Нью-Йорк, Сентрал-парк. Алиса очнулась на скамейке и обнаружила, что скована наручниками с незнакомым мужчиной. Выясняется, что незнакомец – джазовый музыкант. Ни он, ни она не понимают, как оказались в столь экстравагантной ситуации. Возможно, это связано с профессией Алисы – она полицейский и пару лет назад расследовала дело серийного убийцы Эрика Вона. Неужели Вон жив и мстит ей таким образом? Вопросов больше, чем ответов. Но Алиса уверена, что сможет распутать этот клубок. И кстати, неплохо бы узнать, кто ее новый знакомый – что-то подсказывает Алисе, что это темная лошадка.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
То, что от нас ускользает,
важнее того, чем мы обладаем.
Думаю, в любом человеке сидит какой-то другой человек. Незнакомец, Заговорщик, Хитрец.
Сначала было живое, колкое дыхание ветра, обдувающего лицо.
Легкий шелест листвы. Журчание невидимого ручья. Негромкое птичье чириканье. Первые лучи солнца, угадываемые сквозь пелену закрытых век.
Потом треск веток. Запах мокрой земли и разлагающейся листвы с навязчивой нотой лишайника.
И далекий, неясный, как во сне, нестройный гул.
Алиса Шефер с трудом открыла глаза. Ее ослепил свет зарождающегося дня, а одежда отсырела от утренней росы. Она вся дрожала, обливаясь ледяным потом. В горле пересохло, во рту застрял мерзкий вкус золы. Шелохнуться было невозможно, конечности свело, в голове мутилось.
Заставив себя сесть, Алиса обнаружила, что ложем ей служила грубая резная скамейка. Следующее открытие было и того поразительнее: в бок ей больно упирался локоть, на нее навалилось тяжелое мужское тело.
Она с трудом подавила крик, сердце пустилось вскачь. Пытаясь высвободиться, Алиса спустила ноги на землю и резко встала. Тут выяснилось, что она не свободна: кисть ее правой руки оказалась прикованной к левой кисти незнакомца. Она непроизвольно отпрянула, но мужчина не шелохнулся.
Сердце выпрыгивало из грудной клетки. Она покосилась на «Патек» у себя на руке. Стекло было изрядно поцарапано, но механизм старых часов оставался надежным и все показывал исправно: вторник, 8 октября, 8 часов.
Алиса стала озираться, чтобы понять, где она. Вокруг был золоченый осенний лес, свежий густой подлесок, перепутанные побеги кустарника. Безмолвную поляну обступали дубы, расселины между мшистыми камнями заросли кустами. Вокруг не было ни души, что при сложившихся обстоятельствах было, пожалуй, даже предпочтительнее.
Алиса подняла глаза. Все вокруг было пронизано чудесным, мягким, каким-то нереальным светом. Он сочился сквозь листву огромного пламенеющего вяза, от могучих корней которого топорщился ковер из влажных листьев.
Прямо-таки картина художника-импрессиониста с почтовой открытки. Вот только безмятежность природы шла вразрез с жестким сюрреализмом – пробуждением рядом с совершенно незнакомым человеком!
Она осторожно наклонилась, чтобы рассмотреть его лицо. Между 34 и 40 годами, шатен, всклокочен, сильно небрит.
Опустившись на колени, она прижала три пальца к его шее. От сердца отлегло: в сонной артерии мужчины пульсировал кровоток. Он был без сознания, но по крайней мере живой. Она вгляделась в его лицо. Знакомый? Нарушитель порядка, по которому плачет тюрьма? До неузнаваемости изменившийся друг детства? Нет, его черты не подсказывали ей ровным счетом ничего.
Алиса откинула со лба светлые пряди и исследовала стальные браслеты, сковывавшие ее с этим типом. Так, стандартная модель повышенной надежности, применяемая полицией и частными службами безопасности многих стран. Очень вероятно, что это были ее собственные наручники. Она запустила руку в карман джинсов в надежде нащупать ключ от замка.
Но ключа там не оказалось. Зато во внутреннем кармане кожаной куртки кое-что нашлось: револьвер! Она с облегчением вцепилась в рукоятку, уверенная, что это ее служебное оружие. Но нет, вместо Sig Slauer, табельного ствола уголовной полиции, она выудила залитый в пластмассу Glock 22. Это еще откуда?! Проверить одной рукой магазин было затруднительно, но она, изогнувшись, все-таки добилась своего, стараясь не потревожить лежащего в беспамятстве мужчину. Одной пули в обойме недоставало. Осматривая пистолет, она увидела на рукоятке засохшую кровь. Алиса распахнула куртку и обнаружила расплывшиеся пятна крови у себя на рубашке.
Пальцами свободной руки Алиса потерла себе веки. Теперь у нее раскалывалась голова, в висках ломило немилосердно, казалось, их стискивает невидимый обруч. Она стала глубоко дышать, чтобы побороть страх и собраться с мыслями.
Накануне вечером их компания – три подружки и она – отправилась веселиться на Елисейские Поля. Они изрядно нагрузились коктейлями, переползая из бара в бар: из «Мунлайт» в «Тринадцатый этаж», оттуда в «Лондондерри»… Нетрезвая четверка распалась ближе к полуночи. Алиса одна добрела до своей машины, которую оставила в подземном паркинге на авеню Франклина Рузвельта, а потом…
Потом – это Алиса отчетливо помнила – она заплатила за парковку в автомате и спустилась по лестнице на третий подземный этаж. Она изрядно перебрала – в этом не было сомнения. Шаткой походкой добралась для своей маленькой «Ауди», отперла дверцу, плюхнулась в кресло и…
Как ни силилась она сосредоточиться, память перегородило непроницаемой белой стеной. Это был какой-то Адрианов вал, Китайская стена, о которую разбивались все ее отчаянные попытки продвинуться дальше.
Алиса сглотнула горькую слюну. Страх грозил перерасти в приступ панической атаки. Этот лес, кровь у нее на рубашке, чужое оружие за пазухой… Как ни хотелось списать все это на похмелье после вчерашнего, дела определенно обстояли намного хуже. То, что она напрочь забыла, как здесь очутилась, имело единственное объяснение: ее чем-то опоили. Не иначе, какой-то подонок подлил ей в стакан гамма-гидроксибутирата. А что, очень может быть: в последние годы полицейская служба неоднократно сталкивала ее с делами, включавшими применение наркотиков с целью изнасилования жертвы. Отодвинув эту мысль, она стала выворачивать свои карманы. Так и есть, ни бумажника, ни полицейского удостоверения. Документы, деньги, мобильный телефон тоже пропали.
Теперь к страху добавилось уныние.
Хрустнула ветка, в воздух взвилась стайка испуганных славок. По лицу Алисы скользнула пара оброненных вязом желтых листьев. Левой рукой, зажав подбородком воротник, она застегнула доверху молнию на куртке. И тут заметила у себя на основании ладони надпись светлой шариковой ручкой – строчку цифр, вроде шпаргалки нерадивого школяра:
2125558900
Это еще что такое? Кто это написал – неужели она сама?
Она зажмурила глаза от растерянности и страха.
Нет, она не сдастся! Походило на то, что прошедшей ночью произошло что-то очень серьезное. Раз сама она ровным счетом ничего не помнит, то пускай ей освежит память тип, к которому она оказалась прикована. Больше ей, во всяком случае, не на что было надеяться.
Кто он, друг или враг?
Не имея пока ответа на этот вопрос, она на всякий случай взвела затвор полуавтоматического пистолета, навела ствол свободной рукой на непрошеного спутника и бесцеремонно его встряхнула.
– Эй, ты! Хорош дрыхнуть! Подъем!
Мужчине нелегко было очухаться.
– Пошевеливайся! – поторопила она его, тряся за плечо.
Лежащий поморгал, подавил зевок, с кряхтеньем принял сидячее положение. Открыл глаза – и в страхе отшатнулся при виде ствола в нескольких сантиметрах от своего виска.
Сначала он вытаращил на Алису глаза, потом завертел во все стороны головой и пришел в полное недоумение от обступившего его грозной стеной леса.
Проведя несколько секунд в ошарашенном молчании, он проглотил слюну, разинул рот, посидел так секунду-другую и, наконец, спросил по-английски:
– Кто вы такая, прости господи? Что мы здесь вообще делаем?
В любом из нас сидит непрошеный чужак.
Незнакомец изъяснялся с сильным американским акцентом, почти совсем проглатывая звук «р».
– Да где мы, черт побери? – прорычал он, грозно щурясь.
Алиса сильнее сжала рукоятку пистолета.
– По-моему, этот вопрос должна вам задать я! – ответила она по-английски, тыча «глоком» ему в висок.
– Эй, полегче! Спокойствие! – Он задрал руки над головой. – Уберите пушку, это опасная штуковина…
Еще не вполне придя в себя, он указал подбородком на свою руку в железном браслете.
– Зачем вы это на меня надели? Что я натворил на этот раз? Подрался? Появился в нетрезвом виде в общественном месте?
– Наручники на вас надела не я, – отрезала Алиса.
Она уже успела его разглядеть: на нем были темные джинсы, кроссовки, мятая рубашка, зауженный костюмный пиджак. Светлые внушающие симпатию глаза ввалились от усталости.
– Зябкая погодка… – пожаловался он, втягивая голову в плечи, и бросил взгляд на свое запястье, где полагалось находиться часам, но их там не оказалось.
– Дерьмо… Который час?
– Восемь утра.
Он с грехом пополам обыскал свои карманы и не сдержал гневный крик:
– Вы меня обчистили! Ничего нет: ни денег, ни бумажника, ни телефона…
– Я ничего у вас не забирала, – заверила его Алиса. – Меня саму обобрали, как и вас.
– А шишка откуда? – пробурчал он, растирая себе свободной рукой затылок. – Скажете, это тоже не ваша работа?
Ее ответ его не интересовал, но он тоже изучал ее краем глаза. Джинсы в обтяжку, кожаная куртка поверх выпачканной кровью рубашки… Стройная блондинка лет тридцати со всклокоченной головой. Суровое выражение лица, но гармоничные черты: высокие скулы, тонкий нос, бледная кожа – и светло-карие, в тон осенней листве, гневно сверкающие глаза.
Продолжить любоваться ему помешала боль, как от ожога, с внутренней стороны предплечья.
– Опять что-то не так? – фыркнула она.
– Больно! – объяснил он, морщась. – Наверное, я ранен.
Из-за наручников Гэбриэл не мог ни снять пиджак, ни закатать рукав, но, кое-как изогнувшись, он умудрился разглядеть у себя на руке свежую на вид повязку, из-под которой вытекал узкий ручеек крови.
– Ладно, хватит глупостей! – не вытерпел он. – Где мы? В Уиклоу?
Молодая женщина покачала головой.
– Уиклоу? Где это?
– Лес на юге, – ворчливо объяснил он.
– На юге чего? – спросила она.
– Вы издеваетесь? На юге Дублина!
У нее округлились глаза.
– Вы серьезно думаете, что мы в Ирландии?
Он вздохнул:
– Где же еще нам находиться?
– Как где? Во Франции. Под Парижем. Скажем, в лесу Рамбуйе или в…
– Хватит бредить! – перебил он ее. – Лучше скажите: вы, собственно, кто такая?
– Женщина с пушкой в руке. Вопросы задаю я.
Он бросил на нее негодующий взгляд, но понял, что положением владеет она, и выдержал паузу.
– Мое имя Алиса Шефер, я капитан уголовной полиции Парижа. Я провела вечер с подругами на Елисейских Полях. Понятия не имею, где мы и как оказались здесь, прикованные друг к другу. Кто вы такой, я тоже не знаю. Теперь ваша очередь, валяйте.
Немного поколебавшись, незнакомец решился раскрыть свою личность.
– Я американец, меня зовут Гэбриэл Кейн, я джазовый пианист. Вообще-то я живу в Лос-Анджелесе, но часто разъезжаю, выступаю на концертах.
– Какое ваше последнее воспоминание? – спросила она.
Гэбриэл поморгал, потом зажмурился, чтобы сосредоточиться.
– Ну, собственно… Вчера вечером мы – басист, саксофонист и я – играли в джаз-клубе в дублинском квартале Темпл-Бар.
Дублин?.. Да он псих!
– После выступления я засел в баре и там, боюсь, злоупотребил «Куба либре», – продолжил Гэбриэл, разжимая веки.
– Что было потом?
– А потом…
Он сморщил лицо, прикусил губу. Видно было, что ему, как и ей, трудно вспомнить, чем кончился вчерашний вечер.
– Послушайте, я больше ничего не знаю. Кажется, я сцепился с каким-то типом, которому не понравилось, как я играю, пытался волочиться за юбками, но был так пьян, что ни одной не сумел задрать…
– Высший класс! Вы – неотразимый сердцеед.
Он отмахнулся от нее и встал со скамейки, заставив и Алису подняться. Та дернула рукой, и он плюхнулся обратно.
– Я покинул клуб перед полуночью, – продолжил он делиться воспоминаниями. – Едва держась на ногах. На набережной Астон стал ловить такси. Через несколько минут поймал и…
– И?..
– Дальше не помню, – со стоном признался он. – Назвал адрес своего отеля и повалился на сиденье.
– Что дальше?
– Говорю вам, ничего!
Алиса опустила пистолет и несколько минут переваривала невеселые известия. Было понятно, что этот субъект не поможет ей прояснить ситуацию. Скорее, наоборот.
– Вы отдаете себе отчет, что ваша болтовня – сплошная брехня?
– С какой стати?
– С такой, что мы, видите ли, во Франции!
Гэбриэл обвел взглядом окружавший их лес: дикая растительность, густой кустарник, поросшие плющом камни, золотистый купол осенней листвы над головой. Скользнув глазами вверх по голому стволу огромного вяза, он заметил двух белок, устроивших отчаянную погоню по ветвям за наглым каменным дроздом.
– Бьюсь об заклад, что никакая это не Франция, – пробормотал он, скребя в затылке.
– Есть всего один способ в этом убедиться, – сказала Алиса, спрятала пистолет и заставила Гэбриэла встать.
Они покинули поляну и углубились в густую чащу. Прикованные друг к другу, они проковыляли по бугристой тропинке и стали спускаться в овраг, балансируя на выступающих из откоса камнях. Целых десять минут они выбирались из лесистого лабиринта, прыгая через ручейки и блуждая по извилистым тропкам. Наконец они вышли на узкую асфальтированную аллею, высаженную деревьями, ветви которых образовывали у них над головами плотный полог. С каждой минутой шум цивилизации становился все отчетливей. Знакомый рокот, нарастающее дыхание большого города.
Охваченная странным предчувствием, Алиса потащила Габриэля к подсвеченной солнцем прогалине среди листвы. Манящее солнце побуждало их раздвигать ветки, пока они не оказались на травянистом берегу. Дальше простиралась вода.
В следующую секунду оба замерли как вкопанные.
Через сужение пруда был переброшен изящный чугунный мостик.
Это было прихотливое сооружение, выкрашенное в светло-кремовый цвет, все в завитушках, утыканное вазонами с яркими цветами.
Эта длинная пешеходная дорожка над водой была знакома любому по сотне фильмов.
Мост «Боу-Бридж».
Никакой это был не Париж. Никакой не Дублин.
Они находились в Нью-Йорке.
В Центральном парке.
Мы жаждем истины, но в себе находим лишь неуверенность.
– Боже правый! – просипел Гэбриэл. Лицо Алисы выражало потрясение.
Как ни трудно было принять реальность, последние сомнения исчезли. Место, где они пришли в себя, «Рэмбл»[1], считалось самым диким уголком всего Центрального парка. Это был настоящий лес площадью полтора десятка гектаров к северу от озера.
У обоих сердца колотились так, что грозили выскочить из грудной клетки. Подойдя к берегу, Алиса и Гэбриэл оказались на людной аллее; столпотворение здесь было типичным для раннего утра. Приверженцы бега трусцой гармонично соседствовали с велосипедистами, адепты гимнастики тай-чи с собачниками, выгуливающими своих питомцев. Слух выбравшейся из зарослей помятой пары до отказа наполнила характерная городская какофония: рокот уличного движения, гудки, завывания пожарных и полицейских сирен.
– С ума сойти… – пролепетала Алиса.
Чтобы остаться в своем уме, она попыталась мыслить рационально. Лучше всего было бы, если они с Гэбриэлом и вправду знатно злоупотребили накануне вечером спиртным и провели ночь в отключке, а тем временем кто-то против их воли… Что? Загрузил их в самолет? Исключено. Она часто проводила отпуск в Нью-Йорке с Сеймуром, своим коллегой и лучшим другом. Ей ли не знать, что перелет из Парижа в Нью-Йорк длится восемь с лишним часов, но, учитывая разницу во времени, сокращается всего до двух. Чаще всего Сеймур брал билеты на рейс из аэропорта Шарль де Голль в 8:30 утра, приземлявшийся в Нью-Йорке в 10:30. Память подсказала и время последнего вечернего вылета – около 8 вечера. Вся штука в том, что накануне как раз в это время она находилась в Париже! А вот если бы ее отправили ночным рейсом, вылетевшим, скажем, в 2 часа ночи, то она приземлилась бы в Нью-Йорке в 4 утра по местному времени – в самый раз, чтобы продрать глаза в Центральном парке в 8 часов… Теоретически такая вероятность сохранялась, но в действительности… Даже прилетающие в США частным бортом проходят длительную и обременительную бюрократическую процедуру. Нет, тут явно что-то не вяжется.
– Упс! Сорри!
В них едва не врезался парень на роликовых коньках. Но его смущение быстро сменилось недоумением: засмотревшись на наручники, он чуть не сбил с ног кого-то еще.
В голове у Алисы завертелась тревожная «мигалка».
– Нечего торчать на виду у зевак! – прорычала она. – Минуты не пройдет, как сюда нагрянут копы.
– Что вы предлагаете?
– Возьмите меня за руку, живо!
– Не понял…
– Притворимся влюбленной парой! Идем на мост! – поторопила она его.
Парочка ступила на мост «Боу-Бридж». Воздух был прохладным и сухим, за парком четко вырисовывались на фоне безоблачного неба величественные здания, высящиеся к западу от Центрального парка: башни-близнецы «Сан-Ремо», легендарная «Дакота», прославленный «Маджестик» в стиле ар-деко.
– Нам так или иначе придется сдаться властям, – нудил на ходу Гэбриэл.
– Не терпится сунуть голову в волчью пасть?
– Лучше внять голосу разума, деточка…
– Еще раз так меня назовете, и я задушу вас наручниками! Шею сверну, удавлю – так и знайте! Вот увидите, мертвецы не несут чушь.
Он пропустил угрозу мимо ушей.
– Раз вы француженка, обратитесь за помощью в ваше посольство.
– Сначала надо понять, что произошло этой ночью.
– Но только на меня не рассчитывайте, я не намерен играть в прятки. Как только мы выйдем из парка, я брошусь в первый же полицейский участок и расскажу все как на духу.
– Вы совсем безмозглый или притворяетесь? Объяснение для ненаблюдательных: мы скованы одной цепью. Мы с вами неразлучны, неразделимы, связаны неодолимой силой! И пока мы не нашли способ разбить наши кандалы, вы будете делать то же самое, что я.
«Боу-Бридж» служил прелестной связкой между бурной хаотичной растительностью «Рэмбл» и аккуратным садом на южной стороне озера. Пройдя по мосту, они вышли на дорожку, ведущую вдоль озера к гранитному куполу фонтана «Черри Хилл».
– Почему вы отказываетесь отвести меня в полицию? – гнул свое Гэбриэл.
– Потому что, представьте, я знаю, что такое полиция.
– По какому праву вы затаскиваете меня в свою галеру? – возмутился джазист.
– С каких пор это «моя» галера? Я, допустим, вляпалась в дерьмо, но вам никуда не деться, вы тоже в нем по шею.
– Я ни при чем, мне не в чем себя упрекнуть!
– Неужели? Откуда такая уверенность? Я думала, прошлая ночь полностью выпала из вашей памяти…
Ее ответ привел Гэбриэла в замешательство.
– Вы что, не верите мне?
– Ни капельки. То, что вы плетете про какой-то бар в Дублине, – просто болтовня, Кейн.
– Не больше, чем ваши россказни про гулянку на Елисейских Полях! Между прочим, это вы вся в крови, а не я. Это у вас в кармане ствол, это вы…
– Тут вы правы, – перебила она его. – У меня ствол, так что вам лучше проглотить язык и делать так, как я велю, о’кей?
Он пожал плечами и негодующе засопел.
Алиса сглотнула и ощутила жжение за грудиной: в пищевод забросило желчь. Это все стресс. И усталость. И страх.
Как выпутаться из этакой передряги?
Она силилась собраться с мыслями. Во Франции день был в самом разгаре. Ребята из следственного отдела, не найдя ее утром на рабочем месте, наверняка встревожились. Сеймур и подавно замучился названивать ей на сотовый. Вот с кем ей следует первым делом связаться, вот кто должен попробовать выяснить, что стряслось! В голове у нее уже начал выстраиваться порядок действий. 1) Затребовать записи камер наблюдения из паркинга под авеню Франклина Рузвельта, 2) составить список частных самолетов, улетевших после полуночи из Парижа в Нью-Йорк, 3) найти ее «Ауди», 4) проверить, правда ли все то, что несет этот Гэбриэл Кейн…
Благодаря четкой следственной перспективе ее мысли распределились по полочкам. Адреналин, который регулярно вырабатывался благодаря ее ремеслу, давно служил для Алисы главным топливом. В свое время этот наркотик портил ей жизнь, но с некоторых пор он был единственной достойной причиной, чтобы вставать по утрам.
Алиса уже вдыхала свежий воздух Центрального парка полной грудью.
Приободренная тем, что сыщик в ней одержал верх, она стала продумывать тактику расследования: Сеймур, следуя ее советам, будет вести поиски во Франции, а она – здесь.
Крепко держась за руки, Алиса и Гэбриэл заторопились в сторону треугольного сада «Строубери Филдс», чтобы через него выскочить из парка с западной стороны. На ходу сыщица украдкой поглядывала на музыканта. Необходимо было разобраться, что он за человек. Сама ли она надела на него наручники? И если да, то за что?
Он тоже на нее покосился, только не испытующе, а с вызовом.
– Ну какие будут предложения?
– У вас есть знакомые в этом городе? – ответила она вопросом на вопрос.
– В Нью-Йорке живет мой хороший друг, саксофонист Кенни Форрест, но вот беда, сейчас он улетел выступать в Токио.
Она переформулировала вопрос:
– Значит, вы не знаете, где раздобыть инструменты, чтобы избавиться от наручников, где переодеться, принять душ?
– Не знаю, – признался он. – А вы?
– Я живу в Париже, вы забыли?
– «Я живу в Париже, вы забыли?» – передразнил он ее. – В общем, я не вижу другого выхода, кроме как обратиться в полицию: мы без гроша, переодеться нам не во что, даже удостоверений личности нет…
– Прекратите стенать! Наша первая задача – раздобыть мобильный телефон, вы согласны?
– Кто из нас забывчивый? Повторяю: у нас ни цента! Откуда взяться телефону?
– Очень просто: надо его украсть.
В сердце каждой трудности кроется возможность.
Покинув парк, Алиса и Гэбриэл зашагали вдоль ограды по авеню Сентрал-парк-Уэст. С первых же шагов их засосал городской водоворот, уши сразу заложило от гудков желтых такси, мчавшихся в направлении Мидтауна, призывов продавцов хот-догов, стука отбойных молотков дорожников, добиравшихся до канализационных труб.
Алиса прищурилась, изучая окрестности. На другой стороне улицы высилась песочная «Дакота». Здание, перед которым 33 года назад застрелили Джона Леннона, всеми башенками, звездочками, окошками и балкончиками вопившее о своей готической неуместности в манхэттенском пейзаже.
Торговец, разложивший товар на свой страх и риск прямо на тротуаре, соблазнял туристов футболками и афишами с символикой «Битлз».
Наметанный глаз сыщицы высмотрел стайку юнцов, шумных испанцев, фотографировавшихся на фоне исторического здания. Минуло тридцать с лишним лет, а миф продолжал исправно работать…
Понаблюдав за молодежью несколько секунд, Алиса наметила жертву и мгновенно спланировала нападение. Указав Гэбриэлу подбородком на туристов, она спросила:
– Видите, паренек разговаривает по телефону?
Он почесал в затылке.
– Который из них? Половина из них прилипла к телефонам.
– Очкастый толстячок, стрижка под горшок, на майке эмблема «Барселоны».
– Куда это годится – нападать на ребенка?!
– Похоже, вы не понимаете, в какое дерьмо мы вляпались, Кейн! – взорвалась Алиса. – Ему, кстати, не меньше шестнадцати лет. И потом, ни о каком нападении речи не идет, простое заимствование.
– Что-то я проголодался, – пожаловался он. – Может, лучше стащить хот-дог?
Она бросила на него испепеляющий взгляд.
– Не выпендривайтесь, слушайте внимательно. Мы подходим к парню, вы толкаете меня на него, я выхватываю у него телефон, и мы делаем ноги.
Гэбриэл облегченно закивал.
– Это я запросто!
– Запросто? Сейчас вы увидите, каково это – бегать в наручниках.
Дальше все случилось четко по плану: воспользовавшись неожиданностью момента, она вырвала из рук паренька телефон.
– Бежим! – Она дернула Гэбриэла за цепь.
Очень кстати загорелся зеленый сигнал на пешеходном переходе. Они перебежали через улицу и на первом перекрестке шмыгнули направо. Алиса не ошиблась: бежать вдвоем в наручниках оказалось даже неудобнее, чем она предостерегала. Главная трудность состояла в том, чтобы подстроиться к длине шага партнера, а тут еще разница в росте и острая боль от железного браслета, врезавшегося в кожу при каждом рывке…
– За нами гонятся! – крикнул Гэбриэл, оглянувшись.
Алиса тоже оглянулась и убедилась, что их преследует группа испанской молодежи.
По ее сигналу они ускорили бег. 71-я стрит была типичной для Верхнего Вест-сайда спокойной улицей, застроенной элегантными жилыми домами из бурого песчаника. Туристы сюда не забредали, широкие тротуары были в полном распоряжении беглецов, которые быстро преодолели квартал до следующего перекрестка. Но их уже настигали, преследователи криками призывали в свидетели и в сторонники редких прохожих.
Пересечение 71-й стрит с Колумбус-авеню, снова смена декораций: роскошные витрины бутиков, быстро заполняющиеся кафе, студенты, высыпающие из соседней станции подземки.
– Налево! – крикнул Гэбриэл, бросаясь в сторону.
Смена направления застала Алису врасплох. Она чуть не потеряла равновесие, железный браслет разрезал ей кожу на запястье, и она не удержалась от крика.
Они метнулись по авеню на юг, расталкивая прохожих, опрокидывая рекламные стойки, чуть не раздавив крохотного йоркшира на длинном поводке.
Чувство головокружения, потери ориентировки, угодивший под дых чужой локоть. Чтобы не увязнуть в толпе, беглецы выскочили на проезжую часть.
Их тут же едва не переехало такси. Водитель ударил по тормозам, надсадно загудел, обложил их площадной бранью. Алиса, желая запрыгнуть обратно на тротуар, зацепилась за край бордюра, браслет от рывка еще глубже впился ей в руку, и она упала, увлекая за собой Гэбриэла и роняя злосчастный мобильник, принесший пока одни неприятности.
Габриэл успел поймать телефон на лету.
Они дружно вскочили, дружно оглянулись на преследователей. От прежней кучи подростков осталось только двое самых упорных, устроивших погоню через Манхэттен в надежде одержать победу и вернуться триумфаторами к отставшим подружкам.
– Они бегают быстрее нас! – предупредил Гэбриэл. – Я не в том возрасте, чтобы с ними тягаться.
Каждый новый рывок был для обоих пыткой, но других вариантов не оставалось. Рука в руке, они преодолели еще десять метров, еще полсотни и еще сотню. Они бежали мимо окутанных паром канализационных люков, мимо чугунных лестниц, карабкающихся вверх по фасадам, мимо длинных школьных автобусов с прилипшими к стеклам любопытными детскими мордашками. Снова Бродвей, пересекающий Коламбус-авеню. Здесь, в месте смыкания трех четырехполосных городских артерий, раскинулся неохватный перекресток. Беглецы переглянулись и поняли друг друга без слов.
– Вперед!
Рискуя жизнью, они побежали через перекресток по диагонали, жмурясь на бегу от визга шин и от гудков, в которых слышались страшные проклятия.
Всю западную сторону Бродвея между 65-й и 62-й стрит занимал культурный комплекс Линкольн-центра, выросший вокруг здания «Метрополитен-опера». Алиса задрала голову, чтобы лучше сориентироваться. Над серединой авеню навис своим заостренным носом многоэтажный лайнер из стекла и стальной арматуры.
Она узнала зал консерватории «Джулиард Скул», мимо которого проходила в свое время в обществе Сеймура. За прозрачной стеной разучивали пируэты балерины, беззвучно репетировали пианисты и скрипачи.
– Подземный паркинг оперы! – крикнула она, указывая на уходящий вниз бетонированный проезд.
Гэбриэл кивнул на бегу, и они нырнули в асфальтовые внутренности комплекса, шарахаясь от едущих вверх машин. На первом подземном уровне, уже совсем выбиваясь из сил, они пробежали через всю парковку, кинулись вверх по лестнице и выскочили наружу в трех кварталах дальше, в скверике Дэмрош-Парк.
Там, пьяные от свежего воздуха, они с облегчением убедились, что погони больше нет.
Привалившись к невысокой стенке над лестницей, Алиса и Гэбриэл пытались восстановить дыхание. Оба взмокли, у обоих отваливались ноги и ломило в спине.
– Дайте телефон… – прохрипела она.
– Вот растяпа! Где-то выронил… – пролепетал он, шаря себя по карманам.
– Да как вы могли?..
– Шучу! – Он с победным видом протянул ей смартфон.
Алиса пронзила его взглядом убийцы и уже открыла рот, чтобы высказать все, что о нем думает, но во рту вдруг появился металлический привкус, голова пошла кругом, к горлу подступила тошнота, и она перевесилась через ограждение. Изо рта потекла струйка желчи.
– Вам бы водички.
– Мне бы что-нибудь съесть…
– Я предлагал стащить хот-дог!
Испуганно оглядываясь, они подкрались к питьевому фонтанчику и утолили жажду. Сквер между Нью-йоркским городским балетом и стеклянными арками колоссальной «Метрополитен-опера» был достаточно людным. Неподалеку копошились рабочие, устанавливавшие киоски и трибуны: ожидался митинг.
Нахлебавшись воды, Алиса схватила телефон, с облегчением убедилась, что он не защищен кодом, и набрала сотовый номер Сеймура.
Пока устанавливалась связь, она, прижав сотовый подбородком к плечу, растирала себе затылок. Сердце так колотилось, что впору было оглохнуть.
Сеймур Ломбар был заместителем Алисы Шефер, возглавлявшей группу из пятерых сыщиков, которая трудилась в четырех кабинетах на третьем этаже знаменитого дома номер 36 на набережной Орфевр.
Алиса посмотрела на часы. В Париже было уже 14:20.
Полицейский ответил после трех гудков, но рядом с ним так громко разговаривали, что понять друг друга было нелегко. То ли он уже был на задании, то ли еще обедал.
– Сеймур?
– Алиса! Ты куда запропастилась, черт возьми? Я замаялся слать тебе сообщения.
– Я на Манхэттене.
– Издеваешься?
– Мне нужна твоя помощь, Сеймур.
– Очень плохо слышно…
Ей было слышно не лучше, связь была ни к черту. До нее долетали только обрывки слов, голос Сеймура был искажен почти до неузнаваемости и дребезжал, как ржавое ведро.
– Ты где, Сеймур?
– В «Каво-дю-Палэ» на площади Дофина. Давай-ка я вернусь в здание и перезвоню тебе через пять минут, идет?
– Валяй. Номер отразился?
– Отразился.
– Отлично. Поторопись, у меня есть для тебя дельце.
Алиса с огорченным видом отдала телефон джазисту.
– Если хотите куда-нибудь позвонить, звоните прямо сейчас. Даю вам пять минут. Поторопитесь!
Гэбриэл бросил на нее удивленный взгляд. При всей противоестественности и опасности положения, он не удержался от саркастической улыбки.
– Вы со всеми разговариваете таким начальственным тоном?
– Решили меня достать? Не советую, – осадила она его. – Вам нужен телефон? Да или нет?
Гэбриэл выхватил у нее смартфон и на несколько секунд замер, раздумывая.
– Позвоню-ка я своему дружку Кенни Форресту…
– Саксофонисту? Вы же говорили, что он в Токио.
– Понадеюсь на удачу. Вдруг он оставил ключи от квартиры соседу или консьержке? Вы хоть знаете, который сейчас час в Токио?
Алиса посчитала на пальцах.
– Десять вечера.
– Наверняка он как раз дудит в свой саксофон.
Гэбриэл оказался прав: включился автоответчик. Пришлось наговорить сообщение: дескать, он в Нью-Йорке, перезвонит позже.
Он отдал телефон Алисе. Та, сопя, не отрывала глаз от часов.
– На что это похоже, по-вашему? – спросила она, сунув ладонь Гэбриэлу под нос.
2125558900
– Я увидела это утром, когда очнулась. Не помню, чтобы я это писала.
– Это же номер телефона! Дайте разглядеть… Ну как же, 212 – код Манхэттена. Вы не выдумали, что работаете в полиции?
Не обратив внимания на его сарказм, она поспешно набрала номер. Там ответили сразу, после первого же гудка.
– Вас приветствует отель «Гринвич». Меня зовут Кендис, я к вашим услугам. Чем вам помочь?
Алиса стремительно соображала. Где это? Может, недалеко? Или попытать счастья?..
– Будьте добры, соедините меня с номером мисс Алисы Шефер.
На том конце помолчали и ответили:
– Сожалею, но, полагаю, у нас таких постояльцев нет.
– Полагаете или уверены?
– Совершенно уверена и очень сожалею.
Алиса еще не успела разъединиться с отелем, а на экране уже высветился входящий звонок от Сеймура. Она не стала благодарить собеседницу – важнее было принять звонок заместителя.
– Ты на работе, Сеймур?
– Примчался… – сдавленно отозвался тот. – Какой такой Нью-Йорк? Убеди меня, что это шутка.
– Если бы! Времени в обрез, ты должен мне помочь.
Ей потребовалось меньше трех минут, чтобы поведать о случившемся с вечера предыдущего дня: забег в компании подруг по барам Елисейских Полей, беспамятство с момента возвращения в паркинг, пробуждение в Центральном парке, наручники, сковывающие ее с незнакомым мужчиной и, наконец, похищение чужого сотового, чтобы сделать этот звонок.
– Не верю, ты все сочиняешь! Что за игры, Алиса? Здесь и так работы через край. Тебя требует судья: он отклонил наше требование разбирательства по делу Сикара. А что касается Тайландье, то она…
– Нет, лучше заткнись и послушай! – прикрикнула она.
Она уже не сдерживала слезы, нервы натянулись как канаты. Даже находясь на противоположной стороне Атлантического океана, собеседник не мог не уловить ее состояние.
– Я не шучу, понимаешь? Я в опасности! Ты единственный, на кого я могу положиться.
– Ладно, ладно… Успокойся. Почему ты не обращаешься в полицию?
– Почему? Хотя бы потому, что у меня в кармане куртки чужой ствол, ты понял, Сеймур? И вся рубашка в кровище. А еще у меня не осталось никаких документов, подтверждающих, кто я такая. Хватит тебе? Меня мигом, ни с чем не разбираясь, законопатят в каталажку.
– Законопатили бы, если бы был труп, а раз трупа нет, то… – попробовал возразить полицейский.
– Я не вполне в этом уверена. Первым делом я должна сама разобраться, что со мной стряслось. Можешь меня надоумить, как избавиться от клятых наручников?
– Каким же это образом, хотелось бы мне знать?
– Твоя мамаша – американка. У тебя здесь родня, знакомства…
– Моя мать живет в Сиэтле, ты же знаешь. Вся моя родня в Нью-Йорке исчерпывается одной-единственной двоюродной бабкой – старушкой, не вылезающей из дому в Верхнем Ист-Сайде. Мы же навещали ее вместе с тобой, когда в первый раз были вдвоем на Манхэттене, помнишь? Ей девяносто пять, вряд ли у нее окажется под рукой ножовка по металлу… Нет, она тебе не помощница.
– Тогда кто?
– Дай подумать… Есть одна мыслишка, но сперва мне придется сделать один звонок, не то, чего доброго, снабжу тебя неверным адресом.
– Действуй! Только, умоляю, не тяни! Жду твоего звонка.
Она нажала «отбой» и стиснула кулаки. Гэбриэл не сводил с нее глаз. Судя по дрожи во всем теле, в нем происходила борьба злости с отчаянием.
– Кто этот Сеймур?
– Мой заместитель в бригаде уголовной полиции, по совместительству – мой лучший друг.
– Вы уверены, что ему можно доверять?
– Совершенно уверена.
– Я небольшой знаток французского, но как-то не уловил у него большого желания вам помочь… – Не дождавшись от нее ответа, он продолжил: – С отелем ничего не вышло?
– Нет, не вышло, вы же слышали. Я ничего от вас не скрываю.
– Куда вы денетесь! На таком коротком поводке иначе никак. Прошу простить мою неделикатность, но таковы обстоятельства, – насмешливо продолжил он. – Вы сами не устаете мне напоминать, что мы с вами – товарищи по несчастью.
Она отвернулась, чтобы больше не играть с Кейном в гляделки.
– Надоело! Прекратите есть меня глазами! Может, еще кому-нибудь позвоните? Предупредите жену или там подружку…
– Нет уж! «По девушке в каждом порту» – вот мой девиз. Я свободен, как ветер, как музыкальные ноты, слетающие с клавиш моего пианино…
– Ну да, свободен и одинок. Знаю я мужчин вашего пошиба!
– А у вас? Ни мужа, ни приятеля?
Она вместо ответа дернула головой, но он почувствовал, что случайно надавил на чувствительное место.
– Нет, я серьезно, Алиса. Вы замужем?
– Идите вы куда подальше, Кейн!
– Я бы с радостью, но… Понял, вы замужняя дама.
Она не ответила, и он попробовал протиснуться в открывшуюся брешь:
– Вот и позвонили бы муженьку!
Она опять сжала кулаки.
– Выпорхнул в форточку? Неудивительно, при вашем-то нраве…
Она бросила на него такой взгляд, словно он пырнул ее кинжалом в живот, потом ее лицо из обозленного сделалось бесстрастным.
– Представьте, его больше нет в живых.
Осознав свою бестактность, Гэбриэл смущенно повесил голову. Но попросить прощения не успел: раздался чудовищный звонок, смесь сальсы и «электро».
– Я слушаю, Сеймур!
– Я нашел решение твоей проблемы, Алиса. Помнишь Никки Никовски?
– Вообще-то не очень…
– Когда мы встречали в Нью-Йорке прошлое Рождество, у нас была встреча с группой современных художников.
– Припоминаю: в доме у набережной, да?
– Правильно, в квартале Ред-Хук. Мы долго болтали с одной из них, занимавшейся шелкографией на стальных и алюминиевых листах.
– В конце концов она загнала тебе два своих шедевра, – вспомнила она.
– Вот-вот, я о ней, о Никки Никовски. У меня остался номер ее телефона, сейчас я с ней созвонился. У нее мастерская в помещении бывшего завода. По роду деятельности она располагает инструментами, чтобы справиться с наручниками. Она согласилась тебе помочь.
Алиса облегченно перевела дух и поделилась со своим заместителем тут же созревшим у нее планом:
– А ты тем временем начинай копать, Сеймур. Первое – записи камер наблюдения из подземного гаража на авеню Франклина Рузвельта. Узнай, стоит ли там мой автомобиль.
В Сеймуре заговорил профессионал:
– Ты сказала, что тебя полностью обчистили. Попробую отследить твой мобильник и движения на твоем банковском счете.
– Правильно. А еще узнай, какие частные рейсы вылетели из Парижа в США за эту ночь. Начни с Ле-Бурже, потом займись другими бизнес-аэропортами вокруг Парижа. Дальше: раскопай, что известно про Гэбриэла Кейна, американского джазового пианиста. Проверь, действительно ли он выступал вчера вечером в дублинском клубе «Браун Шугар».
– Берете меня в оборот? – попытался вмешаться Гэбриэл. – Не много ли вы на себя берете?
Алиса потребовала жестом, чтобы он умолк, и продолжила набрасывать для своего заместителя план действий:
– Допроси моих подружек, мало ли что… Карин Пайе, Малика Хаддад, Самия Шуаки. Мы учились вместе на юридическом факультете. Их координаты есть в моем рабочем компьютере.
– Заметано.
Ее вдруг посетила новая мысль.
– На всякий случай попробуй проследить историю ствола. Это «Глок-22». Запиши серийный номер…
Она продиктовала сочетание букв и цифр.
– Готово, записал. Я все сделаю, чтобы тебе помочь, Алиса. Только мне придется поставить в известность Тайландье.
Алиса зажмурилась. Перед ее мысленным взором появилась Матильда Тайландье, полицейский комиссар, командовавшая ее следственной бригадой. Тайландье на дух не выносила Алису, та отвечала ей взаимностью. Со времени «дела Эрика Вона» комиссар неоднократно пыталась убрать ее с набережной Орфевр. До сих пор этому противилось из собственных политических соображений вышестоящее начальство, тем не менее Алиса сознавала, что стул под ней изрядно шатается.
– Не вздумай! – отрезала она. – Не посвящай в эту историю других, крутись сам. Я столько раз вызволяла тебя из передряг, чтобы надеяться, что ради меня ты сможешь рискнуть, Сеймур.
– Ладно, – уступил он. – Будут новости – сразу перезвоню.
– Лучше я сама. Вряд ли у меня долго пробудет этот телефон. Поскорее скинь мне эсэмэской координаты своей Никки Никовски.
Через считаные секунды прилетело сообщение с адресом мастерской художницы. Алиса кликнула по ссылке, заработал GPS.
– Ред-Хук – не ближний край, – заметил Гэбриэл, заглянув ей через плечо.
Елозя пальцем по экрану, Алиса увеличила масштаб, чтобы лучше сориентироваться на местности. Мастерская располагалась на юго-западе Бруклина, добраться туда на своих двоих нечего было даже и мечтать. Общественный транспорт тоже исключался.
– Нам даже нечем заплатить за автобус или метро, – буркнул Гэбриэл, как будто читая ее мысли.
– Что же вы предлагаете? – заносчиво спросила она.
– У меня простое предложение: угнать машину. Только в этот раз, чур, не вмешивайтесь.
На углу Амстердам-авеню и 61-й стрит, в бетонном тупичке между двумя жилыми домами, стоял старенький «мини». Гэбриэл разбил локтем стекло в водительской дверце. Перед этим они с Алисой четверть часа искали автомобиль, стоящий в укромном местечке, причем почтенного возраста, чтобы была надежда завести его «по старинке».
Видавший виды
– Вы точно знаете, что делать?
Гэбриэл уклонился от четкого ответа.
– Как будто в этой жизни можно хоть что-то знать точно!
Он засунул руку внутрь и открыл дверцу. Кинозрителей вводят в заблуждение: угнать машину, соединив проводки зажигания, – та еще морока. Тем более когда один угонщик прикован к другому наручниками.
Гэбриэл скользнул на водительское сиденье и налег грудью на руль из алюминия и полированной древесины, а Алис, делая вид, что беседует с ним, оперлась о машину.
Они, не сговариваясь, поделили роли: она следила за безопасностью, он взял на себя механическую часть.
Первым делом он разбил пластмассовый кожух рулевой колонки, убрал свободной рукой обломки и добрался до проводов. Из старого пластмассового цилиндра торчали три пары проводков разных цветов.
– Где вы этого набрались?
– В уличной школе. Квартал Энглвуд, Южный Чикаго.
Он пригляделся к пучку проводов и понял, какая пара идет к аккумулятору.
– Вот провод, питающий электрическую сеть автомобиля, – сказал он учительским тоном, показывая сообщнице два коричневых проводка.
– Я сплю? Вы решили прочесть мне лекцию по механике?
Он с обиженным видом вытянул проводки из цилиндра, оголил кончики и перекрутил вместе, чтобы сработало зажигание. Тут же зажегся приборный щиток.
– Хватит копаться! С кем я связалась? Нас уже заметила женщина на балконе.
– Думаете, одной рукой это легко? Посмотрел бы я, как бы вы справились на моем месте!
– Не надо было хвастаться «уличной школой».
Уступая давлению, он пренебрег осторожностью и зубами откусил обмотку с проводков стартера.
– Чем язвить, лучше помогите. Возьмите вот этот провод. Аккуратно поднесите его к моему… Вот так…
Искра, рокот мотора. Они заговорщически переглянулись. Первая маленькая победа!
– Скорее! – прикрикнула она и оттолкнула его от руля. – Поведу я.
– И речи быть не может…
– Это приказ! – гаркнула она. – Кстати, других вариантов нет. Я рулю, вы переключаете передачи.
Некоторые вещи лучше узнавать в тишине, некоторые – в грозу.
На углу Бродвея и 66-й стрит стоял узнаваемый за милю
В машине сидела, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю, 24-летняя Джоди Костелло. Она поступила на службу в полицию всего лишь в начале месяца и пока что находила в ней маловато захватывающего – не то, на что надеялась. С утра пораньше – еще и трех часов не прошло – она выехала на патрулирование, и у нее уже успели затечь ноги. Вверенный ей сектор населял зажиточный люд, поэтому здесь царил покой, что было ей не по нраву. Вот уже две недели Джоди только и делала, что указывала направление туристам, гонялась за похитителями дамских сумочек, выписывала протоколы за нарушение скорости и удаляла с улиц блюющих пьяниц.
А чтобы эта служба не казалась Джоди медом, ей навязали не напарника, а форменный двуногий бочонок. Майку Эрнандесу оставалось полгода до выхода на пенсию. Он экономил движения, думал только о жратве и все старания направлял на то, чтобы ненароком не перетрудиться: из-за него они только и делали, что останавливались для покупки пончиков, гамбургеров, колы (в стаканах максимальной высоты); кроме того, Майк обожал точить лясы с торговцами и с любыми праздношатающимися. Своеобразный вариант «службы закона под боком»…
Включив «мигалку» на крыше, она вылезла из машины и громко хлопнула дверцей. Когда она уже была на пороге лавки, откуда намеревалась выволочить своего ленивца-напарника, из-за угла появилась и бегом устремилась к ней стайка юнцов, человек шесть.
–
Приказав желторотым испанским туристам утихнуть, она приготовилась слушать их корявый английский. Она уже решила, что речь пойдет о заурядной краже мобильника, и собралась отправить их в 20-й полицейский участок – пускай заявят о краже там, но тут ее внимание привлекла одна подробность.
– Ты уверен, что воришки были в наручниках? – обратилась она к тому из крикунов, кто показался ей наименее глупым и наиболее толстым – грубо стриженному под горшок круглолицему очкарику в футболке футбольного болельщика.
– В наручниках, в наручниках! – подтвердил испанец и был шумно поддержан остальными.
Джоди прикусила нижнюю губу.
Вряд ли. С утра она, как положено, ознакомилась со всеми ориентировками и приметами, предоставленными коллегами-патрульными. Никто из разыскиваемых не имел сходства с описанием двоих злоумышленников.
Интуиция заставила ее достать из багажника машины собственный планшет.
– Марка похищенного телефона?
Получив ответ, она зашла на «облачный» сайт изготовителя, потом узнала у пострадавшего адрес его электронной почты и пароль от нее.
Теперь приложение предоставило ей доступ к почте пользователя, к списку его контактов и, главное, к местонахождению гаджета. Весь этот протокол был Джоди хорошо знаком, потому что за полгода до этого она прибегала к нему в личных целях. Таким нехитрым способом она отслеживала посещения ее «бывшим» любовницы, накапливая доказательства его измен. Нажатие на кнопку – и на схеме города замигала синяя точка. Если сайт не врал, украденный у толстячка телефон двигался как раз в этот момент по Бруклинскому мосту!
Видимо, воришкам мало было простой кражи, они усугубили свою вину, угнав автомобиль, и покатили прочь с Манхэттена.
Джоди встряхнулась и воодушевилась: наконец-то забрезжил шанс как следует поработать, проявить себя и заслужить повышение.
Теоретически ей следовало бы передать добытые сведения по полицейской радиочастоте, чтобы подозреваемых арестовал бруклинский патруль. Но она не собиралась упускать свалившуюся прямо ей в руки возможность отличиться.
Она покосилась на дверь заведения с пончиками, за которой исчез Майк Эрнандес. Похоже, он прочно там засел.
Она прыгнула за руль, запустила «мигалку» на максимальное вращение, включила сирену и помчалась в Бруклин.
Окруженный водой квартал Ред-Хук, где раньше обитали докеры, располагался на кончике западного мыса Бруклина.
«Мини» промчался по главной улице Ван Брант, пересекавшей квартал с севера на юг и заканчивавшейся тупиком. Дальше, за решетчатой оградой, тянулись причалы.
Алиса и Гэбриэл затормозили у щербатого тротуара. Наручники не оставляли им иной возможности, кроме как выбраться из машины через одну дверь. Солнце светило вовсю, но насладиться им мешал ледяной ветер.
– Ну и холодрыга здесь! – пожаловался джазист, поднимая воротник.
Алиса понемногу узнавала это место, своеобразную красоту индустриального пейзажа, заброшенных складов, шеренг портовых кранов, столпотворения торговых контейнеровозов и барж.
Ощущение края света, иногда нарушаемое противотуманными гудками паромов.
В прошлый раз, когда она была здесь с Сеймуром, квартал приходил в себя после недавнего урагана «Сэнди». Тогда на первой линии залило подвалы и первые этажи. Теперь от буйства стихии не осталось и следа.
– Мастерская Никки Никовски находится вот здесь, – сказала Алиса, указывая на кирпичное строение пугающих размеров, бывшее некогда, судя по множеству труб, одним из флагманов былого индустриального расцвета Бруклина.
Они зашагали в сторону обращенного к морю фасада. Берег был почти безлюден: ни туристов, ни гуляющих. На Ван Брант кое-как выживали маленькие кафе и лавочки, но в это утро еще ни одни из них не успели открыться.
– Кто она, собственно, такая? – поинтересовался Гэбриэл, перешагивая через канализационную трубу.
– Топ-модель, блиставшая в девяностых годах.
У джазиста загорелись глаза.
– Настоящая манекенщица?
– Мало же надо, чтобы вас завести! – неодобрительно буркнула она.
– При чем тут это, просто я удивлен таким перерождением, – попробовал он оправдаться.
– Так или иначе ее картины и скульптуры начинают ценить галеристы.
– Ваш друг Сеймур – ценитель современного искусства?
– Более того, он увлеченный коллекционер. Эту страсть он унаследовал от своего отца заодно с приличным состоянием, позволяющим ее удовлетворять.
– А вы?
Она пожала плечами.
– Я в искусстве ничего не смыслю. Каждому свое: у меня мои собственные охотничьи трофеи.
Он прищурился.
– Что же вы коллекционируете?
– Не что, а кого: преступников, всевозможных убийц и душегубов.
Дойдя до бывшей фабрики, Алиса и Гэбриэл немного потоптались в нерешительности, прежде чем обратить внимание на тяжелую чугунную дверь без замка. Войдя, они воспользовались лифтом, вернее, подъемной платформой, нажав на кнопку последнего этажа. Лифт доставил их на забетонированную площадку с противопожарной дверью. Пришлось долго звонить в звонок, прежде чем перед ними появилась Никки.
На художнице был грубый кожаный фартук, толстые перчатки, противошумовые наушники, темные очки. Больше всего она походила на продавщицу скобяных изделий; вряд ли кто-нибудь смог бы угадать в ней бывшую модель.
– Здравствуйте, я Алиса Шефер. Мой друг Сеймур должен был…
– Скорее сюда! – перебила ее Никки, снимая маску и очки. – Учтите, на все ваши россказни мне плевать, не желаю в это встревать. Я срезаю вам наручники, после этого вы выметаетесь, понятно?
Они с готовностью закивали и ввалились в дверь.
Помещение, где они оказались, было форменной скобяной лавкой, мало чем похожей на мастерскую художницы. Свет сюда проникал только через окно; бесконечные стены были густо увешаны самыми разномастными инструментами: разнокалиберными молотками, паяльниками – как древними, так и ультра-современными. В горне пламенели угли, отбрасывая оранжевый отсвет на наковальню и на кочергу.
Гости последовали за Никки, старясь не ушибиться о заполнившее почти все пространство железо: выполненные методом шелкографии алые и охряные монотипы, горевшие на стали, угловатые ржавые скульптуры, дотягивавшиеся до потолка и грозившие пробить его остриями.
– Сядьте здесь! – распорядилась скульптор, указывая на два шатких стула, приготовленных для них заранее.
Алисе и Гэбриэлу не терпелось со всем этим покончить, поэтому они с готовностью уселись по разные стороны от наковальни. Прикрутив к шлифовальному станку поперечную пилу, Никки велела им вставить цепочку наручников в тиски. Потом раздался адский скрежет – машина заработала. Умелица шагнула к беглецам.
Секунда-другая – и диск разрезал одно из звеньев, цепь распалась. После нескольких ударов острым долотом по стальным браслетам развалились и они.
– Наконец-то! – с облегчением вырвалось у Алисы, растирающей стертые до крови кисти.
Она забормотала слова благодарности, но Никки ничего не желала слушать.
– Чтобы духу вашего здесь не было! – прикрикнула она, указывая на дверь.
Радуясь обретенной свободе, беглецы охотно подчинились.
Снова оказавшись на берегу, оба не удержались от широкой улыбки. Свершившееся освобождение не ответило ни на один их вопрос, однако стало важным этапом: обретенная автономия была первой ступенькой, приближавшей их к истине.
Первые шаги давались удивительно легко, как будто они сбросили с плеч непосильный груз. Ветер – и тот потеплел, синее небо резко контрастировало с суровостью пост-индустриального декора: заброшенными пустырями, тянущимися в никуда ангарами и складами. Сама жизнь казалась пьянящей. Отсюда можно было одним взглядом окинуть весь Нью-Йоркский залив от Статуи Свободы до самого Нью-Джерси.
– Идемте, угощу вас капучино! – радостно предложил Гэбриэл, указывая на мини-кафе, устроенное в разрисованном граффити трамвайном вагончике.
Алиса охладила его энтузиазм.
– Чем, интересно, будете расплачиваться? Или кофе тоже собираетесь украсть?
Он поморщился, недовольный тем, что его спустили с небес на землю, потом пощупал свое предплечье. Боль, с которой он проснулся утром, стала за эти часы острее.
Сняв пиджак, он обнаружил, что рукав рубашки пропитался кровью, и закатал его. Руку стягивала тугая повязка, тоже в запекшейся крови. Гэбриэл осторожно размотал ее и обнажил довольно глубокую рану, тут же снова начавшую кровоточить. Все предплечье было в порезах – на счастье, менее глубоких. В расположении порезов чудился некий смысл…
– Это же цифры! – воскликнула Алиса, помогавшая ему промокать выступившую кровь.
Она не ошиблась: неведомый мясник нацарапал на нем таким бесчеловечным способом цифры:
141197
Теперь Гэбриэлу было не до веселья. За несколько секунд душевный подъем, вызванный обретением свободы, сменился тревогой.
– Опять код? Над нами поработал отъявленный псих, меня от него уже тошнит!
– Только это уже не номер телефона, – заметила Алиса.
– Тогда, может, дата? – невесело пошутил он, снова натягивая свой узкий пиджак.
– 14 ноября 1997 года? А что, не исключено.
Он посмотрел молодой француженке прямо в глаза.
– Послушайте, мы не можем продолжать блуждать вот так, без документов и денег.
– Что вы предлагаете? Обратиться в полицию? Да-да, а то они еще не знают, кто угнал автомобиль.
– Это все из-за вас!
– А вы, оказывается, храбрец! И вдобавок образцовый джентльмен. Заметьте, как удобно у вас все получается: всегда во всем виноваты другие. Вот я вас и раскусила.
Он сдержался, чтобы не вспылить, и постарался не вступать в спор.
– Я знаю ломбард в Чайнатауне, там ссужают деньги под залог. Его адрес передают друг другу джазисты, иногда вынужденные заложить инструмент.
Она заподозрила в его словах ловушку.
– Любопытно, что вы там заложите? Ваше пианино?
Он криво усмехнулся и выразительно посмотрел на запястье парижанки.
– Единственное наше достояние – эти часики.
Она отпрянула.
– Не наше, а мое! Можете даже не мечтать.
– «Патек-Филипп» как-никак. За них дали бы не меньше…
– Сказано вам: нет! – прикрикнула она. – Это часы моего мужа.
– Что еще? Разве что этот сотовый…
Видя, что он достает из кармана телефон, она с трудом справилась с желанием его задушить.
– Вы его припрятали! Я велела вам его выбросить, а вы?..
– Еще чего! Слишком дорого он нам достался! К тому же теперь это – единственное наше богатство. Он еще может нам пригодиться.
– Из-за него нас в три минуты засекут! Или вы не читаете детективы? И в кино не ходите?
– Да ладно, расслабьтесь. Это вам не кино.
Она уже открыла рот, чтобы выложить все, что о нем думает, но ничего не успела сказать. Завывание сирены заставило ее оглянуться и замереть при виде красных отблесков. К ним мчалась с включенной сиреной и «мигалкой» полицейская машина.
– Бежим! – крикнула она, хватая Гэбриэла за руку.
Они бросились к «мини». Алиса прыгнула на сиденье и рванула с места. Улица Ван Брант вела в тупик, поэтому, подпустив машину полиции близко, они лишились бы возможности удрать тем путем, каким сюда приехали.
Подобие надежды сулили разве что решетчатые ворота, ведшие на причал, но они были замотаны цепью и заперты на замок.
– Пристегнитесь! – приказала Алиса Гэбриэлу и вцепилась в руль. Разогнавшись на тридцати метрах, остававшихся до ворот, она врезалась в створку. Цепь лопнула, и «мини» вылетел под аккомпанемент скрежета на заброшенные трамвайные пути, огибавшие бывший завод.
Пристыженный Гэбриэл опустил стекло и выбросил телефон в окно.
– Поздно! – прошипела Алиса, испепеляя его взглядом.
Сидя в считаных сантиметрах от земли, молодая женщина чувствовала себя водителем игрушечного автомобиля. Со своей узкой колесной комплектацией и маленькими колесиками «купер» опасно раскачивался, проваливаясь в любое углубление.
Зеркало заднего вида свидетельствовало о том, о чем можно было догадаться, даже не глядя назад: полицейская машина увязалась за ними. После ста метров обреченной гонки вдоль моря Алиса заметила уходящую вправо улицу и резко свернула туда. На асфальте, мчась на север по прямой, она вдавила педаль акселератора в пол. В это время дня в этой части Бруклина изрядно прибавилось транспорта. Алиса проскочила два светофора подряд, чуть не устроила аварию, но оторваться от полицейского «Тауруса», тоже развившего приличную скорость, пока не удавалось.
По части комфорта «мини» никуда не годился, зато руль слушался образцово. Старичок хорошо вписался в виражи, взвизгнув резиной, вылетел на главную артерию квартала.
«Таурус» в зеркале заднего вида зловеще увеличивался в размере и выглядел все более грозным.
– Они сели нам на хвост! – испуганно крикнул Гэбриэл, оглянувшись.
Алиса была готова нырнуть в тоннель, ведущий на скоростную трассу. Но, как ни велик был соблазн затеряться в потоке машин, на трассе «мини-моррис» не смог бы тягаться с седаном c ревущим двигателем V8 под капотом.
Снова положившись на свой инстинкт, Алиса ударила по тормозам и, резко крутанув рулем, выскочила на пешеходный мостик, обеспечивавший ремонтникам доступ к крыше подземного перехода.
– Вы нас погубите! – завопил Гэбриэл, вцепившийся что было сил в свой ремень безопасности.
Держа одной рукой руль, другой дергая рычаг передач, Алиса преодолела метров двадцать по щебенке, вышла из заноса и вылетела на бетонный «дублер», проложенный в сторону Кобб Хилл.
Руль влево, руль вправо, другая передача…
Теперь машинка мчалась по торговой улице, усеянной пестрыми лавочками: здесь орудовал топором мясник, там торговала лакомствами итальянская бакалея, а вот щелкал ножницами парикмахер…
Пейзаж за окнами машины стремительно менялся. Индустриальную картину Ред-Хук вытеснил мирный пригород: маленькая церковь, маленькая школа, маленькие садики перед вереницей одинаковых домиков из рыжего песчаника.
Как ни узки были здесь улицы, Алиса не сбавляла скорость и при этом едва не стукалась лбом о ветровое стекло, но ей было не до того: ее занимала одна навязчивая мысль. Пейзаж вокруг менялся все быстрее. При каждом переключении передачи звучал зловещий треск, означавший крайний, возможно, аварийный износ коробки.
Проскочив мимо одной из улочек, Алиса резко затормозила, сдала назад и так, задним ходом, лихо повернула.
– Сюда нельзя, здесь одностороннее движение!
Даже если бы не этот крик Гэбриэла, ей не позволил бы двигаться дальше фургон доставки, вставший поперек улицы.
– Тормозите, сейчас врежемся!
Но Алиса, наоборот, поднажала, и «мини» выскочил на тротуар. Изношенные амортизаторы не справились с толчком, машину сильно тряхнуло. Отчаянно гудя, Алиса объехала фургон и увидела в зеркало заднего вида, как машина полиции остановилась с ним бампер в бампер.
Все так же, задним ходом, машинка промчалась по тротуару и выскочила на асфальт, где ее сильно занесло.
Теперь они приближались к английскому саду с витой изгородью – парку Коббл Хилл.
– Вы знаете, где мы? – спросила Алиса, катясь вдоль ограды сада уже не так быстро.
Гэбриэл изучал дорожные указатели.
– Вот здесь правее, так мы окажемся на Атлантик-авеню.
Она послушалась, и они выехали на четырехполосную дорогу, проложенную поперек Нью-Йорка, от окрестностей аэропорта имени Джона Фицджеральда Кеннеди до берега Ист-Ривер. Алиса сразу узнала эту трассу, потому что по ней доезжала иногда на такси до аэропорта.
– Где-то тут мост «Манхэттен Бридж».
– Позади нас.
Она развернулась и поехала по федеральной автостраде. Вскоре впереди появилась многоуровневая развязка, ведущая на Манхэттен: серые опоры мостов и две стальные башни со струнами тросов.
– Сзади!..
Их опять настигала полицейская машина.
Теперь развернуться было негде. Оставалось два варианта действий: умчаться на Лонг-Айленд или вернуться на Манхэттен. На повороте 29А они ушли вправо. Мост «Манхэттен-Бридж» представлял собой спрута с восемью автомобильными коридорами, четырьмя линиями метрополитена и довеском в виде велосипедной дорожки. Заглатывая потоки транспорта в Бруклине, он извергал их на берег Ист-Ривер.
Неожиданно проезжая часть сузилась. Прежде чем попасть на мост, нужно было проехать по бетонной эстакаде в форме петли.
Здесь машины сбились в плотное стадо, едва не стукаясь бамперами. По примеру остальных Алиса включила аварийные габариты. Полицейские зависли метрах в ста позади них. Сирена не помогала: узость эстакады не позволяла остальным расступиться и пропустить слуг правопорядка. Но положение беглецов от этого не улучшалось, у них тоже не было шансов вильнуть в сторону.
– Мы пропали! – приуныл Гэбриэл.
– Отчего же, мост в нашем распоряжении.
– А еще у нас есть три минуты на размышление. Они располагают нашими приметами, а теперь еще и знают нашу машину. Даже если мы проскочим, на другом конце моста нас остановят другие полицейские.
– Да уймитесь вы! Вам напомнить, из-за кого нас засекли? Из-за вас! Сказано вам было выкинуть проклятый телефон…
– Ладно, виноват. Что дальше?
Она немного посидела с закрытыми глазами. Сомнительно, чтобы копы уже выяснили, кто они такие; впрочем, это неважно. Кейн прав, говоря, что главной проблемой стал их автомобиль.
– Ваша правда…
Видя, что машины впереди начинают двигаться чуть быстрее, она отстегнулась и открыла дверцу.
– Возьмите руль! – скомандовала она Гэбриэлу.
– Не понял про «мою правду»…
– Нас выдает машина. Я попробую это исправить.
Он, недоумевая, перелез в ее кресло. Поток машин на эстакаде понемногу ускорялся. Он прищурился, стараясь не терять Алису из виду. Находчивость этой особы не переставала его изумлять. Сейчас она смело скользила в автомобильной пробке. В следующую секунду Гэбриэл испытал приступ паники: у него на глазах Алиса достала из кармана куртки пистолет. Ее выбор пал на старенькую бежевую «Хонду Аккорд».
В такой безликой тачке легче всего затеряться в потоке, сообразил он.
Под угрозой оружия сидевшая за рулем «Хонды» женщина вышла, перелезла, не оглядываясь, через ограждение и стала торопливо спускаться по двадцатиметровой зеленой насыпи.
Гэбриэл не удержался от восхищенного свиста. Оглянувшись, он убедился, что машина с полицейскими застряла у въезда на эстакаду. На таком расстоянии происходившего было не разглядеть.
Он выскочил из «мини» и запрыгнул в «Хонду» в тот самый момент, когда и ей настал момент трогаться с места.
Подмигнув Алисе, Гэбриэл решил немного поныть – так он надеялся разрядить обстановку.
– Лично я успел привязаться к нашей английской крохе. Куда до нее этой колымаге!
Алиса сидела напряженная, даже улыбнуться не могла.
– Чем паясничать, пошарили бы в бардачке.
Бормоча слова извинения, он нашел кое-что, чего ему больше всего недоставало с момента утреннего пробуждения: пачку сигарет и зажигалку.
– Слава богу! – воскликнул он, спешно закуривая.
Сделав две затяжки, он отдал сигарету Алисе. Та, не выпуская руль, тоже затянулась и испытала опасное для водителя головокружение. Нужно было срочно заморить червячка, иначе ей грозил обморок.
Она опустила стекло, но воздух сомнительной свежести был слабой заменой еде. Справа сияли несчетными огнями небоскребы Манхэттена, слева громоздились строения Нижнего Ист-Сайда – настоящая декорация из старых детективов, любимого чтива ее мужа Поля.
Она отбросила воспоминания и посмотрела на часы. С момента их пробуждения в парке минуло уже больше часа. За это время они не узнали ровным счетом ничего. Загадка оставалась загадкой, более того, ее усугубили новые вопросы, сделавшие ситуацию еще парадоксальнее. Еще опаснее.
Расследование необходимо было переключить на повышенную передачу. Здесь прав был Гэбриэл: без денег они были бессильны.
– Какой адрес этого вашего ломбарда? – крикнула она на въезде в Манхэттен.
Состариться – это не что иное, как перестать бояться своего прошлого.
За Бауэри они свернули на Мотт-стрит. Там Алиса нашла перед китайской лавкой лекарственных растений местечко для парковки. Несмотря на тесноту, она умудрилась влезть между фургоном доставки и автолавкой, торговавшей димсамами.
– Помнится, ломбард чуть дальше, – сообщил Гэбриэл, хлопнув дверцей.
Алиса заперла машину и заторопилась за ним.
Они почти бегом промчались по главной улице квартала, разрезавшей Чайнатаун с севера на юг, – узкому, запруженному людьми, полному толкотни коридору домов из темного кирпича, перевитыми железными лестницами. Вдоль тротуара тянулись, налезая друг на друга, бесчисленные лавки с расписанными иероглифами витринами: здесь набивали татуировки, лечили иглоукалыванием, ограняли драгоценные камни, торговали поддельными предметами роскоши, бакалеей, всевозможными мясными изделиями, в том числе потрошенными черепахами, над которыми висели на крюках утиные тушки.
Ломбард, манивший надписью «продаем, покупаем, ссужаем», располагался в сером здании, украшенном огромным неоновым драконом. Гэбриэл толкнул дверь. Алиса прошла следом за ним по темному коридору и оказалась в просторном мрачном помещении без окон, провонявшим кислым потом.
Все стены здесь были заставлены металлическими этажерками, заваленными разномастным барахлом: плоскими телевизорами, дамскими сумочками с поддельными фирменными эмблемами, музыкальными инструментами, плюшевыми зверюшками, абстрактными картинами.
– Снимайте часы! – потребовал Гэбриэл и протянул руку.
Алиса заколебалась. После смерти мужа она избавилась – явно поторопилась – от всего, от чего могла: от мебели, одежды, книг. Слишком все это напоминало ей о человеке, которого она так любила. Оставила только эти часы, «Патек Филипп» из розового золота с вечным циферблатом и фазами луны, доставшимися Полю от деда.
Месяц за месяцем часы превращались для нее в талисман, в память о Поле. Она надевала их каждый день, повторяя манипуляции мужа: застегивала на запястье медный браслет, вытягивала пусковую кнопку, протирала стекло. Часы действовали на нее умиротворяющее, дарили ощущение – немного искусственное, конечно, но такое нужное, – что Поль остается с ней, что он где-то рядом.
– Пожалуйста! – поторопил ее Гэбриэл.
Они подошли к стойке, защищенной перегородкой из армированного стекла, за которой стоял молодой азиат, женоподобный и очень ухоженный: со сложной прической, в джинсах в обтяжку, в хипстерских очочках, узкой курточке поверх футболки кислотного цвета, разрисованной в стиле Кита Харинга.
– Чем могу быть вам полезен? – осведомился китаец, убирая за ухо длинную прядь. Его продуманный облик резко контрастировал с тягостной убогостью вокруг. Алиса с сожалением сняла часы и положила их на стойку.
– Сколько?
Парень взял часы и внимательно рассмотрел, повертев в пальцах.
– У вас есть документ с подтверждением подлинности? Какой-нибудь сертификат?
– При себе нет, – пробормотала она. Если бы взгляды могли убивать, китаец тут же расстался бы с жизнью.
Он небрежно поднял и опустил кнопку, подвигал туда-сюда стрелками.
– Это хрупкая вещь, – напомнила она.
– Я устанавливаю дату и время, – ответил парень, не поднимая головы.
– Они все показывают правильно. Хватит возиться! Берете или нет?
– Предлагаю пятьсот долларов.
– Вы с ума сошли! – взорвалась Алиса, отнимая у него часы. – Это коллекционная вещь! Она стоит раз в сто дороже!
Она уже готова была сбежать, но Гэбриэл остановил ее, схватив за руку.
– Успокойтесь! Вы же их не продаете, а просто закладываете. Мы заберем их, как только разберемся со всей этой историей.
Она покачала головой.
– Ничего не выйдет. Придется искать другой выход.
– Другого выхода нет, и вы прекрасно это знаете! – повысил он голос. – Учтите, время поджимает. Надо что-то съесть, иначе мы лишимся последних сил. И вообще, без денег мы все равно что без рук. Лучше подождите меня снаружи, я сам с ним договорюсь.
Алиса обреченно отдала ему часы мужа и поспешила на улицу.
Там одуряюще пахло пряностями, копченой рыбой и маринованными грибами – удивительно, как она не почуяла всех этих ароматов несколько минут назад. Сейчас они вызвали у нее приступ тошноты, и она согнулась пополам. Желудок был пуст, поэтому ее вырвало одной желчью. Что не упасть от головокружения, она привалилась к засаленной стене.
Гэбриэл был прав, первая забота – хоть что-нибудь съесть.
Она протерла глаза. Оказалось, что по щекам у нее катятся слезы. Она чувствовала растерянность, даже испуг: этот квартал действовал на нее гнетуще, а тут еще голод и упадок сил. Недавнее напряжение не прошло даром. Стертое в кровь запястье горело огнем, ныли все до одной натруженные мышцы.
А главное, ее мучило чувство страшного одиночества, горя, смятения.
В голове метались сполохи мыслей, от которых впору было ослепнуть. Эпизод с часами оживил в ее памяти болезненное прошлое. Невозможно было не думать о Поле, об их знакомстве, о том, какое сладостное безумие ею тогда овладело, о силе любви, вытесняющей любые страхи.
Хлынувшие воспоминания было не унять, они зафонтанировали, как гейзер.
Воспоминания о безвозвратно канувших в прошлое днях счастья.
Дождь льет как из ведра.
– Здесь направо, Сеймур. Приехали: улица Святого Фомы Аквинского.
Включенные на максимальную скорость «дворники» бессильны против обрушившихся на Париж ливней. Как они ни елозят по лобовому стеклу, его полностью заливает за пару секунд, так что ничего не разглядеть.
Наша обычная с виду машина сворачивает с бульвара Сен-Жермен на узкую улицу, ведущую к церковной площади.
Небо чернее черного, со вчерашнего вечера бушует гроза. Впереди нас не осталось тверди, все растекается. Церковь прячется в облаках, все ее завитушки и барельефы смазаны туманом, из которого выступают только угловые ангелы – им этот потоп нипочем.
Сеймур описывает круг по маленькой площади и останавливается там, где стоянка запрещена, – перед дверью гинекологического кабинета.
– Думаешь, это ненадолго?
– Не больше двадцати минут, – обещаю я. – Гинеколог прислал мне вызов по электронной почте. Я предупредила, что могу опоздать.
Он перелистывает сообщения на экране своего телефона.
– Тут рядом есть забегаловка. Куплю себе сэндвич, позвоню в бригаду, узнаю, как продвигается допрос у Савиньона и Крюши.
– Пошли мне эсэмэс, если будут новости. Я мигом. Спасибо, что подвез! – Я хлопаю дверцей и шмыгаю под дождь.
Глупо было надеяться не вымокнуть. Я накрываю голову полой куртки и так преодолеваю десять метров между машиной и заветной дверью. Целую минуту приходится ждать, пока она откроется. Когда я наконец попадаю внутрь, секретарь, не отрываясь от телефона, знаком извиняется и жестом направляет в комнату ожидания. Там я падаю в кожаное кресло.
С утра меня мучает какая-то мочеполовая инфекция, давшая о себе знать совершенно внезапно: боли внизу живота, позывы к мочеиспусканию каждые пять минут, острое жжение при опорожнении мочевого пузыря, кровь в моче.
И если бы только это! Последние сутки моя следственная группа не знает покоя. Мы мучаемся с убийцей, пытаясь добиться от него признания при отсутствии надежных улик, – и тут на нас сваливается новое дело: женщину находят убитой у нее дома, в приличном доме на улице Фезандери, в 16-м округе. Молодая учительница, жестоко задушена дамскими колготками. 3 часа дня, мы с Сеймуром копошимся на месте преступления с 7 утра. Сами напросились, чтобы нам дали вести это дело – по принципу соседства. Я ничего не ела, близка к голодному обмороку, и так хочется по-маленькому, что хоть плачь!
Я нахожу в сумочке свою незаменимую пудреницу и, смотрясь в зеркальце, пытаюсь привести хоть в какой-то порядок свою прическу. Я похожа на зомби, одежду хоть выжимай, теперь понятно, как себя чувствует мокрая кошка.
Я глубоко дышу, чтобы успокоиться. Такими болями я страдаю не впервые. Больно, конечно, но лечится без труда: доза антибиотика – и через день все симптомы проходят. Штука в том, что, как я ни умоляла провизора в аптеке напротив, тот наотрез отказался продать мне хоть что-нибудь без рецепта.
– Мадемуазель Шефер?
Я вскидываю голову на мужской голос. Передо мной белеет халат. Вместо своего привычного гинеколога я вижу смуглого красавца, белокурого, курчавого, с квадратным лицом и смеющимися глазами.
– Я – доктор Поль Малори, – представляется он, поправляя очки в роговой оправе.
– Я записана к доктору Понселе…
– Моя коллега в отпуске. Она должна была предупредить вас, что ее буду заменять я.
Я начинаю злиться.
– Напротив, она подтвердила мне прием по электронной почте.
Достаю телефон и ищу доказательство своих слов – ее письмо. Но, найдя и читая его, я убеждаюсь, что красавчик прав: я была невнимательна, мне было важно только подтверждение времени, уведомление об отпуске я проглядела.
– Проходите! – ласково приглашает он.
Я неуверенно мнусь на пороге кабинета. Слишком хорошо знаю мужчин, чтобы довериться гинекологу мужского пола. Мне всегда казалось очевидным, что женщину гораздо лучше поймет другая женщина. Это вопрос физиологии, чувствительности, интимности. Оставаясь настороже, я все же вхожу в кабинет, сказав себе, что прием не затянется.
– Давайте напрямую, доктор, – начинаю я, набравшись смелости. – Мне всего лишь нужен антибиотик для лечения цистита. Доктор Понселе обычно выписывает мне…
Он глядит на меня с прищуром и перебивает:
– Прошу прощения, вы же не собираетесь сами продиктовать мне рецепт? Сами понимаете, я не могу выписать антибиотик, не проведя осмотра.
Я пытаюсь обуздать злость, понимая, что возникло непредвиденное осложнение.
– Я же говорю, у меня хронический цистит. Тут нечего диагностировать.
– Без сомнения, мадемуазель. И все же врач здесь – я.
– Кто бы спорил, я точно не врач. Просто я служу в полиции, и у меня работы выше крыши. Так что не отнимайте у меня время анализами и прочей тягомотиной.
– Именно этим я и собираюсь заняться. – Он сует мне урологическую полоску. – Увы, нам с вами не обойтись без цитобактериологического лабораторного анализа.
– А вы упрямец! Что вам стоит выписать мне антибиотики, и дело с концом?
– Призываю вас к благоразумию. Не ведите себя, как токсикоманка! Свет не сошелся клином на антибиотиках.
Меня охватывает усталость, я чувствую себя дурой. А тут еще колющая боль внизу живота. Утомление, копившееся со времени поступления в бригаду уголовных расследований, вскипает у меня внутри, как лава в вулкане. Слишком много бессонных ночей, перебор насилия и ужасов, призраки, которых не прогнать.
Мой резерв исчерпан, я опустошена. Спасение – в солнце, в теплой ванне, в новой прическе, в уютном халате, в двухнедельном отпуске где-нибудь подальше от Парижа. Подальше от самой себя.
Я смотрю на врача – изящного, прекрасно владеющего собой, немного жеманного. Красавчик, само спокойствие, ласковая чарующая улыбка. Меня бесят его белокурые кудри. Кажется, даже морщинки вокруг глаз он завел специально, для обольщения. Я чувствую себя глупой дурнушкой. Угораздило же меня припереться с такому Аполлону с воспаленным мочевым пузырем!
– Например, вы достаточно пьете? Знаете, что в половине случаев цистит лечится просто-напросто двумя литрами воды в день?
Его слова пролетают у меня мимо ушей. В этом я сильна: всегда быстро собираюсь с духом. В голове мелькают вспышки. Я вижу труп женщины, утренней жертвы по имени Клара Матюрен, задушенной нейлоновыми колготками. Вижу ее вытаращенные глаза, застывшую маску ужаса. Мне нельзя терять время, нельзя отвлекаться. Убийцу надо обезвредить, помешать ему совершить новое убийство.
– Или возьмем фитотерапию, – не унимается прекрасный блондин. – Есть чрезвычайно полезные растения, например, клюквенный сок.
Я действую на опережение: сама подбегаю к его столу и хватаю незаполненный бланк рецепта.
– Вы правы, пожалуй, я сама выпишу себе рецепт.
Он ошеломлен и ничего не делает, чтобы мне помешать.
Я разворачиваюсь и покидаю кабинет, хлопнув дверью.
«Ауди» выезжает на ночную площадь Колонель-Фабьен. Огромное здание из стекла и бетона, штаб-квартира Коммунистической партии, залито светом прожекторов. Стоит арктический холод. Я включаю на полный режим отопление, описываю по площади полукруг и сворачиваю на улицу Луи-Блан. Переезжая через канал Сен-Мартен, я включаю радио.
Как все это надоело: рождественский ужин, семейные обязательства… Хорошо хоть, что Рождество бывает всего раз в году. Хотя для меня даже раза в году многовато.
В этот утренний час Париж еще не накрыло обещанной стихией, но ждать уже недолго. Пользуясь пока еще терпимым движением, я проскакиваю мимо Восточного вокзала и лечу по бульвару Мажента, пересекая 10-й округ с севера на юг.
Мне все обрыдли: и матушка, и сестрица, и братец. Обрыдли эти ежегодные посиделки, неизменно оборачивающиеся кошмаром. Беренис, младшая сестра, живет в Лондоне, у нее там галерея живописи на Нью-Бонд-стрит. Старший брат Фабрис работает в финансах в Сингапуре. Каждый год они на два дня притаскивают свои половинки и отпрысков на виллу моей матери под Бордо, чтобы отпраздновать Рождество, а потом улететь во всякие экзотические залитые солнцем места: Мальдивы, Маврикий, Карибские острова…
Улица Реамюр, улица Бобур: я проезжаю по западу Марэ, впереди Ратушная площадь, сияющая иллюминацией, вдали вырисовываются две массивные башни и стрела Нотр-Дам.
Год за годом в эти два дня разыгрывается – с небольшими вариациями – одна и та же пьеса: мать превозносит успехи Беренис и Фабриса, их жизненный выбор и блестящие карьеры. Ей все по душе: их дети, блестящее образование, которое они получают, их отметки. Все разговоры всегда об одном и том же: эмиграция, бегство от налогов, франкофобия.
Меня для них не существует. Я отбилась от стада. Я «парень в юбке», замарашка, неудачница. Папочкина дочка.
Надоело быть подсудимой у этих болванов! Надоели одни и те же реплики: «Так и живешь без дружка?», «Не подумываешь забеременеть?», «И чего ты ходишь мешок мешком?» и «Может, пора выйти из подросткового возраста?».
Не говоря уж об их вегетарианской диете, психозе с сохранением фигуры и доброго здравия: всех этих орешках (скоро крылышки отрастят и вспорхнут), тошнотворных киноа, тофу, пюре из цветной капусты!
Сворачиваю на улицу Кутельри, еду над набережной по мосту Нотр-Дам. Волшебное место: слева исторические здания больницы «Отель Дьё», справа фасад Консьержери и крыша Часовой башни.
Всякий раз, возвращаясь в отчий дом, я испытываю чувство, что попятилась на тридцать лет назад, что опять открылись детские раны, ожили подростковые травмы, опять разгораются конфликты, грозящие братоубийством. Полнейшее одиночество – вот какое чувство меня там охватывает.
Каждый год я даю себе слово, что больше этого не повторится, но проходит год, и снова-здорово. Сама не знаю, почему я это допускаю, зачем раз за разом туда суюсь. Как ни велико побуждение окончательно сжечь мосты, побеждает желание увидеть их лица, когда я предстану разодетая как принцесса, под ручку со своим неотразимым избранником.
Левый берег. Я мчусь по набережным, потом поворачиваю на улицу Сен-Пэр. Там сбавляю ход, включаю аварийную сигнализацию и торможу на углу улицы Лилль. Захлопнув дверцу машины, я натягиваю оранжевую нарукавную повязку и звоню в домофон красивого недавно отреставрированного дома.
Мой палец не отлипает от кнопки звонка целых полминуты. Мысль приехать сюда возникла у меня в начале недели, но сперва потребовалось кое-что разузнать. Знаю, мой поступок – безумие, но одно дело знать, а другое – отказаться от навязчивой мысли.
– Да, кто там? – отзывается заспанный голос.
– Поль Малори? Уголовная полиция, откройте, пожалуйста.
– А в чем дело?..
– Это полиция, месье. Открывайте!
Щелкают, отпираясь, сразу несколько замков. Вместо того чтобы воспользоваться лифтом, я бегу, перепрыгивая через ступеньки, на третий этаж и колочу в дверь.
– Иду, иду!
Мужчина, отперший дверь, – мой красавчик-гинеколог, но с утра пораньше вид у него, скорее, неприглядный: трусы, старая футболка, белокурые кудри всклокочены, рот удивленно разинут, усталость пополам с тревогой на лице.
– А я вас знаю, вы же…
– Капитан Шефер, криминальная бригада. Месье Малори, сообщаю вам, что вы взяты под арест с целью отъезда прямо сейчас, 24 декабря, в 7.16 утра. У вас есть право…
– Прошу прощения, но это точно ошибка! Не расскажете, на каком, собственно, основании?..
– Изготовление и использование фальшивых документов. Прошу следовать за мной.
– Это розыгрыш?
– Не принуждайте меня звать сюда моих коллег, месье Малори.
– Можно хотя бы надеть штаны и рубашку?
– Можно, только живо. Не забудьте теплую куртку, у нас плохо топят.
Пока он одевается, я озираюсь. Шикарную квартиру в стиле барона Османа переделали в мастерскую со строгим убранством: убрали кое-какие перегородки, отбелили паркет лесенкой, но оставили два мраморных камина с лепным орнаментом.
За обитой тканью дверью обнаруживается рыжеволосая особа лет двадцати, таращащая на меня круглые от страха глаза.
Сколько можно ждать?
– Пошевеливайтесь, Малори! – Для убедительности я бью в дверь кулаком. – Десять минут на натягивание брюк – не многовато ли?
Вышедший из-за ванны врач уже одет с иголочки, вид комар носу не подточит: твидовый пиджачок, клетчатые брючки, габардиновый макинтош, надраенные штиблеты. Сказав пару слов ободрения своей рыжей подружке, он спускается следом за мной по лестнице.
– Где же ваши коллеги? – спрашивает он на улице.
– Я приехала за вами одна. А вы хотели, чтобы вас выдирала из постели целая бригада?
– Это же не полицейская машина?
– Это машина для оперативных действий. Будьте умницей, садитесь вперед.
Поколебавшись, он все же садится рядом со мной.
Я трогаюсь с места, и мы в молчании едем по серому предрассветному городу. Когда позади остаются 6-й округ и Монпарнас, Поль теряет терпение:
– Послушайте, ну, серьезно, что это за цирк? Вы же знаете, месяц назад я мог подать на вас жалобу за кражу бланка медицинского рецепта. Благодарите мою коллегу: это она отговорила меня жаловаться, приведя кучу выгораживающих вас доводов. Хотите начистоту? Она назвала вас «тронутой».
– Я тоже навела о вас справки, Малори, – говорю я, доставая из кармана отсканированные документы.
Он разворачивает их один за другим и, хмурясь, читает.
– Это что еще такое?
– Доказательства того, что вы выписали фальшивые свидетельства о проживании двум беспаспортным малийцам, на основании которых они подали прошение о предоставлении временного убежища.
Этого он не отрицает.
– Что с того? С каких пор солидарность и человечность превратились в преступление?
– Закон трактует это как изготовление и использование фальшивок. Карается тремя годами тюремного заключения и штрафом в 45 тысяч евро.
– Я думал, что тюрьмы перегружены. С каких пор такими делами занимается криминальная бригада?
Впереди Монруж. Я съезжаю с бульвара Марешо на кольцо Периферик, доезжаю по ней до автострады А6, дальнейший маршрут пролегает по трассе «Аквитания», связывающей Париж с Бордо.
При виде развязки «Виссу» Поль начинает всерьез волноваться.
– Не пойму, куда вы меня везете…
– В Бордо. Уверена, вас придется по вкусу вино.
– Вы это серьезно?!
– Встретим Рождество у моей матушки. Вот увидите, вас ждет прекрасный прием.
Он оглядывается, проверяя, не преследуют ли нас, и пытается пошутить, чтобы скрыть растерянность:
– Я понял: в машине камера! Это такой полицейский трюк, да?
Приходится, не сбавляя хода, потратить несколько минут на объяснение моей задумки: я закрываю глаза на его поддельные свидетельства о проживании, а он в благодарность за это соглашается выдать себя за рождественским столом за моего жениха.
Выслушав меня, он несколько секунд молчит, не спуская с меня глаз. Сначала ему не верится, что все это правда, потом он восклицает:
– Боже мой! Хуже всего то, что вы не шутите! Вы отважились на эту махинацию по той простой причине, что отчаялись отстоять перед родней свой жизненный выбор. Вот те на! Вам нужен не гинеколог, а психоаналитик.
Я выдерживаю удар, на несколько минут набираю в рот воды, а потом примиряюсь с действительностью. Он, конечно, прав. Я попросту трусиха. Чего я, собственно, ждала? Что ему понравится предложенная игра? У меня чувство, что я села в лужу. Моя сила и одновременно слабость – в склонности прислушиваться к своему инстинкту, а не к голосу разума. Благодаря ему я сумела раскрыть несколько заковыристых дел и в результате в 34 года была принята в бригаду уголовных расследований. Но порой интуиция дает слабину, а то и вовсе пускает меня под откос. Теперь замысел представить этого субъекта родне как своего жениха кажется мне не просто неуместным, а совершенно нелепым.
Багровая от стыда, я капитулирую.
– Вы правы. Мне очень… Весьма сожалею. Сейчас развернусь и верну вас домой.
– Сначала сверните на первую же заправку. У вас почти пустой бак.
Я заливаю бензина под завязку. Пальцы липкие, от бензиновой вони с души воротит. Гляжу – а пассажирское кресло пустое. Кручу головой и вижу Поля Малори за стеклом кафе: он машет мне, зовет.
– Я заказал вам чай, – сообщает он, предлагая мне сесть.
– Пальцем в небо! Я пью только кофе.
– Это было бы слишком просто. – С этими словами он поднимается и идет за кофе к автомату.
Что-то в нем сбивает меня с толку. Наверное, эта его флегматичность, как у английского джентльмена, способность в любой ситуации сохранять немного высокомерное спокойствие.
Через пару минут он возвращается с кофе и с круассаном в салфетке.
– Не «Пьер Эрме», конечно, – предупреждает он, – но лучше, чем можно подумать, если судить только по виду.
В подтверждение своих слов он впивается зубами в свою бриошь – так легче подавить зевок.
– Угораздило же вас поднять меня с постели в семь утра! – говорит он в свое оправдание. – В кое-то веки была возможность поваляться подольше – и тут…
– Я пообещала доставить вас обратно в лучшем виде. Еще успеете поваляться с вашей Дульсинеей.
Он отхлебывает чай.
– Признаться, я не вполне вас понимаю: что за блажь встречать Рождество с не самыми приятными вам людьми?
– Забудьте, Малори. Сами же сказали, что вы не психотерапевт.
– Как ко всему этому относится ваш отец?
Я отмахиваюсь.
– Отец давно умер.
– Хватит морочить мне голову. – Он сует мне под нос свой смартфон.
Я заранее знаю, что на нем увижу. Пока я заправлялась, Малори лазил в Интернете. И, ясное дело, поиски привели его на страничку новостей давностью в несколько месяцев с рассказом о неприятностях моего папаши.
«Бывший суперсыщик Ален Шефер приговорен к двум годам тюрьмы».
Я отвожу от экрана затуманенный слезами взгляд. Я знаю совершенные отцом низости наизусть.
– Любите совать нос в чужие дела, да?
– Кто бы говорил! Сперва выньте бревно из собственного глаза, не судите за грубость!
– Да, мой отец за решеткой. И что?
– Не лучше ли вам навестить на Рождество его?
– Занимайтесь своими делами!
Но от него так просто не отделаться.
– Можно спросить, где его содержат?
– Вам-то какое дело?
– В Лилле?
– Нет, в Люине, это рядом с Экс-ан-Провансом. Там живет его третья жена.
– Так почему вы его не навещаете?
– Потому что мы не разговариваем! – чуть не кричу я. – Это из-за него я пошла служить в полицию. Я брала с него пример, он был единственным, кому я доверяла, но он предал мое доверие. Он всем врал. Никогда ему этого не прощу.
– Ваш отец никого не убил.
– Вам не понять…
От злости я не могу усидеть. Скорее вырваться из ловушки, в которую я сама влезла! Он хватает меня за руку.
– Хотите, я поеду туда с вами?
– Послушайте, Поль, вы – милейший человек, сама учтивость, настоящий ученик далай-ламы, но мы с вами не знакомы. Я напортачила и теперь раскаиваюсь. Но если мне когда-нибудь приспичит повидаться с папочкой, я обойдусь без вас, понятно?
– Воля ваша. Хотя… Рождество, праздник – самый удачный момент.
– Вы мне надоели. Это вам не диснеевский мультик.
Он ухмыляется. Мне бы смолчать, но меня несет.
– Даже если бы я хотела, это невозможно. В тюрьму не заявляются вот так, по щелчку пальцев. Требуется разрешение, требуется…
Он ныряет в приоткрывшуюся щель.
– Вы из полиции, вам и карты в руки. Для этого существует телефон.
В конце концов я принимаю правила игры. Это удобный случай его испытать.
– А теперь серьезно. До Экс-ан-Прованса семь часов езды. Учтите, скоро повалит снег, в Париж будет уже не вернуться.
– Была не была! Едем! – воодушевляется он. – Поведу я.
Я уже готова рискнуть. Но, сбитая с толку, несколько секунд колеблюсь. Мне очень хочется принять его безумное предложение, но мне еще не очень ясны мои собственные побуждения. В желании ли повидаться с отцом дело? А может, в перспективе провести несколько часов в обществе плохо знакомого человека, который не осудит никаких моих речей и поступков?
Я встречаюсь с ним глазами, и меня наполняет уверенность.
Я бросаю ему ключи от машины, он ловит их на лету.
Эври, Осер, Бон, Лион, Валанс, Авиньон…
Сюрреалистический маршрут увлекает нас все дальше по Солнечной трассе. Давно мне не было так хорошо и просто в обществе мужчины. Я полностью ему доверилась, он все решает сам. Мы слушаем по радио песенки, хрустим печеньем, жуем сандвичи. Все засыпано крошками, всюду скачут солнечные зайчики. Я чувствую привкус каникул, Прованса, Средиземного моря. Привкус свободы.
Это именно то, в чем я больше всего нуждалась.
В половине второго Поль высаживает меня перед тюрьмой Люина. Я всю дорогу отказывалась представлять, как сложится встреча с отцом. Теперь, стоя перед пугающе гладким зданием, увешанным камерами наблюдения, я не могу сдвинуться ни вперед, ни назад.
Через полчаса я выхожу – заплаканная, но с чувством огромного облегчения. Я виделась с отцом, говорила с ним, сделала первый шаг в сторону примирения, раньше казавшегося мне немыслимым. Этот первый шаг – без сомнения, лучшее, что я совершила за долгие годы. Этим я обязана едва знакомому человеку. Тому, кто сумел разглядеть во мне совсем не ту, кем я силилась казаться.
Избавившись от тяжелого груза, я засыпаю в машине.
Поль улыбается мне.
– Я тебе говорил, что у моей бабки дом на Альмафитанском побережье? Тебе доводилось бывать в Италии на Рождество?
Когда я открываю глаза, оказывается, что мы уже пересекли итальянскую границу. Сейчас мы в Сан-Ремо, солнце вот-вот зайдет. Париж, Бордо, дожди остались очень далеко.
Я чувствую на себе его взгляд. У меня впечатление, что я знаю его давным-давно. Непостижимо, как между нами сумела так быстро сплестись столь неразрывная связь.
Случаются в жизни редкие мгновения, когда распахивается дверь и жизнь дарит вам нежданную встречу. Встречу с существом, дополняющим вас, принимающим вас таким, какой вы есть, во всей полноте, угадывающим и допускающим ваши противоречия, ваши страхи, вашу горечь, ваш гнев, селевые потоки, бурлящие у вас в голове. Угадывающим – и усмиряющим. Подставляющим зеркало, в которое вам не стыдно смотреться.
Довольно одного мига. Одного взгляда. Одной встречи. И все ваше существование взорвано, перемешано. Правильный человек, удачный момент. Прихоть, сообщница случайности.
Мы провели эту рождественскую ночь в римском отеле.
Назавтра мы уже катили вдоль побережья Амальфи, пересекали долину Дракона, любовались террасами садов Равелло.
Пять месяцев спустя мы поженились.
В мае я узнала, что жду ребенка.
Случаются в жизни редкие мгновения, когда открывается дверь, и вашу жизнь заливает свет. В такие моменты словно распадаются оковы внутри вас. Вы парите в невесомости, мчитесь по автостраде, не боясь радаров. Выбор очевиден, место вопросов занимают ответы, страх уступает место любви.
Счастлив тот, кому знакомы такие моменты.
Обычно они очень коротки.
Любой всегда способен на большее, чем сам думает.
Бурлящая толпа. Тошнотворная вонь сушеной рыбы. Скрежет железной двери.
Выйдя из ломбарда, Гэбриэл сделал несколько шагов по Мотт-стрит. Алиса опомнилась от воспоминаний и подошла к нему.
– Вы в порядке? – спросил он, заметив ее состояние.
– Все хорошо, – заверила она его. – Что там с часами моего мужа?
– Я выжал из него 1600 долларов! – похвастался он, гордо тряся пачкой купюр. – Скоро их вернем, обещаю. А пока, я считаю, мы заслужили плотный завтрак.
Она с готовностью закивала, и они спешно покинули Чайнатаун, устремившись на север, в более гостеприимный Бауэри, по солнечной стороне широкой авеню.
Еще в недавнем прошлом эта часть Манхэттена слыла опасным местом: здесь скапливались наркоманы, проститутки, бездомные. Но ее удалось превратить в гостеприимный, модный, даже шикарный уголок с изобилием света и воздуха, с разнообразной архитектурой и пестрыми витринами. Среди домов цвета песчаника и модных бутиков выделялся неожиданными формами Новый Музей – семиэтажное нагромождение готовых рассыпаться обувных коробок. Своей угловатостью, девственной белизной, выставленной напоказ серебристой арматурой он выглядел совершенно чуждым сбрызнутому патиной времени Нижнему Ист-Сайду.
Алиса и Гэбриэл нырнули в первое подвернувшееся кафе под вывеской «Peppermill Coffee Shop» и устроились в отдельном отсеке, на обитых кремовой кожей банкетках друг напротив друга. Белая плитка на стенах, потолочная лепнина, стеклянная витрина от пола до потолка, дубовый паркет – все здесь создавало атмосферу теплого уюта и одновременно изысканности, контрастировавшую с суматохой Чайнатауна. Заведение было залито теплым осенним светом, надраенная кофе-машина на стойке отражала солнце и слепила глаза.
Посредине каждого столика в держателе стоял планшет, заменявший меню, заодно позволявший посетителям гулять по Интернету, знакомиться с газетными и журнальными статьями.
Алиса стала изучать меню. Она так проголодалась, что желудок сводили спазмы. Она заказала капучино и бейгл с лососем, Гэбриэл – латте и сэндвич «Монте-Кристо».
Рядом с ними вырос бариста в жилете, галстуке и шляпе-федоре, готовый мгновенно исполнить заказ.
Оба почти залпом выпили кофе, потом Алиса набросилась на свою булочку с лососем, сметаной, луком-шалот и укропом. Восстановив силы, она закрыла глаза и стала с наслаждением внимать блюзу, лившемуся из лакированного радиоприемника. Это была попытка расслабиться, «разложить нервы по полочкам», как говорила ее бабка.
– Похоже, мы многого не учли, – сказал Гэбриэл, доедая последние крошки от своего сэндвича.
Он издали показал бармену жестом, что им надо принести то же самое. Алиса открыла глаза, постаралась вникнуть в смысл услышанного и подхватила:
– Все надо начать заново. Используем то, что уже знаем: номер телефона отеля «Гринвич», цифры у вас на руке…
Она запнулась. Бородатый официант уставился на кровь у нее на рубашке. Пришлось застегнуть до верха молнию.
– Предлагаю поделить наше состояние. – Гэбриэл достал из кармана 1600 долларов, полученные от китайца. – Не надо класть все яйца в одну корзину.
Он выложил перед Алисой восемь стодолларовых купюр. Та, пересчитав деньги, засунула их в карман джинсов. При этом в кармане обнаружился картонный прямоугольник. Она вынула его и недоуменно расправила.
– Полюбуйтесь!
Это был корешок билета, вроде тех, которые вручают в гардеробе большого ресторана или в багажной комнате отеля. Гэбриэл, присмотревшись, разобрал на картонке цифру 127 и эмблему в виде переплетенных букв G и H.
– Greenwich Hotel! – прошептали оба.
Хватило секунды, чтобы отчаяние сменилось воодушевлением.
– Скорее туда! – воскликнула Алиса.
– Не торопитесь, я еще не приступил к картошке.
– Объедаться будете потом, Кейн!
Алиса уже искала на планшете адрес отеля. Гэбриэл пошел расплачиваться.
– Угол Гринвич-стрит и Норт-Мур, – сообщила она, когда он вернулся.
Она стянула со стола нож и спрятала его в карман куртки, он схватил с банкетки свой пиджак.
Они пулей вылетели за дверь.
«Хонда» затормозила позади двух такси, образовавших второй ряд парковки. Отель «Гринвич», высокое здание из кирпича и стекла, стоял в самом сердце районе ТриБеКа, в считаных метрах от берега Гудзона.
– Чуть подальше, на Чэмберс-стрит, есть стоянка, – сообщил Гэбриэл, увидев указатель. – Я поставлю там машину и…
– Не смейте! – перебила его Алиса. – Я пойду одна, ждите меня здесь с работающим двигателем, чтобы можно было удрать, если все обернется плохо.
– Как мне поступить, если вы не вернетесь через четверть часа? Звать полицию?
– Я и есть полиция! – с этими словами она покинула машину.
Портье с улыбкой распахнул перед ней дверь. Она кивнула ему и вошла в лобби.
Продолжением роскошного гостиничного лобби служил изысканный библиотечный салон, тонувший в полутьме. В огромном камине тлели два огромных бревна, вокруг стояли гобеленовые кресла и честерфилдовский диванчик. Дальше, за стеклянной стеной, угадывался цветущий внутренний дворик, напоминавший об Италии.
– Добро пожаловать, чем могу вам помочь? – обратилась к гостье молодая женщина, чей облик отлично вписывался в обстановку: пышная юбка, блузка с геометрическим узором, редкая каштановая челка, очки в толстой черепаховой оправе.
– Хочу забрать свой багаж, – отчеканила Алиса, отдавай ей свой квиток.
– Разумеется. Подождите минутку, пожалуйста.
Она отдала квиток своему коллеге, нырнувшему в соседнюю со стойкой коморку и почти сразу вынесшему оттуда черный кожаный атташе-кейс с бумажным браслетом на ручке с тем же номером, 127.
– Прошу вас, мадам.
Решение рискнуть еще раз родилось сразу.
– Хотелось бы узнать, кто оставил это на хранение.
Женщина за стойкой заморгала.
– Признаться, мадам, я думала, что кейс оставили вы сами, иначе я бы его вам не отдала. Раз это не так, придется попросить вас его вернуть…
– Полиция Нью-Йорка, детектив Шефер! – заявила как ни в чем не бывало Алиса. – Я расследую дело о…
– У вас слишком французский акцент для сотрудницы нью-йоркской полиции… – прервала ее администратор. – Вынуждена попросить вас предъявить значок.
– Имя клиента! – повысила голос Алиса.
– Довольно, я вызываю руководство!
Поняв, что дуэль проиграна, Алиса развернулась и зашагала прочь. Крепко сжимая ручку чемоданчика, она решительно преодолела расстояние от стойки до выхода и прошествовала мимо швейцара.
Но стоило ей ступить на тротуар, как взвыла душераздирающая, на все сто децибел, сирена. Все прохожие уставились на Алису.
Та в панике сообразила, что первое ее впечатление было ошибочным: надрывался не отель, а сам чемоданчик!
Она пробежала несколько метров, ища глазами Гэбриэла и машину. Посреди улицы ее ударило током.
Она выронила чемоданчик и рухнула на асфальт.
Не то беда, что похищают годы, А то, что оставляют, уходя.
Сирена взвизгнула еще несколько раз и заглохла так же внезапно, как началась.
Алиса лежала навзничь, постепенно приходя в себя. В ушах гудело, зрение возвращалось медленно, пока что казалось, что ей завязали глаза вуалью. Сквозь туман она увидела неясную фигуру.
– Вставайте!
Гэбриэл помог ей подняться и проводил к машине. Посадив ее на пассажирское сиденье, он подобрал отлетевший в сторону чемоданчик.
– Скорее!
Он завел машину и сорвался с места. Резкий поворот вправо, такой же резкий – влево, и вот они уже мчатся по Вестсайдской автостраде, самой западной в городе, проложенной вдоль реки.
– Проклятье! Нас засекли! – крикнула Алиса, выплыв из тумана, в котором тонула после электрического разряда.
Она сидела белая, как простыня, боролась с тошнотой, пыталась унять сердцебиение. Ноги почти отнялись, в груди горело от подъема желчи.
– Что стряслось?
– Сами видели! Кейс был ловушкой. Кто-то, зная, что мы явились в отель, дистанционно включил сигнализацию и ток.
– А может, это паранойя?
– Посмотрела бы я на вас, Кейн, если бы вас самого шарахнуло, как меня! Нет смысла улепетывать, если кто-то отслеживает каждый наш шаг!
– Чемоданчик-то чей?
– Не успела узнать.
Машина мчалась на север. По Гудзону скользили озаренные солнцем паромы и яхты, за рекой высились небоскребы Джерси-Сити, громоздились старые железные пристани.
Гэбриэл обогнал грузовик и посмотрел на Алису. Та, вооружившись украденным из кафе ножом, зачем-то кромсала подкладку своей кожаной куртки.
– Прекратите, вы с ума сошли!
Но Алиса, снова доверившись своему инстинкту, даже ухом не повела. Настала очередь обуви: изогнувшись, она сорвала с ноги сапог и отковыряла от него ножом каблук.
– Что вы вытворяете, Алиса?!
– Вот, нашла! – Она торжественно предъявила вырезанный из второй подметки предмет размером с божью коровку.
– Микрофон?!
– Нет, миниатюрный датчик GPS. С его помощью за нами постоянно следят. Уверена, у вас такой же в башмаке или в подкладке пиджака, Кейн. Нам обоим надо скорее переодеться и переобуться!
– Согласен, – неохотно буркнул он.
Алиса опустила стекло и выбросила «жучок». Теперь настало время заняться портфелем – твердым, обтянутым гладкой кожей, с двумя кодовыми замками. Случайно это получилось или намеренно, но ручка уже не била током. Попытка открыть портфель оказалась тщетной – сработала система защиты.
– Почему-то я не удивлен, – прокомментировал Гэбриэл.
– Мы найдем способ его взломать, но это подождет. Сейчас важнее найти спокойное местечко, чтобы купить новое барахло.
Веки Алисы так отяжелели, что горевшие от раздражения глаза захлопывались сами собой. Голова раскалывалась от боли. Она достала из бардачка найденные раньше узкие солнечные очки с дужками в блестках. Архитектурная пестрота района, через который они проезжали, завораживала. Вдали громоздился отель «Стандард» – раскрытая книга на сваях, доминанта квартала Хай-Лайн, под ним чередовались современные сооружения из стекла и алюминия и коричневый хаос небольших кирпичных домов старого Нью-Йорка.
Еще дальше высился, выделяясь из частокола небоскребов, ломаный перламутровый айсберг, озарявший все вокруг нереальным светом.
Покрутившись некоторое время между кварталом Митпэкинг и Челси, они выбрали магазинчик на 27-й стрит, заваленный уцененным военным обмундированием и прочим старьем. Единственный его торговый зал представлял собой свалку американской формы с редкими манекенами в фирменной одежде без этикеток.
– Только не медлите, Кейн, – предупредила Алиса на пороге магазина. – Мы здесь не для шопинга, понятно?
Они принялись перебирать одежду и обувь: сапоги для туристов и рейнджеров, модные куртки, теплые толстовки, камуфляжные куртки с капюшоном, поясные ремни, головные платки…
Алиса не стала раздумывать и быстро выбрала себе черную водолазку, футболку под нее, джинсы, новые ботинки и брезентовую куртку цвета оконной замазки.
Гэбриэл проявил больше разборчивости.
– Где ваша решительность? – поторопила его Алиса. – Берите это, это… – Она сунула ему брюки цвета хаки и линялую хлопчатобумажную рубашку.
– Это не мой размер, не говоря о стиле!
– Нас не ждут на светском рауте, а вам не придется волочиться за девчонками… – Она уже расстегивала рубашку, готовясь к переодеванию.
Джазист дополнил свой гардероб парой башмаков на шнурках и жакетом с цигейковым воротником. Алиса присмотрела себе толстый бесформенный рюкзак с кожаными завязками и старую кобуру, в которой ее «Глок» не привлекал бы внимания. За отсутствием в магазине кабинок они переоделись в двух метрах друг от друга. Гэбриэл не удержался, чтобы подсмотреть.
– Нечего таращиться, грязный извращенец! – рыкнула она, прикрыв живот шерстяным свитером.
После этого решительного отпора Гэбриэл надулся и отвернулся, будто его поймали с поличным. Он успел кое-что заметить – длинный широкий шрам, тянувшийся у Алисы от лобка почти до пупка.
– Даю вам хорошую скидку: берите все вместе за 170 баксов, – пробасил хозяин, лысый широкоплечий детина с огромной бородой в стиле группы ZZTop.
Пока Гэбриэл зашнуровывал свою новую обувку, Алиса вышла на улицу и отправила всю их прежнюю одежду в мусорный контейнер, оставив себе только испачканный кровью обрывок рубашки: его она спрятала в свой военный рюкзак, посчитав ценной уликой.
На противоположной стороне находился магазинчик самообслуживания. Перейдя улицу, она зашла туда, чтобы запастись влажными салфетками, ибупрофеном от головной боли, минеральной водой. У кассы Алису посетила еще одна мысль. Вернувшись в торговый зал, она нашла отдел телефонии. Ее интересовали модели и тарифные планы без абонентной платы. Самый примитивный комплект стоил 14,99. Вместе с ним она приобрела трехмесячную предоплаченную карту на три часа разговоров.
Выйдя со своими покупками, она задохнулась от порыва ветра. Солнце сияло вовсю, что не помешало разгуляться ветру, поднявшему клубы пыли и швырявшемуся сухой листвой. Она загородила ладонью лицо. За ней наблюдал Гэбриэл, опершийся о капот машины.
– Вы кого-то ждете? – поддразнила она его.
Он помахал своим старым ботинком.
– Вы были правы: у меня в подметке тоже сидел «жучок».
Башмак оказался в урне, описав дугу и попрыгав в отверстии, как баскетбольный мяч.
– Классный бросок! – похвастался он.
– Ну, вдоволь наигрались? Можем ехать дальше?
Он с обиженным видом поднял цигейковый воротник и втянул голову в плечи, как мальчишка после выволочки.
Алиса села за руль, положив на заднее сиденье, рядом с атташе-кейсом, бумажный пакет с покупками из супермаркета и новоприобретенный рюкзак.
– Надо придумать, как открыть портфель.
– Доверьте это мне, – сказал Гэбриэл, пристегиваясь.
Чтобы уехать от своей зараженной «жучками» одежды как можно дальше, они преодолели несколько километров в северном направлении, оставили позади квартал «Адская кухня», достигли 48-й стрит и остановились в тупике, кончавшемся сквером-огородом, где ребятишки собирали тыквы под бдительным взором воспитательницы.
Квартал был тихий, туристы сюда не забредали. Здесь трудно было поверить, что вокруг неистовствует Нью-Йорк. Ощущение покоя усиливали пробивающиеся сквозь желтую листву солнечные лучи.
– Ну и что вы надумали? Как будете вскрывать портфель? – спросила Алиса, дергая ручной тормоз.
– Вскрою украденным вами ножом. С виду замки не очень прочные.
– Мечтатель… – вздохнула Алиса.
– У вас есть предложения получше?
– Нет, но ваше никуда не годится.
– Посмотрим! – ответил он с вызовом и потянулся за портфелем.
Отдав Гэбриэлу нож из кафе, она стала с сомнением наблюдать, как он пытается поддеть лезвием крышку. Как он ни старался, ничего не выходило. В конце концов он потерял терпение и решил применить силу. Дело кончилось несильным порезом ладони.
– Ой!..
– Экий вы неумеха!
Гэбриэл понял, что переоценил свои возможности. Он посерьезнел, видно было, что его что-то сильно тревожит.
– Что у вас за проблема? – поинтересовалась Алиса.
– Вы.
– Я?
– Я видел в магазине ваш шрам. Что это?
Алиса помрачнела, открыла рот, чтобы послать его куда подальше, но не нашла сил и, со вздохом отвернувшись, стала массировать себе тяжелые веки. От этого типа у нее одни неприятности. Она с первой секунды догадалась, что так и будет…
Когда она открыла глаза, он увидел, что у нее дрожат губы. Боль вернулась, а с ней воспоминания. Прошлое опять предстало перед ней, как наяву.
– Откуда у вас это, Алиса? – не отставал он, чувствуя, что посягает на запретную территорию, но не в силах справиться с любопытством. – Как нам покончить со всем этим кошмаром, совершенно не доверяя друг другу?
Алиса отхлебнула воды из бутылки. Невозможно было все время отворачиваться от прошлого.
– Все началось в ноябре 2010 года, – заговорила она. – С гибели молодой учительницы Клары Матюрен…
«Новое убийство женщины на западе Парижа»
«Убийства на западе Парижа: полиция подозревает серийного убийцу»
«Новое убийство женщины в 16-м округе»
«Убийства на западе Парижа: по следу серийного убийцы»
«Убийства на западе Парижа: задержан подозреваемый»
«Таксист отпущен!»
«Запад Парижа потрясен новым убийством женщины»
«Город в страхе: сотни полицейских выслеживают убийцу на западе Парижа»
Станция метро «Сольферино», 7-й округ.
С трудом, тяжело дыша, я взбираюсь по ступенькам станции. Наверху меня хлещет по лицу порыв влажного ветра. Я раскрываю зонтик, чтобы загородиться от ветра, и стараюсь, чтобы его не вывернуло. Я на середине восьмого месяца беременности, мне назначен прием у Роз-Мей, акушерки, которая будет помогать мне при родах.
Ноябрь остался в памяти беспросветным дождливым тоннелем. Этот день не исключение. Я ускоряю шаг. Белые фасады домов вдоль улицы Бельшас сияют, омытые ливнем.
У меня распухли ноги, ноет спина, болят все суставы. Мне очень тяжко от набранного из-за беременности веса. Так растолстела, что Полю приходится помогать мне обуваться! Брюки так и норовят разрезать меня пополам, я приговорена к ношению одних платьев. Ночи мои коротки, при каждом вставании с кровати я перекатываюсь на бок и только потом спускаю на пол ноги. Но и это еще не все: уже несколько дней меня тошнит, мучает небывалая усталость.
К счастью, от выхода из метро до улицы Лас Касес всего метров двести. Я добираюсь до клиники за пять минут. Толкаю дверь, называю себя регистраторше и под неодобрительными взглядами других пациентов наливаю себе в автомате кофе.
Я совершенно разбита. Живот так дергает, словно в нем разрываются снаряды, вызывая волнение, как на море. Когда это происходит дома, Поль очень веселится.
Я не знаю, на каком я свете. Беременность – невероятное, волшебное состояние, но у меня не получается целиком ему отдаться. Эмоциональному подъему все время мешает непонятная тревога, дурные предчувствия, болезненные вопросы: не уверена, что из меня получится хорошая мать, боюсь, будет ли мое дитя здоровым, сумею ли я как следует за ним ухаживать…
Теоретически я уже неделю нахожусь в отпуске по беременности. Поль сделал свою часть работы, устроив комнату для новорожденного и приспособив люльку для моей машины. Я много чего запланировала – купить одежду для младенца, коляску, ванночку, всевозможные принадлежности для ухода, – но раз за разом отодвигаю все эти приятные занятия.
Все дело в том, что я никак не отвлекусь от расследования. Это МОЕ расследование – дело четырех задушенных на западе Парижа молодых женщин. Моей группе поручили раскрыть первое убийство, но у нас ничего не вышло. А потом дело приобрело небывалый размах и оказалось нам не по зубам. Меня отстранили, но четыре искаженных гримасой ужаса лица засели у меня в голове. Это наваждение портит мою беременность, мешает устремиться в будущее. Я не перестаю мусолить одни и те же картины, пережевывать одни и те же гипотезы, тонуть в догадках, судорожно хвататься за ускользающую логическую нить всей этой истории.
Нить…
Найти невидимую нить, связывающую Клару Матюрен, Натали Русель, Мод Морель и Виржини Андре. Никто ее еще не нащупал, она существует, не может не существовать. Между всеми четырьмя есть что-то общее, пока что невидимое для всех, кто связан с расследованием.
Даже мне.
Особенно мне.
Я знаю, что мой взор не видит очевидного, и это знание, мягко говоря, портит мне жизнь. Если этого человека не остановить, он продолжит убивать. Раз, два раза, десять… Он осторожен, невидим, неуловим. Не оставляет следов: ни отпечатков, ни ДНК. Никто не может объяснить, почему все четыре жертвы преспокойно отворяли ему дверь, да еще в поздний вечерний час. У нас ничего нет, кроме маловразумительных свидетельских показаний о человеке в черном шлеме, уезжающем на трехколесном скутере. Таких в Париже и окрестностях не одна тысяча.
Снова висну на кофейном автомате. В клинике гуляют сквозняки, меня знобит, и я в попытке согреться обнимаю титан. Глядя в пустоту, я в тысячный раз просматриваю события, сплетая и перебирая их, как четки.
Четыре жертвы, четыре женщины, жившие одиноко. Три незамужние, одна разведенная мать. Общий географический периметр. Одинаковая повадка.
Газеты долго называли убийцу «похитителем телефонов». Сыщики тоже думали поначалу, что он похищал телефоны своих жертв, чтобы стереть некие компрометирующие следы: звонки, видео, фотографии… Но эта гипотеза не подтвердилась. Да, смартфоны второй и третьей жертв долго не удавалось отыскать. Но, вопреки утверждениям прессы, смартфоны первой и четвертой убийца не тронул. Гаджет стюардессы как сквозь землю провалился, медсестра же свой попросту забыла в такси.
Я смотрю на свой телефон. Я закачала в него сотни фотографий четырех жертв. Не ужасные картины с мест преступлений, а эпизоды их повседневной жизни, извлеченные из их компьютеров.
Перелистывая их, я всякий раз задерживаюсь на фотографиях Клары Матюрен. Она – учительница, первая жертва, с ней я чувствую наибольшую близость. Одна особенно меня трогает – традиционная фотография класса от октября 2010 года, сделанная в школьном дворе. Все воспитанники дошкольной группы школы Жолио-Кюри сгрудились вокруг своей воспитательницы. Изображение излучает жизнь. От детских мордашек взгляд не оторвать. Некоторые донельзя серьезны, некоторые паясничают: кто хохочет, кто ковыряет в носу, кто приставляет соседу рожки… Клара Матюрен улыбается до ушей. Милая женщина, видно, что скромная, белокурые волосы пострижены под каре. На ней серо-бежевый плащ, элегантный брючный костюм, шелковый платок «Берберри» знаменитым ярлыком наружу. Видимо, это был ее любимый наряд: в нем же она запечатлена на свадьбе у подруги в Бретани в мае 2010 года, в Лондоне в августе того же года и даже на самой последней, предсмертной фотографии, сделанной камерой слежения на улице Фезандери. В который раз я рассматриваю один и тот же комплект: плащ, костюм «работающей девушки», платок «Берберри», повязанный тюрбаном. Задержавшись на последнем снимке, я впервые замечаю то, что раньше упускала из виду: в этот раз платок на ней не тот. Я раздвигаю фотографию тремя пальцами. У камеры слежения неважное разрешение, но я уже не сомневаюсь, что у этого платка другой узор.
В день смерти Клара не надела свой платок-талисман.
От этого открытия я ежусь.
Мысль мчится галопом, от стараний вычленить из кучи сора рациональное зерно у меня пар валит из ушей. Почему Клара Матюрен поменяла в тот день платок? Может, одолжила тот, обычный, подруге? Отдала в чистку? Потеряла?
Мод Морель, третья жертва, тоже кое-что
Два телефона, платок…
А Виржини Андре? Что потеряла она?
А еще? Я выхожу из фотоальбома своего телефона и звоню Сеймуру.
– Привет, это я. Насчет убийства Виржини Андре: вспомни, где-нибудь в деле есть упоминание о предмете, которого она недавно хватилась бы?
– Ты в отпуске, Алиса! Готовься к появлению малыша, остальное побоку.
Я пропускаю его упреки мимо ушей.
– Ничего такого не припоминаешь?
– Нет, ничего такого, Алиса. У нас это дело уже не на первом месте.
– Может, поищешь телефон ее бывшего мужа? Сбрось его номер мне на сотовый. Я сама его расспрошу.
– Ладно, – уступает он со вздохом.
– Спасибо, старина.
Не проходит и трех минут, как я получаю от Сеймура сообщение, моментально звоню Жан-Марку Андре и оставляю на его автоответчике просьбу связаться со мной как можно быстрее.
– Мадам Шефер! Опять вы пешком? – укоряет меня Роз-Мей, округляя глаза.
Она толстая креолка с Реюньона, говорящая с заметным акцентом. При каждой встрече она устраивает мне головомойку, как несмышленой девчонке.
– Ничего подобного! – возражаю я, следуя за ней в одно из помещений третьего этажа, где она проводит занятия по подготовке к родам.
Она просит меня лечь, долго осматривает, заверяет, что шейка матки все еще плотно закрыта и что риск преждевременных родов отсутствует. Она сообщает мне радостную весть: ребенок перевернулся и занял правильную позицию, головкой вниз.
– Он умница, головка внизу, спинка слева. Идеальное расположение! Он начинает понемногу спускаться.
Она крепит у меня на животе два датчика и фиксирует сердечный ритм младенца, маточные спазмы.
Я слышу, как бьется сердечко моего сына!
Это трогательно до слез, но при этом невыносимо тревожно. Тем временем Роз-Мей принимается объяснять, как мне поступать, когда – через 4–5 недель – начнутся схватки.
– Если они будут повторяться каждые десять минут, примите спасфон и подождите полчаса. Если боль пройдет, значит, тревога пока еще ложная. А если не пройдет и…
В кармане висящей недалеко куртки вибрирует телефон. Я прерываю объяснения акушерки, сажусь и тянусь за телефоном.
– Это Жан-Марк Андре. На мой автоответчик поступил…
– Спасибо, что перезвонили. Я – капитан Шефер, член следственной группы, занимающейся убийством вашей бывшей жены. Попробуйте вспомнить, она не теряла чего-нибудь в дни, предшествовавшие гибели?
– Что она могла бы потерять?
– Даже не знаю… Что-нибудь из одежды? Украшение? Кошелек?
– Это как-то связано с убийством?
– Необязательно. Просто необходимо отработать все версии. Вам ничего такого не приходит в голову?
Он раздумывает.
– Представьте, приходит! – слышу я.
Его голос прерывается, чувствую, его душат эмоции. Справившись с собой, он продолжает:
– Как раз это послужило одной из причин нашей последней ссоры, когда она оставляла мне сына. Я упрекнул ее в том, что она куда-то подевала плюшевого мишку Гаспара, без него сынишка не может уснуть. Виржини утверждала, что потеряла игрушку в парке Монсо, что-то говорила про бюро находок, но…
У меня резко ускоряется сердцебиение, происходит выброс адреналина.
– Погодите, месье Андре, я правильно вас поняла, что Виржини обращалась в эту службу? Или только собиралась?
– Она сказала, что уже ходила туда и заполнила бланк, чтобы с ней связались, если мишка найдется.
Я не верю своим ушам.
– Большое спасибо, я позвоню вам, если будут подвижки.
Я срываю с себя электроды, вскакиваю, торопливо одеваюсь.
– Прошу меня извинить, Роз-Мей, мне нужно бежать.
– Никакой беготни, мадам Шефер! В вашем состоянии это не…
Но я уже выскочила за дверь. В лифте я вызываю по телефону такси. Я жду его в вестибюле, вся дрожа.
Дает знать о себе мое честолюбие. Десятки опытных полицейских разобрали последние дни потерпевших по минутам и все равно, кажется, проворонили кое-что важное.
15-й округ, улица Морийон, дом 36, напротив парка Жоржа Брассенса.
Такси высаживает меня перед бюро находок, красивым зданием 1920-х годов: красный кирпич, белая каменная окантовка. Учреждение подчиняется префектуре полиции Парижа, тем не менее полицейские в ней не служат, лично я никогда туда носа не совала.
Я предъявляю удостоверение и прошусь к начальству. В ожидании приема я озираюсь. Здесь трудится десяток сотрудниц, одни безразлично принимают у посетителей найденные на улице предметы, другие обслуживают счастливчиков, чьи сокровища найдены, третьи принимают заявления у несчастных растерях.
– Очень приятно. Я Стефан Дальмассо.
Я поднимаю голову. Пышные усы, обвисшие щеки, круглые очочки в веселенькой оправе. Главный в конторе на улице Морийон говорит с сильным марсельским акцентом и вызывает симпатию.
– Алиса Шефер, уголовная полиция.
– Очень рад. Чем обязан? – интересуется он, косясь на мой живот.
– Еще месяца полтора, может, чуть меньше, – подсказываю я.
– Поздравляю, вы вынашиваете нового человека. – С этими словами он манит меня за собой в кабинет.
Там просторно, скорее, это смахивает на музей, где выставлены самые несовместимые экспонаты: значок Почетного легиона, ножной протез, человеческий череп, кусок искореженного металла, подобранный на развалинах Всемирного торгового центра, урна с прахом кошки, меч якудзы и даже… подвенечное платье.
– Платье сдал несколько лет назад таксист, – подсказывает усач. – Он вез пару, только что унизавшую друг дружку кольцами. Новобрачные поругались прямо в машине.
– У вас тут настоящая пещера Али-Бабы!
– Чаще всего нам сдают бумажники, очки, ключи, телефоны и зонты.
– Впечатляет, – поддакиваю я, глядя на часы.
– У меня уйма анекдотов, но я догадываюсь, что вам некогда. – Он усаживает меня в кресло. – Чем мы провинились? Уголовная полиция как-никак…
– Я расследую серию убийств. Мне нужно знать, не посещала ли вас недавно некая Виржини Андре.
– С какой целью?
– В связи с потерянным в парке Монсо плюшевым мишкой ее сына.
Дальмассо подъезжает в кресле на колесиках к письменному столу, включает компьютер.
– Виржини Андре, говорите? – спрашивает он, ероша свои усы.
Я утвердительно киваю. Он запускает в своей программе поиск.
– Очень жаль, за последний месяц у нас не зафиксировано запросов с этой фамилией.
– Возможно, она заявила о пропаже онлайн или по телефону.
– Тогда фамилия нашлась бы. Все обращения в обязательном порядке остаются в базе данных. Наши сотрудники ведут непосредственный компьютерный учет.
– Странно, ее муж утверждает, что она к вам обращалась. Не проверите еще три фамилии?
Я столбиком записываю фамилии с именами в пружинном блокноте на его столе. Дальмассо легко разбирает мой почерк и вводит в программу три запроса: «Клара Матюрен», «Натали Русель», «Мод Морель».
– Тоже ничего.
Я страшно разочарована. Требуется несколько секунд, чтобы осознать свою ошибку.
– Прискорбно. Что ж, благодарю за содействие.
Я уже встаю, чтобы уйти, как вдруг вынуждена схватиться за живот: там начались сейсмические толчки. Это не ребенок, а белка в колесе! Так пихается, словно сейчас попросится на выход. Или это уже схватки?..
– Вам нехорошо? – беспокоится Дальмассо. – Хотите, вызову такси?
– Все в порядке, – отвечаю я, но на всякий случай остаюсь сидеть.
– Клодетт! – обращается он к секретарше. – Вызовите мадемуазель Шефер машину.
Маленькая женщина с невероятной розовой прической и с озабоченной миной на лице вбегает через пару минут в кабинет с дымящейся чашкой.
– Такси сейчас приедет! – заверяет она. – Хотите сладкого чаю?
Я с благодарностью беру у нее чашку. Постепенно тревожные ощущения проходят. Маленькая женщина почему-то странно на меня смотрит. Так же беспричинно у меня вдруг рождается вопрос.
– Забыла вас спросить, месье Дальмассо: у кого-нибудь из ваших подчиненных есть трехколесный скутер?
– Я не в курсе. Это, скорее, мужская забава, а у меня здесь, как вы могли заметить, трудятся в основном женщины.
– Эрик приезжает на таком, – подсказывает секретарша.
Я смотрю Дальмассо в глаза.
– Что за Эрик?
– Эрик Вон, зачислен временно. Работает у нас в сезон отпусков, при пиковой нагрузке, или заменяет кого-нибудь в случае затянувшегося бюллетеня.
– Сегодня он здесь?
– Нет, но ближе к Рождеству мы его обязательно вызовем.
Через рифленое стекло окна угадываются очертания подъехавшего такси.
– У вас есть его адрес?
– Сейчас найдем. – Он делает знак секретарше.
Мне уже не терпится. Я записываю для Дельмассо свой телефон и адрес электронной почты.
– Мне нужно знать периоды работы у вас этого Вона за два последних года. Будьте так добры, отправьте эти сведения мне на телефон или на мейл.
Я хватаю протянутую Клодетт бумажку с липкой полоской из блокнотика, выбегаю из бюро находок и падаю на сиденье такси.
Внутри такси провоняло потом. Бубнит радио, на счетчике уже 10 евро. Я называю водителю номер дома на улице Паран-де-Розан в 16-м округе и настоятельно прошу опустить с его стороны стекло. Он не обращает внимания на мою просьбу, приходится напугать его своим полицейским удостоверением.
Меня трясет и лихорадит, при этом я задыхаюсь от нехватки воздуха.
Мне необходимо успокоиться. Я прокручиваю в голове сценарий, опирающийся на маловероятные, но желательные предположения. Эрик Вон, сотрудник бюро находок, пользуется служебным положением для подбора будущих жертв. Все четверо, Клара Матюрен, Натали Русель, Мод Морель и Виржини Андре, обращались к нему, но он не вносил их данные в программу, потому там и нет их имен. Он сумел втереться к ним в доверие, разговорить, выжать максимум сведений; он знает их адреса, знает, что они живут одни. После первой встречи он выжидает несколько дней, а потом заявляется к намеченной жертве под предлогом возвращения ее потери. Все четыре, на свою беду, спокойно впускали его в свои квартиры. Кто заподозрит в злом умысле гонца с хорошей вестью? Какое облегчение – получить назад свой любимый платок, мобильный телефон, плюшевого мишку сынишки! Уже десятый час вечера, но дверь отпирается, и…
Ехать недалеко. Сначала по бульвару Виктора Гюго, потом мимо больницы Жоржа Помпиду, через Сену, мимо ворот Сен-Клу…
Кому, как не мне, знать, что в криминалистике раскрытие дела – это коллективный труд, подробно расписанная процедура, плод длительной совместной работы. Поэтому мне очень хочется позвонить Сеймуру и поделиться с ним своим открытием. Поколебавшись, я решаю дождаться, пока мне сообщат даты работы Эрика Вона в бюро находок.
Мой телефон вибрирует. Я проверяю сообщения. Дальмассо прислал данные о работе Вона в виде таблицы Excel. Сколько ни кликаю, таблица не желает открываться.
Неверный формат.
– Приехали.
Этому водителю дверь тюремной камеры открывать, а не дверцу такси! Он высаживает меня посреди улочки с односторонним движением, зажатой между улицей Буало и авеню Моцарта. Дождь припустил с удвоенной силой, вода льется мне за воротник. Я чувствую тяжесть своего ребенка очень низко, он так там сгруппировался, что мне с трудом дается каждый шаг.
В ряду других домов я различаю тот, на котором обозначен записанный секретаршей номер, типичное строение 1970-х годов: мрачный, уродующий улицу бетонный куб.
Я нахожу на щитке домофона фамилию «Вон» и давлю на кнопку звонка.
Никто не отвечает.
На отрезке стоянки, отведенном для двухколесного транспорта, стоит старый мотоцикл «Чаппи Ямаха» и трехколесный скутер.
Я продолжаю звонить, потом перебираю остальные кнопки. Наконец, кто-то удосуживается открыть входную дверь.
Я запомнила этаж Вона и не спеша поднимаюсь туда по лестнице. Теперь в животе такие ощущения, будто сынишка сердито колотит в меня ногой.
Знаю, я затеяла непростительную глупость, но что-то подстрекает меня не останавливаться на полпути.
Дверь Вона приоткрыта.
Я достаю из сумки револьвер, мысленно хваля себя за то, что, послушавшись интуиции, взяла его с собой, и крепко сжимаю обеими руками рукоятку.
Теперь по моему позвоночнику течет не только вода, но и капли пота.
– Эрик Вон? – кричу я. – Полиция! Я вхожу!
Я толкаю дверь, руки по-прежнему заняты пушкой. Иду по коридору. Щелкаю выключателем, но света нет. Слышно, как по крыше барабанит дождь.
Квартира совершенно пуста. В темноте можно разобрать, что вместо мебели на полу гостиной стоят по углам какие-то коробки. Видать, пташка упорхнула.
Я перевожу дух и, оставив револьвер в левой руке, правой вынимаю телефон. Набираю номер Сеймура – и чувствую: за спиной кто-то есть. Бросаю телефон, резко оглядываюсь и вижу мужчину без лица, в мотоциклетном шлеме.
Я уже разеваю рот, чтобы закричать, но крика не получается: я чувствую, как в мое тело вонзается нож.
Нож, убивающий моего сына.
Вон раз за разом бьет меня ножом в живот.
У меня подкашиваются ноги, я оседаю на пол.
Смутно чувствую, как он стягивает с меня колготки, а потом уплываю по реке ненависти и крови. Моя последняя мысль – об отце. Вернее, перед моим мысленным взором синеет фраза, которую он вытатуировал себе на предплечье:
«Навсегда» состоит из «сейчас».
Алиса уже минуту как закончила свой рассказ, а шокированный Гэбриэл еще не произнес ни слова. Он подыскивал слова утешения, но боялся допустить неловкость и поэтому помалкивал.
Молодая женщина следила, сощурив глаза, за летящими на ветру желтыми листьями. Издали доносился мерный шум города. Прислушавшись, можно было расслышать птичье пение, различить журчание фонтанчика посредине маленького сквера. Снова переживать свое прошлое в присутствии чужого человека было больно, но целительно, все равно что на сеансе у психотерапевта. Внезапно ее осенило, догадка отозвалась в теле волной дрожи.
– Я знаю, как открыть чемоданчик! – крикнула она, заставив замершего джазиста подскочить.
Она схватила портфель и положила его плашмя себе на колени.
– Два замка, оба с двойным цифровым кодом… – пробормотала она.
– Точно, – сказал он, тараща на нее глаза. – И что?
Она наклонилась к нему, закатала рукав его рубашки и обнажила вырезанные цифры:
141197
– Заключим пари?
Она попробовала ввести сочетание цифр, вертя разные колесики, и подняла разом обе защелки. Раздался громкий щелчок, и крышка подпрыгнула.
По крайней мере, с виду. Алиса потянула за язычок длинной «молнии». Появилось второе дно, а там дорожная сумочка из коричневой крокодиловой кожи.
Она дрожащими руками открыла сумочку. В ней обнаружился стянутый резинкой чехол, в нем – большой медицинский шприц с защищенной колпачком иглой.
– Это еще что такое? – пробормотал Гэбриэл.
Алиса внимательно рассмотрела шприц. За толстым пластиком его цилиндрического резервуара плескалась светло-голубая жидкость.
Медикамент? Наркотик? 20 миллилитров неведомой сыворотки…
Она разочарованно застегнула латунную молнию. Будь они в Париже, она бы отдала жидкость на анализ, но здесь об этом не могло было и речи.
– Чтобы понять, что это, надо бы набраться смелости и впрыснуть это себе… – брякнул Гэбриэл.
– Не смелости, а дурости, – поправила его Алиса.
Он загородился ладонью от солнца.
– Видите кабину телефона-автомата? Схожу туда, попробую позвонить моему другу-саксофонисту в Токио.
– Жду вас в машине.
Алиса проводила Гэбриэла взглядом. Снова ее мучило чувство, что она вязнет в пустоте, бомбардируемая вопросами без ответов.
Почему они с Гэбриэлом совершенно не помнят событий прошлой ночи? Каким невероятным образом они перенеслись в Центральный парк? Чья кровь у нее на одежде? Откуда взялся пистолет? Почему в его обойме не хватает пули? Кто написал на ее запястье номер телефона отеля? Кто нацарапал на предплечье Гэбриэла код от чемодана? Кто защитил чемодан электротоком? И что залито в шприц?
От всех этих вопросов у нее кружилась голова.
Ей хотелось позвонить Сеймуру и спросить, нашел ли тот что-нибудь в записях камер наблюдения паркинга и парижских аэропортов, но она знала, что другу требуется больше времени на расследование. Пока что инициатива принадлежала ей. Она лучше всего умела распутывать узлы.
На их улицу медленно повернула полицейская машина. Алиса опустила глаза, молясь, чтобы на нее не обратили внимания. «Форд Краун» проехал мимо, не останавливаясь, но она поняла, что это знак, который нельзя легкомысленно отмести. После угона «Хонды» прошло уже больше часа, владелица могла успеть заявить об угоне, описать полиции приметы машины и сообщить номерной знак. Пользоваться этой машиной дальше было бы слишком рискованно.
Приняв решение, Алиса собрала свои вещи – украденный из кафе нож, купленный телефон, ибупрофен, салфетки, шприц в чехле, окровавленный обрывок рубашки – и запихала все в рюкзак. Потом спрятала «Глок» в кобуру и вылезла из машины, оставив на сиденье ключи.
Как бы она сейчас поступила, если бы находилась в Париже? Отправила бы на опознание отпечатки со шприца.
Но это там, а здесь? Пока она шла к Гэбриэлу, у нее созрела неожиданная для нее самой мысль.
– Я дозвонился до Кенни! – доложил Кейн с широкой улыбкой. – При необходимости мой друг готов предоставить нам свою квартиру в Астории, это в Квинсе. Не ближний край, но все же лучше, чем нечего.
– Уходим, Кейн! Мы и так потеряли много времени. Надеюсь, вы любите пешие прогулки, потому что машину нам придется бросить.
– Куда мы пойдем?
Она улыбнулась.
– Вам, сохранившему душу ребенка, это место должно понравиться.
– Хотите говорить загадками?
– Скоро Рождество, Гэбриэл. Я поведу вас за игрушками!
Нет лучшего учителя, чем враг.
Алиса и Гэбриэл нырнули в гущу толпы туристов у подножия «Дженерал Моторс Билдинг» на углу Пятой авеню и 59-й стрит.
Двое зазывал с эмблемами FAO SCHWARTZ, одетые оловянными солдатиками, с улыбками встречали посетителей крупнейшего на Манхэттене магазина игрушек. Там уже яблоку негде было упасть. Первый этаж, почти полностью отданный под плюшевые игрушки, был оформлен в стиле цирка шапито с вольно разгуливающими зверями в натуральную величину: рычащим львом, прыгающим в огненное кольцо тигром, слоном с тремя обезьянами в ливреях форейторов на спине. Чуть в стороне было устроено подобие детской, где переодетые в медсестер продавщицы таскали на руках толстощеких пупсов, которых ничего не стоило принять за живых детишек.
– Объясните в конце концов, что мы здесь забыли! – не вытерпел Гэбриэл.
Алиса, не обращая на него внимания, ступила на эскалатор. Пока она почти бегом пересекала второй этаж, джазист не без удовольствия разглядывал детей. Кто-то скакал по выложенным на полу гигантским клавишам пианино, кто-то упрашивал родителей сфотографировать его с двухметровыми героями «Звездных войн», сложенных из кубиков Lego, кто-то не мог оторвать взгляд от спектакля марионеток в стиле «Маппет-шоу».
Потом, следуя примеру Алисы, Гэбриэл принялся рыться на полках, позволив себе ненадолго вернуться в детство: он перебирал игрушечных динозавров и пазлы «Равенсбюргер» из пяти тысяч деталей, катал металлические машинки, восхищался электропоездами и готов был сам лазить по лабиринтам.
В отделе маскарадных костюмов он приклеил себе усики а-ля Гручо Маркс и нахлобучил шляпу Индианы Джонса, после чего нагнал Алису, забредшую в отдел «Образование и наука». Та озабоченно копалась в игровых наборах: микроскопах, телескопах, комплектах юного химика, пластмассовых скелетах с прилагаемыми внутренними органами и прочим.
– Если вам случайно попадется плетка…
Она отнеслась к его шутовству без юмора.
– Когда вам надоест паясничать, Кейн?
– Скажите, как вам помочь.
– Главное, не мешайте, – отбрила она его.
Он обиженно отошел, но вскоре вернулся.
– Спорю, это то, что вы ищете. – Он показал ей картонную коробку, обклеенную кадрами из известного телесериала.
Она скользнула взглядом по коробке, прочла надпись: «Поиграй в экспертов при помощи набора для полицейской экспертизы всего за 29,99 доллара» и тут же крепко в нее вцепилась. Внутри лежала желтая лента для ограждения места преступления, моток скотча, увеличительное стекло, удостоверение детектива, гипс для снятия отпечатков следов, пакетики для образцов, черный порошок, магнитный пинцет…
– То, что надо… – удивленно признала она.
Чтобы оплатить это сокровище, Алисе пришлось встать в длинную очередь к кассе. Только спустившись на эскалаторе на первый этаж, она нашла Гэбриэла, сменившего головной убор Индианы Джонса на цилиндр волшебника Мандрейка[3]. Теперь, закутавшись в черный плащ, он дефилировал перед публикой, средний возраст которой не превышал шести лет. Алиса наблюдала за ним несколько секунд, признавая в глубине души, что им нельзя не восхищаться. С поразительной прытью и нескрываемым удовольствием он извлекал из цилиндра одного за другим плюшевых зверюшек: кролика, тукана, котенка, ежа, тигренка…
Но растроганный взгляд Алисы быстро затуманился. Ей трудно было долго смотреть на детей, служивших живыми напоминаниями о том, что ей не суждено кормить грудью собственного сынишку, отводить его в школу, на футбол и на дзюдо, учить, как постоять за себя и не поддаваться равнодушному миру…
Она заморгала, чтобы не разреветься, и решительно подошла к Гэбриэлу.
– Все, хватить строить из себя клоуна, Кейн! – Она дернула его за руку. – Забыли, что за нами гонится полиция?
«Волшебник» одним величественным жестом снял плащ, другим забросил цилиндр на полку.
– Мандрейк шлет вам поклоны! – И он поклонился своим зрителям, вызвав благодарный смех и сорвав аплодисменты.
Кафе «Pergolese» на Мэдисон-авеню, за собором Святого Патрика, принадлежало к старейшим ресторанчикам Манхэттена. Пластиковые столики и зеленая кожаная обивка диванчиков сохранились, казалось, еще с 60-х годов. Снаружи заведение выглядело совершенно невзрачным, однако не знало отбоя от ценителей хрустящих салатов, сочных гамбургеров, яиц «Бенедикт» и пастрами с трюфелями.
Хозяин, старик Паоло Манкузо, сам принес на подносе заказ молодой посетительнице, говорившей с французским акцентом, и ее кавалеру: два ролла с салатом из лобстеров, два рожка картошки по-домашнему и две бутылочки «Будвейзера».
Гэбриэл тут же набросился на еду, ухватив столько вкуснейшей картошки, сколько уместилось в щепоти. Алиса, сидевшая напротив него, пару раз откусила от своего сэндвича, после чего очистила на столе место, водрузила перед собой рюкзак, развязала тесемки и достала кожаный чехол со шприцем. Держа его бумажной салфеткой, она принялась за дело.
Вскрыв пластмассовую упаковку игрушечного набора для полицейской экспертизы, она достала порошок, пинцет и пакетик для образцов.
– Слушайте, это же всего лишь игрушки! – напомнил ей джазист.
– Этого более чем достаточно.
Вытерев руки мокрой салфеткой, Алиса проверила качество каждого элемента игры. Черный порошок из угля и мельчайшей железной крошки полностью ее устроил. Опустив кончики магнитного пинцета в блюдечко с порошком, она обработала им цилиндр шприца. Порошок пристал к аминокислотам, выделенным порами кожи при прикосновении к гладкой поверхности корпуса, так постепенно проявилось несколько отпечатков пальцев. Алиса постучала по шприцу ногтем, стряхнув лишний порошок, и внимательно изучила следы пальцев, явно свежие. Один, оставленный указательным или средним пальцем, был особенно отчетливым.
– Отрежьте мне кусочек скотча, – приказала она Гэбриэлу.
Тот схватил моток.
– Вот такой?
– Подлиннее… Смотрите, не испачкайте клейкую поверхность!
Кусочком скотча она накрыла отпечаток пальца, постаравшись не оставить пузырьков воздуха, другим кусочком закрепила отпечаток, перевернула круглый рекламный диск из-под пивной кружки, прилепила к нему свое изделие и сильно надавила, чтобы перенести отпечаток на картон.
Так на белой изнанке подставки появился четкий черный отпечаток. Алиса прищурилась, изучая неповторимый рисунок линий – дуги, прерываемые крохотными крестообразными шрамами.
Она продемонстрировала результат своего скрупулезного труда Гэбриэлу и, довольная, спрятала подставку в карман рюкзака.
– Все это прелестно, – согласился джазист. – Только толку-то? Отпечаток надо бы отсканировать и загрузить в базу данных, не так ли?
Алиса взяла несколько ломтиков картошки, размышляя вслух:
– Квартира вашего приятеля в Квинсе…
– И что?
– Наверное, там есть компьютер и интернет.
– Интернет, может, и есть, но компьютер у него, скорее всего, не стационарный, а ноутбук, который он взял с собой в Токио. Надеяться особенно не на что…
Молодая женщина заметно огорчилась.
– Как туда добраться? Такси, метро, поезд?
Гэбриэл поднял глаза. Прямо над их столиком висел в окружении фотографий знаменитостей, позирующих в компании с владельцем заведения, старый план города, прикрепленный кнопками к пробковой доске.
– Здесь неподалеку «Гранд Сентрал»… – начал он, тыча пальцем в план.
– Идемте туда! – бросила она, вставая.
– Уже? А десерт? Вы бы видели их чизкейки!
– Лучше не нервируйте меня, Кейн.
Они проникли в здание вокзала через вход на углу Парк-авеню и 42-й стрит и оказались в главном зале с несчетными кассами и билетными автоматами.
В центре высилась информационная будка, ее знаменитые бронзово-опаловые часы с четырьмя циферблатами вот уже больше столетия служили ориентиром для назначающих друг другу свидание влюбленных.
Они были далеки от того, чтобы вести себя как туристы, однако Алиса не смогла не восхититься этим зрелищем.
Свод, паривший на высоте сорока с лишним метров, был разрисован тысячами звездочек; стоя под ним, пассажир мог фантазировать, что над ним мерцают ночные созвездия. Отсюда бежал в Чикаго герой Кэри Гранта в фильме «К Северу через Северо-Запад», здесь встретились Де Ниро и Мэрил Стрип во «Влюбленных».
– Идите за мной! – приказала Алиса Гэбриэлу, повысив голос, чтобы перекричать вокзальный шум.
Бороздя толпу, они взбежали по ступенькам на восточный балкон Главного вестибюля. Отсюда открывался еще более захватывающий вид.
В этом роскошном антураже, почти под открытым небом, находился магазин-салон крупного интернет-провайдера. На белых деревянных стеллажах была выставлена самая последняя его продукция: телефоны, всевозможные плейеры, ноутбуки, планшеты. Защита от воровства была предусмотрена, однако большая часть товара находилась в свободном доступе. Посетители, по большей части туристы, успешно этим пользовались: проверяли свою электронную почту, лазили по интернет-сайтам, слушали в навороченных наушниках музыку.
Медлить было нельзя: полицейские и охрана были повсюду. Уклоняясь от контактов с вездесущими консультантами в красных футболках, сновавшими по торговому залу, Алиса подкралась к одному из выставочных планшетов.
– Достаньте подставку, – приказала она Гэбриэлу, сунув ему рюкзак.
Пока он рылся в рюкзаке, она нажала на клавишу Макбука, похожего на тот, который остался у нее дома. Запустилась программа съемки встроенной камерой. Алиса выхватила у Гэбриэла подставку из-под пивной кружки, поднесла ее к экрану и сделала несколько снимков отпечатка пальца. При помощи программы обработки изображений она подстроила контрастность и яркость, получила изображение максимальной отчетливости и зашла через пароль в свою электронную почту.
– Может, займетесь билетами? – предложила она сообщнику.
Тот заторопился к билетным автоматам, а она начала писать письмо Сеймуру. Пальцы забегали по клавиатуре с небывалой скоростью – подгоняла ситуация.
…умею удерживать только ушедших.
Вокзальная площадь была залита осенним солнцем.
Алиса и Гэбриэл ринулись в толпу посетителей уличного рынка под стальной эстакадой надземной железной дороги. Пара села в поезд на «Гранд Сентрал», на «Лексингтон-авеню» сделала пересадку и вышла на «Астория-бульвар». На все ушло всего двадцать минут, но за это время произошла полная смена обстановки и впечатлений. Здания из стали и стекла сменились традиционными кирпичными домиками, бьющая ключом энергия Манхэттена уступила место почти провинциальной неторопливости.
В воздухе плыли упоительные ароматы оливкового масла, маринованного чеснока, свежей мяты. Прилавки были завалены жареными кальмарами и осьминогами, мусакой, шпажками с сувлаки, пахлавой, долмой в виноградных листьях, выпечкой с сыром фета. Вся эта вкуснятина не позволяла усомниться в том, что Астория – исторический греческий квартал Нью-Йорка.
– Вы хоть адрес знаете? – спросила Алиса Гэбриэла, видя, что он колеблется, в какую сторону направиться.
– Я был здесь всего пару раз, – стал оправдываться джазист. – Помню, окна квартиры выходили на Стейнвей-стрит…
– Какое музыкальное название улицы! – с усмешкой прокомментировала Алиса.
Они проконсультировались у старичка, торговавшего говяжьим шашлыком с лавровым листом прямо с жаровни. Следуя его подсказке, они зашагали по длинной, обсаженной деревьями улице с домами, похожими на лондонские, потом свернули на людную торговую артерию. Здесь собрался образцовый интернационал: греческие продуктовые лавки соседствовали с вегетарианскими, японцы предлагали суши, корейцы – свои острые кушанья; все сосуществовали в завидной гармонии. Настоящий гастрономический плавильный котел в пределах одного-двух кварталов!
На Стейнвей-стрит их встретила уже иная обстановка: они словно перепрыгнули на противоположный берег Средиземного моря, в Северную Африку.
– Вот уже несколько лет эти места зовутся «Маленьким Египтом» или «Маленьким Марокко», – объяснил Гэбриэл.
Здесь без большого усилия воображения можно было представить, что ты перенесся в арабский мир, на традиционный рынок Каира или Марракеша. Улица пропахла вкусными запахами меда и тажинов, греческие таверны были вытеснены кальянными. Рядом с мечетью с золотым куполом располагалась халяльная мясная лавка, дальше торговали мусульманской литературой. Вокруг говорили на смеси английского и арабского.
– По-моему, это здесь, – сказал Гэбриэл, останавливаясь перед домом из коричневого камня с опускающимися рамами окон, на первом этаже которого трудился парикмахер.
Вход в дом не был защищен кодом. Лифта тоже не было. Они быстро поднялись по лестнице на четвертый этаж, где забрали ключи у миссис Чауч, владелицы дома, с которой созвонился Кенни.
– Разве не шикарно? – бросил Гэбриэл, входя в лофт.
Холостяцкое гнездышко Кенни под самой крышей оказалось просторным пустым дуплексом с железными балками вместо сплошных перегородок, намечавшими разделение на комнаты. Алиса осмотрела кирпичные стены, оценила высокие потолки и надраенный бетонный пол. Особенно ей понравилось окно от пола до потолка, из которого открывался завораживающий вид на Гудзон.
Она целую минуту любовалась рекой, прежде чем бросить свой рюкзак на широкий стол из массива дуба, окруженный блестящей железной скамьей; рядом стояли два разномастных кресла.
– Смертельно устала! – пожаловалась она, падая в кресло.
– Знаете, что? Наберу-ка я вам ванну, – заявил Гэбриэл.
– Не поняла… Нет, не стоит. У нас есть чем заняться, кроме…
Но джазист, не слушая возражений, уже отправился на второй этаж.
Алиса вздохнула и долго сидела неподвижно, утопая в подушках и не в силах шелохнуться от усталости. Ей требовалось время, чтобы оправиться от стресса и хотя бы чуть-чуть передохнуть после напряжения, последовавшего за пробуждением посреди парка, в которое сейчас почти невозможно было поверить. Почувствовав себя капельку лучше, она встала, нашла в кухонном шкафу чайник и налила в него воды. Пока чайник закипал, Алиса гуляла по гостиной, машинально читая на корешках книг на полках фамилии авторов: Гарри Круз, Хантер Томпсон, Треваньян… Низкий столик был завален журналами, стены увешаны абстрактными и минималистскими картинами.
Полное света и воздуха жилище успокаивало еще и цветовой гаммой – бесконечными переливами светло-серых и бежевых тонов, удачным компромиссом между индустриальным стилем и скандинавской приверженностью древесным мотивам. Близость широкой реки, бесхитростный аскетичный декор, сочащийся словно бы отовсюду мягкий свет – все это вместе создавало атмосферу расслабляющей безопасности, кокон беззаботности.
Алиса поискала глазами компьютер, музыкальный центр, стационарный телефон. Но нет, ничего этого здесь не было.
Зато на крючке для ключей, украшенном фигуркой скачущей во весь опор лошади, поблескивали ключи от машины.
Вернувшись в кухню, она нашла в одном из шкафчиков «генмайча» – японский зеленый чай с добавлением жареных зернышек риса – и заварила себе целую чашку. У напитка оказался своеобразный вкус: свежие нотки зеленого чая контрастировали с ароматом ореха и риса. Нет, пить это было невозможно. Она выплеснула чашку в раковину и заглянула в стеклянный винный буфет рядом с холодильником. Хозяин лофта оказался любителем хороших вин, коллекционером калифорнийского пино-нуар и отборных французских сортов. Благодаря отцу Алиса разбиралась в винах. В коллекции красовалась бутылка «Шато-Марго» 2000 года, «Шваль-Блан» 2006-го, «Монроз» 2005-го… Она уже нацелилась на «Сент-Эстеф», но отвлеклась на бургундское – «Ла-Таш» 1999 г. из виноградника «Романе-Конти», бесценный нектар, какого она еще не пробовала. Отбросив все рациональные соображения, по которым к этой бутылке не следовало бы прикасаться, она откупорила ее, налила полный бокал и принялась наслаждаться ароматом. Оттенок граната, мощный дух с нотками розы, ягод и шоколада…
Она отпила бургундского, смакуя по отдельности каждый нюанс фруктов и пряностей. Потрясающее ощущение на нёбе, тепло в желудке. Она осушила бокал и немедленно налила второй.
– Прошу внимания, мадам: ванна готова, – громко доложил Гэбриэл с антресолей.
– Вам налить?
– Что?! Вы открыли бутылку? – всполошился он, наполовину сбегая, наполовину скатываясь по винтовой лестнице.
При виде откупоренной бутылки из Кот-де-Нюи он рассвирепел.
– Что у вас с головой, мадам Беспардонность? Знаете, сколько стоит это вино?
– Бросьте, Кейн, мне ваши нотации до лампочки.
– Хороша благодарность моему другу за гостеприимство! – не унимался он.
– Уймитесь, вам говорят. Заплачу я за ваше чертово вино!
– Чем? Думаете, вам хватит полицейской получки?
– За глаза! Кстати, вы не в курсе, у вашего приятеля есть автомобиль?
– Кенни – владелец старого драндулета. Кажется, он выиграл его в покер.
– Как думаете, где он его держит?
– Понятия не имею.
Прилив вдохновения погнал Гэбриэла к одному из окон и заставил высунуться в засыпанный гравием двор. Там, вокруг центрального заасфальтированного островка, была припаркована дюжина машин. Он прищурился, чтобы различить их модели.
– Похоже, эта. – Он указал на белый «Мустанг Шелби» с двумя синими полосами.
– Ступайте проверьте. – Она бросила ему ключи.
– Прекратите мне приказывать! – ощетинился он. – Я не ваш подчиненный.
– Одна нога здесь, другая там, Кейн! Нам позарез нужна машина.
– А вы поторапливайтесь в ванную, моя старушка, вам позарез нужно расслабиться!
– Если вы еще раз назовете меня старуш…
Договорить она не успела: Кейн выбежал, хлопнув дверью.
Ванная на втором этаже примыкала к спальне, напоминавшей гостиничный номер. Алиса присела на кровать, открыла свой рюкзак, достала купленный телефон и извлекла его из пластиковой упаковки. К аппарату прилагалось зарядное устройство, гарнитура «хэндс фри» и инструкция. Имелась также пластиковая карточка с серийным номером изделия.
Она воткнула зарядку в сеть. На экране появилась иконка, из которой следовало, что у пользователя есть 10-минутный кредит. Алиса позвонила по номеру голосового помощника, потребовавшего ввести серийный номер.
Затем пришлось ввести код зоны, в которой она намеревалась использовать телефон. Вспомнив слова Гэбриэла, она ввела 212, код Нью-Йорка. В следующую секунду пришла смс с телефонным номером. Осталось ввести номер оплаченной карты, чтобы в ее распоряжении оказалось три часа переговоров.
Она позвонила Сеймуру на сотовый, но нарвалась на автоответчик.
– Перезвони мне на этот номер, как только сможешь, Сеймур. Мне необходима помощь. Скорее, очень тебя прошу.
Теперь можно было воспользоваться ванной, отгороженной от спальни дымчатым стеклом. Ванная была оформлена в стиле ретро 1950-х годов: пол из черных и белых квадратиков, ванна на бронзовых подпорках, бабушкин умывальник, антикварные керамические вентили кранов, деревянные шкафчики с лепным орнаментом.
Кейн сдержал обещание: под толстым слоем пены ее ждала дымящаяся ванна с лавандовым ароматом.
Алиса разделась перед наклонным зеркалом в чугунной раме и погрузилась в воду. От горячей воды у нее быстрее побежала кровь, раскрылись все поры, мышцы расслабились, боль в суставах сразу утихла. Она задышала полной грудью, охваченная чудесным чувством, что ее колышет обжигающая целебная волна, и на несколько секунд полностью отдалась томному наслаждению.
Потом зажала пальцами нос и окунулась с головой.
Она успела захмелеть от вина, ее клонило в сон, она была близка к оцепенению. Голова наполнилась противоречивыми мыслями. Беспамятство было невыносимым. Она в очередной раз попыталась восстановить события прошлого вечера, но нет, в памяти зияла черная дыра. Сначала кусочки мозаики складывались без труда: бары, коктейли, подружки, паркинг на авеню Франклина Рузвельта. Возвращение к машине. Зеленовато-синее освещение подземного паркинга. Потом – муть в голове, подкашивающиеся ноги. Она как бы видит себя со стороны: вот она открывает дверцу маленького «Ауди», вот садится за руль… Рядом кто-то есть! Раньше у нее не получалось это вспомнить. Из темноты выплывает мужская физиономия. Она силится различить черты лица, но они тают в перламутровой мгле.
Внезапно поток воспоминаний уносит ее дальше в прошлое. Источник потока – ее душевная боль.
Воспоминания…
Вернее, сила воображения.
21 ноября 2011 г.
Конец дождливого дня, медицинский кабинет моего мужа. Прием прерван телефонным звонком:
Поль в панике хватает пальто, что-то невнятно лепечет секретарше и выбегает из кабинета. Прыгает в старенькую «Альфа Ромео Джульетта», оставленную, как обычно, прямо на тротуаре перед зданием Кадастровой палаты города Парижа. Дождь превратил в кашу постановление о штрафе за неправильную парковку, засунутое, как водится, под «дворник». Он включает зажигание, описывает круг по площади и сворачивает на улицу Бак.
Уже стемнело. Кончается мерзкий осенний день, заставляющий возненавидеть Париж, превращенный в ад, тонущий в метастазах угрюмых толп и нечистот. На бульваре Сен-Жермен машины больше простаивают, чем движутся. Поль трет рукавом запотевшее лобовое стекло, тем же рукавом утирает катящиеся по щекам слезы.
Узнав, что станет отцом, он был на седьмом небе. Поль столько всего уже запланировал на будущее: первые бутылочки, прогулки в Люксембургском саду, замки из песка на пляже, первый школьный день, футбольная площадка воскресным утром… Волшебные мгновения, растаявшие теперь без следа.
Он отодвигает больные мысли, силится сохранить спокойствие, но эмоции берут верх, его сотрясают рыдания. К боли примешивается ярость. Он уже по-детски скулит. Застряв на светофоре, Поль гневно бьет по рулю кулаком. В голове продолжают раздаваться слова интерна, описывавшего страшную реальность: «Не скрою, доктор, ситуация серьезная: проникающие ранения холодным оружием брюшной полости…»
Загорается зеленый свет. Поль срывается с места, резко сворачивает на выделенную автобусную полосу. Он не перестает спрашивать себя, как это могло произойти. Почему его жену, обедавшую с ним этим днем в бистро на улице Гизард, нашли с ножевыми ранениями в какой-то норе на западе Парижа, хотя она планировала отправиться во второй половине дня к акушерке, готовиться к родам?
В голову опять заползают жуткие картины: Алиса в луже крови, стремительные движения санитаров «Скорой помощи», медик-сопровождающий, передающий с колес эпикриз: «Пострадавшая нестабильна, систолическое давление на девять, пульс ускоренный, 100 ударов в минуту, конъюнктивы обесцвечены. Показана венозная интубация».
Мигая дальним светом, Поль обгоняет такси, потом еще одно, готов сделать левый поворот. Увы, бульвар Сен-Мишель перегорожен: там митингуют. Он до скрипа стискивает челюсти.
Он опускает стекло, чтобы уговорить полицейских пропустить его, нарывается на каменную несговорчивость и уезжает, обругав их последними словами.
На бульваре Сен-Жермен его пугает истерический гудок автобуса, который он чуть не подрезал, забыв включить поворотник.
Спокойнее! Экономить энергию, она понадобится, чтобы спасти жену. Необходимо найти врача, способного творить чудеса. Он пытается вспомнить кого-нибудь в «Отель-Дьё».
Пралаворио? Нет, он в «Биша». Журден? Этот в «Кошене», зато очень многих знает. Вот кому надо звонить!
Он лезет за телефоном в карман пальто, скомканного на пассажирском сиденье, но там его не оказывается.
Старая «Джульетта» минует узкий коридор улицы Бернарден и вылетает на Архиепископский мост, он же «мостик влюбленных»: ограждения с обеих сторон завешаны посверкивающими в свете фонарей и фар замками, от крохотного до огромного.
Поль, щурясь, включает свет в салоне и нашаривает на полу телефон, держа руль одной рукой. Когда он выпрямляется, его ослепляет свет фары: прямо ему в лоб мчится по мосту пренебрегший односторонним движением мотоциклист. Тормозить уже поздно. Поль выворачивает руль, чтобы избежать столкновения. «Джульетту» заносит вправо, ударяет о бордюр, швыряет на фонарный столб, потом она пробивает железное ограждение моста.
В Сену Поль падает уже мертвый.
Я помню,
что в тот самый день,
21 ноября 2011 года,
моя гордыня, мое тщеславие, моя слепота
убили моего ребенка
и моего мужа.
Жизнь – это состояние войны.
Телефонный звонок не сразу достиг сознания Алисы, погрузившейся в ванну с головой. Она вынырнула из забытья, завернулась в полотенце и схватила сотовый телефон.
– Шефер слушает.
– Алиса? Это я.
– Сеймур! Наконец-то!
– Ты в порядке?
– Более-менее, но без твоей информации я как без рук. Ты что-нибудь раскопал?
– Я получил отправленные тобой отпечатки. Отличная работа! Думаю, результат вполне наглядный. Я подключил Савиньона, он сейчас проверяет отпечатки по дактилографической базе данных. Результаты будут через полчаса.
– Хорошо. Что-нибудь еще? Что с камерами слежения паркинга?
– Я сам побывал на авеню Франклина Рузвельта и просмотрел их записи. На них мало что понятно. Ясно, что твоя машина заехала на стоянку в 20:12 и выехала в 0:17.
– Что там видно?
– Толком – почти ничего.
– Я выезжала одна? Это хоть я была?
– Не разобрать. В кадре номерной знак, салон машины оказался в темноте.
– Это же надо! Ты пробовал поработать с изображением?
– Что толку, все равно ничего не видно. Оборудование у них ни к черту. Лучше я сразу тебя предупрежу: с аэропортами тоже негусто. Их базы данных и видеозаписи доступны только в случае поимки кого-то на месте преступления или при предъявлении ордера. Было бы проще, если бы мы привлекли Тайландье…
– Даже не думай! Ты опросил моих подружек?
– Да, всех трех. Ты вчера здорово набралась, Алиса. Они за тебя беспокоились. Малика и Карин хотели тебя проводить, но ты послала их подальше…
– Чувствую, ты приготовил для меня сюрприз, Сеймур.
– Да, вкусное я оставил на десерт. Ты сейчас одна?
– Одна, а что?
– Речь о твоем приятеле Гэбриэле Кейне. Я поручил его Кастелли, и тот выяснил, что нигде нет никаких следов джазового пианиста с таким именем.
– Я не говорила, что это Рей Чарльз или Мишель Легран. Когда музыкант выступает перед маленькой аудиторией, то обычно…
– Послушай, ты знаешь Кастелли. В уголовной полиции никто не умеет так работать с информацией, как он. Если бы хоть что-то было, он бы обязательно нашел. Но на нет и суда нет. Пусто! Гэбриэлов Кейнов куча, но музыкантов с таким именем нет ни в интернете, ни даже среди джазистов-любителей. А теперь держись, это еще не самое интересное…
Сеймур не отказал себе в удовольствии выдержать театральную паузу.
– По твоим словам, он вчера вечером играл в Дублине в клубе «Браун Шугар»…
– Не по моим, по его.
– Ну, так это вранье. Кастелли звонил хозяину клуба. Вчера вечером там был вечер сальсы, мамбо и ча-ча-ча. На сцене играли только участники большого оркестра кубинской музыки, прилетевшие вчера утром из Гаваны.
Алиса была поражена: такого она не ожидала. К своему удивлению, она тут же придумала объяснения в оправдание Гэбриэла: вдруг он выступал под сценическим псевдонимом? Вдруг был просто членом ансамбля? Вдруг…
– В общем, непонятно, кто это такой, – продолжил Сеймур. – Я буду копать дальше, а ты будь с ним осторожнее, пока мы не разберемся.
После этого разговора Алиса некоторое время сидела неподвижно. Ее гипотезы ничего не стоили. Ее обвели вокруг пальца, как желторотую стажерку. Она проявила доверчивость, а Кейн обманывал ее с первой минуты их знакомства.
Она поспешно оделась, покидала в рюкзак свои вещи. Ею уже завладевал страх. С сильно бьющимся сердцем она спустилась по лестнице, сжимая в кулаке «Глок».
– Кейн! – крикнула она, озираясь в гостиной.
Она прокралась вдоль стены к кухне, все так же сжимая пистолет. Там тоже было пусто. Она осталась в лофте одна.
На столе, придавленная бутылкой вина, ее ждала записка на обратной стороне конверта:
На самом деле бывают жизни двух видов: воображаемая и другая. Это другая жизнь создает проблемы, это к ней мы так стремимся.
Алиса выбежала на улицу. Пистолет она спрятала в кобуру, рюкзак закинула на плечо. Свежий ветерок принес будоражащие ароматы специй, абрикоса, глазури. «Шелби» красовался перед кальянной «Нефертити», маня кремовым кузовом, лучезарным хромом, синими полосами на бортах, агрессивным силуэтом.
Молодая женщина настороженно перешла улицу и толкнула дверь «Нефертити».
Убранство заведения представляло собой эклектическое сочетание арабских и западных мотивов: здесь были и низкие столики, и глубокие кресла, и расшитые золотом диваны, и набитый книгами шкаф, и пианино, и старая цинково-дубовая стойка, и дартс, как в английском пабе.
Обстановка была в целом приятная, здесь неплохо было провести часок в солнечный осенний день. Студенты хипстерской наружности, не отлипавшие от экранов ноутбуков, мирно соседствовали со старыми египтянами и марокканцами, курившими кальяны и спокойно созерцавшими жизнь. Сладкий дым кальянов пах мятным чаем. Тянуло счастливо забыться в этом дыму и ароматах. Гэбриэл играл за столиком в шахматы с косматым студентиком в невероятном кислотно-желтом джемпере из спандекса и в фиолетовом пуховике без рукавов.
– Кейн, нам надо поговорить.
Молодой шахматист вскинул голову.
– Не видите, что ли, у нас тут… – начал он пискляво.
– Лучше проваливай, Кислота! – приказала она, переворачивая их доску с фигурами.
Не дав косматому опомниться, она схватила его за край пуховика и оторвала от стула. Испуганный парень собрал с пола шахматные фигуры и сбежал.
– Как я погляжу, ванна вас не успокоила, – прокомментировал эту сцену Гэбриэл. – Будем надеяться, восхитительные восточные пирожные повлияют на вас лучше. Рекомендую медовые пирожки с начинкой из сухофруктов, это объедение! Или, может, рис с молоком? Чай?
Она спокойно села напротив, полная решимости вывести его на чистую воду.
– Знаете, Кейн, что доставило бы мне истинное наслаждение?
Он с улыбкой пожал плечами.
– Не томите! Перед вами тонко настроенный инструмент, вам остается на нем сыграть.
– Кстати, об инструменте. Видите там, у стойки, пианино?
Он оглянулся с немного встревоженным выражением лица.
– Ничего мне так не хочется, как послушать вашу игру. Не каждый день выпадает шанс попить чаю под игру джазового пианиста.
– Это не самая хорошая идея. Не хотелось бы беспокоить посетителей…
– Что за глупости! Наоборот, они будут в восторге. Курить кальян под музыку – наивысшее наслаждение.
Гэбриэл недолго искал другую отговорку.
– Наверняка пианино расстроено.
– Это мелочи. Заказываю вам классику, Кейн: «Опавшие листья», «Синий монашек», «Апрель в Париже»… А лучше всего – «Алиса в Стране Чудес!» Не смейте возражать, выступление будет посвящено мне!
Он смущенно поднялся.
– Послушайте, по-моему…
– Лучше послушайте меня: вы такой же джазовый пианист, как я – монашка в чумном бараке.
Гэбриэл почесал себе виски и облегченно перевел дух. Оказалось, что ему проще ничего не отрицать.
– Ладно, я вам соврал, но исключительно по этому пункту.
– Прикажете вам верить, Кейн? Или «Кейн» не настоящая ваша фамилия?
– Все остальное – чистая правда, Алиса! Меня зовут Гэбриэл Кейн, вчера вечером я еще был в Дублине, а сегодня утром проснулся прикованным наручниками к вам, не понимая, как здесь очутился.
– Зачем было морочить мне голову?
Он опять вздохнул, понимая, что его ждет несколько нелегких минут.
– Затем, что мы с вами очень похожи, Алиса.
Она нахмурила брови.
– Похожи?..
– Я тоже полицейский.
Повисло тягостное молчание.
– Кто вы?! – переспросила Алиса через несколько бесконечных секунд.
– Специальный агент ФБР, региональное отделение Бостона.
– Вы смеетесь надо мной, что ли? – взорвалась она.
– Ни в коем случае. Вчера вечером я сидел в дублинском клубе «Темпл-Бар» напротив моего отеля. Зашел туда выпить рюмку-другую после трудового дня, хотел расслабиться.
– Что вы потеряли в Ирландии?
– Приехал для встречи с коллегой из «Гарда Щиехана»[4].
– Цель встречи?
– Международное расследование.
– Что за расследование?
Гэбриэл отпил чаю, словно с целью замедлить поток вопросов и подготовиться к ответам.
– Произошла серия преступлений.
– Ищете серийного убийцу? – поторопила его Алиса.
– Возможно, – допустил он, отворачиваясь.
В кармане куртки у Алисы завибрировал телефон. Она посмотрела на экран, там появился номер Сеймура. Она помедлила. Кейн начал откровенничать, сейчас не следовало его прерывать.
– Вам нужно ответить, – подсказал Гэбриэл.
– Вам какое дело?
– Это ваш приятель из полиции? Разве вам не любопытно узнать, кто оставил отпечатки пальцев на шприце?
Отрицать это было бы глупо.
– Алло!
– Это я, Алиса, – взволнованно начал Сеймур.
– Ну что там с отпечатками?
– С чего ты их сняла, Алиса?
– Со шприца. Потом объясню. Узнали, кому они принадлежат?
– Да, результат получен, но он дерьмовый.
– Почему?
– Потому что ответ гласит, что отпечаток принадлежит…
– Говори, не мотай кишки!
– Эрику Вону, – отчеканил он.
– Эрику Вону?..
Эта информация застала Алису врасплох, ей показалось, что ее ударили под дых.
– Да, тому психу, который пытался тебя убить и…
– Представь, я знаю, кто такой Эрик Вон!
Она зажмурилась, чтобы унять головокружение. От этих воспоминаний впору было грохнуться в обморок.
– Этого не может быть, Сеймур, – отчетливо проговорила она как можно спокойнее.
На том конце вздохнули.
– Знаю, в это трудно поверить, но мы десять раз перепроверили. Целых тридцать совпадающих точек. Теперь, что бы ты ни говорила, я вынужден поставить в известность Тайландье.
– Дай мне еще несколько часов!
– Не дам, Алиса, нельзя. Все, что относится к Вону, для нас как минное поле. Один раз в этом деле мы уже вляпались из-за тебя в дерьмо.
– Напоминать мне об этом – большая деликатность с твоей стороны.
Она посмотрела на старые часы с рекламой пепси-колы над прилавком.
Нью-йоркское время – 13:15.
– В Париже четверть восьмого вечера? Дай мне время до полуночи.
Молчание.
– Очень тебя прошу!
– Это неразумно…
– А ты пока поработай еще с отпечатками. Я совершенно уверена, что их оставил не Вон.
Снова вздох.
– А я уверен, что Вон находится в Нью-Йорке, Алиса. Уверен, что он тебя ищет и хочет убить.
Чудовища существуют на самом деле, призраки тоже… Они живут в нас, и порой они побеждают.
В луче света плясали крохотные разноцветные пылинки.
Солнце вливалось в окна с распахнутыми деревянными ставнями. В кальянной стоял негромкий гул. В большом зале пахло апельсином, финиками, лесным орехом. Немногочисленные посетители рассеянно тянули кальяны или хрустели традиционной магрибской выпечкой «Щиколотки газели».
Алиса и Гэбриэл сидели друг напротив друга и напряженно молчали. К их столику подошел молодой официант, чтобы долить обоим мятного чаю. Делалось это по-мароккански: держа чайник высоко над чашками, чтобы в них образовывался пенный воротничок.
Гэбриэл уперся локтями в столик, подпер ладонями подбородок. Черты его лица стали жестче. Пришло время объясниться.
– Отпечаток на шприце принадлежит Эрику Вону, не так ли?
– Откуда вам известно это имя?
– Это его я выслеживал в Ирландии.
Алиса уставилась ему в глаза.
– Почему в Ирландии?
– Это долгая история. Десять дней назад отделение ФБР в Бостоне получило уведомление от полиции штата Мэн о странном убийстве в графстве Камберленд. На место преступления отправили меня вместе с напарником, специальным агентом Томасом Кригом.
– Кто потерпевшая? – спросила Алиса.
– Элизабет Харди, 31 год, медсестра из госпиталя «Себаго Коттедж». Найдена убитой у себя дома, задушена…
– …нейлоновыми колготками, – договорила за него Алиса.
Кейн утвердительно кивнул.
У Алисы сердце заколотилось о ребра, но она постаралась унять волнение. Да, почерк похож на Вона, но это не обязательно указывает именно на него.
– После убийства, – продолжил Кейн, – были проведены безуспешные поиски в базах данных Vicap. Я не должен вам этого говорить, но скажу: наши хакеры проникли также в базы данных полиции европейских стран: в немецкую Viclas, во французскую Salvac.
– Надеюсь, это шутка?
– Не надо изображать испуг, на войне как на войне. – Он подмигнул. – Короче, теперь вы знаете, как я узнал о серии убийств и нападений, совершенных Эриком Воном в Париже с ноября 2010 по ноябрь 2011 года.
– Вы видите связь?
– Я просил о встрече с вашей начальницей, директором криминальной полиции.
– С Матильдой Тайландье?
– Встреча была намечена на следующую неделю в Париже. Перед этим я отправился в Ирландию. Просмотрев базы данных разных стран, я выяснил, что восемь месяцев назад в Дублине было совершено еще одно убийство.
– Жертва, почерк – все похоже?
– Мэри Маккарти, 28 лет, студентка-третьекурсница Тринити-колледжа. Найдена в комнате университетского общежития, задушена колготками.
– Думаете, это тоже Вон?
– Разве это не очевидно?
– Нет.
– След Вона затерялся в Париже после нападения на вас. С тех пор он стал призраком. Французская полиция не продвинулась в расследовании ни на йоту.
– Что дальше?
– Сказать, что я думаю? Вон – убийца-хамелеон, перевоплощающийся при любой угрозе. Я считаю, что он давным-давно покинул Париж, сделал остановку в Ирландии, а сейчас находится в Соединенных Штатах.
– Потому что вы расследуете два более-менее схожих убийства?
– Совершенно идентичные, – поправил ее Кейн.
– Вон – не первый убийца, душащий свои жертвы нейлоновыми колготками.
– Не придуривайтесь, Шефер. Вон убивал очередных женщин колготками предыдущих жертв. В этом особенность его почерка, вам ли это не знать!
– Чем задушена бостонская жертва?
– Бело-розовыми колготками. Именно такие были на ирландской студентке в день ее смерти.
– Спокойствие! Ваш ирландский или американский убийца – простой имитатор. Сообщник, подставное лицо, восторженный поклонник, тщательно воспроизводящий подвиги предшественника.
– Подражатель? В телесериалах их показывают ежедневно, но я с такими ни разу не сталкивался за все пятнадцать лет работы. В реальной жизни их не существует.
– Еще как существует! Нью-йоркский Зодиак, дело Хэнса…
Он поднял руку, чтобы ее остановить.
– Случаи тридцатилетней давности из учебников криминалистики…
Алиса не смутилась.
– Я была лучшего мнения о ФБР. Вы всегда с такой готовностью попадаетесь в подстроенные вам ловушки?
Гэбриэл начал закипать.
– Знаете, Алиса, я вас щадил, но раз вам подавай неопровержимое доказательство – извольте, я вам его предоставлю.
– Неужели?
– Знаете, какие колготки носила бедная ирландка?
– Сейчас узнаю.
– Кружевные колготки для беременных с сине-зелеными змейками. Точно такие же, как те, что были на вас два года назад, когда вас чуть не убил Вон.
Молчание. От этой подробности у нее по спине пробежал холодок. Полиция не сообщала ее прессе. Как подражатель умудрился узнать марку и расцветку ее колготок?
Она потерла виски.
– Что ж, допустим. Выкладывайте вашу версию.
– Моя версия такова: то, что Вон нас с вами соединил, – это вызов. Его отпечаток укрепляет мою версию. Берем вас: вы служите во французской полиции, знаете его, как никто, неутомимо его преследовали. Он убил ваше нерожденное дитя. Вы люто его ненавидите. Теперь я: агент ФБР, ведущий расследование и напавший на его след в Штатах. Двое полицейских против него одного. Двое полицейских, рвущихся спустить с него шкуру, но со своими тараканами, со своими демонами. Мгновение – и они превращаются из охотников в жертв.
Алиса отнеслась к этой возможности со смесью возбуждения и страха. В этой перспективе было что-то пугающее.
– Независимо от того, стоит или нет за этими убийствами Вон, у него наверняка завелся последователь. Может, кто-то орудует с ним заодно. Вчера вечером вы еще были в Дублине, я – в Париже. Так или иначе, кто-то загрузил нас в самолеты. Не считаете же вы, что преступник вездесущ?
– Нет, не считаю.
Алиса обхватила руками голову. Дело принимало неожиданный оборот, уже несколько часов оно заставляло ныть ее старые раны, обнажало былые беды и муки, с которыми она билась уже не один год.
– Знаете, что не дает мне покоя, Кейн? Не понимаю, зачем вы так долго ждали? Почему сразу не сказали мне, кто вы такой?
– Потому что сначала я должен был больше о вас узнать. Как вы в этом замешаны, из чего исходите. Главное, мне нужно было собрать побольше информации, чтобы Бюро не отстранило меня от этого расследования. И потом, между нами говоря, больше всего я не терплю оставаться в дураках.
– Зачем было называться джазистом?
– По наитию, без всякой задней мысли. Всегда любил джаз, а Кенни – мой лучший друг. Он саксофонист, провалиться мне на этом месте!
– Ну и какие будут предложения?
– Первым делом надо отдать образец крови с вашей рубашки в судебно-медицинскую лабораторию гематологии Верхнего Ист-Сайда. К ее помощи часто прибегает ФБР. Они, правда, дерут втридорога, зато располагают первоклассными специалистами и оборудованием. Два часа – и в нашем распоряжении будут результаты генетического анализа.
– Хорошая мысль! Что потом?
– Потом едем на машине в Бостон, настраиваем по пути наши скрипочки. Бежим в ФБР, выкладываем там все, что знаем, и валяемся у них в ногах, чтобы меня не отстранили от этого дела.
Разглядывая Гэбриэла, она убедилась, что, сбросив маску, он сильно изменился. Весельчак-джазист уступил место серьезному сыщику. Взгляд посуровел, черты лица тоже, он уже не скрывал своей тревоги. Казалось, они знакомятся во второй раз.
– Я с вами, – решилась она. – Но есть условие: после Бостона я – ваша напарница в этом расследовании.
– Сами знаете, это не мне решать.
– Официально или нет, но мы – команда. Вы делитесь информацией со мной, я – с вами. Если нет, то наши пути прямо сейчас расходятся, и вы можете не мечтать о лоскуте моей рубашки. Слово за вами.
Гэбриэл достал сигарету из начатой пачки, прихваченной из «Хонды», закурил, сделал несколько нервных затяжек – думал, тянул время.
Алиса наблюдала за ним краем глаза. Наконец-то она узнавала в нем коллегу – беззаветно преданного делу сыщика, готового на все, чтобы довести начатое до конца. Как и она сама, он не мог спать ночами, стараясь влезть в шкуру подозреваемого и добраться до его мотивов. Это был настоящий полицейский, чей священный долг – остановить убийцу.
Он достал из кармана ключи зажигания от «Мустанга Шелби» и положил их на столик.
– Договорились. Едем. – И он затушил сигарету.
Si vis pacem, para bellum.
Хочешь мира – готовься к войне (лат.).
На восточной стороне Пятой авеню громоздился поставленный на ребро кубик Рубика высотой двадцать метров.
На последнем этаже этого ультрасовременного здания, зажатого между больницей «Маунт Синай» и Городским музеем Нью-Йорка и смахивающего хрустальным фасадом из разноцветных квадратиков на знаменитую геометрическую головоломку, располагалась судебно-медицинская гематологическая лаборатория.
Меньше чем за четверть часа Гэбриэл и Алиса добрались до границы Верхнего Ист-Сайда и испанского Гарлема. Им повезло: час был обеденный, когда освободилось много парковочных мест. Они поставили «Шелби» на одной из улиц рядом с огромным комплексом больницы и медицинского училища.
– Подождите меня в машине, хорошо?
– Вы смеетесь? Я иду с вами.
– Как хотите, – уступил со вздохом Гэбриэл. – Но разговаривать буду я. Расследование веду я, уяснили?
– Заметано, босс. – Она с усмешкой открыла дверцу.
Он тоже вылез из машины.
– Не будем терять времени, – бросил он, глянув на часы парковочного автомата.
Алиса молча кивнула и прошла следом за ним в вестибюль, потом в лифт. В этот час в коридорах лаборатории было почти безлюдно. За стойкой дежурный секретарь доедала из пластмассового лотка зеленый салат.
Гэбриэл представился и сказал, что ему нужно увидеть заместителя директора лаборатории Элиан Пелетье.
– Она француженка? – удивилась Алиса.
– Канадка из Квебека. Только учтите, она своеобразная особа, – предупредил он, приподнимая одну бровь.
– То есть?
– Сами увидите.
По коридору уже шла Элиан Пелетье.
– Гэби, малыш, ты решил познакомить меня со своей невестой! – крикнула она издали.
Это была крепкая седая женщина с коротко подстриженными седыми волосами, в квадратных очках, в просторном черном платье под распахнутым белым халатом. Круглая, с виду ласковая, ни дать ни взять русская матрешка.
– Как я рада, что тебя наконец-то захомутали! – засмеялась она, обнимая Гэбриэла.
Тот не позволил вовлечь его в игру.
– Познакомься, Элиан: капитан Шефер, уголовная полиция Парижа.
– Здравствуйте, красавица! – Элиан и Алису заключила в объятия. – Ох, уже эти проклятые французы!
Она повела их к себе в кабинет.
– Времени у нас в обрез, Элиан, – предупредил ее Гэбриэл. – Сможешь определить ДНК по этому образцу крови? Наши лаборатории слишком загружены.
Алиса вытянула из рюкзака обрывок своей рубашки и отдала его канадке.
– Немедленно озабочу этим кого-нибудь из своих биологов, – пообещала та. – Что ты ищешь?
– Генетический отпечаток, с которым можно работать. Главное, поскорее.
– Через шесть часов годится? – спросила она, удобнее надевая очки.
– Ты шутишь?
– Можно ускорить время извлечения и усиления ДНК при помощи мини-зондов, только на это тебе придется раскошелиться…
– Как можно быстрее! Получишь результаты – сразу пошли их Томасу Кригу вместе со счетом. Я его предупрежу. Можно позвонить по твоему телефону?
– Чувствуй себя как дома. Я прямо сейчас приступаю к работе.
И она убежала, оставив их в кабинете одних.
– Назовите номер вашего сотового. Если не возражаете, я сообщу его Томасу, чтобы он вам перезвонил.
Алиса записала на бумажке с письменного стола Элиан свой новый номер и вышла в коридор, чтобы не мешать Гэбриэлу звонить коллеге. Там она набрала номер отца, но ей ответил механический голос, скрипучий и недовольный:
– Папа, это Алиса. Перезвони, как только сможешь, это срочно, очень срочно.
Немного подумав, она решила перезвонить Сеймуру.
– Это опять я.
– Я уже беспокоился! Ты поговорила с Кейном?
– Да, теперь он утверждает, что он – секретный агент ФБР из бостонского отделения.
– Ты шутишь? Этот тип водит тебя за нос, Алиса!
– Проверь. Думаю, в этот раз он говорит правду. Он расследует убийство, имеющее много сходств с художествами Эрика Вона.
– Сейчас же звоню в Вашингтон Шерману, он помогал нам в деле Петреуса.
– Спасибо, Сеймур. Ты еще на работе? Хочу попросить тебя еще кое о чем.
Из Парижа донесся вздох.
– Алиса, я с самого утра только этим и занимаюсь!
– Слушай мою просьбу: сядь в свою машину и…
– Прямо сейчас? Не получится, у меня дела до одиннадцати вечера!
Она не обратила внимания на его возражения.
– Езжай по автостраде «Восток» в Мец, оттуда в Саргемин.
– Ты что, это же целых 350 километров!
Она, не слушая его, продолжила:
– Между Саргемином и Сарбуром есть заброшенный сахарный завод. Не знаю точно, где он находится, уточни у Кастелли, там наверняка один такой.
– Я сказал, что никуда не поеду, Алиса!
– Захвати фонарь, большие клещи, флуоресцентные трубки. Как приедешь – позвони. Хочу, чтобы ты кое-что проверил.
– Это восемь часов туда и обратно!
– Я бы не просила, не будь это так важно. Сделай это во имя нашей дружбы! – взмолилась она. – Ты единственный, кому я могу доверять, пойми!
Сеймур не мог не почувствовать отчаяние подруги, поэтому пошел на попятный.
– Намекни, по крайней мере, что мне там искать!
– Труп. Надеюсь…
Дорога.
Скорость.
Пролетающие мимо пейзажи.
Рев восьмицилиндрового мотора.
Бессмертный голос Отиса Реддинга из радиоприемника.
Стрелка на огромном тахометре старомодного приборного щитка на рискованной высоте.
И медово-янтарные отблески в волосах Алисы.
Они покинули Манхэттен в 2 часа дня и за два часа оставили позади почти весь Коннектикут: сначала промчались вдоль моря по федеральной автостраде номер 95, потом устремились на север по 91-й. Движение было несильное, трассу заливало солнце, вдоль нее тянулись то сосны, то гинкго, то вязы, то белые дубы.
Оба думали о своем и всю дорогу почти не разговаривали.
«Мустанг» летел, как стрела. Вцепившийся в руль Гэбриэл воображал себя молодым человеком 60-х годов, везущим свою девушку на последний фильм Стива Маккуина под музыку Роя Орбисона и «Эверли Браззерс» и старающимся не думать о скором призыве и возможной отправке во Вьетнам.
Время от времени он поглядывал на Алису. Вид у той был сосредоточенный и неприступный, она полностью погрузилась в свои невеселые мысли, рука крепко сжимала телефон, который должен был вот-вот зазвонить. Все в ней – разгладившееся лицо, высокие скулы, зачесанные назад волосы, считая даже плотно застегнутую куртку, – было красиво и одновременно воинственно, даже пугающе. Без сомнения, Алиса Шефер находится в полной боеготовности. Но бывали моменты, когда эта суровость не могла скрыть того, что за ней скрывается другая женщина – нежная и вполне мирная.
В такие моменты он гадал, какой она была
Вместо Отиса Реддинга заиграли «Клэш», «U2», Эминем. Очарование рассеялось. Прощайте, шестидесятые, прощай, романтика, здравствуй, реальность.
Гэбриэл прищурился и опустил противосолнечный щиток. В зеркале он встретился взглядом со своей пассажиркой, поправлявшей волосы.
– Лучше смотрите на дорогу, Кейн.
– Хочется, чтобы вы кое-что мне объяснили…
Он не стал договаривать, она не отвела взгляд.
– Откуда у вас уверенность, что отпечатки на шприце оставил не Вон?
Она раздраженно передернула плечами.
– Сказано вам, это предположение, а не уверенность.
– Бросьте! Вопреки всем изобличающим его уликам вы отказываетесь верить в то, что Эрик Вон находится в Штатах. Я в допросах собаку съел и научился определять, когда мне лгут. Это именно то, чем вы сейчас занимаетесь.
Она попробовала вяло защититься:
– У вас нет ни малейших оснований мне не ве…
– Напоминаю, я – единственный полицейский, имеющий полномочия расследовать это дело! – перебил он ее. – Я был с вами честен, все вам выложил, как на духу, хотя не был обязан.
Она вздохнула, и он продолжил:
– Вы попросились ко мне в напарницы, вы захотели, чтобы я уговорил свое начальство допустить вас к делу. Я не возражал, хотя, пойдя вам навстречу, могу себя дискредитировать. Но если уж мы напарники, то у нас не должно быть друг от друга секретов, я прав?
Она кивнула. Такие речи были ей по сердцу.
– Поэтому я повторяю свой вопрос, Алиса: как вы можете быть уверены, что отпечатки на шприце принадлежат не Вону?
Она потерла себе виски и глубоко вздохнула.
– Вон мертв, Кейн. Давно мертв.
Я все помню.
5 декабря 2011 г.
Тусклая белизна больничной палаты.
Заходящее зимнее солнце, еле просачивающийся сквозь шторы свет.
Отвратительный запах антисептика и больничной кормежки.
И желание подохнуть.
Прошло три недели после нападения на меня и гибели Поля. Я лежу навзничь на койке и смотрю в одну точку. Надо мной капельница, в руку вставлен катетер, в меня вливают антибиотики. Обезболивающее не помогает, стоит мне шелохнуться, как низ живота пронзает нечеловеческая боль. От антидепрессантов тоже мало проку, даже от слабого подобия мысли я могу отдать концы.
«Скорая» доставила меня в больницу с большой кровопотерей. Мне сделали эхографию брюшной полости, констатировали гибель плода и определили степень повреждений. Нож пробил стенку матки, искромсал артерию, добрался до тонкой кишки.
Никогда еще Поль не был мне так нужен, как тогда. Мне было жизненно необходимо чувствовать его присутствие, оплакивать вдвоем нашу утрату, прижиматься к нему и просить меня простить, простить, простить…
Мне сообщили о его гибели перед тем, как отвезти в операционную. Прямо перед тем, как вскрыть меня и извлечь мое погибшее дитя. Лопнули последние ниточки, связывавшие меня с жизнью. Я орала от гнева и от боли, колотила врачей, пытавшихся меня успокоить, а потом отключилась под влиянием анестезии.
Позже, после операции, болван врач сказал, что мне в какой-то степени «повезло». Я была на поздней стадии беременности, и плод занимал у меня в животе столько места, что отодвинул назад мои внутренние органы. То есть мое дитя приняло на себя удары, которые должны были лишить жизни меня. Мое дитя спасло мне жизнь.
Сама эта мысль мне невыносима.
Мне залатали все внутренние повреждения, удалили часть кишечника. Сказали даже, что умудрились сберечь мне матку, сохранив шанс на будущую беременность.
Как будто после всего случившегося возможна новая любовь, новая беременность, новый ребенок.
Мать приехала на поезде меня навестить, но пробыла со мной всего двадцать минут. Брат оставил сообщение на автоответчике. Сестра ограничилась эсэмэс. К счастью, Сеймур заглядывает дважды в день и делает все, что может, чтобы меня утешить. Ребята с набережной Орфевр тоже меня навещают, но я чувствую в их молчании разочарование и злость: я не только попыталась их оттеснить, но и запорола одно из самых крупных дел нашего отдела за несколько лет.
Я замечаю с койки эти недвусмысленные взгляды, полные горечи и упрека. Знаю я, что все думают: что это по моей вине Эрик Вон все еще разгуливает на свободе.
И что, как ни ужасна обрушившаяся на меня беда, винить в ней мне некого, кроме самой себя.
Я плыву в медикаментозном тумане от всех лекарств, которыми меня пичкают в больнице. Анестезия мозга, бесчувственность сердца – это все, чем они могут мне помешать вскрыть себе вены или выпрыгнуть из окна.
Несмотря на отупение, я слышу мерзкий скрип двери и вижу массивную фигуру своего отца. Поворачиваю голову, наблюдаю, как он медленно приближается к моей кровати. Ален Шефер во всей своей красе: грива «соль с перцем», осунувшееся лицо, трехдневная щетина. На нем не знающая износу полицейская одежка: кожаная куртка на меху, свитер, потертые джинсы, тупоносые башмаки. На запястье старый стальной «Ролекс Дайтона», точно как у Бельмондо в «Страхе над городом» – подарок моей матери, сделанный за год до моего рождения.
– Держишься, Чемпионка? – спрашивает он, подставляя себе табурет и тяжело плюхаясь на него рядом со мной.
Чемпионка – прозвище из детства. Он не называл меня так вот уже четверть века. Вспоминаю, как в детстве он возил меня по субботам на теннис. Да, мы оба завоевывали призы и трофеи: я на корте, он на трибуне. Он всегда умел вовремя сказать нужное слово. Обнадеживающий взгляд, справедливые речи. Любовь к победе – любой ценой.
Отец навещает меня каждый день. Чаще всего это происходит вечером: он сидит со мной, пока я не усну. Он единственный, кто хоть немного меня понимает и не осуждает. Единственный, кто меня защищает, потому что и сам, конечно, поступил бы так же: адреналин ударил бы ему в голову, и он всем рискнул бы, отправился туда один, выставив ствол и нагнув голову, как баран…
– Я заглянул к твоей матери в отель, – докладывает он, открывая кожаную папку. – Она кое-что мне отдала, я давно ее об этом просил.
Он дает мне фотоальбом в выцветшем матерчатом переплете. Я с усилием принимаю сидячее положение, зажигаю лампу над койкой и листаю страницы, проложенные полупрозрачными листами.
Альбом датирован 1975 годом, это год моего рождения. К картонным страницам прикреплены липучкой фотографии, под ними надписи шариковой ручкой.
Первые фотографии сделаны весной 1975 года. На них моя мать на шестом месяце беременности. Я и забыла, до чего на нее похожа. Забыла, как любили меня родители – сперва. Я листаю альбом, и передо мной проходит целая жизнь, запечатленная на пожелтевших фотографиях. Вот их тогдашняя квартирка на Монпарнасе, на улице Деламбр. Обои психоделического оранжевого цвета в гостиной, где царит кресло в форме яйца; этажерки-кубы с пластинками Дилана, Хендрикса и Брассенса; бакелитовый телефон; плакат футбольного клуба «Сент-Этьен» в период своего расцвета.
На всех фотографиях мать с отцом широко улыбаются, видно, что они счастливы от перспективы стать родителями. Они сберегли все относящееся к великому событию: анализ крови, провозглашавший, что меня зачали, первая эхограмма, варианты имени в пружинном блокнотике: если девочка, то Эмма или Алиса, если мальчик, то Жюльен или Александр.
Я переворачиваю еще одну страницу, и у меня сдавливает горло. Родильное отделение в день моего появления на свет. Малышка, надрывающаяся на руках у отца. Подпись рукой моей матери:
«12 июля 1975 года. Вот наша малышка Алиса! Умница, прямо как мама с папой!»
На противоположной странице фото бирки с данными новорожденной и еще одно, сделанное через несколько часов. Теперь «малышка Алиса» мирно спит в своей колыбели, над ней склонились ее родители с запавшими от бессонницы, но все равно искрящимися глазами. Приписка рукой матери:
При мысли о чувствах, которые мне не суждено испытать, я плачу горькими слезами.
– Зачем ты мне это показываешь? С ума сошел? – Я отбрасываю альбом.
Вижу, у отца глаза тоже на мокром месте.
– Когда мама тебя родила, это я впервые тебя искупал, я первым дал тебе бутылочку.
– Никогда этого не слышала!
– Это был самый волнующий момент всей моей жизни. В тот день, в первый раз взяв тебя на руки, я дал тебе обещание…
Он сбивается, так расчувствовался.
– Какое обещание?
– А вот какое: что, пока я буду жив, никому не позволю причинить тебе зло. Буду тебя защищать, что бы ни происходило, как бы ни сложились обстоятельства.
Я сглатываю слюну.
– Вот видишь, таких обещаний нельзя давать, потому что их невозможно сдержать.
Он улыбается и трет себе виски, заодно украдкой утирая слезы, которые не может сдержать. Потом достает из портфеля еще одну папку, в этот раз картонную, а не кожаную.
– Я сделал все, что смог. Я исполнил свой долг.
Он дает мне папку. Я вопросительно смотрю на него, не торопясь ее открыть. И тут я слышу:
– Я нашел его, Алиса.
– Ты о ком?
– Я нашел Эрика Вона.
Я забываю закрыть рот, так это неожиданно. Мозг отказывается усвоить услышанное. Я прошу его повторить.
– Я нашел Эрика Вона. Больше он не причинит тебе зла.
Я холодею. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга.
– Этого не может быть! Его разыскивает половина французской полиции. Каким чудом ты умудрился найти его сам?
– Неважно, главное, что нашел.
Я начинаю злиться.
– Тебя уволили, ты больше не служишь в полиции. У тебя нет подчиненных, нет…
– У меня остались знакомые. – Он не спускает с меня взгляд. – Есть люди, у которых передо мной должок. Люди, знающие других людей, те, в свою очередь, тоже кое-кого знают… Не тебя учить, как это работает.
– Представь, я не в курсе.
– У меня всегда были осведомители среди водителей такси. Один из них посадил Эрика Вона к себе в машину около ворот Сен-Клу в вечер нападения на тебя. Вон бросил свой скутер, когда понял, что опознан.
У меня готово разорваться сердце, так я волнуюсь. Отец продолжает:
– Таксист отвез его в Сен-Сен-Дени, в Олней-су-Буа, в паршивый отельчик у площади генерала Леклерка.
Он забирает у меня папку и достает из нее несколько фотографий, типа тех, которые делают полицейские, ведущие наблюдение за подозреваемыми.
– Все думали, что этот подонок сбежал за границу, а он прятался в двадцати минут езды от Парижа. Провел там пять дней под вымышленным именем, с фальшивым удостоверением личности. Старался почти никуда не соваться, но, намереваясь покинуть страну, пытался обзавестись фальшивым паспортом. В последний день около одиннадцати вечера он вышел прогуляться. Он шел один, по стеночке, с опущенной головой, в надвинутой на глаза кепке. Тут я его и застукал.
– Прямо так, посреди улицы?
– Поздним вечером, в безлюдном месте. Два удара монтировкой по шее и по башке. Когда я запихивал его в багажник своего «Рендж-Ровера», он уже издох.
У меня в горле спазм, не сглотнуть. Цепляюсь, чтобы не упасть, за металлическое ограждение своей койки.
– Что ты сделал с телом?..
– Почти всю ночь я гнал в направлении Лотарингии. Целью было отличное место, в самый раз, чтобы избавиться от тела этого монстра: заброшенный сахарный завод между Сарбуром и Саргемином.
Он дает мне другие снимки, на них настоящие декорации для фильма ужасов в какой-то жуткой дыре: полуразвалившиеся постройки за ржавым забором, замурованные окна, грозящие рухнуть дымоходы из красного кирпича, наполовину вкопанные в землю гигантские железные чаны, давно остановившиеся конвейерные ленты, вагонетки на заросших травой рельсах, ржавые тракторные ковши.
Он тычет пальцем в одну из фотографий.
– Позади башни-накопителя есть три обложенных камнем люка, ведущие в подземную цистерну. В среднем гниет труп Вона. Никто никогда его не найдет.
Он показывает мне последнюю фотографию, на ней колодец, накрытый толстой решеткой.
– Это наше с тобой возмездие, – говорит отец, сжимая мне плечо. – Теперь дело задвинут в дальний ящик. Во-первых, убийствам пришел конец. Во-вторых, родня Вона живет в Ирландии и в США, поэтому там решат, что он сбежал за границу или покончил с собой.
Я, не мигая, выдерживаю его взгляд. Я потрясена, не могу вымолвить ни слова, меня обуревают противоречивые чувства.
За первой волной облегчения накатывается вторая – глухая ярость. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Все тело скручивает судорогой. Из глаз текут слезы, щеки пылают.
Почему отец лишил меня права отомстить?
После гибели мужа и ребенка выслеживание и убийство Эрика Вона оставались моими единственными зацепками за жизнь.
А теперь у меня не осталось причин жить.
Самое ужасное, самое кровавое порой бывает самым прекрасным.
Спидометр накручивал милю за милей.
Гэбриэл, погруженный в свои мысли, курил сигарету за сигаретой, не отрывая взгляд от дороги.
Появился указатель «Следующий поворот – Хартфорд», почти сразу другой – «До Бостона 105 миль». На такой скорости ехать до отделения ФБР оставалось меньше двух часов.
Алиса, прижавшись лбом к стеклу, пыталась навести порядок в мыслях. В свете последних открытий она расставляла по местам факты, раскладывала их по воображаемым папкам, а папки отправляла на разные полки по принципу актуальности.
Сейчас ей не давало покоя сказанное Сеймуром о камерах наблюдения на паркинге: «В кадр попал номерной знак твоей машины, а ее салон остался в темноте».
Ей смерть как хотелось увидеть эту съемку
Вечное желание все держать под контролем!
Проверить все детали.
Но как это сделать? Перезвонить Сеймуру? Бесполезно. Он же все сказал: «Я побывал на авеню Франклина Рузвельта и просмотрел их записи. На них мало что видно». Сеймур видел записи, но их у него нет. Логично. Не имея ордера, он не мог их забрать. Он приехал в паркинг и, видимо, изрядно поспорил с ответственным за безопасность, прежде чем добился разрешения посмотреть записи прямо там.
Она мысленно перебрала своих знакомых, потом взяла телефон и набрала номер комиссара Марешаля, главы регионального управления полиции на транспорте.
– Привет, Франк, это Шефер.
– Алиса?! Ты где? Какой-то длинный номер…
– Я в Нью-Йорке.
– В командировке?
– Это длинная история, потом объясню…
– Понятно. Все партизанишь? Ты никогда не изменишься!
– Что верно, то верно. Потому и звоню.
– Алиса, уже десять вечера! Я дома, так что… Что тебе нужно?
– Записи одной камеры наблюдения. Паркинг «Де Винчи», авеню Франклина Рузвельта. Я ищу все, что имеет отношение к серебристо-серому «Ауди ТТ».
– Сразу тебя перебью: это частный паркинг! – После небольшой паузы он спросил: – Что именно я должен сделать?
– То, что отлично умеешь. Ты знаком с их работниками. Поговори, прибегни к угрозам, приласкай. Есть чем записать номер машины?
– Я тебе не…
– Помнишь, как я выгородила твоего сынка, когда работала в бригаде по борьбе с наркотиками? Ты был на седьмом небе, что я его не посадила. Напомнить, сколько против него было улик?
– Да ладно, почти десять лет прошло! Я что, твой вечный должник?
– Представь себе. Когда речь о детях, это пожизненно, ты не согласен? Ну, готов записывать?
Марешаль покорно вздохнул.
– Как только получишь съемку, сразу сбрось мне на мейл. Только не тяни: она нужна мне уже сегодня вечером.
Алиса с облегчением нажала «отбой» и, видя вопросительный взгляд Гэбриэла, вкратце пересказала ему разговор. Агент ФБР потянулся за сигаретой, но пачка оказалась пустой.
– Об отце по-прежнему не слыхать?
Алиса покачала головой.
– Первый ключ от загадки у него, – напомнил Гэбриэл. – Если он сказал вам правду, если действительно убил Вона, значит, мы с вами не знаем, кто сеет смерть теперь.
– Думаете, я сама этого не знаю?
Гэбриэл скомкал пачку с окурками и засунул ее в пепельницу.
– Не понимаю, с какой стати он стал бы вас обманывать.
Алиса пожала плечами.
– Наверное, хотел помочь мне перевернуть последнюю страницу после моего… несчастья.
Он скорчил недоверчивую гримасу.
– Так сильно хотел, что придумал всю эту историю?
– Сразу видно, что вы не знаете моего отца.
– Действительно не знаю.
Она смотрела в окно на ограждение автострады, превращавшееся на такой скорости в сплошную линию бетона и стали.
– У него есть свои достоинства и недостатки, – стала объяснять она. – Он хорошо меня знает, вот и заподозрил, что я буду способна на все, лишь бы отомстить и собственными руками удавить Вона. Очень может быть, что он решил помешать мне совершить глупость.
– Вы не будете ему перезванивать?
– Это ничего не даст, он бы обязательно позвонил сам, если бы прочел сообщение.
– Попробуйте еще разок, и я от вас отстану, – попросил он с улыбкой.
Алиса сдалась, включила на телефоне громкую связь и ввела номер.
– Странно, что он не перезванивает, правда?
– Мой отец не из тех, кто каждые пять минут проверяет свой телефон. К тому же, уйдя в отставку, он полюбил спелеологию. Наверное, сейчас он вместе с такими же отставными «фараонами» исследует какую-нибудь пещеру в Изере или в Пиренеях.
– Тогда нам не повезло… – пробормотал Гэбриэл.
Но уже через пару секунд раздался звонок. Алиса от волнения чуть не выронила телефон.
– Папа? – спросила она по-французски.
– Боюсь, что нет. Это Томас Криг. Гэбриэл дал мне ваш номер. Можно мне… – ответили по-английски.
Она включила громкую связь и передала телефон удивленному Гэбриэлу.
– Томас?
– Привет, Гэб. Элиан Пелетье передала мне результаты ДНК-теста крови с рубашки. Я ввел их в Codis[5] и кое-кого нашел!
Полицейские в машине переглянулись, у обоих радостно затрепетало сердце.
Алиса указала Гэбриэлу на придорожный щит.
– Томас, тут через два километра станция обслуживания. Мы заедем туда, и я тебе перезвоню.
«Гриль-91» оказался длинной четырехугольной постройкой с давно не обновлявшимся интерьером, зато с высоким потолком, как строили в 70-е годы. Из широких окон открывался вид вовсе не на Тихий океан, а на стоянку и федеральную автостраду № 91, но геометрические формы и прозрачность намекали, скорее, на калифорнийские виллы, чем на традиционный архитектурный стиль Новой Англии.
Часы с рекламой знаменитого мексиканского пива и с лозунгом «Miles away from ordinary»[6] на стене показывали 16:12. Почти пустой зал был залит мягким осенним солнцем. Девушка за стойкой мечтательно слушала саксофон Стэна Геца.
Алиса и Гэбриэл выбрали столик в глубине зала, подальше от кассы и от автоматов с напитками. Положив на середину столика телефон с включенной громкой связью, они слушали низкий рокочущий бас Томаса Крига, рисовавшего им необычный портрет.
– Кровь с рубашки принадлежит некоему Калебу Данну сорока одного года, фигурирующего в Codis как виновный в ряде мелких правонарушений и в сопротивлении сотрудникам правопорядка. Отсидев полгода в тюрьме в Салминас Вэлли, он вышел на свободу и перебрался на Восточное побережье, где нашел работу. С тех пор он не попадал в поле зрения полиции.
Алиса быстро делала записи на салфетке.
– Что у него за работа? – спросил Гэбриэл.
– Ночной сторож в доме престарелых в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир.
– С каких пор дома престарелых нанимают рецидивистов?
– У каждого есть право на второй шанс.
Алиса теребила колпачок позаимствованной у официантки ручки.
– У тебя есть его домашний адрес?
– Есть, – ответил Криг. – Лачуга в Линкольне, в Белых горах. Хочешь, чтобы мы туда нагрянули?
– Пока нет. Попробуй разузнать о нем побольше. Скоро продолжим разговор, мы приедем в Бостон через два часа.
– Да уж, нам будет что обсудить. Начальство считает, что ты еще в Ирландии…
– Пока что никого не разубеждай. Я сам все им объясню. Не выдавай меня. У тебя есть фотография этого Данна?
– Уже послал по электронной почте.
– Это старый телефон без интернета… – Гэбриэл схватил со столика карточку с координатами ресторана. – Пришли ее по факсу.
– Эта древность из эры до интернета?
– Она самая. Мне сейчас не до шуток. Я в «Гриль-91», это ресторанчик на станции обслуживания на 91-й автостраде, недалеко от Хартфорда. Запиши номер их телефона. Пришли фотографию вместе с адресом дома престарелых и берлоги Данна.
Гэбриэл продиктовал номер телефона. Теперь оставалось только ждать. Полицейские смотрели друг на друга. Их расследование буксовало. Следы разбегались в разные стороны, знаки вопроса множились, не хватало нитей для увязки воедино разрозненных элементов.
– Опять мы в тупике! – не выдержал Гэбриэл. – Откуда на вашей рубашке кровь какого-то ночного сторожа?
– Думаете, я в него стреляла, причем в упор?
– Не исключаю. Сами говорите, в обойме вашего «Глока» не хватает одной пули.
Алиса посмотрела на него так, словно хотела убить и его.
– С какой радости, спрашивается? Я впервые в жизни о нем слышу!
Она в подтверждение своего негодования вскинула руки.
– Ладно-ладно, вы правы, я об этом ровным счетом ничего не знаю. – Он щелкнул пальцами. – Пойду за сигаретами, тут есть что-то вроде супермаркета. Вам что-нибудь купить?
Она помотала головой и проводила его взглядом.
В пищеводе опять разгоралось жжение. Она пошла к стойке предупредить официантку, что сейчас поступит факс.
– Вам нехорошо? – спросила ее девушка.
– Все в порядке, просто желудок побаливает.
– Моя мама тоже этим страдает. Сделать вам смузи из папайи? Отлично помогает!
Официантка была маленькой белокурой Барби с плохой дикцией и в легкомысленном наряде «чирлидера», словно персонаж из фильма «Бриолин» или сериала «Лузеры».
– Давайте сок из папайи, большое спасибо, – согласилась Алиса, садясь на табурет. – У вас нет карты района?
– Клиенты иногда забывают карты на столиках. Сейчас поищу.
– Окажите любезность!
Не прошло и двух минут, как Барби вернулась с картой Новой Англии. Алиса разложила ее на стойке. Это была превосходная карта «Мишлен», изданная до GPS, смартфонов и интернета, еще до наших безумных времен, когда люди согласились быть рабами технологий.
– Можно делать на ней записи?
– Да берите ее себе, это подарок. Вот и ваш смузи.
Алиса поблагодарила ее улыбкой. Девушка ей понравилась: простая, вежливая, привлекательная. Сколько ей: 18, 19? Никак не больше. Алисе было 38, на целых 20 лет больше, чем ей. Приговор упал, как нож гильотины: она годилась этой девушке в матери. В последнее время, сталкиваясь с молодежью, она все чаще ловила себя на этой мысли. Сама она находилась как бы на ничейной земле: сознание 20-летнего человека в теле вдвое старше.
Отогнав невеселые мысли, она сосредоточилась на карте. Ориентировка была для нее невозможна без визуализации. Она стала обводить ручкой населенные пункты. Вот Нью-Йорк, откуда они уехали два часа назад, а вот Бостон, где находится отделение ФБР. Сейчас они добрались до Хартфорда, что ровно на полпути между двумя городами. А вот Конкорд, где, по словам Крига, работает в доме престарелых Данн. Это штат Нью-Гэмпшир, 250 км к северу. Криг уточнил, что Данн живет в Линкольне. Чтобы найти это место, Алисе потребовалась целая минута. Линкольн оказался захолустьем, зажатым двумя горными хребтами.
– Ты бывала в Линкольне? – поинтересовалась она у новой подружки.
– А как же, там лыжный курорт Лун Маунтин, я ездила туда с моим парнем.
– Хорошо там?
– Скорее, тоскливо, особенно зимой. Пока доедешь, с ума сойдешь.
Алиса кивнула. В ресторане было так жарко, что она стянула с себя водолазку и осталась в одной футболке.
Гэбриэл вернулся с сигаретами и взгромоздился на табурет рядом с ней.
– Что вам налить, сэр?
– У вас есть эспрессо?
– Нет, к сожалению.
– «Перье»?
– Тоже нет.
– Хватит выпендриваться, Кейн! – прикрикнула на него Алиса.
– Тогда обычный кофе.
Пока молодая официантка готовила ему кофе, Гэбриэл оглядел ее с ног до головы, без всякого смущения задержавшись взглядом на самых лакомых ее частях.
– Ни в чем себе не отказывайте! – прошипела Алиса, толкнув его локтем. Он поднял глаза к потолку. – Вы совершенно такой же, как все остальные.
– Я не утверждал обратного, – бросил он, доставая из пачки сигарету и закладывая ее за ухо.
Алиса уже открыла рот, чтобы парировать, но не успела.
– Кажется, пришел ваш факс, – сообщила Барби и скрылась в подсобке.
Вернулась она с двумя страницами, сколотыми скрепкой.
Полицейские уставились на паспортную фотографию Калеба Данна.
– Лучше, чем ничего… – разочарованно протянула Алиса.
Зернистый черно-белый отпечаток оставлял желать лучшего. На нем Данн выглядел совершенно заурядно: шатен среднего роста, лицо без отличительных признаков, в толпе неразличим. Мистер Как Все, вылитый Джон Доу.
– Ну что о таком скажешь? Ни черта не скажешь, – пробурчал Гэбриэл.
Не скрывая разочарования, агент взял вторую страницу с написанными Томасом Кригом от руки адресами дома престарелых и лачуги Данна.
– Вам не кажется странным, что дом престарелых нанимает ночным сторожем рецидивиста?
Алиса не ответила. Она не отрывала глаз от фотографии, силясь проникнуть в «загадку Данна».
Гэбриэл отпил кофе и скривился.
– Дайте телефон, мне надо кое-что проверить.
Он позвонил в справочную службу и попросил связать его с «Центром святого Иосифа» – так назывался дом престарелых, где трудился Данн. Назвав себя оператору – «специальный агент Кейн, ФБР», – он изъявил желание поговорить с директором учреждения. Следуя установившемуся у них правилу, он включил громкую связь, чтобы Алиса все слышала.
– Джулиус Мейсон, имею честь заведовать этим учреждением. Чем могу вам помочь?
Гэбриэл с ходу сочинил повод, позволявший осведомиться о Данне.
– Надеюсь, с Калебом ничего не случилось? – встревожился Мейсон.
– Он вышел на работу вчера вечером?
Директор чуть не подавился.
– Калеб Данн не работает у нас уже почти два года!
– Неужели? Не знал…
Гэбриэлу было нелегко сохранить хладнокровие. Алиса не удержалась от улыбки: даже ФБР не удавалось вовремя обновлять свою картотеку. Бюрократические проволочки не были бедой одной Франции.
Уязвленный агент попробовал продолжить разговор уверенным тоном:
– Вы знали об уголовном прошлом Данна, когда принимали его на работу?
– Уголовное прошлое – это громко сказано. Ну, продал парень кому-то пакетик «дури» и наплел невесть чего тупому копу, который его задержал. Велика важность! И за это в тюрьму?
– Это ваше мнение.
– Да, и я его придерживаюсь.
Алиса снова улыбнулась. Директор оказался крепким орешком.
– Когда Данн работал у вас, вы не замечали в его поведении ничего странного, неуместного? Вас ничего не настораживало?
– Нет, наоборот. Калеб был серьезным и полезным работником. Наши сотрудники и питомцы не могли на него нахвалиться.
– Почему же вы с ним расстались?
Мейсон вздохнул.
– Административный комитет решил сократить расходы. Ради грошовой экономии мы теперь пользуемся услугами охранной фирмы. Это дешевле, но так не хватает человеческого отношения!
– Вы в курсе, он куда-нибудь устроился?
– Конечно, и очень быстро. Я сам порекомендовал его одной больнице в штате Мэн, искавшей серьезного человека на место ночного сторожа.
– Как называется больница?
– Хотите обновить свою картотеку и продолжить донимать честных людей?
– Мистер Мейсон, я бы вас попросил…
– «Себаго Коттедж Хоспитал», графство Камберленд.
Полицейские удивленно переглянулись: именно в этой больнице работала медсестрой Элизабет Харди, найденная убитой десять дней назад.
Полицейские с головы до ног.
Полицейские до кончиков пальцев.
Полицейские до глубины души.
Будучи таковыми, они могли обойтись без долгих обсуждений. Согласие было достигнуто сразу: нечего зря тратить время в Бостоне, лучше на свой страх и риск ехать на север, в Линкольн, чтобы самим допросить там этого Калеба Данна.
– Выходит, я его проглядел, – посетовал Гэбриэл. – Элизабет Харди убили у нее дома, близ Огасты. Она выключила охранную сигнализацию, это наводит на мысль, что она знала того, кто потом на нее напал. Я допросил многих из его непосредственного окружения: друзей, сослуживцев. Сам побывал в «Себаго Коттедж», но имя этого типа ни разу не всплыло. Уверен, он не принадлежал к близким знакомым Харди.
– Как быстро мы до него доедем?
Он сверился с картой и провел пальцем по дороге до самого Линкольна.
– Часа за четыре. Или немного быстрее, если не придерживаться скоростных ограничений.
– А так можно?
– Можно. Часть пути мы проделаем по автостраде, но потом придется свернуть в горы. Машина еще более-менее, но уже не первой молодости, меня тревожит датчик масла, да и запаска спущена. Так что первым делом надо заехать на сервис.
Барби, все слышавшая, воскликнула:
– У моего двоюродного брата как раз автосервис! Хотите, позвоню ему?
Гэбриэл приподнял бровь.
– Где он трудится?
– Здесь, в Гринфилде, – ответила она, показывая мизинцем место на карте.
Судя по карте, ехать туда было меньше часа.
– Он разберется со старым «Мустангом»?
– Лучше поговорить с ним самим, – вмешалась Алиса. – Позвоните ему!
Агент кивнул, и Барби бросилась к телефону.
Алиса подмигнула ей. В следующий момент ей в пищевод брызнула новая жгучая струя. Казалось, желудок разъедает едкая кислота.
Почувствовав во рту металлический вкус, она сползла с табурета и юркнула в туалет.
Сотрясаемая рвотными судорогами, Алиса склонилась над унитазом. В этот раз жжение было особенно острым и никак не унималось. Откуда такая острая боль? Стресс, возбуждение расследования, усталость?
Она долго массировала больное место, потом выпрямилась и вымыла в раковине руки. Смотреть на себя в зеркало не хотелось: оттуда на нее глядели бы запавшие глаза, обострившиеся от усталости черты вызвали бы еще больше огорчения. Она побрызгала себе в лицо холодной водой и ненадолго зажмурилась. Как вышло, что этим утром она очнулась с кровью Калеба Данна на рубашке? И кто он вообще такой? Апостол Вона, убивший медсестру позаимствованным у учителя способом?
Нет, такое она пока что отказывалась предположить. Ее отец был обладателем всех мысленных пороков, но она не верила, что он мог так чудовищно ее обмануть. Это было слишком сложно, слишком опасно, слишком рискованно. Лучшие ищейки Франции вот уже два года неутомимо шли по следу Вона – и все безуспешно.
Она ждала от Сеймура подтверждения, что труп убийцы гниет в колодце мрачного заброшенного цеха в дальнем углу востока Франции.
Задумавшись, она случайно облилась водой и принялась вытирать бумажными салфетками шею и грудь. Неожиданно зацепив что-то ногтем, она опустила глаза.
Только сейчас она заметила ЭТО.
Под кожей, в четырех-пяти сантиметрах ниже ключицы, находилось какое-то инородное тело. Сдавив предмет двумя пальцами, она сумела его разглядеть.
Это был имплант, похожий формой на большую сим-карту, прямоугольник с закругленными краями размером в один-два квадратных сантиметра.
У нее упало сердце, в висках застучало.
Она инстинктивно стала искать следы недавнего хирургического вмешательства. Сняла перед зеркалом футболку и принялась всю себя ощупывать: грудь, грудную клетку, подмышки.
Никаких надрезов и шрамов.
У нее взмок лоб. Среди вопросов, от которых лопалась голова, на первом месте были два:
Давно она с этим ходит?
И главное, к чему это ведет?
Судьба преследует нас, как безумец с бритвой.
«Шелби» съехал с шоссе и на круговой развязке свернул вправо, в сторону города.
Гринфилд был зависшим во времени городком на границе Массачусетса и Нью-Гемпшира. Вдоль его двухкилометровой главной улицы выстроились мэрия, почта, суд и белая церковь с остроконечной колокольней. Здесь же находились публичная библиотека, старый кинотеатр с несметным количеством лампочек на фасаде, рестораны, кафе, традиционные магазинчики. На каждом доме был вывешен американский флаг, гордо развевавшийся на ветру в лучах заходящего солнца.
– Остановитесь-ка вот здесь, – попросила Алиса, поправляя ремешок своей кобуры.
– Здесь? Но ведь Барби сказала, что мастерская ее кузена стоит на выезде из города.
– У меня дела, Кейн.
Он вздохнул.
– Я думал, у нас не осталось друг от друга секретов…
– Не собираюсь бездельничать, пока машина будет в ремонте! Хочу заскочить в интернет-кафе, надо кое-что проверить.
– Что? – подозрительно спросил он.
– Старые газетные статьи о Воне. Потом объясню…
Машина остановилась на красный свет. Гэбриэл достал сигареты.
– В этой дыре нет интернет-кафе.
– Я найду, Кейн.
Он немного поразмыслил.
– Хорошо, я вас высажу, только вы оставите пушку в машине.
Такой вариант пришелся молодой полицейской не по вкусу, но времени на препирательства не было. Зажегся «зеленый». Она открыла бардачок и сунула туда «Глок» в кобуре.
– Доберусь до мастерской сама. – С этими словами она открыла дверцу.
Перейдя улицу, она направилась к мэрии, там изучила схему города на деревянном щите. То, что она искала, – клиника – находилось на Второй стрит.
Достоинство маленьких городков в том, что вся их инфраструктура обычно собрана в одном месте. Пройдя всего несколько сот метров, Алиса очутилась перед ультрамодерновой постройкой с волнистым фасадом, выбивавшейся из классической архитектуры остального города.
Двери раздвинулись, впустив ее в вестибюль с информационными табло. Клиника оказалась медицинским центром, предлагавшим услуги терапевтов, специалистов, лаборатории, рентгеноскопии…
В регистратуре Алиса сказала, что хочет сделать рентген грудной клетки. У нее потребовали номер записи, направление и номер социального страхования. Ничего этого у нее не было, поэтому она наплела первое, что пришло в голову, выдав себя за французскую туристку с жалобами на сердце. На нее посмотрели с подозрением и предложили прийти завтра.
– Это срочно, – возразила Алиса. – Я бы хотела поговорить с рентгенологом. Разумеется, я все оплачу.
– Минутку. – Секретарь сняла трубку.
После двухминутного разговора она сказала:
– Я позвонила медсестре доктора Митчелла. Он примет вас между двумя записанными пациентами. Можно ваше удостоверение?
– К сожалению, я забыла сумочку в машине. Но за мной зайдет муж, он…
– Хорошо, поднимайтесь, только скорее. Рентген на четвертом этаже.
Она нажала на кнопку, открывая пластмассовую перегородку и пропуская посетительницу к лифтам.
Новая стойка, коридор, приятная комната ожидания: белые стены, линолеум на полу, буковые кресла и диванчики с разноцветной обивкой. Пожилая особа, согнувшаяся под тяжестью лет, терпеливо листала журнал. Большую часть одного из диванов занимал молодой человек с телосложением кухонного буфета, с подбитым глазом и с загипсованной ногой, игравший на планшете. Примостившись рядом с ним, Алиса завела разговор:
– Попали в аварию?
– Нет, играл в американский футбол, – ответил студент, отрывая взгляд от экрана. – Вот такой подарочек преподнесли мне в субботу ребята из Олбани…
Красавчик, неотразимая улыбка, бархатный взгляд, девушкам трудно оторвать от такого взгляд, некоторым юношам тоже…
– Твой планшет в интернете?
– А как же!
Алиса не стала ходить вокруг да около.
– Как насчет того, чтобы без труда заработать полсотни баксов?
Он приподнял бровь.
– Скажите как!
Она достала купюру.
– Одолжи мне планшет на пять минут – и денежки твои. Проще некуда.
– Сто долларов.
– А не пошел бы ты…
– Ладно, не серчайте. – Он сдался и сунул ей iPad.
Она схватила планшет, закрыла приложение хозяина и открыла браузер, чтобы найти сайты «Либерасьон», «Монд» и «Фигаро». Как ни странно, она не знала, как выглядит Вон. Набрасываясь на нее с ножом, он был в мотошлеме. Именно эта картина запечатлелась у нее в памяти: хищный черный шлем с острыми углами, блестящее забрало, дыхало, аэродинамический подбородочный держатель, как устрашающая улыбка.
Потом, проходя лечение, Алиса условилась с лечащим психиатром, что ни к чему все время возвращаться к вспоровшему ей живот ножу, штудируя прессу. Правда, психиатру было невдомек, что Алиса уверена в смерти Вона.
Теперь эта уверенность улетучилась.
Запустив поиск, она нашла много фотографий убийцы, которые появлялись в газетах в первые недели. Десяток, самые разные, на которых Эрика Вона можно было с грехом пополам разглядеть: брюнет 35 лет, скорее, приятный с виду, но вполне заурядный.
Сильнее всего раздражала невозможность сложить из суммы изображений Вона понятный портрет. Вспоминались актеры-хамелеоны, чью внешность не получалось запомнить в силу их способности к мимикрии: Хью Джекмен, Кристиан Бейл, Кевин Спейси, Джон Кьюсак…
Она достала из кармана факс с фотографией Калеба Данна и сравнила ее с изображениями на экране. Вон и Данн – один и тот же человек? Это не бросалось в глаза, но и не исключалось.
Алиса знала, что современная лицевая хирургия позволяет до бесконечности изменять человеческий облик. Некоторые из ее коллег уже сталкивались с преступниками, пользовавшимися этими возможностями: ринопластикой, вживлением в кожу особых нитей, меняющих овал лица, отопластикой, исправляющей форму ушей, инъекциями гиалуроновой кислоты для подтяжки скул, зубной хирургией, дарующей новую улыбку…
Возвращая владельцу планшет, она почувствовала в кармане вибрацию телефона.
Человек, способный положить конец кошмару.
– Ты доехал до завода? – с ходу спросила она.
– Еще нет, только-только проехал Саргемин. Выезд из Парижа – сущий ад! Кастелли пришлось повозиться, чтобы разобраться, где находится бывший сахарный завод.
– Ну и где?
– Это место известно как «тупик Кастельсхейм». Я вбил этот адрес в GPS и ничего не получил: система геолокации такого места не знает. Не переживай, эту трудность я преодолел. Холодина – вот проблема! И ливень. В трех метрах не видно ни зги.
Алиса слышала, как выбиваются из сил щетки на его ветровом стекле и как бормочет автомобильное радио.
– Я звоню по другому поводу, – продолжил Сеймур. – Мне пришлось подключить к делу Савиньона и Кастелли. Раз им приходится перерабатывать, от них нельзя утаивать правду. Они ночуют на работе, разматывая этот клубок.
– Скажешь им спасибо от моего имени.
– Да уж… Савиньон уже звонил мне по поводу серийного номера «Глока-22», который ты продиктовала мне сегодня утром.
Она сглотнула слюну. Это направление расследования совершенно вылетело у нее из головы.
– Да-да, пистолет у меня в кармане куртки… И что?
– Я сразу проверил базу украденного оружия, но в ней его не оказалось. Но стоило мне упомянуть Вона, как Савиньон выяснил: два года назад, при обыске квартиры убийцы после нападения на тебя, было обнаружено огнестрельное оружие.
– Дальше!
– Савиньон установил, что это был «Глок-22». Серийный номер совпадает.
– Погоди… Не может быть! Тот ствол должен быть опечатан…
– Савиньон битый час его искал. Ствол как сквозь землю провалился.
Кошмар продолжался.
– Скажи мне правду, Алиса: ты сама забрала эту пушку?
– Как ты мог такое предположить, Сеймур?!
– Представь, мог. Мы в полном дерьме.
– Проблемы с сохранностью улик возникали у нас и раньше. Помнишь, как год назад охранник торговал вещдоками и конфискованными наркотиками? Может, он опять взялся за свое?
– Брось!..
– Даже если бы я похитила пистолет, как бы я ввезла его в Америку, как прошла бы таможенный и прочий контроль?
Она услышала, как ее напарник тяжело вздыхает.
– Мне очень хочется тебе верить, Алиса, но всю эту историю необходимо прояснить.
Она почувствовала, что он не все ей говорит.
– У тебя есть что-то еще?
– Есть, только учти, это тебе не понравится. Речь о твоей машине.
– Ты ее нашел?
– Да, на штрафной стоянке в Шарлети. Как выяснил Савиньон, сотрудники префектуры отбуксировали ее туда этой ночью с острова Сите.
– Откуда именно?
– Твою «Ауди-4» нашли в четыре утра посреди Архиепископского моста, как раз в том месте, где разбился Поль.
Молодая женщина чуть не выронила телефон от неожиданности.
Как раз в этот момент приоткрылась дверь, в нее просунул голову великан в белом халате.
– Мисс Алиса Шефер? – позвал он, ни к кому не обращаясь.
Omne ignotum pro terribili.
Неизвестность томит.
Доктор Оливер Митчелл оказался здоровяком с бритым черепом и кустистыми бровями, сходившимися крышечкой над переносицей. При всей внушительности фигуры и избыточной волосатости он смахивал на недавнего выпускника: круглая щекастая физиономия, детская улыбка, джинсы, старые кроссовки, футболка с принтом парк-группы Ramones под врачебным халатом.
– У вас сердечная недостаточность? – спросил он, приглашая пациентку в рентгеновский кабинет.
Алиса решила не лукавить.
– Я наврала, чтобы попасть к вам на прием.
– Неужели? Оригинально, но нагловато. Вы, кажется, француженка? Слышно по характерному акценту.
– Да. Я капитан криминальной бригады парижской полиции.
– Правда? – обрадовался он. – Набережная Орфевр, 36? Комиссар Мегрэ?
Алиса вытаращила глаза. Разговор принимал неожиданный характер: рентгенолог, поклонник панк-рока из клиники в Гринфилде, штат Массачусетс, чудесным образом оказался знатоком Сименона!
– Моя жена пишет в Гарварде диссертацию по французской литературе, – объяснил рентгенолог. – Тема – Париж в романах Жоржа Сименона.
– Вот это совпадение!
– Мы побывали там прошлым летом. Набережная Орфевр, площадь Дофина, утиная ножка с картофелем «Сарладез» в «Каво дю Пале»…
Алиса решила воспользоваться ситуацией.
– Если ваша жена захочет, я могу устроить вам в следующий приезд экскурсию по нашей конторе.
– Как это мило! Она будет вам так бла…
– А пока мне необходима ваша помощь, – перебила она его и решительно сняла куртку, водолазку и футболку.
В одном бюстгальтере она подошла к рентгенологу и показала ему прямоугольный имплант у себя под кожей.
– Что это? – удивился он, хмуря густые брови.
– Именно это мне и надо узнать.
Он продезинфицировал руки антибактериальным раствором и ощупал ей верх груди, где находился прямоугольный предмет с закругленными краями.
– Это причиняет вам боль?
– В общем-то нет.
– Похоже на миниатюрный сердечный стимулятор. У вас проблемы с сердцем?
– Нет. Я даже не знаю, кто и когда мне это вставил.
Врач, не выражая никакого удивления, указал на рентгеновский аппарат в левой части кабинета.
– Давайте сделаем рентген грудной клетки.
Алиса последовала его указаниям: встала перед экраном, пристроив сверху подбородок.
– Прижмитесь плотнее. Теперь на всякий случай в профиль…
Он повторил манипуляцию, потом поманил Алису в соседний отсек. Там он уселся, включил экран, подстроил контрастность.
– Это долго? – спросила она.
– Нет, один момент.
Кубический агрегат задрожал и выдал два снимка. Митчелл прикрепил их на стенное табло с подсветкой и отрегулировал свет.
– Никогда такого не видел! – присвистнул он, указывая на беловатое четырехугольное пятно.
– Чип? – предположила Алиса.
– Не пойму, какой именно… – пробормотал рентгенолог, скребя затылок.
– Похоже на чип радиочастотной идентификации, – сказала Алиса. – Такие вставляют животным. На конференции в прошлом году нам рассказывали, что в Латинской Америке богатые люди вживляют себе такие, чтобы их можно было быстро найти в случае похищения.
– В армии их все чаще ставят военным в зоне боевых действий, – подхватил Митчелл, не отрывая взгляд от рентгеновских снимков. – На чипе записываются все данные об их здоровье. Если что-то случится, сканнер позволит получить доступ к медицинскому досье. Это теперь в порядке вещей, только те чипы гораздо меньше, размером с рисовое зернышко, ваш гораздо крупнее.
– Ну так что это?
Рентгенолог задумался, вспоминая все, что знает.
– В последние годы в медицинских журналах публикуют много статей о разработке электронных чипов для регулярного автоматического введения медикаментов, при некоторых патологиях это очень полезно. Они уже применяются при лечении остеопороза, но тогда ваш чип находился бы на бедре, причем был бы гораздо крупнее.
– Значит?.. – поторопила его Алиса.
– Я бы все же счел это миниатюрным стимулятором сердечной деятельности.
– Сказано вам, на сердце не жалуюсь! – рассердилась она.
Врач вернулся к своему экрану, увеличил интересующую его зону, запустил принтер, пришпилил к негатоскопу новый рентгеновский снимок.
– У вас имплант нестандартной формы, я почти уверен, что он титановый.
Алиса тоже всмотрелась в снимок.
– Допустим, это стимулятор. Один мой коллега ходит с таким, каждые семь лет меняет батарейку…
– Да, эту операцию проводят раз в шесть – десять лет. У большинства таких приборчиков литиевая батарейка.
Алиса указала на снимок.
– Где тут место для батарейки?
– Ваш, наверное, обходится без батарейки, – задумчиво предположил рентгенолог.
– Как же он тогда работает?
– Сам подзаряжается. Пьезоэлектронный датчик преобразовывает движения вашей грудной клетки в электрический сигнал. Сейчас много работают с миниатюризацией стимуляторов сердечной деятельности. – Митчелл взял со стола линейку и ткнул ею в снимок. – Видите этот слегка закругленный кончик, похожий на зубчик?
Алиса кивнула.
– Думаю, это разъем, соединяющий стимулятор с вашим сердцем через зонд.
– Где же этот зонд?
– В том-то и дело, что зонда нет. Очень странно!
– К чему же подсоединен прибор?
– Ни к чему, – признал врач. – Передача электронных импульсов невозможна.
– Можете его вынуть? – опасливо спросила Алиса.
– Кто-нибудь из моих коллег может сделать это, но только после дополнительных анализов.
Мозг Алисы заработал с удесятеренной скоростью.
– И последнее: я проверила, у меня нет ни одного шрама ни на груди, ни на шее, ни под мышками. Как его могли имплантировать, не оставив ни малейшего следа?
Митчелл прикусил губу.
– Либо вы давно с этим ходите…
– Исключено! Я бы заметила…
– …либо вам вставили это каким-то другим путем.
На глазах у удивленного рентгенолога Алиса расстегнула ремень, разулась, сняла джинсы и стала рассматривать свои икры, колени, бедра… В верхней части левого бедра обнаружился прозрачный пластырь, и она, борясь с отчаянным сердцебиением, медленно его отлепила. Под пластырем краснел аккуратный надрез.
– Вот и место введения! – обрадовался врач, изучая шрам. – Имплант такой маленький, что его сумели продвинуть вверх через катетер.
Озадаченная Алиса медленно оделась. Это расследование не только сбивало с толку, пугало, кружило голову, оно попросту сводило с ума.
– Короче говоря, на мне сердечный стимулятор без батарейки, без зонда, ничего не стимулирующий…
– Ничего не понятно, – подтвердил виноватым тоном Митчелл.
– Зачем он тогда нужен?
– Вот и я ломаю голову, зачем он понадобился, – пробормотал рентгенолог.
…И чтоб лишь сердцу,
что познало боль,
Досталась честь страдальца
приголубить.
Медленно наступал вечер.
В ожидании ночи солнце не жалело последних лучей, как пиротехник, припасший под занавес салюта самые впечатляющие фейерверки. Лес горел огнем. На первом плане пламенели клены, ясени и березы, от них старались не отстать отступившие на шаг лиственницы и липы. Не сдавались также темнеющие буки, брызжущие черной кровью листвы сумахи, красные американские дубы, малиновые рябины. Дальше высилась стена елей, над ними громоздились острые скалы.
Гэбриэл залил в Гринфилде полный бак, отрегулировал уровень масла, сменил запасное колесо. Найдя его в мастерской, Алиса поделилась с ним сведениями от Сеймура о происхождении «Глока» и о непонятных скитаниях ее «Ауди», чудом перенесшегося на Архиепископский мост. Чутье не позволило ей поделиться волнением из-за непонятного предмета у нее под кожей. Лучше было подождать и сперва разобраться в этом самой, а уж потом обрушить на него эту невероятную новость.
Где-то у Брэттлборо на дороге опрокинулась цистерна с горючим. Из-за разлива бензина пожарные и полиция перегородили федеральную автостраду № 91 и оцепили периметр безопасности во избежание возгорания.
Покинув широкую трассу и избрав второстепенные дороги, «Шелби» вынужденно сбавил ход. Сначала двое полицейских бурно сетовали на судьбу, но постепенно под влиянием природных красот успокоились и расслабились. Они настроились на местную радиоволну, транслировавшую добрые старые мелодии: «Американский пирог» Дона Маклина, «Только на сегодня» Джорджа Харрисона, «Золотое сердце» Нила Янга… Они даже купили на обочине местного сидра и кексы с корицей.
Почти на час они забыли о своем расследовании.
От пейзажа нельзя было оторвать взгляд: повсюду вились живописные тропы, журчали горные ручьи, меняли друг друга площадки с панорамным обзором. Местность, преимущественно холмистая, иногда разглаживалась, и тогда дорога бежала километр за километром мимо живописных поселков, зависших в безвременье ферм, бескрайних пастбищ, где мирно пасся молочный скот.
Алиса заслушалась урчанием мотора. Вспоминалась юность, каникулы в Нормандии. Время застыло, в каждом населенном пункте по пути они ловили себя на ощущении, что вернулись в прошлый век. Казалось, они движутся по почтовой открытке Новой Англии с иллюстрациями: здесь старые склады, там молочные фермы с мансардами, выплывающие из пылающей листвы.
Очарование прервалось в тот момент, когда Алиса открыла бардачок, чтобы вынуть свою кобуру. В первые годы полицейской службы они посмеивалась над опытными коллегами, никогда не расстававшимися с оружием. Но со временем она уподобилась им: ей требовалось чувствовать тяжесть ствола, придававшую уверенности, с ним ей сам черт был не брат.
Пистолет никуда не делся из кожаной кобуры, но рядом с ним она увидела детскую игрушку: металлический автомобильчик с белым кузовом, украшенным синими полосами, копию «Мустанга Шелби», в котором они ехали.
– Это что?
Гэбриэл глянул на игрушку.
– Думаю, любимая штучка Кенни.
– Раньше ее здесь не было.
Гэбриэл пожал плечами.
– Наверное, вы плохо смотрели.
– Я уверена, что, когда я клала в бардачок пистолет, в нем было пусто, – отчеканила Алиса.
– Какая разница? – поморщился он.
– Я думала, что у нас нет друг от друга секретов.
– Мне дал это кузен Барби, – сказал со вздохом Гэбриэл. – Между прочим, он симпатяга. Он коллекционирует игрушечные машинки, набрал уже три сотни, представляете?
– С трудом, – отозвалась она, не сводя с него взгляд.
От раздражения он повысил тон:
– Подумаешь, автомеханик сделал мне приятное, подарил машинку! Я взял, чтобы его не обидеть, ну и что? Жест вежливости, не более того. Стоит ли дуться из-за такой ерунды?
– Хватит делать из меня дуру! – взорвалась Алиса. – Хотите, чтобы я поверила, что вы до того приглянулись этой деревенщине, что он расстался с машинкой из своей коллекции, чтобы сделать вам приятное? Между прочим, на упаковке осталась цена!
Гэбриэл сердито глянул на нее и закурил сигарету, ждавшую своей очереди у него за ухом. Салон заволокло дымом. Алиса наморщила нос и опустила стекло. Не спуская с агента ФБР глаз, она наблюдала за его зрачками, ждала, пока разгладится его недовольное лицо, чтобы угадать правду, решить загадку.
Ответ пришел сам собой.
– У вас есть сын, – пробормотала она, как будто обращаясь к самой себе.
Он застыл. Оба долго молчали.
– Вы купили эту игрушку сыну, – нарушила молчание Алиса.
Он посмотрел на нее, его черные глаза пылали, как раскаленные угли. Алиса поняла, что ступила на минное поле.
– Так и есть, – сознался он, затягиваясь, – у меня растет сынишка. Захотелось сделать ему подарок. Что, нельзя?
Алиса устыдилась, ей стало неудобно, а желание продолжать этот разговор пропало. Тем не менее у нее вырвался вопрос:
– Как его зовут?
Гэбриэл сделал громче радио и покачал головой. Он не ждал этого неуместного вторжения в свои личные дела.
– По-моему, у нас и без этого полно проблем, Шефер…
Он погрустнел, поморгал и выдавил:
– Его зовут Тео. Ему шесть лет.
Алиса поняла по его интонации, что это болезненная тема. Они виновато понизила тон и примирительно молвила:
– Чудесная машинка! – Она указала пальцем на «Шелби». – Ему понравится.
Кейн бесцеремонно вырвал игрушку у нее из рук и выбросил в окно.
– Все это без толку. Все равно я с ним не вижусь.
– Нет, Гэбриэл!
Она схватилась за руль, чтобы заставить его остановиться. Он сердито затормозил, свернул на обочину и выскочил из машины.
Алиса смотрела в зеркало, как он удаляется. Они находились на узкой живописной дороге, петлявшей по долине. Гэбриэл уселся на скальный выступ, торчавший над откосом, и, докурив сигарету, сразу начал новую. Алиса тоже вышла из машины, подобрала игрушку и подошла к Гэбриэлу.
– Мне очень жаль, – сказала она, шагнув к нему.
– Не подходите к краю, это опасно.
– Раз это опасно для меня, значит, опасно и для вас.
Она наклонилась и увидела внизу озеро. В воде отражалась вся сказочная осенняя палитра.
– Почему вы не видитесь с ним чаще?
– Он живет с матерью в Лондоне. Это долгая история…
Она вытащила у него из пачки сигарету, долго пыталась прикурить на ветру, но потерпела неудачу. Он дал ей свою горящую сигарету и в самый неожиданный момент высказал то, что было у него на сердце:
– Я не всегда работал в ФБР. До экзаменов в Бюро я был обычным копом в Чикаго.
Он прищурился, погружаясь в воспоминания.
– Там я родился, там познакомился с женой: оба мы росли в Украинской Деревне, это квартал иммигрантов из Восточной Европы, довольно тихое местечко к северо-западу от Чикаго-Луп.
– Вы работали в убойном отделе?
– Да, причем в Южном округе, где сосредоточены самые горячие места города: Энглвуд, Нью-Сити…
Он выдохнул облако дыма и продолжил:
– Это грязные дыры, где орудуют банды, где властвуют страх и отчаяние, а полиция почти бессильна. Целые территории спасовали перед бандитами, корчащими из себя «Лица со шрамом» и сеющими ужас при помощи автоматных очередей…
В его памяти всплывало недалекое прошлое. Он предпочел бы ничего такого не вспоминать, но некоторые эпизоды было невозможно забыть.
– У вас никогда не было впечатления, что мы, копы, работаем ради мертвых? Если поразмыслить, то это перед ними мы отчитываемся. Это они не дают нам спать ночами, когда от нас ускользают их убийцы. Жена часто меня упрекала: «Люди, с которыми ты проводишь больше всего времени, – мертвецы. Ты никогда не занимаешь сторону живых». В сущности, она была не так уж не права…
Алиса перебила Гэбриэла, не дав ему закончить монолог:
– Неправда! Все наоборот: мы трудимся ради их родных, ради тех, кто их любил. Мы хотим, чтобы они могли их оплакать, хотим торжества справедливости, хотим, чтобы убийцы перестали убивать!
Он с сомнением покачал головой и продолжил развивать свою мысль:
– Однажды я решил
– Самых молодых?
– В основном тех, кого еще не погубили наркотики. Порой добровольцы без колебаний действовали на грани законности. Много раз я помогал им вытаскивать из ямы юных проституток, снабжал их фальшивыми документами, конфискованными у наркодилеров деньгами, билетами на поезд, чтобы они уехали на Западное побережье, адресом, по которому сдается угол или предлагается работа…
В глазах у Гэбриэла отражался лес, придавая его взгляду тревожное напряжение.
– Убежденный, что творю добро, я недооценивал противника. Отмахивался от предостережений и угроз. А напрасно: сутенеры и наркобароны не шутят, когда их пытаются лишить орудий труда.
Он продолжил свой рассказ, иногда ненадолго умолкая:
– В январе 2009 года младшая сестра моей жены задумала покататься в выходной на лыжах с подружками в честь своего дня рождения и попросила нас одолжить ей внедорожник. Помню как сейчас: провожаю ее и показываю жестами «Будь осторожна, Джоанна, не балуйся на опасных спусках!». На ней был тогда берет с помпоном, щеки раскраснелись на морозе. Ей было восемнадцать лет, кровь с молоком. Она села за руль, повернула ключ зажигания, и… Машина взорвалась у нас на глазах. Мерзавцы из Энглвуда хладнокровно заминировали мой автомобиль.
Гэбриэл молча прикурил очередную сигарету от тлеющего окурка и продолжил:
– На следующий день после похорон сестры моя жена уехала из дому, забрав с собой нашего сына. Она поселилась в Лондоне, там живут ее родственники. Потом все быстро завертелось: она потребовала развода и напустила на меня свору адвокатов. Меня обвинили в семейном насилии, в алкоголизме, в хождении по проституткам. Предъявили сфабрикованные свидетельские показания и вырванные из контекста эсэмэс. Я не смог защититься, и она добилась права исключительной опеки над Тео.
Он жадно затянулся и затушил окурок о камень.
– Мне оставили право видеться с сыном не чаще двух раз в год. Однажды я не выдержал, прилетел к жене в Англию и попытался ее урезонить, но ничего не добился. Опять вступили в дело адвокаты, в этот раз они добились полного запрета на мои встречи с Тео.
В его взгляде читалась покорность судьбе. Уже почти совсем стемнело. Поднялся ветер, заметно похолодало. Растроганная Алиса положила руку ему на плечо, но тут наметившемуся сближению помешал телефонный звонок.
Они переглянулись, понимая, что приоткрывшаяся было калитка в потайной сад сейчас опять закроется. Алиса взяла телефон.
– Да, Сеймур? – ответила она, включив громкую связь.
– Я нашел сахарный завод. Я уже здесь. Ну и местечко! Жуткая дыра. Не иначе, здесь снимали «Живых мертвецов».
– Опиши, что видишь.
– Вижу преддверие ада.
– Не преувеличивай.
– Я преуменьшаю. Разверзлись хляби небесные, а я без зонтика.
– Наплюй, Сеймур! Главное, что у тебя есть фонарь, клещи и флуоресцентные трубки. Ты все захватил?
– Все лежит у меня в рюкзаке.
Булькающий голос полицейского, усиленный громкой связью, разносился по всей долине, отражаясь от склонов скал.
– По словам Кастелли, этот заводик стоит заброшенный уже тридцать лет. Я в главном цеху. Он наполовину обрушился. Все заржавело, кусты вымахали в человеческий рост.
Алиса закрыла глаза, припоминая тамошнюю топографию, как она ее запомнила по отцовскому рассказу.
– Так, теперь выйди через задние ворота и поищи башню-накопитель, с виду это бункер.
Прошло несколько секунд, и Сеймур снова заговорил:
– Вижу высокую узкую емкость, заросшую плющом. Не удивлюсь, если это логово гигантского червяка!
Алисе, в отличие от него, было не до шуток.
– Обойди башню, за ней должны быть три каменных колодца.
Снова ожидание.
– Вижу колодцы, все три забраны решетками.
У Алисы ускорилось сердцебиение.
– Начни со среднего. Можешь поднять решетку?
– Погоди, дай подключить гарнитуру «хэндс-фри»… Первая хорошая новость: решетка не заварена. А вот и плохая: под решеткой чугунная крышка.
– Можешь ее приподнять?
– Она весит целую тонну… Все, убрал.
Алиса перевела дух.
– Что ты видишь внутри?
– Ни черта не вижу…
– Включи фонарь, балбес!
– Думаешь, я не включил? Говорю тебе, там ничего нет!
– Флуоресцентная трубка!
Телефон разразился невнятным бурчанием.
– Пойди пойми, как работают эти штуковины…
От нетерпения Алиса повысила голос:
– Берешь трубку, сгибаешь посередине, трясешь, чтобы загорелась, и бросаешь вниз!
Через несколько нескончаемых секунд Сеймур доложил:
– Пусто как не знаю где! Пусто и сухо.
– А что я должен был найти? – сообразил наконец осведомиться Сеймур.
Алиса сжала ладонями лицо.
– Труп Вона.
– Это же бред!
– Поищи в двух других колодцах! – приказала она.
– На них решетки заварены и заржавели. Их, похоже, уже вечность не открывали.
– На что тебе клещи? Действуй!
– Нет уж, Алиса, действиям конец. Хватит с меня твоих дуростей. Я возвращаюсь в Париж!
Среди леса, более чем в шести тысячах километров от заброшенного мозельского завода, Алиса бессильно сжала кулаки. Сеймур ошибался, где-то там был спрятан труп, она нисколько в этом не сомневалась.
Она уже собиралась разъединиться, как вдруг из телефона хлынул поток ругательств.
– Сеймур? – тревожно окликнула она его.
Молчание. Она в страхе переглянулась с Гэбриэлом, тоже, несмотря не незнание французского, чувствовавшего, что что-то пошло не так.
– В чем дело, Сеймур?! – крикнула она.
В затянувшейся паузе они довольствовались металлическим скрежетом. Потом раздался голос Сеймура:
– Я же говорил: дерьмо в кубе! Ты была права насчет трупа…
Алиса закрыла глаза, готовая благодарить небеса за этот подарок.
– Только он не в колодце, – уточнил полицейский.
– Это Вон?! – пролепетала Алиса.
– Никакой это не Вон, а молодая женщина! Связанная и удавленная… ну-ка, ну-ка… так и есть, бедняжку задушили колготками!
Алиса попыталась сохранить хладнокровие.
– Какова степень разложения трупа?
– Темно, хоть глаз выколи, и льет как из ведра, а так, конечно… Я бы сказал, что она пролежала мертвой от силы два-три дня.
Гэбриэл разинул от недоумения рот.
– Вы можете мне объяснить, что там происходит?
Алиса коротко изложила ему ситуацию по-английски. Уже через секунду у федерального агента созрел вопрос:
– Спросите его, какого цвета колготки. По показаниям очевидцев, на Элизабет Харди в день убийства были РОЗОВЫЕ.
– Какого цвета колготки, Сеймур? – спросила Алиса.
– Темновато, чтобы разглядеть… Я вынужден разъединиться, Алиса, мне придется обратиться в местную полицию.
– Подожди, Сеймур! Умоляю, скажи про цвет! – крикнула она.
– Я бы сказал, красные. Вернее, розовые. – И он отключился.
Алиса и Гэбриэл смотрели друга на друга в потрясении.
Кошмар продолжался.
Люди ищут света в хрупком саду, где трепещут краски.
В небе сквозь облака проглядывала упрямая луна.
Ударил прямо-таки арктический мороз.
Печка в «Шелби» давала лишь подобие тепла. Алиса терла озябшие руки, дула на них, старалась спустить пониже рукава свитера. Включив потолочный плафон, она развернула на коленях карту. Гэбриэл вел машину, подавшись вперед, с мрачным выражением лица, крепко вцепившись в руль. После разговора с Сеймуром они находились в пути уже три часа, забираясь все дальше на север. В долгом путешествии «Шелби» минута за минутой доказывал свою некомфортабельность: низкая посадка, доисторическая подвеска, никуда не годное отопление…
Сосредоточившись на дороге, Гэбриэл произвел рискованный поворот. Дорога закладывала петлю за петлей по ущельям Белых гор. Вот уже на протяжении многих миль они не видели встречных машин, вокруг раскинулось захолустное безлюдье.
Зато природа демонстрировала всю свою мощь. Лес был черен, грозен, беспросветен. Палитра осенних красок померкла, сменившись одноцветной серостью с соревнующимися глубиной тенями.
На зигзагах дороги они едва успевали увидеть то закутанную в туман долину, то серебрящий склон каскадный водопад.
Алиса, измученная усталостью и сонливостью, прокручивала в голове то, что узнала от Сеймура: Вон не только не был мертв, но и не прекращал своих черных дел. Десять дней назад он убил здесь, в Новой Англии, медсестру, потом перенесся назад во Францию, совершил новое убийство и оставил труп на старом сахарном заводе.
Алиса не сомневалась, что Вон орудует не в одиночку. Ее встреча с Гэбриэлом была не случайной. Вон свел их, чтобы спровоцировать, бросить им вызов. Притом, что эта мрачная инсценировка никак не могла быть делом рук одиночки. Здесь требовались финансы и логистика, неподъемные для одного человека.
Алиса потерла себе веки. Приемлемых идей у нее не осталось, мозг замедлял обороты.
Среди сонма терзавших ее вопросов самым невыносимым был вопрос, зачем отец соврал ей об убийстве Вона.
Она обхватила себя за плечи, протерла запотевшее стекло. От тоскливого пейзажа ей стало еще хуже. Ее мучил страх, и только присутствие Гэбриэла спасало ее от паники.
Еще через полтора десятка миль показался выложенный с обеих сторон бревнами поворот.
– Сюда! – скомандовала Алиса, поднимая голову от карты.
Машина свернула налево и устремилась дальше по лесной дороге, обсаженной елями. Уже через сто метров дорога сузилась, казалось, деревья не желают пропускать двоих чужаков дальше. В хвойном тоннеле по днищу машины зашуршали иголки, по боковым окнам захлестали еловые лапы, земля под колесами стала рыхлой, движение – рискованным. Потом ели сомкнулись.
Внезапно прямо перед машиной возникла какая-то темная масса. Алиса вскрикнула, Гэбриэл ударил по педали тормоза и, избегая столкновения, до отказа вывернул руль. «Шелби» ударился о ствол ели, лишился бокового зеркала и одного заднего стекла. Погас потолочный свет.
Тишина. Страх.
И протяжный вой.
– Ничего не сломали? – спросил ее Гэбриэл.
– Кажется, нет, а вы?
– Выживу, – ответил он, снова включая зажигание.
Они проехали еще полмили и оказались на поляне, перед фермой.
Они остановились, выключили фары. Света луны было достаточно, чтобы разглядеть фермерский домик – прямоугольную обшитую деревянными панелями постройку под острой, покрытой кедровой дранкой крышей. Два окошка на скосе крыши смотрели на чужаков недоверчивым взглядом. Ставни были распахнуты, но внутри было темно.
– Никого, – определил Гэбриэл.
– Или нас наводят на мысль, что в доме пусто, – подсказала Алиса.
Она затянула на своем рюкзаке завязки и сунула его Гэбриэлу.
– Возьмите!
Сама достала из бардачка пистолет, вынула его из кобуры, взвела затвор, убрала предохранитель, положила палец на курок.
– Вы же не собираетесь туда прокрасться? – спросил Гэбриэл.
– У вас есть другие предложения?
– Нас расстреляют!
– Если бы Вон хотел нас убить, он бы уже давно это сделал.
Они вылезли на холод и двинулись к дому. Вырывавшийся из их ртов пар успевал поискриться в свете луны, прежде чем растаять.
Они остановились перед традиционным почтовым ящиком, выкрашенным облупившейся краской.
КАЛЕБ ДАНН
Выгравированное на ящике имя не оставляло сомнений в личности владельца.
– По крайней мере, мы прибыли по адресу, – сказал Гэбриэл, открывая ящик.
Там было пусто. Кто-то совсем недавно забрал почту.
Они подкрались к веранде и нашли там газету.
– Сегодняшняя «USA Today», – сказал Гэбриэл, разорвав целлофановую упаковку.
Он положил толстую газету на старое кресло-качалку.
– Данна нет дома, – сделала вывод Алиса, косясь на газету.
Гэбриэл, подойдя к двери, заколебался.
– С юридической точки зрения у нас нет никакого права здесь находиться. Официально Данна ни в чем не подозревают. У нас нет ни ордера, ни…
– Что с того?
– Вот если бы можно было проникнуть в дом, не ломая дверь…
Сыщица засунула пистолет за пояс и присела перед дверью на корточки.
– Дайте-ка рюкзак.
Порывшись, она достала большой свернутый вдвое крафтовый конверт с рентгеновскими снимками, сделанными днем в Гринфилде.
– Откуда это у вас? – удивился Гэбриэл.
– Потом объясню. Держу пари, дверь просто захлопнули. Здесь не резон опасаться воров.
Алиса просунула жесткий лист между дверью и косяком и несколько раз толкнула дверь. Результата не было.
– Бросьте, Шефер, мы не в кино. Дверь заперта на замок.
Но Алиса не сдавалась: она упорно шарила в щели снимком и толкала дверь, потом стала подталкивать ее носком ботинка вверх. В конце концов защелка провернулась, и дверь распахнулась.
Она победно глянула на Гэбриэла и достала «Глок». Оба перешагнули через порог.
Первое наблюдение: в доме работало отопление. Первое умозаключение: уходя из дому, Данн рассчитывал скоро вернуться.
Гэбриэл щелкнул выключателем. Убранство было нехитрым, ничего другого от охотничьей хижины ждать не приходилось: выложенный старым кирпичом пол, стены из досок с прожилками, дровяная печь. Главным предметом в гостиной был диван с напрочь вытертыми углами и монументальный каменный камин, над которой красовалась глазастая голова косули. Рядом стояла пирамида с четырьмя ружьями.
– Детский сад: пугачи, только горлиц и куропаток стрелять, – определил Гэбриэл.
Уступки современности исчерпывались здесь вымпелами клуба «Ред Сокс», плазменным экраном, игровой приставкой, ноутбуком и маленьким принтером на неструганом столике. Запущенная кухня не таила ничего удивительного: старомодная духовка, старые медные кастрюли.
На втором этаже три двери вели из коридорчика в почти пустые спальни.
Спустившись вниз, полицейские стали открывать шкафы, выдвигать ящики, рыться на полках, переворачивать подушки и пледы на диване. Ничего интересного найдено не было, не считая гашиша в вазе для фруктов. Трудно было поверить, что здесь прячется серийный убийца.
– Странно, ни одной фотографии, – сказал Гэбриэл.
Алиса присела к ноутбуку и включила его. Пароля для входа не оказалось, программ для просмотра фотографий тоже. История посещений интернет-сайтов и поиска была очищена, почтовой программой не пользовались. Компьютер оказался пустой раковиной.
Алиса задумалась. Не исключалось, что Данн отправляет мейлы с сайта своего интернет-провайдера. Она зашла на него – среди предпочтений пользователя фигурировал он один, – но нашла только ежемесячные счета, спам и рекламу.
Тем временем Гэбриэл продолжал обыск. В кухонном шкафу он нашел пластмассовый щиток и моток изоляции и отложил и то, и другое, чтобы вставить пластмассу в дверцу вместо разбитого стекла. Подняв раму большого окна, он выглянул в лес. От получившегося сквозняка захлопнулась остававшаяся открытой входная дверь. Алиса подняла голову и обмерла.
Подбежав к двери, она застыла. К внутренней стороне двери были прибиты большими ржавыми гвоздями три предмета из ее бумажника.
Один представлял собой фотографию широко улыбающегося Поля. Этот снимок был сделан на амальфитанском побережье, на террасах садов Равелло. Другой представлял собой ее УЗИ на пятом месяце.
Алиса зажмурилась. Ее охватили те самые чувства, которые она испытала тогда, увидев на экране свое дитя. Все уже можно было рассмотреть: овал личика, глазки, крохотные ноздри, ладошки, точеные пальчики. В ушах застучал гипнотизирующий ритм младенческого сердечка: ПАПАМ, ПАПАМ, ПАПАМ…
При виде третьего экспоната она вытаращила глаза: это было трехцветное полицейское удостоверение, тоже приколоченное к двери, но предварительно разорванное на две части.
ПАПАМ, ПАПАМ, ПАПАМ… Стук ее собственного сердца смешивался с памятью о биении сердца сына. Комната вдруг завертелась, ее окатило горячей волной, к горлу подступила тошнота. Прежде чем потерять сознание, она успела почувствовать, что ее держат, не давая упасть.
От раскатов грома дребезжали стекла, по стенам домика метались зловещие зигзаги. Алиса быстро пришла в себя, но была бледна, как привидение.
Гэбриэл сосредоточил всю власть в своих руках.
– Нечего здесь засиживаться. Надо искать Калеба Данна. Нет никакой гарантии, что он сюда вернется.
Алиса и Гэбриэл сидели друг напротив друга за деревянным столом, разложив на нем дорожную карту. Федеральный агент делился своими соображениями.
– Либо Данн и Вон – одно лицо, либо Данн приведет нас к Вону. Так или иначе, этот человек – важный элемент головоломки.
Алиса не возражала. Она сидела с закрытыми глазами, старясь сосредоточиться. Согласно анализу ДНК, кровь у нее на рубашке принадлежала Данну. Значит, рана Данна была свежей, кровь пролилась либо прошлой ночью, либо утром завершавшегося дня. Причем ранение было достаточно серьезным, раз помешало ему вернуться домой. Но где он? Не иначе прячется. Или попросту обратился за врачебной помощью.
Казалось, Гэбриэл читает ее мысли.
– Что, если Данну оказывают помощь в той больнице, где он работает? – предположил он.
– Позвоним туда и спросим. – Она без промедления включила компьютер, чтобы найти координаты больницы «Себаго Коттедж».
Записав адрес и номер телефона, она попыталась найти больницу на карте.
– Вот она! – Она указала пальцем на берег озера, напоминавшего очертаниями электролампочку. – Всего в шестидесяти километрах отсюда.
– Это если по прямой. На дорогу уйдут все два часа, – уточнил Гэбриэл.
– Позвоним туда и спросим, у них ли Данн.
Он покачал головой.
– По телефону они ничего не скажут, а Данн может насторожиться.
– Поедем наудачу?
– Выходит, так. Хотя есть и другое предложение… Дайте-ка ваш телефон.
Гэбриэл набрал номер больницы, но вместо того, чтобы попросить связать его с руководством, изъявил желание потолковать с охраной.
– Служба безопасности, я вас слушаю, – раздался беспечный голос.
– Добрый вечер, я друг Калеба Данна. Он дал мне этот номер. Можно его позвать?
– А вот и нет, приятель. Похоже, твой Калеб схлопотал заряд в филейную часть. Он здесь, но по ту сторону, как говорится…
– Данн здесь? В «Себаго Коттедж»?
– Так, по крайней мере, мне сказала хозяйка.
– Хозяйка?..
– Кэтрин Келлер, второй человек в больнице.
– Известно, кто в него стрелял?
– Понятия не имею. Здесь не очень-то приветствуют любопытство, знаешь ли…
Гэбриэл поблагодарил словоохотливого охранника и разъединился.
– Едем! – скомандовала Алиса. – Теперь он наш.
Она уже хотела закрыть ноутбук, но спохватилась и решила проверить свою почту. После разговора с Франком Марешалем, комиссаром регионального управления транспортной полиции, прошло уже пять часов. Вдруг он нашел среди записей камер наблюдения в паркинге на улице Франклина Рузвельта кадры с ее машиной? Впрочем, бдительность Марешаля вызывала у нее сомнения.
Но напрасно она так слабо верила в людей: ее ждало письмо.
К письму прилагались четыре фотографии. Алиса приникла к экрану.
20:12: Два кадра с въезжающей в паркинг машиной. Четкость была не такой плохой, как утверждал Сеймур: Алиса отлично разглядела через ветровое стекло собственное лицо и убедилась, что была в машине одна.
0:17: Два кадра выезжающего «Ауди». В этот раз Алиса была не одна, и за рулем сидела не она. Она полулежала в пассажирском кресле в почти бессознательном состоянии. Вел машину какой-то мужчина. На одном кадре лица было не разглядеть, но на другом он поднял голову.
Алиса расширила кадр на весь экран, потом дополнительно увеличила лицо.
Кровь застыла у нее в жилах.
Сомнений быть не могло.
За рулем «Ауди» сидел Сеймур.
Горе тому, кто упадет, и не будет никого, кто помог бы ему подняться.
«Шелби» нырнул в темноту.
В горах бушевала гроза. Порывы ветра норовили столкнуть машину с дороги, дождь барабанил по стеклу и по пластмассе, заменившей одно окно, шум стоял невыносимый.
Полчаса назад они преодолели перевал и начали бесконечный спуск в долину. Дорога представляла собой головокружительный, скользкий от дождя серпантин.
Алина сжимала в руке фотографию паркинга, запечатлевшую Сеймура. Она не переставала названивать «лучшему другу», но раз за разом нарывалась на автоответчик. При помощи бледного света своего телефона она напряженно вглядывалась в снимок.
На нем был салон ее «Ауди», Сеймур за рулем, она сама в пассажирском кресле – похоже, перепившая, но еще не окончательно отключившаяся.
Как вышло, что она не может вспомнить этот эпизод всего лишь суточной давности? Как ни старалась она разморозить этот участок своей памяти, он оставался окутан перламутровой вуалью. Но постепенно ее усилия принесли плоды: тончайший часовой механизм мозга заработал, колесики закрутились. У Алисы радостно забилось сердце. Память понемногу возвращалась, муть, заполнившая мозг, кое-как рассасывалась, истина как будто приоткрывалась. Алиса уже шарила совсем рядом, но стоило ей понадеяться, стоило мысленно крикнуть «эврика!» – и желанный ответ меркнул, рассыпался, ускользал в темноту холодной тесной кабины.
Воистину, танталовы муки!
Внезапно в чернильной ночи вспыхнуло красное пятно. Алиса испуганно уставилась на замигавшую лампочку нехватки бензина на приборном щитке.
– Только этого не хватало! – проскрежетал Гэбриэл. – Не знаю, дотянем ли мы до больницы. Эта тачка жрет не меньше двадцати литров на сотню миль!
– На сколько хватит?
– На полсотни миль, не больше.
Алиса посветила телефоном на карту.
– Скоро должна быть заправка с магазином. Дотянем?
Гэбриэл прищурился, чтобы разглядеть желанную отметку на карте.
– Поглядим. Выбора-то у нас все равно нет.
Ветер уже задувал внутрь «Шелби», проливной дождь грозил смыть машину в пропасть. Не отрывая взгляд от дороги, Гэбриэл пробормотал:
– Этот ваш Сеймур с самого начала вызывал у меня сомнения…
– Вы совершенно его не знаете, – ответила Алиса с усталым вздохом.
– Мутный он какой-то, вот и все.
– А мне кажутся мутными эти ваши критические выпады. Предлагаю дождаться его объяснений, выводы будем делать потом.
– Не пойму, что изменит его версия! – рассердился агент. – Он врет вам с самого начала. Врет нам обоим! Очень может быть, что он с самого утра морочит нам голову!
Алисе очень не хотелось с этим соглашаться. Гэбриэл нащупал в кармане рубашки сигарету, вытащил ее и закурил, напряженно глядя перед собой.
– И папаша ваш хорош!
– Хватит! Не приплетайте к этому моего отца.
Он выпустил одно за другим несколько колец дыма, поплывшие по салону.
– Я вижу одно: ваше окружение вами манипулирует и подвергает опасности.
Теперь в долине стали появляться встречные машины. Прогрохотавший мимо грузовик безжалостно полоснул их фарами.
– А вы еще находите для них оправдания! – не унимался Гэбриэл.
Алиса больше не могла сдерживаться.
– Если бы не Сеймур и не отец, меня бы не было в живых! Попробуйте выжить после того, как вам выпустили кишки, убили вашего ребенка и бросили вас подыхать в луже крови!
Гэбриэл попробовал оправдаться, но Алиса повысила голос, чтобы заткнуть ему рот:
– После гибели Поля я была живым трупом, одни они оказывали мне поддержку. Вам с вашей тупостью этого не понять.
Гэбриэл умолк и задумчиво запыхтел сигаретой. Алиса отрешенно отвернулась к окну. Дождь все усиливался. С такой же неумолимостью в ее память стучались воспоминания.
Я помню.
Помню свою уверенность, что скоро всему настанет конец.
Иного выхода я не представляла: вернусь домой и всажу себе в голову пулю из служебного оружия.
Выстрел прекратит мое падение в ад.
Прикованная к больничной койке, я не переставала мысленно пересматривать фильм: сухой щелчок затвора, холодная сталь ствола во рту, направленного до диагонали вверх, чтобы вышибить мозги.
Меня убаюкивали эти бесконечно повторяемые кадры: палец, сжимающий курок, и разлетающаяся на куски после спасительного нажима голова.
Однако моя жизнь устремилась по иной траектории.
– Ты поживешь у нас, – объявил мне отец, приехавший забрать меня из больницы.
Я широко раскрыла глаза.
– То есть как «с вами»?
– Со мной и с твоим приятелем-геем.
Не предупредив меня, отец арендовал большой дом с садом на улице Сквер-Монсури, бывшую мастерскую художника, тонувшую в зелени. Буйство природы посреди 14-го округа!
Сеймур как раз переживал любовную драму, и отец уговорил его тоже переселиться в этот дом. Я знала о сложной коллизии своего коллеги: его давний сожитель, танцор и хореограф из «Опера де Пари», переехал по профессиональным соображениям в Нью-Йорк, и их любовь не пережила разлуки.
Почти два года мы жили втроем под одной крышей. Эта нежизнеспособная, казалось бы, конфигурация оказалась стойкой. Мой отец и Сеймур, вопреки ожиданиям, отбросили свои предрассудки и стали лучшими друзьями, восхищающимися друг другом. Сеймур отдавал должное легендарному сыщику Алену Шеферу с его чутьем, луженой глоткой, юмором, умением отстоять свою позицию и навязать свою волю. Отец, со своей стороны, понял, что поторопился с осуждением молодого коллеги, чьи пороки он теперь считал достоинствами: этот богатый щеголь и гомосексуалист, воротивший нос от всего недостаточно изысканного, покорил его своей манерой чуть что пускать в ход кулаки и умением не пьянеть от лошадиных доз виски 20-летней выдержки.
Но главное, в чем они сошлись, – это их твердое решение спасти меня от меня самой.
Через неделю-другую после выписки из больницы отец повез меня в Италию и в Португалию. Потом, в начале весны, Сеймур взял отпуск и отправился со мной в Лос-Анджелес и в Сан-Франциско. Весь этот калейдоскоп впечатлений позволил мне кое-как пережить самый тяжелый период.
При малейшей возможности я вернулась на работу, хотя первые полгода была сама не своя. Сеймур возглавил вместо меня «группу Шефер», а я довольствовалась ролью ответственной за правильную компоновку уголовных дел. Целый год я наблюдалась у психиатра, специалиста по преодолению посттравматического шока.
Мое положение в уголовной полиции было шатким. После неудачи дела Эрика Вона на меня взъелась Тайландье. При иных обстоятельствах меня бы попросту уволили, но мне помог интерес ко всей этой истории со стороны прессы. Журнал «Пари матч» посвятил моей драме целых четыре страницы, превратив мое фиаско в романтический сюжет, в котором я играла роль парижской Кларисы Старлинг[7], рисковавшей жизнью ради изобличения опаснейшего преступника. Министр внутренних дел даже наградил меня почетной медалью за самоотверженность и отвагу. Внимание прессы и моя слава заставляли коллег скрежетать зубами, зато позволили мне и дальше заниматься моим ремеслом.
После выпавших на мою долю испытаний я так полностью и не оправилась, хорошо хоть, что выжила. Часть меня выгорела, умерла. Прошлое продолжало меня терзать, но я держалась на плаву благодаря близким людям, не позволявшим мне пойти ко дну.
Поля и моего младенца больше не было в живых. В моей повестке дня больше не существовало любви. Но где-то на дне теплилось ощущение, что эта история еще не доиграна до конца, что у жизни заготовлен для меня новый сюрприз.
Я пробовала жить урывками. Моя жизнь смахивала на картину импрессиониста, потому что тоже состояла из разной чепухи: прогулки по залитому солнцем лесу, часового бега трусцой по пляжу, ласкового отцовского словечка, смеха в обществе Сеймура, бокала сен-жюльен на террасе кафе, первых весенних почек, встреч по выходным с подружками студенческих лет, раскопанного на прилавке букиниста томика Уилки Коллинза…
В сентябре 2012 года я опять возглавила свой отдел. У меня сохранился интерес к работе, страсть к расследованию никуда не делась, и «группе Шефер» целый год везло: мы щелкали все порученные нам дела, как орешки. «Группа мечты» во всей красе!
Колесо жизни вертится быстро. Три месяца назад, в начале лета 2013 года, я полностью вернула доверие коллег, поверила в себя, опять завоевала уважение тех, с кем работала.
И опять со всей остротой почувствовала, что мне еще есть чего ждать от жизни.
Мне в голову не приходило, что это приобретет вид обрушившегося на меня нового жестокого испытания.
Ночь, приди, час, пробей.
Теперь в машине зверски дуло со всех сторон. Хлипкая изоляционная лента оторвалась, пластмассовый щит, заменивший разбитое заднее стекло, теперь держался на честном слове, и в зияющую дыру врывался настоящий тайфун. Под ногами стояли лужи, сиденья промокли.
– Почти добрались! – объявила Алиса, перекрывая шум стихии.
Карта у нее на коленях тоже пропиталась дождевой водой и грозила расползтись.
Они медленно миновали перекресток со сломавшимся от грозы светофором и сразу за ним увидели желанную вывеску заправки с магазином, пламеневшую в ночи.
Они затормозили перед двумя колонками, Гэбриэл дважды просигналил, обозначая свое появление. Старый заправщик в плаще, под зонтом, прошлепал по лужам и наклонился к водительскому окну.
– К вашим услугам! Я Вирджил.
– Можно полный бак?
– Конечно. Вам бы еще заднее стекло поменять…
– Хотя бы закрепите чем-нибудь то, что есть.
– Попробую. А вы пока зайдите внутрь, погрейтесь.
Они выбрались из машины и шмыгнули под козырек. Поливаемые дождем, они толкнули дверь и оказались в шумном людном помещении, разделенном надвое. Справа располагался традиционный магазин со скрипучим паркетным полом и старомодными полками, заставленными местным товаром: вареньем, кленовым сиропом, медом и всевозможной выпечкой с добавлением тыквы. Посередине левой половины зала находился кольцевой прилавок, за которым царила почтенная особа, раздававшая тарелки с омлетом, яичницей с беконом, картофельными оладьями и безостановочно наливавшая в кружки домашнее пиво.
Обстановка была домашняя, добродушная, здесь царили устоявшиеся порядки, перед которыми пасовал неуютный внешний мир. Стены были сплошь завешаны афишами рок-н-ролла 50-х годов. Этот дайнер настолько выбивался из правил наступившего века, что появление перед здешней публикой Чака Берри, Билла Хейли с его «Кометами» или Бадди Холли показалось бы вполне в порядке вещей.
Алиса и Гэбриэл примостились друг напротив друга в глубине зала, где загибалась барная стойка, на круглых обтянутых красной кожей табуретах.
– Чем вас угостить, голубки? – спросила монументальная хозяйка заведения, подавая гостям два залитых в пластик меню.
Голода они не испытывали, но смекнули, что придется что-то заказать.
Пока они изучали меню, хозяйка налила два стакана воды и подвинула к ним железную салфетницу.
– Вы насквозь промокли! Не боитесь околеть?
Гэбриэл заказал клаб-сэндвич, Алиса – суп из моллюсков. Ожидая еду, они утирали с шеи и лица воду, приглаживали мокрые волосы.
– Вы бы себя видели! – прыснула хозяйка, подавая нарезанный треугольниками сэндвич и суп в вылепленной из хлеба мисочке.
На стойке чудесным образом материализовались две рюмки виски.
– За счет заведения, из личных запасов нашего Вирджила! – пропела хозяйка.
– Это как нельзя кстати! – воодушевился Кейн и тут же пригубил виски.
Полагая, что в этом углу их никто не подслушает, он вопросительно впился взглядом Алисе в глаза.
– До больницы всего пятнадцать миль. Пришло время для разговора, Шефер.
Она съела ложку супа.
– Ну, поговорим.
– Я серьезно, Алиса. Знаю, Вон причинил вашей семье и вам страшные муки…
– Вы – виртуоз эвфемизма.
– Но давайте начистоту: у нас не карательная экспедиция. Мы приезжаем в больницу, задерживаем этого субъекта и отвозим его в Бостон для
Алиса отвела взгляд и тоже смочила губы виски. Оказалось, напиток отдает смесью абрикоса, груши и корицы.
– Мы договорились? – спросил Гэбриэл.
Алиса ушла от прямого ответа:
– Каждый отвечает за себя.
Почуяв ловушку, Гэбриэл повысил голос:
– Лично я за себя отвечаю: либо вы отдаете мне свою пушку, либо мы никуда не едем.
– Не много ли вы на себя берете?
– Не вижу предмета для спора, Алиса.
Она поколебалась, но, видя, что он не отступит, вынула «Глок» из кобуры и отдала его агенту под столом.
– Так-то лучше, – проговорил тот, засовывая пистолет за ремень.
Она пожала плечами и допила виски. Как всегда бывало у нее с крепким спиртным, впрыск алкоголя в кровь был мгновенным. Первая рюмка традиционно погружала ее в состояние довольства жизнью, сопровождаемого почему-то обострением мыслительных способностей, за которым быстро наступало сладостное ощущение некоторой бесконтрольности.
Ее взгляд запорхал от человека к человеку, от предмета к предмету, пока не сфокусировался на рюмке Гэбриэла. Отражаясь от поверхности виски, свет причудливо преломлялся: здесь теснились оттенки золота, бронзы, меди, янтаря… Мир вокруг нее пришел в движение, завращался. Она поймала себя на том же самом чувстве, которое она испытала недавно в машине: это была эйфорическая уверенность, что никогда еще она не подбиралась так близко к истине, что достигла состояния, в котором ничего не стоит порвать завесу неведения.
Ее взгляд тонул в поблескивающем виски. Отвести глаза от рюмки напарника было свыше ее сил. В следующее мгновение ее руки покрылись гусиной кожей, горло перехватило спазмом. Она сообразила, что смотрит не на рюмку, а на держащую ее руку Гэбриэла. Конкретнее – на его палец, мерно постукивавший по стеклу. Сейчас она все видела небывало четко, причем в увеличенном масштабе, как через лупу. Правая кисть Гэбриэла: фаланги пальцев; показывавшийся при каждом прикосновении к рюмке крохотный крестообразный шрам на указательном пальце… Такие ранки остаются с детства, когда мальчик неосторожно закрывает лезвие первого в своей жизни складного ножа – и метит себя на всю предстоящую жизнь.
Внезапно перед ними появилась косматая голова заправщика Вирджила, местного мастера на все руки.
– Я кое-как залатал ваше окошко. Принимайте работу. Скажете, годится ли.
Гэбриэл слез с табурета.
– Посидите в тепле, я приду за вами, когда можно будет ехать.
Алиса, пылая щеками, проводила его взглядом. Сердце так и норовило проломить ребра, от смятения чувств пересохло во рту, голова шла кругом. Она чувствовала себя, как утопленница, – таким сокрушительным было желание
– Все хорошо, красавица? Что-нибудь еще?
Алиса кивком дала «добро» на новую дозу виски и залпом опрокинула рюмку. Ей хотелось верить, что алкоголь прочищает мозги или хотя бы придает отваги.
Она достала из рюкзака свой набор для снятия отпечатков пальцев, взяла при помощи салфетки рюмку Гэбриэла и обработала ее так же, как раньше обрабатывала шприц: нанесла магнитным пинцетом черный порошок на стекло, нашла отпечаток указательного пальца, сняла его скотчем и налепила на подставку для кружки рядом с отпечатком владельца шприца. Все ее жесты были отточены до автоматизма. Времени было в обрез, малейшая ошибка была бы равносильна провалу.
Алиса уже поднесла к глазам картонную подставку, чтобы рассмотреть вблизи оба отпечатка, когда звякнул колокольчик, задействованный открывшейся дверью.
Она резко обернулась и увидела шагающего к ней Гэбриэла.
– Все, можем ехать, – сообщил он издали, перекрикивая шум голосов.
Ее прошиб пот. Гэбриэл приближался, широко улыбаясь.
– Этот их Вирджил – настоящий кудесник! Наша тачка больше не протекает.
Она решила рискнуть.
– Вы пока прогрейте мотор. Я расплачусь и приду, – сказала она, надеясь, что он послушается.
– Это лишнее, я…
Хозяйка поймала его своей накаченной ручищей.
– Эй, кавалер, как насчет рюмочки на дорожку? Джин домашней выдержки! Настоящий нектар из меда и можжевельника! Всем будешь потом нахваливать!
Гэбриэл высвободился, удивленный и покоробленный ее фамильярностью.
– Спасибо, я бы с радостью, но нам уже пора.
Даже этой короткой задержки хватило, чтобы Алиса успела спрятать свой набор в рюкзак. Достав из кармана три десятидолларовые бумажки, она положила их на стойку.
– Идем? – спросил Гэбриэл, подойдя.
Изображая полное спокойствие, она последовала за ним к двери. Снаружи все так же хлестал ливень.
– Подождите под козырьком, я подгоню машину.
Пока Гэбриэл бегал за «Шелби», Алиса, повернувшись лицом к витрине, достала из рюкзака подставку и пригляделась при свете вывески к двум отпечаткам. Ни малейшего отличия! Одинаковый рисунок, один и тот же крохотный миниатюрный шрам…
Это значило, что Гэбриэл с самого начала ее обманывал.
Она услышала, вернее, почувствовала, что карета подана. Гэбриэл распахнул перед ней дверцу. Она села, пристегнулась.
– Вы в порядке? Как-то странно выглядите…
– Все хорошо, – ответила она и вспомнила, что сама отдала ему «Глок» и теперь безоружна.
Он захлопнула дверцу. Алиса, вся дрожа, отвернулась к стеклу, поливаемому неуемным дождем.
Машину рванулась в ночь. Алисе потребовалось несколько секунд, чтобы освоиться со своим открытием: Гэбриэл и Вон – один и тот же человек!
– А почему вы знаете, что я ненормальная? – спросила Алиса.
– Потому что ты тут, – ответил Кот. – Иначе бы ты сюда не попала.
Ливень не только не стихал, а, наоборот, бушевал все неистовее.
Гром буйствовал почти не переставая. Молнии как заведенные взрезали угольно-черные тучи, воспроизводя белыми вспышками на горизонте частокол еловых верхушек.
Последние пятнадцать миль, отделявшие «Мустанг» от протянувшегося до середины озера заросшего хвойным лесом полуострова, где притулилась больница «Себаг Коттедж», таяли одна за другой. Гэбриэл, припав к рулю, гнал, как одержимый. Дорога была усеяна сломанными ураганом ветками, что делало езду опасной. Ветер злобно ревел в чаще, нагибая деревья почти к самой дороге и сотрясая машину, как будто в попытках заставить ее сбавить ход.
Алиса то и дело поглядывала украдкой на телефон. Связь была ожидаемо нестабильной, но полностью не пропадала. Кое-где количество штрихов – показатель надежности связи – было нормальным, а кое-где сокращалось до одного, обозначая почти мертвую зону.
Она изо всех сил скрывала, что дрожит. Необходимо было выиграть время. Пока Гэбриэл не заподозрил, что она его разоблачила, она оставалась в безопасности. Безоружная, на пустой дороге, она ничего не могла предпринять; надежда была на то, что в больнице она сумеет что-нибудь придумать.
Ей было страшно, но сильнее страха была ненависть.
Сидеть рядом с убийцей ее сына было невыносимо. Невыносимо было находиться так близко от него, помнить свою откровенность с ним и свой сочувственный отклик на его ложь, знать, что он вьет из нее веревки.
Алиса глубоко дышала и, борясь с отчаянием, пыталась рассуждать рационально, искать ответы на проклятые вопросы: чего Вон добивается этим притворством? Что у него за план? Почему она до сих пор жива, хотя вот уже столько часов полностью находится в его власти?
«Шелби» вышел из крутого виража и резко затормозил. Рядом с дорогой от удара молнии рухнула у них на глазах высокая сосна. Дождь не дал вспыхнуть пожару, но расщепленный ствол сильно дымился. Дорогу засыпали, не давая проехать, обломки веток и куски коры.
– Проклятие! – прорычал Гэбриэл и переключил передачу, чтобы с разбегу преодолеть преграду. Объезжая большую ветку, он заскользил колесами по смоле, чуть не съехал в овраг, забуксовал в грязи.
– Попробую убрать препятствие, – с этими словами он выскочил под дождь, оставив работать двигатель.
Она, конечно, могла бы попробовать уехать, пока он оттаскивает ветку, если бы главной ее целью было удрать. Но в том-то и дело, что ею двигало стремление во всем разобраться. Разобраться и довести дело до конца.
На телефоне было два штриха: слабый сигнал, но лучше, чем ничего. Кого предупредить? Службу 911? Слишком долго пришлось бы рассказывать. Отца? Сеймура? Но можно ли им теперь доверять? Кого-то из ее бригады? Хорошая мысль. Но кого именно? Кастелли? Савиньона? Она попыталась вспомнить их телефонные номера, но нет: как и все, она давно отвыкла от набора номеров, привычно пользуясь списком абонентов.
Она зажмурилась, сконцентрировалась и один номер все-таки вспомнила – шестого по старшинству в группе, Оливье Крюши. Хоть что-то! Она поспешно ввела номер, держа телефон на уровне колен. Гэбриэл все время оглядывался на машину, но Алисе помогала непроницаемая стена дождя. Гудок, второй, третий. Автоответчик.
Она не оставила сообщения, потому что в голову пришла идея получше. Порывшись в лежавшем у нее в ногах рюкзаке, она вытащила украденный из кафе в Бауэри нож. Лезвие было тупое, зато с заточенным острием. Гэбриэл уже возвращался к машине, но она успела спрятать нож в правом рукаве.
– Дорога свободна, едем! – бросил Гэбриэл, гордый собой.
БОЛЬНИЦА «СЕБАГО КОТТЕДЖ»
ВЕДЕТСЯ НАБЛЮДЕНИЕ
ПРОСЬБА СБРОСИТЬ СКОРОСТЬ
Белеющая в свете информационного щита сторожка была видна издалека. Она сама отражала свет и казалась летающей тарелкой, приземлившейся посреди клюквенных плантаций Новой Англии. «Шелби» притормозил перед окошечком. Оказалось, что в сторожке никого нет.
Машина вплотную подъехала к железному шлагбауму. Гэбриэл опустил стекло и позвал, перекрикивая шум бури:
– Есть здесь кто-нибудь?
Пришлось выйти из машины. Распахнутая дверь будки хлопала на ветру. Гэбриэл заглянул внутрь и решил войти. Внутри охранника тоже не оказалось. Перед его креслом светилась стена мониторов, ниже раскинулось пугающее поле кнопок и тумблеров. Гэбриэл разобрался, как поднять шлагбаум, и вернулся за руль.
– Пустая будка – плохой признак, – сказал он, трогаясь с места. – В больнице творится что-то не то…
Ускоряясь, он зажег сигарету. У него дрожали руки. Сначала мимо мелькали елки, потом они выехали на широкую гравийную площадку, служившую стоянкой.
Сам больничный корпус, возведенный на берегу озера, выглядел оригинально и внушительно. На зловещем фоне туч, под проливным дождем, пылал несчетными готическими окнами фасад. Центральная кирпичная часть несла отпечаток старины, но по бокам высились две современные прозрачные башни с заостренными крышами. Каждая была соединена с корпусом висячим застекленным переходом – мостом из прошлого в будущее. Перед главным входом мерцало жидкокристаллическое табло на алюминиевом щите, информировавшее о происходящем в режиме реального времени.
«Шелби» сбавил ход. Алиса уронила руку, нож скользнул по рукаву в ладонь, она до боли в пальцах сжала рукоятку.
От сердцебиения гудела каждая жила. Она вся вибрировала от выброса адреналина. Ее захлестнули противоречивые чувства: страх, взрыв энергии, боль – особенно боль. Нет, остановив Вона, она не опустит руки. Она его ликвидирует. Чтобы избавить мир от этой нечисти, требовалось радикальное решение. Местью за гибель Поля и сына могла быть только смерть. В ее горле встал ком, по щекам покатились слезы.
Вложив в удар всю силу, она всадила нож ему под ключицу и почувствовала, как у него рвется плечевая мышца. Он вскрикнул от неожиданности и бросил руль. Машина врезалась в каменную ограду стоянки, от удара лопнула покрышка. Алиса сумела вырвать из-под ремня Гэбриэла «Глок».
– Не двигаться! – крикнула она, целясь ему в лоб.
Она выскочила из машины, проверила затвор, сняла предохранитель и навела пистолет двумя вытянутыми руками, готовая стрелять.
– Вылезай!
Гэбриэл машинально пригнулся, но остался сидеть в машине. Ливень был так силен, что Алиса не могла разглядеть, что он делает.
– Сейчас же наружу! Так, чтобы я видела твои руки!
Наконец дверца медленно открылась.
Гэбриэл поставил одну ногу на щебенку. Он уже вырвал из плеча нож, на груди у него расплылось пятно крови.
– Все кончено, Вон.
Взгляд Гэбриэла, ясный, как хрусталь, пронзал тьму и пелену дождя.
Алиса чувствовала внутри себя сосущую пустоту. Все эти годы у нее не было другого желания, кроме этого: расправиться с Воном своими собственными руками.
Но о том, чтобы убить его прямо сейчас, не получив ответов на все вопросы, не могло быть речи.
В кармане ее куртки завибрировал телефон. Не сводя глаз с Вона, держа его на мушке, она достала телефон. На экране высветился телефон шестого сотрудника ее группы.
– Крюши? – крикнула она.
– Вы мне звонили? – раздался сонный голос. – Знаете, который час?
– Ты мне нужен, Оливье. Ты знаешь, где сейчас Сеймур?
– Откуда мне знать? Я в отпуске, уже неделю отдыхаю в Бретани, у родителей жены.
– Что ты несешь? Мы же только вчера виделись на набережной Орфевр!
– Сами знаете, шеф, это невозможно.
– Почему?
– Ну как же, шеф…
– ПОЧЕМУ?! – взвизгнула Алиса.
Молчание, потом грустный голос ответил:
– Потому что вы уже три месяца как отстранены от работы по состоянию здоровья. Три месяца вашей ноги в Управлении не бы…
От его ответа у нее застыла в жилах кровь. Телефон упал на мокрый гравий.
Ее взгляд устремился мимо Вона, на информационное табло больницы.
Ошибка: вторник 8 октября, а не 15. Она вытерла мокрое лицо. У нее пылали уши. В голове загорелся красный огонек тревоги. С самого начала она преследовала не только Вона, существовал тайный, еще более коварный враг – она сама.
Перед ее мысленным взором побежала череда стоп-кадров.
Она увидела молодого работника ломбарда в Чайнатауне, еще этим утром повозившегося с часами Поля. «Я устанавливаю дату и время», – объяснил он, поменяв цифру 8 на 15.
А еще дата «15 октября» на календаре в доме Калеба Данна. Или дата на мейле Франка Мерашеля. Мелочи, которыми она пренебрегла…
Внезапно она все поняла. Провал в памяти проглотил не одну-единственную ночь, как она воображала с самого начала, а не меньше недели.
Слезы мучения и гнева смешивались на лице Алисы с дождевой водой. Она по-прежнему держала Вона на мушке, но все ее тело скрутили судороги. Она пошатнулась, напряглась, чтобы не упасть, еще сильнее сжала рукоятку пистолета.
В голове снова замерцала перламутровая пелена с радужными блестками, но в этот раз она сумела поймать один ее угол и из последних сил рвануть. Пелена лопнула, ударил фонтан воспоминаний. Брызги стали медленно слипаться, образуя внятное полотно.
Темноту порвал сноп молний. Алиса на долю секунды повернула голову на свет, и этого хватило, чтобы Гэбриэл бросился к ней и повалил на капот «Шелби». Алиса нажала на курок, но пуля улетела в никуда.
Противник навалился на нее всей своей тяжестью, обездвижив одной левой. При новой молнии Алиса увидела в его руке шприц. В глазах у нее поплыло, во рту возник металлический вкус. Блестящая игла медленно приблизилась и воткнулась в вену на шее. Она не смогла ни отвернуться, ни даже шелохнуться.
Гэбриэл надавил на поршень, сыворотка ударила, как сильный электрический разряд. От невыносимой боли мысли сразу спутались, память померкла. Казалось, вся она превратилась в живой факел, сердце заменила граната с сорванной чекой.
Ослепительная белая вспышка.
Увиденное сразу после вспышки повергло ее в ужас.
Она потеряла сознание.
Столица охвачена ужасом.
Неделю назад в вечерний час пик в Париже произошел кровавый террористический акт. Камикадзе, опоясанный нашпигованным взрывчаткой ремнем, подорвал себя в автобусе на улице Сен-Лазар. Результат кошмарен: восемь убитых, одиннадцать раненых.
В тот же день на станции Монпарнас-Бьенвеню 4-й линии метро нашли рюкзак с начиненным гвоздями газовым баллоном. К счастью, саперы сумели обезвредить бомбу, беда была предотвращена. Но паника вспыхнула, как пожар.
Всех преследует призрак покушений 1995 года. Каждый день множатся эпизоды эвакуации людей из исторических мест. О «возвращении террора» кричит пресса, с этого начинается каждый выпуск тележурнала новостей. SAT, антитеррористический отряд уголовной полиции, забыл про сон, он неутомимо прочесывает квартиры исламистских, анархистских, ультралевых лидеров.
В принципе, меня это не касается – пока Антуан де Фуко, заместитель командира SAT, не просит меня поучаствовать в допросе подозреваемого, чье трижды продленное содержание под арестом подходит к концу. В начале 70-х годов, когда только начиналась его карьера, Фуко не один год проработал с моим отцом; позже их пути разошлись. Он был одним из моих наставников в полицейском училище, возлагал на меня большие надежды и приписывал мне достоинства дознавателя, которых в действительности я была лишена.
– Ты нам нужна, Алиса.
– Что именно я должна делать?
– Мы уже три дня тщетно пытаемся разговорить этого типа, но он молчит, как могила. Вся надежда на тебя.
– Почему? Потому что я – женщина?
– Нет, потому что ты знаешь, как это делается.
В обычное время такое предложение мне польстило бы. Но в этот раз вместо впрыска адреналина я испытываю только удивление. Я падаю от усталости и хочу одного: поскорее попасть домой. С самого утра у меня раскалывается голова. Вечер душного летнего дня, воздух раскален, Париж задыхается от смога, а тут еще накопившаяся за день тоска. У нас на набережной Орфевр, 36, адское пекло. Нечем дышать, никаких кондиционеров. Я чувствую запах собственного пота, пропитавшего рубашку. Убила бы за баночку охлажденной колы, но автомат в коридоре, как назло, давно сломался.
– Послушай, раз твои люди обломали об него зубы, то и я ничего не добьюсь.
– Добьешься, – гнет свое Фуко. – Я наблюдал тебя в деле.
– Напрасная трата времени. Я не знакома с делом, я…
– Ничего, познакомишься. Тайландье уже дала свое согласие. Ты возьмешь его в оборот и добьешься, чтобы он назвал хотя бы одно имя. Потом тебя сменят другие.
Я мнусь, хотя знаю, что у меня нет выбора.
Меня провожают в комнату под самой крышей, где выбиваются из сил два вентилятора. Битый час двое из SAT накачивают меня сведениями о подозреваемом. Брахим Рахмани, кличка Пушкарь или Пиротехник, давно под наблюдением отдела по борьбе с терроризмом. Подозревается в снабжении взрывчаткой группы, подорвавшей автобус на улице Сен-Лазар. При обыске у него нашли небольшое количество С4 и PEP500, пластид, переделанные в детонаторы телефоны, а также настоящий арсенал: разнокалиберное огнестрельное оружие, стальную арматуру, бронежилеты. За три дня допросов он ничего не сказал, анализ жесткого диска его компьютера и телефонных разговоров за последние месяцы не содержит доказательств его участия, даже косвенного, в терактах.
Дело захватывающее, но очень сложное. Жара мешает мне сосредоточиться. Оба коллеги тараторят, засыпают меня подробностями, которые мне трудно запоминать. Вообще-то память у меня отменная, но сейчас, боясь что-то забыть, я хватаю блокнот и принимаюсь записывать.
Потом мы спускаемся на один этаж и идем по коридору в комнату для допросов. Начальство тут как тут: Фуко и Тайландье уже стоят у зеркала Гезелла, им не терпится засвидетельствовать мой триумф. Теперь и мне хочется ринуться в бой.
Толкаю дверь, вхожу.
Жара в комнате такая, что остается только выть. Рахмани, прикованный наручниками к стулу, сидит у деревянного столика размером не больше школьной парты. Он весь мокрый, голова опущена. На мое появление он почти не реагирует.
Я закатываю рукава рубашки, утираю с лица пот. При мне пластиковая бутылка с водой – средство установления контакта. Но вместо того чтобы предложить сделать глоток ему, я откручиваю крышку и долго пью сама.
Вода как будто идет на пользу, но в следующее мгновение мне делается сильно не по себе. Я закрываю глаза, борюсь с головокружением, приваливаюсь к стене от страха упасть.
Открыв глаза, я испытываю растерянность. В голове пусто, шаром покати. Мне плохо и страшно, как будто меня забросило в совершенно незнакомое место.
Дохожу на ватных ногах до стула, сажусь напротив подозреваемого.
– Кто вы такой? Что вы здесь делаете? – слышу я свой голос.
Шесть вечера. Париж. Конец погожего осеннего дня.
Клонящееся к горизонту солнце золотит город, отражается от всех окон, от поверхности реки, от ветровых стекол машин, заливает светящимся потоком широкие улицы. Солнце слепит, и его свет захлестывает все, на что набегает.
Моя машина выныривает из пробки поблизости от парка Андре-Ситроен и заезжает на бетонную эстакаду перед пришвартованным к берегу Сены стеклянным судном. Фасад «Европейского госпиталя имени Мари Кюри» похож на носовую часть корабля будущего, заплывшего в южный сектор 15-го округа, занявшего там закругленный угол перекрестка и теперь служащего зеркалом для багрянников, которыми обсажена эстакада.
Паркинг. Бетонный лабиринт. Раздвижные двери ведут в большой центральный двор. Шеренга лифтов. Зал ожидания.
Мне предстоит встреча с профессором Эваристом Клузо, главой Национального института проблем памяти, занимающего весь верхний этаж.
Клузо – один из французских специалистов по болезни Альцгеймера. Я познакомилась с ним три года назад, когда моя группа расследовала убийство его брата-близнеца Жана-Батиста, руководившего сердечно-сосудистым отделением того же госпиталя. Братья до того друг друга ненавидели, что, узнав, что у него рак поджелудочной железы, Жан-Батист надумал покончить с собой, подстроив все так, чтобы виновником его смерти выглядел брат. В то время эта история наделала шуму. Эвариста даже арестовали, но мы установили истину, и он быстро вышел на свободу. После освобождения он сказал Сеймуру, что мы вытащили его из ада и что теперь он наш вечный должник. Это были не пустые слова: когда я позвонила ему неделю назад, чтобы попросить о встрече, он нашел в своем графике местечко для меня в тот же самый день.
После фиаско при допросе террориста у меня быстро пришли в порядок настроение и память. Я тогда отключилась всего на три минуты, но это случилось у всех на виду. Тайландье принудила меня взять отгул, а потом не дала вернуться, потребовав сначала проконсультироваться с врачом. Мне пришлось опять обратиться к психиатру, а тот против моей воли посадил меня на длительный бюллетень.
Все это ни для кого не стало сюрпризом: Тайландье уже не первый год, не таясь, силилась выпихнуть меня из уголовной полиции. Во время дела Вона у нее это не получилось, и вот теперь ей представилась прекрасная возможность для реванша. Но меня так просто не ухватишь. Я обратилась в профсоюз, к юристу по трудовому праву, к нескольким врачам, обеспечившим меня справками о крепком здоровье.
Я не очень-то тревожилась, у меня хватало силы духа, желания сражаться, любви к работе. Да, я ненадолго лишилась памяти; мне, как всем, случалось временно терять ориентировку в пространстве и во времени. Но я объясняла это стрессом, усталостью, переутомлением, жарой…
То же самое твердили мне все медики, к которым я обращалась. Исключение составил только один, заподозривший все-таки неврологическое заболевание и отправивший меня на УЗИ.
Предпочитая обороне атаку, я решила сыграть на опережение и спросить мнение светила – Клузо. Тот прописал мне кучу исследований и анализов. На прошлой неделе я провела в этом госпитале целый день: сдала спинномозговую пункцию и клинический анализ крови, сделала МРТ, PET-сканирование, всевозможные тестирования памяти. Клузо назначил мне новый прием на сегодня, чтобы сообщить все результаты.
Я чувствую себя уверенно. Главное мое ощущение – нетерпение: хочется поскорее вернуться к работе. На вечер у меня намечен праздник, встреча с подругами: Карин, Маликой и Самией. Мы ударим по коктейлям на Елисейских Полях и…
– Профессор вас ждет.
Секретарь ведет меня в кабинет, висящий прямо над Сеной. За рабочим столом – единственным предметом обстановки, похожим на гладкое, как зеркало, самолетное крыло, – сидит и щелкает по клавиатуре ноутбука Эварист Клузо. Вид у него не впечатляющий: всклокочен, бледен, морщинист, клочковатая борода. Можно подумать, что он ночь напролет резался в покер, злоупотребляя пивом. Под белым халатом косо застегнутая рубашка «Виши» и свитер неаккуратной домашней вязки, ни дать ни взять изделие вечно нетрезвой бабушки…
Но при своей кажущейся запущенности Клузо внушает доверие, подтверждением чему служит его профессиональный авторитет: в последние годы он внедрил новые критерии диагностики болезни Альцгеймера и стал основателем и руководителем Национального института проблем памяти – научного и медицинского учреждения из числа самых передовых. Когда в прессе или по телевизору упоминают болезнь Альцгеймера, Клузо неизменно оказывается первым в списке интервьюируемых.
– Здравствуйте, мадемуазель Шефер, пожалуйста, садитесь.
Несколько минут – и солнце заходит. В кабинете становится сумрачно. Клузо снимает очки в толстой оправе, смотрит на меня глазами филина и зажигает старую библиотечную лампу из латуни. Нажатие на клавишу ноутбука – и на стене загорается плоский экран. Полагаю, на него выведены результаты моих исследований и анализов.
– Буду с вами честен, Алиса: анализ ваших биомаркеров вызывает тревогу.
Я молчу. Он встает и принимается объяснять:
– Это результат МРТ вашего мозга. Вернее, гиппокампа – участка, играющего главную роль в механизме памяти и пространственной ориентировки… – Он целится в экран лазерной указкой. – Вот здесь заметна легкая атрофия. Для вашего возраста это ненормально.
Невропатолог дает мне время переварить услышанное и показывает новую картинку.
– На прошлой неделе вам сделали второе исследование – позитронную томосцинтиграфию. Вам ввели изотопный индикатор, помеченный радиоактивным атомом, способный переместиться в мозг и выявить возможный дефицит углеводного обмена.
Я не понимаю ни слова. Он пытается растолковать:
– PET-сканирование позволяет выяснить активность разных участков вашего мозга…
Я перебиваю:
– И что это дает?
Он вздыхает.
– Кое-где видны начинающиеся поражения.
Он подходит к экрану и тычет своей указкой в угол изображения.
– Видите эти красные пятна? Это амилоидные бляшки между нейронами.
– Амилоидные бляшки?..
– Белковые сгустки, приводящие к ряду нейродегенеративных заболеваний.
Все эти мудреные слова настойчиво стучатся мне в мозг, но я не желаю их слышать.
Теперь Клузо выводит на экран слайд с кучей цифр.
– Тревожащее сгущение амилоидных протеинов подтверждено анализом спинномозговой жидкости, взятой при спинномозговой пункции. Анализ показал также присутствие патогенных Тау-белков – свидетельство ранней формы болезни Альцгеймера.
Гробовая тишина в кабинете. Я раздавлена, у меня отшибло способность мыслить.
– Этого не может быть! Мне всего тридцать восемь лет…
– Так бывает, хотя и очень редко.
– Нет, вы ошибаетесь.
Я отвергаю такой диагноз. Мне известно, что эффективное лечение этой болезни отсутствует: нет ни чудо-молекулы, ни вакцины.
– Понимаю ваши чувства, Алиса. Пока что я бы посоветовал вам успокоиться. Сделайте паузу, подумайте. Пока что нет никакой необходимости менять образ жизни…
– Я не больна!
– С таким известием чрезвычайно трудно смириться, Алиса, – ласково воркует Клузо. – Но вы молоды, болезнь только начинается. Сейчас испытываются новые молекулы. Пока что в силу отсутствия эффективной диагностики мы обнаруживаем болезнь слишком поздно. Но все меняется, так что…
Не желаю больше его слушать. Вскакиваю и, не оглядываясь, покидаю кабинет.
Вестибюль. Шеренга лифтов, смотрящих во внутренний дворик. Бетонный лабиринт. Парковка. Урчание мотора.
Я опустила все стекла, мои волосы развеваются на ветру под ор радио. Звучит гитара Джо Уинтера из композиции «Further up the Road».
Мне хорошо, я жива. Не собираюсь я умирать. Впереди целая жизнь.
Разгоняюсь, обгоняю одну машину за другой, бью по клаксону. Набережная Гренель, набережная Бранли, набережная Орсе. Никакая я не больная. У меня завидная память. Мне все это твердили в школе, при дальнейшей учебе, в ходе всех расследований. Я помню все лица, замечаю все мелочи, могу отбарабанить на память десятки страниц юридической белиберды. Всю помню, все!
Мозг кипит, расплетает узел за узлом, трудится на полных оборотах. Для пущей убедительности я принимаюсь бормотать все, что лезет в голову:
– Семью-семь – сорок девять /Восемью-девять – семьдесят два/ Столица Пакистана – Исламабад /Столица Мадагаскара – Антананариву /Сталин умер 5 марта 1953 года/ Берлинскую стену возвели в ночь с 12 на 13 августа 1961 года.
Все-все помню!
Духи моей бабушки назывались «Soir de Paris». Они пахли бергамотом и жасмином / «Аполлон-11» приземлился на Луну 20 июля 1969 года /Подружку Тома Сойера звали Бекки Тэтчер /В полдень я ела в «Дессирье» тартар из дорадо, «фиш-энд-шик», как выразился Сеймур; потом мы заказали по кофе, счет составил 79 евро 83 сантима.
Помню до сантима!
На самом деле в песне «While My Guitar Gently Weeps» на «Белом альбоме» «Битлз» на гитаре солирует Эрик Клэптон /Не «играть роль», а «исполнять роль» /Сегодня утром я залила бензин на заправке BP на бульваре Мюрата, 98-й, 1,684 евро за литр, заплатила 67 евро /В фильме «К Северу через Северо-Запад» сразу после начальных титров в кадре появляется сам Альфред Хичкок: дверь автобуса закрывается, он остается на тротуаре.
Ну, все помню!
В романах Конан Дойла Шерлок Холмс ни разу не говорит: «Элементарно, Ватсон» /код моей платежной карты 9728/ее номер 05735233 3754 61 /секретное число 793 /Первый фильм Стенли Кубрика не «Поцелуй убийцы», а «Страх и вожделение» /Арбитра в матче «Бенфики» и марсельского «Олимпик» в 1990 году, присудившего Вате игру рукой, звали Марсель ван Лангенхове. Мой отец тогда расплакался /Денежная единица Парагвая называется гуарани, Ботсваны – пула /Марка мотоцикла моего дедушки «Кавасаки H1» /Мой отец водил в 20 лет синий «Рено 8 Гордини»».
Сказано же, я все помню.
Код моего домофона 6507В, лифта 1321А /Моего учителя музыки в 6-м классе звали месье Пиге. Он заставлял нас играть на блокфлейте «She’s Like a Rainbow» Роллинг Стоунс /Свои первые CD я купила в 1991 году: Du vent dans les plaines «Нуар Дезир» и «Экспромты» Шуберта (фирма Deutsche Grammophon, исполнитель Кристиан Циммерман) /За работу на степень бакалавра мне поставили 16/20. Тема – «Всегда ли страсть препятствует самопознанию?» /Я училась в выпускном классе С3. По четвергам мы три часа занимались в аудитории 207; я сидела в третьем ряду рядом со Стефаном Мюратором, потом он отвозил меня домой на своем скутере «Пежо ST», плохо преодолевавшем подъемы.
Вот какая у меня память!
В книге Альбера Коэна «Любовь властелина» издательства Folio 1109 страниц /Музыку к фильму «Двойная жизнь Вероники» сочинил Збигнев Прейснер /Номер моей комнаты в студенческом общежитии – 308. /Блюдо дня в ресторане «U» по вторникам – лазанья. /Героиню Фанни Ардан в кинофильме «Соседка» зовут Матильда Бошар /Помню, как дрожала, впервые слушая на своем первом iPod композицию NTM «That’s My People», начинающуюся прелюдией Шопена /Помню, где я была 11 сентября 2011 года: в номере мадридского отеля, с любовником старше меня – женатым комиссаром полиции, похожим на моего отца. Кошмар обрушения башен-близнецов усугублялся мрачной атмосферой /Помню те непростые времена, этих презренных токсичных мужчин. Только потом я поняла, что надо хоть немного полюбить саму себя, прежде чем начать любить других…
Я проезжаю по мосту Инвалидов, еду по авеню Франклина Рузвельта, заезжаю в подземный паркинг. Иду пешком в Motor Village на «круге» Елисейских Полей, там меня уже ждут девчонки.
– Привет, Алиса!
Они клюют салатики за столиком на террасе Fiat Caffe. Я сажусь, заказываю «сприц-шампань», залпом выдуваю коктейль. Мы дурачимся, хохочем, делимся последними сплетнями, жалуемся на проблемы со своими мужчинами, со шмотками, с работой. Заказываем для всех «пинк мартини», пьем за нашу дружбу. Потом предпринимаем забег по нескольким заведениям: из «Мунлайт» в «Тринадцатый этаж», оттуда в «Лондондерри». Я танцую, не гоню от себя мужчин, позволяю им меня цеплять, до меня дотрагиваться. Я не больна, я провоцирую влечение.
Не собираюсь я умирать! И чахнуть не намерена. Не буду развалиной, не дождетесь. Не стану вянуть, как преждевременно срезанный цветок. Для пущей уверенности я пью «бакарди мохито», «шампань виолетт», «бомбей-тоник»… Я не кончу свои дни с размягченным мозгом, браня нянек и посасывая с отсутствующим видом компот.
Вокруг меня все вертится колесом, я сильно подшофе, я захлебываюсь от веселья. Меня пьянит свобода. Бег времени ускоряется. Минует полночь. Я обнимаю девчонок и тащусь в подземный паркинг. Третий подземный этаж. Освещение, как в морге. Запах мочи. Стук моих каблучков по бетону. Тошнота, дурнота. Я плохо держусь на ногах. Беззаботное опьянение за какие-то секунды сменяется черной тоской. Я уже подавлена, измучена. В горле ком, в башке вся эта новоявленная дрянь: мои мозги, атакуемые бляшками слабоумия, страх полного жизненного краха. Издыхающая неоновая трубка мигает и трещит, как сверчок. Я достаю брелок с ключами, дистанционно отпираю свою машину и падаю за руль. В глазах стоят слезы. Что еще за шум?.. На заднем сиденье кто-то есть! Я рывком оборачиваюсь. Из тени выплывает знакомое лицо.
– Ты охренел, Сеймур? Как ты меня напугал!
– Привет, Алиса.
– Что ты здесь забыл?
– Я дожидался, когда ты останешься одна. Мне звонил Клузо. Я за тебя тревожусь.
– Я что-то слышала про медицинскую тайну…
– Ему не пришлось что-либо мне раскрывать: мы с твоим отцом три месяца боялись, что это произойдет.
Я включаю в салоне свет, чтобы лучше его видеть. У него тоже глаза на мокром месте. Он вытирает их рукавом, откашливается.
– Решай сама. Мое мнение, что медлить нельзя. Ты сама меня учила ничего не откладывать на завтра, брать быка за рога и не отпускать. Потому ты и превосходишь остальных полицейских: ты не жалеешь сил, всегда первой встаешь из окопа, всегда наносишь упреждающий удар.
Я шмыгаю носом.
– Старику Альцгеймеру заранее не врежешь!
Вижу в зеркале заднего вида, как он открывает конверт и вынимает билет и брошюру c фотографией внушительного здания на берегу озера.
– Я слышал об этой клинике от матери, называется «Себаго Коттдеж Хоспитал», это в штате Мэн.
– Как туда попала твоя мать?
– Я же говорил, у нее болезнь Паркинсона. Еще два года назад она вся тряслась, жизнь у нее была сущий ад. Однажды врач предложил новое лечение: ей вживили два тонких электрода, соединенные с прибором-стимулятором под ключицей, чем-то вроде сердечного.
– Ты мне уже про это рассказывал, Сеймур. Сам же говорил, что электрические импульсы не мешают болезни прогрессировать.
– Пусть так, но самые докучливые симптомы ушли, ей стало гораздо лучше.
– Болезнь Паркинсона и болезнь Альцгеймера не имеют ничего общего.
– Знаю. – Он сует мне брошюру. – Но ты взгляни, что это за клиника: для борьбы с симптомами Альцгеймера там применяют глубокую церебральную стимуляцию. Первые результаты вдохновляют. Я нашел для тебя место в их программе, хотя это было очень нелегко. Я все оплатил, но тебе нужно отправиться туда уже завтра. Я забронировал авиабилет до Бостона.
Я качаю головой.
– Побереги деньги, Сеймур. Все это без толку, я издохну, и дело с концом.
– У тебя есть ночь на размышление, – не отступает он. – Отвезу-ка я тебя домой. Ты не в том состоянии, чтобы вести сама.
У меня не хватает сил, чтобы возразить. Я переползаю на пассажирское сиденье, уступая ему руль.
В 0:17 камера наблюдения фиксирует наш выезд из паркинга.
Где назревает опасность,
там грядет спасение.
Телефон в номере 308 гостиницы «Гринвич» звонил долго, трубку сняли только после шестого звонка.
– Алло… – пробурчал сонный голос.
– Вас беспокоит служба портье, мистер Кейн. Прошу прощения за беспокойство, но вам звонит некий Томас Криг, он хочет с вами поговорить…
– Среди ночи? Который сейчас час?
– Скоро пять, сэр. Он сказал, что это очень срочно.
– Ладно, дайте его мне.
Гэбриэл с натугой оторвался от подушки, с кряхтением спустил ноги на пол. В номере было темно, но света от электронного будильника хватало, чтобы увидеть беспорядок. На ковре валялись выпитые бутылочки из мини-бара и одежда. Женщина, лежавшая с ним рядом, не проснулась от звонка. Задумавшись на несколько секунд, он вспомнил ее имя: Елена Сабатини, коллега из Флориды, встреченная накануне в лобби отеля. После нескольких мартини он уговорил ее подняться к нему в номер, где они познакомились теснее, опустошив мини-бар.
Гэбриэл потер себе веки и вздохнул. После отъезда жены он был сам себе противен: блуждающая душа, неприкаянный призрак, падавший все ниже. В голову пришла фраза Мартина Лютера Кинга: «Нет ничего трагичнее, чем встретить задыхающегося, заблудившегося в лабиринте собственной жизни человека». Фраза была ему впору, как перчатка.
– Гэбриэл! Алло, Гэбриэл? – надрывался голос в трубке.
Прижав ее к уху, Кейн встал с постели и задвинул дверь, отделявшую спальню от гостиной.
– Привет, Томас.
– Я звонил тебе в Асторию и на мобильный, но ты не отвечал.
– Наверное, батарейка села. Как ты меня нашел?
– Вспомнил, что на этой неделе проходит ежегодный конгресс Американской ассоциации психиатрии. Я позвонил в его секретариат, мне сказали, что сняли тебе номер в «Гринвич».
– Что тебе нужно?
– Ты сорвал аплодисменты своим вчерашним выступлением о психиатрических аспектах болезни Альцгеймера…
– Давай отложим комплименты.
– Давай. Перехожу к цели звонка: мне нужно твое мнение об одной пациентке.
– В пять утра? Ты забыл, что мы больше не партнеры?
– Помню и сожалею. Нам хорошо работалось вдвоем. Это была отличная взаимодополняемость психиатра и невропатолога.
– Была, да сплыла: я продал свою долю в клинике.
– Ты совершил величайшую глупость во всей твоей жизни.
– Тебе не надоел этот спор? – рассердился Гэбриэл. – Ты отлично знаешь, почему я так поступил!
– А как же! Чтобы переехать в Лондон и добиться права частичной опеки над сыном. Ну и чего ты достиг? Отказа по суду и постановления, вынудившего тебя вернуться в Штаты.
Гэбриэл почувствовал в глазах влагу. Пока он тер виски, друг разогнался для нового наскока.
– Может, все же заглянешь в историю болезни? Очень тебя прошу! Преждевременный Альцгеймер, представляешь? Ты не оторвешься! Отправляю тебе ее по электронной почте. Перезвоню через двадцать минут.
– И не подумаю! Я лягу досыпать. Больше не смей звонить! – прикрикнул он и швырнул трубку.
В широком окне отражалась, как в зеркале, усталая, небритая, недовольная физиономия. Подобрав с ковра свой смартфон – батарейка и вправду села, – он подключил его к зарядному устройству. После этого он десять минут простоял под душем, стараясь выйти из летаргии, потом надел халат и побрел в гостиную сделать себе в капсульном кофейном аппарате двойной эспрессо. Попивая свой кофе, он смотрел на поблескивающий в первых лучах зари Гудзон. Сделав сразу после первой чашки вторую, он включил ноутбук. Томас уже прислал письмо с приложением.
Криг не сомневался, что Гэбриэл не удержится и заглянет в историю болезни.
Открыв документ PDF, он пробежал по диагонали первые страницы. Трудно было не признать, что пациентка необычная: Алиса Шефер, 38 лет, симпатичная француженка, привлекательная мордашка, слегка растрепанные светлые волосы. Пока перед ним была ее фотография, их взгляды встретились. Светлая радужка, взгляд выдает проницательность и одновременно уязвимость, загадочный, настоятельно требующий расшифровки облик. Он вздохнул. Проклятый недуг косил все более молодых людей.
Гэбриэл стал тщательно изучать историю болезни. Десятки страниц были посвящены результатам исследований и параметрам мозга: IRM, PET-сканирование, спинномозговая пункция; резюмировалось все диагнозом-приговором, вынесенным профессором Эваристом Клузо. Гэбриэл никогда с ним не встречался, но был наслышан о его громкой репутации. Клузо был признанным светилом в своей области.
Вторая часть документа – бланк приема Алисы Шефер в «Себаго Коттедж» – специализированной клинике, занимавшуюся нарушениями памяти, которую создали они с Томасом и с еще двумя партнерами, передовой научный центр исследования болезни Альцгеймера. Молодую женщину положили в клинику шесть дней назад, 9 октября, для лечения методом глубокой церебральной стимуляции. 11 октября ей вживили нейростимулятор на несколько вольт. На этом история болезни обрывалась.
Согласно протоколу, на следующий день ей полагалось вживить три электрода. Без них от стимулятора не было никакого толку. Гэбриэл допил кофе и взял со стола завибрировавший секунду назад телефон.
– Ну как, ознакомился? – спросил Томас.
– Знакомлюсь. Чего ты, собственно, от меня ждешь?
– Помощи. Я не знаю, как быть. Вчера вечером эта Алиса Шефер сбежала из клиники.
– Сбежала?!
– Она коп и знает, как это делается. Покинула свою палату, никого не предупредив. Обвела вокруг пальца санитаров и даже ранила Калеба Данна, пытавшегося ее остановить.
– Данна? Сторожа?
– Ну да. Этот болван вытащил оружие и подрался с пациенткой, попытавшись надеть ей наручники. Но она его одолела. В пылу драки произошел выстрел. В итоге она удрала с его пушкой и наручниками.
– Сильно ему досталось?
– Нет, повезло, пуля прошла сквозь мягкую ткань бедра. Он лежит у нас и обещает не обращаться в полицию, но требует за свое молчание сотню тысяч баксов.
– Ты хочешь сказать, что твоя пациентка сбежала с оружием, ранив сотрудника охраны, а ты скрываешь это от полиции? Ты совсем сбрендил, старина, гляди, сам не угоди за решетку!
– Заявить в полицию значит отдать себя на растерзание адвокатам и журналистам. Нас лишат аккредитации, могут и клинику закрыть. Не хватало погубить дело всей жизни из-за безмозглого охранника! Потому я и обратился к тебе, Гэбриэл: привези ее назад!
– Почему я? А главное, каким образом?
– Я успел кое-что выяснить. Алиса Шефер сейчас в Нью-Йорке, как и ты. В 9 часов вечера она села в такси и покатила в Портленд. Оттуда добралась на поезде и на автобусе до Манхэттена. В 5:20 утра она сошла с автобуса на автовокзале.
– Раз знаешь, где она, сам за ней и поезжай!
– Как же я могу покинуть клинику в разгар кризиса? Агата, моя ассистентка, уже летит в Нью-Йорк. Через два дня она будет на Манхэттене, но мне бы хотелось, чтобы всем этим занялся именно ты. Ты – непревзойденный дока по части уговоров. У тебя талант, ты умеешь сочувствовать, ты дашь фору любому актеру…
– Только не садись на любимого конька, я нечувствителен к твоим похвалам. Почему ты так уверен, что она все еще в Нью-Йорке?
– Благодаря передатчику GSM, мы вставляем их в подошвы обуви наших пациентов. Я уже засек ее на нашем приложении. Она забрела в Центральный парк, в его лесистую часть под названием «Рэмбл». Похоже, она уже полчаса торчит в одной точке – видимо, спит. Или мертва, или разулась… Одним словом, не тяни резину, Гэбриэл! Утренняя пробежка по лесу пойдет тебе на пользу, заодно другу поможешь. Надо найти ее раньше, чем ее схватит полиция!
Кейн немного поразмыслил.
– Гэбриэл? Ты меня слышишь? – забеспокоился Томас.
– Расскажи мне о ней побольше. Как я вижу, четыре дня назад ты вшил ей подкожный генератор импульсов.
– Да. Это последняя модель: самая миниатюрная, не больше сим-карты. Сам увидишь, тебе понравится.
– Почему ты не перешел к следующему этапу, почему не установил электроды?
– Потому что она совсем съехала с катушек! Полностью отрицала реальность. Если добавить к этому амнезию, то…
– То есть?
– Шефер страдает ретроградной амнезией, она отрицает свою болезнь. Фактов жизни, последовавших за сообщением об ее Альцгеймере, для нее не существует.
– У нее не откладываются новые воспоминания?
– Ни одного после вечера с возлияниями неделю назад, сразу после того, как Клузо рассказал ей о диагнозе. Каждое утро у нее начинается при пробуждении «день сурка». Она не знает, что больна, и уверена, что накануне пьянствовала на Елисейских Полях. Того, что она уже три месяца не работает по состоянию здоровья, она тоже не помнит.
– Как известно, отрицание и исчезновение памяти в обратном порядке – это как раз свойства болезни… – пробормотал Гэбриэл.
– При всем том на вид она совершенно здорова. У нее очень бойкий ум и упрямый характер.
Гэбриэл прерывисто вздохнул. Никто не умел так возбудить его любопытство, как Криг. История этой пациентки и впрямь была весьма загадочной.
– Все, уговорил. Попробую ее найти.
– Спасибо, старина! Ты мой спаситель! – крикнул Томас.
– Но учти, я ничего тебе не обещаю.
– У тебя получится, нисколько не сомневаюсь! Сейчас пришлю тебе ее точные координаты. Позвони, как только появятся новости.
Гэбриэл положил трубку с неприятным чувством, что его обвели вокруг пальца. После возвращения в Нью-Йорк он создал в Астории свою собственную медицинскую структуру по срочной психиатрической помощи на дому. Сейчас он первым делом отправил своей секретарше эсэмэс с просьбой вызвать замену для него в часы утреннего дежурства.
Потом он оделся в свой давешний наряд: темные джинсы, светло-голубая рубашка, черный пиджак, светло-бежевый плащ, кроссовки. В платяном шкафу стоял его медицинский чемоданчик. Он переложил из него в кожаный чехол шприц с сильным снотворным: все-таки женщина вооружена и потенциально опасна. Спрятав чехол со шприцем в атташе-кейс, он покинул номер.
Внизу он попросил портье вызвать такси, потом спохватился, что забыл в номере брелок дистанционного управления замками кейса. При удалении более чем на 25 метров от брелока в кейсе включалась сирена и электрический разряд.
Такси уже подъезжало, поэтому он решил не возвращаться в номер, чтобы не терять времени, и сдал кейс на хранение портье. Тот вручил ему квиток с номером 127.
Кроме номера, на квитке красовалась эмблема отеля – переплетенные буквы G и H.
(…) и по первому биению ресниц я узнал ее. Это была она, нежданная и долгожданная (…)
В такси звучал джаз.
В считаные секунды Гэбриэл узнал запись: Билл Эванс, «All of You» Кола Портера, «Виллидж Вангард», 1961 год. Не играя ни на одном инструменте, психиатр обожал джаз и старался не пропускать джазовые концерты, жадный до всего нового и алчущий воспроизведения былых чувств, испытанных в студенческие годы в чикагских клубах.
Из-за работ на Харрисон-стрит такси поехало по Хадсон. Сидя на заднем сиденье, Гэбриэл внимательно изучал на экране своего сотового телефона историю болезни Алисы Шефер. Психолог клиники подробно изложил ее биографию и приложил перевод статей о ней из французских журналов и газет. Всюду упоминался серийный убийца Эрик Вон, терроризировавший столицу Франции в 2011 году. Гэбриэл ничего не знал об этой истории. Он сетовал на маленький экран и на тряску, затруднявшие чтение. По первым выдержкам из прессы он заключил, что уголовное дело вела сама Алиса, и ощутил себя действующим лицом одного из тех триллеров, которые он залпом прочитывал в поезде или в самолете.
Но в статье на четырех страницах в «Пари матч» описывалась драма самой Алисы: она выследила убийцу, но тоже стала его жертвой. По спине у Гэбриэла пробежал холодок: Вон едва не выпотрошил ее, убив несколькими ударами кинжала ее ребенка, и бросил Алису умирать в луже крови. Беда не приходит одна: ее муж попал в автомобильную аварию и был доставлен в ту же больницу, что и она.
Гэбриэл испытал такой шок, что его чуть не вырвало выпитыми перед этим двумя чашками кофе. Пока машина ехала по Восьмой авеню, он несколько минут сидел, уткнувшись носом в стекло. Почему судьба так к ней безжалостна? После всего, что выпало на ее долю, в возрасте всего 38 лет на нее обрушилась еще и болезнь Альцгеймера…
В лес небоскребов проникали первое лучи утреннего солнца. Проехав по Сентрал-Парк-Уэст, таксист высадил Гэбриэла на углу 72-й стрит, прямо перед западным входом в парк.
Психиатр расплатился с водителем и захлопнул дверцу. Было по-утреннему зябко, но безоблачное небо предвещало чудесный осенний день. Он огляделся. Движение набирало интенсивность с каждой секундой. Тележки с хот-догами и брецелями уже заняли свои места. Напротив «Дакоты» уличный торговец раскладывал на тротуаре афиши, футболки и всевозможные сувениры, посвященные Джону Леннону.
Гэбриэл вошел в парк и попал словно на необитаемую планету, окунулся в буйство природы. Миновав треугольный сад «Строубери Филдс», он дошел по тропинке вдоль озера до гранитного купола фонтана Черри Хилл. Все вокруг был залито чудесным светом утра, воздух был прозрачен и свеж, безлюдная чаща сменилась картиной оживления: он угодил в самую гущу изящного балета с участием бегунов, скейтеров, велосипедистов и просто горожан, вышедших выгулять своих собачек.
В кармане его плаща завибрировал телефон. Томас прислал эсэмэс со скриншотом – схемой парка, где было точно указано местонахождение Алисы Шефер. Беглянка все еще оставалась по другую сторону от моста, переброшенного через узкую часть озера.
Гэбриэл без труда сориентировался: за спиной у него были башни-близнецы «Сан-Ремо», впереди, чуть дальше – «Терраса» и фонтан «Бетесда», слева – украшенный завитушками длинный чугунный мост «Бау-Бридж». Пройдя по выкрашенному кремовой краской мостику через сужение пруда, он углубился в лес «Рэмбл».
Он еще никогда не заглядывал в эту самую дикую часть парка. Кустарник понемногу уступил место настоящим лесным зарослям: он оказался в чащобе из вязов и дубов, на ковре из мха и сухих листьев, среди высоких камней. Чтобы не блуждать зря, Гэбриэл шел, не сводя глаз со своего телефона. Трудно было поверить, что в какой-то сотне метров от людных кварталов живет своей жизнью густой лес. Чем непроходимей становилась чаща, тем слабее делался городской шум; в конце концов он и вовсе стих. Теперь было слышно лишь птичье пение да шелест листвы.
Гэбриэл то и дело грел себе дыханием пальцы. Он уже решил, что все-таки заплутал, как вдруг впереди появилась поляна.
Это было какое-то выпавшее из времени место, оберегаемое золотистым куполом из листьев огромного вяза. Свет в этой природной беседке был нереальный, порхающий, как будто небо отрядило вниз стаю бабочек с солнечными крылышками. В нос бил запах сырой земли и разлагающейся листвы.
Посредине поляны, растянувшись на скамейке, спала женщина.
Гэбриэл осторожно подошел. Действительно, это была Алиса Шефер, поджавшая ноги к животу и укрывшаяся кожаной курткой. Из-под куртки торчали края рубашки в засохшей крови. Гэбриэл встревожился, решив, что она ранена. Но, приглядевшись к ее одежде, он догадался, что кровь принадлежала, видимо, сторожу клиники Калебу Данну. Он нагнулся к молодой француженке и, едва не касаясь ее волос, вслушался в ее дыхание, потом засмотрелся на ее золотящиеся на солнце волосы, на изможденное лицо; из приоткрытых губ, пересохших и побелевших, вырывалось горячее дыхание.
Он поймал себя на неуместном волнении, уже в следующую секунду перешедшем в жар. Хрупкость этой женщины, сквозившее во всем ее силуэте одиночество отзывались в нем болезненным эхо. Хватило двух секунд, всего одного брошенного на нее взгляда, чтобы пробили сразу все три удара судьбы и чтобы он, подчинившись иррациональной силе, сказал себе, что сделает ради спасения Алисы Шефер всё. И даже больше.
Нельзя было терять ни минуты. Он с максимальной осторожностью обыскал все карманы ее куртки и нашел бумажник, пару наручников и пистолет Калеба Данна. Пистолет он ей оставил, наручники и бумажник забрал. В бумажнике обнаружилось полицейское удостоверение Шефер, фотография кудрявого блондина и копия экограммы.
Он лихорадочно соображал. В голове уже сложился сценарий – совершенно безумный. Интрига забрезжила сама собой еще в такси, под джазовое пианино, звучавшее по радио, потом окрепла при чтении статей о серийном убийце Воне и при раздумьях о ретроградной амнезии Алисы, отрицающей свое заболевание.
«
Он произвел инвентаризацию собственных карманов: бумажник, телефон, шариковая ручка, швейцарский нож, квиток на оставленный на хранение в отеле чемоданчик.
Теперь требовалась импровизация. Время уходило. Детали головоломки складывались в его голове с поразительной быстротой. Это походило на прозрение свыше: за считаные секунды он понял, какому плану должен следовать.
Он уточнил номер телефона отеля «Гринвич» и записал его на основании ладони Алисы, молясь, чтобы она не очнулась.
После этого он ненадолго покинул поляну и в полусотне метров к северу от нее набрел на прудик с деревенским мостиком, окруженный плакучими ивами.
Судя по многочисленным кормушкам на ветках окрестных деревьев, это местечко – тихое и в этот ранний час совершенно безлюдное – облюбовали для наблюдений любители пернатых.
Сняв плащ, он оторвал от него подкладку, от подкладки – длинную тонкую ленту, которую легко было принять за марлевую повязку. Потом снял пиджак, закатал рукав рубашки и, кривясь от боли, нацарапал на предплечье лезвием своего ножа шесть цифр, 141197 – код от замка атташе-кейса. Если бы сейчас перед Гэбриэлом вырос смотритель парка, он не сумел бы вразумительно объяснить, чем, собственно, занимается.
Осталось замотать окровавленную руку импровизированным бинтом, спустить рукав рубашки, опять натянуть пиджак и спрятать в скомканный плащ оба бумажника, швейцарский нож, свои часы и ручку.
Настало время позвонить Томасу.
– Скажи, что нашел ее живой! – с ходу взмолился его друг.
– Так и есть. Она спит на скамейке в лесной глуши.
– Ты пытался ее разбудить?
– Еще нет, но придется, а то на нее наткнется кто-нибудь еще.
– Ты забрал пистолет Данна?
– Еще нет.
– Чего ты ждешь?!
– Доверься мне. Я попробую вернуть ее в клинику, но аккуратно, своими методами, по своим правилам.
– Ну, как знаешь, – уступил Криг.
Гэбриэл прищурился, почесал в затылке.
– Кому, по-твоему, она первым делом позвонит, когда проснется?
– Без всякого сомнения, своему другу и коллеге Сеймуру Ломбару. Это он порекомендовал ей нашу клинику и заплатил за лечение.
– Ты должен его предупредить. Что бы она ему ни наплела, пусть молчит про ее болезнь. Пусть тянет время и следует инструкциям, которые будет в дальнейшем получать.
– Ты уверен в успехе? Сам понимаешь, насколько это…
– Ни в чем я не уверен. Если ты не доволен, приезжай и займись ею сам.
Криг не нашелся, что ответить, и только тяжко вздохнул.
– Еще одно: Агата прилетела в Нью-Йорк?
– Звонила две минуты назад, только что приземлилась в аэропорту Джона Кеннеди.
– Пусть немедленно мчится в Центральный парк. В северной части «Рэмбл» есть прудик с азалиями. Там около бревенчатого мостика стоят и висят деревянные кормушки для птиц. В самую большую я сейчас кладу все личные вещи Алисы и свои. Скажи Агате их забрать, чтобы не достались кому-нибудь еще. И пусть ждет моего звонка, мне может понадобиться ее помощь.
– Сейчас же ее предупрежу, – пообещал Томас Криг. – Когда созваниваемся?
– Когда получится. Не звони на мой сотовый, мне придется от него избавиться.
– Что ж, удачи, старина!
– Последний вопрос: у Алисы Шефер есть мужчина?
– Если бы был, я бы знал.
– А этот Сеймур?
– Насколько я понял, он гей. Почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
После разговора Гэбриэл засунул телефон в сделанный из плаща маленький тюк, который затолкал как можно глубже в самую вместительную птичью кормушку, какую сумел найти.
Вернувшись на поляну, он с облегчением убедился, что Алиса продолжает спать в прежней позе.
Оставались последние мелочи. Он нашел в кармане квиток на чемоданчик и аккуратно засунул его в самый маленький кармашек на джинсах спящей. После этого, нагнувшись к ней, он, затаив дыхание, изменил на ее мужских наручных часах дату, вернув ее на неделю назад: вместо 15 октября на циферблате «Патек» появился вторник, 8 октября.
Правое запястье Алисы охватил браслет наручников; второй браслет Гэбриэл защелкнул на собственной левой руке.
Теперь они стали неразлучны. Скованны вместе – как бы все ни сложилось дальше.
Он зашвырнул ключ как можно дальше в заросли.
Тоже улегшись на скамейку, он закрыл глаза и как бы случайно навалился на соседку.
Тяжесть мужского тела нарушила Алисин сон.
Было восемь часов утра.
Приключение начиналось.
Нельзя вешать на стену зеркала, как нельзя ронять чековые книжки и письма с признанием неблаговидных дел.
Я открываю глаза.
Комната мне знакома: белая, голая, вневременная. Пол из сланцевой плитки, ровные стены, шкаф, крашеное деревянное бюро. Внутренние жалюзи с широкими пластинами, рассеивающие режущий свет. Все здесь удобно, скорее, как в отеле, чем как в больничной палате.
Я прекрасно знаю, где нахожусь: в палате 06 больницы «Себаго Коттедж» близ города Портленд, штат Мэн. Почему я здесь, тоже знаю.
Я приподнимаюсь на подушке. Ощущение, что я на ничейной земле, на какой-то давно потухшей, но продолжающей тускло светиться звезде. Но понемногу ко мне полностью возвращается сознание. Чувствую себя отдохнувшей, с души снят камень, как после длительного кошмарного погружения в чертоги Ночи, Сновидений и Забытья, битвы с Цербером, торжества над Фуриями и победного всплытия.
Я встаю, делаю босиком несколько шагов, открываю широкое окно и замираю. Врывающийся в палату ледяной воздух возвращает мне силы. Моему взору открывается захватывающая панорама. Кобальтовые воды озера Себаго, окруженного поросшими елями, раскинулись на много километров во все стороны. Воистину, это лазурное зеркало, отражающее ресницы хвои. Напротив высится скала в форме замка, от берега тянется вдаль бревенчатый пирс.
– Доброе утро, мисс Шефер.
Я удивленно оборачиваюсь. В углу сидит медсестра азиатской внешности. Она молча наблюдает за мной уже несколько минут.
– Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете. Доктор Кейн ждет нас на берегу озера.
– Доктор Кейн?..
– Он попросил сказать вам об этом, когда вы проснетесь.
Она подходит к окну и на что-то показывает. Я щурюсь и вижу Гэбриэла, возящегося под капотом «Шелби». Он издали машет мне рукой, как будто зовет к нему присоединиться. Я забираю из шкафа чемодан, с которым приехала, натягиваю расшитые джинсы и куртку на меху, надеваю толстые ботинки и выхожу в стеклянную дверь.
Я загипнотизирована темно-синей поверхностью озера.
В голове у меня все прояснилось. Воспоминания выстроились в хронологическом порядке, заняли свои места в папках и на полках памяти. Сначала тревожный диагноз, который поставил мне Клузо, потом прозвучавшее из уст Сеймура название клиники – «Себаго Коттедж Хоспитал», его старания поместить меня туда, мой отлет в Штаты, первые дни в клинике, установка церебрального стимулятора, дальше – паническая атака, безоговорочное отрицание своей болезни, бегство из клиники, драка с охранником, поездка в Нью-Йорк и скамейка в Центральном парке…
И продолжение: невероятная встреча со странным типом Гэбриэлом Кейном, моим спутником на протяжении всего этого безумного дня. Гонка, во время которой вылезли наружу самые глубинные мои страхи: призрак Эрика Вона, потеря ребенка, ужас от утраты Поля, сомнения в преданности отца и Сеймура. И постоянный отказ признавать свое состояние, вплоть до уверенности, что я проснулась утром 8 октября, хотя на самом деле минуло на целую неделю больше.
– Доброе утро, Алиса, надеюсь, вы выспались, – бросает мне Кейн, захлопывая капот.
На нем штаны грузчика с множеством карманов, широкий ремень, кардиган толстой вязки. Он небрит, растрепан, запавшие глаза блестят, на лице следы смазки, похожие на индейскую боевую раскраску, делающие его похожим больше на автомеханика, чем на медика.
Я молчу, поэтому он пытается завязать разговор.
– Вы уж не серчайте за инъекцию снотворного вам в шею. Это был единственный способ отправить вас в объятия Морфея.
Он вынимает из-за уха сигарету и закуривает от древней туристской зажигалки. Я уже знаю, что это не Вон. Но кто он на самом деле? Словно прочтя мои мысли, он протягивает мне липкую от смазки и машинного масла руку.
– Гэбриэл Кейн, психиатр, – чинно представляется он.
Я отказываюсь с ним здороваться.
– Джазист, фокусник, специальный агент ФБР, психиатр… Вы – царь обманщиков!
Он то ли улыбается, то ли морщится.
– Понимаю, Алиса, вы на меня сердиты. Простите, что злоупотребил вашим доверием. В этот раз я вас не обманываю, честное слово.
Во мне, как водится, берет верх полицейский, и я бомбардирую его вопросами. Так я узнаю, что найти меня в Нью-Йорке и привезти сюда его попросил директор клиники Томас Криг.
– Но зачем было притворяться джазовым пианистом? Почему Дублин? Зачем наручники, квиток на портфель, надпись на руке? Не многовато ли?
Он выдыхает дым.
– Все это – части наспех сочиненного сценария.
– Сценария?
– Постановки, психоаналитической ролевой игры, если хотите.
Видя мой недоверчивый взгляд, Гэбриэл понимает, что придется рассказать мне все.
– Нужно было, чтобы вы перестали отрицать свою болезнь. Чтобы посмотрели в лицо своим химерам и избавились от них. Таково мое ремесло: восстанавливать людей, пытаться наводить порядок в их сознании.
– Прямо так взяли и сочинили «сценарий»?
– Я попытался проникнуть в вашу логику, в ваш способ мышления. Это самый эффективный способ установления контакта. По ходу дела я импровизировал, ориентируясь на ваши рассказы и на те решения, которые вы принимали.
Я качаю головой.
– Нет, так не пойдет. Это невозможно!
Он пристально смотрит на меня.
– Почему же?
Я ускоренно проматываю в голове минувший день. Останавливаю некоторые кадры, вызывающие вопросы.
– Цифры, нацарапанные у вас на руке?
– Сам вырезал складным ножом.
Мне трудно поверить в то, что я слышу.
– Камера хранения в отеле «Гринвич»?
– Я ночевал там после конгресса.
– Чемоданчик с электричеством?
– Он мой. Сирена и электрический разряд срабатывают автоматически при удалении более чем на двадцать пять метров от дистанционного пульта.
– GPS в моей подошве?
– С такими датчиками ходят все пациенты клиники. Так принято в американских клиниках, занимающихся людьми с нарушениями памяти.
– У вас тоже был «жучок»!
Я четко помню, как Гэбриэл выбросил свой ботинок в мусорный бак перед магазином одежды.
– Я
Он обходит автомобиль, открывает багажник и достает домкрат, чтобы заменить спущенное колесо. Я потрясена тем, как ловко меня одурачили.
– А как же вся эта история с Воном?
– Я искал способ заставить вас покинуть Нью-Йорк. – Он опускается на корточки, чтобы снять с пробитого колеса колпак. – Я узнал из вашей истории болезни, что вы пережили из-за Вона, и понимал, что, пустив вас по его следу, смогу заманить куда захочу.
Во мне вскипает злость. Так и подмывает накинуться на него и поколотить. Но еще сильнее была потребность обрести уверенность, все понять.
– Отпечатки на шприце, конечно, ваши? Вона нет в живых…
– Раз отец сказал вам, что Вон лежит на глубине шести футов под землей, то нет причин сомневаться в его словах. Я, разумеется, сохраню все в тайне. Обычно я не одобряю самосуд, но в данном случае его не в чем упрекнуть.
– А Сеймур?
– Криг позвонил ему и попросил нам помочь. Потом я сам ему звонил с просьбой вас дезинформировать и направить в клинику.
– Когда звонили? Мы все время были вместе!
Он смотрит на меня и качает головой, поджав губы.
– Нет, не все время, Алиса. В Чайнатауне я подождал, чтобы вы вышли на улицу, и одолжил у парня в ломбарде телефон для одного звонка. Позже, у скверика в «Адской кухне», вы сидели в машине, думая, что я звоню своему другу Кенни из телефона-автомата…
Отвинчивая держащие колесо болты, он продолжает рассказ:
– Когда я покупал билеты на вокзале, одна милая пожилая леди позволила мне сделать звонок с ее сотового. В Астории, пока вы принимали ванну, я успел воспользоваться телефоном в кальян-баре. Ну, и в дороге, помните, когда мы перекусывали у официантки с внешностью Барби, я оставил вас с ней на целых десять минут под предлогом покупки сигарет.
– Все эти десять минут вы болтали с Сеймуром?
– Он помог мне достоверно сыграть роль агента ФБР. Признаться, его собственные актерские способности превысили мои ожидания. Вся эта история с трупом на заброшенном сахарном заводе, куда он, конечно, не думал соваться, – его выдумка.
– Подлый лгун!
– Просто он в вас души не чает. Не каждому везет с таким верным другом.
Он подставляет под днище домкрат и крутит ручку, приподнимая машину на несколько сантиметров. Вижу, как он кривится от боли, и вспоминаю, как ударила его ножом; наверное, получилась довольно глубокая рана… Но сейчас мне не до сочувствия.
– А мой отец?
– А вот это была моя собственная головная боль. Я сомневался, что великий Ален Шефер согласится нам подыгрывать. К счастью, Сеймур успел стянуть у него телефон.
Все эти откровения сыплются на меня, как удары на боксера, зажатого в угол ринга. Но мне надо знать. Всё-всё.
– А апартаменты в Астории? Ваш друг Кенни Форрест?
– Никакого Кенни не существует. Я выдумал джазиста, потому что сам обожаю джаз. Ну, а апартаменты мои. Кстати, вы должны мне бутылку «Ла-Таш» 1999 года. Я берег этот шедевр виноградников «Романе-Конти» для особого случая.
Он уже привык смягчать юмором мое негодование. Как бы мне не слететь с катушек от его провокаций.
– Засуньте свою бутылку себе в… куда поместится! Почему вас не узнала хозяйка здания, миссис Чауч?
– По той простой причине, что я позвонил ей с вокзала и попросил меня не узнавать.
Он вывинчивает все болты, снимает пробитое колесо и продолжает объяснять:
– Агата, помощница Крига, побывала там за несколько минут до нас и спрятала все, что относилось ко мне: фотографии, папки с документами, счета… Плечо разболелось! Подкатите мне запасное колесо, пожалуйста!
– Как же мне хочется послать вас куда подальше! Теперь трепитесь про хижину в лесу.
Гэбриэл встает и проверяет повязку под одеждой. От усилий рана, наверное, снова кровоточит, но он сжимает зубы и сам катит к машине колесо.
– Это действительно жилище Калеба Данна. Я попросил Агату прибить к его двери те три фотографии из вашего бумажника.
– «Шелби», как я теперь понимаю, тоже ваш?
– Я выиграл его в покер, когда жил в Чикаго. – С этими словами психиатр выпрямляется и вытирает руки.
Для меня невыносимо его слушать. Я чувствую себя униженной, растоптанной. Нагло водя меня за нос, Гэбриэл отнял у меня последнее, что еще у меня оставалось: уверенность, что я хороший полицейский.
– Признаюсь, мне повезло, – оговаривается он. – Дважды вы чуть было меня не разоблачили. Первая опасность разоблачения возникла тогда, когда вы настояли, чтобы пойти вместе со мной в судебно-медицинскую лабораторию, чтобы сделать там анализ крови с вашей рубашки.
Я не уверена, что хорошо понимаю смысл его слов, и молчу, чтобы не сбивать его с мысли.
– Я хорошо знаком с Элиан, эта клиника давно сотрудничает с ее лабораторией. У меня не было времени ее предупредить, тем не менее она ни разу не назвала меня при вас «доктором».
Я остаюсь равнодушной к иронии этой ситуации.
– Что было во второй раз?
– Второй раз связан с вашим коллегой Марешалем. Катастрофа была почти неминуемой. Но, на мое счастье, он оказался не в курсе, что вас отстранили от работы. А потом, занимаясь камерами наблюдения, он ограничился просто поиском в них номера вашего автомобиля. Если бы он написал вам по мейлу, что это съемка недельной давности, я бы погорел.
Я качаю головой. Дальше сдерживаться уже превыше моих сил. Меня трясет, так я возмущена всей этой несправедливостью. Я нагибаюсь за его крестовым колесным ключом, выпрямляюсь, подхожу к Гэбриэлу и что есть силы бью его железякой в живот.
Не будем бояться говорить правду.
От второго удара крестовым ключом в живот Гэбриэл валится на пыльную землю, согнувшись пополам и ловя ртом воздух.
– В жизни не видывала таких мерзавцев, как вы!
Он держится за живот. Я продолжаю бушевать:
– Надо же было наплести такого про вашего сына, про гибель сестры вашей жены! Как не совестно так врать!
Он пытается встать, защищая руками живот от нового удара.
– Это правда, Алиса! Эта часть – чистая правда! За исключением того, что я не был копом. Просто на добровольных началах работал в ассоциации, помогавшей проституткам.
Я бросаю крестовый ключ и не мешаю ему выпрямиться.
– Моя жена действительно уехала в Лондон, забрав с собой нашего сына, – продолжает он, кое-как отдышавшись. – Для того чтобы быть ближе к нему, я ушел из клиники.
Что бы он ни говорил, я не могу унять свой гнев.
– Вас позабавил этот маскарад, верно? Но что он дал МНЕ?
Я опять набрасываюсь на него и молочу его кулаками.
– Что все это дало мне?!
Он перехватывает мои кулаки своими ручищами.
– Хватит, уймитесь! – твердо приказывает он. – Все это мы делали для того, чтобы вам помочь.
Поднимается ветер. Я ежусь. Захваченная расследованием, я отодвинула болезнь на второй план.
Мне не верится, что меня ждет угасание. Этим утром мое сознание прояснено и остро заточено. Глядясь в окно «Шелби», я вижу льстящее мне отражение: еще молодую стройную женщину с правильными чертами лица и развевающимися на ветру волосами. Увы, теперь мне известно, что внешность эфемерна и обманчива. Знаю, что старческие бляшки душат мои нейроны и что дни мои сочтены.
– Вы должны дать согласие на вторую часть операции, – в который уже раз повторяет Гэбриэл.
– Все это ни к чему, я не простофиля, меня не проведешь. Все знают, что болезнь Альцгеймера неизлечима.
– Это верно и одновременно неверно, – воркует он. – Я не знаю, что вам наплели про эту операцию. Зато я знаю, что специализация нашей клиники – электростимуляция нейронов памяти, дающая превосходные результаты.
Я поневоле прислушиваюсь. Он старается меня переубедить:
– По трем тонким электродам ряд стратегических участков мозга получает постоянный ток в несколько вольт. Эта стимуляция генерирует микросотрясения, воздействующие на гиппокамп. Не все механизмы этого процесса изучены, но идея заключается в том, чтобы улучшить действие нейронов.
– Все равно это не излечивает болезнь.
– У многих больных наблюдается кое-какое фиксируемое улучшение эпизодической памяти и пространственного запоминания.
– «Кое-какое» – лучше не скажешь!
– Я пытаюсь вам втолковать, Алиса, что мы делаем еще только первые шаги. Согласен, это не точная наука. У некоторых пациентов происходит возвращение утраченных воспоминаний, симптомы ослабевают или не нарастают, хотя есть и такие, с кем этого не происходит: их болезнь, к несчастью, продолжает усугубляться.
– Вот видите…
– Я вижу, что ничто не предопределено и что возможно как нарастание симптомов, приводящее к внезапной смерти, так и явное улучшение. В молодом возрасте, при раннем обнаружении болезни, существует значительный шанс второго варианта. Это как раз ваш случай, Алиса.
– «Кое-какое улучшение»… – бормочу я.
– Затормозить развитие болезни – значит выиграть время, – напирает он. – Наука прогрессирует день за днем. Без сомнения, будут новые прорывы…
– Лет через тридцать!
– Как через тридцать лет, так и прям завтра! Ведь как было со СПИДом? В начале 80-х годов диагноз «СПИД» был равносилен смертному приговору. Потом появилась тритерапия и AZT. Теперь люди живут с этой болезнью по тридцать лет…
Я опускаю голову и говорю устало:
– У меня нет сил. Потому я и запаниковала после первой операции. Хочу обратно во Францию, хочу в последний раз увидеть отца и…
Он наклоняется ко мне, смотрит прямо в глаза.
– Что дальше? Пуля в висок?
Я отворачиваюсь.
– Что-нибудь в этом роде, да.
– Я думал, в вас больше отваги…
– Кто вы такой, чтобы говорить мне об отваге?
Он опять наклоняется ко мне, мы почти соприкасаемся лбами, как боксеры перед первым раундом.
– Вы так удручены своим несчастьем, что не отдаете себе отчета в своем везении. Друг оплачивает ваше лечение, он использовал все свои связи, чтобы вас включили в эту программу. Возможно, вы этого не знаете: существует длинная очередь, но не для вас.
– Ну, так я освобожу место!
– Похоже, вы его не заслуживаете.
В тот момент, когда я меньше всего этого жду, у него вспыхивает взгляд. В этом взгляде читается ярость, грусть, бунт.
– Вы молоды, вы – борец, вы самая решительная и упорная женщина из всех, кого я встречал. Если кому и дано победить эту болезнь, то именно вам. Вы способны послужить примером для других больных и…
– Плевать мне на примеры, Кейн! Мне не выиграть этот бой, кончайте ваш треп.
Но он не отступает.
– Складываете оружие? Конечно, это проще всего. Хотите поставить точку? Валяйте! На сиденье ваш рюкзак, в нем ваш ствол.
И Гэбриэл решительным шагом удаляется в сторону клиники.
Это провокация. Я тяжело дышу. Я смертельно устала. Ему невдомек, что со мной так нельзя. Слишком долго я балансировала на краю бездны. Я распахиваю дверцу «Мустанга», хватаю рюкзак, распускаю завязки. «Глок» на месте, телефон с почти севшей батарейкой тоже. Я машинально сую телефон в карман, проверяю обойму пистолета и засовываю его себе за пояс.
Солнце уже почти в зените.
Я смотрю вдаль и моргаю, ослепленная танцем серебристых бликов на озерной воде. Не оглядываясь на Гэбриэла, я ухожу от машины и прогуливаюсь по пристани.
От пейзажа веет спокойной мощью, безмятежностью, гармонией. Бирюзовая вода озера волшебно прозрачна.
В конце концов я не выдерживаю и озираюсь на Гэбриэла. Он уже превратился в точку. На таком расстоянии ничего не предпримешь.
Я вынимаю «Глок» и тяжело дышу.
Я опустошена, схожу с ума, почти захлебываюсь от злости. Я в самом низу бесконечного желоба, в котором скользила не один год.
Я закрываю глаза. В голове крутятся фрагменты истории с уже известным мне концом. Разве в глубине души я не была всегда уверена, что завершу жизнь именно так?
Одинокой, но свободной.
Жить я тоже всегда старалась именно так.
Единственные пути, которыми стоит идти, – те, что ведут внутрь.
Я сую себе в рот холодное пистолетное дуло.
Не поддаваться. Не становиться женщиной с умершей памятью. Больной, которую запрут в больничной палате.
Самой проложить свой жизненный путь и пройти его до конца.
С холодной головой.
Никто ее у меня не отнимет.
Мою последнюю свободу.
Закрыв глаза, я вспоминаю мгновения счастья с Полем. Это тысячи обрывков жизни, рассеиваемые ветром, уносимые ввысь.
Внезапно я вижу в разрыве облаков ребенка, идущего за руку со своим отцом. Нашего ребенка, для которого мы не успели придумать имя и который так и останется безымянным. Ребенка, которого мне не прижать к себе, хотя я несчетное число раз представляла его лицо.
Они вдвоем там, в ласковой полутьме. Двое главных мужчин в моей жизни.
Я чувствую, как по моим щекам катятся слезы. Глаза зажмурены, зубы сжимают ствол, палец лежит на курке. Полная готовность к выстрелу. К воссоединению с ними.
Ребенок выпускает руку Поля и делает несколько шажков в мою сторону. Он такой красивый… Он уже не младенец, а маленький мальчуган. Рубашонка в клеточку, подвернутые штанины. Сколько ему, года три-четыре? Я заворожена чистотой его взгляда, невинностью его черт, обещаниями и вызовами, которые читаю в его глазах.
– Мамочка, мне страшно, идем со мной, пожалуйста.
Он зовет меня, протягивает мне руку.
Мне трудно не откликнуться на его зов. Меня душат рыдания. Но я знаю, что он ненастоящий, что это лишь проекция моего сознания.
– Идем, мамочка, ну пожалуйста!
Палец на курке деревенеет. Во мне разверзается пропасть. Во всем теле невыносимое напряжение, как будто зияющая внутренняя пустота, знакомая мне с детства, становится все шире.
Это история грустной одиночки, которой нигде не было места. Ходячей бомбы, готовой взорваться. Кастрюльки-скороварки с постоянным давлением внутри, где слишком давно кипит горечь, неудовлетворенность, желание унестись далеко-далеко…
Меня отвлекает вибрация в кармане.
Это ожил сотовый телефон.
Как ни стараюсь я удержать их, Поль и ребенок испаряются. Грусть сменяется гневом. Я распахиваю глаза, вынимаю изо рта пистолет и зло нажимаю кнопку.
– Не делайте этого, Алиса, – звучит в телефоне голос Гэбриэла.
Я оборачиваюсь. Он уже в полусотне метров, он идет ко мне.
– Мы всё друг другу сказали, Гэбриэл.
– Я так не думаю.
– Оставьте меня в покое! – Это вопль отчаяния. – Боитесь за свою карьеру, да? Если пациентка вышибет себе мозги прямо на территории вашей расчудесной клиники, будет беда…
– Вы не моя пациентка, Алиса…
Вот это да!
– Как это?
– Сами знаете, врач не имеет права влюбляться в пациентку.
– Что за жалкие потуги, Кейн?
– Зачем, по-вашему, я так рисковал? – Говоря, он продолжает подбираться ко мне. – Вы стали мне небезразличны в тот самый момент, когда я увидел вас спящей на скамейке.
– Не смешите меня!
– Это не смешно.
– Мы друг друга не знаем.
– А по-моему, знаем. Вернее, узнали.
Я не намерена уступать.
– Чтобы такой циничный бабник, как вы, влюбился в меня? «По девушке в каждом порту» – думаете, я не запомнила ваш девиз?
– Вранье, попытка сделать достовернее персонаж джазиста.
– Вы трахаете все, что движется!
– По мне, вы сногсшибательно красивы, Алиса. Мне по душе ваш склочный нрав, ваше умение давать отпор. Ни с кем мне еще не было так хорошо, как с вами.
Я смотрю на него, лишившись дара речи. В искренности его слов невозможно усомниться, и это меня парализует. Что верно, то верно: ради меня он рисковал собой. Вчера вечером я чуть не разрядила в него всю обойму.
Он развивает наступление:
– Мне хочется делать с тобой тысячу разных вещей: рассказывать тебе о моих любимых книгах, показывать квартал, где вырос, готовить для тебя грибной mac and cheese по своему рецепту…
Опять я ничего не вижу от слез. Слова Гэбриэла обволакивают меня коконом нежности, соблазн отдаться этому чувству неодолим. Я вспоминаю, как впервые увидела его лицо на той скамейке в Центральном парке. Мы мгновенно стали сообщниками. Снова вижу его в магазине игрушек – завернувшегося в плащ и забавляющего фокусами ребятишек.
И все же я перебиваю его:
– Эта женщина, которую вы якобы любите, Гэбриэл… Вы отлично знаете, что через несколько месяцев ее уже не будет. Она перестанет вас узнавать. Она будет обращаться к вам «сэр», ее придется запереть в больничной палате.
– Не исключено, но и не предрешено. И я готов пойти на этот риск.
Я роняю телефон в тот момент, когда в батарейке иссякает заряд.
Гэбриэл стоит передо мной, расстояние между нами уже меньше десяти метров.
– Если кто-то и способен победить в этом бою, то это ты.
Он уже подошел ко мне вплотную.
– От меня это не зависит.
– Мы будем сражаться вместе, Алиса. По-моему, мы отличная команда, как ты считаешь?
– Мне страшно. Мне так страшно…
Порыв ветра поднимает пыль, шевелит золоченые иголочки лиственниц. У меня немеют от холода пальцы.
– Я знаю, как трудно это будет, но будут и…
Будут и ясные утренние часы, и сумрачные, с тучами.
Будут дни сомнения, дни страха, пустые серые часы в комнатах ожидания, среди больничных запахов.
Будут передышки, беззаботные весенние деньки, когда болезнь забудется.
Как будто ее и не бывало.
Потом жизнь продолжится.
И ты будешь за нее цепляться.
Будет звучать голос Эллы Фитцджеральд, гитара Джима Холла, вернувшаяся из прошлого мелодия Ника Дрейка.
Будут прогулки по морскому берегу, запах скошенной травы, меняющиеся краски неба.
Будут дни рыбалки в отлив.
Шарфы, бросающие вызов ветру.
Замки из песка, которым нипочем соленые волны.
И наскоро проглатываемые канноли с лимоном на улочках бостонского Норт-Энда.
Будет дом на тенистой улице. Разноцветный отблеск чугунных фонарей. Своенравный рыжий кот, толстый добродушный пес.
И будет зимнее утро, когда я буду ужасно опаздывать на работу.
Я кубарем скачусь с лестницы, поцелую тебя на лету, схвачу ключи.
Дверь, булыжная подъездная дорожка, урчащий мотор.
Только на первом светофоре я замечу брелок в виде игрушечной машинки на ключе зажигания.
И будут…
Пот, кровь, первый крик новорожденного.
Обмен взглядами.
Безмолвный пакт вечной преданности.
Бутылочка каждые четыре часа, упаковки подгузников, дождевые струи на оконных стеклах, солнце у тебя в сердце.
И будет…
Пеленальный столик, ванночка-раковина, отит за отитом, плюшевый зверинец, колыбельные в полусне.
Улыбки, прогулки в парке, первые шаги, трехколесный велосипед у двери.
Сказки о принце-победителе драконов перед сном.
Дни рождения, первые школьные дни после каникул. Маскарадный костюм ковбоя, рисунки зверюшек на дверце холодильника.
Игра в снежки, фокусы, тартинки с вареньем, чтобы заморить червячка.
И минует время.
Снова будет больница, новые анализы, страх, лечение.
И раз за разом при всем страхе, скручивающем живот, самым надежным твоим оружием будет твое желание продолжить жить.
Раз за разом ты будешь говорить себе: чтобы с тобой ни происходило, все эти мгновения, вырванные у злого рока, стоят того, чтобы их прожить.
И что их у тебя не отнять никому и никогда.
Я признателен:
Ингрид,
Эдит Леблон, Бернару Фисо и Катрин де Ларузьер.
Сильвии Анжель, Александру Лабрусу, Жаку Бартолетти и Пьеру Коланжу.
Валери Тайефер, Жану-Полю Кампо, Бруно Барбетту, Виржини Плантар, Каролине Сер, Стефани Лефоль и Изабелле де Шарон.
Гийом Мюссо возглавляет топ продаж французских авторов вот уже семь лет -тираж его книг составил 33 миллиона, они переведены на 42 языка и любимы читателями во многих странах мира.
Ramble – блуждание (
Шарль Бодлер. «Парижский сплин. Маленькие стихотворения в прозе» (
Популярный в Америке персонаж комиксов (
Полиция Ирландской Республики (
База данных ФБР с генетическими профилями осужденных за преступления (
За много миль от привычного (
Героиня культового фильма «Молчание ягнят» (
TriBeCa (