У входа в порт буксир лопнул, линкор стал под берегом на якорь — и тут же Centaur снова атаковал его! Дрались около часа, попытки абордажа были отбиты, однако Implacable зашел с кормы и продольными залпами решил судьбу боя. Англичане пытались снять корабль с мели, затем подожгли его, и утром он взлетел на воздух. Все это — на виду у русского флота, вскоре после славных дней Екатерины и побед Ушакова! Лишь в конце лета, после снятия блокады, Ханыкову удалось вернуться в Кронштадт…
Англия взрастила русский флот, но к середине XIX века отпрыск отбился от рук. И пришлось учинить ему настоящую порку. Больным человеком Европы оказалась в итоге не Турция; Россия осталась без флота, и спустя полтора века после Петра все пришлось начинать сначала. И только спустя сто лет, в конце пятидесятых годов XX века, СССР обогнал Британию по военно-морской мощи, а к 1991 году случилось невероятное — советский Гранд Флит превзошел американский! Увы, все знают, чем завершился тот год, и — как знать? — быть может, непомерные затраты на флот сыграли не последнюю роль в падении советского режима.
* * *
Дорогие читатели!
Редакция журнала «Знание-сила» обращается к тем из вас, кто давно знает и любит наш журнал. Кризис сказался и на нашем издании. Тираж, который неуклонно рос последние годы, с начала 2009 года начал снижаться.
Иначе и не могло быть — в тяжелые времена беднеете прежде вы: преподаватели, учителя, ученые, инженеры, малые и средние предприниматели, студенты, пенсионеры.
Мы обращаемся к вам с просьбой помочь журналу.
Если вы посчитаете возможным рекомендовать «Знание-сила» библиотекам, в которых его нет, школам, учебным заведениям, различным государственным учреждениям, фирмам или вашим знакомым, которые по своим финансовым возможностям в состоянии подписаться на журнал в отделениях связи, это принесет результат.
Если вы сможете заинтересовать нашим журналом представителей молодого поколения, которое порой и не знает о нем, это тоже будет немало.
Просветительским научно-популярным журналам, не имеющим рекламы, существующим только за счет реализации тиража, всегда жилось непросто. И сейчас нам снова надо выстоять. Чтобы и впредь выходить прежде всего для вас, рассказывая о том, что происходит в самых разных науках, какие проблемы и как решаются.
Чтобы вызывать интерес к наукам у молодых людей, без чего не будет притока новых ученых.
А без современной науки у России нет будущего.
Дорогие читатели! Мы нуждаемся в вашей помощи, необходимой, чтобы работать для вас.
Так Михаил Ломоносов начал свою оду, воспевающую этого императора. Единственного безгрешного монарха в российской истории.
Его рождение встретили залпами орудий, фейерверками, балами, гуляньями, катаниями. Петербург праздновал трескуче, пьяно, неистово, точно на город свалилась невесть какая радость… Гуляли, как в последний раз. Все — от последнего нищего до первых вельмож — понимали, что кто бы ни вознесся теперь на российский престол — этот ли младенец, пачкающий пеленки, или его мамаша, все одно — грядет экономная неметчина, при коей не разгуляешься.
Когда умерла императрица Анна, ее внучатому племяннику, Ивану Антоновичу, провозглашенному императором при регенте Бироне, было всего два месяца. Бирона свергли; правительницей стала мать императора Анна Леопольдовна. Снова попраздновали, пошумели, постреляли, позвенели саблями в дворцовых коридорах. Младенцу до всей этой суеты дела не было; он был занят важными вещами: есть, спать, учиться улыбаться, тянуть ручки к румяной кормилице, ползать, вставать на ножки и снова улыбаться этому пока еще славному, уютному миру. Даже свои обязанности императора российского ребенок выполнял для себя не обременительно: когда его изредка выносили к послам или на оглашение какого-нибудь указа, он или мирно спал или лежал в некоторой задумчивости, которая вскоре завершалась отправлением естественной нужды. Сие почиталось за знак, подтверждающий согласие императора с тем, что совершалось в эти минуты от его лица.
Так прошел его первый год, и Ломоносов, никогда его не видевший, но написавший «природы царской ветвь прекрасна», был прав, потому что ребенок рос резвым, улыбчивым, понятливым, а значит, обещал со временем выказать энергичный характер и, возможно, острый ум.
Увы! Ни ума, ни характера императора Иоанна Шестого нам уже не узнать. После дворцового переворота, возведшего на престол Елизавету Петровну, всем сведениям об Иоанне верить трудно. Лизоблюды новой императрицы насочиняли трогательных историй о переживаниях Елизаветы по поводу низложенного маленького императора, но поступила Елизавета с ребенком жестоко: разлучив с родителями — Анной Леопольдовной и Антоном Ульрихом, — сначала гоняла по ссылкам, а потом вернула в столицу и сунула в каменный мешок Шлиссельбургской одиночки. К шестнадцатилетнему узнику была приставлена охрана и приложена инструкция, по которой его «…видеть никто не мог», а также арестанта следовало «из казармы не выпускать; когда ж для убирания в казарме всякой нечистоты кто впущен будет, тогда арестанту быть за ширмами… никому не сказывать, каков арестант, стар или молод, русский или иностранец… В котором месте арестант содержится и далеко ль от Петербурга или от Москвы, арестанту не сказывать».
Страшная судьба. Страшные годы юности, когда душа рвется к солнцу, к людям, когда ум ищет ответов, а сердце — любви. Да еще память детства что-то нашептывает… Проклятая судьба! За малую толику романовской крови. Пожалуй, единственный, кто сделал попытку как-то скрасить жизнь узника, был Петр Третий. Приезжал, привозил какие-то вещи, они беседовали, возможно, Петр даже обещал что-то. Но ничего не успел сделать для юноши, да как, впрочем, и для самого себя. Екатерина же, которой в какой-то момент настоятельно советовали вступить в брак с Иоанном для укрепления своей шаткой власти, заклеймила юношу, как сумасшедшего. Верить ей нельзя, но вероятность помешательства Иоанна велика. Если он и помешался в последний год жизни, так, кто бы не помешался на его месте?!
Смерть этого человека тоже останется загадкой, если не всплывут какие-нибудь новые документы. Не то стража, согласно инструкции, его придушила, пресекая попытку Мировича освободить императора; не то Екатерина избавилась от него. 5 июля 1764 года несчастный Иван Антонович почил в бозе.
О нем энергично забыли. Энергия беспамятства относительно Иоанна Шестого объясняется тем, что это единственный кандидат на канонизацию, подходящий хотя бы по одному параметру — невинно убиенный мученик и страдалец в самом прямом, незамутненном смысле этих слов.
Этой статьей мы завершаем публикацию серии о землетрясениях, начатую в № 2 этого года.
Причиной землетрясений не всегда бывает противоборство природных сил. Ведь человек, как это ни покажется на первый взгляд невероятным, тоже способен поколебать земную кору, простирающуюся вглубь на десятки километров. По подсчетам ученых, уже более двух сотен заметных землетрясений вызваны нашей промышленной деятельностью. Добыча природного газа и угля, строительство водохранилищ и использование геотермальной энергии — все это может привести к неожиданной активности земных недр.
Победный удар в Базеле
Восьмого декабря 2006 года в одном из городов Центральной Европы произошло землетрясение с магнитудой 3,4. Задрожали здания. Люди в испуге выбежали из своих квартир.
Этому предшествовала сцена, достойная занять место в каком-нибудь фантастическом фильме. Инженеры и строители окружили буровую установку. С глухим рокотом она заработала, все глубже врываясь в подземные кладовые и вскрывая запечатанные от нас недра земли. Струя воды, выпущенная под большим напором, нагнеталась в скважину. Опьяненные шумом слаженно работавших частей машины, люди не догадывались, что земля под их ногами стала подрагивать, словно тело, забившееся в агонии. Ведь поначалу эти конвульсии были различимы лишь приборами. Внезапно откуда-то из подземелья донесся громкий хлопок. Следом удар зашатал здания.
Так в швейцарском Базеле при попытке использовать геотермальную энергию — именно для этого в скважину под огромным давлением накачивали воду, намереваясь разогреть ее за счет подземного тепла, — вызвали на себя гнев Земли. Потом местные власти публично оправдывались за «неожиданные, крайне негативные последствия данного проекта». Право же, редко когда можно услышать, чтобы за землетрясение кто-нибудь извинялся. Не взывать ведь понапрасну к небесам, прося объяснений!
Но в этом случае все начиналось с людей. Именно при участии городской администрации компания Geopower AG в мае 2006 года взялась бурить скважину глубиной 5000 метров. В первую неделю декабря в эту скважину стали подавать воду, все увеличивая напор струи, чтобы расширить трещины в пластах породы. Однако когда давление воды достигло двухсот бар, приборы стали фиксировать сейсмическую активность.
Экспериментальная установка была отключена. Последовало извинение. «Пардон, мы вас тряхнули», — под таким заголовком комментировала события немецкая газета Die Zeit. Но потревоженная стихия сразу не улеглась. В январе 2007 года в том же городе зафиксировали подземный удар с магнитудой 3,2.
Между тем, затевая проект, те же чиновники и строители не задумывались о том, что в Базеле в 1356 году произошло землетрясение, имевшее магнитуду 6,5. Тогда город был полностью разрушен. Теперь же творцы «победы над земной стихией» рассчитывали в худшем случае иметь дело с микроземлетрясениями, которые никто не заметит. Однако, сами того не зная, привели в движение силы, кои мы никак не способны обуздать.
Конечно, на этот раз природа билась с человеком скорее понарошку. Ни одна постройка в городе практически не пострадала. Но вот доверие к новой технологии добычи энергии было подорвано основательно. Этот эксперимент лишний раз показал, какие громадные силы мы можем пробудить, сооружая шахты и скважины, разрезая землю вдоль и поперек. Исследования свидетельствуют, что нам уже не раз удавалось вызывать всплески сейсмической активности. Горнопромышленные и газодобывающие компании сумели научиться у природы худшему — искусству вызывать землетрясения.
По оценке геофизика Кристиана Клоуза из Колумбийского университета, к числу техногенных катастроф можно отнести уже более двух сотен сильных землетрясений. Почти в половине отмеченных им случаев подземные удары сопровождали разработку полезных ископаемых в шахтах и рудниках.
Так, 13 марта 1989 года в ГДР, в Тюрингии, обрушились стены штольни, в которой добывали калийные соли. Это привело к землетрясению с магнитудой 5,6. Особенно пострадало расположенное по соседству местечко Фёлькерхаузен. Там пришлось снести почти все старинные здания, поскольку они уже не подлежали восстановлению.
В декабре того же года в австралийском Ньюкасле, близ Сиднея, землетрясение разрушило сотни домов. Вызвано оно было работами на местной угольной шахте, пишет Клоуз в статье, опубликованной на страницах журнала Earth and Planetary Science Letters. Магнитуда подземного толчка достигла опять же 5,6. Но на этот раз не обошлось без жертв. «Шахтерская стихия» унесла жизни 13 человек; еще 165 человек получили ранения. «Убытки превысили суммарную прибыль, полученную рудником за все время своего существования, начиная с 1799 года», — отмечает Клоуз. Несмотря на доводы ученых, руководство угледобывающей компании не признало своей вины, настаивая на том, что катастрофа была вызвана естественными причинами.
Между тем, по расчетам Клоуза, из шахты было извлечено около полумиллиарда тонн угля, что заметно изменило напряженное состояние в верхнем слое земной коры. Давление на одном из ее участков стало заметно нарастать — особенно по сравнению с соседними. И вот вдоль ослабленного слоя коры произошел сдвиг.
В начале 2008 года серия землетрясений с магнитудой до 4 произошла в одной из земель Германии — в Сааре. Были повреждены многочисленные здания, напуганы люди. Эти подземные толчки также имели техногенную природу. Они были связаны с ведущейся здесь разработкой угольных месторождений. Это было самое сильное землетрясение на территории Саара за все годы наблюдений. Его очаг находился на глубине всего одного километра. Поэтому подземные толчки особенно ощущались на поверхности, хотя обычно землетрясение подобной силы не вызывает заметных разрушений. Больше всего пострадали, сами шахты. Их стены рухнули. Земная кора, можно сказать, не столько сотряслась, сколько «обвалилась», подточенная изнутри человеком (очевидно, с подобной сейсмической активностью связано немало аварий на шахтах). Недаром сейсмологи, изучавшие последствия катастрофы, предупреждают, что даже если добыча угля в Сааре будет прекращена, заброшенные шахты и штольни станут иногда осыпаться, а значит, в этом сейсмически безопасном регионе все так же будут ощущаться подземные толчки.
Сейчас в Сааре или Руре — другом угольном бассейне Германии, где зимой 2007/2008 годов было отмечено три землетрясения с магнитудой около 3, - земля источена штольнями и шахтами, как швейцарский сыр — дырками или подземная Москва — туннелями. Эти штольни, прорытые на протяжении многих веков, тянутся на тысячи километров. Их планировка зачастую не ведома никому. В некоторых районах обширные участки местности попросту просели, опустившись на глубину до 30 метров. В Руре отмечены случаи провала построек в прорытые под ними туннели.
Люди. они не замечают, какие опасности готовят себе сами, пока не произойдет что-нибудь непоправимое. Особого рода катастрофа грозит шведскому городу Кируна, в котором проживают около 25 тысяч человек. Прямо посреди него расположена штольня, где раньше добывали железную руду. Время от времени она обваливается, становится все шире, и когда-нибудь, предупреждают эксперты, весь город сползет в эту прорву. Рано или поздно его придется снести и построить на новом месте.
Расчеты, проделанные Кристианом Клоузом, ставят под сомнение и популярный сейчас план борьбы с глобальным потеплением. Идея закачивать вглубь земли огромные количества углекислого газа (см. «З-С», 2/05) подкупающе проста. Однако данная технология может вызвать активную сейсмическую деятельность даже в тех областях, где она, кажется, давно прекратилась. Что уж говорить о районах, где опасность землетрясений и теперь еще очень высока!
Между тем подобный риск вообще не учитывается авторами предлагаемых проектов. А ведь даже в средних по величине подземных хранилищах СО2 по прошествии каких-нибудь тридцати лет, отмечает Клоуз, уровень давления в толще породы повышается примерно на 0,1 атмосферы, а это уже пороговый показатель. После этого, как свидетельствует печальный опыт шахты в Ньюкасле, землетрясение может произойти в любой момент. При планировании подземных хранилищ углекислого газа эта опасность не учитывалась. Их строительство намечено в основном там, где и производят «парниковый газ», то есть близ электростанций и населенных пунктов, которые прежде всего и пострадают в случае вызванных нами на себя подземных ударов.
Работники газовой промышленности тоже умеют будить стихию. Так, в 2004–2005 годах в Северной Германии, где и знать ничего не знали про сейсмическую угрозу, по вине газовиков произошло два землетрясения.
20 октября 2004 года, в 8 часов 59 минут, на полпути между Гамбургом и Бременом случилось то, чего не должно было быть по всем научным теориям — землетрясение, имевшее магнитуду 4,5. Его очаг находился в зоне разработки газового месторождения. В Гамбурге закачались высотные здания, потрескались стены некоторых квартир, люди в панике выбегали на улицу. Ничего подобного тут не происходило. До сих пор Северная Германия по этой части считалась одним из самых безопасных регионов планеты. Здесь даже минимальная сейсмическая активность редка. Новый подземный толчок не заставил себя ждать. Уже 15 июля 2005 года вновь задрожали дома; магнитуда этого землетрясения составила 3,8.
Причина обоих происшествий вскоре стала очевидна. Вследствие добычи газа напряженное состояние в недрах земли изменилось. Это привело к тому, что на глубине около восьми километров раскрылись зоны древних разломов, что и вызвало всплеск сейсмической активности, тогда как обычно ее причиной бывает движение литосферных плит.
Что ж, все новые факты убеждают нас в том, что землетрясения в зонах разработки полезных ископаемых — прежде всего природного газа и угля — зачастую происходят вовсе не случайно. Виной становится человек — по-истине геологическая сила природы. Вызванные нами самими катастрофы в сейсмически безопасных регионах могут причинить, кстати, куда больший ущерб, чем обычно. Ведь здесь совсем иные стандарты строительства, никак не рассчитанные на мощные подземные удары.
Между тем, как показывает зарубежный опыт, добыча природного газа часто сопровождается землетрясениями. Так, по оценке Клоуза, газовики Франции своим ударным трудом вызвали три землетрясения с магнитудой, равной примерно 5, и несколько подземных ударов с магнитудой около 4. В Италии еще в 1951 году при разработке месторождения природного газа произошло землетрясение, имевшее магнитуду 5,5. Наконец, в 1983 году достойным ответом разразился газпром Калифорнии — магнитуда 6,5.
К этой же категории техногенных катастроф Клоуз относит и два землетрясения — в Узбекистане, в Газли, происшедшие в 1976 году. По его мнению, они были непосредственно связаны с добычей здесь природного газа. Как сообщает «Википедия», поселок Газли «был практически полностью разрушен землетрясением 17 мая 1976 года, в 7 часов 58 минут 33 секунды утра. Население было предупреждено сейсмологами и предварительным землетрясением 8 апреля, поэтому больших жертв не было». Магнитуда обоих событий равнялась соответственно 7,3 и 7,0. Прежде эта местность считалась «практически безопасной в сейсмическом отношении», отмечает известный российский сейсмолог Валентин Уломов, автор монографии «Сейсмичность Западного Узбекистана», а потому при строительстве поселка никак не ожидали, что главным инспектором станет… подземная стихия. Последнее землетрясение с магнитудой 7,2 зафиксирова ли 20 марта 1984 года. Как пишет Уломов, «не исключено также, что интенсивная откачка газа из земных недр на Газлийском месторождении явилась «спусковым крючком» для сброса накопившихся к этому времени гигантских тектонических напряжений в земной коре этого района».
Как правило, газодобывающие компании ничего не хотят слышать о том, что их деятельность может привести к сейсмической катастрофе, и отказываются принимать какие-либо меры. Но есть и исключения. В Нидерландах, например, где также разрабатывают месторождения газа (и его добывают здесь больше, чем в соседней Германии), вот уже несколько лет ведется тщательный сейсмический контроль за состоянием недр земли в зоне добычи. Пока отмечены лишь слабые подземные толчки, способные вызвать разве что растрескивание стен старых зданий.
При строительстве геотермальных установок — мы вновь возвращаемся в Базель — землетрясений подобной силы не следует ожидать, полагают сейсмологи. В этих сооружениях нагнетаемая вода увеличивает уровень давления на небольшом участке земной коры, и, как показывает опыт, магнитуда ответного подземного удара не превышает 3,5. К тому же глубина скважин в таких случаях бывает все же слишком мала, чтобы вызвать разрушительную катастрофу.
Во французском местечке Суль-су-Форе, где геотермальная установка введена в строй в 1993 году, десять лет спустя был зафиксирован подземный толчок, имевший магнитуду 2,9 (жители, впрочем, тоже покинули свои дома). После этого события напор воды, закачиваемой в скважину, уменьшили, и впоследствии здесь не наблюдалось сейсмической активности. Установка же стала вырабатывать заметно меньше энергии.
В Австралии и Калифорнии, где используется геотермальная энергия, также отмечали слабые подземные толчки. Много вопросов у специалистов вызвало землетрясение в Сальвадоре в 2003 году с магнитудой 4,4. Возможно, оно произошло по естественным причинам, но есть подозрения, что оно связано с использованием геотермальной энергии.
Чаще всего люди проявляют поразительную беспечность, кажется, делая все возможное, чтобы техногенная катастрофа состоялась. Мы просто отказываемся верить в то, что мы сами, своими силами, можем вызвать крупное землетрясение.
Так, в Польше, в окрестности города Полковице, ведется добыча меди. Здесь уже несколько раз отмечались странные подземные толчки. Но это не насторожило руководство компании. Рудник будет расширен. Между тем всего в полукилометре от него сооружена дамба, и в случае сильного землетрясения ее может прорвать, отметил краковский геолог Станислав Лазоцки, выступая в сентябре 2006 года на конференции в Женеве.
Строительство крупных водохранилищ уже не раз приводило к землетрясениям. Ведь огромные массы воды значительно повышают давление на данный участок земной коры. В декабре 1967 года, после постройки водохранилища Койна в Индии, произошло землетрясение, имевшее магнитуду 6,3. Плотина была прорвана. Жертвами катастрофы стали 177 человек. При строительстве Асуанской плотины было отмечено землетрясение с магнитудой около шести. В момент заполнения водохранилищ Нурекской и Токтогульской электростанций отмечалось нарастание активности слабых землетрясений.
Возможно, частично техногенной катастрофой является и майское землетрясение 2008 года в Сычуани с магнитудой 7,8, унесшее жизни около 70 тысяч человек. Такое предположение высказали китайские ученые, сообщает журнал Spiegel. Они обращают внимание на то, что незадолго до катастрофы здесь же, в Сычуани, близ города Дуцзянянь, было завершено строительство новой дамбы водохранилища на реке Цзипинпу. «Очень вероятно, — признается Фан Сяо, главный инженер группы геологических изысканий провинции Сычуань, — что, не будь этой дамбы, сила землетрясения была бы значительно меньше, да и произошло бы оно лет через сто — двести. В самой плотине обнаружились глубокие трещины, что может привести к затоплению города, в котором до землетрясения проживало около полумиллиона человек».
Зарубежные специалисты отмечают, что власти Китая поступают весьма опрометчиво, разрешая сооружение искусственных водохранилищ вдоль линий геологических разломов. Между тем правительство страны, стремясь решить энергетическую проблему, планирует возвести в ближайшие годы еще ряд дамб, в том числе на реке Ялун, в провинции Сычуань, в верховьях Янцзы и на ее притоках, а также на территории провинции Юньнань, на юге страны. Все это — зоны сейсмической активности. И если опасения ученых справедливы, Китай могут ждать новые мощные землетрясения. Не следует забывать и о гигантской плотине «Три Ущелья», строительство которой завершается (о возможных последствиях подземных толчков в районе этой плотины читайте «З-С», 7/06). Каждые двести лет в долине Трех Ущелий наблюдается землетрясение такой мощи, что предложенные оценки экспертов оказываются неубедительны.
В последние десятилетия во всем мире строится все больше водохранилищ. Неуклонно расширяется и разработка полезных ископаемых. На покоренных нами реках, как и в наших подземных кладовых, мы ведем себя очень бесцеремонно, не считаясь с силами природы, что дремлют в толще камня. Мы, сами того не ведая, ослабляем вековые опоры, на которых стояли наши города и поселки, создаем для них постоянный источник угрозы. Так что впору говорить вслед за Клоузом о «геомеханическом загрязнении» планеты. Нам следует быть осмотрительнее, потому что природа всегда нанесет ответный удар. За нашу беспечность нам воздастся сторицей.
Метод, известный под названием «Терапии творческим самовыражением Бурно», психолог, психотерапевт, психиатр Марк Бурно создал более тридцати лет назад. С тех пор терапия творческим самовыражением стала методом-школой, приобрела множество последователей и новых форм, а многие пациенты Бурно называют курс его терапии своим вторым высшим образованием. Сейчас доктор медицинских наук, профессор
О том, в чем существо метода, на какие особенности человеческой натуры он опирается и какое место занимает среди многочисленных терапевтических практик современности, с Марком Евгеньевичем беседует наш корреспондент.
— Марк Евгеньевич, в чем суть вашего метода и чем он отличается, скажем, от известной миру арт-терапии?[6]
— Он отличается не только от арт-терапии, но и от «терапии увлеченностью, побуждением к творчеству». Терапия творческим самовыражением — не просто побуждение к творчеству, способному действовать целительно: к рисованию, к писанию рассказов, к увлеченному общению с искусством, с природой. Лечение творчеством в широком смысле — или, как это называли в старину, «лечение впечатлениями» — в психиатрии хорошо известно. В российских дореволюционных психиатрических больницах проводились экскурсии, концерты — правда, там выступали не сами больные, а в основном служители больниц, развлекая больных и таким образом целебно оживляя их душу. Это действительно помогает душевнобольным, даже самым тяжелым — им становится легче, светлее жить хоть ненадолго.
Арт-терапия — другое. Это лечение сформировалось к середине ХХ века, в основном работами психоаналитиков, педагогов, психологов. Это — лечение с изучением, под руководством психотерапевта, своей, как говорят арт-терапевты, изобразительной продукции для того, чтобы понять происки бессознательного, свои внутренние комплексы — по возможности осознать то, что тебя тягостно давит, и таким образом от этого освободиться. В основе арт-терапии лежат психологические теории, концепции, прежде всего — психоаналитические, но не поиск природных, клинических особенностей души в творчестве.
Терапия творческим самовыражением идет не от концепций, а от особенностей природы человека. Это — изучение своей природы, своего характера, своей хронической душевной болезни, депрессии, тревоги и тому подобное. Чтобы, сообразно особенностям своей личности, — творить в самом широком смысле: то есть неповторимо, по-своему, делать самые разные дела. Не только и не столько рисовать или писать стихи, но вообще творчески, по-своему, общаться с искусством, наукой, природой, с другими людьми. Быть во всем собою — и одухотворенно осознавать это.
— Да, метод показан прежде всего людям, которые тревожно не чувствуют себя самими собой, у которых в душе — каша, неопределенность, аморфность — это бывает, например, при депрессии. Человеку хочется вернуться к себе; и когда в творчестве он начинает чувствовать себя собою, — эта «самособойность» теснит депрессию. Самое трудное здесь — помочь человеку войти в творческое состояние. Это возможно по-разному: так, как это делают арт-терапевты, и так, как это делаем мы.
Мы посильно помогаем нашим пациентам познать свою природу в творческом самовыражении. Для этого у нас есть даже учебники. Пациенты изучают свой характер через другие характеры, в сравнении с ними. Они рассматривают картины, в том числе картины великих художников прошлого, и вообще погружаются в историю культуры — поэзию, прозу, науку… Во всем этом они учатся видеть прежде всего стойкие душевные природные особенности. Стараются понять: «Насколько мне это близко — или, наоборот, чуждо?» — чтобы в конце концов глубже и отчетливее понять себя. Вот у тебя, допустим, характер Пушкина, у тебя — Лермонтова, а у него — Достоевского.
Мы не занимаемся ни изучением культуры, ни тем более — оценкой художественных произведений. У нас совсем другие задачи.
Путь терапии творческим самовыражением: «познай самого себя», пойми — обязательно в сравнении с другими — какой у тебя характер, что за болезнь, в чем ее особенности. Второе — пойми, что для каждого свое, каждый живет сообразно своей природе. Прекрасно жить по-всякому, лишь бы это было нравственно. И третье — это, узнав себя через других, обрести себя в своем творческом полете.
Главное — чтобы человек понял и принял себя. Чтобы научился видеть ценность, преимущества некоторых своих особенностей, — понял, если угодно, силу своей слабости.
— Это действительный случай, мы учились в одном классе. Я думаю, он просто не понимал математическую силу своей слабости. Он не считал это силой. То, что его работы печатали в сборниках работ известных математиков, когда он учился в десятом классе, — для него не было важно. Его мучило, как он неловок в физкультурном зале: костлявый, розовый, никаких мускулов… Он хотел быть, как все — в этом возрасте ведь хочется быть настоящим мужчиной, воином. Дрессировал себя — и упал в пропасть.
— Пациент не просто собирает сериями, скажем, марки, как обычно делают коллекционеры. Коллекционеры ужаснулись бы, если б увидели, что тут происходит: в альбоме на одной странице могут соседствовать марки из разных тем, времен; здесь могут быть даже попорченные марки, которые бы ни один коллекционер в свое собрание не включил. Дело в том, что именно для нашего пациента все эти марки объединяет. А объединяет их то, что они ему созвучны, что в каждой марке он видит что-то, помогающее ему чувствовать себя собой. Там могут быть и животные, и растения, и портреты, и сооружения — лишь бы все это в совокупности образовывало «портрет» собирателя. Тут же, на соседней странице, может быть и несозвучное — то, что человеку, напротив, чуждо, даже неприятно. Это тоже бывает важно, чтобы через несозвучное отчетливее почувствовать свое, себя — собою.
— Это означает способность в самом обыкновенном — в каком-нибудь городском запыленном одуванчике — увидеть красоту, в сущности, собственную красоту. Вообще — увидеть, открыть необычное, созвучное себе, неповторимое, то есть себя, свое. Ведь открыть что-то особенное в обыкновенном может лишь тот, кто есть личность. Скажем, идет такой человек по лесу — и видит необыкновенную, дивную для него шишку. Мимо нее прошли тысячи людей, а он взял эту шишку — и оказалось, что она в некотором роде произведение искусства. Но другие люди этого поначалу не заметили. А он — заметил, увидел в ней свою красоту и через эту шишку показал людям свое неповторимое. Поэтому она может даже стоить больших денег — где-нибудь в Японии, чувствующей, понимающей эти духовные ценности, глубины. Хотя человек не затратил видимых усилий для того, чтобы с этой шишкой что-то сделать — просто выхватил ее из окружающего своим взглядом: творческим, художественным.
— В группе примерно 10–12 человек. Вначале психотерапевт или кто-нибудь из достаточно подготовленных пациентов рассказывает о каком-нибудь, например, художнике, писателе, ученом, — можно рассказывать вообще обо всем на свете, но так, чтобы увидеть в этом глубинную связь характера — в широком смысле, как букета душевных особенностей — с произведением творчества, вообще с творческим поведением человека.
Мы обсуждаем творчество человека, его биографию — исходя из его характера, его душевной болезни. У нас ведь есть и тяжелые больные. Для них важно увидеть, что среди великих людей было немало душевнобольных. Об этом — важная для нас книга Александра Шувалова «Безумные грани таланта», — это наша энциклопедия, мы нередко на нее опираемся.
Кстати, мне часто приходится отвечать на вопрос: какой смысл в терапии творческим самовыражением, когда мы знаем, что у громадного количества художников, писателей были и есть серьезные трудности с душевным здоровьем?
Я говорю: а что было бы, если бы они жили вне творчества? В том-то и дело, что подлинное творчество — это всегда лечение страдания. Я в этом убежден. И если у человека нет подлинного страдания, если он не мучается — ничего великого он не создаст. Творчество — не баловство. Это еще Дюрер замечательно показал в гравюре «Меланхолия». Страдание, депрессия, меланхолия — это очень часто не гнилая болячка, которую надобно вырезать и выбросить: страдание таит в своей глубине и противоядие от себя самого в виде способности к творчеству. Не встречал ни одного более-менее сложного душой человека с переживанием своей неполноценности, который не был бы способен создавать что-то свое, творчески неповторимое.
Важно, что терапия творческим самовыражением — терапия клиническая, то есть те или иные приемы терапии творчеством используются в зависимости от клинической картины. Например, наш диссертант Инга Юрьевна Калмыкова помогает в нашем духе тяжелым больным шизофренией — с шизофреническими шубами[7], с острыми психотическими расстройствами, — конечно, вне острых состояний, когда психотика спадает, и больные пребывают в тягостной заторможенности с переживанием своей неполноценности, измененности. Это совсем другая работа, нежели, например, с психастениками. Больные шизофренией с глубокими душевными изменениями часто не могут вдумчиво постигать характеры людей. Тогда они изучают характеры через цветы, через образы животных в сказках — примерно так, как это происходит и в детском саду или в школе, где метод применяется для здоровых застенчивых ребят. Главное — уловить свою стойкую душевную особенность и в ней — свою силу и ценность.
Тут есть еще один важный момент. Мы говорим, что творчество уникально — ведь никогда не было такого человека, как каждый из нас, и никогда не будет в точности — ни телесно, ни душевно. Индивидуальность как основа творчества неповторима. А при чем тут характеры? Ведь характеры повторимы.
— Так в том-то и дело, что сначала нужно найти то, что роднит тебя с другими, на которых похож. Узнать, с кем ты вместе в каком-то определенном характере. Независимо от таланта, способностей. С Пушкиным? С Чеховым? Может быть, с другими, сегодняшними известными людьми, с твоими товарищами, у которых тот же характер? А затем, изучая эти стойкие душевные особенности, общие для своей группы, постепенно обнаруживаешь: в чем же ты неповторим в сравнении с другими людьми в этой группе, в этом характере.
Между прочим, именно так с давних пор учатся студенты в творческих вузах: они рисуют картину созвучного им художника — того, на которого больше похожи душой, и через некоторое время начинают чувствовать, понимать, в чем же я другой, неповторимый. Психолог Геннадий Моисеевич Цыпин отметил, что Морис Равель называл это «бессознательной неточностью»: студент консерватории исполнял произведение созвучного ему композитора — и обретал себя, собственную манеру игры, когда появлялось невольное отклонение от заданного, творческое движение, свойственное только ему, обусловленное его неповторимой индивидуальностью. Все время об этом вспоминаю.
— Он углублялся и расширялся — и независимо от меня, вышел за стены медицины. Его стали применять психологи, педагоги. В применении к здоровым людям это называется уже не терапией, а характерологической креатологией. Есть сильные отделения Центра нашего метода: в Новокузнецке, в Одессе, работающие со здоровыми взрослыми людьми, с детьми. Ядро Центра работает в Москве, на нашей кафедре, и в Профессиональной психотерапевтической лиге. Терапия творческим самовыражением может применяться и долгосрочно, и краткосрочно. Краткосрочная терапия обычно продолжается до трех месяцев. Но это может быть и всего одна глубокая встреча. Конечно, она должна сопровождаться домашним чтением, самостоятельной работой. Во всяком случае, такая встреча дает запал для дальнейшей самостоятельной работы. Надежно, основательно помогающая больным долгосрочная терапия продолжается годы — от двух до пяти лет.
Если мир хирургии нельзя представить без наркоза, то медицина в целом немыслима без кокаина. Именно он является основным компонентом местных анестетиков, без которых сегодня невозможны стоматология, амбулаторная хирургия, травматология, гинекология, онкология, пластическая хирургия, неврология и ряд других медицинских дисциплин.
Конкистадоры, а затем естествоиспытатели и путешественники, исследовавшие Южную Америку, заметили, что местные жители, постоянно жующие листья растения под названием кока, легко переносят усталость, боль и голод. В 1860 году немецкий химик Альберт Ниман впервые определил основное действующее вещество загадочных листьев — алкалоид кокаин. Позже его коллега Вильгельм Лоссен сумел получить кокаин в чистом виде. Тогда-то и провел свои эксперименты молодой Зигмунд Фрейд, венский невропатолог и основоположник психоанализа. Фрейд написал об опытах с кокаином в одной из своих научных работ, но так и не сделал следующий шаг от наблюдения к практическому выводу, который привел бы к открытию кокаина для медицины.
Этот шаг сделал в 1879 году петербургский фармаколог профессор Василий Анреп, который впервые тщательно исследовал кокаин и предложил использовать его для местной анестезии. В 1884 году к изучению свойств кокаина приступил венский окулист Карл Коллер, которому Фрейд рассказал о своих опытах. Коллер тоже проводил эксперименты на себе: смачивая слизистые оболочки полости рта и века, а также роговицу глаза раствором кокаина, он обнаружил, что слизистые утрачивают чувствительность. Офтальмолог понял: этот раствор можно использовать для обезболивания! Впервые в этом качестве кокаин был применен при глазных операциях в 1884 году петербургским окулистом Иваном Кацауровым и в том же году — Коллером.
Следующий и важнейший шаг сделал в 1890 году немецкий хирург Карл Шлейх, который и открыл широко известный сегодня метод местной анестезии. После многочисленных опытов Шлейху наконец удалось создать стойкое анестезирующее средство: к 0,05 % раствору поваренной соли он добавил кокаин — получился готовый к использованию обезболивающий раствор, который, что немаловажно, можно было подолгу хранить во флаконах. Шлейх применял новый метод при удалении опухолей, ампутации конечностей, вскрытии гнойников — все это он делал без наркоза и совершенно безболезненно для пациента. Ежедневно врач проводил по 10–12 таких операций.
В апреле 1892 года состоялся хирургический конгресс, на котором Карл Шлейх поведал коллегам об открытии метода местной анестезии. На съезде присутствовали 800 врачей, и почти все они отнеслись к новому методу с недоверием. Но поражение не остановило честолюбивого Шлейха. Он продолжал оперировать — недостатка в пациентах не было. Тем временем по всей Европе росло число врачей, использующих его метод.
Открытие средств общего наркоза и местной анестезии означало завершение борьбы за обезболивание. Все последующие достижения в этой области стали лишь их улучшениями и дополнениями.
Токсичность кокаина и возможность появления наркотической зависимости всегда смущала врачей. Получение Альфредом Эйнхорном в 1905 году препарата новокаин ознаменовало начало нового этапа в развитии местной анестезии. Новокаин, который в 16 раз менее токсичен, чем кокаин, быстро завоевал симпатии специалистов, тем более, что обладал достаточной обезболивающей силой.
«Таблетка от всех болезней» — давнишняя мечта человечества. Скромный аспирин сумел вплотную приблизиться к этому почетному званию. Простуда, боли в суставах, инфаркт миокарда, тромбоз… Аспирин оказыва ется уместным при самых разных недугах.
Давным-давно люди заметили, что ивовая кора помогает при лихорадке. Лечебные свойства коры объясняются наличием в ней солей салициловой кислоты. В 1897 году в лаборатории химического концерна «Байер» молодой немецкий химик Феликс Хоффман синтезировал ацетилсалициловую кислоту в химически чистой и устойчивой форме. Хоффман пытался найти действенное средство против болей в суставах, которыми страдал его отец. В клиническую практику аспирин был введен немецким врачом Германом Дрессером, приятелем Хоффмана.
Лекарство оказалось весьма эффективным, и 6 марта l899 года Императорское патентное ведомство в Берлине внесло его в регистр торговых марок под номером 36433 с названием «Аспирин». Его тоннами продавали по всему миру, но только в 1971 году английский биохимик Джон Вейн расшифровал механизмы его действия. Оказалось, что аспирин угнетает синтез физиологически активных веществ — простагландинов, участвующих в воспалительных процессах, регуляции температуры, свертывании крови. В 1982 году Джон Вейн и его шведские коллеги Суне Бергстрем и Бенгт Самуэльсон получили за это открытие Нобелевскую премию.
По данным фармакологического отдела ВОЗ, аспирин и его аналоги уже несколько лет лидируют в десятке самых популярных лекарственных средств. Ежегодно в мире продается более 45 миллионов тонн этого препарата, по праву носящего звание «снадобья века».
В последние годы ученые выяснили, что, несмотря на немалое количество негативных эффектов, ежедневное употребление аспирина в небольших дозах способно предотвратить такие серьезные болезни, как инфаркт миокарда, инсульт, тромбозы сосудов, и даже препятствует возникновению рака толстой и прямой кишки.
Итальянские ученые обнаружили, что различные сексуальные расстройства, не связанные с органическим поражением половых органов, поддаются лечению ярким светом.
На идею подобной терапии исследователей из Университета Сиены натолкнули известные данные о том, что эпифиз (шишковидная железа), регулирующий циклические биологические ритмы и реагирующий на степень освещения, способен подавлять репродуктивную систему. Причем, судя по всему, его действие реализуется на многих уровнях, поскольку рецепторы к гормону эпифиза мелатонину обнаружены и в гипоталамо-гипофизарной системе, контролирующей фон всех гормонов, и непосредственно в половых железах. Кроме того, предполагается, что мелатонин увеличивает продукцию другого гормона — пролактина, что может вызывать сексуальные расстройства.
Поскольку мелатонин вырабатывается в темное время суток, ученые решили провести экспериментальное лечение ярким светом девяти мужчин в возрасте от 39 до 60 лет с нарушениями половой функции. У шести добровольцев наблюдались расстройства полового возбуждения, у двух — анафродизия (отсутствие полового влечения), и у одного — расстройство оргазма.
Участников эксперимента случайным образом разделили на две группы, одна из которых получала активную световую терапию (30-минутное воздействие белой флюоресцентной лампой, создающей освещенность глаза в 10000 люкс на расстоянии одного метра), а другая — плацебо световую терапию (такое же воздействие с освещенностью 100 люкс). Лечение проводили как можно раньше после пробуждения, с 7 до 8 часов утра.
Через две недели у троих из пяти добровольцев, получавших активную терапию, симптомы заболевания исчезли; в группе плацебо сдвигов не наблюдалось. Для подтверждения эффективности метода ученые планируют приступить к более масштабным исследованиям.
Включаем телевизор — опять реклама! На сей раз рекламируют не пиво клинское, не тушь для ресниц без комочков и не краски WeLLa для волос. Рекламируют фильм «Тарас Бульба» — мелькают роскошные кадры — скачут взмыленные лошади, сверкают клинки, падают и умирают воины. Бульба целится в сына. У якобы случайных прохожих журналист спрашивает мнение о фильме, и в ответ слышим: «Фильм прекрасный, давно не видел ничего лучше», «Это — событие, его нельзя пропустить», «Как?
Вы еще не видели этот фильм? Спешите, спешите видеть!» И мы поспешили. Среди нас был известный историк Игорь Андреев. Его размышления по поводу фильма предлагаем читателям.
Признаться, после просмотра фильма «Тарас Бульба» вспомнился не Гоголь, а… Ленин с его бессмертной фразой о кино, которое «для большевиков важнейшее из всех видов искусств». Возможно, время скорректировало бы высказывание вождя, и ныне оно прозвучало бы несколько иначе: важнейшими «видами» искусств были признаны… цифровые средства информации. Это, однако, суть не меняет: массовое историческое сознание формируют не научные монографии и даже не школьные учебники с уставшими от бесконечных и бесплодных реформ учителями, а кинофильмы и телесериалы, нескончаемым потоком изливающиеся с экранов телевизоров. Значит, кто снимает и владеет средствами видеоинформации, а точнее, кто владеет и потом уже снимает, тот и формирует историческое сознание.
Нетрудно догадаться, чего хотят владельцы, а также и заказчики фильмов, особенно если в титрах появляется сакраментальное «фильм снят при финансовой помощи.». Здесь все или почти все понятно.
Непонятно с теми, кто снимает. Впрочем, не об этом речь, а о формировании массового исторического сознания, то есть о его содержании, о допустимых способах и средствах, о мере ответственности за созданное.
Прошедший совсем недавно по кинотеатрам страны и разошедшийся в десятках тысяч DVD фильм «Тарас Бульба» вызвал немалый резонанс в обществе. Достаточно ознакомиться с полемикой по поводу фильма в Интернете, чтобы убедиться в этом. Разного уровня и глубины, не говоря уже о, мягко выражаясь, своеобразной лексике и стилистике, эти отзывы-отклики свидетельствуют о неравнодушии зрителя к затронутым проблемам. Градус общественной заинтересованности и резонирования очень высок. Социологи, без сомнения, увидят в этом одно из проявлений процесса поиска общих ценностей, призванных хоть как-то соединить распавшийся на мелкие кусочки социум. Можно сказать, что идет поиск той самой аутентичности, без которой, по мнению многих обществоведов, общество — не общество.
Диапазон оценок впечатляет. От полного неприятия с обвинениями в «российской агитке» или «происков москалей, которым не обмануть истинных украинцев», до полнейшего восторга — «фильму удалось передать дух книги» — с частными замечаниями относительно «шляпы» Боярского на голове Шило и батальных сцен с «обилием кетчупа» на манер Голливуда 90-х годов прошлого века. Мы вовсе не намерены соглашаться или оспаривать эти мнения: бесспорно право каждого на собственную точку зрения. Заметим только, что, вне зависимости от позиции, многие из рецензентов воспринимают фильм как блокбастер или вестерн. Соответственной оказывалась и мерка, на самом деле мало подходящая к экранизации классика. За воспитание целого поколения зрителей на американском кино российским режиссерам приходится платить, и, кажется, очень дорого, хотя это не столько их вина, сколько беда.
Но вернемся к гоголевскому «Тарасе Бульбе». Кажется, Константин Аксаков первым объявил Гоголя отечественным Гомером. Правда, связав это звание с «Мертвыми душами», критики и почитатели великого писателя испытали известное неудобство: первый том был так густо заселен Собакевичами, Ноздревыми и Чичиковыми, что для Ахиллесов и Гекторов места просто не хватило, что, конечно, сильно не соответствовало требованиям жанра. Необходим был — и это обещал сам Гоголь — положительный герой. Его-то как раз и ждали. Но до появления его, как известно, дело не дошло. «Тарас Бульба» в своем обновленном, отличном от первого издания «Миргорода» варианте, призван был хотя бы отчасти восполнить этот пробел. Переписанный Гоголем, «Тарас Бульба» должен был стать российской «Илиадой».
Но здесь писатель столкнулся с противоречием, продиктованным самим жанром эпического произведения. Об этой метаморфозе издавна писали литературные критики: эпический герой не может вписаться в систему представлений и ценностей нового времени. У него было иное, рожденное еще в древней греческой литературе предназначение. Он герой, герой сверхположительный, бросающий дерзкий вызов судьбе, року, обстоятельствам, одержимый заветной целью. В своем необузданном стремлении к преодолению он творит много такого, что не может быть принято людьми нового времени. Но этот образ — вне критики и осуждения. Эпическое на моральные «мелочи» внимания не обращает — важна храбрость, сила, широта, поступки невиданные, нечеловеческие, от которых у читателя-слушателя должна кровь стынуть в жилах.
У Гоголя все это органически воплотилось в Тарасе Бульбе с его размахом и удалью дикой натуры. Таково и окружение полковника, горячо любимое им товарищество. Гоголь не стремится приукрасить запорожцев — храбрость соседствует с жестокостью, страшными картинами осады городов, разорением католических монастырей, еврейскими погромами, поголовным уничтожением жителей польских селений. «Не уважали казаки чернобровых панянок, белогрудых, светлооких девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Казаки, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя». В историческом плане в описании Гоголя нет преувеличения: источники беспристрастно свидетельствуют о подобных жестокостях и ожесточении, причем взаимном и многократном. К слову сказать, и принадлежность к православию, вопреки утверждению фильма, не всегда спасала от сабель запорожцев: когда гетман Сагайдачный явился в годы Смуты с 10 тысячами запорожцев возвращать трон Рюриковичей королевичу Владиславу, казаки творили страшные жестокости и с единоверцами из Московского государства. Чего стоила одна только осада захолустного городка Михайлова. Упорствующих защитников гетман обещал вырезать до последнего младенца, если они не одумаются и не отворят ворота. Городок устоял, жители отбились, однако в летописи Михайлова осада оставила такую зарубку, что его обитатели до самой революции ходили крестным ходом в память о чудесном избавлении от свирепых хохлачей.
Но для Гоголя историческая основа была скорее декорацией. Он творит по законам эпоса, с многократными повторами и преувеличениями. Его запорожцы сродни персонажам Гомера, подтверждавшими свою силу и храбрость потоками крови, пролитой без вины и с виною. Те же законы, помноженные на любовь писателя к Украине, побуждают его превращать в подлинного богатыря любого селянина, родившегося в тот «грозный век». Стоило ведь только бросить клич, как толпы «лыцарей» пополняли казацкие полки, обращая в бегство польские хоругви и татарские орды. Здесь
Гоголь не столь историчен, как в описании действий запорожцев: питаться народными соками вовсе не значит делать из каждого крестьянина богатыря-сечевика. Зато он точен в жанре — все, к чему прикасается его перо, наделяется духом героизма, мифологизируется и поэтизируется: казачество в лице запорожцев превращается в «необыкновенное явление русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед».
«Тарас Бульба» стал «Илиадой» с «идеологией» православия и патриотизма. Но, повторимся, «идеология» не была целью для писателя. Это лишь средство ее достижения — палитра с сочными красками для создания эпического полотна. В фильме же все получилось наоборот — вопреки утверждению создателей: «Наш фильм — это эпос, героическая драма из жизни южной части русского народа». Эпос стал средством, а идеология превратилась в цель.
Как такое могло случиться?
Представляется, что подобное было отчасти неизбежно. И не стоит сетовать на «неподготовленность» массового зрителя, отвыкшего от эпических лент. Таковы стереотипы современного восприятия с вполне определенной шкалой ценностей, превращающей идеологию в самодовлеющую вещь первого плана.
Однако авторы фильма в поисках успеха и сами немало поспособствовали подобной подмене. Прежде всего — изменением акцентов в повести Гоголя: при, казалось бы, точном следовании за текстом, в фильме чуть меньше сказано о жестокости казаков и чуть подробнее — о польских; старую жену Тараса убивают поляки — и вот уже в диалог с панночкой вставлены новые слова о смерти матери, и все поступки запорожцев получают оправдание, в котором эпическое произведение не нуждается, а обычная житейская история с обязательной мотивацией чувствует острую необходимость — то справедливое воздаяние «ляхам» за их преступления. Сам режиссер объяснил свое решение желанием придать динамику повествованию: «Мы показываем, что земля подвергается насилию со стороны иностранных захватчиков. Это сильно толкает действие.» О вкусах, как говорится, не спорят. Заметим только, что, во-первых, поляки не «иностранные захватчики» — драматические события развертываются в рамках одного государства — Речи Посполитой. Во-вторых, отступления от Гоголя уже столь велики (прибавьте сюда еще линию Андрия и панночки), что честнее было бы написать в титрах: «По мотивам повести Гоголя».
Перевод повести на язык кинематографа также сыграл свою роль в вы движении на первый план «идеологии». Образный язык Гоголя в большинстве эпизодов оборачивается заурядной картинностью. Авторы фильма, казалось бы, очень точно следуют за повестью, описывая подвиги казаков, под ударами которых ляхи укладываются, как снопы. Но все же в этом видится не былинность, а отталкивающий и грубый натурализм. Особенно ощутимо это в сцене казни Остапа. Вопреки немногословию Гоголя «не будем смущать читателя картиною адских мук», эпизод смущает, и еще как смущает, словно постановщики подозревают своего зрителя в том, что он усомнится в мужестве старшего сына Тараса.
«Художники, извините, должны доставлять людям эстетическое удовольствие», — заявил в одном из интервью режиссер фильма. Наверное, он прав, учитывая современные тенденции развития кинематографа, где важнее зрелищность, чем душа и думание. Но Боже нас упаси от таких, доставляющих «эстетическое удовольствие» зрелищ. Кровь и в самом деле леденеет, но не от восторга перед эпическими героями, а от ужаса перед увиденным.
Утверждают, что талант — это мера. Если это так, то чувство меры изменило постановщикам картины. Где-то прибавили своего, где-то отступили от Гоголя. Изменилась тональность, исказились краски, поменялся смысл — эпическое отошло на второй план, на первый вышли темы православия и Русской земли. Но вовсе не так, как в повести, а скорее в современной версии. «То, что он снял не эпос, видно по реакции людей: почти все, как позитивно, так и негативно относящиеся к фильму, воспринимают данную интерпретацию патриотизма не как историческую реконструкцию, а как нечто вполне применимое к сегодняшнему дню», — подметил в Интернете не оставшийся равнодушным к увиденному зритель фильма.
И здесь самое время вернуться к тому, с чего мы начали. В конце концов, с интеллигентски привычно осуждаемой подменой цели и средств можно было бы примириться, если б не сокровенный вопрос: а что за версию патриотизма предложили зрителю? Какой урок из дважды мифологизированного прошлого вывели?
Единение на почве воинствующего православия?
Нет смысла говорить о невозможности и разрушительности подобного в многоконфессиональном государстве.
Объединение на основе ненависти, долгой и злой памяти с желанием отомстить за прошлое?
Но если подобное и случалось в XVI–XVII веках, когда единая вера и неприятие католичества способствовали сближению гетманщины и Московского государства, то подобное ныне абсолютно неприемлемо. Вековые взаиморасчеты Москвы, Киева и Варшавы тем и характерны, что не поддаются окончательному расчету. Как, впрочем, в случаях со всеми другими государствами, история которых сплелась в тугой, не развязывающийся узел претензий и взаимных обид. Союз по принципу «против кого-то» неплодотворен и бесперспективен. Больше того, он преступен против собственного же народа. Потому формировать историческое сознание, прививая ненависть к одним и льстя другим, безответственно. Мы знаем, к чему это может привести — к звериному национализму.
Осторожности требует даже такой термин, как «Русская земля». Именно в этом случае важно научное знание. Известно, что летописцы долгое время использовали этот термин применительно ко всем землям и княжествам, некогда входившим в состав Древнерусского государства. Но затем его применение вместе с производными от него терминами сузилось. Русскими стали называть себя именно жители южной Руси, Украины. Здесь термин долго бытовал в двух смыслах: в религиозном — «Русская земля» как православная земля, и в этническом — как земля, населенная украинцами. Северо-Восточная и Северо-Западная Русь, стиснутая границами Московского государства, «заселилась» московитами — так стали называть ее обитателей в Белоруссии и на Украине. Впрочем, Рюриковичи, а затем и Романовы, с XVI века стали настойчиво внедрять в повседневность термин Русь, Россия. Сначала политически, как название страны, затем и ее жителей. Так что, сталкиваясь с этим термином, всегда следует задаваться вопросом, какой смысл в него вкладывается.
Это относится не только к прошлому (какую Русскую землю прославляли гоголевские казаки?), но и к настоящему. В фильме «Русская земля» представлена как земля православная, объединяющая и великорусов, и украинцев, и белорусов. Стоит ли удивляться реакции части радикальных украинских политологов, для которых фильм неприемлем не столько художественно, сколько политически? Важнее, впрочем, другой вопрос: как в рамках подобной патриотической версии должны себя чувствовать другие этносы и представители иных конфессий, участвующие в строительстве современной России? Хорошо, если они все же вспомнят, что Гоголь создавал эпическое произведение о казачестве, не преследуя никаких политических целей.
Можно ли по небольшому музыкальному отрывку восстановить все сочинение целиком? Лежит ли в основе «удачного» музыкального произведения какой-нибудь алгоритм? Если ответ на второй вопрос положителен, то это, в сущности, означает конец европейской музыки как искусства, поскольку генерировать алгоритмы пристало скорее машинам, а не людям.
Похоже, однако, что музыкальное сочинение есть нечто большее, чем совокупность нотных знаков, записанных в партитуре. Общеизвестен пример с Шестой симфонией Чайковского, которую многие знаменитые дирижеры, точно следуя партитуре, превращали в довольно заурядное доброкачественное сочинение. Поэтому алгоритмический взгляд на природу музыки, скорее всего, несостоятелен.
Но можно ли в таком случае хоть с какой-то степенью объективности судить о качестве музыкального сочинения?
Если речь идет о классике, «проверенной временем», то можно, по крайней мере, надеяться, что сработал какой-то механизм естественного отбора. И если я, допустим, равнодушен к Моцарту, то проблема во мне, а не в Моцарте. Но классика как раз и не вызывает ожесточенных споров. Другое дело — современные авторы. Современный Бах — это кто: тот, кто пишет самые алгоритмически сложные партитуры, или кто-то еще?
Ниже я предложу свой вариант ответа на этот вопрос. Мой ответ будет основан на некоем субъективном музыкальном переживании длительностью в тридцать лет.
Но прежде я хочу сделать небольшое отступление о том, как можно учить иностранные языки без словаря и без учебника, а также без помощи учителя. Допустим, что вы знаете французский язык, а хотите выучить итальянский. Вы отправляетесь на необитаемый остров, захватив с собой кипу итальянских газет. Вначале, пытаясь прочесть какую-нибудь заметку, вы не понимаете почти ничего. Через месяц — вы понимаете почти все. Следует подчеркнуть, однако, что понимание нарастает
Как такое могло произойти? Вы постепенно разгадали значения слов. При этом решающую роль сыграли два обстоятельства.
Первое. Вы все-таки знали французский. Поэтому вам с самого начала было, на что опереться в ваших попытках прочесть текст.
Второе. Газетный, да и любой другой текст — это не просто последовательность слов, подчиненная каким-то элементарным структурным правилам (два одинаковых слова не могут встречаться подряд, предложение не может содержать больше ста слов и т. п.). Текст имеет еще определенный смысл и обладает тем самым некой
Еще интереснее — и загадочнее — природа восприятия художественного текста. В подлинной поэзии, в отличие от версификации, обязательно содержится
Важное отличие умения воспринять поэзию от способности к иностранным языкам в том, что не существует — и, я думаю, не может существовать — учебников и словарей, штудируя которые, можно было бы научиться понимать стихи. А также в том, что восприятие стиха субъективно ощущается как
Здесь имеется несомненная аналогия с описанными Анри Пуанкаре в его знаменитом докладе «Математическое творчество» переживаниями математика, который внезапно (после длительной подсознательной работы) обнаруживает, что решил свою задачу.
В течение тридцати лет я не раз слушал сочинение одного из современных авторов. Сочинение казалось мне однообразным и скучным. И вот спустя тридцать лет я вдруг ощутил, что эта музыка мне невероятно нравится!
Как это можно объяснить? Думаю, что дело здесь в том, что непонятную (написанную на не вполне традиционном языке) музыку мозг воспринимает как задачу. И начинает над ней работать, отыскивая сверхструктуру — тайное послание. Если я прав, то распознать сочинения, которым, возможно, суждена долгая жизнь, не так уж трудно. Это сочинения, о которых высоко отзываются одиночки — люди, не связанные друг с другом принадлежностью к общему кругу и высказывающие взгляды, которые противоречат общепринятым. Возможно, что они разгадали тайное послание раньше других.
Эти заметки посвящены всего лишь моему личному опыту восприятия музыки и попыткам анализа этого опыта — в духе того анализа, которым пользуются даже не математики, а физики, обнаруживающие какое-то новое неожиданное явление.
Я вспоминаю свой разговор с одним очень умным собеседником, человеком, далеким от музыки. Я сказал ему, что песни Малера и Шуберта — исполненные на немецком языке (которого я совершенно не знаю) — производили на меня большее впечатление, пока я не знал смысла слов, и что вообще понимание слов только мешает восприятию вокальной музыки. Надо сказать, что мой собеседник посмотрел на меня как на сумасшедшего.
Добавлю, что упомянутый эффект — понимание смысла слов, как помеха — устойчив и, похоже, сталкиваюсь с ним не только я.
Можно ли это как-то рационально объяснить?
Представим себе инопланетянина, впервые попавшего на Землю и вынужденного слушать какое-нибудь стихотворение. Первое, что он заметит — это что перед ним упорядоченная периодическая структура: рифмы, ритм. Второе, что он поймет, — это прозаический смысл стихотворения. И только в третью очередь он, возможно, догадается, что первые две структуры вовлечены в сложную игру, цель которой — доставить ему тайное послание, которое иным способом невозможно передать.
Он обнаружит, таким образом, что смыслы отдельных слов и оборотов речи — часть того алфавита, которым пишется тайное послание. И он поймет, что смыслы и их оттенки как часть поэтического алфавита играют не меньшую, а возможно, большую роль, чем звучания слов. К этому умозаключению он придет, заметив, что животные не понимают стихов.
Нечто подобное он уяснит для себя, рассматривая картины знаменитых художников.
Затем его попросят прослушать какие-нибудь инструментальные сочинения и высказаться. Вот, что он, по моему мнению, мог бы сказать:
«Алфавит прослушанных мною произведений является чисто акустическим, никакие смыслы не являются элементами этого алфавита. Это делает упомянутые произведения, в принципе, доступными для животных и растений и, соответственно, дает музыке преимущество перед иными видами искусств».
Наконец, нашего инопланетянина попросят послушать несколько вокальных сочинений Баха, Малера, Брамса, Шуберта. Вот его скромное мнение:
P.S. Первоначальный вариант этой статьи был уже закончен, когда я неожиданно узнал, что у меня есть могучий союзник — Арнольд Шенберг, который в своей статье «Отношение к тексту» писал буквально следующее:
Минувший 2008 год был объявлен «Всемирным годом лягушки». Последним научным открытиям, связанным с миром земноводных, была посвящена подборка материалов в нашем предыдущем номере. Важной целью различных мероприятий, состоявшихся в ряде стран мира, в том числе у нас, в России, стала защита земноводных. Проведенная ранее «инвентаризация» показала, что за последнюю четверть века мы недосчитались почти 170 (!) видов этих животных. Примерно каждый третий их вид числится в Красной книге, или, иными словами, ему грозит вымирание. Ситуацию не улучшает даже то, что зоологи ежегодно открывают все новые виды амфибий. Чаще всего численность этих популяций бывает мала, и они тоже могут вскоре исчезнуть с лица Земли. Можно назвать целый ряд причин, приведших к плачевному положению: это и загрязнение окружающей среды, и вырубка тропических лесов, и климатические изменения. Теперь же во владения лягушек вторглась война. Ее начали грибы.
Слухи об этом заставили вздрогнуть лягушек в болоте,
Выплыть на сушу, совет учредить о войне злополучной.
Мы лягушек не любим, как и всю их склизкую родню. Мы вспоминаем о них лишь изредка — то почитывая о французских кулинарных нравах, то выбираясь по весне за город. (После ночи, проведенной на даче неподалеку от пруда, впору простонать протяжным гекзаметром: «Они же, крича, не давали сколько-нибудь отдохнуть, и без сна я всю ночь провалялась, встала с больной головой».) Еще лягушки — это наша классика. Это и бедная царевна, за премудрость свою наказанная кожу лягушачью носить, это и «прежде были гегелисты, а теперь нигилисты» — и все им одно: лягушку распластать да смотреть, «что у нее там внутри делается».
Когда-то они завоевали для нас сушу, теперь — по нашей вине — их владения сокращаются, как лягу, шагреневая кожа. Луга мы распахиваем, речные поймы и болота осушаем. На берегах рек и прудов вырастают наши заводы, жилые комплексы да и те же дачи. Применяя гербициды, инсектициды и просто минеральные удобрения, мы ведем против амфибий необъявленную химическую войну. Лягушки обреченно живут в замусоренных водоемах, пропитанных ядами, охотятся на квелых насекомых, отравленных нами, да еще путешествуют по земле, которая буквально подверглась «терраформированию» — коренной переделке. Особенно много мы проложили асфальтированных дорог!
Амфибии, как правило, возвращаются, чтобы отложить икру, в тот же пруд, где родились. И каждую весну многие тысячи животных гибнут во время подобного путешествия. Их путь оканчивается на полотне ближайшей автострады. Сама природа играет с ними злую шутку. Так, жабы или тритоны, ослепленные светом фар, замирают в ответ на эту угрозу. Буквально окаменев, они могли бы простоять так минут десять, дожидаясь, пока «хищник со сверкающими глазами» не скроется навсегда. Но вот незадача: одна из машин, снующих на оживленном шоссе, рано или поздно их переедет.
Летом же нагретый асфальт буквально их притягивает. Ведь амфибии — холоднокровные животные, поэтому любят погреться. И как же для них удобно, что дорожное покрытие за день накаляется! Даже под утро можно там полежать, чувствуя, как приятно перетекает тепло, проникая под кожу. Увы, эта идиллия обрывается механическим шорохом шин.
Впрочем, и без транспортных «развязок» жизнь амфибий, скорее, напоминает русскую рулетку. Если бы из всех икринок, отложенных какой-нибудь камышовой жабой, вывелись потомки, и если бы с их икринками произошло то же самое, то всего через три года целый ковер из жаб покрыл бы территорию, которая равняется двум таким городам, как Москва. Так что природа (и ее слепое орудие — человек) по-своему права, расставляя этим плодовитым созданиям одну ловушку за другой, — иначе бы шагу ни ступить, не поскользнувшись на одной из таких «милашек».
Но нет, им приходится жить «у последней черты» статистики. В среднем не более пяти процентов икринок успевает обернуться жабами и лягушками. Икринки и личинки амфибий становятся добычей рыб и водоплавающих птиц, других амфибий и даже личинок насекомых. У взрослых земноводных страхов не меньше. Некоторые отпугивают врагов, выделяя ядовитые вещества; есть даже лягушки, готовые постоять за себя, отчаянно отбиваясь когтями, но, как правило, амфибии предпочитают пассивную самооборону — прячутся, маскируются, в худшем случае улепетывают со всех ног или сами корчат из себя «хищников», раздуваясь и широко раскрывая пасть. Единственное, что помогло земноводным уцелеть в беспощадной межвидовой борьбе — это их поразительная плодовитость. Однако равновесие, веками существовавшее в природе, нарушилось.
С недавних пор у амфибий появился новый враг, перед которым они беззащитны даже в тех уголках дикой природы, что оставлены им человеком. Биологи все чаще говорят о самом массовом вымирании позвоночных животных со времен динозавров.
В античной поэме «Батрахомиомахия», пародировавшей «Илиаду», рассказывалось о том, как полчища мышей решили извести всех лягушек. Что же стало причиной теперь? Человек? Вредная экология? Автомобили?
И то. И другое. И третье. Поистине «кинулось все до конца истреблять род лягушек надменных».
По данным на начало 2009 года, в Красной книге Международного союза охраны природы и природных ресурсов (МСОП) значилось 1905 видов земноводных, то есть почти каждый третий вид. Из них 475 видов находится под угрозой исчезновения, а численность еще 755 — сокращается катастрофически быстро. По меньшей мере 39 видов земноводных, включенных в современную классификацию, официально признаны вымершими. Представителей еще 130 видов земноводных, считавшихся редкими, уже давно никто не видел, и они, вероятно, тоже вымерли. Знаменитый британский кинодокументалист и зоолог Дэвид Аттенборо в своем обращении по случаю «Года лягушки» писал: «Возникла реальная угроза того, что большая часть этой сложноорганизованной категории животных погибнет, если мы не решимся принять срочные меры».
Мы уже перечислили вкратце причины, вызывающие ускоренную гибель амфибий.
Вот еще одна, «экзотическая». Гоголевский персонаж, помнится, лягушек не желал есть даже под сахарной глазурью. Между тем мода на диковинную пищу — мясо амфибий — растет. По данным Всемирного фонда дикой природы (ВВФ), только в США за четыре последних года ввезли около четырех тысяч тонн лягушачьего мяса. Вроде бы немного, но квакушки ведь крохотульки, легковесы. Даже лягушка-вол — уж на что велика! — и то весит не больше 600 граммов. Так что, радость гурманов оплачена гекатомбами трупов.
И еще!
…гриб. Вестником беды — массового вымирания амфибий — стал гриб.
По сообщению американского биолога Карен Липс, «в Панаме всего за четыре месяца им были инфицированы почти все 64 вида обитавших там лягушек. Началось их массовое вымирание. Представители практически не изученных нами видов замертво падали с деревьев или выбирались из водоемов, чтобы умереть от инфекции».
Эпидемия, вызванная этим грибком хитридиевой группы (Batrahochytrium dendrobatidis), бушует не только в Панаме. Впервые на загадочную болезнь земноводных обратили внимание совсем недавно — в 1998 году. Теперь же, очевидно, что мы имеем дело с пандемией, разразившейся в мире земноводных и истребляющей их на всех континентах. Без сомнения, она стала одним из важнейших событий в зоологии в уходящем десятилетии.
Особенно тревожное положение сложилось в странах Центральной и Южной Америки, а также на островах Карибского моря, где видовой состав амфибий ранее был особенно богат. Грибок здесь буквально наступает на животных: каждый год область его распространения расширяется еще на полсотни километров. Его споры разлетаются по воздуху, их разносят на своих перьях птицы, и конечно, грибок в большом количестве встречается в водоемах, где появились больные животные.
Есть, правда, один вид лягушек, который может чувствовать себя в безопасности. Это — гладкая шпорцевая лягушка (Xenopus laevis), обитающая в Тропической Африке. Изначально гриб паразитировал на ее коже, и она обладала к нему иммунитетом. И надо же было такому случиться, что в 1940-е годы эта лягушка сделала удивительную медицинскую карьеру. Неожиданно обнаружилось, что самка X.laevis при введении в ее организм мочи беременной женщины вскоре начинала откладывать икру. Награжденная этим даром, пучеглазая «африканка» превратилась в ходячий тест на беременность. Во многих странах мира врачи стали использовать живое диагностическое средство. Так началось и победное шествие грибка по планете.
Ведь для других видов амфибий он был далеко не безобиден. Подобно возбудителю СПИДа, он вырвался из своей естественной, возможно, вынужденной изоляции (мы не знаем пока, не предваряло ли его симбиоз со шпорцевой лягушкой массовое вымирание других видов амфибий в центральных областях Африки).
Неприметный грибок поражает кожу животных, закупоривает поры, затрудняя дыхание: ведь дышат земноводные в большей или меньшей степени через кожу. В их организме нарушается также водообмен: амфибии не пьют в привычном для нас смысле этого слова, а впитывают воду сквозь кожу. Сама кожа внешне меняется, становится матовой, молочной. Разрушается кератин — белок наружного слоя, придававший ей прочность; теперь возбудители заболеваний легко проникают сквозь нее. Как и люди, больные СПИДом, лягушка, можно сказать, «теряет иммунитет». Ее охватывает апатия, она перестает принимать пищу и, наконец, гибнет.
Этот неприметный организм выкашивает целые виды амфибий. Хитридиомикоз — не чета современным «крылатым и хвостатым» гриппам, пугающим страны и народы. Как показывают наблюдения, в той местности, куда он впервые проникает и где земноводные не обладают иммунитетом против него, до 80 процентов животных могут погибнуть в течение года.
В принципе, в отличие от возбудителя СПИДа, этот грибок можно победить, и заражение им не означает смертный приговор для животного. Известно, что он сохраняет жизнеспособность лишь при определенном диапазоне температур. Лягушкам могли бы помочь продолжительные солнечные ванны. Однако амфибии, как правило, не любят подолгу сидеть на солнцепеке: ведь их кожа высыхает, и от этого они чувствуют себя очень неуютно.
Кроме того, с помощью специальной химической обработки грибок можно удалить с кожи животного. Однако лечение должно быть своевременным; его надо провести до того, как появятся очевидные симптомы заболевания. Выявить же в дикой природе амфибий, являющихся скрытыми носителями недуга, весьма сложно.
Защита земноводных еще и потому трудна, что они, мягко говоря, не пользуются всенародной любовью. Многие люди лишь презрительно пожмут плечами, читая известия о вымирании лягушек и жаб. К последним мы особенно привыкли относиться с отвращением и неприязнью. К примеру, ваш автор, прочитав в пять лет строки Пушкина: «Они жабу всю потом искололи, И ее — ее ж кровью напоили; Напоивши, заставили жабу облизать поспелую сливу. А Елена тотчас ее съела. Только съела поганую сливу, Показалось бедной молодице, Что змия у ней в животе шевелится», долго не мог потом перебороть страх перед жабами. Между тем еще несколько столетий назад подобные небылицы считались научными истинами.
«Иногда случается, что неосторожные люди проглатывают с водой или другим питьем яйца жаб. В таком случае жабы развиваются у них в желудке и причиняют своему хозяину огромный вред», — предупреждал известный натуралист XVI века Конрад Геснер. Даже факты под его пером превращались в обличения, когда он принимался описывать жабу. «Животное это совершенно холодное и влажное, это есть воплощение всего отравленного, ужасного и вредного». Не лучшего мнения был о жабах и Карл Линней, утешавший читателей тем, что, по милости Своей, «Творец не стал расточать силы на оных и токмо немного произвел их на свет». Так что столетие спустя Альфред Брем вынужден был, как истинный просветитель, втолковывать публике: «Огромную пользу приносят жабы человеку истреблением всевозможных вредных животных, в особенности червей, улиток, жуков».
И вот в начале XXI века на грани истребления оказались многие виды самих жаб и лягушек. Недаром руководители Всемирной ассоциации зоопарков и аквариумов, а также МСОП выступили недавно с инициативой, которая носит название «Ковчег амфибий». Этот проект — крупнейшая в истории человечества попытка спасти от вымирания сразу несколько тысяч видов животных. В его рамках энтузиасты создают всемирную сеть пунктов, предназначенных для сохранения земноводных. Первым ее звеном призваны стать зоологические сады. Предлагается свозить сюда амфибий, обитающих в регионах, где свирепствует болезнь, и дезинфицировать их. Это поможет уберечь целые популяции того или иного вида животных. Ученые берут пример с Ноя, стремясь «сохранить племя для всей земли».
«Цель проекта «Ковчег амфибий», — подчеркивает его координатор, американец Кевин Зиппель, — поселить в неволе как можно больше экземпляров земноводных, регулярно получать от них потомство, создавать банки генетических данных, в общем, оберегать их до тех пор, пока не удастся победить пандемию, и тогда уже популяции животных, содержащиеся в неволе, можно будет вновь выпустить на свободу» (вот только удастся ли сохранить ту заповедную глушь, где чувствовали бы себя в безопасности все эти маргиналы природы — земноводные? В такое верится с трудом).
Разводить земноводных в неволе — дело очень хлопотное. На поверку они оказываются очень придирчивыми. Все им не так — и пища, и температура, и сами условия содержания. Поэтому ученым, решившим «построить ковчег» для амфибий, остается надеяться лишь на крупнейшие зоопарки мира: только там могут позволить себе выполнить все капризы этих приверед. Участники проекта обращаются к директорам зоопарков, предлагая взять на содержание не менее пяти сотен представителей любого вида амфибий, которому грозит вымирание. «Ситуация не безнадежна, — подчеркивают в своем заявлении руководители Московского зоопарка, — ведь в отличие от крупных млекопитающих, птиц и рептилий широкомасштабное разведение земноводных требует гораздо меньших площадей, людских ресурсов, финансовых затрат». Данная мера поможет не только сохранить бедствующие виды, но и тщательно их изучить, ведь за ними трудно наблюдать в естественных условиях.
Руководители МСОП даже предложили замораживать сперматозоиды амфибий, которым грозит вымирание, чтобы уберечь эти виды для будущих поколений. Противники данного метода справедливо замечают, что характерное поведение и приобретаемые животными навыки не прописаны в генах. Детеныши млекопитающих и птенцы, например, многому учатся у своих родителей и других взрослых особей. Часто они годами присматриваются, как принято охотиться, отыскивать добычу или спасаться бегством. Откуда все это унаследуют клоны животных? Впрочем, к земноводным сказанное, пожалуй, не относится. Большинство их видов бросает будущих детенышей на произвол судьбы, откладывая икринки и больше не интересуясь ими.
Особое внимание участники проекта уделяют недавно открытым видам амфибий (о новых видах животных читайте в «З-С», 4/09 и 10/09). Например, во Вьетнаме только за последние десять лет обнаружено 47 новых видов. Всего же на планете каждый год открывают около сотни неизвестных прежде видов земноводных. Задача ученых — обнаружить этих незнакомцев, прежде чем болезни и промышленные яды их истребят. По некоторым оценкам, на Земле обитают еще тысячи видов земноводных, не вписанных в научные анналы. Действуя в рамках проекта «Ковчег амфибий», зоологи пытаются отыскать и описать этих таинственных пришельцев, прячущихся в джунглях и болотах.
Исследование новых видов приходится вести, еще не изучив до конца уже известные виды. Систематика земноводных крайне запутанна. Ученые только устанавливают родственные связи между отдельными видами, очерчивают границы самих видов, выясняют их генеалогию, как вдруг пожар болезни грозит уничтожить гипотетические построения. Между тем с гибелью того или иного вида мы не только утрачиваем частицу удивительного многообразия жизни на планете, но и становимся свидетелями того, как нарушается нормальная жизнь целых экосистем. Это только на взгляд дилетанта земноводные являются «ничтожными винтиками» Природы. Они населяют нашу планету вот уже более 350 миллионов лет.
Мало ли, что они кажутся нам ничтожными и невзрачными. Мы заблуждаемся! Пусть они и «винтики», их поразительно много!
Так, в некоторых лесах в восточной части США масса всех обитающих здесь саламандр заметно превышает общую массу птиц и зверей. Нетрудно представить себе, какой потерей для этого биоценоза обернется вымирание амфибий. Здесь значительно увеличится численность насекомых, на которых они охотились, и прежде всего комаров. Это отразится и на здоровье людей. Случаи заболевания малярией участятся. Эти «отвратительные» создания, от которых, по библейским стихам, «воссмердела земля», оберегают нас от горших «казней».
Надо также помнить, что некоторые виды амфибий оказывают нам неоценимую услугу, являясь ходячей аптекой. Вновь и вновь выясняется, что органы секреции какого-нибудь редкого вида лягушки выделяют биологически активное вещество, на основе которого можно создать новое лекарство. К слову, кожный секрет трехполосного листолаза (Epipedobates tricolor) почти в двести раз эффективнее заглушает боль, нежели морфий, и в то же время у больного не возникает маниакального привыкания к препарату, изготовленному на его основе.
Однако теперь сложилась ситуация, при которой многие виды амфибий вымрут, прежде чем ученые успеют выведать подобные тайны. Например, лягушки такого вида, как Rheobatrachus silus, прославились тем, что вынашивали икру, в собственном желудке. Они проглатывали икринки и ждали, пока из них не проклюнется потомство. При этом их организм вырабатывал вещества, которые защищали будущих головастиков от желудочной кислоты, не давали ей разъесть икринки. Эти вещества могли бы стать основой препарата против рака желудка, но говорить об этом, как и о хитроумной стратегии выращивания лягушат, следует лишь в прошедшем времени. Ведь необычная амфибия, обнаруженная в Австралии лишь в 1973 году, вымерла уже к середине 1980-х годов.
Стоит отметить, что 10 из 25 самых популярных в мире лекарств приготовлены на основе субстанций, выделяемых различными животными, бактериями, растениями, грибами. Допуская вымирание многочисленных видов растений и животных, пусть даже таких неприметных, как земноводные, мы лишаем себя возможности эффективно справляться с рядом заболеваний, о чем, может быть, сами даже не узнаем. Образно говоря, мы рубим сук, на котором сидим, разрушая уникальные биоценозы, сложившиеся за миллионы лет.
В Японии люди часто ставят у себя дома статуэтку лягушки (или даже кладут ее в портмоне). Такой интерес к этим «склизким тварям» объясняется тем, что слово «лягушка» по-японски созвучно слову «возвращать». Символика статуэтки в том, что потраченные деньги непременно к тебе вернутся. Вот так, по большому счету, и со всеми обитателями «Ковчега амфибий». Деньги, вложенные в них, вернутся сторицей в виде новых открытий, лекарств и т. п.
Слова заявления руководителей Московского зоопарка, сделанного в связи с «Годом лягушки», по-прежнему актуальны: «История предоставляет нам уникальный шанс побороться за то, чтобы амфибии выжили. Мы обращаемся с просьбой оказать финансовую поддержку проектам, направленным на их сохранение. Ваша помощь может дать шанс этим удивительным созданиям появиться на свет и вернуться в природу».
Количество амфибий оценивается примерно в 6400 видов, составляющих 50–60 семейств. Тут заметны некоторые расхождения. Так, согласно классификации МСОП за 2008 год, насчитывается 6347 видов земноводных. В онлайн-банке данных Amphibian Species of the World нашлись сведения о 6433 видах амфибий, а по данным сайта amphibiaweb.org на 23 сентября 2009 года, их — 6574 видов (в том числе бесхвостых земноводных, то есть лягушек, жаб, квакш, — 5815 вид, хвостатых земноводных, например, тритонов и саламандр, — 583 видов и безногих земноводных — 176 видов). В любом случае, это заметно выше, чем считалось еще недавно. Так, популярный у нас «Биологический энциклопедический словарь» 1986 года (переиздававшийся и позднее. —
Подлинная история военного искусства древней Персии, новый взгляд на тех, кого римляне и греки именовали «варварами». Автор рассказывает о могучей армии Великих царей, об истории империи, ставшей во многом образцом для подражания для тех, кто и разрушил ее, — для Александра Македонского и Рима. Подробный рассказ о становлении персидской державы, о новшествах в военном деле, привнесенных народами Востока. Доктор Фаррох, опираясь на новые данные археологии и последние исследования, воссоздает структуру персидского войска и его тактические приемы.
Книга содержит богатейший и уникальный иллюстративный материал и является, по сути дела, энциклопедией военной истории империи Ахеменидов, и мы можем по-иному взглянуть на древнейшее противостояние Востока и Запада, отголоски которого живы и в наши дни.
Цвета рождают настроение, пробуждают симпатии и антипатии, манипулируют нашими впечатлениями, влияют на принятие решений, определяют действия, делают больными и исцеляют. Увлекательное путешествие в очаровывающий мир «визуальных чувств».
Что такое цивилизация? Чем отличается «цивилизационный» подход к истории от «формационного»? И почему общества, не пытавшиеся изменить окружающий мир, а, напротив, подстраивавшиеся под его требования исключены официальной наукой из списка высокоразвитых цивилизаций? Кочевники африканских пустынь и островитяне Полинезии. Эскимосы и иннуиты Заполярья, индейцы Северной Америки и австралийские аборигены.
Веками их считали в лучшем случае «благородными дикарями», а в худшем — полулюдьми, варварами, находящимися на самой низкой ступени развития. Но так ли это в реальности?
Фелипе Фернандес-Арместо предлагает в своей потрясающей, вызвавшей множество споров и дискуссий книге совершенно новый и неожиданный взгляд на историю «низкоразвитых» обществ, стоящих, по его мнению, много выше обществ высокоразвитых…
31 января 2009 года пришло к концу земное существование Александра Александровича Формозова. Время подводить итоги и понять, что он оставил следующим поколениям и кем же он был. Да, потомственный интеллигент, с младых ногтей проникшийся идеей высокого назначения науки — поиск и распространение истины. Этой идее он остался верен всю жизнь, несмотря на то, что она — эта жизнь, почти вся уместившаяся в советскую эпоху, давала мало возможностей для ее воплощения. О его противостоянии всесильному директору Института археологии АН СССР академику АН СССР Б.А. Рыбакову ходили подлинные легенды, далеко за пределами вышеназванного учреждения.
Да, «сбежал» в чистую науку, и по объективным причинам — Рыбаков не выдал Формозову «открытых листов» на проведение раскопок, и по субъективным — тяжелая болезнь матери, уход за которой требовал его постоянного присутствия в Москве. То, что в других странах считается жизненным подвигом, ради которого люди вообще отказываются от карьеры, у нас расценивается как «бегство» и проявление лени.
Да, скептик, не безразлично аморфный сотрудник академического учреждения, но болезненно переживавший подобные «проколы», оскорблявшие его душу и совесть.
Что же оставил своей Родине и своим научным преемникам этот профессорский сынок, лентяй и «скептик»? Не стоит перечислять всех его трудов — они указаны в библиографиях, помещенных в сборниках в честь 75- и 80-летия Александра Александровича.
Итог первого этапа — чисто археологического. Классификация и хронология развития первобытного общества с точки зрения археолога, введение в научный оборот новых материалов и самое главное — изучение первобытного искусства. Самое основное — последнее достижение. Книга, посвященная этой теме, открыла душу первобытных людей.
В связи с этим нельзя не коснуться вопроса о разнице между настоящим историком и настоящим археологом. Последний, посвящая большую часть своей деятельности добыванию новых «артефактов», датируя и классифицируя их, как правило, не имеет интереса к эволюции внутреннего мира производителей этих «артефактов». Разумеется, есть и исключения — прежде всего в смежных дисциплинам, небрежно именуемых специальными — нумизматике и сфрагистике. Примером подобного нумизмата может служить А.С. Мельникова, на материалах московских кладов попытавшаяся восстановить социальный портрет и духовный мир их владельцев. Примером второго — Г.А. Федоров-Давыдов, который в своем блистательном исследовании московских печатей конца XIV — начала XV столетий воссоздал политическую идеологию князей, которым принадлежали рассмотренные им печати.
Историк же, занимаясь отчасти тем же самым, что и археолог, но преимущественно в пределах письменных материалов, имеет больше возможностей проникнуть в душевный мир этих производителей, как правило, скорее элиты, чем «простых людей». Вопросы социальной антропологии, модной ныне, конечно, занимают далеко не всех историков, хотя число подобных исследователей, несомненно, растет.
В изучении первобытного искусства А.А. Формозов выступил скорее историком, даже отчасти искусствоведом, нежели чистым археологом. Этим был психологически подготовлен переход к иной сфере деятельности — историографической. Кстати говоря, руководитель исторического школьного Кружка при ГИМе С.В. Бахрушин сулил подростку карьеру историка.
Александр Александрович по праву может быть назван основателем новой отрасли знания — историографии археологии. И в этой сфере у него, пожалуй, больше всего последователей, хотя издание специальных сборников по этой проблеме ныне прекращено. Особое место в историографических штудиях А.А. Формозова занимает капитальная монография «Русские археологи в эпоху тоталитаризма», вышедшая уже двумя изданиями.[8] Название книги само по себе уже говорит о ее содержании. Автор скрупулезно и, я бы сказала, любовно и с глубоким сочувствием проследил судьбы не только археологов России, но всего Советского Союза. Книга, единственная в своем роде (историки не удосужились предпринять аналогичный труд, хотя в Институте российской истории РАН существует специальный историографический сектор) дает представление о размахе репрессий, направленных против археологической науки (автору известны судьбы около полутора тысяч человек, оказавшихся жертвами тоталитаризма) и музеев — новых и весьма деятельных очагов культуры, активность которых явилась не ко двору в обществе, где человек был только винтиком государственного механизма, заводимого рукой одного «человека». Укажем, кстати, что Александр Александрович на примере собственного отца проследил подобные процессы и в биологической науке.
Он честно показал, как эпоха террора меняла психику человека, убивала его не только физически в ГУЛАГе, но и душевно — на собственном рабочем месте. Ему ли было не знать, как это делается.
Совершенно особой сферой — и тоже уникальной в пределах советской и постсоветской систем — является проблема этики научного труда. Большая часть работ Александра Александровича, посвященных этой теме, была написана до 1991 года, но издана на рубеже столетий и в начале XXI века.
Здесь автор мужественно и бескомпромиссно рассказал о механизмах коррупции в археологической науке, о ее губительном воздействии, нелицеприятно показав ее превращение в результате в «ассенизатора» и «золотаря» науки. Среди лиц, ставших объектами критики, оказались и весьма высокопоставленные в историческом мире доктора и академики. «Пасквилянт» получил сполна. Коррупции же это отнюдь не повредило. Можно лишь надеяться на то, что весьма прагматичное новое поколение ученых сочтет невыгодным для себя сохранять эту систему и расстанется с ней, несмотря на поддержку и подпитывание коррупции «сверху», а усилия Александра Александровича, оплаченные унижениями и стрессами, не пропадут даром
Наследие Формозова — и в области изучения палеолита, и в историографической, и в историографоэтической сферах — бесценно, оно останется прочным фундаментом развития и будет способствовать формированию ученых нового поколения, которое, конечно, когда-нибудь вернется к g идеалам традиционной русской науки досоветского времени и добрым словом помянет этого мужественного и честного человека. Для его друзей и единомышленников, круг которых неумолимо сокращается, кончина Александра Александровича — невосполнимая потеря.
80 лет назад, 4 ноября 1929 года, выступая в Институте советского строительства и права, Л.М. Каганович цинично, но совершенно верно заявил о несовместимости понятия права с марксизмом: «Мы отвергаем понятие правового государства… Если человек, претендующий на звание марксиста, говорит всерьез о правовом государстве и тем более применяет понятие «правового государства» к Советскому государству, то это значит, что он идет на поводу у буржуазных юристов, это значит, что он отходит от марксистко-ленинского учения о государстве».
595 лет назад, 5 ноября 1414 года, в южногерманском городе Констанце (ныне земля Бален-Вюртемберг) открылся Вселенский собор — самый представительный церковный форум Средневековья, на котором присутствовали тысячи высших церковных иерархов (в том числе православные) и представителей светской власти государств Западной Европы. Собор избрал нового папу римского Мартина V и наконец покончил с «великой схизмой» — тянувшейся с 1378 года скандальной ситуацией одновременного пребывания на папском престоле нескольких пап, непрерывно ссорившихся между собой и обвинявших друг друга в самозванстве. Собор также принял ряд суровых мер против «ересей». В частности, на собор был вызван и как не раскаявшийся еретик летом 1415 года сожжен на костре великий чешский проповедник Ян Гус.
510 лет назад, 5 ноября 1499 года, в крошечном французском городке Трегье, что на полуострове Бретань у побережья Ла-Манша, местным типографом Жаном Кальве был напечатан составленный настоятелем местного собора Жаном Легадёком трехъязычный бретонско-французско-латинский толковый словарь, позже получивший название «Католикон» («Catholicon»). Значение этого издания связано не только с его раритетностью, а с тем, что «Католикон», как это ни удивительно, является исторически первым словарем французского языка, первым в мире многоязычным (в данном случае трехъязычным) словарем и уж, конечно, первым словарем бретонского языка. Да к тому же отпечатанный мелкой готикой на 106 страницах крупного формата in folio «Католикон», содержавший около 6000 слов, вошел в историю книгопечатания как первый по-настоящему объемный лексикон.
80 лет назад, 5 ноября 1929 года, состоялось заседание Политбюро ЦК ВКП(б), на котором было принято решение об уголовном преследовании лиц, причастных к «архивной истории». Речь шла об обнаруженном комиссией по «чистке госаппарата» в ленинградской Библиотеке Академии наук конверта с подлинниками отречения от престола Николая II и его брата Михаила. Решение Политбюро дало зеленый свет следствию и фабрикации «Академического дела», по которому были репрессированы многие известные историки, в том числе такие известные, как С.Ф. Платонов и Е.В Тарле.
155 лет назад, 6 ноября 1854 года, был утвержден Устав петербургской Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, организованной великой княгиней Еленой Павловной (урожденная Фредерика Шарлотта Мария, принцесса Вюртембергская, 1807–1873), вдовой четвертого сына императора Павла I, великого князя Михаила Павловича, одной из ключевых фигур реформ царя-освободителя Александра II и придворной интеллектуальной жизни. 35 сестер Крестовоздвиженской общины, этой первой в мире военной общины сестер милосердия, вскоре отправились на фронт Крымской войны (1853–1856) в Севастополь, где заслужили всеобщее уважение самоотверженной заботой о раненых. Впоследствии община стала ядром сети российского Общества Красного Креста.
105 лет назад, 6 ноября 1904 года, родился академик (с 1966-го) Михаил Александрович Садовский (ум.1994), физик-взрывник, участник работ по созданию отечественного ядерного оружия, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и четырех Сталинских премий, первый научный руководитель ядерного испытательного полигона под Семипалатинском.
90 лет назад, 6 ноября 1919 года, в Лондоне на совместном заседании Королевского общества и Королевского астрономического общества было объявлено о триумфальном подтверждении общей теории относительности Альберта Эйнштейна. Обработка результатов наблюдений полного солнечного затмения, проведенных полугодом ранее двумя экспедициями британских астрономов, показала, что отклонение световых лучей звезд у края диска Солнца, вызываемое его притяжением, соответствует величине, следующей из эйнштейновской теории.
130 лет назад, 7 ноября 1879 года, на Херсонщине в семье зажиточного фермера родился Лев Давидович Троцкий (настоящее имя Лейба Бронштейн), пламенный борец с царским режимом и буржуазным миропорядком, во времена Октябрьского переворота и в первые годы Советской власти второй по значению после В.И. Ленина революционный вождь. Изгнанный из СССР в 1929 году, Троцкий был убит в 1940-м в Мексике по личному приказу своего смертельного врага — И.В. Сталина.
210 лет назад, 9 ноября 1799 года, в Париже начался государственный переворот, называемый «переворотом 18 брюмера». Наполеон Бонапарт, опираясь на преданных ему военных, под предлогом спасения Республики от мифических «террористов» назначил себя командующим Парижским военным округом, разогнал высшие органы власти и установил режим диктатуры 3 консулов. Бонапарт стал первым консулом, фактическим главой государства, с 1802 года — пожизненным, а в 1804-м — императором Наполеоном I.
30 лет назад, 14 ноября 1979 года, в Институте ядерной физики Сибирского отделения АН СССР был введен в действие крупнейший в СССР ускоритель на встречных пучках ВЭПП-4.
75 лет назад, 15 ноября 1934 года, в Москве была проведена первая отечественная телевизионная передача со звуковым сопровождением: показали концерт из студии Общества друзей радио в доме номер семь по Никольской улице.
75 лет назад, 16 ноября 1934 года, СССР впервые принял участие в Парижском международном авиасалоне.
140 лет назад, 17 ноября 1869 года, состоялась торжественная церемония открытия Суэцкого канала. Первой по каналу прошла яхта «Эгль», на борту которой находились французская императрица Евгения (жена Наполеона III) и главный строитель канала — французский инженер виконт Фердинанд Мари де Лессепс. Торжества обошлись Египту в 28 миллионов франков. А сам «проект» буквально разорил Египет, и в 1876 году страна была объявлена банкротом, что повлекло за собой установление над ней финансового контроля держав-кредиторов — Франции и Англии.
Достаточно давно ученые подозревали, что на дне Великих озер хранятся следы деятельности древних индейцев (палеоиндейцев). В настоящее время о жизни этих племен известно очень мало, поскольку большинство археологических памятников на суше было уничтожено в результате деятельности человека или природных процессов. Новое исследование позволило археологам подтвердить свои догадки.
Внимание исследователей привлек хребет, расположенный на дне озера Гурон. Его ширина составляет около 15 километров, а протяженность — свыше 150. Примерно 7,5 — 10 тысяч лет назад эта возвышенность была над водой, соединяя берега озера, поскольку в то время уровень воды был значительно ниже.
При помощи компьютера ученые смоделировали пути миграции североамериканских оленей-карибу, которые были основной пищей древних индейцев. В результате исследователи смогли определить три региона, наиболее пригодные для охоты. Эти регионы исследовались при помощи глубоководного аппарата Blue Traveler, оборудованного сонаром и видеокамерой.
В одном из указанных мест ученые обнаружили специальные загоны и каменные стенки. Обычно за такой стенкой прятался охотник, пока его соратники по племени загоняли карибу в загоны. Из-за укрытия невидимый (чтобы не сеять среди животных хаос) охотник из лука убивал добычу. Туши карибу, оставшиеся после прохождения стада, позже собирались и шли в пищу.
Исследователи из Университета Хайфы (Израиль) обнаружили прямую связь между красотой девочек и их хорошей успеваемостью.
В любом возрасте девочки показывают лучшие результаты в учебе, чем мальчики. И чем старше становятся дети, тем более очевидным становится этот разрыв.
Израильские ученые понаблюдали за 52 учениками в возрасте от 14 до 15 лет и проанализировали успеваемость испытуемых на протяжении учебного года. Как выяснилось, в учебных привычках девочек и мальчиков нет почти никакой разницы, однако ученицы более склонны сотрудничать на уроках. Так, девочки чаще разговаривают с учителями и задают больше вопросов, в то время как мальчики крайне неохотно спрашивают что-либо у педагогов. По мнению ученых, миловидность девочек играет большую роль в межличностных взаимоотношениях, поэтому они лучше мальчиков успевают в учебе.
Было также установлено, если ребенку попадется плохой учитель на первом году обучения в начальной школе, это может негативно сказаться на всем его дальнейшем образовании. Влияние первого учителя отражается на школьнике на протяжении последующих шести лет.
Дети же, которых учат лучшие учителя, приобретают новые знания в четыре раза быстрее, чем те, которых обучают плохие преподаватели. Исследователи считают, что правительство страны должно обратить внимание на эти выводы и сделать приоритетом повышение квалификации учителей.
Норвежские палеонтологи обнаружили останки одного из гигантских динозавров — плиозавра на островах архипелага Шпицберген еще в 2007 году, однако их исследование было проведено недавно. По данным норвежских специалистов, голова плиозавра, жившего в юрском периоде, 147 миллионов лет назад, вдвое больше головы тираннозавра, а его вес составлял 45 тонн, длина — 15 метров. Ученый Эспен Мадсен Кнутсен особо ценной назвал находку целого фрагмента челюсти древнего морского хищника. «Этот плиозавр мог съесть все, что бы ему ни повстречалось», — утверждают палеонтологи.
Кроме того, эксперты из Университета Аляски при помощи компьютерной томограммы воссоздали 3D-изображение мозга плиозавра. Выяснилось, что он был маленьким и вытянутым, как у белых акул.
Разумеется, вполне может быть, что на Весах Бытия — по некоторому самому-самому Большому Счету — все исторические эпохи, все грандиозные идеи большие абстракции перевесит какой-нибудь один-единственный миг. Потому что, скажем, все крупное, историческое и эпохальное взвешивается на весах очень простых, грубых и маленьких, вроде индивидуальной, случайной и частной судьбы. Мы же, пока здесь и живы, обречены оценивать и взвешивать не сами явления, а собственные конструкты — плоские и приблизительные схемы — такие же, как эти Америка без Аляски и Россия без Калининградской области. Их ведь специально такими сделали, чтобы они на весах поместились. Вот и все наши оценки такие же.
И вообще, настоящая оценка (оценка как таковая!) чего бы то ни было возможна только после того, как все уже кончилось. А ведь ничего же как следует еще не кончилось — пока мир стоит. Любая оценка — в некотором роде посмертна, а живое, пока шевелится и растет, — может оказаться всяким.
И раздавить все наши весы к чертовой матери.
* * *
Зарегистрирован 20.04.2000 года
Регистрационный номер ПИ № 77 3228
Учредитель:
Генеральный директор АНО «Редакция журнала «Знание-сила»:
Главный редактор:
Редакция:
Заведующая редакцией:
Художественный редактор:
Корректор:
Компьютерная верстка:
Интернет- и мультимедиа проекты:
Оформление:
Подписано к печати 08.10.2009. Формат 70х100-1/16. Офсетная печать. Печ. л. 8,25. Усл. печ. л. 10,4. Уч.-изд. л. 11,93. Усл. кр.-отт. 31, 95. Тираж 9500 экз.
Адрес редакции:
115114, Москва, Кожевническая ул., 19, строение 6, тел. 235-89-35, факс 235-02-52, тел. коммерческой службы 235-07-74
e-mail: zn-sila@ropnet.ru
Отпечатано в ОАО «ЧПК»
Сайт: www.chpk.ru E-mail: marketing@chpk.ru,
факс 8(49672) 6-25-36, факс 8(499)-270-73-00
отдел продаж услуг многоканальный: 8(499) 270-73-59
Зак.
Рукописи не рецензируются и не возвращаются
Цена свободная
Вышедшие ранее номера журнала «Знание-сила» можно приобрести в редакции
Подписка с любого номера
Подписные индексы: 70332 (индивидуальные подписчики), 73010 (предприятия и организации)
© «Знание-сила», 2009 г.
«Знание-сила» неоднократно публиковал тексты создателей этой концепции — В.А. Красилова, В.В. Жерихина и других, — а также статьи журналистов, излагающих ее отдельные положения.
Поэтому часто задаваемый вопрос о возможности экспериментального создания нового вида гораздо сложнее, чем кажется. Чтобы в полном смысле слова создать новый вид, мало вывести репродуктивно изолированную популяцию с заметными морфологическими отличиями от родительской — надо еще как-то обеспечить ей уникальную экологическую нишу в реальной экосистеме.
По слухам, Джеф Скиллинг, глава печально известной корпорации «Энрон», руководствовался в своей бизнес-стратегии идеей естественного отбора. Если это так, то остается только пожалеть, что никто ему не сообщил: отбор лежит в основе не только прогрессивной эволюции, но и малигнизации.
Капер — «патентованный пират», действующий с разрешения государства, выдавшего соответствующий патент и имевшего долю в добыче. В России подобную практику впервые ввел Иван Грозный, нанявший датских корсаров во время Ливонской войны.
Верки — общее название отдельных построек крепостной долговременной ограды; верки делились на главные (главный вал) и вспомогательные (внутренние и внешние, наружные и передовые).
Арт-терапия (терапия искусством) — совокупность методов лечения психических и соматических расстройств и коррекции психологических проблем, направленных на работу человека со своим бессознательным посредством различных видов художественного творчества. Согласно представлениям, лежащим в основе арт-терапии, выражение содержания своего внутреннего мира через образы и символы помогает человеку справиться с проблемой, а консультанту — установить с клиентом более тесный контакт и получить доступ к его переживаниям. Одним из эффектов художественного творчества оказывается создание положительного настроя: предполагается, что оно способно сублимировать чувства и давать выход деструктивным тенденциям.
Шуб шизофренический (от нем. Schub — толчок, сдвиг): острый приступ шизофрении, возникающий по типу толчкообразной вспышки.
Второе издание снабжено именным указателем. Хотелось бы надеяться на третье, куда издательство наконец решилось бы поместить портреты безвинных жертв сталинской эпохи.