* * *

– Поступила! Я поступила! Вот моя фамилия в списках есть… Боже, счастье какое…

Ирина крепко сжала руку новой приятельницы Катюши, с которой вместе поселилась в комнате в общежитии, пока сдавала экзамены. И тут же спохватилась и устыдилась этой радости – надо ведь и Катину фамилию в списках найти… Может, ее там нет вовсе?

– А ты, Кать? Нашла свою фамилию в списках? – спросила быстро, глянув на Катю.

– Да погоди… Не видно ж ничего… Сейчас в первые ряды пробьюсь, тут же толкотня такая…

Катя из-за маленького роста и впрямь ничего не могла разглядеть, только поправляла очки на носу, в то же время изо всех сил пытаясь подойти поближе к спискам. Ирина проговорила быстро:

– Давай я тебе помогу! Я же высокая, мне лучше видно! И очки я не ношу, без них все отлично вижу!

Ирина снова пробралась через толпу к спискам, вгляделась в мелькание фамилий на букву «н»… Как их много… Никитин, Николаева, Нифонтова… Носов, Новоселова… Новоселова…

– Есть, Кать! Новоселова Е. П. – это же ты, правда?

– Да… Я Екатерина Павловна… – не смея обрадоваться, тихо проговорила Катя. – Ты посмотри еще, Ирин, посмотри! Вдруг там еще Новоселова есть? Фамилия-то распространенная… Вдруг ошибка какая-то?

– Да нет никакой ошибки, Кать! Есть ты в списках! Мы поступили, ура! Пойдем отсюда, а то нас окончательно затопчут…

Разгоряченные радостью, они выскочили на улицу, сбежали вприпрыжку по ступеням, упали на скамью в институтском скверике.

– Ой, даже не верю… – засмеялась Катя, обнимая Ирину за плечи. – Не верю, не верю! Я ведь хуже тебя экзамены сдала… Едва-едва проходной балл набрала, ты же знаешь! И вовсе была не уверена…

– Да ладно, чего вспоминать! Главное, мы поступили, Кать! Давай это событие отметим как-нибудь, а?

– Давай! Можно в кафе пойти, например!

– Ой, нет… У меня на кафе денег не хватит, что ты… Мне деньги экономить надо, ты же знаешь мою ситуацию…

– Да, Ириш, я знаю. Извини. Тогда давай большой торт купим, хочешь? И вдвоем его слопаем в общежитии!

– Давай! Хорошая идея, ага!

– Только мне надо сначала на главпочтамт сгонять, чтобы родителям позвонить! И тебе тоже надо, наверное?

– Ну Кать… Опять ты… Я ж тебе рассказывала, что у меня нет родителей…

– А, ну да, извини… Ну, мачехе позвони хотя бы…

– Нет. Не стану я ей звонить. Ей на мои звонки все равно, что есть, что нет…

– Ну, пусть хоть обрадуется, что ты поступила и к ней не вернешься.

– А она и так знает, что я не вернусь. В любом случае. Мы с ней на этом и расстались, когда я уехала поступать. Она так обрадовалась… Я ж видела, как сильно она обрадовалась. Нет, не стану я ей звонить… Мне вообще некому звонить, Кать. Вот если бы папа был жив… Или тетя Рита, мамина сестра… Никого у меня не осталось, кто бы звонку обрадовался.

– Совсем-совсем никого, что ли? Но ведь так не бывает…

– Бывает, Кать. Одна я такая, что ли? Это еще хорошо, что мачеха меня после смерти отца в детдом не отправила… Да и отправила бы, наверное, если бы моей доли по закону в квартире не было. Испугалась, что менять квартиру потом заставят.

– Так ты ведь тоже можешь сейчас… Заставить ее разменять…

– Ага, заставишь ее, как же! Да и не нужно мне от нее ничего. Я ж не собираюсь там жить… В нашем городке даже на работу трудно устроиться, только если на рынок торговать пойти. Мачеха моя торгует… У нее это хорошо получается, с огоньком. А я так никогда не сумею…

– Понятно, что ж. Наглая тетка твоя мачеха, что тут еще можно сказать! – вынесла вердикт Катя, рубанув рукой воздух. – И ладно, и не будем больше о ней… Плюнь и забудь, Ириш! Будем считать, что у тебя новая жизнь началась!

– Новая, да. Только как ты думаешь, из общежития нас попросят после экзаменов? Нас ведь только на время абитуры поселили…

– Не знаю, Ириш. Наверное, можно как-то договориться с комендантом, денежку заплатить. Не знаю… Я бы тебя к себе позвала, но нас и так пятеро в двухкомнатной квартире… Мама, папа, бабушка и мы с сестрой… Даже раскладушку некуда поставить, поверь…

– Да что ты, Кать, я ж понимаю! Ничего, выкручусь как-нибудь, не переживай! Ну что, поедем на почтамт?

– Ага, давай…

Они быстро доехали до почтамта. Пока Катя радостно сообщала родителям новости, Ирина стояла в сторонке, наблюдала за подругой. И завидовала. Даже странно было, из-за чего вдруг накатило такое нехорошее чувство. Она его ощущала со всей щемящей горечью и нытьем в груди. Нет, не конкретной Кате она завидовала, а этой картинке, которую видела. Девушке с сияющими глазами за стеклом кабинки. В другой кабинке тоже девушка кому-то звонит, тоже счастливая… Они могут кому-то звонить и даже не осознают до конца этого счастливого обстоятельства. Вот дурочки…

Потом они долго шли по улице, забрели в парк, сели на скамью отдохнуть немного. Катя вдруг наклонилась к ней, проговорила тихо на ухо:

– Ириш… Посмотри на соседнюю скамью… Видишь двух парней?

– Ну, вижу… И что?

– Да не гляди на них так открыто! Поверни голову, будто не замечаешь!

– Да в чем дело, Кать? Объясни нормально!

– Мне кажется, эти парни за нами от самого почтамта идут…

– Да ну! Тебе показалось. Чего бы им за нами идти, сама подумай? Что мы, эстрадные артистки какие-нибудь, автографы раздаем?

– Нет, ничего мне не показалось! И сейчас они на нас смотрят! И улыбаются! Они уже к нам идут… И что, будем с ними знакомиться или нет? Может, отшить их сразу, как думаешь? Но вроде нормальные ребята, жалко…

Ирина ничего не успела ответить. Растерялась. А парни уже уселись на их скамью: один рядом с Катей, другой – рядом с ней. Тот, который сел рядом с Катей, проговорил весело:

– Давайте знакомиться, девчонки! Меня Стасом зовут, а моего друга – Ромочкой. А вас как?

– Хм… – кокетливо усмехнулась Катя. – А почему вы друга так интересно представили – Ромочка? Тогда и себя Стасиком назовите, чего уж!

– Нет, все именно так, девушки. Я Стас, а он Ромочка. Потому что я из бревна вытесан как Буратино, а Ромочка у нас не такой. Душа у него тонкая и ранимая. Вот пообщаемся, и сами в этом убедитесь.

– А с чего вы взяли, что мы будем общаться? – снова кокетливо спросила Катя.

– А почему бы нет? Мы так поняли, вы просто гуляете… И мы просто гуляем… А еще мы поняли, что у вас что-то хорошее произошло, день какой-то особенный, ведь так?

– Ну да, угадали… Мы с Ириной сегодня в институт поступили, в химико-технологический! Поэтому и радуемся весь день!

– Что ж, хорошее дело… Значит, вашу подругу Ириной зовут? А вас как?

– А меня Катей…

– Очень приятно! Вот и познакомились! Значит, вы студентки теперь?

– Ну да… А вы? Учитесь или работаете?

– Ни то, ни другое. Пока в воздухе висим.

– Ой, как это?

– Да мы только что политехнический окончили, еще не успели с трудовой деятельностью определиться. С Ромочкой-то ясно все, его отец к себе пристроит, а я… Я уж как-нибудь, где-нибудь…

– А на каком факультете вы учились?

– На радиофаке.

– Ух ты… Я слышала, туда только сильно умных берут…

– Так мы и есть самые умные, девчонки! Вам страшно повезло, что мы с вами теперь знакомы!

– Ой, да не больно-то и хотелось, подумаешь…

– Ну, не делай такое лицо, Катя, я же пошутил.

– А что, мы уже перешли на «ты»?

– Ага. Что ж мы, такие молодые и красивые, будем друг другу выкать? Я думаю, твоя подруга тоже не станет возражать, если мы будем на «ты»?

Стас глянул на Ирину, и она улыбнулась застенчиво, пожала плечами. Сидящий рядом с ней парень проговорил тихо:

– Не обращай на него внимания, Ирина… Он всегда такой. Простой и незатейливый, как тульский пряник.

– А ты… Не простой? – чуть повернула она к нему голову.

– И я простой. Только не умею себя подавать вот так, с размаху. Я скромный…

– Хм! Когда человек сам себя называет скромным, это звучит довольно сомнительно.

– Да почему же?

– Не знаю… Мне так кажется.

– Девчонки, а пойдемте в кафе! – вдруг решительно предложил Стас, хлопнув ладонями. – Надо же отметить ваш праздник, нельзя ж не отметить! Плохая примета, удачи не будет!

Катя пожала плечами, глянула на Ирину, спрашивая глазами – ну что? Ирина произнесла тихо и неуверенно:

– Так это же дорого… В кафе… Что вы…

– Кому дорого, а кому и нет! – весело перебил ее Стас. – Что это за разговоры – дорого? Вас приглашают от всего щедрого мужицкого сердца… То есть Ромочкиного щедрого сердца… Я-то кавалер бедный, у меня лишних бабок сроду не водится, честно скажу. А Ромочка… Родители ему на карман столько дают, что грех не потратить на хорошее дело. Правда, Ромочка?

– Да ну тебя, Стас… Сразу уж и родители…

– Прошу пардону, не в ту тему залез! Согласен, родителей трогать не будем! Родители отдельно, бабки отдельно. Так что, идем в кафе или нет?

– Конечно, идем! Я и сам хотел предложить, но ты всегда впереди паровоза несешься, Стас!

– И опять я прошу пардону! Ну такой я, да… Потому мы с тобой и друзья, что разные по натуре. Как там в стихах, не помните, девушки? Они сошлись, волна и камень…

– Стихи и проза, лед и пламень… – тихо подсказала Ирина, улыбаясь.

– Во-во, так и есть! – подхватил быстро Стас. – В моем лице мы имеем прозу и лед, а в лице Ромочки, стало быть, стихи и пламень! Да, он у нас такой…

– Все, Стас, хватит! Иначе девчонки бог знает что обо мне подумают! Давайте лучше в кафе пойдем…

– Ты приглашаешь, ты угощаешь? – уточнил на всякий случай Стас.

– Ну, я же сказал… Если еще выступать будешь, то мы втроем в кафе отправимся! Я и Катя с Ириной! А ты к себе в общежитие пойдешь, понял?

– Понял… Ну что, девушки, идем?

Катя снова глянула на Ирину, будто предлагала ей самой принять решение. Наверное, надо было вежливо отказаться, но Ирина неожиданно для себя произнесла весело:

– Пойдем! Если честно, я такая голодная… Ничего не ела с утра.

– Ну, так и чего мы сидим? – первым встал со скамьи Стас. – Ждем, чтобы девушка в голодный обморок на наших глазах упала? Ромочка, поддержи ее, вдруг до кафе не дойдет…

– Дойду, можешь не переживать за меня! – смеясь, проговорила Ирина, тоже вставая со скамьи.

Так и дошли всей компанией до кафе «Стрелка», очень популярного в этом районе города. Говорят, там даже бандиты по ночам собирались. Получалось, что кафе свое название вполне оправдывало. И музыка там была живая, и кормили отменно…

Вечер прошел очень весело – ели, пили, танцевали, смеялись без конца. Стас был неутомим в неуклюжих шутках, ухаживал за Катей, и она кокетничала с ним напропалую. Ирина даже удивлялась слегка – откуда что взялось… Впрочем, они ж с Катей мало знакомы – то самое время и знакомы, когда вступительные экзамены вместе сдавали.

Ромочка тоже за ней ухаживал, но более изысканно, что ли. Видно было, что в манерах ухаживания за дамой он знает толк. Наверное, в хороших благополучных семьях детей этому как-то специально учат… Ирина даже стеснялась немного – за ней никогда и никто так не ухаживал. И потому старалась не набрасываться на еду как сбежавшая от голодухи деревенщина, спину пыталась прямо держать, лицом не хлопотать без надобности. И не то чтобы Ромочка сильно напрягал ее манерами, а просто… Просто хотелось ему понравиться почему-то.

В половине одиннадцатого Катя вдруг спохватилась:

– Ирина, нас же в общежитие могут не пустить, сегодня же та зверюга-вахтер дежурит! Помнишь, как она девчонок в соседнюю комнату не пустила, они в скверике на скамьях ночевали?

– Спокойно, девочки, не волнуйтесь… Мы к Ромочке на дачу уедем… если что! – весело проговорил Стас, разливая по бокалам остатки вина.

– Ну, это уж нет, это уж извините-простите! – тут же оскорбилась Катя, отодвигая от себя бокал. – Мы уж лучше в скверике переночуем, чем… За кого вы нас принимаете, а?

– Выйдем… такси поймаем, – тихо проговорил Ромочка, сердито глянув на Стаса. – Успеете в общежитие, я вам обещаю.

Ирина взглянула на него благодарно – как хорошо он это сказал. Уверенно и без пафоса. И рассчитался с официантом тоже очень уверенно, сдачи не потребовал. Как будто это ему ничего не стоило, подумаешь, ерунда какая! Да ее мачеха, к примеру, удавилась бы за такие деньги, что он официанту оставил…

Такси ловили долго, едва успели доехать до общежития. Оставалось не больше пяти минут до того, как вахтерша придет закрывать двери. Стас возмущался громко: «Кто это придумал такое, чтобы двери в общежитиях закрывать на ночь? Студенты что, не люди разве? И зачем тогда вахтеры нужны вообще?» Ирина с Катей увещевали его: «Тихо ты, вдруг вахтерша услышит… Мы ж теперь тут на птичьих правах, вступительные экзамены закончились, все по домам разъезжаются!»

Вскоре и грозная вахтерша выглянула из-за двери: «Заходить будете, нет? Я дверь закрываю!»

Они быстро нырнули в дверной проем, даже не попрощались толком. Катя, поднимаясь по лестнице на второй этаж, вздохнула грустно:

– Хорошие парни, правда, Ириш? Жалко, что мы уезжаем…

И остановилась вдруг, проговорила испуганно:

– Ой! Это ведь я утром уезжаю, а ты-то остаешься! Надо было договориться тебе с Ромой о новой встрече… Он ведь хотел договориться, я так поняла… Жалко, что не успел.

– Да, жалко… – тоже вздохнула Ирина. – Хороший парень, да…

– Может, он сам тебя найдет? Знает ведь, где ты живешь…

– Не думаю, Кать. Зачем ему меня искать? Он… Он какой-то другой, понимаешь? Будто не из нашей жизни.

– Так ясно, что не из нашей! Стас же говорил, что у него родители обеспеченные! Если он может всю компанию в кафе пригласить… Это ж какие деньги за ужин заплатить надо, уму непостижимо!

– Да я ж не про деньги, Кать… Я ж говорю – он вообще другой…

– Так при деньгах и ты будешь другая, это ж ясно. Эх ты, недотепа… Надо было тебе самой у него телефончик попросить и потом позвонить!

– Ну что ты, Кать! Да я бы ни за что этого не стала делать! Чтобы сама…

– Да ладно, это ж я просто так, к слову… Я тоже никогда парням на шею не вешаюсь. Ладно, пойдем спать… Спать хочу – умираю! Вещи утром собирать буду…

Утром Катя уехала. Перед уходом разбудила Ирину, проговорила быстро:

– Ну все, пока… Ненадолго прощаемся, первого сентября приеду! Попросимся, чтобы нас опять в одну комнату поселили, ага?

– Да, Кать… Конечно… Счастливо тебе… – сонно проговорила Ирина, поднимая голову от подушки.

– Ага. Увидишь Стаса – привет передай.

– Да где ж я его увижу, ты что?

– Ну, мало ли… Ты же здесь остаешься, всякое может быть…

– Так меня ж наверняка попросят освободить место…

– Ну так не попросили ж пока? Вот и живи, как мышка. Утром уходи, вечером возвращайся, не мелькай особо, комендантше на глаза не показывайся. Ну все, я побежала, а то на поезд опоздаю…

Когда за Катей закрылась дверь, Ирина подумала: а она ведь правильно говорит… Надо действительно уходить с утра, до того, как комендантша на рабочее место не придет. Если сунется в дверь – закрыто! И до вечера будет закрыто… Пусть думает, что она тоже уехала. А возвращаться лучше попозже, часам к девяти, чтоб уж наверняка… Не будет же комендантша до девяти на работе сидеть!

Поднялась с кровати, умылась, оделась быстро и даже чаю не попила – выскочила за дверь. Потом целый день гуляла по городу, погода стояла хорошая. В кино сходила, в парке на скамье съела две булки, запивая кефиром, на десерт себе эскимо купила. Жить можно, в общем. А завтра можно книжку с собой прихватить. Посидеть, почитать на той же скамейке в парке…

Ровно в девять подошла к дверям общежития и глазам не поверила – это ж Ромочка стоит, переминается с ноги на ногу! Долго, наверное, стоит… Да если б она знала, обязательно бы поторопилась!

– Ну наконец-то… – шагнул к ней с улыбкой Ромочка. – Я уж думал, ты не придешь…

– Давно ждешь, да?

– Давно. Но это неважно…

– Ой, я бы тебя пригласила чаю попить, да не могу… Боюсь лишний раз внимание к себе привлекать…

– Я понимаю, что ты. Может, мы поужинаем? Тут недалеко приличное кафе есть…

– Нет, лучше погуляем… Только недолго, мне надо вовремя в общежитие вернуться.

– Помню, помню про ваши порядки строгие… Ну что ж, давай погуляем! Кстати, Стас тоже вместе со мной приходил, но не дождался, ушел. А я вот остался.

– Да, спасибо… Ой, не знаю, что сказать! Кроме спасибо ничего в голову не пришло! А Катя, кстати, просила Стасу привет передать! Она утром домой уехала!

– А ты почему не уехала?

– А я… А мне некуда уехать.

– Как это?

– Ну… Так получилось. Долго объяснять. И в общежитии тоже нельзя долго оставаться, мне ж место только на время абитуры дали как иногородней. Можно, конечно, попробовать с комендантшей договориться, но боюсь, что она не согласится…

– Поэтому ты так поздно сегодня вернулась, да? Чтобы комендантша тебя не заметила?

– Ну да… Чтобы лишний раз у нее перед глазами не мелькать.

– Но ведь она все равно поймет, что ты не уехала… И что тогда станешь делать?

– Не знаю. Наверное, придется комнату до первого сентября снимать. Ты не в курсе, сколько надо денег, чтобы снять комнату? Или хотя бы угол…

– Как это – угол?

– Ну, это так говорят… Когда разрешают просто переночевать где-нибудь в уголке…

– Про угол не знаю, а комнату снять можно, я думаю.

– Это ужасно дорого, наверное?

– Да не думаю, что дорого… Как-то не интересовался никогда этим вопросом… Хочешь, я тебе комнату сниму? У меня есть деньги.

– Ой, что ты! Об этом и речи не может быть! Как это вообще… Мы ж едва знакомы… Нет, я не могу взять у тебя деньги, что ты!

– Да почему ты так всполошилась, Ирина! Это ж обыкновенная помощь, не более того… Почему один человек не может решить проблему другого человека, к тому же если ему этого очень хочется?

– Нет, Рома… Нет, я так не могу… И все, не будем больше об этом, ладно?

Они замолчали, шли рядом по тихой вечерней улице. Становилось прохладно, было слышно, как над городом собирается гроза. Ирина поежилась, подняла голову и проговорила озабоченно:

– Давай обратно пойдем, скоро дождь начнется… И поздно уже, а тебе еще домой ехать. Ты ведь далеко живешь, наверное?

– Ничего страшного, я такси поймаю… Ты замерзла, да?

Ромочка быстро снял легкий стильный пиджак, накинул его на плечи Ирине. От пиджака пахло дорогим одеколоном и еще чем-то вкусным – другой жизнью, наверное… Той, где не надо скрываться от злой комендантши и перекусывать булками с кефиром на скамейке в парке.

Видимо, она как-то слишком грустно вздохнула, потому что Ромочка глянул на нее осторожно и так же осторожно проговорил:

– Ну ладно, не хочешь, чтобы я комнату тебе снял… Понятно… А если помощь будет не связана с деньгами, сможешь ее принять?

– Как это? – спросила Ирина удивленно.

– Да все очень просто… У моего друга дача пустая стоит, можешь там до первого сентября спокойно пожить.

– У твоего друга есть своя дача?

– Да нет, не у него, у родителей, конечно же. Они надолго за границу уехали в командировку. Вот дача и пустует. Хочешь, я с ним поговорю?

– Не знаю… А это удобно?

– Да почему ж нет? Вот провожу тебя сейчас и сразу с ним переговорю. А завтра тебе все скажу. Может, завтра уже туда и переселишься. Я тебе помогу вещи перевезти, машину у отца возьму.

– А ты и машину водить умеешь?

– Да что тут особенного, умею, конечно…

Первые капли дождя упали им под ноги, и Ромочка схватил ее за руку, проговорил весело:

– Бежим, а то промокнешь! Хорошо, что мы недалеко от твоего общежития ушли!

Добежали, распрощались впопыхах. Ромочка успел спросить быстро:

– Где тебя завтра можно найти?

– В скверике у драмтеатра, у фонтана… Я утром туда приду…

– Хорошо! Жди меня там! До завтра!

Ждать утром в скверике пришлось недолго. Ромочка подошел, проговорил деловито:

– Привет! Ну все, я договорился, будешь жить на даче у друга, я уже ключи у него забрал. Сейчас вещи твои прихватим и поедем. Идем скорей, а то я машину в неположенном месте оставил…

Проходя мимо вахтерши с чемоданом в руках, Ирина торжественно вручила ей ключ от комнаты, попрощалась вежливо.

– Уезжаешь, стало быть? – улыбнулась вахтерша. – И хорошо, и слава богу… А то меня уж комендантша допрашивала, почему из двести пятнадцатой комнаты не выселяются. А я и не знаю, что ей говорить… Она у нас бдительная…

– Спасибо, всего вам доброго! Первого сентября вернусь!

– Ну, давай, давай… Счастливо тебе.

Ромочка быстро загрузил ее вещи в багажник, поехали. Машина у него тоже была какая-то необыкновенная, она и не ездила на таких никогда. Но спрашивать не стала, что за машина такая. Вдруг Ромочка подумает, что она совсем отсталая, такие глупые вопросы задает.

Ехали недолго – дача располагалась в ближайшем пригороде. Да и не дача это вовсе была в том смысле, как представляла она себе это уютное место… То есть что-то похожее на деревянный сарайчик с верандой, окруженной цветочными зарослями.

Нет, это был далеко не сарайчик. Это был дом, похожий на сказочный дворец с башенками, с красивой дорожкой от ворот к крыльцу, с высоким и мощным забором, вобравшим в себя большую ухоженную территорию с газонами, соснами и даже небольшим искусственным озерцом.

– Вот тут и поживешь пока… – весело сообщил Ромочка, открывая дверь сказочного дворца. – Я тебе сейчас все покажу, что и где можно взять. На первом этаже есть гостевая комната, я думаю, тебе понравится.

– Ой… Мне страшновато как-то… – робко огляделась она по сторонам, войдя в дом.

– Чего тебе страшновато? Здесь никого больше нет… Холодильник наверняка пустой, но я прихватил кое-какие продукты, тебе на первое время хватит. Потом еще подвезу. Да проходи, проходи, не стесняйся! Осваивайся как-то, чего растерялась!

Ирина улыбнулась неловко, пожала плечами – растеряешься тут. Она такие дома только в кино видела и по телевизору еще… Как тут вообще жить-то? Диван белый какой, с пухлой кожей, даже и сесть на него страшно.

– Смотри, вон там кухня… Я думаю, с плитой сама разберешься. Или показать?

– Разберусь…

– Рядом с кухней туалет и ванная. На втором этаже еще три спальни, но я думаю, что они тебе не понадобятся. А твоя комната здесь, направо по коридорчику. Это комната для прислуги, но она очень удобная, там все есть. Или хочешь на втором этаже поселиться?

– Да нет, мне все равно… Что ты…

– Ну и замечательно. Оставайся, осваивайся, вот ключи… На ночь дверь запирай, если боишься. Хотя здесь нет никого… Садовник раз в месяц приходит, чтобы газон подстричь. Мой друг с компанией еще иногда приезжает, но я его предупредил, что ты девушка стеснительная, он обещал, что беспокоить тебя не будет. Еще вопросы есть?

– Нет… Какие вопросы, что ты…

– Тогда я поехал? У меня сегодня еще дел много. Да и машину отцу обещал вернуть…

– Да… Спасибо тебе, Рома! Даже не знаю, как еще благодарить…

– Да пустяки. Живи, дыши свежим воздухом, отсыпайся.

– А… А ты приедешь еще?

– Приеду. Дня через два навещу тебя. Ну все, пока…

Ромочка ушел, она осталась одна. Медленно обошла большую гостиную, прикасаясь робко к незнакомым предметам, с уважением провела ладонью по каминной полке – красивая какая… Цвет теплый, терракотовый. Яшма, наверное. И ковер на полу такого же цвета… Неужели она здесь будет жить среди такой красоты? Удивительно…

На кухне долго разбиралась с плитой, ругая себя – надо было все же спросить у Ромочки, как она включается. С трудом разобравшись, сделала себе на завтрак яичницу с колбасой, съела с большим удовольствием. Попила чаю, вышла на крыльцо, зажмурилась от яркого солнца – боже, как тут хорошо… Какие счастливые люди должны тут жить! Интересно, у Ромочкиных родителей есть такая же дача? Наверняка ведь есть!

Хотя… О чем это она думает? Ну, есть… Что с того? Она здесь временное явление, случайная залетная птичка. Ромочка добрый, вот и впустил птичку погреться, чтоб совсем не пропала в неуютной жизни. В той жизни, где не только дачи нет, но и дома своего нет, пусть и плохонького. Надо эту жизнь с нуля начинать…

Вот она и начнет, ничего страшного, подумаешь! Голова на плечах есть, руки есть, остальное приложится. Пусть не такое шикарное, но все будет со временем. И ей везет… Это хороший знак. Могла бы сейчас на улице оказаться, а она здесь стоит, на этом крыльце… среди всей этой благости! Сейчас по участку прогуляется. Вон там, вдалеке, даже качели есть… А потом вернется, обед себе приготовит. А вечером телевизор включит, будет на белом диване сидеть, поджав под себя ноги, кино смотреть… Красота!

Ромочка приехал через два дня, как и обещал. Привез ей продукты. А еще роскошный букет роз, который она приняла с трепетом – никогда еще и никто ей таких цветов не дарил. Стояла, уткнув нос в эти розы, чуть не плакала. А Ромочка смотрел на нее с удивлением – чего ты, мол? Она так и не смогла ему ничего объяснить, только проговорила тихо:

– Надо цветы в вазу поставить… Какую можно взять вазу, Ром?

– Да любую… Вот эту хотя бы… – указал Ромочка рукой на каминную полку. – Давай я тебе помогу!

– Давай… А то разобью еще…

И снова он глянул настороженно, будто удивлялся слезливым ноткам в ее голосе. Она и сама им не рада была, но ведь не станешь объяснять, откуда они взялись! Не расскажешь, что проявление такого тепла и заботы слишком для нее непривычно, что научилась жить в равнодушии и в неприязни. А еще равнодушие и неприязнь со стороны мачехи можно было назвать ожиданием того момента, когда падчерица свалит из дома на все четыре стороны. Мол, воспитала, вывела в люди, из дому не выгнала – будь мне благодарна до конца своих дней.

А тут – цветы… И дом этот шикарный… И взгляд теплый, участливый. И молчание тактичное. Конечно, ей все это непривычно!

– Ну что, освоилась на новом месте? – спросил Ромочка, стараясь придать голосу побольше непринужденности. Наверное, хотел как-то вывести из этого слезного замешательства, за что она ему была очень благодарна.

– Да, освоилась… Только в доме мало нахожусь, в основном по участку гуляю. Даже телевизор включаю редко, а на второй этаж ни разу не поднималась. Я… Я очень аккуратно со всем обхожусь, ты не думай…

– Да перестань, Ирина! Ну что ты… Будто все время извиняешься за что-то!

– Ну как же… Такой дом… Я боюсь что-то не так сделать, вдруг испорчу нечаянно!

– Дом как дом, ничего особенного, подумаешь! И даже в голову не бери, если вдруг покажется, будто что-то неправильно делаешь!

– А ты… Ты так же живешь, да? То есть… У тебя такой же загородный дом есть, наверное?

– Ну да, есть… Только не у меня, а у родителей. Но я не люблю там бывать…

– А почему?

– Не знаю. Я не любитель всех этих пасторальных прелестей. Я больше городскую жизнь люблю. А чем это у тебя так вкусно пахнет?

– Так я суп сварила… Куриный с лапшой… Ой, ты голодный, наверное?

– Да. Ужасно голодный.

– Давай я что-нибудь тебе приготовлю, хочешь?

– Да зачем? Я бы поел твоего супа… Куриного с лапшой.

– Да ну… Он же совсем простой… Ты ведь не ешь такое, наверное…

И опять он странно посмотрел на нее, будто огладил взглядом, немного снисходительным. И произнес тихо:

– Смешная ты… А еще очень красивая… Сама-то хоть понимаешь, какая ты красивая? С твоей внешностью и с твоим ростом тебя в любое модельное агентство возьмут. Я бы на твоем месте попробовал…

– Да ну! – засмущалась она, отворачивая от него лицо. – Какая там красота…

– А я, между прочим, шампанского привез. Давай рубанем твоего супчика под шампанское, а? Пусть это будет наше с тобой тайное кулинарное ноу-хау…

– Давай! – со смехом согласилась она, глядя на него доверчиво. – Сейчас я стол накрою…

Бросилась к холодильнику, чтобы достать кастрюлю с супом, но обернулась вдруг… Почему обернулась, сама толком не поняла. Может, чтобы увидеть его восхищенный взгляд… И еще что-то, что было в этом взгляде. И остановиться вовремя, одуматься. И не пить потом это коварное шампанское, не слушать его больше, не верить в то, что он говорит. Все смелее говорит, все настойчивее… Что понравилась ему сразу, с первого взгляда, что всегда о такой встрече мечтал…

Она плавилась в его словах, выпитое шампанское кружило голову. Наверное, это очень опасная вещь, когда душа бывает голодной по теплым словам. Поедает их жадно, как бездомная собачонка поедает кусок из ласковых добрых рук. И делай потом с ней все что хочешь…

Потом она часто возвращалась мыслями в этот момент и корила себя запоздало – как она могла потерять голову? Почему не сказала «нет»? Почему не остановила это безумие вспыхнувшего вожделения? Ведь на самом деле у нее-то самой не было того вожделения, просто она Ромочке уступила… Не смогла его этим «нет» обидеть. Как она могла, что на нее нашло такое?!

Он был нежен, ласков и настойчив. И она в ту ночь была счастлива, напрочь забыв про испуганное «нельзя». И утреннее пробуждение было волшебным… Ромочка проснулся первым, нарвал с клумбы кучу цветов и принес ей, она сердилась на него, боязливо смеясь:

– Ты что, с ума сошел? Хозяева дачи вернутся и увидят, что все клумбы пустые! Ты точно с ума сошел…

Потом он принес ей кофе в постель. Как в кино. И это тоже было необыкновенно прекрасно, ведь в кино все влюбленные мужчины приносят кофе в постель любимым женщинам. И день был потом долгий и солнечный, тягуче счастливый. И ее внутреннее «нельзя» еще не проснулось и не тяготило испугом, что сделала она все неверно, неправильно. Что кому-то так можно, а ей нельзя. Не имеет она на это права.

Ромочка больше никуда не уезжал, и счастливая круговерть дней продолжалась весь август. Однажды Ромочка уехал в город и вернулся озабоченным, проговорил деловито:

– Надо дачу освобождать, Ириш… У друга предки на днях возвращаются из командировки.

– Ну и хорошо, Ром! Мне уже пора в общежитие заселяться! Сейчас я тут все приберу, вещи свои сложу… Завтра отвезешь меня в город, ладно?

Он только кивнул молча. Потом вздохнул, глянул на нее виновато. У нее сердце сжалось, но улыбнулась ему ласково:

– Чего ты, Ром? Все хорошо… Теперь будем в городе встречаться. В кино ходить будем, гулять…

– Да… Да, конечно. Конечно, будем встречаться…

Поселили ее в комнату вместе с Катей и еще с одной девочкой, началась обычная студенческая жизнь. В середине сентября поехали на картошку, потом вернулись, снова пошли на занятия. А в начале октября она почувствовала себя нехорошо. Голова кружилась, тошнило все время. Катя первая заподозрила неладное, спросила прямо:

– Ириш, давай колись… Было что-нибудь у тебя с Ромочкой, пока на той даче жила?

– Было… Было, Кать… Но неужели?! Ой, Кать…

– С ума сошла, что ли?

– Да как же… Я ж не думала, что так быстро все получается!

– Не думала она! А думать надо было! Что теперь делать-то будешь? На аборт пойдешь?

– Страшно… Нет, я не хочу, я боюсь…

– Ну, тогда рожай! Срочно замуж просись за своего Ромочку! Надо немедленно ему все сказать, слышишь?

– Да слышу, слышу… Да, надо сказать, да…

– Когда вы встречаетесь? Сегодня? Завтра?

– Не знаю… Мы не договорились в последний раз…

– Тогда домой ему звони! Скажи, что надо срочно встретиться!

– Да он сам придет, может…

– А если не придет? Тебя нельзя срок упускать, понимаешь ты это или нет, глупая?

Катя почти кричала, а она не понимала ничего, скованная новым знанием о себе. Организм отторгал его, не хотел в нем жить и в то же время возмущался ее бездействием, посылая приступы тошноты. Запоздалое раскаяние давило тяжестью и подступающим ужасом осознания своего положения – что она наделала, что?

– Иди позвони ему… – уже спокойнее произнесла Катя, проникаясь ее состоянием. – Или хочешь, я пойду позвоню?

– Нет, я сама… – проговорила с трудом и поднялась с кровати.

Вахтерша глянула на нее сначала подозрительно – какие звонки, мол, поздно уже! Но потом все-таки разрешила, и Катя дрожащими пальцами набрала домашний номер Ромочки. Он сам взял трубку и, услышав ее голос, спросил осторожно:

– Что-то случилось, Ириш? Такое чувство, будто ты заплакать собираешься…

– Нет, нет! Просто мне надо с тобой поговорить… Это срочно…

– Хорошо, я завтра встречу тебя у института. Во сколько у тебя занятия заканчиваются?

– В два часа…

– Я приду. Я обязательно приду, слышишь?

Она не спала всю ночь, думала, как скажет все Ромочке. Получалось так, будто она замуж за него просится. И не то чтобы просится, а заставляет даже…

Нехорошо, конечно. А как еще надо сказать? Как еще проговаривают несчастные девушки такие слова, определяющие их дальнейшую жизнь? К тому же если эта дальнейшая жизнь полностью зависит от ожидаемого ответа?

Ромочка выслушал ее внимательно, задумался ненадолго. Хотя ей его задумчивость вечностью показалась. Потом поднял на нее глаза, улыбнулся:

– Ну что ж, раз так… Будем жениться, значит! А что еще остается делать? Хотя, если честно, женитьба совсем не входила в мои планы, но… Как говорится, если хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах…

Она тогда ничего не поняла ни про бога, ни про планы. Услышала только то, что хотела услышать. Он будет жениться. Он будет ее мужем, отцом их будущего ребенка. Жизнь продолжается… Господи, она же все сделает для того, чтобы он никогда об этом не пожалел! Она будет самой доброй, самой покладистой, самой верной, самой преданной женой!

– В выходные я познакомлю тебя с моими родителями. Я сам им скажу… И сам за тобой приеду… Ты только не волнуйся, все будет хорошо. Договорились?

– Да, Ром, договорились… Я так боялась тебе сказать… А сейчас будто от души отлегло.

– Да… Только предупреждаю тебя – родители у меня не простые. Готовься к допросу с пристрастием, но старайся вести себя уверенно и непринужденно. И не бойся ничего. Я ж рядом буду. Я тебя в обиду не дам.

– Хорошо, я постараюсь… Да…

Собирали ее на встречу с родителями всем общежитием. Долго придумывали достойный наряд, чтобы все было скромненько, но со вкусом. Решили, что лучше всего подойдет строгое черное платьице, которое можно взять у Светки из двести семнадцатой комнаты. А жемчужные бусы к нему – у Лизы из триста двенадцатой… Может, они и не настоящие жемчужные, но выглядят как настоящие. А туфли-лодочки предложила ей Катя, размер ноги у них одинаковый был. Протянула коробку, проговорила уважительно:

– Новые, ни разу еще не надевала… Это мама с папой меня так поздравили с поступлением в институт. Импортные. Французские. Таких нигде не достанешь. Надевай…

В ближайшее воскресенье и состоялось знакомство с родителями. И мама Ромочки, Анна Николаевна, дама ухоженная и несколько снисходительно настроенная, учинила ей допрос, как Ромочка и обещал. Впрочем, он был совсем коротким… Как только Анна Николаевна узнала, что потенциальная невеста сына студентка из приезжих, сразу сменила снисходительный тон на откровенное равнодушие. То есть начала вести себя так, будто ее за семейным столом и не было, даже стала обсуждать с отцом Ромочки, Павлом Георгиевичем, какие-то проблемы их общих знакомых. Кто куда ездил в отпуск этим летом и кому с погодой не повезло.

Ромочка сидел как на иголках, все время старался пожать ее холодную ладонь под столом. Мол, все нормально идет, как надо. Но она-то поняла уже, что это совсем не так… И сидела рядом с ним ни жива ни мертва.

Потом, когда он провожал ее до общежития, спросила прямо:

– Ром… Я им не понравилась, да?

– Ну что ты… Просто они такие… со своими понятиями. Им трудно нового человека в семью пустить. Они ж меня своей собственностью считают, поскольку я у них единственный сын.

– А ты… Разве не возражаешь против того, что ты их собственность?

Ромочка помолчал немного, потом произнес грустно, будто извиняясь:

– Они очень любят меня, Ирин… А когда родители очень любят своего ребенка, они ж ничего не слышат и слышать не хотят…

– А я думала, что наоборот. Когда любят, тогда и слышат. Впрочем, не буду спорить… У меня ж опыта в этом вопросе нет. Мама моя очень любила меня, я помню, а потом умерла. Папа женился на другой, но тоже умер, я с мачехой жила. Любить меня было некому, так что… Да и не о том мы говорим сейчас, Ромочка! Дело не во мне, а в тебе… Если твоим родителям я не понравилась, то… Что ты теперь будешь делать, скажи?

– А что ты от меня хочешь услышать, Ирин? Конечно, я постараюсь их убедить, что ты мне нужна, что я люблю тебя… Что не могу оставить тебя в таком положении…

– А если они все же тебя не услышат? Тогда что?

Она и сама понимала, что ведет себя глупо. Что Ромочка не может в одночасье превратиться из инфантильного ребенка в кого-то другого, сильного и смелого, принимающего собственные решения. Но почему-то очень хотелось, чтобы все было именно так… Чтобы взял и превратился. От отчаяния хотелось, наверное.

Но отчаяние – не самое хорошее чувство. Вслед за отчаянием слезы приходят. Вот и она махнула рукой и расплакалась, убежала от Ромочки в общежитие, долго потом еще плакала, лежа на кровати. Катя только вздыхала, глядя на нее. Потом подошла, присела рядом и огладила плечи ласково:

– Ну все, Ириш… Хватит плакать, тебе же вредно. Да и платье помнешь… Чужое платье-то, не надо бы… Ну все, вставай давай, Ириш, хватит…

Она и сама понимала, что слезы ей не помогут. Да и никто не может помочь, даже Катя… Но что теперь делать-то? На аборт идти?

Да, это был единственный выход. Другого не было. Но она все же решила дождаться Ромочку… Ведь он обещал снова с родителями поговорить! А вдруг они его услышат? Или… Или он сам осмелится на поступок? Ведь взрослый мужик уже, институт окончил, вся жизнь впереди!

Хорошо, что Катя ее ни о чем не спрашивала. Да и чего спрашивать, без того было все ясно… То есть вообще ничего не ясно. И Ромочка на следующий день не пришел. И на второй день не пришел, и на третий…

Так прошла неделя – в томительном ожидании. Решилась ему сама позвонить. Трубку взяла Анна Николаевна и, едва услышав ее голос, проговорила быстро:

– Ромы нет дома! И завтра его не будет, и послезавтра! Он очень занят делами! Всего доброго, до свидания!

Ирина еще долго стояла, держа трубку в руках. Будто онемела от металлических ноток в голосе Анны Николаевны. Потом положила трубку на рычаг, поднялась к себе в комнату, села на кровать.

– Ну? Что тебе Рома сказал? Придет сегодня? – осторожно спросила Катя, садясь рядом.

– Нет… Его мама сказала, что его нет дома… Что очень занят…

– Что ж, понятно. Знаешь, что надо сделать? Надо, чтобы его кто-то другой к телефону позвал… Давай я попрошу Вовку Степанова из триста двадцатой, он позвонит! И голос у него такой вежливый, интеллигентный… Давай? Сейчас я за Вовкой сбегаю, а ты пока спускайся к телефону!

Все получилось так, как и задумала Катя. Анна Николаевна купилась на вежливый голос Вовки, позвала к телефону Ромочку. Вовка сунул трубку Ирине, и она проговорила торопливо:

– Ром, это я… Мне надо знать, что ты решил, Ром… Поговорить надо…

– Да… Да, я понял. Я приду завтра… Вечером приду… Как только освобожусь, сразу приду.

Она хотела еще что-то сказать, но Ромочка уже положил трубку. Наверное, все это время Анна Николаевна стояла рядом. И от всего этого так было нехорошо, будто она обманщица-попрошайка какая-то. Неужели Ромочка сам этого не понимает?

Он пришел, как и обещал, следующим вечером. Вахтерша милостиво разрешила ему пройти, Катя сразу же вышла из комнаты, оставив их вдвоем. Ромочка сел на стул, опустив голову, вздохнул тяжело. Сердце у Ирины упало. Хотя она внутренне и готова была к тому, что он ей скажет.

– Тут такое дело, Ирин… Я через неделю в Германию уезжаю. Там у моего дяди бизнес, родители хотят, чтобы я практику получил… Я и сам не ожидал, что они все так решат, правда! Но визу уже оформили, билет куплен… Я не могу не ехать, Ирин.

– Что ж, понятно… Родители за тебя все решили, значит. А как же я, Ром? Что мне-то теперь делать?

– Я думаю, тебе надо… В общем… Сделать так, чтобы ничего не было…

– То есть ты мне предлагаешь сделать аборт?

– Ну да… Тебе же еще учиться надо. Да все так делают, не ты первая, не ты последняя!

– Ты думаешь, это так просто, да? Я даже не знаю, куда идти… Как это, где это… И мне очень страшно, Ром…

– Да я понимаю, я все прекрасно понимаю… Думаешь, мне все это так легко дается, что ли? Ну не плачь, прошу тебя, пожалуйста…

Она из последних сил держалась, чтобы не плакать. Когда Ромочка произнес жалостливое «не плачь», слезы сами собой потекли из глаз, губы затряслись нервной судорогой. Закрыла лицо руками, сглотнула судорожно и почувствовала, как Ромочкина рука осторожно огладила ее плечо. И стало еще горше от этого – зачем он, зачем…

– Не плачь… Ну не плачь, пожалуйста! Хочешь, я еще раз с родителями поговорю? Я ведь им не сказал, что ты… Про ребенка ничего не сказал… А про Германию уже давно разговор шел, они давно собирались меня к дяде отправить, ждали только, когда я диплом получу! И как-то все в один узел связалось… Решили, что для меня так лучше будет… Может, когда они про ребенка узнают, все будет иначе? Я сегодня же с ними поговорю, Ирин, обещаю!

Она отняла руки от лица, глянула на Ромочку удивленно. Так, будто первый раз его увидела. И ничего ему не ответила, только смотрела и смотрела, пока он не отвел глаза.

– Да, я с ними сегодня же поговорю! – решительно добавил Ромочка, поднимаясь со стула и направляясь к двери. – Они же должны понять… Это же их будущий внук… Или внучка… Я тебе позвоню, Ирина! Завтра же позвоню! Все будет хорошо, я думаю…

С этим Ромочка и ушел. А с ней что-то случилось вдруг, будто стеклянным куполом ее накрыло. Жила так, как будто спала. Все видела, все слышала, утром вставала, чтобы идти на занятия, но все, что происходило извне, ее будто не трогало. Сознание отключилось, ничего не хотелось, только спать… Много спать. Сколько прошло времени, тоже не осознавала. Неделя, наверное. Может, и больше…

А однажды среди ночи проснулась в тревоге, словно звонок будильника внутри прозвенел – хватит спать! Надо ведь делать что-то, жить как-то надо! Проблему решать! Или туда, или сюда…

Едва дождавшись утра, побежала звонить. Трубку взяла Анна Николаевна, на ее просьбу позвать к телефону Ромочку ответила довольно спокойно, даже, как ей показалось, приветливо:

– А Рома уехал… Он теперь в Германии будет жить. Разве он вам не сообщил об этом?

– Да, сообщил… Но я думала…

– И что же вы такое думали, милая? Что он ради вас пожертвует карьерой? Не смешите меня… Вы мне показались вполне разумной особой. Вы же разумная, верно? Вот и не звоните сюда больше, не надо.

– Я не буду звонить… Но ведь Рома хотел вам сказать, что я… Он вам не сказал, наверное…

– Почему же? Я в курсе вашей проблемы. Я сразу все поняла, как только вы порог нашего дома переступили. Именно из-за этой проблемы Рома и решил… Впрочем, это уже не важно.

– Но что же мне теперь делать с этой… С этой проблемой?

– Решать ее, как все решают. Или мне вас учить надо? Не вы первая, не вы последняя, кому приходится эту проблему решать. Такова женская жизнь, милая, что я еще вам могу сказать… Больше мне сказать нечего, прощайте. И не звоните сюда больше, мне все это ужасно неприятно, мужу моему знать обо всем этом вовсе не обязательно, он очень занятой человек… Прощайте, Ирина, прощайте! Не будьте столь назойливы, прошу вас!

Так потом и звенели эти последние слова Анны Николаевны в ушах – не будьте назойливы, прошу вас! Будто она и впрямь лезет к человеку с пустяками. Наглая назойливая девица. Будто это не она должна теперь избавиться от внука Анны Николаевны…

Катя глядела на нее, вздыхала выразительно. Потом проговорила четко и громко:

– Все, Ирина, хватит страдать! Завтра же идем в женскую консультацию! Сама ж понимаешь, что у тебя нет другого выхода!

– Да, понимаю… – подняла на нее измученные глаза Ирина. – Я все понимаю, Кать, только мне страшно очень… Словно я какое-то преступление совершаю.

– Ой, только вот не будем всех этих разговоров заводить, ладно? В пользу бедных все эти разговоры! А когда земля под ногами горит… А у тебя она горит, еще как! В общем, я с тобой пойду завтра… Я уже и на прием тебя записала, талончик взяла. Завтра к трем часам надо там быть… А сейчас лучше спать ложись и не думай ни о чем, так лучше будет! Если думать начнешь – вообще с ума сойдешь. Лучше скажи сама себе твердо – так надо! Внутренний приказ отдай! Так надо! Другого выхода нет!

Конечно же ничего у нее не получилось с этим «так надо». Проплакала в подушку всю ночь. Утром Катя вздохнула только, глянув на нее внимательно:

– Ну и куда ты с таким опухшим лицом пойдешь? Зачем сама себя растравила, скажи?

– Так не получается у меня, Кать… Не могу…

– Что, не пойдем в консультацию на прием к врачу, да?

– Пойдем. Ты права, все равно у меня другого выхода нет. Пойдем…

Потом Катя почти впихнула ее в дверь кабинета, и строгая врачиха глянула поверх очков удивленно, произнесла дежурную фразу:

– Раздевайтесь вон там, за ширмой… Вы первый раз, как я поняла?

– Да, первый… Я очень боюсь…

– Потому лицо такое зареванное, что ли? Прямо смешно мне над такими девицами… Вроде не школьница, чтобы так бояться. Студентка?

– Да… По-моему, я в положении…

– Понятно, что ж. Сейчас глянем, узнаем все про твое положение. Не бойся, расслабься. Вот так…

Потом врачиха долго что-то писала в карточке, Ирина сидела на стуле ни жива ни мертва – что она там пишет такое? Не выдержав напряжения, попросила тихо:

– Мне бы направление на аборт…

– Ну, ты проснулась… Поздно тебе уже на аборт, срок большой. Чего тянула так долго? Мальчик жениться обещал, да?

– Обещал…

– Значит, урок будет на будущее. Или сама себя береги, или не верь больше мальчикам, поняла?

– Поняла… Но мне нужен аборт, иначе никак нельзя…

– Это аборт нельзя! Уже нельзя! Так что придется рожать, ничего не поделаешь! И не вздумай криминально делать, у тебя все не так просто! Надо будет на сохранение лечь… Не сейчас, но перед родами обязательно! А пока сдашь все анализы, потом снова ко мне придешь, – подвинула врач к ней кучу направлений. – И не реви мне тут, я всякое повидала, меня горькими слезами не проймешь. Лучше теперь о ребеночке думай…

Катя ждала ее в коридоре, но вопросов задавать не стала, увидев слезы в ее глазах. Лишь потом, когда пришли в общежитие, проговорила осторожно:

– Я так поняла, что аборта не будет? Да, Ирин?

– Да… Сказали, поздно уже.

– Что ж… Значит, так надо. Значит, будешь рожать. Получается, где-то перед летней сессией, да?

– Получается, что так… Может, к этому времени Рома вернется…

Катя аж задохнулась от возмущения, заговорила сердито и быстро:

– Ты извини меня, конечно, Ирин, но хватит быть такой дурочкой! Перестань хвататься за соломинку, нету уже той соломинки, уплыла!

– А за что мне еще хвататься, Кать, скажи? На что надеяться?

– Да на саму себя, Ириш! Это же ясно, что твой Ромочка тебя бросил, трусливо сбежал! Маменькин сынок он, это же сразу видно было! Ласковый добрый теленок! И ты тоже хороша… Его мамаша на тебя нагло наехала, а ты поддалась, сразу подняла лапки! А я бы, к примеру, знаешь, что на твоем месте сделала?

– Что, Кать?

– Я бы заставила родителей Ромочки отвечать за сына, вот что! Ничего, от них не убудет! Пусть хотя бы денег тебе на ребенка дадут! Или комнату тебе снимут, когда надо будет из роддома выписываться! Ну вот куда ты пойдешь с ребенком, куда? В общежитие же не пустят… Хочешь, я с тобой к его родителям схожу?

– Нет, Кать… Никуда я не пойду. Ты бы слышала, как эта Анна Николаевна со мной разговаривала… Не станут они мне помогать, она это ясно дала понять. Потому и Рому подальше отправила.

– Да, теперь его не достанешь, ты права… Но ведь все равно что-то надо делать! Заранее как-то подстраховаться… Может, с комендантшей поговорим, объясним ей все? Ну, чтобы она тебя потом не выгнала с ребенком из общежития?

– Нет, лучше потом поговорим… Пока ведь и живота толком не видно. Потом, Кать… У меня уже просто сил нет…

– Ладно. Потом так потом. И ты это… Успокаивайся как-то. Тебе нельзя нервничать. Спи дольше, ешь больше. Я скоро домой поеду, компотов тебе привезу. Моя мама много компотов на зиму заготовила. И овощей привезу, будем тебя морковкой тертой кормить. Ничего, Ириш, прорвемся… А на зимние каникулы ко мне домой поедем, будешь свежим воздухом дышать!

– Но у тебя и без меня дома народу полно!

– Ничего, потеснимся как-нибудь. Говорю же – прорвемся!

В конце февраля комендантша сама пришла к ним в комнату, сама начала трудный разговор:

– Я вижу, ты в положении, Климова? Замуж вышла, что ли? А чего тогда к мужу на жительство не переехала?

– Нет у нее мужа, Елизавета Ивановна. Так уж получилось, – быстро ответила за Ирину Катя. – Обещал жениться и сбежал. Она сама хотела вам сказать… Предупредить хотела… Вернее, попросить вас…

– О чем меня можно просить в таком случае, интересно? Чем же я помочь могу? Я только одно могу сказать – нельзя с ребенком в общежитии, не положено. Да вы и сами это знаете распрекрасно. И все равно… Ведь знаете же?

– Да знаем, знаем, Елизавета Ивановна… Может, как-нибудь… В порядке исключения… Понимаете, Ирине совсем пойти некуда… Войдите в положение, будьте человеком, а? Ну, хотя бы до сессии… Пока Ирина экзамены сдает, мы бы тут все с ребеночком понянчились… Пожалуйста, Елизавета Ивановна!

– Да что ты меня упрашиваешь, будто я злыдня какая, ей-богу! Да разве от меня зависит чего? Я ж в мае на пенсию ухожу, вместо меня другую комендантшу примут! Я, конечно, замолвлю словечко, но вот будет ли это словечко вес иметь, не знаю. Что ж ты так, девонька, ошиблась в парнишке-то? Видела я его, который к тебе приходил… А с виду такой приличный вроде…

Комендантша повздыхала еще немного, ушла. А Катя вдруг проговорила задумчиво:

– Знаешь, а я ведь Стаса вчера видела… Случайно в трамвае встретились. Я ему сказала про тебя, Ирин. Все рассказала.

– Зачем, Кать?

– А пусть твой Ромочка от него узнает, что скоро отцом будет!

– Ты думаешь, Стас ему передаст?

– Конечно, передаст! Он сам так и сказал – завтра же Ромке в Дрезден позвоню, обрадую! И пусть, Ириша, и пусть! Пусть знает, что не все так просто! Пусть свою подлость по отношению к тебе лишний раз прочувствует! Пусть… Он же уверен наверняка, что ты сразу от ребенка избавилась, живет себе преспокойненько! Вот пусть и узнает!

Ирина ничего не ответила, легла на кровать, отвернулась к стене. Почему-то было уже все равно, что там прочувствует подлый Ромочка или не прочувствует… Не имело уже значения. Просто очень хотелось спать. Ей в последнее время все больше хотелось спать…

Через неделю Стас заявился к ним в общежитие с тортом и с бутылкой шампанского.

– С наступающим праздником вас, девчонки! Со священным международным женским днем! Кстати, вы знаете, что наступает сразу после восьмого марта?

– Что? – спросили они хором, округлив глаза.

– Как это – что? Сразу после международного женского дня наступает международная женская ночь… Вот за это мы сейчас с вами и выпьем!

– Да ну тебя, Стас… – смеясь, махнула рукой Катя. – Колись давай, зачем пришел? Ни за что не поверю, что решил просто с праздником поздравить…

– Ну да… Не только за этим. Еще одно дело у меня есть, – быстро и внимательно глянул он на Ирину. – Вернее, не дело, а поручение. Я недавно с Ромкой по телефону говорил… Он просил тебе передать, Ирин… Сегодня я от него перевод получил…

Стал вынул из внутреннего кармана пиджака конверт, протянул его Ирине. Она решительно замотала головой, даже руки вперед протянула, отгораживаясь:

– Нет, нет, Стас, я не возьму… Ни за что не возьму… Убери это, убери!

– Да брось, Ирин, что ты… Возьми, лишними не будут. Тебе ли теперь гордость проявлять? Надо ж ребенку покупать что-то будет… Пеленки, коляски, горшки… Ну, Кать, хоть ты скажи!

– Ладно, давай… – протянула руку Катя, забрала у Стаса конверт. – Пусть хоть так, ты прав. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Хм… Еще никто при мне Ромочку паршивой овцой не называл… – тихо и с каким-то странным удовольствием проговорил Стас.

– Значит, я первая буду! – сердито вскинула голову Катя, убирая конверт с деньгами в ящик тумбочки. – Так можешь ему и передать при случае, ладно? А еще скажи, что он подлец и предатель, что Ирина его таковым считает, никогда его не простит, никогда!

– Могу передать, конечно… А только для него все эти слова как об стенку горох… Так я думаю. Если уж решил уехать, решил за спинами родителей спрятаться, что с него еще возьмешь? У богатых свои причуды, Кать, сама понимаешь. Хорошо, что деньги передал. Ирине они сейчас не помешают.

Ирина собралась было возразить и заявить, что никаких денег ей от Ромочки не надо, но Катя уже перевела разговор в другую сторону, даже принялась кокетничать со Стасом, взвизгнула громко, когда он пустил в потолок пробку от шампанского. Потом они пили чай с тортом, потом Катя пошла его проводить…

Ирина осталась одна, плакала долго. Очень уж оскорбительны были деньги, которые передал Ромочка через Стаса. И понимала, что слезы эти были последними – будто прощальными… Дальше уже не до слез будет. Дальше начнется самое трудное. И как оно все будет, как жизнь повернется, трудно предугадать… Когда за спиной надежного тыла нет, что вообще можно предугадать?

Родила она раньше срока. Долго лежала в больнице. Никто к ней не приходил… кроме Кати и девчонок из общежития. Да и кто мог еще прийти? Девчонки стояли под окном палаты, улыбались очень старательно, хотя она понимала, что за этими улыбками прячутся жалость и сочувствие. А однажды Катя прокричала ей снизу:

– У нас новая комендантша, Ириш! Елизавета Ивановна на пенсию ушла!

– И какая она, новая комендантша? – осторожно спросила Ирина.

– Да зверюга та еще… Ничего хорошего тебе сказать не могу… Молодая такая, наглая.

– Понятно, что ж. Спасибо, что предупредила хотя бы.

– Ириш… Может, тебе мачехе своей письмо написать, а? Так вот и так… Деваться мне некуда…

– Да бесполезно, Кать. Я знаю, что она меня с ребенком на порог не пустит.

– Но ты ж там прописана! Ты имеешь право!

– Да она меня давно уже выписала, ты что! Как я уехала, как в институт поступила, так и выписала. Уж не знаю, как ей это удалось… Наверное, по блату как-то. У нее везде блат есть, я знаю.

– Ну… Тогда хоть родителям Ромы позвони… Пусть они тебе комнату снимут… Ну не знаю я, что тебе еще посоветовать, Ириш! Когда тебя выписывать собираются?

– Обещали через неделю.

– Ты скажи потом, ладно? Когда точно знать будешь. Мы с девчонками тебя встретим.

– Ладно, там видно будет…

Не стала она девчонок предупреждать о выписке. Им же надо, получается, все лекции в институте пропустить – зачем такие хлопоты? В день выписки вышла на больничное крыльцо со свертком на руках – аж голова закружилась от солнца и свежего воздуха. Доехала до общежития на трамвае, вошла в дверь…

– Климова! Ты куда идешь, стой! Тебя пускать не велено! – выскочила из-за перегородки вахтерша, преградила ей путь. – Комендант сказала тебя не пускать! Если хочешь сама с ней поговорить, иди, она сейчас у себя!

И, воровато обернувшись, добавила тихо:

– Иди, девонька, иди… Прямо с ребеночком и иди… Может, она сжалится, если хорошо попросишь…

Ирина кивнула, пошла медленно по коридору. Постучала в дверь, потом робко приоткрыла ее:

– Можно?

– Да, заходите! Кто там? – услышала довольно суровый голос и сглотнула тревожный комок, подступивший к горлу. Только бы не заплакать… Может, и лучше будет, если заплакать. Может, и впрямь новая комендантша над ней сжалится.

– Здравствуйте… Я Климова из двести пятнадцатой… Я хотела вас попросить… Вахтерша сказала, что вы не хотите меня пускать…

– А, Климова… Да-да, я в курсе. Да, это я велела тебя не пускать. Сама понимаешь, не положено. Здесь не дом матери и ребенка, здесь студенческое общежитие, между прочим. И вообще… Какой пример ты подаешь другим девушкам? А если все станут вслед за тобой рожать и тащить сюда детей? Детский сад устраивать будем? Нет, не уговаривай меня даже, все равно не пущу! Права такого не имею!

– Ну, может, в порядке исключения… Понимаете, мне просто идти совсем некуда…

– То есть как это – некуда? Домой с ребеночком поезжай, к родителям! Все уж, отучилась, если родить сподобилась! Преподнесла родителям вместо учебы подарочек, ага! И где только у тебя голова была, не понимаю? Мне говорили, ты даже на повышенную стипендию шла! Сама себе все испортила, выходит. Вот и поезжай… Хочешь, денег тебе на дорогу дам? Нету, поди, на билет денег-то?

– Мне некуда ехать… Так получилось, что некуда…

– Родителей боишься, что ли? Думаешь, ругать будут, не примут? Ну, может, и поругают сначала… А принять примут, куда ж они денутся.

– У меня нет родителей. Ни отца, ни матери нет.

– Детдомовская, что ли?

– Нет… Когда отец умер, я с мачехой жила.

– Ну, допустим… И что? Ведь не на улице ты с мачехой жила, правда? Ты должна быть где-то прописана?

– Так она меня давно уже из квартиры выписала…

– Ой, не сочиняй! Не могла она тебя без твоего заявления выписать, думаешь, я законов не знаю? Хватит мне тут… Нельзя! Не могу я тебя пустить, зачем мне из-за тебя неприятности? А вдруг кто-то из студентов в деканат нажалуется, что детский плач по ночам спать мешает? Я должна из-за тебя места лишиться? Нет, нет и еще раз нет… Поезжай к мачехе, отстаивай свое право на проживание, вот тебе мой совет! Так денег все же дать на дорогу иль нет?

– Не надо. Есть у меня деньги.

– Гордячка какая… Ну ладно, раз не надо… – уже ей в спину произнесла комендантша. – Сначала набедокурят, а потом жалости к себе требуют…

– Что, не пустила? – сочувственно спросила вахтерша, когда она проходила мимо нее. – Давай я хоть вещи твои соберу, что ль… Вынесу тебе…

– Нет, не надо. Я потом Катю попрошу, она соберет.

Быстро вышла на улицу, дошла до ближайшей скамьи, села, дала волю слезам, пряча лицо от прохожих. Ребенок внутри свертка закряхтел, сморщилось маленькое личико – пора скоро кормить… Но не на улице же его кормить, надо идти куда-то!

Быстро поднялась со скамьи, увидев, как невдалеке остановилось такси, выпуская пассажира. Подбежала, спросила водителя:

– Вы на Зеленоградскую меня отвезете? Мне очень нужно…

– Садись! – коротко приказал водитель, мотнув головой. – Давай быстрее, здесь нельзя долго стоять!

На Зеленоградской жили Ромочкины родители. Дом она запомнила, подъезд запомнила, хотя и была всего один раз на том злополучном обеде, когда Ромочка знакомил ее с родителями. И сейчас она робко вошла в подъезд, поднялась на пятый этаж, нажала на кнопку звонка…

Ребенок уже кряхтел вовсю, собираясь заплакать. И заплакал как раз в тот момент, когда дверь открыла Анна Николаевна. Увидела ее, слегка отпрянула, потом решительно вышла на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. И потребовала:

– Успокойте ребенка, ну же! Мне совсем не хочется, чтобы соседи выглядывали на его плач! И вообще… Что вам от нас нужно, я не понимаю? Что за наглую настойчивость вы проявляете? Ведь мы уже с вами все решили – оставьте нас в покое! Зачем же вы снова пришли?

– Я… Мне просто больше некуда… Ребенка надо кормить, а мне… Даже покормить негде… – виновато лепетала она, прижимая к себе сверток. – У меня здесь нет никого… Из общежития выгнали… Я только покормлю его и сразу уйду! Я не знаю, что мне делать…

– А мне какое до этого дело? – стараясь смотреть в сторону, бросила через плечо Анна Николаевна. – Вы сейчас разжалобить меня хотите, да? Хотите, чтобы я вас в дом пустила, а потом вас и палкой не выгонишь? Ну уж нет, не надейтесь даже. Лучше сразу расставить все по местам, никаких компромиссов! Не на тех напали, милочка, знаем мы таких… Решили из своего захолустья сразу в дамки проскочить, да? Не получится у вас, не надейтесь. К тому же наш сын женится, у него скоро в Германии свадьба будет. На дочери своего босса женится. И вы с сыном уже в эту картину никак не вписываетесь!

– У меня дочка родилась, Анна Николаевна…

– Да какая мне разница, господи? Я ж вам объясняю всю ситуацию, а вы будто не слышите!

– Да, я понимаю… Но мне только покормить ребенка… Идти совсем некуда… – отчаянно бубнила она, зациклившись на этой необходимости. – Только покормить… Только покормить…

Анна Николаевна развела руками, будто возмутилась ее непонятливостью. Повернулась, открыла дверь, шагнула в прихожую и тут же закрыла дверь за собой. Было слышно, как на все замки закрыла. Еще и цепочку накинула, наверное.

А доченька, будто почуяв унижение, еще больше расплакалась вдруг. Хотя и понятно, что вовсе не от унижения расплакалась, а просто время поджало кормить, вот и все.

Спустившись на два пролета вниз, Ирина села на лестничную ступеньку, расстегнула пуговицы на пальто, воровато достала набухшую грудь, сунула ее в жадный ротик. Пока дочка ела, сидела, напряженно вслушиваясь в тишину: вдруг кто-то выйдет на лестничную площадку… Потом заставила себя успокоиться – ну, пусть выйдет, что теперь… Подумаешь, сидит женщина на ступеньках, кормит грудью ребенка – прогонять ее за это, что ли? Не станешь ведь всем объяснять, что кормить больше негде…

Потом долго шла со своим свертком по улице. Устала, села на скамью в скверике. Решила, что отдохнет немного и поедет на вокзал. Там, кажется, есть комната матери и ребенка – наверняка пустят переночевать. Может, и не пустят… Может, вообще уже никуда не пустят… Никогда и никуда…

Так и сидела на скамье в напавшем оцепенении, покачивалась из стороны в сторону. Пошел холодный майский дождь, а она все сидела, сил не было ни со скамьи встать, ни вообще дальше жить… Пусть идет дождь, пусть они с дочкой промокнут и замерзнут. Все равно они никому не нужны. Пусть, пусть… Сил больше нет барахтаться, просить, унижаться…

Все равно никто не услышит и не поможет. Пусть, пусть…

Краем глаза увидела, что вдалеке остановился кто-то. Стоит, на нее смотрит. Смахнула ладонью слезу, подняла голову… Точно. Молодой мужчина в спортивном костюме, в смешной шапочке с помпоном, дышит тяжело. Наверное, пробежку вечернюю делал мимо скверика, интересно ему стало, чего это она тут с ребенком сидит, под дождем мокнет.

Дочка вдруг проснулась и заплакала, да так отчаянно заплакала, громко! Замерзла, наверное. И мужчина подошел ближе, спросил деловито:

– Вы чего тут… Под дождем сидите, а? У вас же ребенок замерзнет!

Она снова взглянула на него, показалось, что он даже отпрянул испуганно. Наверное, ее отчаяние ему в грудь ударило, кипятком плеснуло. Подошел еще ближе, спросил быстро:

– Я могу вам чем-нибудь помочь? Вы говорите, пожалуйста, не молчите… Я ж знаю, что вы давно тут сидите, я видел, когда еще час назад мимо бежал. У вас что-то случилось, да?

– Я… Мне идти просто некуда… Так получилось… – с трудом выговорила она и улыбнулась сквозь слезы. – Совсем некуда идти…

– Боже… – только и проговорил мужчина, поправляя на голове шапочку. – Ну так идемте ко мне, что ли… Нельзя же так сидеть под холодным дождем с ребенком… Я тут недалеко живу, в двух шагах. Вставайте же, ну! Идемте… Давайте я ребеночка понесу!

– Нет! Я лучше сама…

– Ну, сама так сама. Идемте только скорей…

У нее был только один выход: пойти вслед за этим мужчиной. Да и не соображала уже ничего, не чувствовала, старалась ухватить покрепче ребенка. Мужчина на ходу снял спортивную куртку, протянул ей:

– Накиньте на ребенка… Она непромокаемая…

Зашли в подъезд, поднялись в лифте, мужчина торопливо открыл дверь, скомандовал:

– Проходите… Сейчас я найду что-нибудь, во что ребенка завернуть… Простыня подойдет?

– Да, конечно…

– А вы можете мой халат надеть, он в ванной. Я сейчас чайник поставлю… Да проходите же скорее, чего вы в прихожей мнетесь! Никто вас здесь не укусит, я один живу!

Потом они сидели на кухне, пили чай с медом, ели бутерброды, которые наспех нарезал хозяин.

– Мы даже не познакомились… Меня Левой зовут. А вас как?

– Ирина…

– Что ж, очень приятно. Хотя вам, я думаю, сейчас не до приятностей. Ведь что-то случиться должно было такое… Что вы на улице оказались одна, с ребенком… Но если не хотите, то не рассказывайте, я вовсе не настаиваю.

– Да, спасибо… Я сейчас погреюсь и уйду…

– Да бросьте! Куда вы пойдете? Ночь почти на дворе. Опять на скамейку в скверик? Оставайтесь, я все равно утром в командировку уезжаю, живите. И вам хорошо, и мне тоже хорошо – квартира будет присмотрена.

– А не боитесь? Вдруг я шарлатанка какая-нибудь?

– Да что вы… Какая же вы шарлатанка? Да у вас же на лбу крупными буквами написано…

– Что там написано?

– Что вы нормальная женщина, попавшая в беду. Только и всего. Так что живите, приходите в себя… Я ведь надолго уезжаю, на целых два месяца. Мне в Новосибирске лабораторию дают… В той лаборатории, которой я в институте заведую, таких условий нет, к сожалению. А тут такая удача…

– Так вы ученый?

– Ну, это громко сказано… Я со своей темой еще в начале пути нахожусь, еще куча исследований предстоит. Хотя тема очень интересная, и наш НИИ недавно ее разрабатывать начал. Впрочем… Что я вас делами своими загружаю, бессовестный? У вас глаза уже слипаются…

– Да, я что-то… Пропадаю совсем… Устала…

– Идите спать, Ирина. Я вам в дальней комнате постелил, где у моих родителей спальня была, там кровать очень удобная. Белье можно в шкафу взять. И малыша можно рядом с собой положить, места много. И малыш проснулся, по-моему… У вас кто, мальчик или девочка?

– Девочка…

– Ой, как же хорошо… Девочка… А как назвали?

– Да никак пока.

– Ой, как же это? Как же вы имя ребенку не придумали? Это нехорошо, неправильно… Надо обязательно ребенку имя дать. Знаете, у меня предложение есть – назовите ее Викторией! Пусть всегда будет победительницей, в любой жизненной ситуации! По-моему, неплохо, а? Вика… Викуся… Виктория… Прекрасно звучит!

– Да, мне нравится. Пусть будет Виктория. Я ей потом расскажу, что ее так назвал дяденька, который… Который нас просто спас…

– Ну что вы! Не надо так говорить… Просто я мимо проходил… Если б не я, другой бы кто-то прошел и вас увидел… На улице ведь дождь, прохожих мало, а я в любую погоду бегать стараюсь, чтобы себя в форме держать. И потому не надо мне таких подвигов приписывать, какой из меня спаситель, скажете тоже! Хотя мне это ужасно приятно, скрывать не буду. Это ж так хорошо, так замечательно…

Она не стала уточнять, почему это так хорошо и замечательно – увидеть на скамье под дождем женщину с грудным ребенком. Да и зачем уточнять? К тому же спать хотелось так сильно, что голова уже ничего не соображала. Встала со стула, ушла в комнату, которую хозяин квартиры назвал родительской спальней. Кровать действительно была царская – широкая, мягкая, удобная. Села на нее, чтобы покормить ребенка, и уснула, свесив голову. Когда очнулась, дочка уже спала, откинувшись от груди, посапывала тихонько. Положила ее на кровать, легла рядом и заснула уже по-настоящему, проспала до самого утра, когда майское солнце вовсю хозяйничало за окном.

Поначалу даже не могла сообразить, где она находится. Потом вспомнила все… Господи, что же она спит так долго! Хозяин квартиры в командировку хотел уехать, надо ведь спросить его обо всем… Может, он по доброте душевной им вчера предложил остаться, а за ночь и передумал? Надо бы выйти, поговорить с ним еще…

В этот момент дочка закряхтела, просыпаясь. Наверное, мокренькая, да и кормить уже пора. Беря ее на руки, произнесла тихо и ласково:

– Доброе утро, Вика… Викуся моя…

Имя легко легло на язык, сама удивилась, как ей в голову раньше не пришло дочку Викой назвать. Хорошо же! Вика… Виктория. Победительница. Может, хоть она будет победительницей в этой жизни, если у мамки так грустно все получилось.

Накормила дочь, достала из шкафа чистую простыню, перепеленала. Вместе с ребенком вышла на кухню, огляделась… А где хозяин-то? Может, в другой комнате спит? Неловко как-то ходить искать…

Подошла к столу, увидела записку. И деньги, прижатые сахарницей. Что это? Он денег ей, что ли, оставил? Но она ж ни о чем таком не просила… Так, а что в записке?

Стала читать, едва разбирая незнакомый размашистый почерк. Ага, он пишет – живите… «И деньги можете тратить столько, сколько нужно. Ключи в прихожей на гвоздике висят, я дверь просто захлопнул, уходя. Если какие-то вопросы будут, можете в дверь напротив позвонить, соседку зовут Зинаида Сергеевна, я ее предупредил…»

Она удивленно подняла брови, хмыкнула – о чем он соседку предупредил, интересно? Что оставил в квартире совершенно постороннюю женщину, едва знакомую? И как же соседка к этому отнеслась? Странный какой, ей-богу…

Впрочем, как она еще хотела? Для того и предупредил соседку, чтобы за квартирой приглядывала. Вдруг она мошенница с улицы или воровка? Надо будет и впрямь к этой Зинаиде Сергеевне зайти, познакомиться. Пусть она сама увидит, что у нее ничего такого и в мыслях нет.

Да, прямо сейчас и зайдет. Все равно в магазин выйти надо, продуктов купить. Да и ребенку надо много чего купить… Не все же время его в хозяйские простыни заворачивать!

А два месяца отсутствия в квартире хозяина – это уже хорошо. Это большой срок в ее катастрофическом положении. Можно что-нибудь придумать за эти два месяца, выход какой-то найти. Можно, например, нянечкой в дом малютки устроиться. Вместе с дочкой… Или еще что-нибудь в этом роде…

Возвращаясь с покупками из магазина, встретила у лифта пожилую женщину, та глянула на нее внимательно. И тут же предложила:

– Давайте я вам помогу! Пакет тяжелый такой, а вы с ребеночком… Опасно же ребеночка одной рукой держать, вдруг уроните?

– Нет, что вы, я не уроню… Спасибо вам…

Из лифта они вышли вместе с женщиной, та снова спросила осторожно:

– А вы не у Левы в квартире часом живете? Он меня предупреждал… Вас ведь Ириной зовут, да?

– Да… А вы, значит, Зинаида Сергеевна?

– Она самая, точно. Приятно познакомиться, Ирина. Обращайтесь, я всегда помогу. Да ведь у Левы машина стиральная сломалась, я вдруг вспомнила! А у вас много постирушечек с ребеночком-то образуется, так вы несите все ко мне, не стесняйтесь!

– Ну что вы, я сама…

– Да зачем сама-то? Несите, несите! Да я зайду к вам вечерком, заберу… Заодно и чайку попьем, ближе познакомимся. Делать мне все равно особо нечего, мои внуки далеко от меня живут, так что не стесняйтесь… И с ребеночком могу посидеть, если вам выйти куда надо!

Она стояла, слушала, кивала и улыбалась неловко. Видимо, очень говорливая была эта Зинаида Сергеевна. И отзывчивая. И хорошо, если так…

За вечерним чаем Зинаида Сергеевна у нее все и выпытала. Впрочем, Ирине и не хотелось отгораживаться от ее любопытства, наоборот, рассказала все о себе как есть. Ничего не утаила. И даже облегчение испытала после этого рассказа, будто немного тяжкого груза с себя сбросила. Пусть самую малость, но это ведь уже хорошо! Потому что нести в себе этот груз просто невыносимо. Да если только вспомнить, как ее встретила мать Ромы… Как даже на порог не пустила ребенка покормить… И как она потом шла по улице под дождем, как на скамейке в сквере сидела, прижимая к себе ребенка в насквозь промокшем одеяльце…

– Ох, да как же она могла-то! – тихо вздыхала Зинаида Сергеевна, отчаянно всплескивая руками. – Как могла тебя не пустить, ведь девочка твоя – внучка ее родная! Да что ж у нее за сердце такое каменное, а? И комендантша в общежитии тоже… Взяла и выгнала несчастную девку на улицу! Сердце у них есть или совсем его нет? Не понимаю…

Не поскупилась добрая Зинаида Сергеевна рассказать подробности о Левиной жизни. Все выложила, что ей надо знать и не надо.

– Я ведь Левушку с малолетства знаю, родителей его хорошо знала… Дружили мы по-соседски, хорошая семья была, правильная. Отец-то у Левы рано умер, мать потом его одна поднимала. Болезненный мальчонка рос, хиленький. Но умный был, страсть! Школу с золотой медалью окончил, потом институт какой-то хороший, потом еще учился в этой, как ее…

– В аспирантуре? – услужливо подсказала Ирина.

– Точно, в аспирантуре! Потом в институт пошел, в научный… Такое мудреное название у него, не выговорю. Да он и с детства такой был… заучка! Все ребята во дворе бегают, а он с книжкой дома сидит! А потом мать его померла, царствие ей небесное… Остался Лева один – ни богу свечка, ни черту кочерга. Это я в том смысле, что живет бобылем, семью себе так и не завел после смерти матери. Все в институте своем научном пропадает. Уж я ему говорила – да разве можно так, Левочка? Жениться бы тебе надо… Смотреть на тебя жалко! Хотя я понимаю, что нельзя ему говорить такого, потому как на то причины свои есть…

– Какие причины? – автоматически спросила Ирина, подливая Зинаиде Сергеевне чай в чашку.

– Да уж такие… Тайные причины-то, но тебе скажу по секрету. Мать его, когда жива еще была, проговорилась мне как-то, что Лева в детстве переболел чем-то таким, врачи сказали – детей у него не будет. Представляешь, беда какая? Потому, наверное, он и не женится, чтобы судьбу чью-то бабью не порушить. Кто ж на такое согласится, чтобы всю жизнь без детей прожить? Это ж такую бабу еще поискать надо, согласись!

Зинаида Сергеевна вдруг замолчала, глянула на нее с пристрастием, будто приценивалась. Потом тихонько махнула рукой и проговорила вкрадчиво:

– А ведь ты… Если с этой-то стороны глянуть… Как раз и подходишь Левушке-то! И ребеночек у тебя уже есть… А я знаю, Лева детей шибко любит! Когда ко мне внуки приезжают, все время их к себе зазывает, играет с ними, забавляется! Вот ведь как бывает, а? Чего от судьбы шибко хочешь, того она тебе и не дает… Вот я подумала, что сама судьба тебя к Леве в дом привела… Все один к одному сложилось, как хорошо сложилось-то, правда?

– Ой, да ну что вы такое говорите, Зинаида Сергеевна! Бог с вами! Он же просто меня пожить пустил, пока в командировке будет… Пожалел просто! Понимаете? И без всяких далеко идущих последствий!

– Ну да, ну да! – словно не слыша про далеко идущие последствия, снова закивала Зинаида Сергеевна. – Левушка, он такой! Он добрый и жалостливый, так и есть! С детства его помню – кошку не обидит, мимо птенца, из гнезда выпавшего, не пройдет. Так что смотри, девонька… Может, и впрямь судьба к тебе в трудную минуту лицом повернулась, а?

– Ну уж, Зинаида Сергеевна… Чужую беду руками разведу… Вот как это называется.

– А у меня рука легкая, между прочим! Вот говорю сейчас и чую, что все сбудется! Вот увидишь, что сбудется! Или тебе Лева совсем не приглянулся, скажи?

– Да я не думала даже… И мыслей таких не было. Да и когда им быть, что вы? Мы знакомы едва-едва… Вечером чаю попили, я сразу уснула. А проснулась – он уже уехал… Да я даже не успела разглядеть его толком, что вы!

– А чего его долго разглядывать? Нет, Лева не красавец, конечно, это да… Но зато шибко добрый и порядочный! А это ведь самое то для хорошей семейной жизни, согласись. Красота со временем проходит, а над порядочностью и добротой время не властно. Так что подумай, время у тебя есть…

Ирина кивнула – подумаю, мол. А иначе Зинаида Сергеевна снова пустилась бы в пространные рассуждения о Левиной доброте и ее несчастной судьбе – и не переслушаешь. Да и что толку слушать? Любому человеку всегда кажется, что уж он-то всегда может чужой неразрешимый вопрос решить и правильный совет дать. Ведь все же так просто со стороны! Взял одну судьбу, приставил ее к другой, отошел, полюбовался на то, что получилось… Ай да я, какой я молодец, ай да сукин сын!

Проводив Зинаиду Сергеевну, она только вздохнула тяжело. Но тут же встряхнулась внутренне – нечего зря вздыхать, судьбу гневить! Все ж хорошо пока… Целых два месяца у нее есть! А там, дальше… Там видно будет… Может, что и придумается.

Когда пришло время поджидать из командировки хозяина квартиры и ничего не придумалось, она, находясь в отчаянии, вспомнила, как Зинаида Сергеевна характеризовала Леву – добрый и сильно порядочный. Выходит, что оставалась только одна надежда, что этот добрый и порядочный сразу не выгонит ее на улицу, а разрешит пожить еще какое-то время. Хотя… Как все это будет выглядеть, интересно? Чужая ему женщина, да еще и с ребенком… Зачем такая обуза?

А вдруг он снова в командировку уедет, ведь может такое быть? Еще бы месяца на два…

Господи, как же теперь странно вспоминать о тех переживаниях! И странно, и довольно трудно. Будто перенеслась всем нутром туда, в эту неопределенность, в эти страхи, в эту отчаянную боль и незаживающую обиду… Хотя в те два месяца, что ожидала Леву, обида не вспоминалась – не до нее было. Свернулась внутри клубочком и помалкивала.

От легкого прикосновения Левиной руки она вздрогнула, приподняла голову от подушки. Напугал… Даже не услышала, как он тихо вошел в спальню, так сильно задумалась, в прошлое унеслась.

– Не спишь? – с виноватой улыбкой спросил Лева. – Или я разбудил тебя нечаянно?

– Нет, не сплю…

Тоже улыбнулась ему в ответ, и памятливая картинка быстро скользнула на место как юркая ящерка. Да, у этой картинки было свое укромное место, она редко извлекала ее наружу. Боялась лишний раз извлекать. Да и зачем? Пусть сидит где-то далеко внутри…

Да, тогда неопределенно все было до крайности… А теперь вот он… Лева. Ее муж. Тот самый благородный спаситель. Улегся рядом, обнял рукой за плечи.

– Переживаешь, Ириш? Такой визит неожиданный… Не переживай, не надо. Ничего же страшного не случилось, по-моему. Интересно, как они тебя разыскали? Надо было спросить… Хотя какая разница…

– Да, Лева, ты прав… Какая разница… Надо просто забыть. Забыть и никогда больше не вспоминать…

– Ты знаешь, они мне такими жалкими показались. Что эта женщина, что ее муж. Даже не верится, что они могли быть такими жестокими.

– Ну, это тебе не верится… А я все очень даже хорошо помню, Лев…

– Эй, погоди! Ты что это, плачешь, что ли?

– Нет… С чего ты взял?

– По голосу слышу.

Она торопливо потрогала щеки – и впрямь мокрые. И внутри все болит. Нестерпимо. Впрочем, она никогда в ней и не утихала, эта боль… Жила своей жизнью, в своей потайной капсуле. Она давно к ней привыкла. И не трогала лишний раз. Понимала, что нельзя трогать, только хуже будет. И в лицо эту боль хорошо знала. У нее было лицо Анны Николаевны, говорила она из капсулы ее голосом, высокомерным и слегка хрипловатым: «Решайте сами свою проблему, милая, оставьте нашу семью в покое…»

Усмехнулась, отерла от слез щеки и подумала вдруг – а ведь теперь у этой женщины совсем другой голос! Тоненький такой, жалкенький. «Видеть внучку позвольте, хотя бы издалека… Она так похожа на Ромочку, на сына… Будьте к нам снисходительны, только видеть позвольте…»

– Ну уж нет! Не будет этого! Никогда не будет! – неожиданно для себя произнесла вслух. Лева глянул на нее удивленно.

– Да успокойся ты, Ириш… У тебя так глаза сейчас блестят в темноте, смотреть страшно! Успокойся!

– Да я спокойна, Лева, я совершенно спокойна. Просто я подумала: как они осмелились ко мне прийти с такой просьбой? Позвольте внучку видеть, надо же! Да я бы сама, может, и позволила бы, да только память мне не позволит! Боль моя этого не позволит…

– Ну все, все, спи… Может, тебе валерьянки накапать? Я схожу на кухню…

– Да не надо ничего, все нормально.

– Ну вот и спи… Мне завтра на работу вставать рано…

Лева вскоре засопел ровно, уткнувшись лицом в подушку, а она никак не могла уснуть, ворочалась с боку на бок. И вела внутренний диалог с Анной Николаевной. Не с этой, которая сейчас приходила, а с той, решительной и надменной. Впрочем, диалог этот сводился всего лишь к одной ключевой фразе, которую она повторяла и повторяла в разных тональностях – за все в этой жизни нужно отвечать… Да, Анна Николаевна, за все нужно отвечать! За все, что вы когда-то сделали, вам отвечать придется! За все…

Потом как-то неожиданно для себя уснула и даже прихода Вики не дождалась. Не услышала, как та тихо вошла в прихожую, как мышкой юркнула в комнату, боясь, что мать выйдет из спальни и окликнет ее сердито – почему так поздно опять заявилась, мол! Разделась, легла в постель. Но заснуть быстро не удалось. Как тут заснешь – после того разговора с Сонькой… После всего, что она узнала от нее этим вечером! Вот и приходится теперь перемалывать в голове это знание, черт бы его побрал. Неприятное знание, неожиданное.

А так вечер хорошо начался, если вспомнить!

* * *

Соня и Вика шли в школу, по пути бурно обсуждая прошедший день рождения. Как весело было, как танцевали до упаду, как Вовка Петров целовался с Настей Виноградовой на балконе, а Викина мама увидела…

– Я думала, у нее шок будет, Вик! – округлив глаза, протараторила Сонька. – Она ж у тебя такая правильная, такая принципиальная… Она все еще считает нас пятиклассниками, по-моему! Да если б она только узнала, что у Петрова и Виноградовой все было, давно было, еще в девятом классе!

– А ты откуда про это знаешь, Сонька? Опять придумываешь?

– С чего мне придумывать-то? Виноградина сама хвастала… Да и вообще… Все уж девчонки давно в этом деле грамотные, одни мы с тобой ходим как две дуры ненормальные. Ну ладно, ты Юру своего ждала, с тобой все понятно! А я почему ни за грош пропадаю, скажи?

– Так уж и ни за грош… Куда с этим делом торопиться-то? Радуйся жизни пока! Все успеешь, не переживай!

– Отсталая ты, Вика, вот что я тебе скажу… Рассуждаешь как старая бабка!

– Я бабка?!

– Ну да. Так и будешь всю жизнь за мамкин подол держаться. Или она тебя будет за подол держать… Я ж видела, как ты хотела пойти после днюхи Юру проводить, а она тебя не пустила!

– Ага… Скажи спасибо, что хоть из-за стола Юру не выгнала… Если б дома в этот момент никого не было, она бы меня и впрямь за подол держала, правильно ты говоришь.

– Ну, не знаю… Я б не потерпела такого к себе отношения… Ни за что бы не потерпела!

– А я и не терплю. Все равно будет так, как я решу, Сонька. Мама все равно со временем смирится, увидит, какой Юра хороший.

– Ага, ага… И мать его тоже со временем перестанет к бутылке прикладываться, подружится с твоей матерью… Размечталась!

– Да, у мамы это больная тема, к сожалению. Но я с ней ссориться не хочу, у нее и без того сейчас сложный период в жизни. Да если б ты знала, как мне трудно все время с ней из-за Юры ругаться и в то же время сочувствовать ей! Как на качелях себя ощущаю, ей-богу. Иногда кажется, будто у меня голова кружится.

– Да уж… А было бы хорошо, если бы удалось ее отвлечь как-то, правда, Вик? Перевести ее бдительное внимание на другой объект…

– Это ты про своего отца сейчас говоришь? Про дядю Сашу?

– Ага… Жаль, что ничего из нашей задумки не получилось, правда. Мой отец и твоя мать в этой суете и не пообщались даже, сидели на разных концах стола. Придется нам что-то другое придумывать…

– Да бесполезно, Сонь. Пустая затея. Оставь своего отца в покое, тоже мне, сваха нашлась. Ты бы еще письмо в программу «Давай поженимся» написала – пожените, пожалуйста, моего папочку с мамой моей подружки, очень вас об этом прошу! Вот бы они там все поржали…

Они уже вошли в школьный скверик. Сонька обернулась к ней сердито, собираясь ответить что-то язвительное, но в этот миг Вику кто-то окликнул.

Обернулась… Женщина невдалеке стоит. Та самая, которая поздравлять ее приходила, браслет хотела подарить. Бабушка так называемая. Ее муж Анной Николаевной называл, кажется…

– Кто это, Вик? – дернула ее за локоть Сонька, разглядывая с любопытством женщину. – Ты ее знаешь?

– Знаю… Я тебе потом расскажу, Сонь… Ты иди пока, я сейчас… Я недолго…

– Так ты ж на первый урок опоздаешь!

– Ну и опоздаю немного, подумаешь…

Вика и сама себе не могла объяснить, что ее удерживало сейчас и почему не пошла на первый урок вслед за Сонькой. Но что-то удерживало все-таки. Может, лицо у этой как бы бабушки было слишком жалким, а взгляд слишком просительным. И почему-то интересно стало, что она еще ей может сказать… Все уже сказано и все решено, вроде окончательный от ворот поворот получен!

– Вика, прошу тебя… Всего пару минут… Я долго не задержу тебя, обещаю…

Она еще и обещает, надо же! Будто это в ее силах – задерживать ее или нет!

– Всего пару минут, Вика, всего пару минут… Сядем где-нибудь, поговорим…

– Ну хорошо… – согласилась Вика, подходя ближе к Анне Николаевне. – Давайте вон на скамейке посидим, что ли…

Сели на скамью в глубине школьного скверика, но Анна Николаевна молчала почему-то, глядела на Вику рассеянно и в то же время очень внимательно. И улыбалась осторожно, хотя губы у нее дрожали. Потом произнесла тихо, словно для самой себя:

– Господи… Будто сын сейчас рядом со мной… Мой Ромочка… Ты так на него похожа, так похожа! Просто одно лицо…

– Я это уже слышала, вы говорили! – слишком резко произнесла Вика, отворачивая лицо в сторону. – Это все, что вы мне хотели сказать, да?

– Нет, что ты… Нет, конечно… – залепетала Анна Николаевна, торопливо открывая молнию на сумке и доставая из нее какой-то пухлый конверт.

Вика даже возмутиться хотела – деньги принесли, что ли? Вчера коробочку бархатную с браслетом, а сегодня с деньгами пришли? Но Анна Николаевна упредила ее возмущение, проговорив быстро:

– Вот, я фотографии тебе принесла… Там мой сын… Я выбрала те фотографии, где ему тоже семнадцать лет…

– Так мне восемнадцать уже исполнилось, между прочим!

– Да, да извини… Я знаю, знаю. Конечно же, восемнадцать. Стара я уже, путаюсь немного. Да и неважно это сейчас… Ты лучше на фотографии глянь… Посмотри сама, как вы с ним похожи, просто одно лицо! Посмотри, посмотри!

– Да зачем я буду смотреть? Не надо, я не хочу…

Протянутый конверт мелко дрожал в руке Анны Николаевны. Голос тоже дрожал, когда она проговорила сквозь слезы:

– Это же твой отец, Вика… Твой родной отец… Зачем же ты так… Что ты…

– Ладно, я посмотрю, если уж вы так настаиваете! – сдалась Вика, беря в руки конверт.

Открыла, достала фотографии… Сердце почему-то забилось вдруг, будто лицо на фотографиях было страшно знакомым. Будто она знала этого парня очень давно, видела каждый день… Привыкла видеть. Как привыкают к друзьям, родственникам, знакомым, да просто соседям по лестничной площадке. Впрочем, это и не удивительно, наверное… Так и должно быть? Это же ее отец. И если б мамина жизнь не повернулась по-другому, то и впрямь бы видела его каждый день рядом с собой.

Но мамина жизнь повернулась по-другому. Благодаря вот этой самой женщине, которая сейчас рядом с ней сидит и пытается наблюдать за выражением ее лица – как, мол, взыграет родная кровь генетической памятью или нет? Кровь же не вода, верно?

А этот… Который отец… Он ничего такой был. Очень даже симпатичный. В такого вполне можно влюбиться, голову потерять. И она действительно на него очень похожа… Тот же вытянутый разрез глаз, тот же прямой нос, те же слегка пухлые губы. И даже уши те же, чуть оттопыренные. Так вот, значит, от кого ей эти уши достались, вечная ее беда, которую приходится прятать под длинным каре! Хотя мама говорит, что она себе все придумала, что вполне нормальные у нее уши.

И кстати, о маме… Наверное, она, глядя на нее, все время вспоминает этого… Который на фотографиях. Потому что она и впрямь на него похожа, просто одно лицо… И каково ей все это вспоминать, а? Как ее предали, бросили, на порог не пустили…

Нет, не будет она больше смотреть на эти фотографии. Да мало ли, кто и на кого похож, всякое в жизни бывает!

Анна Николаевна будто услышала ее мысли, спросила робко:

– Ведь и правда вы с Ромочкой очень похожи? Особенно вот здесь… Я найду эту фотографию, погоди… Ромочка тогда аккурат школу только-только закончил, в институт поступал…

– Не надо, я уже посмотрела, – протянула ей конверт с фотографиями Вика. – Да, мы похожи, вы правы… Но что это меняет, что теперь об этом говорить? Как получилось, так получилось. Жизни у нас разные, им не дано было пересечься. Да и не надо, в общем…

– Ты сейчас говоришь как взрослая женщина, Вика. Но ведь ты еще девочка… Ты не должна еще огрубеть сердцем и чувствами…

– Вы хотите сказать, что моя мама огрубела сердцем и чувствами, да?

– Ну что ты… Я вовсе не это хотела сказать, нет… Хочешь, я расскажу тебе, каким был твой отец? Хочешь?

– А хотите, это я расскажу вам, как моя мама сидела на скамье под дождем, держа меня на руках? Как она не знала, куда ей идти с ребенком? Ее из роддома выписали, а идти ей было некуда. И вы ее выгнали, не помогли ничем. Она сидела и мерзла под дождем. И я тоже могла замерзнуть, простудиться и умереть. Вполне могла бы. Если б не папа… Не тот папа, о котором вы хотите мне рассказать, а мой папа, которого я всегда знала. У меня ведь очень хороший папа, он меня любил… И сейчас любит. И всегда будет любить. А ваш сын…

– Я все понимаю, Вика, дорогая моя, все прекрасно понимаю! – сложила молитвенно руки Анна Николаевна. – И я прошу у тебя прощения! И за себя прошу, и за сына моего… Он ведь ни в чем не виноват, это я одна во всем виновата! Он ведь любил твою маму, он хотел быть с ней всегда… Я ему тогда этого не позволила, я… Если ты хочешь, я тебе все объясню…

– Хочу. Объясните, пожалуйста.

– Да, да… Сейчас, я только с духом соберусь…

Анна Николаевна положила на колени конверт с фотографиями, огладила его нежно пальцами, задумалась надолго. Но вскоре встрепенулась, заговорила быстро:

– Да, Ромочка любил твою маму… Сказал нам с Павлом, что хочет жениться. Даже в гости твою маму привел знакомиться.

– И что? Она вам совсем не понравилась?

– Да не в этом дело… Тут другое… Как бы тебе это объяснить…

– Да говорите так, как есть. Я ж не маленькая, я постараюсь понять.

– Понимаешь, тогда такие времена были… Хотя чего я ссылаюсь на времена, сейчас в этих вопросах мало что изменилось. В общем, мы с Павлом сочли, что твоя мама не из нашего круга, что она совсем не подходит нашему сыну. Да у нее даже родственников никаких не было, как она сама нам сказала! Кто она для нас была? Девочка из общежития, без роду и племени. Охотница до чужого состояния. Для многих ведь выгодный брак является социальным лифтом, согласись? Вот и мы тогда так же решили… Мол, ни за что и никогда. А Ромочка нас очень просил… Умолял просто… А я сердилась на него, слушать не хотела! И Павла тоже уговорила, чтобы подальше его отправил…

– А это ничего, что мама тогда беременная была? Вы об этом знали?

– Да, знала. Не стану от тебя скрывать. Но… Все мы совершаем ошибки, даже последствий этих ошибок предполагать не можем. Я тогда считала себя вправе принять такое решение. Я же мать. Я таким образом спасаю своего ребенка. Ничего нет важнее для матери счастья ребенка, неважно, как она в тот момент понимает это счастье. Надо спасать… и все тут! И мыслей других в голове нет! А Ромочка так ехать в Германию не хотел, так меня уговаривал…

– Но все же уехал?

– Да, уехал. Он был хороший сын… Так мне тогда казалось. Сын, который не захотел пойти наперекор матери. Так уж я его воспитала, да… Теперь-то я понимаю, что это было моей ошибкой. А тогда… Какую ж я тогда гордость за саму себя испытывала – сына спасла! Ведь и подумать не могла даже, что не права!

– А маму мою вам не жалко было? Вы ж знали, что ей идти некуда, а все равно на порог не пустили!

– А я в тот момент уже не думала о ней, честно тебе признаюсь. Отправила сына в Германию, и мне казалось, что все гештальты уже закрыла. Что нет уже в его жизни твоей мамы… Стало быть, и в моей жизни ее тоже нет.

– Хм… Хорошенькая позиция…

– Да. Сейчас это звучит просто убийственно, а тогда я об этом не думала. Я ж героиня, я сына спасла! Думаешь, мне легко сейчас тебе рассказывать обо всем? Нет, не легко… Признавать свои ошибки всегда нелегко. Будто плетью сама себя хлещешь. А еще признавать, что сыну своей материнской гордыней жизнь испортила. У него ведь два брака было, ни в одном браке он счастлив не был. И даже внуков нам не оставил…

Анна Николаевна снова тяжело вздохнула. Было заметно, что она с трудом сдерживает слезы. Потом вдруг испуганно схватила Вику за руку, будто боялась, что она сейчас встанет и уйдет. И снова заговорила быстро:

– Материнские страхи – это на самом деле такая вещь чудовищная! Они делают женщину жестокой и сильной. И эта неразумная сила может все на своем пути смести, выжженную пустыню после себя оставить! Всего страшнее то, что сама женщина этого не понимает… Восприятие действительности у нее блокируется, здравый смысл пропадает. И не слушает никого, да… Ведь Павел говорил мне тогда, что я не права, возможно… Но разве я могла его услышать? Господи, да если б я знала тогда, чем все это закончится, как мне потом стыдно будет… К сожалению, слишком поздно я это все поняла… Ничего уже не переменишь, Ромочку не вернешь… И в маме твоей мое зло с годами только укоренилось. Да и ты сама тоже простить не можешь, тебе за маму обидно, я ж все понимаю, что ты…

– А почему же ваш сын бороться за свою любовь не стал? Простите, но я все-таки этого не понимаю! Я б на его месте ни за что бы не отступила! Да я бы из дому ушла, я бы все равно придумала что-нибудь, правда!

– Ну, значит, у тебя характер другой… А у Ромочки был очень мягкий характер, податливый. Ты его не вини, девочка… Это я одна во всем виновата, только я… А ты молодец, что можешь за себя постоять! Уважаю!

Вика усмехнулась, вспомнив в этот момент про свою маму… Вот бы она сейчас услышала этот разговор с Анной Николаевной, может, и выводы какие-то для себя сделала! И не стала бы так сердиться на нее из-за Юры… Тоже ведь страхи материнские покоя ей не дают, это ж понятно. Пусть бы услышала, куда эти страхи приводят!

Хотя нет, лучше не надо этого. Маме виднее, как к этой Анне Николаевне относиться, прислушиваться к ее покаянным речам или нет. Если не захотела принимать покаяние, значит, не получается у нее. Через себя ведь не перепрыгнешь, правда? И силой себя не заставишь…

– Теперь только ты у нас есть, только ты… – продолжила тем временем Анна Николаевна, по-прежнему цепко удерживая холодными пальцами ее ладонь. – Прости нас, девочка, и постарайся понять… Я понимаю, как тебе трудно, но все же…

– А в чем это прощение должно заключаться, не понимаю? Чего вы от меня хотите? Чтобы я вас обняла сейчас и заплакала вместе с вами?

– Нет, я не к тому, что ты… Можешь и не прощать, конечно, только позволь помочь тебе… Мы с Павлом многое для тебя можем сделать! Мы очень хотим для тебя что-то сделать, Вика!

– А мне не надо помогать, у меня все есть. А чего нет пока, того я сама добьюсь. И в институт поступлю, и замуж по любви выйду. За того выйду, за кого хочу, что бы мне о нем ни говорили. И детей рожу. Много. И буду уважать их выбор. А когда мои дети будут взрослыми и родят своих детей, я ни за что не откажусь от своих внуков. И мне не надо будет просить прощения за свои ошибки, надеюсь…

Анна Николаевна кивала вслед каждому сказанному Викой слову, улыбалась печально. Потом вздохнула, произнесла тихо:

– Что ж, ты права, девочка, во всем права… Всему свое время и место… Время разбрасывать камни и время собирать камни. Да только если б ты знала, как тяжелы эти камни… Уже не успею собрать, выходит… А жаль…

Вика ничего ей не ответила. А что еще можно ответить? Все правильно. И про камни тоже. Сама эта женщина виновата – не надо было камни разбрасывать. И сыну жизнь испортила, и маме тоже. Может, и ей как-нибудь косвенно…

К скамье подошел какой-то мужик, глянул с укором на Вику. Протянул руку к Анне Николаевне, проговорил довольно решительно:

– Давайте я вас домой отвезу! Сил уже нет в машине сидеть и глядеть, как вы плачете, Анна Николаевна! Давайте, а?

– Давай, Володя… Отвези… – ухватившись за его руку, тяжело поднялась со скамьи Анна Николаевна. И зачем-то пояснила, обернувшись к Вике: – Это водитель наш, Володя… Я его попросила, чтобы он меня к твоей школе подвез. А мужу не сказала ничего, чтобы не волновался лишний раз. Он потерял меня уже, наверное. И тебе ведь на урок пора, да? Прости, что задержала тебя… Прости…

Водитель Володя осторожно повел ее к машине, а Вика осталась сидеть на скамье. И почему-то чувствовала себя очень плохо. Будто стыдно за что-то было. Будто виновата была в чем.

Но ведь ни в чем не виновата, что за мысли такие! И почему тогда на душе так скверно после этого разговора? Неужели это жалость к Анне Николаевне появилась? Но ведь она маму в свое время не пожалела, значит, и ее не надо жалеть… О господи, как же во всем этом разобраться… По полочкам разложить и по файликам…

Почти автоматически она достала из кармана телефон, кликнула номер Юры. Он ответил тут же:

– Да, Вика! Я слушаю! Ты где? Ты же в школе должна быть… Я хотел утром тебя проводить, но проспал…

– А ты где, Юр? Ты дома?

– Да, дома.

– Я сейчас к тебе приду. Поговорить надо. Посоветоваться…

– А уроки?

– Да ну… Пропущу один день, не страшно. Я уже иду, Юр… Я успела соскучиться!

– И я… Жду! Я тоже очень соскучился… Мы ведь и не поговорили вчера, не до того было! Разве в такой толпе можно поговорить? И еще мне тебя обнять хочется… Очень хочется, Вик… Может, я успею маму спать уложить до твоего прихода…

* * *

– Лариса! Ты готова? Через пятнадцать минут выходи! Саша уже в гараж за машиной ушел, скоро подъедет.

– Да, Ирочка, я давно готова! Выхожу! – живо откликнулась Лариса и добавила тихо: – Каждый раз так волнуюсь, когда мы к ребятам едем. Так скучаю по Юре, по Вике…

– Ладно, не волнуйся, чего волноваться-то? Выходи… Мне еще Соне позвонить надо, она копуша такая, вечно приходится ее поторапливать! Опять будем сидеть в машине и ждать ее!

– Хорошо, жду.

Ирина нажала на кнопку отбоя, выглянула в окно.

О-па… А Соня-то уже стоит у подъезда, ждет их! Видать, зря она ее копушей обозвала! А Саша еще не подъехал… Но все равно надо выходить и спускаться, к тому же и Ларису уже позвала. Сейчас…

Подумала так и задержалась у окна еще ненадолго. И улыбнулась – какая весна опять выдалась ранняя! Как та самая весна, два года назад…

Господи, да неужели два года прошло с той весны? Кажется, будто один день… Долгий счастливый день с его важными делами и заморочками, с поступлением Вики и Юры в институт, со свадьбой, с хлопотами по переезду… И нисколько не жалко, что квартиру пришлось разменять, зато так удачно с этим разменом вышло! Хотя Саша не хотел никакого обмена, а хотел, чтобы Лева себе квартиру забрал, а она к нему с Соней переехала… Но Лева тоже так не захотел. К тому же выяснилось, что соседи с верхнего этажа ищут себе трехкомнатную вместо однокомнатной, рады Леве разницу от стоимости заплатить. Так вот и вышло все, да… Им теперь с Сашей и в однокомнатной хорошо живется, и Лева не в обиде остался. И Соня живет самостоятельно, сама себе хозяйка. Правда, хозяйка из нее не ахти… Все время что-то подсказывать приходится, уму-разуму учить… Но это тоже до поры до времени, так надо полагать. Главное, вовремя в тень уйти с этим самым умом-разумом, как Саша говорит.

А сегодня у них большой семейный сбор, сегодня они все едут на день рождения к Вике! Да, надо же Анне Николаевне позвонить! Может, что-то купить нужно по дороге?

– Да, Ирочка… Слушаю тебя, моя дорогая… – услышала она в трубке осторожный шепоток Анны Николаевны.

– Ой, а почему шепотом говорите, Анна Николаевна? – тоже автоматически перешла на шепот Ирина.

– Да Ромочку боюсь разбудить… Я во дворе дома с коляской гуляю, Ромочка только недавно заснул… У него сон такой чуткий стал в последнее время! Знаешь, он такой забавный становится, Ирочка! Уже все соображает, мне кажется!

– Да ему ж месяц всего, Анна Николаевна… – тихо смеясь, проговорила Ирина. – Что он там может соображать?

– Ну не скажи, Ирочка, не скажи… Ой, опять глазки открыл, проснулся почему-то! Вроде я совсем тихо с тобой говорю… Не хотят уснуть глазки мои бирюзовые, ой, не хотят… У него Юрочкины глазки, Ириша… А лобик большой, как у Вики. А подбородок Ромочкин, с ямочкой… А ты чего хотела-то, Ириша, чего звонишь? А то ведь меня не переслушаешь, правда! Как начинаю над правнуком сюсюкать, так и не остановишь!

– Да я хотела спросить, не надо ли чего по дороге купить… Вижу в окно, Саша уже подъехал! И Лариса подошла, и Соня…

– Ой, да ничего не надо, Ириша! Юрочка вчера уже все купил! Он такой хозяйственный, знаешь! Просто чудо, а не мальчик! И Вику очень любит… Прекрасная пара, прекрасная! А как мы с Пашей счастливы, что они согласились жить здесь, в доме! Хорошо, что мы все-таки большой дом купили… Ой, опять я болтаю, да? Задерживаю тебя?

– Да я уже бегу, Анна Николаевна, бегу! Скоро приедем, ждите!

Ирина быстро выскочила из квартиры, нажала на кнопку лифта, и двери его открылись как по заказу. Соня встретила ее внизу смешливым укором:

– Вот говорите про меня, теть Ир, что я копуша, а сами-то, сами! Сколько вас ждать можно, а?

– Да, Сонь, признаю… Я та еще копуша, правда… – со смехом проговорила Ирина, садясь в машину рядом с Сашей.

Лариса и Соня устроились на заднем сиденье. Наконец они выехали со двора.

– В пробки сейчас наверняка попадем… – ворчливо проговорила Соня, глядя в окно. – Погода хорошая, все за город едут.

– Ничего, Сонечка, прорвемся! – весело проговорила Ирина, немного повернув назад голову. – А ты чего с утра сердитая такая, а? Не с той ноги встала?

– Да я с парнем своим поссорилась! – буркнула Соня, дернув плечом.

– Понятно…

– Да что вам понятно, теть Ир? Хорошо вам, вы с папой никогда не ссоритесь… А у меня так не получается! И Вика с Юрой тоже не ссорятся…

– Да когда же им ссориться, Сонечка? – вступила в их диалог Лариса, всплеснув руками. – Им сейчас и поговорить даже некогда, сама понимаешь! Ромочка все их время себе забирает… Хорошо, что Анна Николаевна и Павел Георгиевич им помогают, а так бы…

Обратившись уже к Ирине, Лариса спросила деловито:

– Как Вика решила, не знаешь? Будет академический отпуск в институте оформлять или нет?

– Да они вместе с Юрой решили его не брать… И бабушка с дедушкой их поддержали. К тому же Вика не хочет от Юры отставать, они ж в одной группе учатся. Будут Ромочку на время занятий на них оставлять…

– А не тяжело им будет? Не молодые уже!

– Так они сами на этом настояли, чтобы ребята и дальше вместе учились! Анна Николаевна Ромочку с рук не спускает, кажется, будто на глазах молодеет!

– Ну да, ну да, я видела… – задумчиво кивнула Лариса. – Балуют они ребят, прям пылинки с них сдувают… Да и меня тоже все время в гости к себе зовут! А вчера Анна Николаевна вообще предложила мне к ним переехать, представляешь? Что ж ты, говорит, Ларочка, все одна да одна… Может, поживешь у нас, поможешь с Ромочкой нянчиться? Я и не знаю, что в ответ сказать! Растерялась как-то…

– А чего растерялась, Ларис? – обернулась к ней Ирина. – Соглашайся, поживи у них, и правда с ребенком поможешь! Им ведь трудно, сама понимаешь! Не молодые уже!

– Ой, да как же… Тогда ведь с работы придется уволиться…

– Ну и уволишься, подумаешь! Мы потом другую работу тебе найдем!

– Да, кстати… – вдруг подал голос Саша, слушавший все это время, о чем они говорят. – У нас на работе офис-менеджер через полгода в декрет собирается, вот ты ее и заменишь, Ларис. Я договорюсь, хочешь?

– Ой, а я справлюсь?

– Да вполне! Ты у нас девушка способная! И коллектив у нас хороший, тебе понравится!

– Спасибо… Спасибо вам, ребята… – со слезой в голосе проговорила Лариса, и Ирина снова обернулась к ней удивленно. – Если бы не вы… Если бы не помогли мне тогда… Пропала бы я совсем, не справилась бы…

– Ну ладно, теть Ларис, перестаньте… – обняла и ласково огладила ее по плечам Соня. – Все же хорошо сейчас, что вы… Не надо плакать! Вот внук увидит ваше зареванное лицо и расстроится!

Саша хмыкнул, улыбнулся довольно, будто хотел похвалить дочь. Ирина повернула к нему голову, посмотрела очень внимательно. Долго смотрела, пока Саша не спросил удивленно:

– Ты чего? Что-то не так со мной, да?

– Саш… Я тебе говорила, что люблю тебя? Очень сильно люблю.

– Не помню… Когда мы два года назад начали жить вместе, то говорила вроде… Но можешь хоть каждый день говорить, я вовсе не против, что ты!

– Да… Я буду каждый день говорить. Я очень люблю тебя, Саш… Люблю…

Ирина услышала вдруг, как хихикнула сзади Соня и как Лариса на нее шикнула – тихо ты, мол… Не мешай им, что ты…

А Ирине вдруг захотелось немного всплакнуть. Просто из-за того, что ей было очень хорошо сейчас. Хорошо признаваться в любви к Саше. И жить в любви. И знать, что нужные тебе двери открыты, и всегда помнить об этом…