Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Собиратель историй всегда путешествует. Однажды во время таких поисков мне довелось побывать на горе Мангуп, что в Крыму. Там-то впервые и услышали мои уши о некоем «княжестве Феодоро».

Вечером, перебрав все доступные в сети материалы, отправив в библиотеки запросы на получение редких книг, ваш рассказчик понял, что пропал: информации о загадочном готском княжестве оказалось невероятно мало, а вся его история была похожей на легенду, полную удивительных событий.

С тех пор каждый раз, возвращаясь на полуостров, я непременно заглядываю на Мангуп. Сижу в пещерах на Дырявом мысе, встречаю там солнце и грозы, смотрю, как пар рождается в дождевом лесу. Так, год за годом мною собирались крупицы знаний, мы с друзьями взахлеб пересказывали друг другу отысканное в итальянских источниках, изучали археологические находки, все больше погружаясь в эту новую страсть.

В моей голове реальная история сплеталась с причудливой фантазией, обретала сказочные очертания, и вот мне уже виделись над безжизненными каменными лунками винодельни, над уцелевшей аркой ворот цитадели — она сама, нетронутая временем, только что восстановленная князем Алексеем.

Наконец эта книга родилась, как в нужный час пробивается горный ручей из переполненных недр. Взгляните на эту историю моими глазами. И когда тысячи глаз увидят то же, что вижу я, оживет легенда.

— Каждый должен знать свое место. Вот мне место во главе колонны. Твоей матери место на рынке. А тебе, Рамин, не след вылезать вперед, ты должен смотреть за обозами. Понял меня?

Мальчик Рамин, бесстрашный и юркий, бегает между всадниками, передавая поручения. Лошади нервно ржут, стоя у городских ворот. Нервничает все посольство. Прибывшие похожи один на другого: изваяния, укутанные в выцветшие ткани. Парадные одежды прячутся под дорожным полотном. Больше слоев — меньше неудобств. Но неудобно сейчас всем по другой причине…

Предупреждали, что это странный край. Что здесь можно встретить любую хитрость. Что сплетаются здесь между собой и путаются языки, верования, культуры. Но закрытых ворот не ожидал никто. Куда смотрит стража?

А стража глядит вниз со смотровой башни. Привыкшие по местному обычаю сначала стрелять, а потом спрашивать, кто пришел, караульные пребывают в непривычном бездействии, пока на стену не поднимается начальник, задаваясь тем же вопросом, что и гости:

— А почему мы ворота не…

— Приказ князя, — хором отвечают караульные.

— Вот же, — сетует главный. — Вечно мимо меня приказы раздает. Ну и пусть тогда сам в дозор ходит, получает плату и за ту службу, и за другую. Слушайте, а за княжескую службу платят?

Вся компания крепко задумывается над вопросом, слушая стрекот насекомых, разносящийся из кустов по всему склону. Воздух прорезает звук горна. Отдаленный шум со стороны города, становясь ближе, превращается в стук копыт по каменной дороге. Массивные ворота столицы княжества Феодоро[1] распахиваются лишь для одного человека: всадник выезжает навстречу посольству, приветствуя. На поднятой руке в свете жаркого августовского солнца поблескивает княжеский перстень.

Каждый из прибывших тут же понимает, какое место отведено им.

Душа, полная сомнений, не сможет найти покоя. Страна, раздираемая смутой, не сможет процветать. Но стоит обрести мир в сердце — и весь мир станет твоим.

Так есть сейчас, так было и полвека назад. Когда великие правители делили континенты на великие империи, когда народы еще не осели, не успокоились, не выбрали дом и будущее для потомков. Когда Византия высоко поднимала горделивую голову, с Востока доносились запахи пряностей и лязг дамасской стали, а скифское золото еще блестело на просторах Таврии. Всеми желанной Таврии.

На берегу Ионического моря есть камни на цвет кровавые, как зерна граната. Вкрапленные в золото браслета на щиколотке, они сверкают каждый раз, когда ступня показывается из-под края дымчато-черных одежд, окутывающих невысокую фигуру.

Их двенадцать таких, безмолвных и безликих, укутанных в черное с головы до пят. Но лишь у одного из них ноги босые. Может, потерял обувь по дороге из Блистательной Порты[2] в столицу княжества Феодоро. Путь-то неблизкий.

Тени стоят за спиной Великого посла, когда тот входит в распахнутые двери тронного зала. Тени падают ниц, когда посол лишь слегка склоняет голову, приветствуя местного правителя.

Такие порядки укрепились недавно: в столице Империи придумали, чтобы личные слуги, танцоры, бывалые стражники, иноземные наемники — все, кого Великий посол посчитает нужным взять с собой в путь, звались Тенями. Они окружают его так, что невозможно понять, кто из них какую играет роль. У кого в рукаве роза, у кого — нож.

Так безопаснее, когда отправляешься в чужой край. В дикий край, где правят люди Севера, вознамерившиеся подчинить себе Юг.

Двор готовится к большому пиру. Слуги украшают тронный зал, кухня становится средоточием всевозможных звуков и запахов. Распорядители снуют то тут, то там, проверяя работу: к вечеру прибудут важные гости. Сегодня нельзя ударить в грязь лицом, иначе не сносить головы. Незнакомца встречают по одежке, а пир — это и есть праздничные одеяния столицы на этот вечер.

Город Мангуп, белыми стенами вырастающий по окаему высокой неприступной плосковерхой горы, башнями подпирающий само небо, стоит, как оазис посреди пустыни, со своими богатствами, садами и фонтанами. С просторными кузницами и гончарными мастерскими, с кожевенными рядами и ткацкими лавками. С библиотеками, банными дворами, безопасными и красивыми улицами, мощенными светлым камнем. С историей, в которой переплетены готская вязь и узоры Древней Византии. Народ любит свой город. Здесь спят облака, здесь правит светлейший из князей. И сегодня он не простит им оплошности.

Князь Алексей идет к тронному залу. Мимо по узкому коридору пробегает слуга с подносом устриц в одной руке и огромным блюдом с фруктами в другой. В попытке одновременно уступить дорогу и поклониться господину мальчишка едва не падает. Князь, проходя мимо, не глядя, незаметно поддерживает край бронзового блюда. Это его забота — возвращать равновесие. Алексей улыбается.

Великий посол Джахан тоже одаривает молодого правителя улыбкой. Гость похож на восточного колдуна со своими послушными волшебными Тенями, что склоняются в глубоком змеином поклоне по одному движению его головы, увенчанной тюрбаном. Непохожие на людей, Тени звенят, как закрытые шкатулки с золотыми монетами, рассыпаются перед восхищенной публикой по мрамору пола черным туманом с манящими искрами. Сколько их? Пять? Пятнадцать? Так и не разберешь. Все происходящее похоже на морок.

Князь сидит не на троне — на мягких подушках, нарочито расслабленный, по-южному радушный. Острый взгляд серых северных глаз подмечает каждую деталь, каждый жест и поворот головы, что чуть резче прочих. Он видит: одна из Теней посла не обута, из-под длинных полупрозрачных одежд при каждом движении мелькают смуглые пальцы. Может, танцовщица? Но по лицу не понять, мужчина это или женщина. Не спрятаны только глаза, да и те густо подведены сурьмой.

Но некогда баловать себя загадками, время гостям занять подготовленные для них места.

Церемонии не отнимают много времени. Посол преподносит дары — ровно столько, сколько Империя не пожалела отдать. Посол стоит, не присаживаясь, — ровно столько, сколько нужно, чтобы не устать. Порта жаждет однажды сомкнуть пасть и откусить от Византии побольше, а потому подбирается к ней, начиная с малого. Но об этом посол не говорит. Он устраивается на кушетке, сощурив глубоко посаженные глаза под пышными бровями.

— В Порте говорят, что из вашего края никто не возвращается, князь. Интересно почему?

Послу многое сейчас интересно: почему здесь сидят не как на Севере и не как на Юге? Почему крымский хан отказался помогать им вести дела с Мангупом, прислав письмо в возмутительно шутливой манере?

Посол и сам умеет шутить. Он выказывает благодушие, не скупится на похвалу. Князю приносят украшения и ткани, пряности и масла, дорогое, искусно инкрустированное оружие. Посол хочет торговать с этим княжеством и не просит, но ждет позволения, уверенный, что отказа не будет. Великой Порте не отказывают.

Посол велит принести восточные игры и дарит их тоже, предлагая князю позабавиться, пока кубки наполняют вином снова и снова. Льется молодое доросское вино, в зале разливается музыка. Дух Востока проникает в него, меняя это место, подобно чуме: неуловимо, неотвратимо. С каждым часом неспешных разговоров, с каждым блюдом, когда пышная яблочная сдоба сменяется медовой пахлавой. Так происходило со всяким краем, городом и дворцом, куда приходила Империя. Все становилось ее подобием с дурманящими мелодиями, жаркими запахами, пестрыми красками.

В распахнутые стрельчатые окна врывается свежий вечерний ветер.

Князь отвечает с улыбкой на вопрос посла:

— А разве отсюда хочется уходить?

Из гостеприимной столицы едва ли кто поспешит уйти, если пришел человек с добрыми намерениями. А если с недобрым умыслом, так попросту уйти не сможет. Но это ведь совсем другой разговор.

Покуда льется вино, а столы ломятся от угощений и музыка разносится под сводами зала — почему бы не развлечься? Не поиграть в чужие игры, не послушать чужую музыку?

Алексей незаметно подает знак. В центр тронного зала выходят танцовщицы, подхватывая мотив восточной музыки и вплетая в него свои движения. Порта много чего говорит на диковинном своем языке, но всякую заморскую речь можно развить в диалог двух культур. На худой конец, в творческую дуэль, демонстрацию мастерства. Принять чужое тоже можно по-разному: можно согласиться, а можно и позволить.

— И вправду. И вправду… — Посол покачивает головой на толстой шее, дует в усы и отправляет в рот финик, завернутый в тонкий ломтик мяса.

Вот, значит, он какой, новый правитель княжества Феодоро. Проще было, когда на троне восседал его отец — Стефан, кажется. Тот был тихим, неприметным, готовым исчезнуть с поля битвы за власть, как только представится такая возможность. А этот… Поглядите на него, подсылает своих танцовщиц. Думает, никто не заметит такой наглости?

Глаз посла чуть дергается. Да что не так с этим островом? Что хан, что князек — одного поля ягоды, гордецы. Он щелкает пальцами, унизанными множеством колец, подманивая слугу. Тот кивает и убегает выполнять поручение. Пусть начнется настоящее представление, а не этот балаган.

Музыка обрывается неожиданной тишиной. Первым в ней, открывая новый акт, звучит протяжный мизмар. За ним звенят по нарастающей циллы. Под гулкий сердечный бой табла в клубах дыма от группы танцовщиц отделяется Тень. Полупрозрачные одежды обволакивают фигуру, словно черной водой, оставляя изгибы едва читаемыми.

Мангупские девы замирают вместе с остановившейся музыкой. Алексей очерчивает пальцем круг в воздухе и уводит жест в сторону. Танцовщицы медленно двигаются по краю освещенной площадки, освобождая место. По одной в легком танце скрываются они из поля зрения. Все теперь выглядит так, будто смена танцев была запланированной, без неловкости, которой мог бы обернуться такой сюрприз.

Занявшая место ушедших девушек Тень двигается странно: она то видением зависает в воздухе над полом зала, то становится зримой и выгибается причудливым изваянием. Опускается к земле, вырастает внезапно. У того, кто способен на такие движения, не может быть ни имени, ни возраста. Но браслет на ноге, позвякивающий от движений алыми камнями-каплями, выдает уже знакомого князю человека.

«Надо же, — замечает Алексей деталь. — Угадал, и вправду танцовщица. — Не скрывая интереса к диким, но чарующе плавным движениям, он подается вперед, складывает обе руки на коленях. — Посмотрим, Великий посол, что за угощение ты приготовил. Подумаем, как его принять. Ведь все есть яд — и все есть лекарство».

Вдруг, будто случайно, соскальзывает с головы танцовщицы верхний палантин, открывая глаза, распущенные волосы, дерзкие плечи, обнаженную спину и руки в золотых браслетах. Те взгляды, что еще не были прикованы к центру зала, устремляются туда.

Из груди князя вырывается шумный выдох. Под золотыми украшениями обнаруживается совершенно плоская грудь, хотя лицо никогда не выдало бы юношу. Юношу, красивее которого, надо признать, князь в жизни не видел. Тело его блестит в масле и соли. Скользит горящее в свете факелов золото: по обнаженной груди, по рукам, животу. Цепочки бьются о браслеты, пока он танцует. Танцует, не открывая нижней половины лица.

Не сводя глаз с представления, князь протягивает руку к столу, подхватывает финик и вонзает в него зубы, от всей души вымещая на сладости сдерживаемые чувства. Улыбается уголками рта, продолжая наблюдать за танцем. Неспроста это все, ведь так, дорогой гость из Порты? Есть в этих плавных движениях что-то неуловимо опасное.

— Признаю, уважаемый посол, этим вы меня удивили.

Не нужно много сил, чтобы делать то, что знаешь. Сил нужно много, чтобы узнать. А потом уже… Потом тело гнется так плавно, как могут разве что змеиные кольца. Потом бедра покачиваются завораживающе, как получилось бы не у каждой женщины. Потом исчезает позвоночник, позволяя выгибаться дугой.

Посол знает, как хороши его сокровища, и эта Тень, оплетенная драгоценными цепями, окропленная алыми камнями в том числе. У танцора всегда закрыта часть лица, и не без причины. Всегда напоказ выставлена копна черных волнистых волос — тоже не случайно. Эту диковинку хотели забрать бессчетное количество раз. Посол гордится им, как цветом своих пряностей, как породистыми арабскими лошадьми. Гордится — и ненавидит.

— Неужели, князь? Ваши собственные дворы полны искусных танцовщиц, да не обманет меня мой взор. Мои же — скромный дар вашему досугу.

Незаметно на смену ускользнувшим готским танцовщицам вокруг появляются восточные дивы. Тень же то подходит ближе, то ускользает в дыму, мелькая между ними то здесь, то там. В разрезах широких шальвар видны крепкие бёдра, а в изломе бровей читается яркое чувство. Неясно только какое. А Тень себя ни прочесть, ни угадать не дает, опуская взгляд каждый раз, стоит попытаться встретиться с юношей взглядом.

Алексей прекрасно понимает: эта сильная, гибкая фигура — крючок. И с удовольствием этот крючок заглатывает. Грех не проглотить, ей-богу. А грешить, как известно, дело порицаемое.

— Покажи мне хоть одного здесь, кто не оценит такой красоты? — отвечает князь, оторвавшись от зрелища. — А это тоже твой дар? — Он кивает в сторону танцора, не удостоив взглядом эдирнских красавиц, привезенных Великим послом. Подобных им он уже видел, и его, готских, они не превосходят, хоть и гордо стоят с ними на равных.

День близится к закату, скоро последняя солнечная дуга скроется за тонкой полоской моря на западе. Разговоры за столами текут уже совсем неспешно, сыто и лениво, а подносы и кубки пустеют далеко не так быстро, как в начале пира. Воздух в зале становится плотным и тяжелым от запахов вина, людей и благовоний. Кое-кто из пирующих уже не успевает следить за танцем хмельным взглядом, но князь, напротив, читает каждое движение.

— На все воля ваша, владыка. — Посол с трудом скрывает удовлетворение. Будь он моложе, едва ли получилось бы унять такое нетерпение. Но он бывал при многих дворах, и не просто так сюда послали именно его. Стелет мягко, приказывает принести еще вина и специй. Когда танцор собирается подойти ближе, подает едва заметный знак: пойди прочь. Князь заглотил наживку, теперь нужно сохранить его интерес. Тень исчезает, напоследок сверкнув острым взглядом. — Я слышал: нравы у вас отличаются… от всех иных. Вы не Север, не Юг, не Восток и не Запад. Неужели в Доросе нынче центр мира?

Посол Джахан посмеивается, кряхтит. Ах, князь юн и горяч. Так легко и много пьет, смотрит не только на женщин, но и на юношей. Что за порядки здесь?

Алексей кидает короткий, но проницательный взгляд на посла — тот слишком доволен, это видно по сдерживаемой речи, по живым, подвижным глазам. Будь князь менее хорош в дворцовых делах, ненавистных его сердцу, или более пьян, может, и не заметил бы отблеска ликования. Но с такими сокровищами, как эта прекрасная Тень, не расстаются легко. Им нарочно поманили, но в дар преподнесли в последнюю очередь, убедившись, что князю он более по душе, чем целый гарем. Чего же ждать от подарка? Покорности или яда на языке? Какую роль танцору отвели в предстоящей игре? А главное, когда же игра начнется? В том, что это произойдет, сомневаться не приходится. Остается только смотреть, что будет дальше. Не упустить момент и взять свое.

— Центр мира? — отвлекается Алексей от мыслей о грядущем. — Если так полагает мой уважаемый гость, то не мне спорить.

Князь с трудом удерживается, чтобы не спросить, можно ли принять лестные слова за мнение всей Блистательной Порты, говорящей сейчас устами своего посла.

Молодое вино пьется легко, но отдается тяжестью в ногах. В старых ногах — гораздо больше, чем в молодых. Весь вечер князь мешает вино с водой незаметно: не льет ее в кубок, а пьет из нескольких. То глотнет пьянящий напиток, то дважды — родниковой воды. Кому-кому, а уж ему нужен крайне трезвый рассудок, особенно сейчас.

Когда Тень покидает зал, князь долго и несколько сочувственно смотрит на посла. Теперь эта фигура на доске кажется еще более тусклой, чем до танцев. Ладья, наверное, крупная, а разнообразия в жизнь привносит крайне мало. Разговоры текут ленивые, сверх меры переполненные намеками и оговорками, которые князь не хочет сейчас ни понимать, ни обдумывать.

Заметив, что отец готов вешаться от тоски, Иоанн появляется за его спиной. Обрадованный старшему сыну, князь тут же оживляется:

— Я вижу: все утомились праздновать. Не пора ли и нам отдохнуть? — Напоследок окинув взглядом тронный зал, Алексей начинает прикидывать в уме пути отступления.

Посол Джахан в это время не замечает, как после легкой победы теряет бдительность. Блистательная Порта не разменивается на мелочи, так чего следить за каким-то князьком, верно? С ним в мире не считается никто, а этот визит лишь формальность. Наверняка и хан окажется благоразумным человеком в конце-то концов. Посол напевает себе под нос незатейливую навязчивую мелодию, смеется, переговариваясь с князем и окружением. Не замечает, что сам князь и не собирается терять рассудительность. И что один из придворных меняет местами две фигуры на доске для игры в шатрандж[3]. Просто так, шутки ради, прежде чем склониться к князю с донесением.

Владыка, в коридорах тени стали длиннее. Вы можете покинуть общество посла и заняться этим. Или отдохнуть, если угодно. За пиром присмотрят. Пусть музыка будет стихать постепенно, а гостей станут провожать в покои по одному. Так безопаснее. Для гостей, конечно. Ведь в Доросе принято заботиться обо всех, кто уснул на Отец-горе.

Вокруг посла постепенно становится все больше людей. Старший сын князя лично наполняет его кубок, задает вопросы, ловко перехватывает беседу. Юный княжич смеется, мешая в речи греческий и османский. Конечно, не для того, чтобы запутать посла. Одна из танцовщиц, проходя по залу, будто бы случайно задерживается рядом со столами господ. Увлекает зрителей коротким танцем, берет протянутый ей кубок и пьет — рубиновые капли вина падают с полных губ и текут по белой шее. Посол забывает смотреть на князя, расслабленный в своей уверенности и сытости. На вопрос отвечает невпопад, едва ли уловив смысл сказанного.

Князь кивает ему, салютует кубком и допивает воду, прежде чем смешаться с толпой, чтобы покинуть тронный зал.

В коридорах вправду куда темнее, чем было в начале пира. И дело не только в наступлении ночи. Кто-то загасил лампады: они горят через одну, создавая приятный полумрак. Нет, не тревожный. Тревожно только тому, кто не уверен в своих людях и в крепости своего дома.

Князь на всякий случай идет не слишком твердой походкой, создавая живое воплощение правителя во хмелю. Потому что осторожность пока никого не убила, а преимущество в виде ясного разума лучше до поры до времени не раскрывать.

Музыка еще проникает сквозь двери оставшегося за спиной зала, но теряется, растворяется между летящих арок и перекрытий верхних этажей. Готы всегда умели строить крепости из воздуха: такие, чтобы колонны были не толще древесного ствола. Но крепче. Чтобы узоры орнамента ловили звуки и поглощали их, как хищные цветы. Чтобы юркие звери таились на барельефах, а следы чужаков путались в хитром переплетении северных узлов.

Охрана стоит у входа в покои князя. Это лучшие из лучших: первый командир Десяти Мечей со своим помощником. Каждого нанимал лично, и ни один не посмеет даже в мыслях выступить против правителя. Докладывают, что здесь тихо. Только принесли поднос с вином и фруктами из зала. Все проверили: чисто, безопасно.

Вот только стоит открыть двери, как становится ясно: в комнате кто-то есть. На княжеской кровати в лучах восходящей луны сидит неподвижно человек, полностью скрытый черной тканью.

Князь сразу замечает одну подозрительную деталь. Помимо ночного гостя, конечно. Он кидает взгляд на приоткрытое окно, затем — на одного из воинов. Тот подается вперед, но Алексей едва заметно поднимает руку: ничего не делать, быть настороже. И входит в свои покои, закрывая дверь.

К кровати он приближается неторопливо, не сводя с фигуры взгляда. Нетрудно догадаться, кто это может быть. Нет, не так: князю хочется, чтобы эта догадка оказалась верной. Если очередным подарком Джахана окажется молоденькая наложница или танцовщица, Алексей проводит девушку спать и, пожалуй, будет слегка разочарован. Вот только все ли танцовщицы умеют лазать по стенам, чтобы забраться в высокие окна дворца?

— Ну, здравствуй. — Голос князя тихий, отчетливо слышимый в стенах комнаты. Немного хриплый после вина и долгих разговоров. Он переводит взгляд с неподвижного гостя на поднос с фруктами, подхватывает один из персиков. Спелый плод тает под пальцами — сок стекает по запястью, огибая рельеф руки. Чтобы не испачкать просторный рукав с богатым шитьем, князь подносит запястье к губам и собирает ими сок. Кусает фрукт, затем протягивая его гостю. Чтобы тот сдвинулся с места, качнулся в полоску света. Чтобы, вызывая короткое победное ликование, стало видно: это он, та босая Тень на пиру. — Угощайся. Потанцевать пришел?

Конечно же, нет, но почему бы не поговорить? Ответит или набросится?

— Все так. Мне передали, что владыке пришелся по нраву мой танец. — Из-под подола палантина выныривает нога в браслете с красными камнями. Выползает, как змея, по княжеской постели. — Могу его повторить. — Голос Тени спокойный, но речь отрывистая, незаметно отличная от говора посла и его окружения.

Пока Тень сидит под покровом, можно не прятать взгляд и свободно рассмотреть человека перед собой. Голова его склоняется медленно, покорно. А потом в поле зрения появляется персик. Над предложением угоститься Тень раздумывает недолго. Щурится. Колеблется. С одной стороны, гость не есть сюда пришел. С другой — голоден, а фрукты не каждый день удается попробовать. Прикусывает губу. Из складок одежд показывается рука.

Персики на Мангупе слаще вешнего меда, нежнее молока. А какие душистые! Князь облизывает сок с губ, вкладывает фрукт в протянутую ладонь танцора сухим боком, чтобы не пачкать изящной руки. Отступает, чтобы не смущать слишком пристальным вниманием, и наливает вина в кубок. Совсем немного, так, только губы смочить. Но не удерживается — тоже протягивает гостю. Правда, сомневаясь в том, что тот согласится.

Браслет на ноге танцора ловит отблески тусклого пламени, звенит, журчит едва слышно, мелодично, притягивает взгляд. Рука тоже унизана браслетами, широкими и тонкими гладкими кольцами. Будто можно такую красоту сделать еще краше. Вот только это не отвлекает внимания от занятной мелочи: откуда простому слуге знать греческий?

— Пришелся по нраву, — соглашается, кивая, князь и тут же отвечает на предложение повторить танец: — Можешь. Только поешь сперва. — Алексей переносит поднос со столика прямо на кровать. Здесь целая гора фруктов и затерявшееся среди них тонко нарезанное мясо.

Персик исчезает под одеждами. Но гость делает всего один укус. Нельзя отвлекаться. Не сейчас.

— Благодарю за угощение, владыка. Вы щедры.

Ни капли искренности в голосе, уже давно не принадлежащем мальчишке. В таком возрасте обычно не позволяют танцевать. Хозяева любят смотреть на гибкие юношеские тела. Впрочем, это-то у него сохранилось. А рта можно слишком часто не раскрывать.

Тень поднимается с кровати. Ступает плавно, скользит на середину комнаты, обходя князя по дуге. Персик остается на подносе, затерявшись среди других. Сейчас важно не показать ни взглядом, ни речью ничего, кроме послушания. Провести ладонью по воздуху рядом с княжеским плечом так, чтобы приковать чужое внимание к шороху своих шагов, звуку своего дыхания. Поймать отголоски музыки, доносящейся со двора, вторя ей плавными движениями.

Вот бы стать цикадой. Сидеть ночью под горячим ветром совсем без одежды да смотреть на листья и луну. Не знать ни тревог, ни печалей. Умереть к исходу лета.

Алексей отмечает и низкий голос, и плохо скрываемое равнодушие. Юноша явно пришел не ублажать его. Вьется в танце вокруг ладно, умело, но речь выдает, что ему это… Не по душе? Любопытно. Тревожно, но любопытно. Настороженность и интерес окончательно растворяют хмельную муть. Звон браслетов не отвлекает, Алексей уже готов пересчитать их по памяти, если бы кто вдруг спросил.

— Научи меня! — Князь вторгается в личное, вырастает перед танцором, придвигаясь почти вплотную. Грудью к груди. Ведет рукой по воздуху у его талии, вторя чужому, свежему в памяти, жесту. Не прикасается, но ладонь так близко, что можно почувствовать кожей тепло его пальцев. Голос мягкий, совсем негромкий: к чему кричать, если слышно шепот?

Ночь скручивает горло в тугой узел, перехватывает дыхание. По лопаткам Тени мелкими уколами рассыпается дрожь. Значит, вот ты какой, правитель Алексы? Долго задавался вопросом, кем нужно быть, чтобы твоим именем назвали княжество. И хотел бы сказать это вслух, но нельзя.

— С радостью. — Можно изменить оттенок голоса, показывая толику искренности.

Это — правда. Не то, что нужно, а то, что хочется. Князь может лгать. За этим может таиться сотня уловок. Но если слова верны, то вечер обещает стать приятным. Это ведь… Интересно. Князей учить еще не приходилось. Под слоями дымчато-прозрачных покровов появляется сдержанная улыбка.

— Прошу позволения.

Формальности Тень говорит быстро и сухо, слова звучат как пустынный ветер. Касается запястья, трогает только византийские браслеты, не задевая кожи. Увлекает руку вверх вместе со своей, ведет в сторону. Другой ладонью трогает складки одежды на широком княжеском плече, качнув своими, показывая движение. Правда, под шелком получается почти незаметно.

Князь опасно хорош собой. Говорили, что умен. Говорили, что от него можно уйти лишь с пустыми руками — или не уйти вовсе. И теперь, оказавшись лицом к лицу, гость начинает разбирать правду и ложь. Но это не важно. Думается в большей степени лишь о том, что правитель не оказался искушенным в дворцовых развлечениях толстяком. Не придется хотя бы изображать приязнь, испытывая отвращение. Такого представления долго не вынес бы. А его близость будоражит, даже притворяться не нужно.

Алексей слышит, как теплеет голос юноши. Переливается новыми оттенками, которые радуют слух. Только вот движений его в тусклом свете и под темной вуалью почти не видно.

— Мы можем это снять? — спрашивает, прежде чем поймать пальцами складки легкой ткани, провести по ним, не удерживая. Повторяет движение плечами — как умеет. Блики скользят по ограненным камням, которыми расшита накидка. Он не танцор, разумеется. Но воин, прекрасно владеющий своим телом. Получается не так плавно и мягко, как у юноши, — иначе. Грациозно, со спящей до поры силой, с упругостью готовых к любой неожиданности мышц.

— Вы — можете, — отзывается гость. В его груди ворочается невыпущенный смех. Накидка падает на пол, открывая новые слои одежды. Ее подхватывает игривый ветер из распахнутого окна, сворачивает кольцами.

Теперь видно волосы, густыми волнами спадающие на спину и грудь. Красиво. Это слово вертится у Алексея на кончике языка с тех самых пор, как он увидел юношу танцующим в зале. Как же красиво.

Половина лица танцора по-прежнему скрыта, но теперь ему приходится смотреть ниже своего роста: прятать глаза, повинуясь обычаю. Тяжелые ресницы опускаются, скрывая их тенью. А плечи, да… плечи видно. Как и руки, и поджарые бока. И блеск золота в ночном неверном свете.

— Как тебя зовут? Не могу же я называть тебя Тенью, верно? — Губы трогает улыбка, пока Алексей ведет рукой туда, куда ненавязчиво увлекает чужая ладонь.

Только не теряй бдительности, князь. Не дай колдовскому взгляду затуманить рассудок сильнее вина. Пускай даже и самому хочется этого все больше.

— Титай, владыка, — не колеблясь, произносит он свое настоящее имя. Не то, которым зовут при дворе. Будет занятно слышать его из уст князя. У него интересный говор и… Да просто так хочется. Не выдерживает даже минуты, бросая короткий острый взгляд на лицо стоящего рядом. — А что, я так похож на тень?

Сравнение забавляет, но необходимость прикусить язык обжигает горло. Не сегодня дерзить. Не в эту ночь. Тень возвращает свою руку к чужой, соприкасается запястьем, показывая движение. Плавное и точное. За ним чуть прогибается спина, качаются маятником бедра.

— Титай, значит… — Князь словно пробует имя, чуть улыбается, хочет поймать взгляд, но отвлекается на вопрос: — Похож ли на тень? Похож. Тонкий такой. Можешь спрятаться в тенях от факела, — отвечает с тихим смехом, продолжая свое обучение. Бедрами вильнуть тоже получается не так плавно — куда жестче. Но скован уже вовсе не неумением. Иными причинами. В груди ворочается жар, становится колко. Не то осторожность, не то предчувствие. Князь лучше иных знает, что происходит сейчас во дворце. Самые верные люди по пятам идут за каждой крысой, что рискнет пробраться по коридорам, за каждой змеей, что телом своим задумает осквернить чужие покои. К рассвету не останется даже следов.

И если все идет как должно — а это именно так, — то Великий посол даже не заподозрит, что капканы, расставленные его щедрой рукой, развернутся клыками к самим гостям. Но вера верой, а пока не настанет утро, бдительность терять нельзя. Пусть и очень хочется, когда держишь в руках такое сокровище. Князь непременно подумает, как получить желаемое, не потеряв головы.

— У вас талант, несомненно. — Глухая лесть сочится по губам Титая, как мед.

Не то чтобы это было неправдой, но… Оно ведь и не важно. Его ответа все равно не услышат, а значит, нет большой разницы, что именно говорить. Главное, чтобы речь не мешала князю смотреть столько, сколько тому захочется. Заходить в пустыню так далеко, чтобы замело следы. Танцор цепляется взглядом за блестящую пряжку княжеского ремня. Здесь столько золота, будто вокруг Дороса не живут одни пастухи. Странный оазис. Но вода здесь такая же, как и везде, — обжигающая язык.

Владыке быстро надоедает игра с танцем.

— У меня получается? Теперь я тебя научу. Можно?

— Почту за честь.

Другого ответа быть не может.

Глаза жжет, в них прячутся тлеющие угли. Тело не замирает, покачивается в такт ночной музыке дворца и чему-то еще, что звучит в собственной голове. Когда Титай поднимает руки, оголяется живот. Давай, правитель. Учи, чему ты там хотел.

— А если по правде?

Князь усмехается в ответ на его отточенные слова. Обходит стройную фигуру, ведет рукой по воздуху, в дюйме от его живота, снова не касаясь. Ладони горячие, как и сам воздух спальни сейчас.

Гостя хочется потрогать, но не стать в один ряд с теми, кто грязно исходит на слюну в желании обладать им. Уверен, что таких было немало: юноша не выглядит удивленным или хоть сколько-нибудь озадаченным. Алексей встает за его спиной, немного склоняется в мягком движении, подхватывая руку Титая, и уводит ее по дуге в сторону. Держит не только за браслеты — касается кожи там, где спирали и разомкнутые широкие кольца смещаются под сухими пальцами, позволяют дотронуться до смуглой кожи.

— Как я могу быть нечестен с вами? — без раздумий отвечает гость вопросом на вопрос.

И ничего-то нет в этом настоящего, и ничего живого. Слова выучены, повторены множество раз ночами без сна. Приготовлены для него, для Алексея. И подобных ему.

Ты все равно не поймешь, князь со светлой усмешкой. Язык во рту раба будет двигаться по твоему приказу. Воздух станет входить в грудь подневольного по твоему желанию.

Если повторить это вслух, можно поверить и самому. Тело танцора наливается тяжестью от борьбы с нетерпением. Но торопиться ему нельзя, как бы ни хотелось. Титай останавливает себя, уговаривает, унимает… В следующее мгновение юноша вздрагивает, вскидывает брови в искреннем удивлении: князь отпускает его. Отступает, обходит кругом.

Смешавшись и оттого потеряв бдительность, Титай открывает и закрывает рот. Вопросы остаются невысказанными. Неужели ошибся где по неопытности в делах подобного толка? Не мог, быть такого не может. Так почему нет больше прикосновений? Для чего правитель привлекает взгляд, если и без того любой его приказ будет исполнен?

Да для того, чтобы внимание доставалось только ему. Танцор закатывает глаза. Надо же, Солнце Хазарии, и отвлечься от него нельзя.

Но теперь захотел бы думать о другом — не смог.

Остановившись за спиной дорогого гостя, Алексей подхватывает вдруг доносящуюся снизу мелодию, вторя голосом знакомому с детства мотиву. Губ не размыкает: безмолвная песня становится глуше и глубже. Воздух дрожит у поющего в груди, звук вибрирует, сильный и гулкий. Затем Алексей начинает двигаться. Мелодия управляет неторопливыми движениями готского танца. От нее голову берет дурман, наполняет видениями: дымные горы взбираются выше корабельных сосен, качаются в седых волнах мачты и под эхо вороньего крика люди, подобных которым южанин не видел никогда, несут к новым берегам запахи стали и соли.

Когда в спальне раздается, наконец, голос Алексея, танцор задерживает дыхание. Князь держит его руку своей. Как верный друг перед битвой, как старший брат по возвращении домой, как отец его отца подкреплял данное слово рукопожатием. Есть в этом что-то первозданное, древнее, простое. Не такое, как в пустынях, задыхающихся под бархатным полотном ночи. Не такое, как запахи шафрана и гвоздики. То, что творится с ними, оставляет в памяти легкость шелеста молодой листвы, тепло бликов полуденного солнца на коже.

Титаю становится хорошо до слез.

Князь поет свои молитвы на камнях, камни отвечают его голосу. И никто не заставляет пришедшего качнуться назад, прижимаясь лопатками, чтобы чувствовать песню:

— Это ваш язык? — во второй раз за вечер Титай сбивается с выученного сценария. Третий может стать роковым.

А вот князя такое искреннее любопытство подкупает. Ради этого стоило подарить чужаку крупицу волшебства своего мира. Чтобы умелые жесты перестали быть лживыми. Чтобы не сомневаться, ближе разглядывая сокровище в своих руках.

— Да. Мой[4].

Ответ капает медленно, вязко. Титаю не нравится. Ему начинают видеться намеки там, где их нет, становится душно, и волнительно, и тесно в груди. Он щурит кошачьи глаза, подумывая как бы ускорить ход времени. Алексей же, напротив, все больше тонет в ночи. Он продолжает напев без слов, тянет Титая за собой, кружа от столиков и напольных ваз до высоких оконных арок.

Не придумав лучшего способа и не выдержав, Титай прерывает его задумчивость:

— Владыка?

— Я здесь.

— Разве? Мне показалось, ваши мысли уже далеко от песни, — выходит почти недовольно.

— Ладно, твоя правда. Я тут подумал… — В голосе Алексея читается теперь улыбка от тона юноши, показывающего наконец свой характер. — Неужели все, что я пожелаю, ты сделаешь?

Князь задает не тот вопрос, что тревожит его на самом деле. Время от времени поглядывает Алексей на окно, через которое проник ночной гость. Для приятной беседы за чашечкой чая, не иначе. Слепо верить в такой подарок судьбы не получается. Но все пустое. Как лев, снимающий языком с кости мясо, князь сгребает обеими руками добычу. С губ его не сходит улыбка.

Тихий вздох вырывается из груди Титая. Ты не знаешь, с кем связался, Великий посол. Нужно было слушать, когда тебя пытались предупредить о том, что князю пишут стихи генуэзские поэты, что князю покорен и зверь, и человек, что князь — это легенда. Ты говорил, что в легенды не верят, так? Но народ верит в него. Иначе здесь давно уже была бы стража.

— Для чего иначе мне быть здесь. — Ответ уклончив на этот раз. Все меньше хочется лгать. — Я могу попросить?

Замолчи, замолчи, Титай, захлопни пасть. Этот человек не тот, с кем стоит вести игры. Твое дело отвлечь и увлечь собой, не больше.

Алексей кивает, позволяя продолжить.

— Не спрашивайте меня ни о чем. Если это возможно, — просит Титай.

Может быть, это ошибка. Та самая, третья, за которую вира[5] берется кровью. Но если он правда понимает хоть что-то…

Позволь тебе не лгать, князь. А любой вопрос заставит это сделать. Почти любой. Танец превращается в объятия. Не предполагал даже, что может быть так приятно, но Алексей каким-то чудом не делает ничего, что вызывало бы отторжение. Пора бы и самому переходить к делу. Но немного еще, совсем немного. Прикрыть глаза, коснуться чужой руки в ответном жесте. От этого ничего не изменится, никто даже не разберет, сделано это нарочно или намеренно. Верно?

— Тогда обойдемся без вопросов. — Князь задевает коротким движением ухо юноши в звенящих серьгах. Он догадывается о причинах просьбы, хотя и не может пока понять до конца. Ощущения подсказывают, что в этих словах больше правды, чем во всем произнесенном ранее.

Алексей чувствует ладонь Титая на своей, этот танец уже не похож на танец. Бедра качаются в такт напеву, запах пряностей и душистых масел от темных волос кажется все более приятным, а не чуждым и отталкивающим — возможно, потому что почти выветрился за долгий день. А может, причина в другом.

Князь смещает ладонь на узкую талию, разворачивает Титая к себе лицом завершающим движением танца и смотрит в глаза, пока тот не успел отвести взгляд. Как бы ни хотелось продлить момент, они не могут танцевать всю ночь. В окно давно светит полная луна, по мраморному полу расползаются длинные тени. Музыка внизу стихает, будто подтверждая завершение танца. В наступившей тишине становится слышно только дыхание. Безмятежность сменяется густеющим в воздухе напряженным ожиданием.

Хочется немедленно сделать глупость. Такую, что не одобрили бы ни жена, ни двор. Впрочем, двору-то всякое по душе. Нравы в Доросе свободные, как свободен князь в своих желаниях и чувствах. Удерживает разве что интерес к их игре. Переступишь порог слишком резко — морок спадет, упорхнет добыча.

Княжеская рука сжимает бок Титая. Ощутимо, но не так сильно, чтобы это перестало быть приятным.

Человек напротив Титая пахнет как степи и горы — сухой травой, хвоей, вином. Верно, от запаха вина и горят скулы. Князь ни разу не приказывал опустить взгляда. Потому Титай не делает этого больше, становясь с ним лицом к лицу.

Ладони поднимаются к груди Алексея. Он крепкий, обжигающе горячий даже сквозь одежду. Титай делает полушаг, подступает чуть ближе. Ладонь змеей проскальзывает под тяжелую церемониальную накидку. Оглаживает плечо, сталкивая вниз тяжелую от шитья тесьму. Странное волнение охватывает Титая. Как будто бы дорогой подарок — это князь, а не он сам.

Чуткие пальцы обводят ворот нижней рубашки, гладят напряженную шею. Разминают, как учили. Думается вдруг совершенно не к месту: знать бы, какой Алексей на самом деле. Чего хочет, что у него в привычках. Чтобы понять, каким с ним быть — ласковым или резким, послушным или порывистым.

Закрой глаза, смахни морок, оторви ты взгляд от светлого лица. Сделай шаг назад, затем еще один. Пока ладонь не соскользнет вниз, отдаляясь маняще.

Титай отступает к кровати, тянет за собой. Но стоит взяться за чужую ладонь — Алексей переплетает их пальцы, делая жест личным. Лишним. Становится стыдно. Так стыдно, как никогда в сознательной жизни не было.

Краем глаза Алексей следит за руками Титая — обе на виду. Когда падает тяжелая накидка, дышать становится куда легче. И без того прямые плечи расслабляются, разворачиваются, князь становится будто бы выше. От странного их общения, от шепота догадок — одна хлеще другой — разжигается дремлющий обычно голод. Хочется думать, что Титай пришел через окно, только чтобы развлечь танцем. Что не попался на глаза охране, только чтобы не было лишних ушей, которые могут услышать его низкий голос. Что он ведет Алексея за собой, потому что хочет, а не потому, что ему приказали.

Князь останавливается вплотную, зажимает его, когда юноша упирается ногами в край кровати. В глаза смотрит неотрывно, пока пальцы впервые касаются чужой щеки под вуалью, скрывающей нижнюю часть лица. Целует без предупреждения. Прямо так, через тонкую ткань.

Если бы Титай не умел молиться, то научился бы сейчас: «Атар[6], забери свой огонь из груди, в ней так тесно». Тень дрожит в свете этого факела, где уж здесь спрятаться… Они должны были послать женщину развлекать князя. Сам справился бы с делами, как угодно, но иначе.

Взять себя в руки так трудно. Было бы куда легче, окажись Алексей мерзок, противен, труслив и похотлив. Окажись он похож на правителей, с какими приходилось иметь дело раньше. Ни один из них не мог сдержать ни малейшей своей тайны и дня, а жестоких глупостей они совершали столько, что Титай всерьез возомнил себя выше каждого такого. Неприступнее скал, тверже кремня. Но Алексей гладит там, где мог ударить. Загоняет в угол, но не угрожает. На мгновение представляется жадно: они без охраны. Без будущего и без прошлого, без имен и регалий. Где угодно, не здесь.

Вот только Алексей ведет себя как свободный человек. Одного этого хватает, чтобы Титай ненавидел его до слепоты. Тень возвращает себя на землю, не позволяя ни одной лишней эмоции отразиться на красивом лице. Он, несомненно, знает, что красив. Что может поддаться, позволить чувствовать свои губы сквозь вуаль. Не целовал бы ты восточные ткани, князь. Они могут быть пропитаны ядом. Черные ресницы взлетают и опускаются, зачаровывая, пока руки тянутся к тесемкам и литым пуговицам одежд.

— Позволите?

Титай шепчет, делает все ненавязчиво, явно показывая, что остановится, если будет нужно.

— Если позволишь ты. — Без вопроса, так ведь они договорились. — Ты говоришь мало, но так, словно знаешь о чем-то недоступном другим.

— Это моя работа. Я не всегда танцую. Иногда рассказываю истории. Сказки. Мне положено знать все тайны мира.

— Ты знаешь мои сказки?

— Я приехал, чтобы их услышать.

— Что ты будешь делать с ними?

— Спрячу.

Отзывчивость чувствуется в той тонкой мере, что успевает просочиться между ними в словесных поединках. Будто Титай поддается, а потом снова отступает. Но поддаться хочет. Это видно по мягким и собранным движениям. Будь он здесь для того, чтобы соблазнить, — под ними бы уже мялась постель. Но юноша и не отталкивает, и не проявляет большого рвения. Что с ним не так? Не читается, не дается быть понятым и простым. Очаровывает, кружит голову. Алексей находит золотой замочек, спрятанный в волосах у него на затылке. Расстегивает незаметно, а когда отстраняется после поцелуя, вуаль будто сама падает с лица. У Титая точеный и острый профиль, строптивый излом губ, а в носу — аккуратное золотое кольцо.

— Ну и что мне с тобой таким делать? — вздыхает Алексей, погладив костяшками пальцев овал открывшегося лица.

— Все, что вам угодно, — Титай льет в уши мед самым сладким из своих голосов.

Пояс падает на пол, стучит пряжкой. Князь своего добьется, вот-вот. От этого осознания трепет захватывает с каждым мгновением все больше.

Резкие движения заставляют и самого Титая очнуться, выйти из размеренного ожидания. Волосы черной волной взлетают по воздуху, опадая на плечо. Не скрываемое больше верхней одеждой золото сверкает, звенит, когда Титай опрокидывает князя на лопатки. Кровь кипит. Ночной гость смотрит сверху вниз, медленно укрывая собой.

— Мне убрать поднос? Опрокинем, — шепчет на ухо.

У князя не серьги, но похожие украшения на лентах в волосах. Падают на постель. Любопытно, сколькие мечтали этого добиться? Сколькие жаждали тебя, князь? Кто из них смог тебя получить? Посол ломал голову, как столь незначительному правителю удалось заручиться поддержкой хана. А Титай вот понял. И часа не прошло. Алексею отказать не то чтобы трудно — просто не хочется. И вряд ли он в этих своих мыслях одинок. Никогда не жаловался на впечатлительность или податливость, но сейчас поглядите только…

С глухим стуком падает на мягкий ковер поднос, рассыпаются фрукты, наполняя воздух терпкой сладостью. Отвлекаться на то, чтобы убрать лишнее с кровати, и терять такие искры в глазах напротив? Ни за что.

Колечко в носу Титая теперь такое же теплое, как сам юноша, как его бесчисленные золотые оковы, позвякивающие в полутьме. Если Титай пришел сюда под покровом ночи с недобрыми намерениями, то пусть подождет с этим хотя бы до утра. Пусть даст шанс и князю, и себе не брать еще один грех на душу.

Князь негромко смеется, запрокидывает руки, цепляется за резное изголовье кровати и тянется всласть. Бровь Титая выгибается дугой от такого зрелища. Да кто он такой вообще? Такие умирают сразу после коронации, а не здравствуют долгие годы. Ведет себя как… мальчишка. Титай с трудом прячет улыбку, поджимает уголки губ. Вот бы такого владыку, а не всех тех, что стоят сейчас незримо за спиной. Что сделает и скажет каждый из них — известно наперед. Алексей же непредсказуем, как летняя гроза. «У вас здесь часты грозы?» — Танцор, и сказочник, и бог весть кто еще, он приоткрывает губы, едва не задав вопрос вслух, но успевает остановиться.

Ах, как сложно держать внимание точным, когда князь шутит. И как легко, когда его рука трогает, перебирает украшения. Титай вздымается волной, ведет незнакомой прежде ладонью по собственной груди, подставляясь. Покачивается по-змеиному, склоняет голову, изображая покорность. Желания Алексея льстят, их и самому не хочется оставлять незамеченными.

Но после зноя всегда наступает гроза.

Погода в этих краях меняется непредсказуемо. Почти весь день стояла безветренная жара, придавливая духотой к земле, сейчас же занавеси по сторонам кровати колышет свежий ветер — теплый, но уже совсем не обжигающий. Свет луны меркнет. Небо затягивают плотные облака, все звуки снаружи затихают в напряженном ожидании непогоды. Тучи могут походить вокруг, цепляясь за скалистые когти Мангупа, могут пролиться дождем до утра или порвать небо сухой колкой грозой. А могут и раствориться бесследно, уступая место луне и возвращая земле ее свет.

Двое лежат поперек постели среди смятых одеял и покрывал. Последние их силы ушли на шуточную борьбу за бархатную подушку. Теперь отсмеяться бы да дыхание восстановить. Алексей уступает гостю, отдает трофей и падает навзничь. Титай щурится. Приподнимается, на четвереньках крадется по постели, чтобы нависнуть сверху.

В бою князь лишился почти всех своих роскошных одеяний. Распахнутая рубашка покоится на оголенных плечах, отнюдь не делая его беззащитным или уязвимым. Теряя одежду, князь не теряет достоинства. Было бы чего стесняться.

Они не разговаривают. Это хорошо. Правильно сейчас. Тишина повисает пологом над кроватью, заполняет собой всю комнату, выливается через окна. Может быть, именно она перекрыла все остальные звуки и заставила ночь впасть в глубокое забытье. Их тишина.

Лицо Титая закрывает тень. Он вырастает в постели, почти не качаясь. Как призрак в темноте, едва различимый мираж. Юноша плавно переступает через снятую, сдернутую, соскользнувшую одежду. Остается только золото. Отпечаток чужих прикосновений на коже вытаскивает из души смутную тоску — так охотник скорбит над молодым сильным зверем, попавшим в силки.

Титай седлает князя, быстрый и невесомый от жаркого напряжения. Склоняется, задевает носом его грудь. Надо же, всегда думал, что судьба наложников самая незавидная. Видел, как несчастны юноши, которых подкладывали под господ для утехи. Разве был бы он сейчас несчастен, оказавшись на их месте? Но он не на их — на своем.

Алексей любуется каждым его движением. Какой же красивый. Сильный и гордый. Не похож он ни на наложника, ни на танцора. У тех другие руки, другие глаза, да и стать совсем иная.

Колени Титая стискивают чужие ребра. Он взмывает вверх, вытаскивая из-под подушек и сжимая обеими руками острый кинжал. Слепящая вспышка молнии озаряет изменившееся лицо и страшное оружие. Хватит. Тебя невозможно обманывать долго, князь. Я столько ждал этого. Столько сделал, чтобы оказаться здесь, в этой комнате. Потому что именно здесь все закончится. Один миг — и все закончится. Нужно лишь сильнее стиснуть зубы и не думать о том, как придется сдерживать вой, раздирающий грудь, когда жизнь уйдет из светлых глаз. Как обнять на прощание, а затем прижать светлую голову к груди.

Потому что ты самый глупый человек, Алексей. Потому что правителем здесь должен был оказаться тот, чья жизнь не имеет ни смысла, ни ценности. Тот, перед кем не замирают руки убийцы, теряя драгоценные секунды. Сейчас. Нужно нанести удар прямо сейчас.

Вспышка озаряет комнату. Все становится на свои места, проявленное белым светом. Как спелый фрукт лопается в руке, как трещит по швам терпение, как рвется жар из-под ключиц, когда не остается больше тайн. Правда вырывается наружу: обнаженная и прекрасная в своей смертельной точности.

От направленного в грудь острия Алексею становится неосязаемо больно, будто кинжал уже успел добраться до сердца. И вместе с тем — легко. Безумно страшно, но сейчас совсем не до страха. Мгновения перетекают из ладоней убийцы в ладони жертвы невесомым преимуществом. Князь перехватывает руки своего недоброго гостя, почти не заботясь о том, чтобы не причинить вреда. Гнев показывает свой острый язык лишь немного, а под пальцами правителя уже гнется мягкое золото браслетов. После князь поднимается сам. Садится и, отводя кинжал раскрытой ладонью… целует. Целует жестко и честно. Прикусывает лживые губы, обе поочередно, чтобы произнести одно только слово:

— Потом.

Оглушительный раскат грома рвет небесные хляби. На мир вокруг обрушиваются потоки воды, заполняя долины шелестом дождя, заглушая стук сердец, которые переполняют чувства. По предплечью Алексея стекает кровь. Она срывается с локтя на простыни, собирается темными каплями.

— Потом, Титай.

Глаза убийцы распахиваются. Пустота зрачков заполняет собой серебро радужки. Оказаться в постели с врагом страшно. Им обоим. Титай ловкий, но Алексей сильнее. Это особенно заметно, когда браслет сжимается вокруг запястья кандалами, а губы округляются, сдерживая вскрик. Страх перетекает в животный ужас от вида текущей по лезвию крови. Князь не человек. И он слишком близко. Перед поцелуем Титай успевает поймать его взгляд — лишенный теперь улыбки и света. Что же, пусть.

— Я так тебя ненавижу. — Титай кривит губы. В груди перекатывается рокот. В нем вся сила, глухая, годы сидящая в засаде. — Я ненавижу тебя.

Титай упивается самыми честными словами за всю свою жизнь. Конец. Вот теперь это и вправду конец. Он не в сказке, а даже если и в сказке, то добрым героем ему не стать. Шанс был один, и он там, внизу, падает на постель, сверкнув лезвием, пока дрожь забирает все тело. Чувства захлестывают по самое горло. Досада за то, что не мог себе позволить. Ненависть за то, как сильно хочется целовать в ответ. За то, что князь выиграл войну его же оружием, — это ведь Титай должен был очаровать и отвлечь, а не наоборот. За то, как сильно и сладко бьется северное сердце под ладонью, потому что теперь он касается груди князя и чувствует наконец. Все чувствует: себя, постыдно обнаженного, объятия, тепло другого человека и смятение от близости. Теперь можно делать все что захочется. Впереди наказание за несовершенное, впереди смерть. А значит, самое страшное уже случилось. Страха больше нет.

Титай тоже лопается. Как тот самый фрукт. Сейчас он такой живой и настоящий, что сводит живот. Как от голода почти. Неэфемерный шанс расстаться с жизнью должен был остудить пыл, но его, видимо, оказалось недостаточно.

Ладонь Алексея от пореза горит, пульсирует, но кажется, что даже боли нет. Наверное, будет позже, когда утихнут эмоции и успокоится сердце. Князь спросит наглеца обо всем. Но позже. Будет слушать сбивчивый рассказ или смотреть, как юноша в гневе швыряет кувшин в стену, — но это все позже. Сейчас время торжествовать.

— Наконец ты по-человечески со мной заговорил.

— Что за дикий люд с тобой говорит, если злоба для тебя «по-человечески».

— Не злоба.

— Мне лучше знать.

— Ой ли? Ты не злишься, Титай. Ты в ярости. Она освобождает. Как полет, как весна, как первая смерть в битве. Ярость прекрасна. Я понимаю язык любви и стали.

Князь обнимает своего убийцу крепко, прижимает к груди, ведет ладонями по его бокам к спине, оставляя слева влажные полосы кровавыми росчерками на бронзовой коже.

— Да ты варвар. — Догадка Титая получается почти восхищенной.

Только вот доходит это до него слишком поздно. Именно это не складывалось в общей картине доносов на Алексея. Его считали одним из правителей цивилизованного мира, наследником возвышенной Византии, побратимом утонченного Востока. Планы переговоров строили исходя из этого. А он оказался одним из тех безумцев, о которых поют в историях, приносимых северными ветрами. Нужно было сказки читать, а не слушать политиков.

Посол с ним не справится. Эта мысль приносит удовлетворение, но становится незначительной, когда князь снова целует. Почему бы не попробовать? Титай разрывает скрепы, позволяет себе податься ближе, поднимая руки к шее Алексея. Пальцы с любопытством пробегают по драгоценному окладу, оглаживают за ушами, зарываются в светлые волосы.

И в спальне становится светлее: луна, показавшись среди туч, отражается серебряным отблеском в диких глазах. Скрывается снова, оставляя их один на один с уютной бархатной темнотой. Будто подсмотрела и стыдливо отвернулась, решив не мешать.

Нужно взять себя в руки. Если убежать прямо сейчас, еще можно успеть. Оглушить, выскочить в окно, пока не опомнилась охрана. Там, у Банного оврага, его должны встретить. Можно солгать. Сказать, что князь мертв. Через четверть часа он будет уже в долине, а к утру… Очень далеко. Как можно дальше отсюда.

Титай впервые сам размыкает губы, глухо рыкнув от неожиданных ощущений. Не целовался так раньше. Не собирался. Как не собирался делать и еще кое-что.

— В мои планы не входило спать с мужчиной, — сообщает немедленно, невпопад.

Но Алексей над ним не смеется.

— Я знаю, — отвечает низким шепотом, раскрывая теперь и свои карты. С самого начала ведь догадывался, зачем Титай здесь. — Наложники не ходят по стенам. Но теперь уж не обессудь…

Мутный взгляд бросается к одному из стрельчатых окон. И возвращается пристальным, сверкнув на князя дико. Ах ты пес. Все знал, значит? Где же твои верные Десять Мечей? Где хваленая стража?

— Думаешь, тебе все подвластно? Ты жив, потому что я так захотел. — Титай скалится и дрожит от напряжения, но эта дрожь оказывается недолгой: она уходит с новым поцелуем. Пряным, как вино, опустошающе мягким. Отрывается от чужих губ, мелко хватая ртом воздух. Глубже дышать, да и двигаться не рискует.

— И это я знаю, — вкрадчиво отвечает Алексей, ничуть не взволнованный дерзкими заявлениями.

Сбитый с толку отсутствием споров, Титай замирает, крепче вцепляясь в широкие плечи князя. Пахнет кровью. Возмутительно. Безумно. И когда Алексей отвлекает укусом в шею, когда горло выпускает уже не рык, а мягкий вздох, Титай чувствует княжеские кольца в крови. Он распахивает глаза и вздрагивает, подбирается весь от осознания происходящего.

— Да что ты творишь?

— Все, что мне угодно. Ты же сам сказал.

Титай смеется в ответ, запрокидывая голову, весь в мурашках. Зачем Алексей это делает? А он сам? Жмется ведь ближе, сам удерживает и подставляется.

— Так ты хочешь, чтобы я был жив? — князь уточняет, вспоминая недавний гневный вскрик.

Смех Титая звучит для него приглашением: значит, можно продолжить. Юноша сдается, доверчиво утыкаясь лбом в его плечо, и от этого у Алексея кружится голова. Вот теперь можно расслабиться и самому. Сбросить скопившееся напряжение. А еще лучше — отдать его самому виновнику. Коротким рывком князь подминает его под себя. Черные волосы разлетаются по мягким подушкам, звенит золото. Ответа он не дожидается. Да и не нужно это.

— А я хочу, чтобы жив был ты.

Тебя бы убили, Титай. В любом случае. Либо городская стража, либо Мечи, узнав о смерти князя, либо твои же хозяева, потому что всегда нужен тот, на кого можно свалить всю вину.

Алексей не произносит этого вслух, но похожая мысль приходит и к самому Титаю. Обрушивается единомоментно, делая ощущение жизни еще острее. Смерть дышала ему в спину все это время, расставив ловушки, в которые он каким-то чудом не угодил. Его, как ни странно, удержал на самом краю Алексей. И оттого что получилось избежать, казалось бы, неминуемого — пусть даже отсрочить на несколько часов, — чувства захватывают лишь сильнее.

Князь ясно видит так много дорог впереди. Сейчас под ним живой, красивый Титай. Тень, танцор, убийца, лжец, слуга посла… Кто он еще? Хочется узнать. Рассмотреть его со всех сторон — и не позволять этого больше никому. Хочется сделать его своим. Так, чтобы запомнил эту ночь навсегда.

Звон колец дороже звона золотых монет. От этого звука, яркого в ночи, становится ясно, что Алексей не скрывается. Это не тайная грязная прихоть, это не ложь себе и людям, которую прячут стыдливо от слуг и семьи. Князь творит что вздумается, и его комнаты кажутся сейчас самым безопасным местом в мире. Потому что здесь все подвластно его воле. Потому что он говорит свое желание вслух — и оно совсем не то, которое можно было бы ожидать.

Это выбивает воздух из груди Титая. Место воздуха занимает огонь, облизывает ребра изнутри зарождающимся чувством восторга. Вот он какой? Человек, которого обожают даже враги.

На каждое его действие хотел бы задать вопрос «почему?», но что-то подсказывает, что ответ не так уж важен. Алексею не нужно причин, кроме собственного решения. Это видно. Движения без подоплеки, слова без двойных смыслов. Мир опрокидывается, рассыпается чужим смехом, прохладой простыней, жаром кожи. Цепи, медальоны и подвески подскакивают на груди, когда он падает навзничь, не удерживаясь. Титай ловит князя за запястья, гладит напряженные руки в прожилках вен. Любоваться им снизу странно. Странно понимать, что это не борьба и что сейчас, лежа на спине под другим воином, не чувствует себя побежденным. Потому что князь такой горячий из-за него. Кольца сбрасывает — для него. Смотрит так — на него.

Титай закусывает губу, вздергивает подбородок, пробует взглянуть дерзко и вызывающе. Стоит Алексею отстраниться, чтобы сменить положение, вскидывает ногу, упираясь ступней в чужое плечо. Сталкивает край оставшейся на нем одежды. Это тебе не нужно. Становится щекотно, душно, стыдно.

И стойкий Титай поддается слабости. Отворачивается и жмурится, прикрывая половину лица рукой. Той, где браслет впивается теперь в кожу. Князь не должен видеть, как сладкая дрожь гонит кровь к щекам, как рот, кривящийся обычно в оскале, открывается мягко, выпуская вздох. Его князь.

Сейчас Титай еще красивее. Что-то подсказывает Алексею, что вот эта игривость, дерзкий напоказ взгляд, вздернутый подбородок и теплая стопа на его груди — только для него. Что ни на кого он не смотрел так. Князь хочет, чтобы это оказалось правдой, а его мечты всегда сбывались.

Он гладит щиколотку Титая, голень, колено. Ладонь скользит по бархатистой коже, и даже в темноте видно разницу цвета.

Накидка тяжело спадает с плеч. Они оба в золоте. И в крови.

— Алексей…

Когда Титай шепчет — почти стонет — его имя, из груди князя вырывается глухой рык.

— Что такое? — Титай отзывается тут же.

— Имя… По имени зовешь.

— Нельзя?

— А тебе разве запретишь?

Алексей убирает с груди ногу Титая и бережно укладывает ее на свое плечо, чтобы было удобнее и ближе, не сводя взгляда с преступно красивого удивленного лица.

Кровавые следы подсыхают, стягивают кожу на ребрах и боках. Титай поднимается над кроватью на локтях. Мягкий прогиб, запрокинутая голова, размеренное дыхание под оглушительный грохот сердца. Так юноша не танцевал ни для кого. Не собирался даже. Что-то внутри сердится, бунтует, приливает к щекам румянцем снова и снова.

— Готов?

— А если нет?

— Тогда приготовься.

Алексей подмигивает коротко. Титаю от этого делается до смешного легко. Будто нечего стыдиться, нечего бояться. Будто происходящее между ними естественно, как дыхание.

— Расскажи мне, Титай, — голос князя хриплый и низкий, руки, горячие и сильные, обнимают юношу, гладят по ноге, мягко сжимают щиколотку в звенящем браслете, — что тебе обещали за мою смерть?

Больше нет нужды лгать и отводить глаза. Если бы Алексей знал чуть меньше, то не трогал бы его вовсе с этими расспросами. Но чем дольше Титай смотрит на него, чем ближе к себе подпускает, тем острее желание отвести от него большую беду.

Для этого нужны ответы. Нужно знать, что им движет. Чего он хочет. Нужно понять, можно ли верить ему… Было бы печально, если это не так. Хотя долг свой отдаст в любом случае. Жизнь за жизнь.

Пережитое за день волнение отзывается дрожью и одновременно горячей слабостью в теле. Титай делается мягче в чужих руках, медленно оседает на постель. Но кривит и кусает губы, закрывая ладонью глаза. Под господами нельзя так. Нельзя, чтобы они увидели, как ты стыдишься. Иначе на коже расцветут узоры плетей раньше, чем произнесешь по буквам слово «честь». Но князь ему не хозяин. Не хозяин! Злая гордость вспыхивает и остывает сама по себе, когда Алексей ни взглядом, ни жестом не пытается задавить. Все пересиливает любопытство. Унизанные кольцами пальцы раздвигаются. Облизнувшись, Титай выглядывает меж них. Смотрит на князя, на сосредоточенное лицо, красивую грудь. И ниже. Это… Тоже красиво. Так правильно по собственным ощущениям, даже воспаленным, что, когда слышит чужой голос, тоже решает отвечать правильно. Еще до того, как слышит вопрос. Расскажу. Что захочешь расскажу. Хотя все еще ненавижу так, что дрался бы насмерть. Но совместная ночь тоже борьба, если поразмыслить.

Алексей говорит так, что делается нехорошо. Это опасный голос. Перед таким нечем защититься, от такого хочется спрятаться. А Титаю некуда. Особенно когда ловят за нежную кожу, вечно исколотую неразъемным браслетом. Единственное уязвимое место, ахиллесова пята. Ну кто тебя просил? Титай вздрагивает, охнув. Жмурится.

— Мне обещали свободу. Моя жизнь за твою. Я нашел это… Честным.

Но недостаточно, правда? Поставил себя ниже него, когда не ударил. А это ведь незнакомец. Никто для тебя. Снова хочется выть. Но Титай только сильнее стискивает зубы, отворачивается, сердится на себя, продолжает:

— Меня должны были ждать. Помочь сбежать после…

Сложно понять, какова цена верности, когда ты уже попал в переплет. Где свои, а где чужие? Стоит ли выгораживать своих, если они тебе не помогут? Титай не называет точного места и имен не из неуважения к князю. Просто из смутного понимания чести. И все же его охватывает волнение. Не могло же происходящее стать обманом? Та же монета, что он подарил Алексею: ласка ради собственной выгоды.

— Что теперь?

Руки сжимаются в кулаки. Титай ждет.

Взгляд князя смягчается. Алексей смотрит с нежностью и заботой.

Этой ночью княжеские Мечи найдут засаду, которая должна была ждать Титая у Банного оврага. Там, за стенами дворца, разверзает свою пасть чудовище: Порта лижет пятки Мангупа, щелкает клыками так жутко. Но никогда не доберется до сердца белой горы. Туда, куда чудом угодил сам Титай.

— Тебя бы не отпустили. Убийство князя не скрыть так просто. Тебя либо поймали бы мои люди, либо подставили бы твои, — говорит Алексей хрипло.

И если догадка верна, то Титай сейчас схватил за хвост свою птицу удачи, найдя третий вариант там, где было только два.

— Отпустили бы. Я бы сбежал. Нашел бы способ, — Титай цедит сквозь зубы, а потом кусает Алексея в плечо. Что скажут, если на тебе останутся следы, правитель? Эта мысль приводит в дикий восторг.

Князь зажимает рукой рот дикого зверя.

— Сбежал бы… И куда бы подался? Рабское клеймо загонит тебя в могилу быстрее, чем доберешься до любого из портов.

Титай знает это лучше всех и отчего-то теперь молчит. Шипит тихо, когда князь снова задевает золотые оковы на ноге, в отместку лижет порез на окровавленной ладони. Алексей в азарте еще раз ощупывает пальцами браслет, ищет замок, чтобы снять. Устранить то, что причиняет юноше боль. Но замка нет.

— Он дорог тебе или можно ломать? — спрашивает князь прямо.

— Дорог. Не сломаешь… Оставь.

А может, и хочется, чтобы сломал. Мысль о том, что никто все равно не смог бы, сменяется сомнением: Алексей другой, не угадаешь, что он сумеет, а что нет.

В руке князя крошится одно из звеньев. Браслет гнется, соскальзывает с ноги, открывая перетертую воспаленную кожу. Титай пропускает вдох.

Нельзя поддаваться надежде, это опасный яд. Но поздно. Быть может, этот человек смог бы сломать что-нибудь еще. Правила. Ход времени. Узел дворцовых интриг, кочующий от континента к континенту хуже любой болезни. Взять и разорвать.

Становится вдруг и страшно, и трепетно. Алексей читает его, как открытую книгу:

— Я нравлюсь тебе?

— Нравишься. — Титай собирается сказать только это. Проглотить остальное, додумать, досмаковать. Но, может?.. — Так сильно, что я был рад увидеть, кого должен был убить. Чувствовал облегчение. Думал, что не придется терпеть отвращение и притворяться милым. Нравишься так сильно, что я боялся увлечься, забыть, зачем я здесь. Так сильно, что и хотел, и не смог опустить кинжал. На мгновение я подумал, что… Ты остался бы только со мной, если бы я убил тебя. Остался бы моим. Я представил, как смог бы касаться твоих губ, еще теплых. Так, как сам захотел бы. И ты уже не смог бы меня остановить.

Не боясь больше обидеть сокровище, оказавшееся отнюдь не хрупким, Алексей смеется в голос. Рассвирепев, Титай рычит и бьет кулаками грудь самого невыносимого человека, какого только доводилось встречать.

— Почему? Почему ты такой?!

Алексей не уворачивается. Нет ничего в этом мире, способного нанести ему смертельный удар. Оттого князь не просчитывает каждый шаг: в его жизни будто бы вовсе не существует последствий. Вот за это была та ненависть. За то, что с ним Титай показался себе трусом. За то, что так хочется юноше быть таким же, как он.

— Какой уж есть. Зато живой пока, — резонно замечает Алексей.

— Пить хочу… — Поразмыслив, Титай учится говорить о действительно важных вещах, а не о чепухе вроде распрей и обид.

Князь видит, как Титай оживает с ним. С каждым мгновением. Неугомонный, обретающий голос и желания. Юноша выпрямляется, озирается в поисках воды или вина. Алексей подхватывает его рукой под поясницу, не пуская.

— Эй! — возмущение не заставляет себя ждать.

— Если отклонишься сильнее — дотянешься до кувшина с вином.

— А отпустить не проще?

— А ты всегда поступаешь как проще? Может, поступим как интереснее?

С удовольствием князь любуется гибким станом танцора, и сказочника, и несостоявшегося убийцы. Тот отклоняется назад, подхватывает вино со столика в изножье кровати. Способный юноша.

Из кувшина проливается несколько капель. Пьет Титай неосторожно, и, хотя садится для этого ровно, по животу стекают темные полосы. Утолив жажду, выглядывает из-за резного горлышка.

— Хочешь?

В реальности все намного ярче и красивее, чем в воображении. Когда Титай учится быть сговорчивым, выглядит совсем не низко, не сломленно. Сквозит в его жестах что-то вальяжно-властное.

— Хочу.

Князь принимает кувшин из его рук, но не пьет: отставляет в сторону.

Все в этом правителе сводит с ума, будоражит воображение. Уверенность и легкость движений, смех, то, как трогает, как играет, развязывая руки, позволяя быть совсем юным и живым. Титай застрял в обществе хитрых старцев, совсем не зная, каково быть с безумцем, таким же, как сам. Может быть… Может, и вправду похожи? Оттого он так злил?

— Кто я такой, чтобы перечить Великому князю. — Титай прикусывает губу, касается своим лбом чужого, шумно выдыхает носом. И эти слова как небо от земли отличаются от того, что произносил при их встрече.

Алексей недолго подбирает ответ, в красках представляя, какие сейчас могут быть лица у стражи, что стоит за дверью. От того только веселее.

— Можешь перечить. Если захочешь.

— Сохраню эту возможность на будущее.

Ночь на Мангупе глубокая и тихая. Диск алеющей к рассвету луны, замершей в низких тучах, вращается на ребре: то чертит горам дикие тени, то заливает долину сиянием. Все опускается в безмолвие. Стихает ветер, будоражащий разгоряченную кожу.

Тяжело размыкать объятия. Не хочется, вот и не делают этого. Титай лежит, глядя в потолок, и лениво рассматривает эту мысль со всех сторон. Медленно проезжается ступней по покрывалу, нога расслабленно соскальзывает с края кровати. Золото впивается в грудь от каждого вздоха. На коже слишком ярко ощущается след другого человека. Алексей не спросил — присвоил. И кто бы вообще спрашивал? За ним ведь должок. Титай хмыкает, приоткрывает губы, чтобы хоть немного остыть. Кажется, из горла слышно, как громко стучит сердце.

— Ты жив, князь? — подает голос первым.

Вместе с наслаждением выходит и напряжение, что держало в тисках весь день. Сейчас дышится тяжело, но свободно. Князь привстает на руках, отлипая от Титая грудью, — на коже отпечатались его украшения. Отстраняется лишь немного — перевернуться на спину и остыть.

— Жив. Твоими стараниями.

Тихо вокруг, даже охрана у дверей не бряцает броней — видимо, справляется с удивлением.

— Мне казалось, все было несколько иначе.

— Да брось. Не окажись здесь ты, подослали бы ко мне другого головореза. Вероятнее всего, не такого… Интересного.

Титай молчит, обдумывая сказанное. В этом есть смысл. И если не заметить подвоха, можно даже не думать о том, что князь только что нашел оправдание человеку, намеревавшемуся отнять у него жизнь.

Еще одна неожиданность: он оставляет Титая рядом, разрешает отдохнуть на своем плече. Занятно. И опрометчиво. Как он дышит до сих пор, если позволяет врагу восстановить силы? Если не бьет в удачный момент?

— Ты странный.

— Да, мне говорили. Расскажешь, зачем ты здесь?

Даже от вопроса не поднимается тревоги. Будто они просто говорят о пустяках. Уголки губ трогает улыбка. Возможно, Алексей прав. Возможно, все это пустое: сплетни за спиной, сговоры имеющих власть, попытки вырваться из этой петли. Пальцы выводят на чужой груди узоры. Петли и кольца, простые спирали. На вопрос князя можно ответить как угодно, но он подразумевает честный ответ, и смысл его в том, чтобы сначала выслушать. Сейчас особенно подходящий момент для откровений.

— Ты же знаешь уже. Почему спрашиваешь?

Пришел, чтобы убить. Куда уж проще? Если князь хочет оправданий и слез, если хочет рассказа, трогающего до глубины души, он его не получит. Нет здесь никаких историй, кроме той, что происходит сейчас. А выкручиваться бессмысленно.

— Ты шел на слишком рисковое дело и вряд ли этого не понимал. Пусть даже наградой должна была стать свобода — с чего ты взял, что эта затея могла обернуться успехом?

— Не просто свобода. Если бы все получилось, я мог бы начать новую жизнь. Обещали, что меня забудут. Перестанут преследовать. Объявят преступником, но скажут, что не смогли найти в диких Таврических горах. Это уже стоит многих рисков.

Ни имен, ни точных приказов. Было бы опрометчиво. Не потому, что хочется скрыть что-то от князя, а потому, что имена сделали бы разговор похожим на сплетню. Титай знает, как опасно стравливать враждующих титанов. Знает, что под жернова такой битвы непременно попадут обычные люди. А значит, с политикой пусть разбирается князь и считает врагами тех, кого заподозрит сам. Ему хватит для этого зоркости.

Вот только мысли эти не дают лежать в покое. Новый вздох выходит тяжелым. Титай садится в постели, отворачивается, подставляет чужому взгляду спину.

— Я не настолько глуп, чтобы верить в правдивость таких обещаний. Но мне это показалось хорошей возможностью. В Эдирне бежать некуда, не успеешь выбраться за пределы города, как окажешься в путах. На каждом шагу толпы янычар. А здесь… Здесь, говорили, дикие земли. Край мира. Легко затеряться, и следов никто не найдет, даже если захочет. Дальше я вернулся бы в столицу свободным человеком, закончил дела, а потом… Кто знает?

— Путешествовал бы?

— Скорее, нашел бы дом. Я достаточно стран повидал на своем веку. — Титай подбирает сломанный браслет, вертит его, занимая руки и взгляд. Странно повторять сейчас слова, которыми уговаривал себя, заклинал, как молитвой.

— Вот как. — Алексей думает, что нужно будет расспросить его при случае. О делах. О путешествиях. Но пока есть заботы поважнее.

Такого ответа достаточно. Князь некоторое время любуется спиной юноши. Пока не замечает того, чего не разглядел в быстром танце или бурной ночью, — тонкие длинные шрамы, пересекающие позвоночник, расчерчивающие лопатки и заходящие на бока. На плечи Титая опускается мягкое покрывало.

Алексей вдруг что-то для себя решает. Поднимается с постели, переступает через раскиданные по полу кольца, одежду и фрукты, усмехается: ну и беспорядок они устроили. Титай следит за тем, как князь одевается и вырастает перед ним спокойный, удивительно твердо стоящий на ногах. Ни следа прошедшей ночи. Только решимость и… пара синяков на шее.

Покрывало на плечах прибивает к земле тяжестью того самого жгучего чувства, что заставляло признаваться князю в своей ненависти. На пару мгновений — не больше. Зачем так спокоен? Зачем добр? Но злиться на это уже глупо, по-ребячески. Титай перехватывает взгляд князя, хмыкая вместе с ним. Да уж… Хорошая была ночь.

Вопросов не задает. Приказ есть приказ, не в его положении шутить. Понимать нужно, когда это уместно. Титай — умеет. Поднимается, отыскивая штаны. Одевается, прячет браслет в карман.

Вытянув из пояса алую ленту, возвращается к князю, чтобы обмотать его порезанную руку. Если не добил сам, глупо оставлять рану, чтобы его проняла какая-нибудь болезнь. До утра хватит этого, а там у него наверняка найдутся искусные лекари. Закрепляет ленту осторожно и быстро. Не первый раз уже бинтует, порезы и покрупнее были. Вот теперь поднимается и кивает, встречаясь взглядом с Алексеем. В его собственном взгляде решимость сменяется заинтересованностью: «Что князь задумал? В темницу обычно не провожают».

Титай и правда смог бы затеряться в этих местах. Забыть свое имя, спрятать прошлое и осесть в какой-нибудь деревне. Живой ум не даст ему пропасть. Хотя в другом месте — например, здесь, на Мангупе, — и ум, и иные умения пригодились бы лучше, если бы он захотел. Но решение должно быть принято только им, иначе никакого смысла в этом не будет. Титай должен захотеть этого сам.

Князь с удивлением смотрит, как Титай бинтует руку: уверенно, умело и крепко, словно ему уже не раз приходилось это делать. Поправляет покрывало на плечах юноши, накидывая на манер плаща, и скрепляет крупной фибулой с мангупским цветком. Забота за заботу.

В кармане Титая виднеется гранатовый браслет. Надо же, забрал все, не оставил ни обломков, ни звеньев.

— Пригодится?

В ответ Титай только отрицательно качает головой:

— Вряд ли.

Если беглый раб продаст такую вещь, это прямая дорога под стражу. В мире есть много украшений, но некоторые из них становятся подписью, клеймом, по которому всегда тебя узнают те, кому это надо. Тебя найдут, не успеешь даже пропить деньги. Однако дело не только в этом. Титай смотрит искоса и думает, что он не очень хорош в умении заводить друзей, с такими-то ответами. Но князь заслуживает знать чуть больше.

— Это памятная вещь.

Почему «памятная вещь» служила оковами, разговор уже другой. Не самые веселые мысли отгоняет жест заботы.

— Да я не замерз бы… — улыбается коротко, наблюдая, как Алексей сооружает плащ. Резная кованая фибула поблескивает, стоит чуть сдвинуть с места.

Н-да, и над благодарностью тоже стоит поработать.

В одной из стен спальни скрыта дверь. Такая может вести к лестнице или в подсобное помещение: неприметная и простая. Но за ней прячутся веранда с выходом на крышу и новая дверь, ведущая в узкий темный коридор с лестницей вниз. Князь берет факел, чтобы не бояться переломать ноги на ступенях. Спускаются они долго, ниже, чем мог бы быть самый первый этаж. Стены становятся холоднее, кое-где по камням сбегает влага, сверкает, отражая дрожащий свет факела.

Подвалы — вещь для Титая не самая привычная. На осыпающейся земле встретишь разве что пару этажей вниз. Темницы, хранилища для зерна, сокровищницы — он многое видел. Но не бесконечные лестницы, уходящие в темноту. Запертое в камень сердце начинает гулко биться. Титай неосознанно цепляется за руку князя, когда оказывается близко и соприкасается с его плечом. Тут же смотрит широко, отступая на ступени назад. Не боится, нет — страху не взять его сердце. А вот смущению — вполне.

Алексей думает, что с юношей, видимо, не обращались по-человечески. На неловкость Титая в общении только улыбается мягко. По этим лестницам он сам может ходить и без света. Знает, где ступенька выщерблена, а где одна выше другой. Руку Титая сжимает без вопросов, подумав, что по ту сторону моря, наверное, небогато с холодными горными проходами и подземельями. Удерживает его, когда он отступает, чтобы не запнулся на узких ступенях и не упал.

— Еще немного осталось. Если затушить огонь, то будет, как в пещере, темно и тихо.

Весь Мангуп изрыт пещерами и ходами. Они здесь природные и рукотворные, выдолбленные в камне под самые разные нужды. Знающий человек может отыскать монашеские кельи, винодельни, склады, амбары для скота, тюрьмы и казармы… Да много всего. Но в центральной части города почти нет других пещер, кроме этого прохода, — на то он и тайный.

— Куда мы?

Это могут быть темницы, это может быть колодец, выход в какое-то место в городе — что угодно примет спокойно, раз уж сам согласился за ним идти. Но знать куда — хочется. Неизвестность редко сулит что-то хорошее. Только очень счастливый человек может позволить себе радоваться неожиданностям. Титай же предпочитает их избегать. Правда, на ответ особенно надеяться не приходится. Если бы князь хотел, то сказал бы сразу.

— Я… знаю несколько ваших пещер. Ходов. — Признание не из лучших. Возможно, правильнее было бы Титаю промолчать. Но это все еще не чужая тайна. Он не подставляет никого, кроме себя. С остальным разберется, а ему хочется сказать это. Просто чувствует, что так нужно. — Но большинство из них скотные, хранилища, винодельни. Об остальных никто ничего не знает. Как тебе удается сохранять тайны, когда люди разносят слухи быстрее, чем чуму?

Коснувшись мимоходом ладонью каменной стены, танцор понимает, что она теплая. И, удивленный, замедляет шаг.

— Если никто ничего не знает, то и судачить не о чем, верно? — Голос Алексея бьется о стены, каменная порода отвечает эхом.

Столовая гора испещрена ходами. Какой смысл прятать их, если в иной можно провалиться, стоит лишь шутки ради решить погулять по кустам в городе? Те, что имеют стратегическую ценность, охраняются, само собой. Допуск туда есть только у князя и его доверенных, которые точно не станут распускать слухов.

— Мы сейчас высоко. Сложно поверить, что, спускаясь под землю, ты все еще находишься над ней, верно? Я хочу показать тебе кое-что. Считай это прогулкой. — Алексей слышит, что Титай замедляется, и сам идет медленнее, позволяя поразглядывать и потрогать стены, если ему так интересно. — Солнце прогревает тут все насквозь в это время года.

Титай соглашается и замолкает. Это странное место: подземный город на вершине горы, дворцы и цитадели, ставшие продолжением скал. Когда подъезжали сюда, он видел сияющие белые стены, уходящие в самое небо, в высоту, на которой, должно быть, живут только птицы. Он замыкается, не пытаясь больше расспрашивать или касаться камней. Вряд ли князь станет делать исключение и выдавать чужаку свои секреты. Вот только одна мысль возвращается раз за разом. Этого хода он тоже не знал. Значит, дорога может вести в один конец.

— Когда ты успел побывать в пещерах? — спрашивает князь, замечая, что Титай затих. Не нужно хорошо знать его, чтобы понять, что это для парня необычно. Впереди появляется синий просвет: уже видно конец спуска и улицу, залитую лунным светом. — И ты теперь знаешь один из проходов прямо в мои комнаты. — Алексей, надеясь немного приободрить Титая, явно намекает на то, что этот ход — один из самых-самых тайных. Посматривает на него в свете факела, когда коридор становится чуть шире: так, что теперь можно встать рядом, а не друг за другом.

Не думай лишнего, Титай. Твое сердце — вот что должно диктовать тебе, голова должна только проверять.

— А? — Титай поднимает взгляд на лицо князя как раз тогда, когда показываются отсветы луны. Они выходят на улицу, значит. — В пещерах я не был. Собирал все, что о них известно. Учил расположение. Зарисовывал карты.

Он отпускает руку князя, едва поравнявшись. Ступени становятся одинаковыми, более мелкими, камень под босыми ногами теплеет. Вокруг суше и светлее: около дорог здесь всегда так, а сами дороги белые. Смутные подозрения заставляют хмуриться. Пригодится ли ему это знание? Титай смотрит искоса, чуть склоняет голову.

Не давай мне надежду, князь. Что за шутки?

Он говорит, что готовился, изучал, зарисовывал. Алексею нравится, что юноша рассказывает это сам. Честных людей очень мало, а Титай, поняв, что лгать больше нет нужды, действительно перестает это делать.

— Может, и пригодится, кто знает? — отвечает Алексей вполне честно. Хотелось бы, чтобы пригодилось.

Наконец спуск заканчивается, в округлом проеме становятся видны небо и небольшая природная площадка в горной породе. Они выходят на улицу. Сверху нависает массив скалы, внизу — спуск, где узкой лентой вьется тропа сквозь лес. Если пройти чуть дальше к краю площадки, встать над самым обрывом и оглянуться, не увидишь ничего. Ни богатого города, ни его огней, будто и нет здесь столицы. Только неприступная скала.

Воздух свежий и влажный после дождя. Князь встает на краю обрыва, оглядывается, жестом подзывая к себе, дышит глубоко. На губах сама собой появляется улыбка. Так каждый раз, стоит лишь взглянуть на свою землю. На любимый всем сердцем край.

— Смотри. — Широким жестом Алексей охватывает открывающийся вид. После дождя нет знойной дымки, а луна дает достаточно света, чтобы можно было без труда осмотреть округу. — Запоминай то, что видишь, все, куда может дотянуться твой взгляд, и еще немного дальше, от гавани и Каламиты[7] до южного хребта Калафатлар[8]… — Звучный голос князя эхом разносится под сводами. Наполненный неподдельной гордостью и теплом, он дрожит в груди. — Здесь ты хотел затеряться? — Алексей говорит и выглядит так, будто тут ему принадлежит все. Нет… Не совсем. Будто и горы, и леса, и далекие побережья он способен обнять и обогреть. Укрыть властью, уберечь волей. Слишком много тепла во взгляде.

— Не думаю, что именно здесь. Но если узнал бы эти места раньше — непременно захотел бы.

Уж не думает ли князь его отпустить? Титай тихо усмехается. Может, спросить? Зачем молчать, если такая мысль появилась? Вряд ли желание выбраться живым можно назвать постыдным. Но это было бы странно. Слишком странно, так не бывает. Да и князь вышел безоружным, а вокруг нет никого. Подозрительно. Так что пусть случится то, что должно.

Едва Титай решает это, едва отводит взгляд от височных колец Алексея, как открывается долина. Массив могучего леса, темнеющего внизу на крутом склоне и дальше, по всей балке. Лес парит, после дождя из него поднимаются облака. Ветер гонит их, заставляя луну игриво мерцать, и сам залетает в грудь. Горы окутаны теплом и влагой.

К обрыву Титай подходит медленно. Дышится здесь широко. Скалы греют. Округлые, обласканные ветрами, они кажутся надежным массивом, а не угрозой. К ним хочется отступить. Но он встает на краю, рядом с князем. От укола ревности, от странной тоски поджимает губы и говорит:

— Если бы хоть один правитель из тех, кого я видел, так любил свою землю и людей… По пути сюда мы не видели рабов, не слышали звуков хлыста. Оттого я правда поверил, что места эти пустынны и брошены на растерзание шатающимся разбойникам да пастухам. Но в самом городе кое-что заставило сомневаться: за день, проведенный здесь, я не видел ни одного нищего. Ни один слуга не рыдал. Ни один попрошайка не появился на рынке, ведомый голодом. Я видел купцов и ремесленников. Видел тех, кто привозит урожай на телегах и меняет его на посуду и ткани. Видел, как юноши с оливковой кожей смеются, поливая друг друга водой из фонтана. И их не трогала стража. — Титай качает головой, с силой прикусывая губу, и добавляет едва слышно: — Как будто люди… свободны здесь.

Князь выдыхает, чувствуя гордость за все, о чем говорит Титай. Его земля свободна. Его люди счастливы, и поэтому они любят его — того, кто не бьет их плетьми, кто не забирает у них больше необходимого для общего блага, кто позволяет купаться в своих фонтанах и искренне заботится о них. Стражу в Доросе не боятся, а любят, потому что воины защищают, а не нападают.

— Все так. — Алексей замолкает, готовясь произнести то, зачем сюда шел. — Если решил бежать — беги. Я показал тебе путь, и до утра пропажи не хватятся, а тебе достанет ума успеть замести следы. Или ты можешь остаться здесь и с честью принять наказание. Тебя будут судить по моим законам. И тогда, быть может, через много лет ты сможешь снова ходить по этой земле. Но свободным. — Князь поворачивается к Титаю, смотрит пристально, чуть щурясь, чтобы лучше видеть его лицо в неверном свете луны, пока порыв теплого ветра подкидывает черные волосы, делая их похожими очертанием на пламя.

Захочет уйти — уйдет. Не захочет — останется. Вот тебе и свобода воли, Титай. Вот и выбирай.

Одно дело — мечтать о чем-то. И совсем другое — когда другой человек произносит это вслух. Так вот что за дорога ведет вниз… Титай оглядывается, провожая узкую ленту белой тропы, скрывающейся в зарослях. Правда можно уйти? Прямо сейчас? Несколько шагов — и все будет позади: посол, гордые дочери ромеев, пастухи и правители, битвы за чужаков и танцы для незнакомцев. Как было бы хорошо.

— Не могу. — Титай рассеянно наблюдает, как треплет ветер полы княжеской накидки, расшитой драгоценностями. — За твою жизнь я получил бы свободу, честно добыв ее. А если уйду, буду в бегах всю жизнь. Как преступник и вор. — Ветер резко кажется холодным, приходится обхватить себя за локти, сжимая ткань накидки. — Я хотел бы свободу такую, как у твоих людей. Ее и буду добиваться.

Это не глупая гордость. Это он лжет, почти лжет, укрывая львиную долю правды: кроме названных, за плечами еще десятки причин, о которых не знает князь. Если Титай уйдет, то в Эдирне казнят человека. Если Титай уйдет, то утром будет мертв сам Алексей. Князь, которого любит все его проклятое государство, где счастлив каждый человек. Князь, который стоит с грудью нараспашку перед своим несостоявшимся убийцей и предлагает ему уйти. Титай отворачивается от обрыва, делая шаг назад, чтобы глаза не видели этой тропы. Ясно, почему за тебя умирают. Потому что ты такой — стоишь улыбаешься, как будто не существует для тебя ни тревог, ни печали.

— Бежать не хочешь, значит, — кивает Алексей. Вот только не позволяет отойти: ловит парня за плечо, тянет к себе одной рукой, а второй удерживает у основания шеи. За спиной Титая оказывается обрыв. Одно неверное резкое движение — и можно сорваться, потерять равновесие. У князя руки сильные, ноги привычные к здешним камням. Он-то не упадет.

— И все же что именно ты собираешься делать? Убивать по поручению посла? Или гордо выйдешь передо мной, чтобы ответить за свои поступки? Уверен, у тебя много поводов сбежать и затеряться, но ты здесь. Стоишь передо мной в моем покрывале, отказываешься бежать. Что еще тебе обещали, чтобы привязать? Слишком многое, верно?

Князь уже не сомневается, нет. Просто решение трудное. Последствия будут простираться дальше горизонта, и не одному Титаю разбираться с ними.

— Утром, если ты вернешься к послу, тебя казнят.

Без сомнений. Если покушение было совершено по приказу Джахана, в чем Алексей почти убежден, то неудачу парню не простят.

— Если захочешь остаться со мной, спрятаться не получится. Тоже придется отвечать за свои дела. Так… как ты будешь добиваться своей свободы, Титай?

Полушаг вперед. Движение выверенное: ровно столько, сколько допустимо, чтобы остановиться на краю непоправимого. Руки сжимают покрывало на чужой груди, вытягиваются, удерживая над самым обрывом.

Смены ветра достаточно, чтобы от рассеянности не осталось и следа. Спокойствие ложно, за ним всегда идет буря. Только к бурям Титай привык. Так что почувствовать обрыв спиной не удивительно, разве что слегка… Странно. Он заглядывает Алексею в глаза и понимает, что происходящее правильно. Князь не наивен и не глуп. Скорее, Титай сам сглупил, поддавшись эмоциям и предположив на миг, что этот человек не смог бы за себя постоять. Вдыхает и выдыхает ровно, не дергаясь в чужих руках.

— Если другого выхода не будет, отвечу за то, что сделал. Какой бы расплата ни была. Если получится, найду выход и воспользуюсь возможностью.

Нет, князь. За это мне ничего не обещали. Империя дарит не обещания, а угрозы. Не сулит богатств, но держит лезвие топора над твоей шеей. Если победишь, то наградой станет не поощрение, а отсутствие наказания. Осторожно, почти незаметно Титай поднимает руки, обхватывая пальцами предплечья князя, пока тот говорит. Слушает внимательно, не пропуская ни одного слова.

Но, стоит Алексею закончить, резко дергает его на себя, разворачиваясь противовесом. Прибивает его вниз, к земле, чтобы тот не сорвался. Теперь князь лежит на обрыве, лопатками и головой над пропастью. Титай сверху: держит его коленом, ногой и одной рукой упирается в камни, нависая лицом к лицу.

— Вот так. Так я буду добиваться, — шепчет почти в губы. — Если останусь при тебе, меня осудит твой народ. Да и ты сам — как сможешь доверять предателю? Меня казнят. Если останусь верен послу, меня тоже убьют. Да, я знаю. И не знаю, как решить эту задачу. Все, о чем я могу просить сейчас, — это время. Мне нужно подумать, что делать. — Он поднимается над ним, протягивая руку. — Дай мне руку, Алексей. И время. Давай вернемся и отдохнем хотя бы до рассвета.

Если их не будет во дворце утром, неизвестно, что случится и кто пострадает. А так хотя бы сможет быть рядом.

Ясно становится, что никто из них не хочет убивать. Пройтись по лезвию — это да, конечно. Рискнуть жизнью, чтобы получить ответ, — пожалуйста. Безрассудно, глупо, но действенно. Сердце колотится о ребра, будто запустившись от удара о землю. Князь слушает каждое слово, как до этого слушал Титай. Видит, что парень за свою жизнь будет бороться, как зверь. И это нравится. Главное, чтобы он выбрал верную сторону. От Алексея можно услышать обещание, а не угрозу. И получить награду за сделанное, а не отсутствие наказания. Такое вот странное у него княжество.

Ветер треплет светлые волосы. Камень или пучок травы, растущей на обрыве, неприятно упирается в лопатку, а князь смеется негромко. Нет, он не бесстрашный и не безумный. Совсем нет. Ну разве что немного. Но жадный до жизни, а в Титае ее очень много. Парень снова не воспользовался возможностью и не причинил вреда, хотя мог. Только клыки показал и свою решимость этими клыками прогрызать себе путь. Князь чуть хитрее. Свободной рукой он обнимает Титая за шею, второй — сжимает протянутую руку, поднимаясь.

— Ты не узнаешь решения этой задачи в одиночку. Подумаем вместе. Я не шутил, говоря, что хочу, чтобы ты жил. — Он задумчив и явно впечатлен. — И ты прав безусловно: пока что я не могу доверять тебе. Но верить — могу. Надо же начинать с чего-то. Будет тебе время и отдых, Титай. Будет.

Алексей не шарахается, в светлых глазах страх не замещает все другие чувства. Титай столько раз видел это: ужас загнанного в угол животного, ненависть к змее, разрушившей мираж танца. Золото только обрамляет руки, привыкшие к работе иного толка. И князь этого, кажется, не боится.

Титай вдруг резко выдыхает, обхватывает князя обеими руками. Жмурится. Так редко можно позволить себе слабость.

— Будь моим хозяином ты, я был бы самым покорным из рабов. — Других слов благодарности в себе не нашел. Только так.

— А по своей воле моим стать не хочешь? — Князь улыбается в ответ на его слова, обнимая крепко, прижимая к себе и касаясь подбородком виска. Небо все светлее. У них осталась всего-то пара-тройка часов.

— По своей воле я уже стал твоим. — Титай смеется глухо и низко, обнимает крепче. Чувствует себя глупо, а потому сердце бьется быстро. Очень давно не проявлял чувств так открыто, не обнимал никого вот так. Отпускает, отступает на шаг, смущенно отводя взгляд к розовеющему горизонту.

— У меня есть план, но я должен продумать детали. И мне нужно быть уверенным, что ты будешь ему следовать, если хочешь…

— Остаться с тобой? — Титай улыбается грустно. Он лучше всех знает, почему этого не выйдет.

— Остаться живым для начала. — Алексея подкупают эта наивность, эта честность в желаниях. — Но признаю, тут у меня есть личный интерес. Так что поживем — увидим?

Сложно. Как же сложно не совершать поспешных действий, не принимать скорых решений. Титай будто и правда околдовал, зачаровал. И будь князь менее образован, он бы верил в то, что так оно и есть. Перед рассветом самое холодное время. Роса появляется на траве, как сонные слезы фей. Свежий ветер шепчет обещания, приносит запах моря. Скоро в права вступит сошедшая за ночь жара и снова наберет силу.

— Да.

Алексей позволяет юноше еще немного посмотреть на предрассветную долину под горой, затем оглаживает его плечо, отвлекая.

— Пойдем. Подниматься мы будем дольше, чем спускались.

— Поделишься мыслями? Хочу услышать план, прежде чем соглашаться следовать ему. Не все здесь так просто, ты и сам знаешь. Носил бы я горшки в покои посла — одно дело. Можно было бы меня выкупить — и дело с концом. А так…

— Расскажу. И ты мне все расскажешь о своих сложностях. Глядишь, придет в голову еще что получше.

«Не успеешь, светлый князь, — думает Титай. — Ты не успеешь».

Они поднимаются молча, но держатся за руки. Иногда делают остановки для отдыха. Все же подъем не спуск. Даже самый выносливый человек замучается взбираться по сотням ступеней. Но это и хорошо: ход обустроен, чтобы покидать дворец, а не проникать в него. Видимо, расчет на то, что враг устанет и передумает подниматься.

На площадке, на самой крыше перед входом в комнаты, Алексей оглядывается. Он только изредка кажется беспечным. Сейчас же на его лице Титай явственно читает решимость и отвагу, следы тяжелых раздумий и едва заметную тоску. Он думает: если спросить, то князь сошлется на усталость, как это сделал бы любой на его месте.

Но Алексей ответил бы, что сожалеет лишь о том, что нельзя все в этом мире взять и упростить. Что приходится не терять голову, хотя хотелось бы забыться в новом знакомстве, в изучении человеческой души — в том, что действительно ценно, в отличие от дворцовых переворотов. Как счастлив был бы мир, где люди желали бы друг друга сильнее, чем власти.

Титаю здесь странно. Почти дико. Дворцы перемежаются с пещерами. Искусное ремесло — с вольным образом жизни. А князья вступают в сговор с рабами. Пока считает ступени вверх, приводит в порядок мысли. Каждая ступенька — это встреча, слово или поступок. Если сделать все верно, то не оступишься, если построить ровно и надежно, то должна получиться лестница.

Перед тем как скрыться в покоях, кидает короткий взгляд во внутренний двор. Так тихо… Но князь тянет за руку, держит крепко. Ныряет в низкую дверь вслед за ним.

— Не отпустишь? Я здесь. Никуда не уйду. Хотел бы уйти, так сделал бы это там, внизу.

Алексей моментально разжимает пальцы. Удивляется только, что удерживал его бездумно и не замечал, что что-то не так. Освободившись, Титай расстегивает фибулу, складывает накидку, согревшую в предрассветной прохладе. Хотя бы одному из них нужно будет сомкнуть глаза сегодня. Хотя бы один должен суметь завтра принимать решения. И пусть это будет человек, у которого больше власти. Так что лучше утолить чужой интерес, освободить голову от тревожащих мыслей. Такие всегда найдутся. Тем более смотрит Алексей пристально. Спиной чувствует.

— Спрашивай уже. Расскажу, что захочешь.

Титай перекидывает волосы на одно плечо, приседая, чтобы собрать с пола все, что они разбросали ночью: одежду, украшения, кубки. Пальцы замирают иногда. Парень прикусывает уголки губ, чтобы не улыбаться. Был с ним. Все это было. Может быть, это и не значит ничего для Алексея. Но для себя Титай сохранит эту ночь в шкатулке мгновений, ради которых стоит любить жизнь. И внимание князя сейчас приятно, пусть и смотрит он скорее из недоверия. Понять пытается, да? Титай вот тоже пытается… Сладить с самим собой. Сделать окончательный выбор.

— Ты говорил, что просто выкупить тебя не выйдет. Почему? Кто ты? Не танцовщик же, в самом деле. И да, тебя мне почти подарили.

Как ни странно, но легкие шутки помогают почти в любой ситуации — будь то мелкая домашняя ссора или решение судеб государств. Алексей любуется юношей. Как тот небрежно трогает волосы, как прибирает весь беспорядок, который они оба учинили. Хотя чего там — это князь тут раскидывал подносы да кольца по ковру, чтобы не поранить нежную кожу.

Обычно первое очарование проходит сразу, как только унимается плоть. Сейчас же с каждым взглядом оно становится только сильнее. Нужно сделать так, чтобы эта ночь была у них не единственной. Если подумать, цена тут уже не важна. И дело не только в близости. Прекрасные не должны умирать. Титай прекрасен во всем: лицо, манеры, ум. Да, он умен и смел. Похож на воина, не на танцора. Такого воина, которого учили двигаться бесшумно и резать глотки одним движением, когда враг еще даже не осознает, что на него напали. Действительно, Тень. И вот он, князь, вовсе не отказался бы от такой Тени в числе своих людей. Кое-что у этого Востока вправду можно перенять. Или отнять, тут уж как пойдет.

— Подарили бы — было б проще. Чего не забрал прямо на пиру? — Титай усмехается в ответ, косится через плечо.

Ясное дело, князь так не поступил бы. Здесь правила другие, другая культура и праздник не превращают в невольничий рынок. Титай поднимает поднос с фруктами, туда же сложив кольца. Не берет ни одного, даже взгляда не задерживает. Сам весь в золоте. Возвращается к постели, неслышно ступая по мягкому ворсу ковра.

— Я наемник. И танцовщик, и рассказчик, и убийца, — поводит он нехотя плечами. — Как пойдет.

О себе рассказывать трудно. Речь идет туго, слова запинаются одно о другое. Но лучше самому раскрыть неловкую правду, чем князь узнает складную ложь от других.

Они говорят о незначительных для обоих вещах. Князь выпытывает формальности — и оба недовольны этим, но понимают, что для дела это необходимо. Не усидев на месте, Алексей помогает поднимать вещи и фрукты, а потом увлекает Титая на кровать. Они падают, смеются, забывают о государствах и войнах. Князь замирает, когда не дожидается ответа, — Титай первым уснул, прямо на его плече. Так сладко щемит в груди от этого непрошеного доверия, и Алексей некоторое время лежит, перебирая золотые цепочки в черных волосах своего убийцы.

Нет. Завтра все будет именно так, как захочет он. И никак иначе.

Когда тебе известно больше, чем кому-либо, и ты знаешь, что и когда с этим делать, все вокруг кажутся слишком суетливыми, слишком взволнованными и… любопытными.

Алексей спит спокойно, прижимая Титая к своей груди, зарывшись пальцами без колец в его густые волосы. Даже доносящиеся из коридора звуки сражения, крики и лязг мечей, пробирающиеся в сон, не нарушают мирного пробуждения. Все идет по плану. Ему рано выходить.

Улыбка касается губ, как только отступает дрема. Занятно лежать вот так с закрытыми глазами и наслаждаться утром, которое, по замыслу многих, должно было стать ужасным. Но горячая ладонь поглаживает бронзовое плечо юноши, спящего рядом. Тот мог улизнуть ночью, дождавшись, пока князь уснет. Мог уйти, когда князь показал ему тайный ход. Мог много раз довести начатое до конца или хотя бы попытаться. Вместо этого Титай перевязал его руку, убрал беспорядок и уснул. Ну не чудо ли?

Алексей рассматривает свою ладонь в алом бинте. Ухмыляется, чувствуя нарастающее в душе злое веселье. Звук битвы приближается по коридору, а значит, пора вставать. Сейчас что-то будет.

Если бы он не раскрыл вовремя заговор, если бы на пиру Иоанн не принес весточку от дворцовых шептунов, если бы его верные Мечи не прижали наемников, переждав в засадах эту ночь… Многое могло пойти не так. Многое — и ничего. Его столица крепче любой заразы. Чуму пережила, уж с гостями из Империи как-нибудь тоже справится. А значит, и это сражение за ним.

Дорога от столицы к столице, из Эдирне в Дорос, далась Титаю не то чтобы трудно. Несколько дней в море да переход в пару дней от гавани до города… И не такое видал. Вот только дорога эта была полна тревог и бессонных ночей. Днем он работал на корабле, повторял танцы, оттачивая движения, запирался в каюте, чтобы еще раз проклясть скрытный город, полный пещерных ходов и сюрпризов, каждый из которых мог бы сыграть злую шутку в его деле. А ошибки допустить было никак нельзя.

Именно поэтому Титай слушал все: каждое слово, каждую сплетню на корабле. Незначительную брань или личные донесения. Прикрываясь делами, крутился неподалеку от дверей посла, покуда тот не засыпал. Это и помогло.

Однажды посол собрал у себя личную охрану. Он это делал и раньше, в том числе приглашая на такие собрания и Титая. Но на этот раз его не позвали, а встреча была сугубо тайной: глухой ночью, при свете пары свечей и при запертых дверях с выставленной охраной. Что-то было не так.

Подкрасться ни к одному из окон, ведущих на палубу, не представлялось возможным… И тогда Титай скользнул за борт корабля. Трижды поблагодарив спокойное Черное море, он, цепляясь за такелаж, пробрался по резным бортикам кормы туда, где под приоткрытым окном можно было затаиться и послушать. В каюте обсуждали нападение. Утром после пира князя вместе со стражей должны были убить люди из местных наемников, которые не вызвали бы подозрений в случае поимки и которых можно было пустить в расход. И все бы ничего. Вот только кого посол собирался прикончить, если, по их договоренности, Алексей к утру уже должен был быть мертв от руки Титая? Варианта два: либо посол решил подстраховаться и добить князя в случае неудачи… Либо все это с самого начала было ловушкой не только для князя.

С этого момента сна стало еще меньше. Разговоров было мало, но каждое пропущенное слово могло стоить Титаю жизни.

Возможно, именно поэтому он уснул мертвым сном, как только тепло и чужая забота уняли тревогу. Уснул на плече князя, совсем позабыв про заговор.

Именно такие ошибки становятся роковыми. Это первое, о чем он подумал, едва открыв глаза. Уснул. Как он мог вообще? Их же обоих могли прирезать во сне! Лязг металла и крики снаружи — все уже началось. Уже слишком близко. Сглупил. Как сглупил… Нужно было вчера все рассказать Алексею, вывести из дворца. И что тогда? Послушал бы тот чужака? Пошел бы за ним, поверил бы разве? Бред. Титай рычит в гневе на себя, подрываясь с постели. Отчего-то сторону выбрать становится очень легко. В руку ложится кинжал, а острие направляется отнюдь не в грудь князя: оружие становится между ним и дверью. Убьет сколько сможет. А там посмотрим.

Уходи. У Алексея есть тайные коридоры, вот пусть и спасается.

В отличие от Титая князь не торопится. Встает с кровати, надевает богато украшенную накидку и все кольца по очереди. Смотрит внимательно на застывшего в напряженной позе парня, на кинжал, зажатый в белеющих пальцах, чтобы защитить, а не убить. То, как быстро Титай принимает его сторону, то, как без раздумий вскакивает, заслоняя от опасности, будоражит и вызывает неподдельный восторг.

Алексей двигается без спешки и волнения. Обходит кровать, останавливается позади Титая, чуть сдвинувшись вбок. Так, чтобы видны были и дверь, и лицо юноши. Потому что определенно хочет видеть смену эмоций, когда тот догадается. Любуется открыто, но совершенно без насмешки.

— Мне не нужно, — отвечает наконец на его «уходи».

Понимание накатывает постепенно и неминуемо. Человек за спиной двигается слишком выверенно. И его улыбка… Да, улыбка может означать только одно.

— Ты знал. — Титай не спрашивает — утверждает. И когда медленно поворачивает голову, чтобы оглянуться, на князя устремляется воистину безумный взгляд. Никаких слов сейчас не хватило бы, чтобы выразить чувства, сливающиеся в одну испепеляющую, смертоносную, как гремучая змея, ярость. Почему ему лжет каждая собака? Нет, он и сам не пример честности, но все же. В ловушке здесь с самого начала был он один, зажатый между планами посла и, как теперь видно, мангупского князя. Титай стискивает зубы до скрипа, судорожно пытаясь остыть, чтобы не натворить еще больше бед. — Теперь назови мне хоть одну причину, чтобы я не прирезал тебя прямо сейчас.

Ох, да просто так! Просто потому, что разозлил до белого каления. Потому что по самое горло уже сыт интригами и попытками в них не вмешиваться, как назло каждый раз попадая в самую их гущу.

В глазах князя плохо скрытый восторг. Титай похож на дикого большого кота, на пантеру, готовую вот-вот напасть, переменить свое недавнее решение. Но все же ему хватает воли смирить горячий нрав: просит дать ему повод не убивать. Это так невозможно красиво, что нельзя не залюбоваться им, не возжелать еще сильнее, не осознать в полной мере, что он нужен — как воин, как преданный подданный. Просто нужен, но только не как раб. Ему больше идет скалить зубы, чем показывать фальшивую покорность.

— Если бы ты вчера ушел, вероятнее всего, был бы уже мертв. — Алексей замолкает, чтобы убедиться, что Титай понимает, и делает шаг ближе. — Тебя перехватили бы в балке. Каждый овраг Мангупа — не важно, Банный ли, Кожевенный или Привратный, — хорошо охраняется. Но ты решил остаться. И кинулся защищать меня, толком не проснувшись. Мне интересно вот что, Титай: почему ты не рассказал о заговоре, когда была возможность? — И еще шаг, немного по дуге, чтобы теперь стоять боком к двери и лицом к нему.

Титай свирепеет. Ему хочется содрать с князя эти дорогие тряпки, порвать одежду, сломать украшения. Чтобы тот остался голым, как ночью. Потому что титулы и регалии ставят людей слишком высоко. Так высоко, что те забывают о том, как это вообще — быть человеком. До слепоты хочется убедиться, что Алексей не такой. Особенно когда дыхание перехватывает от одного взгляда на него, настолько неторопливо идущего к дверям, как будто сражение в коридоре — просто шутка.

Титай выдыхает шумно, выпускает пар, срываясь разве что на рукояти кинжала, которую сжимает гораздо крепче необходимого. О нет, голову не терял и понял все прекрасно.

— Это была ловушка, так? Ты бы не стал показывать потайной ход тому, кто не будет мертв в конце пути. Или не останется на твоей стороне. На это ли ты надеялся, когда предлагал лживую свободу?

— Не назвал бы это ловушкой. Я искренне надеялся, что ты не уйдешь. Ответь на вопрос.

Это не то, что следовало бы скрывать. Если бы ушел — просто встретил бы смерть чуть раньше. Разве что не на годы, а на считаные минуты.

Титай фыркает:

— Чтобы стать предателем, нужна весомая причина. Я не знал, как ты поступишь, расскажи я о заговоре. Схватишь виновных еще до нападения? Казнишь посольство без разбирательств? Это означало бы войну. А развязать войну против Империи — это гибель. Твоя столица лежала бы в руинах к исходу года. Простые люди погибли бы из-за одного моего неосторожного слова и вмешательства туда, куда лезть не следует.

Напряжение понемногу спадает, оседая на плечах мелкой дрожью. По крайней мере, Титаю уже не хочется оторвать князю голову голыми руками. Чтобы подставить только себя самого, лучшим выходом было защитить его уже при нападении. Тогда Алексей смог бы выжить и поймать виновных на месте событий. Но этого Титай уже не говорит, глядит исподлобья.

Алексей слушает его доводы со всем вниманием, смотрит пристально, согласно кивает. Вероятнее всего, иной правитель так бы и поступил. Но, не вмешайся Титай, посол все равно ушел бы из Алексы ни с чем. А теперь… Может, кое-что и оставить. Кое-кого.

— Что же… — Князь хлопает в ладоши. Затем подходит совсем близко, как ночью, грудью к груди. Смотрит с высоты своего роста, и во взгляде слишком много всего: власть и мягкость. Четкий план и пылкие чувства. Несочетаемое в нем бурлит единым потоком. Теплая рука накрывает напряженные пальцы Титая. Поглаживает, мягко вынимая оружие из его руки. Снова. — Поздравляю. Ты будешь жить. — Княжеский прищур становится таким лукавым, что Титаю становится действительно нехорошо, и скоро он понимает почему. — На колени. — Это звучит значительно, твердо и громко — голоса и лязг уже за дверью. У них нет больше времени на раздумья.

По спине Титая бегут мурашки. Каких-то пару мгновений он колеблется, злость сменяется непониманием и безотчетным нутряным страхом, вполне оправданным, сколько ты его ни пытайся удушить. Он сомневается, верное ли принимает решение, когда позволяет забрать оружие, и смотрит снизу вверх. Когда заставляет себя опуститься на пол. Медленно. Через силу. Сделать это подсказывает какое-то внутреннее чутье, а полагаться сейчас остается только на него. Потому что приказы Алексея и его взгляд противоречат друг другу, будто смотрят и произносят слова разные люди. Так что Титай прислушивается по-звериному: к тембру голоса, к движениям, к тому как, а не что князь говорит. Только это позволяет подчиниться.

Алексей внутренне благодарит небо за то, насколько Титай сообразителен. За то, что умеет почувствовать момент и способен в редком случае довериться, послушаться, не задавая вопросов. А от его взгляда даже у самого кровь закипает. Поэтому князь уверен: провернуть небольшое представление можно, даже не сговариваясь. Ну что за сокровище. О нет, посол не получит его обратно.

Они успевают в последнее мгновение. Как только Титай оказывается на коленях, дверь распахивает стража. Лезвия обнаженных мечей в свежей крови, она капает, ведет дорожки по мраморному полу от тел нападавших. За спинами вооруженной толпы — обеспокоенный посол. Едва ли не в исподнем, он выглядывает из-за плеч высоких воинов, чтобы первым увидеть, что же происходит в княжеских покоях. Алексей смотрит на крепкого валаха — одного из своих командиров, — а потом на юношу у своих ног. Поддевает кончиком кинжала подбородок Титая, чтобы поднял лицо. Смотрит, едва не смеется, но сохраняет крайне серьезное выражение лица. И ждет, пока посол сделает свой ход, хорошенько разглядев всю картину. Сердце бьется гулко, сложно не улыбнуться, не выдать себя перед дорогими гостями. А еще… Титай невероятно хорош коленопреклоненным.

Титай бросает быстрый взгляд на дверь — и снова на Алексея, который поднимает его голову его же собственным оружием и… Негодование сменяется догадкой. Глаза округляются, с приоткрытых губ срывается нервный смешок. Вот, значит, что ты задумал? Ловит взгляд князя, полный удовольствия и игры, вскидывает брови. Сердится, кипит все еще, хотя происходящее осознаёт теперь в полной мере. От облегчения и вправду рухнул бы на колени, если б уже на них не стоял. Князь не предупредил, потому что времени у них было мало. И хорошо, что догадался подыграть, потому что, если бы не сделал этого… А ведь тебе и не нужен тот, кто поступил бы иначе, так?

Одними губами Титай проговаривает: «Я тебя ненавижу».

По глазам его Алексей видит, что тот догадался, и облегченно выдыхает в сторону. Подмигивает так, чтобы только он заметил, и отвечает так же, одними губами: «Я знаю». К счастью, теперь и вправду знает, что скрывается за колкими словами. Титай по-особому говорит о том, что чувствует. Неловко выражает признательность — то, что он сделал, пока было куда убедительнее слов. Резкий окрик нарушает их беззвучный диалог.

— Кир!

Джахан зовет к ноге, как провинившуюся собаку. Приказывает.

«Посол имеет наглость приказывать пленнику самого князя? И что это еще за Кир? — Бровь Алексея выгибается вопросительно, требуя ответа от замершего юноши. — Что это значит?»

Когда в спину стрелой прилетает окрик посла, Титай дергается, едва не напоровшись на острие. Проклятье, как не вовремя. Он вскидывает просящий взгляд, качает головой коротко и чуть заметно, закусив губу. Ясно же, о чем князь мог подумать. Об очередной лжи. Хотя названное имя было одним из немногого, в чем не солгал прошлой ночью. Потом. Пожалуйста, потом. Не меняй решений сейчас, дай объясниться.

Великий посол Порты кипит и вертится, как уж на раскаленном камне, пытается прорваться в спальню. Но Мечам приказано никого не впускать. Алексей поворачивается к двери, улыбается широко и радушно.

— Посол Джахан, с вами все в порядке? Неужели вы, услышав шум, поторопились проведать меня из беспокойства? Я так благодарен. Уверяю вас, со мной все хорошо. Но я волнуюсь о вашей безопасности — слышал, даже у вас в столице хозяйничают кровожадные убийцы, наверняка вам утомительно видеть подобное и здесь. Поспешите же скорее к себе, мои люди вас проводят. Сами видите, что у нас по утрам иногда творится. А мне нужно… Разобраться с пленником. — Громкий монолог полон учтивости, не считая последних слов: — Стража! Увести его и запереть… В цитадели!

Грозный резкий приказ разносится под потолком. Алексей посылает короткие предупреждающие взгляды воинам, и их едва сдерживаемые улыбки надежно маскируются самыми мрачными из гримас. Никто из чужих не заподозрит и не услышит того, что не было сказано, поэтому князь и верит своим людям. Поэтому люди горой за князя — потому что у них, как у вечных мальчишек, полно секретов. Потому что они друг друга знают настолько, чтобы доверить самую дорогую жизнь. Знают, что никогда Алексей не стал бы разбрасываться громкими словами и осуждать кого-то при чужаках. И уж тем более не приказывал бы запереть кого-то из преступников в цитадели. Если бы малец действительно совершил что-то ужасное, то отправился бы прямиком в настоящую темницу — холодный каменный склеп с выходом в затхлую воду или на скальный обрыв. Это при условии, конечно, что Алексей лично не снес бы ему голову с плеч. Их князь никогда не боялся ни казнить, ни миловать. Значит, эта игра для посла. И вся городская стража, все войско, от командира до солдата, будет играть по правилам.

Для Титая такие вещи неочевидны. В конце концов, он тоже чужой здесь. Для него правитель Алексы меняется неуловимо: дарит свое внимание послу, и уже не понять, сохранилось ли его желание оставить в живых.

Более запутанных дворов Титай, кажется, не видел. Дворцы Империи полнились шепотом и переглядками. Но Мангуп сводил это к какой-то пляске над кострами. Кровь на мечах, улыбки, стража, которая едва не смеется. Это выбивает из колеи, заставляет быть настороже. В этом куда больше опасности, чем в угрозах. Что такого смешного в том, чтобы запереть узника в цитадели? Прежде чем выйти в сопровождении стражи, он косится хмуро на Алексея. Ничего, и тебя когда-нибудь получится понять. Не таких раскалывали. На Джахана не смотрит. Не хочется видеть сейчас ни его раскрасневшегося от неудачи лица, ни сжатых в бессильной злобе кулаков. Этот человек может принести слишком много бед: даже одержав победу в одной битве, нельзя над ним насмехаться. Покуда не будет выиграна вся война.

Мимо проносятся коридоры, открываются двери. Слепит солнечный свет, непривычный после мягких оттенков дворца. Титай жмурится и шумно выдыхает, чувствуя вдруг всем существом, до самых босых стоп, что действительно покидает это место живым. Князь остался верен своему слову. По крайней мере, пока. Хотя и не ясно до конца, охраняют Титая стражники из людей посла или он все же преступник здесь. Косится то на одного, то на другого. Их всего двое. Может, сбежать, пока есть шанс? Выглядят так, будто им все еще смешно.

— Парень, чего ты там натворил вообще, что князь за тебя так заступается?

Растерянный, Титай не может даже ответить стражнику. Не предполагал как-то, что представится такая возможность.

Когда вокруг не остается чужих ушей, уже за широкой аркой, ведущей к ступеням цитадели, один из стражников ослабляет хватку. Не удерживает, а так, придерживает немного под локоть. Второй и вовсе обгоняет их, чтобы решить, в какой из комнат можно разместить «пленника». Если тот попытается удрать, разговор, конечно, будет коротким, но раз князь вступился за него, то и защищать надо до тех пор, пока не будет приказано иного.

Когда представление заканчивается, Алексей приказывает убрать не только в коридорах и на улицах, где простились со своей лживой жизнью заговорщики, но и в собственной спальне. Так, для пущего порядка.

Осмотрев один из трупов, князь цокает языком. Это люди из Таврии. Конечно, своих подданных посол так подставлять не стал бы — это все равно что подставить себя и объявить войну в ходе мирных переговоров. Нет, Порта собирается вывести князя на конфликт. Заставить напасть самому. Обвинить в агрессии, и тогда… Ну уж нет, Джахан. Ты будешь окружен заботой и вниманием на Мангупе. Да так, что тебе тошно станет от такого отдыха.

Нужно будет послать верных ребят поговорить с горожанами и, если получится, с кем-то из посольства. А после — проведать Титая. Любопытно ведь, что за имя бросил Джахан в его сторону. Парень так красноречиво смотрел в тот момент. Явно боялся, что это можно понять неверно. Но Алексей не дурак. Нет, совсем не дурак.

И все же ярче других образов этого утра перед глазами встает одна сцена: как Титай, не имея весомых причин ему доверять, все равно послушно опускается на колени. Так просто его из головы точно не выкинуть. Да и кто бы захотел.

Пыль забивается в грудь, выходит с сухим кашлем. Мимо пробегает мальчик-водонос, сворачивает круто, едва завидев городскую стражу. От резких движений обжигающе холодные капли выскакивают из ведер, прибивают к земле пыль, бьются о щеки. Титай скалится и молчит, пока кровь с разбитых губ впитывается в голодную землю. Пока он тянул время, торговец из лавки успел сбежать, и стража уже понимает, что поймала не того… Остается дымный запах запретного кофе. Так пахнет победа.

Победа, которая обернется еще парой синяков. Ни на один удар отвечать нельзя: под слепящим полуденным солнцем лицо хорошо видно и каждый в ремесленном квартале знает, какому дому Титай принадлежит. Прокашляться, рассмеяться и наесться досыта ненавистью в чужих взглядах. Эта игра бесконечна.

Таким был последний раз, когда приходилось иметь дело со стражей. Само собой, где-то в душе ожидается похожее отношение. Титай не удивился бы, если хуже: защита кофейной лавки и покушение на жизнь князя — преступления разного порядка. Да даже если учесть, что никто не знает о последнем, его схватили не где угодно, а в покоях правителя.

«Запереть в цитадели!» Что такого скрыто в этой фразе? От едва ли не дружеского обращения Титай дергается, как конь на привязи. Косится ошарашенно, будто за локоть его держит пустынная кобра, а не человеческая рука. Что сделал? Да самому бы знать. И знать, с чего они взяли, что князь заступается. Не могут же эти готы общаться мысленно, правда?

Еще абсурднее все становится, когда второй стражник уходит. Теперь убить одного и сбежать было бы настолько просто, что Титай совсем теряется. Город вокруг шумит, наполняется ветром и солнцем, шелестом фонтанов и сладким запахом садов. Не таким, как дома, без пряной гнилости, как будто здесь вечная весна. Кажется, произошедшее даже горожан не сильно тревожит, только вызывает осуждение. Они вздыхают, качают головами и обсуждают последние события. Прячутся в переулках, спешат по своим делам. Точно знают, что никто из их родных не может скрывать лицо под обмотками? Знают, что никто из них не мог лежать там мертвым, потому что не пошел бы на князя?

Цитадель врастает светлым массивом в оборонительную стену прямо над главными воротами города. Она оказывается не мрачным грязным местом, каким представлялось. Это и на тюрьму-то не похоже. Тот же дворец, только более практичный, вроде сторожевых башен, со стенами потолще и дверьми покрепче.

Цитадель замыкает пасть, поглощая вошедших. Суровые монолиты наружных стен сменяются совсем другим настроением внутри. Здесь прохладно и сухо, стены украшены гербовыми гобеленами. По обеим сторонам просторного коридора вырастают массивные двери, куда время от времени снуют работники. Вот оно что. Цитадель — не жуткая темница, где уличный попрошайка может встретить свои последние дни. Вероятно, содержат здесь совсем других узников.

Стоит подняться на второй этаж, как эти мысли кажутся еще вернее. За спиной хлопает затвор массивной двери. В комнату удается попасть без единой новой ссадины. На руках и ногах нет пут, с него не содрали золото. Титай, хмыкнув, оглядывает ладони. Обходит помещение, пробегается пальцами по каждой новой поверхности — старая привычка человека, умеющего выживать в темноте. Здесь обнаруживаются узкая добротная кровать и одеяло, небольшой круглый стол, полки с книгами. Даже ковер. Титай смотрит на это чудо сверху вниз, поджимая пальцы ног и некоторое время играя с ворсом. В конце концов падает на кровать. Это странный город. Диковиннее места не встречал.

Что может будоражить умы стражников сильнее, чем чужак в княжеских покоях? Разве что чужак, которого после обвинения в преступлении просят отвести в цитадель. К глубочайшему сожалению, причин задавать лишние вопросы князю не находит ни один из стражников. Они только посмеиваются, переговариваясь между собой на непонятном никому из гостей языке — на готском. К гостю цитадели же обращаются на греческом, не пряча откровенной симпатии к нему.

Не проходит и часа, как дверь открывается. Титай мигом оказывается у самой дальней стены. Но оружия нет, а перед ним знакомые уже воины. Оба рослые, светлые. Выглядят как добрые приятели. И не нападают, только переглядываются, пожимают плечами как по команде. Один из стражников входит в комнату и ставит на столик у кровати поднос с хлебом и кувшин с водой.

— Ты ведь прибыл с послом, верно? — Воин смотрит на него зелеными глазами, опирается плечом о стену, скрестив руки на груди. Спокойный, будто ему тут нужно не охранять преступника, а посудачить о последних новостях. — Меня зовут Алес Асень. А это Хвитан. — Он кивает в сторону своего брата по оружию, касаясь эфеса меча, висящего на поясе. Ответ его и правда интересует, он поставил на него один генуэзский дукат.

Титай выпрямляется, поза становится обманчиво расслабленной. Он прикрывает глаза, пряча ясный взгляд за чернотой сурьмы. К кувшину идет неторопливо, полукругом обходит вооруженных людей. На войне друзей не бывает. А сейчас именно война лижет стопы белой горы, стремясь подобраться ближе к столице. Он поглядывает то на стражу, то на поднос. Пить хочется. Но никто не гарантирует, что здесь не будет яда.

— Что, если так?

— Тогда он, — тот, что повыше, наконец подает голос и кивает в сторону своего напарника, — будет сегодня платить за выпивку.

Оба синхронно усмехаются. На первый взгляд похожи. Но стоит присмотреться, как становится видно: общего почти ничего, а впечатление создается, вероятно, и вправду из-за долгой дружбы. Такое бывает с людьми.

Один из них говорит с небольшим акцентом, словно бы мешая слова, — выдает в нем валаха именно это, а вовсе не виднеющиеся в дружелюбном оскале клыки, наталкивающие на мысли о сказках про упырей. У Алеса соломенного цвета сухие волосы, заплетенные в мелкие косы, вместе с отдельными прядями торчащие из хвоста, забранного заколкой высоко на макушке. Кое-где в объемной дикарской прическе получается разглядеть резные бусины. Металлические, они стучат-клацают о многочисленные серьги-колечки в его ухе. Судя по его горячности и резким движениям, Титай бы не удивился, узнав, что серьгу Алес вешает за каждую убитую сотню врагов.

Второй, Хвитан, намного выше ростом. Разворот плеч показывает, что когда-то он сутулился, но теперь, очевидно, перестал. Дверные проемы под него перестроили? Волосы у него не просто светлые — белые. Как и брови, и ресницы. А взгляд красноватых глаз, неотрывно следя за происходящим, улавливает мелочи. Именно Хвитан подмечает, как Титай идет. Шаг совсем не похож на тот, что был у танцоров при дворе Мелека или в домах Ялиты. Зато очень напоминает кое-что другое. О, да. Уже видел таких. Очень давно. Нужно будет предупредить князя, а сейчас лучше виду не подавать. Если это окажется правдой… Таких людей лучше вешать тихо и быстро.

— Да не бойся, не отравлено. — Зеленоглазый воин, находясь в настроении куда лучшем, чем у его приятеля (впрочем, как всегда), подмигивает, почесывая щетину. После жаркого утра вся стража занята чем-то важным. А они вот охраняют опасного преступника. По крайней мере, часть гостей из далекой Порты думает именно так.

— А мне выпивки не перепадет? Раз уж помог тебе выиграть? — Титай приподнимает бровь, осторожно испытывая границы чужого дружелюбия, — показное оно или настоящее? — Вам двоим приказано меня сторожить?

На слово, конечно, не верится. Сказать можно многое. Титай поджимает губы, раздумывая, как повежливее предложить незнакомому человеку первым попробовать воду в кувшине. А еще на них можно было бы напасть. Все еще. В зависимости от ответа на невинный, но правильно заданный вопрос станет ясно, сколько человек охраны в этой цитадели. Титай потирает лоб тыльной стороной ладони. Становятся видны засохшие кровавые разводы на ребрах и животе. Всегда сложно менять сторону: в какой-то момент становится неясно, как себя вести, чьим улыбкам верить. И в итоге приходится становиться самим собой. Или окончательно себя терять.

— Значит, все же с послом прибыл. — Хвитан делает свои выводы, тут же принимая монету от напарника. Отзывается на победу, лишь коротко хмыкнув. Видно, был не особо заинтересован в выигрыше.

— Хочешь с нами выпить? — Алес обращает внимание на более важные вещи, прежде чем ответить на вопрос. — Всем в городе, всей страже, всем при звании приказано тебя охранять. Так или иначе. — Будто не придавая значения собственным словам, он подходит к столу, вертит в руках пустой кубок и наливает в него воды из кувшина.

В стражники тут берут не каждого, кто умеет держать в руках оружие, — важен и острый ум, и то дерзкое, проскальзывающее во взгляде человека, способного не только подчиняться, но и вести за собой. Хвитан не дожидается приглашения, догадываясь обо всем без лишних слов. Он делает глоток воды, так, мимоходом, оставляя кубок на столе. Стражники перекидываются парой коротких фраз на готском, прежде чем задать вопрос:

— Ты ранен?

— Кровь княжеская. — Титай усмехается белозубо, отзываясь довольно резко. Падает на край кровати, подхватывает тяжелый кубок. Пить хочется так, что почти готов убить за воду. Благо не приходится, и стража оказывается сообразительной. Удивительно, как Алексей не боится ставить на дело умных людей. Порта диктовала для военных условия несколько иные, было бы неплохо узнать этих двоих получше. И местные порядки заодно. А раз уж сторожить приказано всем, то…

— Может, сыграем? Есть табула? Ур?[9] Или хотя бы кости?

Оба воина заметно напрягаются, чуть хмурятся в ответ, но вопросов не задают, приходя к одному и тому же выводу: будь князь серьезно ранен, об этом знал бы уже весь двор. Да и парнишка бы не скалился так, причинив вред правителю. Значит, в это лучше просто не лезть. Хвитан молча уходит, за широкой спиной хлопает дверь.

— Вот же! — Оставшийся валах закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Делает это почти мимолетно, не сводя теперь цепкого взгляда с Титая. Становится ясно, что в отсутствие приятеля Алес легко берет на себя все его задачи. — Он за игрой пошел, — объясняет на всякий случай. Вряд ли их гость сейчас расслаблен и воспримет молчаливый уход как что-то хорошее. Само собой, Алес даже не оборачивается на звук вновь открывающейся двери. Знает прекрасно, кто и зачем вернулся.

— С кем из нас будешь играть? — Табула ложится на стол, а Хвитан аккуратно притворяет за собой дверь, оборачивается и бросает на стол чеканную монету. — И что из своих украшений будешь ставить на кон? Может, вон ту штуковину? — Алес указывает на золотую звезду[10], прячущуюся среди других украшений на шее юноши.

— А у тебя глаз наметан, я погляжу? — У Титая просыпается азарт. — Тогда ставки придется повысить, одной монеты здесь маловато будет.

Вместе с игрой Хвитан приносит неприметный мешок, который оставляет у двери. И что-то в мешке этом многообещающе позвякивает, стоит опустить его на пол.

День правителя Дороса проходит в страшной суете и еще более страшном притворстве. Куда бы ни сделал шаг, поблизости оказываются люди посла, снуют тут и там, вынюхивают. А если не они, то вырисовывается сам Джахан. Алексей решает отомстить мелочно и довольно прозрачно: начинает преследовать его в ответ. Присоединяется к трапезе, когда посол ест. Рассказывает ему о сортах инжира, когда тот пытается скрыться в саду. Настигает посла в коридорах, у библиотеки, даже заглядывает в спальню гостя с соседнего балкона, абсолютно случайно оказавшись рядом.

— Все ли хорошо у вас, Великий посол? Выглядите встревоженным. Не беспокойтесь, виновные будут наказаны, нарушитель в надежных руках. Уж мои-то люди непременно докопаются до правды.

Джахан стискивает в пальцах письменные принадлежности, и Алексей прекрасно видит, с каким превеликим трудом тот удерживается, чтобы не запустить ими в назойливого хозяина дворца. То-то же, посол. То-то же.

К вечеру безудержное веселье князя оборачивается победой: Тени посла исчезают с горизонта, а сам он запирается в покоях, сославшись на головную боль. Отправляет только своего советника с просьбой передать пленника.

— Господин, — советник Вахид, худощавый мужчина весьма измученного вида, кланяется едва ли не в пол, — разрешите хотя бы узнать, что именно сделал юноша? Ведь он был в составе посольства, мы несем ответственность…

— Прекрасно. Значит, и ответите за него. Как только я разберусь с причинами, подробностями и последствиями. До тех пор любые обсуждения могут помешать. Вы же знаете, как опасны слухи.

— Но Великий посол…

— Должен беречь себя. И об этом я позабочусь.

Когда удается хоть немного разобраться с последствиями покушения, солнце задевает круглым боком окаем гор.

Голова гудит от разговоров и беготни. Алексей решает, что нужно подумать о чем-то приятном, и тут же перед ним возникают чудные образы: то тень на стене сложится в человеческую фигуру, то слышится прохладный звон украшений. То в покачивающейся на ветру занавеси видится отголосок ночи, от воспоминаний о которой до сих пор сводит живот и пересыхает во рту. Князь сдается, позволяя себе живо представить те глаза, подведенные черным, которые уже не спутает ни с какими другими. Алексей проводит ладонью по лицу, посмеиваясь над собой. Как мальчишка, ей-богу! Нужно идти к нему. В груди восхитительно жмет от одной этой мысли.

— Михаил! — В дверях показывается рослый воин весьма приятной наружности, чем-то отдаленно напоминающий самого князя. — Идем-ка, поможешь отвести взгляды.

Остается только диву даваться, как же обеспокоен Джахан тем, что парня держат под стражей, а не отдали ему сразу же. Вокруг цитадели весь день снуют люди, которых там быть не должно. Но когда мимо ворот проскальзывает высокая фигура в дорогом плаще, Тени устремляются за ней. Вот теперь путь свободен. Алексею противна сама необходимость играть в прятки в собственном городе, но что уж тут поделать: на что не пойдешь ради такой встречи?

Нужно поговорить. Вопросов накопилось за день достаточно, и мысли все возвращаются к юноше, что до сих пор перемазан в засохшей крови. Да и не только крови. Это тоже хочется исправить, но для излишней заботы, вероятно, еще не время. А вот перепрятать парня надо бы. Многовато оказалось охочих до него рук.

Алексей идет длинными коридорами, минуя женское крыло дворца. Через него безопаснее всего выходить, да и ведет оно почти сразу к храму. К храмам чужаки подходить не любят — что интересного в иной вере? Потайной ход встречает мирной тишиной. Везде бы так.

На самом краю Дырявого мыса есть лестница. Ступени вырезаны прямо в горной породе, и ведут они в глубину пещер. Здесь ютятся комнатушки, которые в разные времена использовали то монахи для своих келий, то правящая семья — как темницу. Но не менялось одно: если размахнуться и ударить по каменному столбу, пусть даже ладонью, гул разнесется по всей столице.

Княгиня чувствует себя этим столбом. Только тронь — и каждый услышит. Княгиня полна бескрайней тревоги и тихого гнева, но для него рано. Не время еще делать поспешные выводы: ни на пиру, когда мужа осыпают вниманием и лестью, ни после, когда он пропадает на всю ночь, ни утром, наполненным звоном стали, когда подрываешься с постели в страхе и сердце готово выпрыгнуть из груди. Его нет. Все еще нет. Жив ли он?

Жив. Руфина, женщина внимательная и верная двору, сразу же докладывает о том, что видела князя в женском крыле дворца. Теперь быстрый и легкий шаг несет княгиню по коридору цитадели. Ее ноги не путаются в слоях юбок, а голова не опускается даже для приветствия стражи. На этот раз они не успеют предупредить князя о визите, и хорошо. Потому что ждала она достаточно.

— Алексей! — Василина сталкивается с ним в коридоре, бегло оглядывая и моментально поджимая губы. Невредим. Чего и следовало ожидать.

Знакомый голос заставляет князя остановиться и обернуться. В груди ворочается неприятное осознание: кое-кто был сегодня плохим мужем. Руки раскрываются, ловя ее и чуть отрывая от пола. Наверное, она извелась вся в беспокойстве, вон, как напряжена, а он даже не вспомнил об этом.

— Все хорошо? — спрашивает Алексей, проводя ладонью по щеке жены и касаясь большим пальцем краешка поджатых губ. Смотрит с нежностью. Она такая красивая, когда злится.

Василина шумно вдыхает, но не может даже сердиться на мужа, когда он после очередной беды не отворачивается, когда не отстраняется и не говорит, как с чужой. Каждый раз боится только этого. Каждый раз этого не происходит.

— Да кому я нужна вообще, когда ты в городе? Все козни достаются только тебе одному. — Щеки княгини вспыхивают алым. Она старается, старается злиться теперь, но никак не может — одного прикосновения хватает, чтобы унять тоску. Василина отступает, теперь касаясь ладонью груди мужа и удерживая расстояние. Она не очень-то любит объятия.

— Вот пусть мне и достаются. — Алексей улыбается светло и мягко. Эта женщина — настоящее сокровище. Может, и стоило бы оберегать ее чуть меньше, не делать ее крыло дворца похожим на хрустальную шкатулку с самым крепким замком, что отпирается лишь изнутри. Но он не может. Всегда будет защищать ее от опасностей и переживаний, пусть и лучше прочих знает, что ей это не нужно. А еще Алексей никогда не станет ей лгать. Он пообещал.

— Ты ко мне сейчас шел? Рассказать, что случилось и что за человек заперт в твоей цитадели? — Василина щурится, с каждым словом возвращая себе позиции хозяйки. О, она прекрасно знает обо всем, что случается в городе, в княжестве и даже кое-где за его пределами.

— Нет, не к тебе, но ты поймала меня раньше. Так что твоя взяла, придется мне раскрыть все тайны и рассказать все до мелочей.

Василина фыркает, закатывая глаза. Алексей смеется, берет ее за руку и уводит дальше по коридору. Рассказывает о проделках посла, о своих подозрениях на его счет. Сообщает о мальчишке, что был послан убить, но вместо этого спас ему жизнь. Василина смотрит весьма выразительно, с легкостью мысленно заполняя пробелы этой истории. Алексей не утаивает, в сущности, ничего, но избавляет ее от лишних подробностей. И княгиня весьма благодарна ему за тактичность. Все же не просто так их спальни в разных концах дворца — некоторые вещи должны оставаться личными.

В цитадели всегда было пустынно. Самое тихое здание в городе и самое защищенное, не считая дворца. Оттого, быть может, здесь спокойнее всего. Василина ловит руку мужа в свои, с каждым шагом усмиряя мысли. Вот только после упоминания ночи нехорошо тянет в груди, тревожно. Княгиня стискивает зубы. Смотрит пристально в серые глаза, когда Алексей снова оказывается напротив. Обо всем этом нужно подумать.

— Не знала бы я тебя так хорошо… — Княгиня касается его щеки и быстро отнимает руку. Видно, как горят глаза князя, как мысли его увлечены чем-то, что ей незнакомо. Алексей выглядел так, когда захватывал города. — Будь осторожен, прошу. Не дай себя обмануть. Что-то странное творится на улицах. Я послежу, конечно, но сам понимаешь… — Она качает головой, тонко звенят украшения у висков, сталкиваясь с серьгами. — Зови меня или мальчиков в любое время, хорошо? И, заклинаю тебя, говори о таких вот «мелочах». — Коротким жестом она указывает себе за спину. Туда, где приоткрывается дверь в комнату заморского пленника. Лицо Василины при этом внезапно делается зверским.

Сердце князя горит и ликует при одном взгляде на нее. Скрыть от княгини что-либо просто невозможно. И только она одна сможет понять все правильно. Ей ли не знать, почему он сейчас касается ее руки, почему смотрит поверх ее плеча на скрипнувшую дверь, почему вновь и вновь со всем уважением заставляет себя вернуть взгляд на лицо жены. До того как Алексей собрал вокруг себя целый народ, именно Василина прикрывала его спину, защищая, оберегая и помогая. Для нее в его сердце отведено так много места, чтобы хватило на возможность быть честным и с ней, и с собой.

— Уже познакомились?

— Не довелось. А что, стоит?

Василина вскидывает брови. Еще пара слов — и может вскипеть снова. Тогда никакой Джихан — или как его там — до Алексея добраться просто не успеет.

— Не отвечай. Если скажешь, что он теперь у нас вместо кухарки, то я его сама повешу. — Княгиня смотрит настолько многозначительно, насколько может, прежде чем вылететь из крепости. Ах, всем бы воинам так быстро порхать по ступеням! Правда, теперь гложет любопытство, ведь дверь захлопывается так быстро, и, судя по невнятному шуму, еще и запирается узником изнутри. Вот и правильно. Будет еще время насмотреться на него — это ясно по взгляду Алексея.

Когда Василина покидает крепость, князь выдыхает и проходит оставшееся расстояние по коридору. Стучит в дверь костяшками пальцев — тоже слышал, как пленник заперся изнутри.

— Открой мне, твоя погибель ушла.

За дверью слышится возня, затем приглушенный шепот. Щелкает затвор. В проеме появляется Титай, довольный, как кот с парой плошек краденой сметаны в животе.

— Я м-м… Просто здесь не один.

Юноша отталкивает дверь, скрещивая руки на груди. В комнате обнаруживаются два стражника в одном исподнем, не теряющих, однако, грозный вид и самообладание.

— Горжусь твоими воинами. Нервы у них железные. Но в стратегии играют неважно.

На круглом столе, придвинутом к самой кровати, разложена табула. Больше Титай ничего не говорит, прикусывая губу и стараясь не смеяться, когда возвращает стражникам одежду. Те, само собой, весьма пристыженно опускают глаза и торопятся покинуть комнату. Только Алес не выдерживает и хохочет, запрокинув руку за голову и повторяя:

— Ну и!.. Ничего-ничего, вот я тебе!

Они дурного ничего не сделали, разумеется. Поста своего не покидали, задачу выполняли. Даже находились как можно ближе к охраняемому. Но досадно же опозориться перед князем.

Князь же заливается смехом, едва завидев горе-охранников в исподнем.

— Я тебе больше скажу: эти двое — из десятка лучших моих воинов. — Алексей провожает их взглядом, чувствуя, как становится спокойнее. Как уходят тревога и волнение, стоит лишь посмотреть на смеющихся стражей и довольного юношу.

— Он играет как черт! — Валах тычет пальцем в Титая, оборачиваясь перед выходом. — Скажи, Хвитан?

Тот в ответ лишь кивает, впрочем, весьма убедительно. Когда за стражниками закрывается дверь, князь заключает Титая в объятия. Просто притягивает его к себе за плечи, решая не задумываться о причинах такого желания.

— Рад, что ты не скучал тут. И рад, что Василина пока до тебя не добралась. Хотя и была близко. — Алексей отстраняется, внимательно оглядывая Титая, и прикладывает палец к его губам, кивая через плечо. — Идем. Вопросы можно оставить на потом.

— Ох… — Встречать человека объятиями непривычно. Вся показная вальяжность улетучивается мгновенно, Титай теряется, потирая браслет на плече.

Алексей не ждет ответа. Протягивает юноше плащ, почти такой же, как на нем, и накидку. Это поможет скрыть и золото, и слишком узнаваемые на городских улицах одежды. Хватает короткого кивка в сторону двери, чтобы Титай последовал за ним. Князь не оборачивается, уверенный, что тот будет следовать бесшумной тенью.

Титай сомневался во многом. Душа в смятении не позволит и телу найти покоя — отчасти поэтому втянул стражу в игру. Чтобы убить время. Чтобы не сидеть в камере в напряженном ожидании неизвестно чего. Чтобы не думать слишком много о произошедшем утром, о своем выборе — неясно еще, напрасном или нет. О князе, который скрывал правду. О крике посла, до сих пор звенящем в ушах…

Князь тоже понимает, что стратегические игры со стражей затеваются отнюдь не от душевной легкости. Время можно убить массой иных способов. Но то, что Титай способен на такие шутки, очень нравится.

Они выходят из цитадели бесшумно, особо не прячась. Михаил, Седьмой Меч князя, позаботился о спокойствии по крайней мере на пару часов. Спускаясь по лестнице, Алексей мимолетно придерживает своего спутника под локоть не потому, что тот может упасть, нет. Он хочет касаться его: намеренно, случайно, трогать, задевать как угодно. Наверное, в этом дело.

Улицы под вечер пустеют. Главные дороги освещены факелами на стенах домов, до переулков же добирается мягкий свет из окон. Свежий ветер заигрывает с людьми, забирается под полы одежды.

Они проходят несколько поворотов, и неподалеку раздается нарастающий гул чужих речей. Алексей цепляет Титая за запястье, вместе с ним сворачивает с дороги, прячась в тени виноградника. Есть что-то чудесное в этих шалостях. Не будь здесь парня — не пускался бы в игры. Разговор со скучными людьми у князя весьма короткий. А сейчас в шепоте прячется смех.

— Друзья посла, — тихо говорит Алексей, увлекая парня за собой.

Они скрываются в тени высоких деревьев и раскидистых цветущих кустов. Ускользают туда, где никто не угадал бы новую дорогу.

Титай оглядывается, не сбавляя скорости шага. Странное чувство ворочается в груди, стоит чужим пальцам сомкнуться на запястье. Это перестает быть похожим на что-то реальное. Титай хмурится, затем распахивая глаза от промелькнувшего видения.

Ночь новолуния самая темная. Небо не проливает слепящей белизны на стены домов, только звезды мерцают, подмигивая. Почти спал уже, но две юркие тени проскальзывают в оконный проем. Они втроем выбираются во двор, крадутся по балкам перекрытий над дорогами, перелезают на крыши. Один чуть не срывается, поскальзываясь. Бора смеется, Айташ зажимает ему рот ладонью. Они крадут лепешки: одну съедают, а еще две забирают с собой, чтобы отдать остальным.

Титай моргает, прогоняя воспоминание и сжимая руку в кулак. Это была одна из самых счастливых ночей. Но детство закончилось там, где были те игры на острие ножа. Разве можно сейчас вот так? Стискивает на груди края ткани, укрывающей голову.

— И ты говоришь об этом так просто? В смысле ты знаешь, что по твоему двору снуют шпионы, и ничего не делаешь?

Да что он за человек такой?

Ах да, шпионы.

— Знаю, конечно. Но зачем мне им мешать? Ничего важного они все равно не найдут и не услышат. Если их отвлечь, они непременно займутся чем-то другим. Будут мешать мне. А я только отделался от посла, — подмигивает князь после последней фразы.

Он знает здесь каждую тропу, поэтому пробирается почти вслепую, тихо цокая, когда под ногами хрустит ветка. Урчание живота Титая все равно оказывается громче.

— Ты голоден?

Стража должна была принести узнику что-то перекусить, но едва ли этого хватило, чтобы утолить голод на целый день.

— Нет. Все в порядке.

— Ну да, конечно. — Алексей косится с укоризной. Похоже, и сам еще не решил, как относиться к этому своему гостю. Тот умеет ударить и обнять, открыться и солгать. Одно дело — провести горячую ночь вместе, и совсем другое — узнать человека, стать с ним по-настоящему близким. Второе намного сложнее.

Титай опускает взгляд, бегло проводя ладонью по животу. Знал бы князь, сколько он может съесть в один присест, если дать ему волю.

— Если ты вдруг предложишь нанести визит на дворцовую кухню…

Алексей ухмыляется. Вот это другой разговор.

На кухне пахнет теплом, тестом и пряностями. Через открытое окно вместе со сквозняком пробираются ночные запахи гор: иссоп и лимонник.

Титай жмурится от удовольствия, закусывая мясо свежей малиной и запивая медовым вином. Покончив с одним угощением, бесцеремонно роется в сложенном на полках: там кухарка умостила то, что осталось от ужина. Обычно еду здесь не готовили впрок или больше необходимого. Но сейчас во дворце много гостей, так что приходится обо всем беспокоиться наперед — вдруг кто окажется с аппетитом? Князь улыбается прозорливости поваров. Он сидит за столом для прислуги, подперев голову рукой, и думает, наблюдая за юношей.

— В цитадель ведь не каждый пленник попадает, так? — спрашивает Титай.

— Верно. Это не темница, как ты уже мог догадаться. Я сам провожу там большую часть времени за работой, только на верхних этажах. Внизу же скорее… Комнаты ожидания для высокопоставленных гостей, находящихся в сомнительном положении при дворе.

— Сделай сокровищницу в амбаре, и никто не подумает искать там монеты? Умно.

Титай сощуривается с усмешкой. Алексей играет не по правилам, использует разницу в культурах, подменяет понятия. Кто знает, на что он еще способен? Чего от него ждать? Как с ним теперь говорить? Они не друзья, но и не враги.

— Знаешь, о чем я думал? Ты не похож на политика, так в чем же секрет? — Титай слизывает зернышко малины с пальцев; когда оборачивается, диски его серег поблескивают в свете восходящей луны. — Теперь меня терзают догадки и я не знаю, в которые из них стоило бы верить.

Титай спрыгивает с края стола, где оказался в стремлении добраться до верхней полки, — там обнаружились сладости с орехами. Возвращается к Алексею, обходя его по дуге. Изучает. Должен был по заданию, а выходит, что для себя.

— Твоя стража не теряет бдительности, но смеется. Дверь в камеру была заперта, зато открывалась изнутри, я проверил. Ты обустроил гостевые покои в цитадели и работаешь в тюрьме. Ты ничего не скрываешь от жены, но она продолжает тебя любить. Прости уж, князь, но это все так несовместимо. Будто это… Игра для тебя.

Алексей слушает, выковыривая из кекса изюм: виноград должен быть в вине, а не в сдобе. И раньше часто доводилось слышать, что не похож он на других правителей. Всегда князь считал это лучшим комплиментом. Он прекрасно помнил, как предпочитал решать дела его отец. Видел покинутую после землетрясения столицу, брошенные дома, запустевший и полуразрушенный старый дворец. Стефан… был похож на других князей. Делал так, как предписано. Разрушенное — оставить. Испорченное — выкинуть. Неправильное — забыть. Потому и любимым сыном он был ровно до тех пор, пока не стал «неправильным». Лишь короновали его, отец тотчас же забрал Григория, своего старшего наследника, не перечившего вековым устоям, и уехал с ним далеко на север. А Алексей остался править руинами. Вот только уже через несколько лет руины стали прекрасным городом, а Дорос окреп и обрел славу, какой не видал раньше.

Слова Титая действительно звучат как шутка, но князь живет именно так: держит рядом только тех, кто предан по своей воле, а не из страха. Женится на самом близком друге, а не в надежде заполучить покровительство какой-нибудь могучей семьи за морем. Желает слышать от сыновей смех, а не видеть их покорность. Возможно, это все ошибка. Но если благодаря ей счастливо целое княжество, Алексей готов ошибаться снова и снова.

— Прощаю.

Ночи Дороса жаркие, тягучие, как патока. Двое выбираются из дворца и скрываются в садах, прячась среди винограда и инжира. Алексей замирает за спиной Титая, касается ладонью плеча, указывая одной рукой на подлунные Тени. Там пробираются под стенами два человека. Алексей улыбается, прижимая палец к губам в ответ на удивленный взгляд юноши. Сменяется ветер, и Титай понимает, что князь обнаружил чужаков по запаху. Люди здесь не пахнут шафраном и кофе.

Сад сменяется сырым лесом, босые ноги тонут в мягкой траве. Сверху над ними нависают фрукты и цветы, оплетающие стволы деревьев. Во время путешествий Титай рассказывал много историй о древнем городе — Вавилоне. Его стены тянулись к небу. За стенами люди были счастливее богов. И в этом городе благоухали ароматами бесконечные многоярусные сады, равных которым не существует поныне. Древняя сказка. Всего-то фантазия, мечта. Но вдруг она обретает знакомые черты, мерцает призрачно в маленьком, абсолютно ничем на него не похожем Доросе. Титаю становится не по себе.

— Все хорошо? — Алексей проводит костяшками пальцев по руке своего спутника, отвлекая его от мыслей, заставивших так притихнуть.

— В детстве, в Эдирне, у меня никогда не получалось… шалить. Не знаю, не складывалось, и все. Я видел, как мальчишки из слуг играли ночью. Прятались по коридорам. Смеялись, закрывали друг другу рты. Дрались. Тогда я завидовал. Сейчас завидую сам себе, — Титай шепчет это, когда они жмутся к стене, чтобы обойти одну из сторожевых башен.

Алексей увлекает парня за собой, мимолетно подцепляя пальцами одну из золотых цепочек на его шее. Когда они выходят на открытое место, луна выныривает из-за гор. Ее пытаются съесть тучи, и лицо князя расчерчивает ровно пополам: слева темнота, справа белый свет. Будь Титай суеверным, принял бы князя за колдуна или джинна. За того, кто исполнит твои желания, но не так, как ты хочешь и ждешь. Однако Титай не суеверен. Поэтому он любуется, качает головой и оставляет на губах князя невесомый поцелуй, прежде чем убежать вперед по тропе.

— Ты вот скажи, кого больше любишь: отца своего или мать свою?

От таких вопросов Титай хмурится, сжимает кулаки. Его шлепают по запястьям. Пальцы разжимаются, исподволь подчиняясь боли.

— Какая разница. Не помню.

Наставник Калим улыбается, кивает.

— Вот и правильно. Правильно. Так дальше и поступай: не нужно привязываться к тому, чего не помнишь. А помнить нужно то, к чему не можешь привязаться. Помнить нужно, что тебе приказали и что ты должен делать. Остальное не важно.

— Отсюда можно увидеть море. — Алексей указывает на просвет между деревьями, туда, где светлеет небо от вечных пастушьих костров. — Когда первый раз ко мне прибыли люди из ваших земель, они все жалели, что сюда нельзя добраться кораблем. Я это исправил. Теперь они будут жалеть, что на гору нельзя взлететь, как птицам. Но с этим я пока ничего сделать не могу. Там границы моих владений.

— Где именно «там»? — Титай следит за его рукой.

— Видишь темный хребет? Это Калафатлар. За ним море. Там границы моей Алексы, княжества Феодоро. А море не принадлежит никому.

— Хочу быть морем, — вырывается необдуманное. Родиться бы поэтом, придворным сказочником, как пытался солгать. Не тем, кто есть. Слова князя отдаются в голове эхом, и начинает казаться, что очертания далекого становятся ясны. Видно дороги в ущельях. Видно темно-зеленые леса. Видно мачты кораблей с алыми и золотыми узорами. И десятки, сотни башен крепостей и исаров. Титай выдыхает резко, запрокидывает голову к небу. С трудом удерживает дрожь от мыслей, разрывающих ее. Сколько звезд. — О вас говорят как о призраках. О готах. Вы были везде, но нигде не остались. О вас так много слов и так мало записей. Почему?

Алексей не отвечает сразу, тянется к инжиру, растущему на дереве, срывает несколько плодов рядом и гладит один из них по спелому боку, прежде чем протянуть Титаю.

— Никто не знает, как звали моих предков. — Князь, не смущаясь, собирает добычу в подол накидки, ест на ходу. — Никому не известно, отчего Дорос почти три столетия пустовал и почему мое имя написано на камнях в храме. Мои земли навсегда останутся тайной, загадкой, что тревожит сердца. Я хочу стать занятной историей. Чтобы обо мне говорили всякие сказочники. — Князь нарочно задевает его плечом, намекая на то, кем, помимо прочего, представился Титай. — Когда-то я и сам не знал, из какого рода моя семья. Отец не говорил. Пришлось увязаться за ним и переплыть море, чтобы узнать. Кстати, именно из этой поездки я вернулся с Василиной в трюме. А кто был в твоем роду?

Титай слушает, принимая из рук фрукт. Они только что поели, но одно дело — кухня, и совсем другое — летние сады. От вкуса инжира широко распахиваются глаза. В Эдирне инжир сухой, иногда безвкусный почти. А тут сок настолько сладкий, что хочется жмуриться от удовольствия.

— Не знаю, если честно. Но море я уже переплыл. Может, тоже узнаю однажды, — отзывается он коротко, прежде чем задать волнующий вопрос: — Сколько у меня времени?

Перед тем кровавым рассветом просил именно об этом, о времени на раздумья. Князь помог, и о большем Титай заговаривать не смеет. Не спрашивает ни о своей судьбе, ни о княжеских решениях. По большому счету, от этого ничего не зависит. И лучше не знать, чего хочет владыка Алексы: наказания ему или помилования. Их дороги разойдутся очень скоро. Об этом ему тоже знать, конечно, не нужно.

— Я смогу выиграть день или два. Больше нет смысла скрывать, за что держат под стражей одного из людей посольства.

— Так мало… — бормочет Титай едва слышно.

— Посол волнуется. И я думаю, что лучше всего будет рассказать ему о том, что случилось. Мы ведь не хотим, чтобы он слег от переживаний прямо тут? — Князь посмеивается, перешагивая через небольшую ограду чьего-то домовладения. — Хочу сказать послу, что нам нужно во всем разобраться, прежде чем отпускать их в Порту. Кто знает, может, с тобой они привезли в город отравленную еду или украшения. Заодно я смогу посмотреть на лучшие товары Империи.

— Выходит, больше недели. — Эти слова приносят облегчение. — Надеюсь, этого хватит. Благодарю тебя. Но… — Титай медлит. Как бы то ни было, указывать правителям рисково. — Будь осторожен. Джахан не так прост, как кажется. И за ним Порта. Никто еще не уходил живым от Империи, попытавшись нарушить правила ее игры.

Уж Титай об этом знает не понаслышке.

— С тобой в моем городе ничего плохого не случится, — князь говорит это, притягивая парня к себе и пряча в тени, пока по ту сторону ровного ряда деревьев мимо них проходит караульный. — С остальным я разберусь.

Титаю хорошо до боли. Догадывается ли Алексей, кого удерживает, кого обнимает поперек груди? Знает ли, что среди Теней посла есть те, кому не нужно рассказывать об игре в прятки? И что сам Титай выучил правила лучше прочих?

Говорят, в Дорос сбегали люди, которых потом не могли найти. Говорят, что отсюда невозможно выбраться. Что тут стены ковали ветра. Что если спуститься в один из подземных ходов, то можно потеряться так, что и сам себя не найдешь.

Они прячутся в самых очевидных местах. На этот вечер Титай забывает, зачем он приехал сюда. Забывает, как танцевал с ножом день за днем, месяц за месяцем, доводя точность движений до идеала. Чтобы ни одна живая душа не могла подумать, что он танцами никогда и не интересовался даже. Никогда — до того рокового предложения взяться за это дело.

Забывает и о том, что потерялся здесь, в этом проклятом городе. Оступился и остался один среди двух чудовищ, пытающихся перегрызть друг другу глотки. Ему бы стравить их и сбежать, пока вой заполнит округу. Но с одним из них он смеется в ночных садах. С одним из них он прощается, касаясь мимолетно горячих пальцев в ободках колец, прежде чем спрятаться за дверью цитадели, как за дверью самой надежной клети. Об одном из них думает, прежде чем уйти в желанный глубокий сон после предыдущих насыщенных ночей.

Дни текут, как у царевны в башне. Алексей выполняет обещание: у Титая оказывается масса времени для раздумий. Вот только придумать он ничего не может, как ни пытается, и на смену легкомысленности приходит глухая тревога.

Титай старательно подыгрывает страже, которая делает вид, что охраняет преступника. Так нужно: люди Джахана настороже. Каждая сторона пытается найти лазейку. Посол — выяснить, отчего сорвался план и что известно князю. Князь… Его мотивы неизвестны, да Титай в них и не суется.

К исходу третьего дня он бродит по комнате как тигр в клетке. Бывал в сложных ситуациях, но в таких — ни разу. Невозможно связаться со своими, послать письмо. Пытался, но сделать что-либо через людей посла невозможно и опасно, а никто из жителей Мангупа не сможет ему помочь. А даже если бы смог, то письмо отправлять некуда и непонятно даже кому. Своих так подставлять бы не стал и просить о таком… О чем? Решить все за него? Нет-нет, на чужие плечи не взваливают задачи без ответа.

Как оказаться в Эдирне раньше посла? Отрастить крылья? Да и вряд ли это поможет. Предать князя и переметнуться на сторону Джахана, вымаливая пощаду? Поздно, против чести и глупо в наивысшей степени. Нельзя впутывать в это ни самого Алексея, ни его людей. Помимо прочего, никто не говорил, можно ли им доверять. Остаются лишь два пути: один лучше использовать только за шаг от гибели, второй просто рискован донельзя.

Очередной закат режет узкой полоской света человека, сжавшегося в углу кровати. Титай рычит коротко от безвыходности, подхватывает темную накидку и выскальзывает во двор. Он выбирает второй путь.

За проведенное здесь время успел понять, что Алес и Хвитан охраняют вход в цитадель, а не его комнату. Комната же легко открывается изнутри. Так что пересечь коридор и выбраться на улицу через окно не представляется чем-то сложным.

Нетрудно и вспомнить план города, скрываясь от лишних глаз по проулкам, под навесами крыш ремесленного района. Спасибо Алексею за ту ночную прогулку.

Титай идет туда, где винодельни не представляют никакого интереса для ведущих борьбу за власть. Туда, где во дворе играют дети. Один из мальчишек размахивает мечом, заявляя, что он — князь Алексей, а две девчонки — его враги. Титай фыркает, подхватывает одну из девочек на руки. Та вот-вот разревется.

Чудной незнакомец в плаще предлагает детворе рассказать сказку, которую они еще не слышали. Дети не то чтобы верят этому человеку в черном, но остаются рядом, когда он усаживается прямо на землю и говорит им — что-то шуршит в углу дома, промелькнув за темной балкой, — про мышь.

Да, про ужасную мангупскую мышь, которая была такой огромной, что оставила после себя гигантские норы в скалах. Именно в этих норах люди прорубили ступени, чтобы сделать тайные ходы Алексы, легенды о которых теперь пересекают моря и дальние страны. А предок этой мыши и вовсе был так велик, что отпечатком лапы поднял всю белую гору Мангуп.

К концу рассказа человек в черном становится уже не чужаком, а сказочником из неизвестной земли, загадочные украшения которого так ярко блестят, показываясь из-под края рукавов. Мальчишка смотрит, как вертится на ветру восьмиконечная звезда чародея, и соглашается помочь ему. Разумеется, при условии, что тот никому не навредит и принесет им новый рассказ.

Ко внутреннему двору цитадели Титай возвращается, когда солнце уже скрывается за хребтом. Возвращается, чтобы перевести дух и дождаться.

— Почему ты захотел стать князем? — брат задает этот вопрос отцу, пока на Алексея примеряют одежды, привезенные для коронации. Он вслушивается в чужой разговор из соседней комнаты. У них дома принято говорить на греческом.

— Мой отец хотел восстановить княжество. Оно принадлежало нашему роду. — Стефан всегда отвечает кратко и одинаково.

Григорий оглядывается на Алексея, который выходит к ним. Младший одет в белое с золотом.

— Алексей тоже продолжит дело дедушки?

— Не знаю. Нас это уже не касается. Ему решать.

Князь трет глаза, очнувшись ото сна, полного не самых приятных старых воспоминаний. Но первым делом отчего-то думает не об отце и даже не о брате. На прикроватном столике сверкает кинжал. Титай. Князь рассматривает оружие, блестящее в лучах рассветного солнца, и поднимается с кровати. Не снимал с пальцев кольца и теперь крутит одно из них. Теплый отвар с травами и медом стирает привкус горечи во рту. У него все хорошо. У тех, кто с ним, тоже.

— Алексей?

Молодой княжич оборачивается на голос вошедшего и вопросительно приподнимает бровь.

— Что такое?

— Ваш отец… — Растерянный гонец протягивает ему письмо.

Алексей ломает печать, пробегается взглядом по строчкам. Написано на готском, как будто в письме есть тайна. Только дочитав, видит, что посыльный никуда не ушел. Алексей склоняется над столом, пишет быстро и коротко, затем протягивает тому небольшую записку.

— Отнеси Василине. — Взгляд устремляется в туманную даль, где за стеклом в крупных каплях дождя почти ничего не видно. — Она теперь княгиня.

В этот день Алексей узнал, что его старший брат и отец спешно покинули Солхат[11], где гостевали, и, не заезжая в Дорос для прощания, уехали навсегда.

С тех пор письма Алексей недолюбливал и не слишком им доверял. Потому утреннюю торговую бумажку от посольства он читает с весьма кислым выражением лица.

Сегодня у его комнат дежурит Девятый Меч, Хало Баду, мирный, но весьма внушительный. Это неспроста: им предстоит нанести любопытный визит.

Недалеко от рыночной площади, в гостином дворе, расположились приезжие купцы. Многие из них присоединились к посольству, чтобы представить свои товары дворцу и получить разрешение на торговлю.

Кефей — как раз один из таких. Его временное жилище заполнено мешками и коробами: здесь приправы, травы, краски в порошках. Но Алексея интересует не это. Небольшая деталь в письме не сходится с тем, что он успел заметить при въезде в город. Не просто же так караваны пропускают через главные ворота, отслеживая каждый.

Князь проводит по одному из мешков, на ладони остается терпкий запах аниса. Это стоит целое состояние. Он медлит, прежде чем отдать приказ.

— Обыскать. Только осторожно. Позволите?

Последняя фраза обращена к перепуганному купцу. Тот несколько раз кивает, когда Алексей наугад открывает еще один мешок из десятков. Вот и оно. Торговец не трясся бы так, не прячь он запрещенного.

Князь усмехается и, поднимая ладонь, с шелестом высыпает обратно в мешок кофейные зерна. Кефей бледнеет, пытается хоть что-то сказать, но только бормочет невнятно. Ну все, выдворят его теперь взашей. Хорошо, если с товаром.

— Поговорим? А это, — Алексей набирает горсть зерен в ладонь и прячет в поясной мешочек, — я возьму на память.

Купец охотно кивает, махая руками и кланяясь несколько раз:

— Как вам угодно, как угодно, господин.

— Хочешь торговать этим? В моем княжестве, в Валахии, в Болгарии, Литве?

Лицо торговца вытягивается. Здесь точно есть подвох, но ситуация оборачивается куда лучше, чем он предполагал.

— Я хотел бы, да. Это дорогие зерна, первосортный товар.

— Я подпишу соглашение. Только у меня есть одно условие.

— Какое, Ваша светлость?

— Ты будешь торговать не через Геную. И не через посла Джахана. Через меня.

— Но он ведь… Ваша светлость…

— С последствиями я разберусь. И…

— И?

— И присылай мне иногда кофе. Зерна хороши.

День проходит в делах, но дождаться вечера все равно оказывается трудно. Алексей накидывает на плечи широкий серый плащ, такой же, как у его воинов. В этих одеждах его не узнает никто из чужаков, так что по улицам он идет быстро, не выбирая окольных путей. Сердце подсказывает, что именно сейчас лучше поторопиться. Или просто соскучился?

Первое. Определенно, спешил не зря. Потому что в комнате Титая нет. Судя по спокойствию стражи, те не видели, как тот выходил, иначе бы сразу доложили или не выпустили бы. Сбежал или что-то другое? Маловероятно, что он решил изменить своим же словам и струсить, вот так позорно скрываясь из виду. Нет, Алексей нутром чует: так этот человек не поступил бы. Он скорее мог попытаться встретиться с кем-то или просто пойти погулять — это уже возможные варианты, но, увы, и более опасные. Сейчас всюду люди Порты, большинство из которых настроено крайне недоброжелательно. Взгляд цепляется за приметную вещицу, лежащую едва ли не на самом видном месте. Это не совпадение. Пусть окажется так. Алексей прячет найденное в поясную сумку и быстро выходит из комнаты.

— Князь, там… — Ему навстречу несется Алес.

— Да знаю уж, что «там». — Алексей слегка раздражается, пытаясь угадать, узнать — и как можно быстрее, — где искать беглеца.

— Сейчас Андрей пришел, виноградарь. Говорит, сын его мелкий с каким-то колдуном познакомился и помог ему.

— И как это относится к делу?

— Так боюсь, это наш «колдун». У него, ну, — Алес очерчивает что-то на груди торопливо, — звезда такая приметная, подвеска.

Алексей чувствует огромное желание обнять воина, хотя минуту назад готов был прибить.

— С чем мальчик ему помог?

— Он время и место передал: встречу устроил с человеком из посольства.

— Где? С кем?! — Князь почти бежит.

— Да не знаю я, с кем, это ж ребенок! Но они сейчас должны быть во внутреннем дворе, здесь недалеко. Я соберу людей? — Алес бежит с ним, заведенный не меньше.

— Давай. Я пойду вперед. Найди меня и прикрой, только, Асень…

— Ась?

— Богом прошу, не наводи шума, пока не подам сигнал.

Прежде чем свернуть в арку перед цитаделью, князь пламенно обещает, что выпорет стражников голыми на площади в ближайший праздник за невнимательность, потому что «пленник» вышел прогуляться прямо мимо них. Смеется коротко, глядя на выразительные лица, и накидывает капюшон, выхватывая у одного из часовых кинжал. Оружие затыкает за пояс, прячет за спиной. На всякий случай срывает с шеи слишком звенящие украшения и швыряет в командира Мечей.

— Это не плата. Потом вернешь, валах!

Титай сливается с тенями на некоторое время и выскальзывает из них, как только слышит характерный шорох: будто шелест воронова крыла, но слишком близко. Случайный прохожий не разберет. Сам же, услышав сигнал, выходит в проулок между тыльными сторонами зданий. Если не показаться на свет, тот, кого он ждет, не проявит себя. Титай сам его так учил.

Мальчик, выслушав сказку про мышь, выполнил просьбу чужеземца и передал послание. Конечно, после этого он быстро убежал на виноградник и рассказал все отцу, потому что взрослые предупреждали о гостях с Востока и о том, что осторожность сбережет их дом и город от любой беды: если встреча не опасна, то и людям стража плохого не сделает, а если напротив, то он многих спасет. Сознательности ребенка не мог предсказать ни Титай, ни его «правильный человек».

Фигура в черном бесшумно соскальзывает с крыши, приземляясь напротив. Человек собирается сказать что-то, но Титай опережает, поднимая ладонь с двумя сжатыми пальцами.

— Мне нужна помощь.

Когда всю жизнь учат недоверию, учат стоять за себя самому, когда видишь бесконечную череду трусости, подлости и страха, волей-неволей теряешь веру. Привыкаешь быть осторожным. Привыкаешь сначала бить, а после спрашивать. Но бывает, все меняет одна искра. Если где-то в душе остается надежда, если сердце хочет довериться людям, достаточно этой искры, чтобы разгорелось пламя. Такой отправной точкой стала встреча с Алексеем, сдержавшим слово. Не пожелавшим возмездия за обиду. Протянувшим руку без всякой на то причины.

— Ты не убил князя.

— Да. Не убил.

Этому человеку врать нет смысла. Он из своих. Но что-то не так в его фигуре. В развороте плеч, в наклоне головы. Потому просьбу Титай не раскрывает, оставляет слова при себе. И не зря.

— Почему, Кир? Объясни мне. Ты столько лет стремился к свободе, верил в нее. Заставил и нас поверить в то, что возможна другая жизнь, без господ и тиранов. И что теперь?

— Что же?

Нехорошо. Титай тяжелеет, врастает ногами в землю, становясь выше и жестче. Метнувшись между ним и одним из домов, человек огибает его по дуге и оказывается сзади. У горла теперь блестит острие кинжала. Снова. Но с места Титай не двигается.

— Где твое оружие? Потерял в княжеских покоях? Вот на что ты променял свободу? Что он предложил тебе? Стать его девицей? Что он сделал такого, что ты позволил к себе прикоснуться? Ты, ненавистник мужеложцев и содомитов? А, не смешно ли? Ты, из-за которого я молчал впустую, корил себя, считал грязным.

С каждым новым словом бросает то в жар, то в холод. Титай распахивает глаза, и от осознания происходящего хочется выть. Не оттого даже, что рука друга — друга ли теперь? — пробирается под одежду, сжимает бедро. А оттого, что совсем забылся здесь. Проклятый Мангуп свел с ума, он совершил ошибку, и теперь разваливается весь мир. Нельзя было оставлять своих. Всего несколько дней без присмотра — и вот к чему это привело. Как мог он предположить, что ему хватит сил удержать все в руках? Нужно было предугадать, найти, поговорить. Нет. Должен был заметить раньше. Но чужие горячие взгляды, увы, всегда оставляли безучастным. Даже взгляды самых близких. Не сказанного вслух Титай не принимал, от намеков — отказывался.

— Бора, остановись, пока не поздно.

— А то что? Что ты сделаешь, Кир? Я тебе верил, я верил в тебя. Но теперь-то ты ничем не лучше остальных. Ничем.

За стенами крепости воздух прозрачен и сух. Ветер свободно гуляет по переулкам и подворотням, доносит голоса. Совсем рядом — можно даже разобрать слова, пока бесшумно крадешься, подбираясь поближе и доставая короткий кинжал. Алексей видит их — силуэт двух людей. Одного знает прекрасно: изгибы его тела угадает даже в темноте. А вот второго видит впервые. Незнакомец чуть выше Титая, весь в черном, как одевались Тени посла. Только темные волосы ровно острижены у плеч.

Незнакомец явно не в себе — зол, напуган и оттого опасен. Одно неверное движение, один звук или промедление — и нож у горла Титая полоснет по коже. Примерно на фразе про содомитов взгляд князя привыкает к темноте. Удается некстати разглядеть чужую руку под одеждой, оглаживающую бедро его Титая. Князь не рассуждает и не думает. Нечего думать, когда все ощущается так правильно и ясно. Разобрать детали можно и позже.

Увиденного становится достаточно для того, чтобы выйти из себя. Кровь кипит. Князь сейчас видит лучше, может двигаться быстрее, чувствовать острее. Как на охоте. Незнакомец слишком увлечен своей ненавистью и обидой, чтобы различать тихие звуки или движения воздуха. Князь вырастает у него за спиной, разворачивает плечи, сжимает запястье и отводит руку с ножом от горла Титая. Почти рычит, улыбается какой-то совершенно недоброй улыбкой, сжимая короткие волосы на макушке… Боры. Кажется, это имя он слышал только что. Дергает на себя и вниз, не жалея силы, подставляя бедро под чужую спину. Худое тело обрушивается на колено князя, принимая удар, усиленный собственным весом.

— Никак вы… Не научитесь держать свои грязные руки в узде. Не смей. К нему. Прикасаться, — князь говорит хрипло и угрожающе в самое ухо парню, сдавливает его запястье до отчетливого хруста. Кривой османский нож падает на землю, ударяясь о камни. Свой кинжал Алексей перехватывает удобнее. — Целый день вас, турок… — Он смотрит на Титая с деланым сомнением, словно пытаясь снять общее напряжение. — Он же турок?.. Манерам приходится учить.

Прошло не так много времени, а ночные вылазки за лепешками превратились в ночные вылазки за человеческими жизнями. Их было трое, и каждый из них помнил правила: не терять головы, не терять веры, не терять чести. Бора нарушил каждое. Поэтому Титай слышал чужие шаги, а он — нет.

Труднее всего было закрыть глаза и не подать сигнал тревоги. Труднее всего за пару мгновений принять решение, заставить себя поверить в то, что друг уже не друг. Многое можно простить, осудить, многое может быть спорно. Можно убедить себя, что острые слова сказаны лишь от обиды. Принять то, что чужой рассудок помутился. Но есть вещи, оправдания которым подобрать просто нельзя. Недопустимые вещи. Например, предательство.

Из опасных объятий Титай выскальзывает спокойно и плавно. Смотрит не на князя, лишь на парня, которого тот продолжает удерживать.

— Турок, да.

Теперь Бора — один из чужих, не из своих. А значит, не важно, где он родился. Важно, на чьей стороне он решил сражаться. Голос звенит напряжением. Это страшно до смешного. Почему, дурак? Зачем ты сделал это? Титай присаживается на корточки, оказываясь на уровне глаз бывшего друга. Так, чтобы видеть эти глаза: полубезумные, полные боли и злобы.

— Я предупреждал. А теперь скажи мне вот что…

Послушаешь этот ровный ледяной тон, так можно подумать, что происходящее Титая не волнует. Но выдают подрагивающие пальцы с черными ногтями.

— Кому ты продался?

Бора рычит в ответ, лихорадочно бормочет что-то про честь и «я бы никогда». Но человеку с таким количеством злобы тяжело врать. Фальшь видна, как трещина в хрустале. Горло мертвой хваткой сжимает горечь.

— Ой ли? Никто не должен был знать о моем плане. О том, что я собираюсь прикончить князя и сбежать. Никто, кроме меня, Джахана и… Как оказалось, его людей. Так скажи мне, друг, откуда у тебя это? — Титай цедит слова сквозь зубы, с трудом сдерживая бурю в груди. И подкидывает золотую монету с именем посла, положив на ноготь большого пальца. Даже сейчас, сейчас смог бы выслушать и забыть весь бред, что парень здесь нес. Но тот вдруг кричит, изворачивается и, подхватывая из пыли нож, целится князю в плечо. Алексей улавливает порыв Боры, хочет уклониться, но не успевает — Титай оказывается быстрее. Он легко перехватывает движение руки, которую сам же ставил, и меняет направление удара. Лезвие входит глубоко в грудь несостоявшегося убийцы.

Поднимается Титай медленно и тяжело. Не моргая, смотрит, как в пыли и собственной крови хрипит и корчится один из тех, кто обещал быть верным до конца своих дней. Под лунным светом его глаза блестят от злых слез, которые он, впрочем, не прольет. Не по этому человеку.

— Не трогал бы ты князя. Это моя добыча.

И снова у Алексея на самом дне желудка просыпается другой, неутолимый голод: поднимается, ворочается то самое желание сделать этого юношу своим. Чтобы такой человек стоял за плечом, скрывался в тени, играл на раздевание с его стражей, был в его руках по ночам. Конечно, это желание не было таким четким и в голове билось простым, но емким «хочу» где-то на фоне более уместных мыслей. Бора мог быть не один. Он мог привести за собой хвост, даже не желая этого. И раз о цитадели стало известно, нужно найти другое место для Титая. Но для начала…

Алексей перешагивает труп, закрывая собой печальную картину, и заключает Титая в объятия. Нет, уверен, что ему не нужны ни жалость, ни слова поддержки. Просто крепкое плечо рядом да, пожалуй, пара минут покоя. Как и каждому сильному человеку, способному прикончить предателя.

— Он был твоим другом?

— Нет. — Самообладание трещит по швам. Его не хватает на такое. Все мысли несутся кувырком, раскалывая голову. Если даже Бора продался, то кому верить? Не князю же, которого знает один день? Здесь будет то же. Возможно, Алексей уже договорился с послом. Быть может, в цитадель возвращаться нельзя, там ждет засада. Быть может, он вообще сейчас пришел не для того, чтобы помочь. — Просто знакомы давно.

Титай лжет, пытаясь собрать себя, не рассыпаться здесь, перед чужаком. Лжет, неосознанно делая шаг назад и поднимая взгляд на князя. Тот весь в крови. Брызги на щеках, на золоте колец. Запутался. Поддаваться сомнениям нельзя, он это прекрасно знает. Но сил сейчас не хватает.

— Он ударил тебя? Я не успел?

— Т-ш-ш… Тише-тише. — Алексей разбирает и растерянность, и недоверие на красивом лице. Неудивительно. Но как некстати. Из-за этого сопляка Титай может замкнуться для мира. Ты держись. Держись, мир намного больше и прекраснее, чем узкий круг трусов и лицемеров. Достаточно вырваться из него, и для этого осталось сделать лишь шаг. Может, самый трудный, но всего шаг. Как жаль, что впечатление о жизни люди так часто складывают из пары бед, а не десятка радостей. — Это не моя кровь. — Князь стирает большим пальцем алые капли с кожи. Получается только размазать. — Здесь небезопасно. Нужно спрятать тебя и спокойно поговорить. Идет? — Алексей отстраняется, заглядывая в светлые глаза. Чтобы увидел, чтобы сосредоточил мысли на нем. Поднимает руку, подавая условный сигнал. Позади слышатся шаги и тихий звон: Алес и Хвитан выходят из укрытия. За ними отряд.

— Все целы?

— Ну почти. Приберите здесь. И подготовьте второе место, о цитадели наши друзья узнали.

Судя по тому, что князь не называет это самое место вслух, Мечи в курсе происходящего. Хвитан кивает и без промедлений взваливает труп себе на плечо, как будто веса в такой ноше — с кошку.

Титай не может отвести взгляда от мертвеца.

— Эй, — зовет мягко Алексей.

Титай вздрагивает, очнувшись, и осознает, что дышит как загнанная лошадь, в руке зажат нож. Он быстро разжимает пальцы, отбрасывая оружие:

— Плохая привычка — оказываться около тебя с острыми предметами…

Отступает было снова. Мерещатся янычары на городских улицах, но это княжеская стража. Титай моргает, жмурится с силой. С трудом сглатывает и кивает, стараясь не смотреть больше на труп. Убирает за пояс то, что выпало из кармана Боры вместе с монетой посла. Это подвеска-звезда. Такая же, как у него самого. Подвеска оказывается без шнурка или цепочки — Бора снял ее. Значит, он давно все для себя решил. Монету же Титай протягивает одному из воинов, огибая Алексея и сокращая расстояние в несколько шагов.

— У него нет семьи. Будете хоронить — вот плата за ваши труды. Если князь позволит. — Он оглядывается на Алексея. Нигде не было почета тем, кто поднимает оружие на правителя. Но бросить этого человека в канаве не смог бы.

У Титая стальные нервы или слишком много плохого опыта. Второе, конечно, более вероятно, пусть и хотелось бы думать иначе. Алексей не сводит глаз с Титая и кивает Хвитану, чтобы принял монету. Нападавшего не ждало бы ничего хорошего после смерти, но он позволит нарушить правила. Ради одного достойного человека.

Алексей оставляет стражу исправлять последствия встречи смертного с колдуном, а сам уводит парня по темным закоулкам, по таким проходам между домов, которых нет ни на одной карте. Держит его руку, чувствуя, как ладони склеивает подсыхающая кровь.

Вторым надежным местом оказывается сторожевая башня — не одна из семи прекраснейших, воспеваемых проезжими летописцами, а попроще. Неприметная и безликая, она стоит на другом конце города, совсем рядом с банями.

Внутри уже давно подготовлено все необходимое.

— В детстве я любил здесь ночевать. Прятался, представлял, что идет война и мне нельзя отпирать дверь. Строил баррикады. Однажды я не выходил отсюда три дня, и меня вытащили через окно. Так я обнаружил слабое место башни и, когда отстраивал заново город, эти окна замуровал. Теперь есть только бойницы наверху. — Алексей указывает на деревянные перекрытия второго этажа. Он запирает за собой массивную дверь, скидывает плащ прямо на пол и смотрит на Титая обеспокоенно: тот даже не следит за рассказом. — Тебя-то он не успел ранить? — В вопросе сама собой сквозит горечь. Очевидно, успел. Не оружием, так словами.

Возможно, Алексей расстроился бы, узнай он, сколько цинизма собралось в этом человеке. Не врожденного — приобретенного. Его приходилось наращивать, как металлические пластины доспеха на кожу. С каждой новой смертью. С каждым новым лжецом. С каждой попыткой извернуться в жизни так, чтобы задело меньше. Но задевать будет всегда. И чем больше юлить, тем сильнее запутаешься. Титай понял это еще ребенком, когда пытался выпустить лебедя, застрявшего в рыболовных сетях. Птица не верила человеку, как не верил чужакам сам Титай. Но она билась, вырывалась и не давала даже шанса себе помочь. Титай сердился: он-то знал, что хочет только добра, но его отказывались слушать. Тогда впервые он подумал: если ожидаешь увидеть врага, то обретаешь его в любом. Возможно, стоит не судить людей прежде их поступков. Как не стоит и бояться того, чего человек еще не успел совершить.

Лебедь задохнулся — сети перетянули его шею. Титай разрезал сети ножом, достал лебедя, зажарил его и съел. Так в итоге случится со всеми, кто поддается страху.

Бора не верил ему до конца. Испугался, решил, что Джахан могущественнее. Но Блистательная Порта — это сеть, не больше. Останется найти нож, что смог бы разрезать.

Титай моргает, возвращаясь к реальности. Вокруг незнакомое место. Не получается даже вспомнить дорогу, по которой сюда пришел. Теряет сноровку.

— Со мной все в порядке, — отвечает он на вопрос князя. Он останавливается у двери. Трет тыльной стороной ладони висок, пытаясь понять теперь для себя: а правда ли это? — И я был бы в порядке, даже если бы ты не пришел. Мне пришлось убить его из-за тебя, ты же понимаешь?

Титай смотрит исподлобья. На князе почти нет украшений. Надо же, как предусмотрительно. Он ведь тоже мог рассказать все парню. Мог найти слабое звено, подкупить, допросить, и тот потерял бы разум… Хмурится, резко мотнув головой. Прячет руки за спину, отступая к стене.

— Прости. Я… У меня было не так много друзей, чтобы я мог притвориться равнодушным. — Титаю сложно признаться в том, что солгал. Но он делает это, от укола стыда опуская взгляд.

— Если бы его не убил ты, это сделал бы я. — Алексей говорит спокойно, потому что судьба Боры была предрешена с тех пор, как тот решил обнажить оружие прямо у цитадели. И с тех пор как решил, что вправе трогать чужое бедро, держа нож у горла человека. Любовь не добывают угрозами. — Просто хорошо, что жив остался ты. Это… Это уберегло меня от многих неверных и поспешных действий.

В дверь стучат. Раздается голос Алеса: он принес воду и полотенца. Другие люди, кроме двух командиров из Мечей, сюда допущены не были: лучше перестраховаться, чем снова перепрятывать узника.

Алес ставит большую чашу с теплой водой на стол и быстро уходит. Дел у них сегодня полно.

Князь понимает молчание Титая. Не требует ничего, не напоминает о титулах и положении: сам смачивает мягкую ткань, скручивает, выжимая. Подходит, стирая кровь с лица Титая. Живой. Он остался невредим. Кажется, именно сейчас Алексей понимает, что многое делал не зря. Что в его городе народ не боится стражи. Что беспокойство не становится доносом. Что даже детей здесь учат не лгать родным и беречь близких. Те глупости, за которые он иногда себя корил, полагая, что тратит время на эфемерные мечты… Те глупости пустили корни и стали деревом, чьи ветви способны удержать над обрывом.

«Мне становится страшно тебя потерять».

Алексей замирает, не в силах произнести это вслух. Его всесилие, его бравада и бесконечная уверенность вздрагивают сейчас. Едва заметно, тонко, застревая выдохом в горле. Он никогда не чувствовал подобного. Мог каждого защитить. Закрыть рукой, отвести любую напасть. Но Титай не в его власти. Он принадлежит другому миру. Он может выйти на улицу, шагнуть за ворота, и ни один закон этого города не будет иметь над ним силы. Ни один закон, что мог бы спасти ему жизнь. Как сегодня, когда он повстречался с человеком из мира своего, не из Дороса. В том переулке свет мог угаснуть в этих глазах, и ни гнев, ни радость не смогли бы уже ничего изменить.

Алексей хочет его себе. Но, стоит протянуть руку, пальцы хватают лишь воздух.

Чувства застают врасплох, кружат голову. Князь сживается с ними, присмирев, и достает из сумки на поясе сломанный гранатовый браслет. Тот самый, что снял ночью после пира с ноги Титая. Тот самый, что Титай оставил на полу цитадели нарочно.

— Это твое, кажется.

Внутри Титая буквально рычит гордость, детская привычка проявлять непокорность при любом удобном случае. Но это рабская, дурная забава — так он делал только ребенком, а сейчас вот вспомнил, когда слабость ударила в живот. Нужно от нее избавляться. Не пытаться вздернуть подбородок. Не дерзить только потому, что перед ним «один из господ». Алексей — человек. Достойный уважения, кем бы он ни был. Человек, оказавшийся достаточно внимательным, чтобы заметить оставленный сентиментальный знак.

Титай сомневался. Выскользнуть незамеченным — и нет забот. Пусть разбираются как хотят. Пусть князь наказывает стражу, не уследившую за гостем. Пусть думают что угодно. Но вспомнился громкий смех валаха, понимание беловолосого стража, которого никто не просил проявлять чуткость и показывать, что питье в кувшине не отравлено… Нет, они не заслужили того, чтобы их подставили. Всю жизнь посвятив борьбе с запретами, Титай захотел вдруг соблюдать правила игры. Хотя бы немного. Как умеет.

Гранатовый браслет — единственная примечательная вещь, о которой князь мог бы знать. Если допустить, что для него той ночью случилось что-то важное, то Алексей должен вспомнить украшение, сломанное его рукой. Вспомнить и понять, что Титай не пытается исчезнуть не попрощавшись. Что уход его был намеренным личным решением и стража не виновата.

Титай шумно выдыхает, закусывает нижнюю губу. Щекам горячо внутри, прохладно снаружи от влажной ткани.

— Почему ты пошел за мной? Я молился, чтобы никто не помешал. Один неверный шаг — и даже мне было бы не уйти от его ножа. — Титай поглаживает прозрачные камни в золоте звеньев браслета, поддевает ногтем алые бусины-подвески. — Не ожидал, что ты окажешься… Таким человеком.

Алексей смотрит внимательно и, кажется, видит, что творится в этой голове — красивой и немного дурной. Стирает кровь с лица, шеи. Конечно, этой воды и тряпицы не хватит, чтобы вымыть обоих, но хотя бы так. У Титая тревожно сведены брови, выражение на лице меняется от хода мыслей.

— Потому что мы вроде как вместе хотели со всем разобраться. Я выигрываю тебе время, охраняю тебя не для того, чтобы над тобой надругались и убили в подворотне, — князь все-таки говорит это, не сдерживая глухие рокочущие нотки в голосе. — Каким человеком я оказался, по-твоему? — Алексей отходит, занимается наконец собой. Наклоняется над водой, набирает полные ладони. Омывает лицо, вскидывается, зачесывает мокрыми пальцами волосы.

Титай, пряча браслет в карман, разглядывает его — сначала исподлобья, затем и открыто. Скользит взглядом по спине, запоминает жесты и движения. Что-то беспокоится в груди, возится. То вспыхнет огнем, то притихнет от случайных прикосновений ли, поворота головы. Он оказывается рядом бесшумно. На пробу проводит ладонью по плечу Алексея. Обходит его, останавливаясь сбоку. Поддевает пальцами его подбородок, чтобы погладить под скулой, растирая подсыхающую каплю по едва заметной щетине.

Вот оно. Его хочется трогать. Так, чтобы… Ускользающая догадка растворяется, отступая перед словами. Титай отнимает руку, вскидывает бровь:

— Я слышу ревность?

Возможно, не имеет смысла юлить перед ним. Посмотрим. Еще немного. Титай окунает пальцы в чуть теплую воду, болтает, играясь. Отвлекает мысли.

Постепенно он начинает чувствовать себя не таким раздерганным. Фокусируется, будто складывается по кусочкам в того юношу, что приковал к себе взгляд. Князь мог бы и по руке хлопнуть за такое, но только усмехается, позволяя себя потрогать вдоволь. Выпрямляется, смотрит чуть сверху и не отрицает:

— Именно ее ты и слышишь. — Алексей прижимает к лицу свежее полотенце. Не от смущения, конечно. Он же не мальчишка. Откладывает свою защиту на стол, только когда Титай начинает говорить.

— По чужим рассказам мне пришлось много о тебе узнать. — Титай запоминает вопрос и отвечает на него наконец: — Я изучал тебя по негодованию, по страху противников. По восторгам — их же и тех, кто тебя почитает. Ночью после пира мне показалось, что это выдумки. Что тебе, как и всякому правителю, приписано излишне решимости, своеволия, воинственности. Показалось, что ты мягок и сердечен, светлый князь. — Титай коротко ухмыляется, замирая на какое-то мгновение. — Захотелось тебя защитить. Но сейчас я вижу, что в заступничестве ты не нуждаешься. Так что… — Он подбирает полотенце за Алексеем, вытирает пальцы насухо. — Посмотрим, кто ты такой. Поспешных выводов я делать больше не стану. Не с тобой.

Алексей слушает рассказ о себе, состоящий по большей части из догадок.

— А я и мягок, и сердечен. Но и крови на руках не испугаюсь. Защитить смогу. Вот только и мне защита нужна, почему нет? Мы оба здесь потому, что ты защитил меня, Титай. — Князь улыбается удивлению юноши. — Ты лучше скажи, зачем ушел? Думал ли вернуться после? Ты придумал что-то?

Очень хочется верить, что парень все-таки умный. Что сам разберется, где ему будет безопаснее и лучше. И не будет кусать ту руку, что хочет ему помочь. Титай переводит дух, отводя мысли в сторону. Давно столько разом не говорил открыто, аж не по себе.

— Показалось, что придумал, да. Хотел попросить у Боры помощи. Отправить его самого или отправить через него послание… Не знаю, это был довольно опрометчивый шаг. Решил обратиться к тому, кого знаю давно. Не понимаю теперь, кому вообще можно верить и как выбирать людей. — Титай кривит губы, скалится, с досадой отшвыривая полотенце.

— Раз уж мы заговорили о доверии… — Алексей нехорошо прищуривается. — Не раз слышал, что тебя зовут Киром. Ты назвался мне иначе. Где правда? — Спрашивает прямо, без ловушек. Пусть сам расскажет, так всегда вернее. Отмечает чужие выводы, понимая, что снова в нем не ошибся: у парня есть голова на плечах. Вот пусть там и остается как можно дольше. Алексей снимает испачканную накидку, стягивает рубаху. Хоть штаны не заляпались — и то хорошо. Вместо одежды накидывает простыню, как плащ. На нем все одно любая тряпка выглядит дороже. — Мне, кстати, можешь верить, — кидает князь как бы между делом. Не убеждает, а просто говорит об этой возможности. И дает право задать свои вопросы на этот счет, если они есть.

— Все правда, князь. Оба имени мои. — По обыкновению, получается уклончиво, загадочно. На деле же на вопрос Титай отвечает коротко и без раздумий, пока мысли увлечены другим. Нет времени горевать, нет времени даже чувствовать скорбь. Когда Джахан узнает о смерти Боры, он возьмется за другого человека. Последнего, с кем Титай был близок. Нужно добраться до него первым… И хорошо бы узнать сначала, не сделал ли этого посол, чтобы не повторять ошибок.

Титай устраивается на ступенях лестницы, бегущей по спирали вверх. Опирается плечом о стену, наблюдает сквозь перила за человеком в комнате. Было бы здорово верить, да. Но эта роскошь останется для кого-то другого. А пока нужно дождаться, чтобы князь ушел.

Титай не доверяет, ускользает и уворачивается. Алексей может это понять, но не принять. Было бы странно, начни Титай с ходу просить о помощи. Но и наткнуться на такую колкость после нескольких попыток спасти его, спрятать и защитить за последние дни…

— Я вижу, что сделал недостаточно, чтобы заслужить твое доверие?

Фигура юноши легко обнаруживается за перилами, бросающими на того причудливую тень.

— Считаешь, что мне нужно от тебя что-то, и поэтому я хочу помочь? — продолжает Алексей. — Что, например? Ты наблюдателен и умен. Играешь в стратегии. Должен понимать, что все проблемы с послом можно разом решить, убрав с доски тебя. Но именно тебя спасают, прячут, приставляют личную княжескую стражу, выторговывают для тебя время, чтобы дать возможность разобраться с делами, и все это даже без лишних вопросов… — Алексей произносит это низким и мягким голосом, не уговаривая, не убеждая, а только перечисляя все, что случилось за последние дни. Чтобы было нагляднее.

— Я не… — Титай дергается было, чтобы возразить. Но Алексей продолжает:

— Или именно это тебе и мешает поверить, что от тебя ничего не нужно?

Титай замирает, как бабочка, наколотая на иглу. Во рту становится сухо и горько. Это пробирает стыд. Так бывает, когда другой человек говорит правду, которую не хочется признавать. Он поднимается на ноги, постукивает пальцами по перилам, оттягивая время. Ответить придется. И лучше сделать это лицом к лицу, а не издалека, как последний трус.

— Я не верю тебе. — Спускается с лестницы, останавливается напротив. Складывает руки на груди, впиваясь пальцами в кожу под браслетом. — Мне стыдно перед тобой за это. Но и… Я не просил доказывать, что я могу тебе доверять. Потому что знаю, что это невозможно. Я просил о времени. И благодарен за то, что ты выполнил эту просьбу. Настанет час, и, если буду жив, отплачу тебе за помощь. Не бывает так, чтобы человеку ничего не нужно было взамен на услугу. Твоя стража… Они были добры ко мне, я ответил тем же. И тебе верну долг.

Очевидные вещи. Те, на которых они росли. Только ему это все говорить неловко. Тяжело удерживать взгляд, и пальцы холодеют мгновенно.

Князь видит, что слова добрались до сердца. Хорошо. Верно полагал, что от пережитого человек может отстраниться. А вместе с горячей ночью доверие не идет об руку, иной раз даже наоборот. И такую броню лучше пробивать сразу. Иначе окрепнет потом — не докричишься.

— А ты не обязан мне благодарностью, — говорит князь неожиданно. — И стыдиться тебе тоже нечего. Наоборот, подумай о том, что ты можешь сделать, пока у тебя есть моя рука. Надеюсь, не сбежишь снова, чтобы тебе при первой же возможности воткнули в спину кинжал. Будь умнее своих врагов, Титай. А что до твоего намерения отплатить мне за помощь… Ты разве не понял, что это я выражаю тебе свою благодарность? Твое дело ее просто принять. — В серых глазах отражаются огоньки свечного пламени. Алексей замолкает на время, позволяя ему самому осознать сказанное. Думай, Титай. Думай. Тогда ты спасешься. — Расправь плечи. Ты воин, а не наложник. Не испытывай стыда, потому что ты не сделал ничего постыдного. Не прячься в тени, потому что сейчас прятать тебя — моя задача.

Титай вскидывает брови. Человеку свойственно использовать других в своих интересах. Также человеку свойственно отрицать это всеми силами: каждому хочется прослыть преисполненным добродетелей, бескорыстным, честным. И с этого начинается один из самых больших путей лжи. Алексей же открыто предлагает воспользоваться ситуацией. Да и сам…

Обходящий до этого помещение по кругу, Титай останавливается. Краснеет сразу всем лицом. Нет. Нет-нет, он же не может… Оборачивается медленно.

— Благодарность? О, за что же?

Уточняет осторожно, потому что внутри все бушует, мечется из стороны в сторону. Догадки, и гордая злость, и смущение. Но было бы опрометчиво выпускать эмоции, придумав ответ самому. Особенно после слов, от которых рождается губительное чувство: надежда. Не на себя, а на кого-то извне. Слышать его так сладко, так хорошо хотя бы на мгновение представить, что все это взаправду. Что не он прячется за чужую спину, но за его собственной спиной вырастает надежная стена.

Алексей бы не стоял сейчас здесь, не получал бы столько любви от людей, столько доверия и власти, если бы не пользовался возможностями, которые ему давала жизнь. А когда имеешь многое, нужно быть щедрым, чтобы это не потерять. Самое ценное — это не деньги и не влияние. Самое ценное — те самые возможности, которые используешь для достижения цели. Этим он и делится.

Князь следит взглядом за парнем, который, как пантера, обходит по кругу, но уже не стремится нападать и защищаться от всего вокруг. Это ему нравится куда больше, чем начало их разговора.

— Во-первых, ты спас мне жизнь, пойдя против приказа. Это дорогого стоит. Во-вторых… — Князь делает внушительную паузу. — Хочешь, чтобы я произнес это вслух? Уверен? Обычно, когда высокопоставленный муж помогает кому-то пониже рангом, кто красив, хорошо сложен и так далее, то его цель — плотские наслаждения, получив которые этот высокопоставленный муж полностью теряет интерес к тому, кому покровительствовал, и превращается в отвратительного человека. Так что в нашем случае эту цель можно отбросить, потому что все уже случилось. И случилось настолько хорошо, что я не могу не благодарить тебя за подаренную мне ночь. Принимая во внимание детали, это стоит не меньше спасения жизни.

Признаться, для себя Титай так и не успевает определиться, хочет ли слышать это. Но Алексей говорит обо всех сомнениях, естественным образом успевших появиться в голове.

— Ах ты… — Титай весь вспыхивает. Горят и шея, и грудь. Он прикрывает ладонью половину лица, прижимает холодные пальцы к горячей коже. И улыбается, закусывая губу. — Ужасный ты человек.

С головы до ног — ужасный. С этой своей улыбкой, с простыней вместо одежды, способный в любой ситуации быть победителем и в любой тряпице выглядеть сиятельно.

— Не такой уж и ужасный. Просто необычный. Знаешь, с перчинкой. Ты пробовал острый перец? — Алексей хрипло смеется, смотрит на собеседника. Любуется открыто его движениями. Титай не выдерживает и тоже смеется, вздыхает глубоко и взволнованно, обеими ладонями зачесывая волосы. Да так и остается с поднятыми руками на некоторое время.

— Да. Съел как-то на спор целый стручок. Не зарыдал даже.

— И что получил в награду?

— Ну… Я спорил с начальником тюрьмы, так что меня выпустили раньше срока.

— Так ты преступник?

— Помимо прочего. По настроению, я говорил. Тогда вставлял палки в колеса городской страже, помогал купцам. Меня скрутили на базаре в четвертый, кажется, раз за неделю и решили проучить.

— Даже так. Бунтарь.

— Немного. Кофе должен принадлежать народу.

— Я тоже так считаю.

На некоторое время в комнате воцаряется тишина. Нужно решиться, чтобы говорить дальше.

— Среди Теней Джахана есть парень, Айташ. Его имя при рождении — Курт, и об этом знали только мы трое. Он, я и Бора. Это поможет… добиться доверия при необходимости. Я не знаю, не добрался ли посол и до него. Хотел встретиться сам, проверить, но… — Титай пожимает плечами, разводит руками, наконец опуская их.

Ничего ты не знаешь, князь. «Многое» не всё. Хотя это, быть может, вообще не имеет значения. У твоих игр другие правила. Глядишь, и привычную партию можно разыграть по-другому. Спасти-то нужно всего пару фишек.

Конечно, Титай не выйдет сегодня ночью из башни. Если вздумает — Алексей хоть сам останется его сторожить, а утром познакомит с супругой, которая первой придет сюда с факелом.

— Спасибо. — Алексей чувствует разом столько благодарности, что не знает, куда ее в таком количестве девать. Протягивает руку, но не выдерживает и пары мгновений — сам цепляет парня за бок, мягко подтягивая к себе. Ладонью проводит по скуле, по щеке и шее, решив не усмирять этого порыва. Он не останется на ночь, пусть и крайне велик соблазн, так хоть подарит немного ласки.

Едва Титай тянется пальцами к руке Алексея, как оказывается в его объятиях. В груди что-то поджимается, дыхание перехватывает. Он смеется и обнимает князя в ответ. Ныряет руками под его накидку из простыни, обвивает ребра, прижимается крепко, замирая так, пока глаза не перестает жечь.

Можно не чувствовать ничего, отнимая десятки жизней, и взвыть от одной-единственной смерти, как будто впервые познав пустоту. Можно не чувствовать запахов и потерять голову от одного-единственного аромата на чужой коже. По плечам бегут мурашки. Все кувырком, непривычно, не так. Друг обвиняет. Враг благодарит.

— Ты уходишь, верно? Прощаешься ведь сейчас? А мне лучше сидеть в башне и не высовывать отсюда носа? До какого момента?

Слушаться, покорно играть по чужим правилам странно. Но он готов хотя бы попробовать.

Титай тянется навстречу, не вырывается из объятий. Для князя это маленькая сладкая победа, которая пьянит и сворачивается теплом в груди. Хочется обнимать его всю ночь, держать крепко и целовать, но нужно, нужно дать ему отдохнуть, дать возможность привести мысли в порядок.

— Умница.

Алексей согласно кивает, искренне хвалит, гладит Титая ладонью по спине снизу вверх. Каменные мышцы поддаются, постепенно расслабляются. Правда, услышав «умница», он делает страшные глаза и едва не клацает зубами в возмущении.

— Атаром клянусь, откушу тебе лицо, князь.

Тот хмыкает и целует юношу в щеку. Еще раз. И еще, ведь в этом нет ничего непозволительного, верно? А Титай угрожает абсолютно искренне, находясь в смешанных чувствах оттого, что при этих словах Алексей осыпает его лицо поцелуями. От нежности Титай совсем столбенеет и теряется. Упирается ладонями в грудь Алексея, выворачивается из объятий, как кошка, что сама лезет под руку и тут же убегает, стоит потянуться в ответ. Действительно, о многом нужно подумать и как-то уложить это в голове.

Алексей его не удерживает, размыкает объятия и начинает собираться.

— Лучше бы посидеть здесь тебе пару дней, пока все не уляжется. Мне тоже нужно время, чтобы разобраться в происходящем и не наломать дров. Мои ошибки могут обойтись нам гораздо дороже. Если понадобится что — скажи Алесу или Хвитану, они рядом и будут к тебе заходить.

— Два дня… Как долго. Но я постараюсь.

Непонятно, зачем князь все это делает. Одной благодарности не хватило бы на такое. Но с этими вопросами разобраться поможет только время.

Стоит закрыться двери, Титай падает на кровать лицом вниз и выдыхает так шумно, будто все это время не дышал. Кровать оказывается очень широкой, надежной и… жесткой. Так что ребра выказывают недовольство падением. Но усталость обрушивается внезапно, даже пошевелиться уже не выходит. Титай засыпает прямо так, в одежде и поперек кровати. Через перекрытие потолка просачиваются из бойниц второго этажа ветер и баюкающие ночные запахи горячих трав.

За последние дни тайно бродить по засыпающему городу входит в привычку. Алексей не возвращается во дворец и не откладывает дела на завтра. Кто знает, чего теперь могут стоить даже минуты промедления. В цитадели он умывается еще раз, окончательно стирая следы вечерних приключений, и сменяет одежды простыми. Не стоит пугать этого Курта, как и привлекать лишнее внимание к ним обоим.

Если очередной друг Титая окажется предателем, то разговор будет не очень длинным. Но если тот хоть чем-то благоразумнее Боры, получится выиграть немного времени до того момента, как в нем узнают правителя и, например, решат напасть. За то, что пленил его друга. Или убил второго. Или еще за что-нибудь — в таком деле всегда повод найдется. Тут как монету ни подкинь — все одно упадет на ребро.

Узнать, кто где находится в его столице, несложно. Иоанн умеет слушать шепот и быстро передает весточку отцу. Отправить с прислугой записку для одной из Теней посла тоже особого труда не составляет. В записке только место и имя, что должно вызвать доверие или хотя бы выманить.

Алексей готовится к встрече и спускается в западный овраг. Здесь, в одной из беседок банного двора, два человека, увлеченные беседой, не привлекут лишнего внимания. Это место, в отличие от переулков и темных дворов, создано именно для приятных разговоров. А уж каким окажется этот разговор…

С наступлением ночи пустеет рынок, пустеют фонтанные аллеи и площадь перед октагоном. Зато банные дворы, утопающие в садах и мягком рыжем свете, горожане вниманием не обходят. Тихие речи, компании и пары, уважаемые пожилые люди и совсем юные, которых уже не удерживают по домам и которые способны гулять после дневной работы до утра, — все здесь. Лето, цветущее и благодатное, расправляет ладони на вершине горы.

От теней листвы, подрагивающих на теплом ветру, отделяется другая, непохожая на них: узкая и высокая человеческая фигура сначала смешивается с толпой, направляясь в сторону князя, затем, видно разглядев его, замирает. Поколебавшись, человек подходит ближе. Почти так же тихо, как ходит Титай.

— Чем могу служить, владыка? — Глубокий молодой голос скрывает раздражение так же умело, как тень от покрова на голове — лицо. Пришедший явно ожидал увидеть здесь не его, но князя Готии узнал моментально, даже без богатых одежд и украшений. Еще бы не узнать.

— Надеюсь, что можешь. Здравствуй, Курт.

Алексей кивает в ответ. В тени ротонды, увитой виноградом и плющом, звук заглушается, если не говорить нарочито громко. Если не стоять вплотную, так и не услышишь ничего за внешним гомоном. Раз сразу узнал, значит, хорошо выучил его лицо.

— Ты оценил, что пришел сюда сам, а не под конвоем? — Князь указывает рукой на скамью напротив. — Я хотел бы поговорить с тобой. И хорошо было бы надеяться на твою честность, это возможно?

Сначала нужно прощупать зыбкую почву. Понять, с каким настроением новый знакомый будет отвечать и получится ли вообще разговор.

— Разумеется, господин.

Курт — а это, вне всяких сомнений, он — ждет, пока собеседник закончит каждый из вопросов, и отвечает на оба сразу. Занимает указанное место, не сводя взгляда с князя. На какой ответ тот рассчитывал, интересно? И откуда знает имя? Но этих вопросов задавать нельзя. Любой из них может навредить: ему самому или другому человеку. Особенно второй.

Ответ Курта очевидный, но иначе никто в его положении ответить и не смог бы.

— Наверняка тебе интересно, откуда мне известно твое родное имя, верно? — В качестве залога беседы можно не требовать с него, а предложить самому; это кажется неплохим вариантом. — Его одолжил мне Титай.

Намеренно называет его именно так, рассудив, что это имя имеет большую ценность, чем второе, каким пользовался посол. Не говорит пока, что Титай назвал его сам и добровольно. Если Курт служит Джахану, тому при подобных новостях быстро станет понятно: Титай вовсе не пленник.

Фигура на скамье замирает. Затем шевелится вновь, скидывает с головы покров. На князя смотрит парень вряд ли старше самого Титая. И становится очевидным, что прятать лицо он мог не от большой таинственности: внешность довольно приметная. Короткие волосы совсем не скрывают разного цвета глаза — один карий, другой голубой с темным пятнышком — и ухо, у которого явно недостает кусочка. Курт вздыхает, превращаясь из Тени в человека.

— Значит, он в безопасности. — Юноша смотрит пристально, остро и как-то хищно. — Это хорошо.

— Я рад, что успокоил тебя. Теперь успокой меня ты, чтобы он и дальше был в безопасности. — Князь поднимает руку в жесте, призывающем к молчанию, как только рядом слышатся шаги. Настороженность оказывается лишней, это один из работников бани. Принесли ужин. Кинув взгляд в сторону открытой кухни, Алексей находит глазами одного из своих лучников, без приметной формы, в обычной городской одежде. У воина на коленях сидит миловидная девушка, а сам он вовсю наслаждается выходным. Вот только князь прекрасно знает, что никакого выходного у стрелка сейчас нет и что его подослал Алес, чтобы князь был не один. А ужин не что иное, как сигнал, чтобы сказать об этом. — Угощайся, если голоден. — Алексей кивает на еду и сам берет кусочек ароматного мяса прямо руками, водружает на лепешку и отправляет в рот. — Я могу приказать тебе. Ты можешь солгать. Я могу пытать тебя. Ты все еще можешь солгать. Я могу казнить тебя — уверен, при должном уровне преданности идее человек способен солгать и в этом случае. Ты не хуже меня знаешь, что в столице творятся… странные дела. Каждое неосторожное слово способно стать приговором для кого-то. Ни один из нас не может верить другому. Ни один не может задать вопрос открыто. Но у меня есть власть, у тебя — нет. Потому я хочу предложить тебе сделку: я скажу тебе то, чего ты знать не должен. То, что позволило бы тебе быть уверенным: ты сможешь ответить искренне, о чем бы я ни спросил.

— Где сейчас Кир? — выпаливает Айташ, перебивая.

— Не так быстро, юноша, — усмехается князь. — Я расскажу о нем. И получу ответы взамен. А после разговора возьму тебя под стражу. Согласен?

Алексей протягивает руку над столиком, звякнув браслетом. От его энтузиазма и улыбки сейчас любому стало бы не по себе. Айташ хмурится, взвешивая риски. Раз уж князь не рассказывает ему так просто, где держат Титая, велик шанс, что и остальным не говорит. Можно попробовать, раз есть вероятность, что это устроил Титай. Если нет, то сам и ответит за свою ошибку. Парень стискивает челюсть так, что выступают желваки. И пожимает протянутую руку.

— Идет.

Ничего ужасного не происходит. Небо не разверзается, на землю не проливается огненный дождь. Хотя, по ощущениям, должно было случиться хоть что-то из этого. Вокруг шумит двор, неподалеку слышится смех, в воздухе витает запах вкусной еды. Только в одной этой ротонде, кажется, царит мертвая тишина. Слышно собственное да чужое дыхание.

— Вот и славно. — Алексей откидывается на спинку скамьи, вальяжно устраивая на ней руки. — Титай хотел увидеться с тобой этой ночью. До того, пару часов назад, он уже виделся с вашим общим знакомым. Борой, если память не изменяет. Тот высказывал Титаю претензии личного характера, распускал руки и собирался лишить бремени жизни. Титай сейчас жив, а Бора — нет. После такого вечера мне показалось разумным спрятать Титая на время. Поэтому сейчас здесь я, а не он. Достаточно? — Князь протягивает руку и отрывает еще один кусочек мяса, но только не расслабленно, как в прошлый раз, а будто выдирает его из еще не остывшего трупа своего врага. Достаточно вспомнить о произошедшем недавно, чтобы лицо омрачилось отпечатком не самых светлых чувств.

Айташ хмурится еще сильнее, становясь мрачнее грозового неба. Но отнюдь не от страха перед правителем.

— Мертв, значит… Хорошо. Кир убил его? Или вы, господин? — Парень снова замолкает. — История не совсем правдивая, ведь так? — Это может быть выдумка, проверка, что угодно. — Насколько я знаю их, Бора обожал Кира до слепоты, он… Вряд ли смог бы его убить. Только угрожал? — Костяшки пальцев белеют от напряжения. Сам бы сейчас разорвал это мясо, так что чувства князя разделяет вполне.

— Молодец. — Алексей не скрывает усмешки. — Он бросился с ножом на меня, и уже после этого Кир прикончил его. Но если бы Бора попытался довести начатое до конца, не оставив вожделенную цель в покое, то это сделал бы я.

Злость и ревность немного развязывают язык. Алексей шумно выдыхает, усмиряя нрав. Судя по лицу собеседника, он чувствует… Примерно то же?

— «До слепоты», говоришь. Видимо, слепое обожание его и погубило. А еще у него было это. — Князь достает из-за пазухи золотую монету, перебирает пальцами, ловко прокатывая ее, и прячет обратно, чтобы никто, кроме Айташа, не смог разглядеть. Золото Великого посла тот узнает даже в полутьме. Его глаза становятся шире, выделяясь на смуглом лице.

— Значит, вы здесь потому, что обнаружили предателя и подозреваете меня? Полагаете, я мог поступить подобным образом?

— Именно так я и полагаю. Кир хотел встретиться с Борой, потому что доверял. Тебе тоже доверяет, потому и назвал мне твое имя. Сказал, что это поможет. — Алексей делает долгую паузу, перед тем как продолжить. — Ну так что? У тебя такого нет? — спрашивает он, имея в виду то самое золото. — Достаточно теперь, чтобы поговорить со мной?

Айташ думает, мешкает с ответом, подбирает слова, взвешивает все.

— Я преданный слуга своего господина. Как и Кир, и Бора. Но я служу ему только в той мере, что позволяет мне совесть. Мы с ней в любовных отношениях, однако взять золото за жизнь Кира она не согласилась бы. — Парень тянется к блюду, цепкими пальцами отрывая еще кусочек лепешки. Пусть владыка Готии знает, что и ему лишнего не продаст. А лишнее князю и не нужно. Ответа становится достаточно, чтобы сменить настороженность на расположение.

— Тогда расскажи, что за браслет у него на ноге?

Протянутая рука Айташа замирает на мгновение, затем продолжает движение. Юноша качает головой. Ну и вопросы князь выбирает.

— С каких пор господину интересны украшения? И почему именно это? — Неужели из всего золота, что было на Титае на пиру, князь заметил одно? Значит, тот сам дал знать, что это важная вещь. — Киру он достался от матери, — начинает Айташ. — Это не браслет даже — ее ожерелье. В рабство мы попали детьми. Господин приказал заковать его ногу в украшение. Это было… Наказанием. Напоминанием. Я знаю эту историю. Но принадлежит она ему. Возможно, он хотел бы рассказать ее сам, если вы позволите.

— Хм.

У матери Титая были богатые украшения. В любом случае, раз это не безделушка, нужно будет починить и сделать хорошую застежку.

— Что с именем? И у тебя, и у него их два.

Чем дольше Айташ говорит с князем, тем свободнее двигается. Волнение отпускает, просыпается интерес к ужину. Пусть даже ел до этого — виноград со стола господина никогда не бывает невкусным.

— У нас отняли имена. У всех, кого забрали в тот день. Запретили произносить их, упоминать как-либо. Взамен дали клички. Кому-то по внешности, — усмехается он коротко. — Мое, Айташ, означает «красивый, как месяц, твердый, как камень». Хотя родное имя больше отражает суть. — Курт, которого при рождении назвали Волком, пожимает плечами, предупреждая возможный вопрос. Он очевиден, а секретов в ответе нет. Тем более эту историю он рассказал бы каждому, пусть даже и выйдя на площадь. Когда он заговаривает снова, в голосе отчетливо слышится гордость: — Кир свое имя получил по заслугам. Сговорился с другими рабами и поднял бунт против господина. Они тогда почти победили, скрутив охрану. Но это была глупая затея: в городе, полном янычар, они не успели бы ступить и шага со двора. Тогда один предатель их сдал, донес о мятеже. — Виноградина щелкает на языке, брызгая на нёбо сладким соком. — Это был я. Кира выволокли на середину двора и высекли как зачинщика. Господин стал называть его так, сравнивая с Киром Великим, — мол, тоже повел за собой народ, тоже потерпел поражение. И по происхождению, конечно. Он из Парсы, вы же знаете?

Постепенно парень становится все более увлеченным. «Это хорошо, — думается князю, — и говорит о многом». Айташ производит неплохое впечатление, и очень хочется надеяться на его преданность Титаю. Оттого Алексей удивляется особенно сильно, когда слышит, что именно Айташ донес стражникам о мятеже. Поднимает брови.

— Ты подставил его? Видимо, после этого ваши отношения изменились, иначе странно, что ты здравствуешь.

Айташ вдруг смеется, и это первый раз, когда на узком лице появляется хоть какое-то выражение, кроме вселенского мрака. Кивает согласно.

— Я его ненавидел. Он меня тоже. Мы постоянно дрались, я пытался испортить ему жизнь при любом удобном случае. А потом… Потом да, это изменилось. Кир мне названый брат.

Острый взгляд поднимается на князя. Взгляд, не обещающий ничего хорошего, угрожающий. Если бы человек напротив не назвал личного имени, не сказал о браслете, да и вообще не дал понять настолько явно, что они с Киром близки, разговор велся бы совсем иначе.

— Странно, что он жив. С его-то рвением делать все по-своему, — замечает князь.

Курт пожимает плечами, уплетая ягоды уже с мясом. Такой взгляд вполне бы мог сойти за покушение, если бы рядом была княжеская стража. Но стража не так близко, чтобы реагировать на мнимую опасность, а взглядом нельзя пронзить тело.

— Именно из-за его рвения делать по-своему он уже несколько раз за эти дни мог погибнуть.

Парень попал в точку. Алексей выдыхает устало, припоминая мимоходом, что так не утомлялся даже от выходок своих сыновей. После слов о братстве чужой волчий взгляд даже нравится. Князь усмехается, кивает и наклоняется вперед, глядя так же пристально и глубоко.

— Я полагаю, ты смотришь на меня так, говоря, что готов на многое ради его безопасности. Я прав?

— Да, я… Конечно. Я за ним на край света пойду. Любой из нас.

— Любой? Ты про Теней Джахана? Как выяснилось, не любой. Ты тоже был бы осторожен на всякий случай. Я знаю, чего хочет ваш посол, но его методы… — В свете садовой лампады в мочке Айташа вдруг блеснула серьга, и князь вспомнил об одной занятной детали. — Твое ухо. В бою кусочек потерял или это одна из тех историй, когда вы не ладили?

— Ага. Это он откусил, собака. — Айташ расплывается в довольной ухмылке. — Я не хотел носить серьгу, снимал постоянно. А хозяин вешал ее каждый раз обратно, вот почему-то именно туда, и ни в какое другое место не соглашался, сколько я ни умолял. Ухо болело, не заживало. Я не мог спать и ходил злой, как демон. Кир заметил это. Мы тогда еще не были в ладах, так что… Он полез в драку. И откусил сережку вместе с куском уха. Кровью весь двор залили. До меня не сразу дошло, зачем он это сделал. Но мои уши не трогали больше, чтоб от заразы не подох, да и некрасиво уже было. А его снова высекли.

— Снова высекли. Так вот откуда его шрамы… Как же вы дошли до того, что стали назваными братьями?

Парень выглядит довольным, рассказывая про откушенное ухо, и вообще кажется действительно преданным, а не помешанным, как тот, первый.

— Да всякое в жизни случается. Как говорится, каждый может откусить тебе ухо, но не каждый после этого станет облизываться. — Айташ широко улыбается в ответ. Конечно, поговорки такой нет и, скорее всего, никогда не будет: слишком абсурдна. Он поднимает взгляд к небу, отслеживая положение луны. — Меня скоро хватятся. Когда шел сюда, слежки не было, но так… Им лучше быть начеку, господин. — Он кивает в сторону стражников на летней кухне и опускает взгляд. Не надо бы так смотреть на князя, верно? Вздыхает, трет ладонью лицо. Мысли нелегкие, он мрачнеет снова. Помнит, что отсюда обещал уйти под стражей.

— Спасибо за честность, Айташ. Хочешь передать ему что-то? — князь спрашивает и предлагает сам. Это было бы вполне естественным желанием для друзей. На предостережение кивает. Конечно, его стража не так беспечна, какой может показаться, но осторожность не будет лишней. Впрочем, нужна она не везде, и следует знать меру.

— Я отпускаю тебя сейчас. И буду надеяться, что ты оставишь нашу встречу в секрете. Иначе от этого может пострадать он, а не я.

Чувствуя, что разговор идет к завершению, Курт подбирается, накидывает покров на голову и прячет в одеждах подвеску, которая некстати выглянула из-под жилета. Но смотрит на князя с удивлением и заинтересованностью, когда тот не зовет стражу и не приказывает взять его, как договаривались. Поднимается, склоняясь перед Алексеем:

— Благодарю за доверие, Солнце Хазарии. Буду рад помочь в любом деле, если понадобится. — Он собирается уже было раствориться в темноте, пока представилась такая возможность. Но ноги останавливаются, так и не переступив порога ротонды. Голос становится тише и глубже. Айташ заглядывает куда-то далеко, где среди песка и солнца их тела находил лишь металл и камень. Такими они и выросли. — Его шрамы на спине… Не знаю, известно ли вам, но от пары наказаний такие не остаются. Многое заживает со временем. И меня били — все прошло. Кир не унимался. Его не удерживала ни тяжелая работа, ни наказание в яме, ни угрозы. Он был безумен и своим безумием умел заражать всех вокруг. Прошло не так много времени, и он поднял людей на бунт снова. На этот раз он замыслил не побег — битву.

Это был страшный день. Они вооружились, они нападали. Десятки мальчишек, еще почти детей, решивших, что смогут выжить, если пойдут открыто сражаться за свою свободу. И когда нелепое восстание подавили, наказать одного лишь зачинщика оказалось недостаточно. Их бы казнили всех, но потеря велика. Это случилось за пару дней до большого торга, и хозяину нужны были живые души. Причастных приказали высечь — не розгами, плетьми. Бунтовщики дрогнули, готовые отступить от него. Кир развернулся к ним тогда.

— Я помню, как он на них смотрел… — продолжал Айташ. — Не хотел бы я знать, о чем в такой момент можно думать.

Когда первого поволокли по коридору, Кир вырвался. Выскочил на середину двора и успел прокричать одно только слово. Он потребовал, чтобы их судили по чести, как мужчин, за их преступление. Назвал их семьей. Потребовал, чтобы его гнев утолили справедливостью. Чтобы их отпустили, а он принял бы наказание за каждого. У хозяина не было выбора. Проигнорируешь такой вызов при городской страже — и даже о богатом уважаемом человеке начнут ходить слухи.

— Кира били всю ночь. И никто в эту ночь не спал. Но никто не мог подойти к нему наутро — мучила совесть. Меня бы тоже мучила, если бы я позволил выдержать такое вместо себя. Но тогда я вдруг понял, что, окажись в числе восставших, я бы остался с ним. Разделил наказание хотя бы надвое. И я один пошел к нему. Выхаживал его, пока заживала спина. Так мы перестали враждовать. — Речь обрывается. Слышно только ночь. Но потом Айташ добавляет вполголоса: — Я говорил, что верен своему господину. Но мой господин не Джахан. — В разноцветных глазах отражается мимолетно качнувшееся пламя. Айташ еще раз кланяется. — Поспешу оставить нашу встречу в секрете. Я бы предпочел, чтобы и Кир не знал о ней, но, полагаю, это невозможно. Позволите мне идти?

Когда Курт уходит, услышанная история долго еще не оставляет разум князя в покое. Нужно обладать огромной волей, уверенностью и безграничной добротой, чтобы сделать такое. Чтобы раз за разом воевать безоружным. Когда Айташ собирается уйти, князь действительно отпускает его без слежки: сказанные последними слова отзываются в душе человеческой благодарностью. И мурашки бегут по загривку от догадки, кому этот Волк на самом деле отдал свою верность.

Звуки в ночном городе стихают, гаснут факелы, и вместе с крупным редким дождем опускается вожделенная прохлада.

Спрятав голову под накидкой, Алексей возвращается к башне, где спрятано его сокровище. Ладно, еще не совсем его. Пока — нет. Князь отпирает дверь своим ключом, но прежде возвращает Хвитану монету посла, которую одолжил перед уходом на встречу. Вот теперь пусть хоронят. Эту историю можно считать завершенной.

В комнате темно. Свеча на столе почти догорела, и только маленький огненный хвостик вздрагивает, потревоженный движением воздуха от двери. Сон Титая всегда был чутким: малейший скрип — и зоркий взгляд уже направлен на вошедшего, следит за каждым движением. В городе, где шорох может обернуться змеей или крысой, хочешь не хочешь, а научишься просыпаться. Но, странное дело, сейчас он спит крепко. Как упал поперек кровати, так и спит, убаюканный теплом, надежностью: стены башни, массивная дверь и караул, выставленный за ней, охраняют его. Наверное, никто в мире не мог бы больше радоваться заключению, чем он сейчас. Дыхание спящего человека ровное, подрагивают ресницы в отсветах гаснущей свечи. Только плечи поджимаются от ночного холода, да бегут мурашки.

Под ногами князя тихо скрипят, прогибаются доски, когда тот подходит к столу. Берет новую свечу, поджигает от угасающей и ставит в подсвечник. Делается светлее. Титай спит, поджав плечи, и видно, что ему холодно. Даже не накрылся. Очень хочется разбудить его, сказать, что Айташ предан ему больше, чем послу. Обрадовать после недавнего предательства. Но желание не тревожить сон Титая куда сильнее. Алексей накрывает его мягким теплым одеялом, присаживается на край постели и долго смотрит, осторожно убрав с лица черную тугую прядь только тогда, когда та соскальзывает от дыхания и щекочет щеку.

От прикосновения Титай вздрагивает, сжимает пальцы. Видно, как напрягаются мышцы на руках под браслетами. Но приподнятая было голова падает обратно, он благодарно шепчет:

— Алексей… — Сердце бьется гулко, жарко от резкого пробуждения. Титай переворачивается на спину, выбираясь из-под копны волос. Смотрит снизу вверх туманно. — Все в порядке?

Заостренные обычно черты лица сейчас смягчены сном и тенями. Тепло… Князь укрыл, значит. Вот бы никогда не выходить из этой крепости. Кажется, редкая тюрьма бывает лучше свободы, и волк начинал когда-то есть с человеческих рук, став собакой. Титай закусывает губу, пугаясь собственных мыслей, но так и не успевает в них погрузиться. Князь смахивает этот морок, гладит по виску, нагоняет дрему. И Титай засыпает снова, даже не дождавшись ответа.

Алексей решает его больше не тревожить, поправляет одеяло и наклоняется, не удержавшись от того, чтобы поцеловать высокую скулу. Слишком много нежности нашлось, когда увидел его таким… мягким в полудреме. Удивительно, каким все-таки разным он может быть: поднимать бунты, принимать наказание за других и вот так выглядеть, как самый красивый южный цветок из Парсы.

Алексей покидает башню, возвращаясь во дворец за полночь. Кажется, он не был в своих покоях с той ночи после пира. И, зайдя туда, в идеальном порядке все равно видит отголоски воспоминаний: раскиданную по полу одежду, поднос с фруктами на ковре, блестящие кольца, за окном вспышки молний. Видения эти набрасываются, кружат, и Алексей поддается, обрушиваясь на кровать. Утром. Все утром.

Нож глубоко входит в чужое горло, кровь брызжет на белую стену, медленно стекает крупными густыми струями. Титай падает на мостовую с предсмертным хрипом, а собственные руки в чужой крови так и не могут дотянуться, ухватить — до него не добраться, как быстро бы Алексей ни бежал.

Ухмылка Джахана, палящее солнце, ослепляющее глаза, паруса, бьющиеся на ветру. По трапу рабы поднимают сундуки, заводят красивых коней, что гнут шеи, встают на дыбы и не желают покидать землю. Титай то склоняет покорно голову, то упирается, вскидываясь, как те кони, оборачивается на князя. Кричит, но слов не разобрать, они идут как сквозь толщу воды. Голос звучит в голове сам, отдельный от видимого глазами, рычит раскатами гнева: «Ты предатель. Это у вас в роду. Предатель».

Алексей подскакивает на сбитой постели. Простыня липнет к взмокшему телу, оплетает ноги. Колотится сердце, подбивает под самое горло, мешает дышать. Чтобы согнать злой морок, недостаточно просто провести по лицу. Чтобы прийти в себя, недостаточно оказывается и подняться с кровати. На улице только начало светать. Еще прохладно, из птиц лишь соловьи заливаются в кронах деревьев под окнами. Князь быстро одевается и так же стремительно покидает дворец. Просто нужно увидеть его прямо сейчас, убедиться, что все в порядке, что Титая не нашли, не забрали. Что есть еще время. Только нужно унять грохот в груди по дороге. Это сон просто. Просто сон.

В башне тихо. Алексей кивком здоровается с Алесом, недавно принявшим вахту, и осторожно, чтобы не разбудить раньше времени того, кто внутри, открывает дверь. Свеча давно догорела, но новую уже не ставит, оставляя комнату в синеватом предрассветном мраке. Находит взглядом кровать, спящего Титая и просто ложится рядом поверх одеяла.

Кто-то смотрит сквозь узорчатый затвор окон. Кто-то наблюдает, как по белой дороге в полутьме удаляется приметная фигура высокого человека. Княгиня за многим следит, но еще больше — видит. Она тихо шепчет что-то подошедшей служанке, не сводя взгляда с окна. Руфина кивает и уходит выполнять поручение.

Женское крыло дворца живет по своим правилам, обычно позволяя мужчинам досыта играть с властью. Но когда на безупречные светлые камни ее столицы проливается кровь, Василина понимает, что настало время для нового гобелена.

Одеяло шевелится. Из-под него показывается Титай. Окутанный теплом и запахом трав из подушки, трет глаза.

— Соскучился, князь?

Видел его ночью. Но спал один, это точно. Значит, Алексей пришел уже после. Странно, волнительно и неловко понимать, как часто они видятся. Титай высвобождает из-под одеяла руку, тянется к лицу князя, заправляя за ухо прядь светлых волос, та завивается локоном. Алексей выглядит измотанным.

— Дурной сон? Или уже успело что случиться?

Покидая дворец, князь не думал ни о чем, но сейчас голова проясняется, вырисовывается план на день: что нужно будет сделать, с кем поговорить… Проснувшийся Титай отвлекает князя от тягостных дум. Князь улыбается мягко, смотрит в сонные глаза. Любуется им — диковинным, почти диким и в то же время удивительно понятным. Тревоги на время отступают. Он успокаивается, прогоняя суматоху из головы и сердца. Страх — липкая штука, но и избавиться от него легко. Достаточно просто этого захотеть.

— Дурной сон. — Алексей кивает, целует Титая мимолетно в середину ладони, просто так. — Приснилось, что тебя не стало. По моей вине. А потом все сменилось, и тебя уже грузили на корабль, а ты смотрел на меня с укором.

— Если меня будут грузить на корабль, я буду смотреть на тебя с ненавистью. — Титай смеется глухо, отчасти потому, что ладонь жжет чужой поцелуй. Он запрокидывает руки и потягивается всем телом. Нежность утром кажется чем-то немыслимым, странным. Особенно нежность, ничего не требующая взамен. А Алексей не похож на того, кто ожидает ответа.

— Вот это больше похоже на правду. Но сейчас лучше о другом. Я виделся вчера с Айташем.

— Правда? — Титай замирает, переворачивается на бок, подпирая голову рукой. Выглядит по-прежнему, но можно заметить, как он напрягся. — И… Что же? Нашел у него в кармане монету посла?

— Нет, монеты у него не нашлось. Более того, он тебе верен, Титай из Парсы, откусывающий друзьям уши. Я удивился, правда, когда он ответил мне на греческом, а потом и вовсе продолжил разговор. И многие из вас могут так же легко говорить на нем? — Он чуть щурится, ожидая ответа. Не подал виду вчера, но сейчас показывает, что удивлен этим.

— Нет, не многие. Я учил его, когда учился сам.

— Парень обещал помощь, если таковая будет нужна, и я отпустил его с миром.

— Верен, значит. Вот как, — отзывается Титай задумчиво, но тут же меняет ход мысли: — Интересно, чего он тебе не рассказал? — Улыбка на губах горчит. Титай водит пальцем по одеялу, гоняет складки ткани, собирая их в узор. Встает. Движения быстрые, легкие. Привести бы себя в порядок. Возможностей для этого маловато; однако, склонив голову набок, он все же распускает волосы из-под украшения и распутывает локоны пальцами.

Алексей лежит здесь, безоружный, заявившийся на исходе ночи без охраны. Как можно быть таким беспечным? Самоуверенным? Доверчивым? На месте стражи приставил бы к нему человека, что следовал бы по пятам в любой момент и в любом деле.

Титай поворачивается спиной, чтобы не показывать, как мрачнеет, поднимает руки и снова собирает волосы в оковы золотых цепочек.

— Твоя любовь отпускать возможных врагов до добра не доведет, — выдыхает он, возвращая себе душевное равновесие. — Хотя в этом случае ты и оказался прав. Айташ не сделает ничего дурного. Если уже не сделал, то это дает надежду. У него были все шансы.

— Где твой браслет? — князь спрашивает вдруг, поднимая брови, будто вспоминает о чем-то важном. Хотя так оно и есть — в памяти всплывают обрывки вчерашней беседы с Айташем, рассказ о злосчастном браслете. Вещь обретает и смысл, и ценность. Это память, пусть и очень печальная.

— Здесь. А что? — Титай оборачивается, взглядом указывает на карман, где спрятано украшение.

Раздается стук. Дверь отворяется, в комнату входит Алес, коротко здоровается и, оставив на столе поднос с завтраком, исчезает.

Аппетит пока не успевает проснуться, а вот жажда терзает еще с ночи. Титай подхватывает кубок с фруктовым отваром и пьет, возвращаясь на кровать. Алексей собирается рассказать ему о своем намерении, попросить отдать на время браслет. Но Титай вдруг неуловимо меняется. Его лицо сереет, учащается дыхание.

— С тобой все хорошо?

— Да, конечно, — быстро отзывается Титай, но замолкает, прислушиваясь к себе. — Просто голова кружится.

— Ничего, доченька. Просто голова кружится, — сказала маленькой Василине мать. Это были последние слова жены Василевса. Сам он, правитель Византии, царь царей, не посмел и шагу сделать к постели угасающей императрицы. Только посмотрел на дочь, стоящую на коленях с зажатой в ладонях бледной рукой матери, и повелел мастеру сделать кольцо. Такое, что сумело бы уберечь самого близкого человека от злого умысла. Василина берегла подарок, а позже передала ценную вещь мужу.

— На пирах ли, в быту или на охоте не пей из чужой чаши. А если придется, то прежде проверь: не почернеет ли серебро на твоем безымянном пальце.

Алексей выхватывает кубок из рук Титая, окунает в воду палец с хитрым кольцом Василины. И проклинает весь мир, отшвыривая кубок прочь, — яд.

Титаю с каждым мгновением становится все хуже. Он и сам понимает, что попался, прижимая холодные пальцы к горлу. Как же… Как глупо. Всегда был осторожен, а с Алексеем совсем голову потерял.

— Иди сюда. Быстро. — Алексей рывком укладывает его к себе на колени, давит на живот. Скидывает на пол вчерашнюю чашу из-под воды и заставляет над ней склониться. Титая начинает трясти, и князь больше не медлит: накручивает на руку копну черных волос, заставляет раскрыть рот и проталкивает внутрь пальцы. Из распахнутых глаз Титая от натуги проливаются слезы. Его выворачивает в несколько мучительных спазмов. Это больно, стыдно. Из горла вырывается стон, и Алексей покрепче прижимает его к себе, чуть покачивая. От собственного волнения в том числе.

— Ну вот и кто еще тебя так за волосы подержит…

Титай правда засмеялся бы, но только жмурится в ответ, освобождая желудок от яда. Когда выпускать становится нечего, мотает головой.

— Нет, еще не все. Прости, придется потерпеть. — Алексей поджимает губы и разворачивается в сторону двери: — Алес!

Воин моментально появляется на пороге. Оценив обстановку, приходит в ужас, шагнув было внутрь башни, но князь прерывает его намерение поговорить:

— Принеси воды. Быстро. И убедись по дороге, что от нее никто не подохнет, иначе допивать будешь сам.

Валах бежит быстро, как никогда в жизни. Ему не нужно дополнительных просьб, чтобы отдать распоряжения на кухне и во дворце: кухарка бросается в слезы и клянется, что ничего не знала. Ей Алес верит, конечно, но ставит над ней надзор. И каждый из Мечей получает одинаковый приказ: найти, узнать, разнюхать любыми способами, кто позволил яду появиться на дворцовой кухне.

Титай наполняет желудок теплой водой. Он уже может сидеть сам и предпочитает сползти с коленей князя на пол, поближе к чаше, повторяя нехитрые действия. Растерялся поначалу — да кто бы не растерялся тут? Но теперь взял себя в руки.

Алексей с трудом осознает, что самое страшное позади. Переводит дух и… медленно оборачивается к стражу. Будь Алес нервами чуть послабее, отступил бы на шаг, но он только хмурится, готовясь встретить бурю.

— И что, скажи на милость, это было? — Князь подходит к нему опасно близко. — Что бы произошло, не окажись я здесь по какой-то дурной, чудесной случайности?! Как вообще такое могло случиться, когда здесь ты? — Алексей прикрикивает, заставляя Алеса вжать голову в плечи, и тычет пальцем в его грудь, неожиданно меняя тон: — Ты мой Первый Меч, Асень. Я верю тебе как себе самому. Быть не может, чтобы ты не проверил еду человека, которого мы пытаемся спасти уже который день.

— Так мы проверяли. Хвитан пробовал, потом его позвали, и он… — Зеленые глаза вдруг округляются, Алес вскидывает голову: — Хвитан!

— Беги, черти бы тебя драли! — Алексей орет, подгоняя командира шлепком ладони по плечу.

Тот и сам накажет себя достаточно. Особенно если не успеет спасти друга. Князь поджимает губы, качая головой, и возвращается на кровать. Садится, сокрушенно роняя лицо в ладони.

— Чтоб в моей столице, в моем дворце людей травили… Безумие. Шутками посла я сыт по горло. Пора с этим покончить. С меня хватит.

До этого момента Титай не видел, чтобы у светлого, смешливого Алексея был такой взгляд. Такой, под которым он и сам просто не рискнул бы ничего сказать в ответ.

Они проводят в башне еще несколько часов. Титай понемногу приходит в себя. Алексей гладит его, баюкает, но никак не может унять ярость. Несколько раз заходит Алес, заглядывают и другие Мечи, докладывая о происходящем. Хвитана тоже удалось спасти. Не то отрава была не сильной, не то отравитель — не слишком опытным. Последним отчитывается Дайред Араун, Второй командир Мечей. Они с Ллеу нашли купца, у которого в сундуках обнаружился яд. Вот только человек тот повесился за пару часов до рассвета.

— Проклятье. Хорошо подметают, следов не найти. Ты как, идти можешь? — спрашивает Алексей у Титая.

Тот кивает, с готовностью поднимаясь. Слабость еще владеет телом, но ходить, а тем более думать, это не помешает.

— Куда?

— Я зол. И не хочу больше оставлять тебя одного. Так что я иду туда, где можно подумать, чтобы не свернуть Джахану шею голыми руками. Ты — со мной.

— Вопросов нет, — ухмыляется Титай, поднимая перед собой ладони. Такой, в гневе, князь тоже красив.

На улицах сегодня шумно: город просыпается еще до того, как небо успевает посветлеть. Тени пока длинные, а воздух не дрожит от августовского зноя. Они проходят мимо зарослей кизила, под ногами хрустят мелкие камешки: этой тропинкой мало кто пользуется, она вроде и не спрятана совсем, но из тех, где можно встретить только редкую парочку, да и то после заката.

Пробираться окольными тропами смешно и чудно. Не то чтобы непривычно — всю жизнь Титай ходил такими дорогами. Но делал это, прячась от сильных мира сего, а не пряча их самих. Они с Алексеем соприкасаются пальцами, сталкиваются локтями, помогают друг другу огибать заросли. От этого слабеют колени, а голову захватывает непрошеное и неуместное сейчас ощущение счастья.

Когда добираются до места, Титай припадает спиной к стене дома, возводя очи к горе. Приложиться бы хорошенько затылком о камень, может, что на место бы и встало. Сколько раз нужно оказаться на волосок от смерти, чтобы прекратить очаровываться столицей?

В кузницу попадают либо со стороны площади, либо со двора через спрятанный от чужих глаз ход. Князь выбирает второе, дает знак Титаю подождать, пока, отодвигая занавесь, входит сам. Кузнец поднимает голову, готовый уже прикрикнуть на незваного посетителя, но замолкает на выдохе, увидев, кто пришел. Кивает почтительно, но отнюдь не удивленно. И удаляется в переднее помещение, прикрыв за собой двустворчатые двери.

— Заходи, — приглашает князь Титая.

Вход с этой стороны здания завешен тканью, через узкую щель можно подсмотреть, как князь приветствует мастера. Как кузнец, едва не подпирающий плечами потолок, уходит. Титай ныряет в помещение, едва Алексей остается там один.

— Он вернется? Доверяешь ему? — Титай оглядывается. Вокруг тепло, пахнет огнем и металлом. На полках и крючках разномастная утварь: инструменты, склянки, горшки, коробки и короба.

Понять, зачем пришли в кузницу, несложно. Но вот куда князь отправил мастера — та еще загадка.

На его вопрос Алексей улыбается. Не отвечает сразу, снимает накидку с плеч, вешает ее на крюк и остается в рубашке. Привычным жестом закатывает рукава.

— Он не вернется, пока я не подам знак. И да, ему я доверяю. — Князь шуршит чем-то на столе, пока Титай, движимый любопытством, пытается заглянуть за его плечо. — Знаешь, как его называют?

— Нет. — Титай отступает назад, прячет руки за спину, обретая скромный вид.

— Аиз-кузнец[12]. С чего бы человеку получить такое прозвище, правда?

— Даже и не знаю.

Титай видит, как усмехается Алексей, и сам смеется в ответ. Но затихает, когда тот оказывается вдруг напротив, надвигается ближе и ближе. И, почти прижав парня спиной к стене, берет что-то с полки за ним.

— Давай браслет. — Алексей выжидающе раскрывает ладонь. В другой руке оказывается деревянная шкатулка без крышки с кусочками золота разных размеров и форм.

В передней комнате кузницы, там, куда ушел мастер, нет одной стены. Там и жаровня побольше, и меха, оттуда раздается звонкий стук металла о металл — мастер принялся за работу. Тут же тихо. В окно заглядывает сквозь листву солнечный свет, выхватывает взвешенные в воздухе пылинки. У окна верстак, залитый светом, заваленный по краям всякими мелочами, но чистый в центре.

Когда тяжелый браслет падает в княжескую ладонь, на одно долгое мгновение мир замирает. Титай видит, как гранатовые камни переливаются на солнце. Слышит приглушенный звон. Все звуки прячутся за биением крови в висках. Этого просто не могло случиться. Не должно было. Не с ним.

— Подай вон тот кожаный сверток. — Взглядом Алексей показывает на полку, где сложены инструменты поменьше.

Этот голос разрывает марево, окутавшее сознание, и Титай тянется к полке, мельком вспоминая их ночной дозор на кухне. Плечи его медленно расслабляются, пока сверток легким движением ложится на стол. Вот только взгляд остается. Пронзительный. Внимательный.

В догадку не верится. Не может же князь сам?.. Смущенный собственной наивностью, юноша пятится. Кто на такое покупается вообще? Правильно. Он, Титай. Сдается, в полной мере ощущая свое поражение перед Алексеем, обнажившим руки до локтя. Перед Алексеем, который склоняется над рабочим местом. Становится видно все: и крепкую шею, и угасающие следы поцелуев на коже, оставленные их первой ночью (и последней, Титай). Князь даже не пытается их прятать, то и дело потягивая руку так, что рубашка чуть сползает, обнажая плечо.

Титай краснеет и только вздергивает подбородок, чтобы не вжиматься в угол совсем уж позорно.

— Ты же не хочешь сказать, что собрался его починить сам?

Сделать голос равнодушно-заинтересованным можно только отвернувшись, потому он пользуется моментом, пока Алексей копошится в инструментах. Добыв то, что искал, он остается стоять у верстака. Прислоняется к краю бедром, щурится чуть от света, выглядывает в окно. Там день вступает в свои права. Город наполняется звуками: привычные лай собак, конский топот, выкрики торговцев, открывающих лавки, мерный гул говорливых подруг, спешащих по делам. Но вместе с тем в Доросе есть что-то, звучащее совсем иначе. Переливы фонтанов, смех и журчание воды. Шепот деревьев, детские песни, не нарушаемые стражей. И Титай тает. Не замечает сам, как губ касается мечтательная улыбка.

Алексей точно знает, что где находится в кузнице. Кроме Титая, конечно, — эта деталь здесь впервые. Князь ничего не ищет глазами, а просто протягивает руку и берет именно то, что и хотел. На столе появляется отрез светлой ткани: чтобы не рассыпались и не укатывались мелкие детали.

Алексей садится на высокий табурет и бережно, чтобы не испортить браслет еще больше, придвигает его к себе. И вправду, замок запаян некрасиво, работа грубая. Вместо него — находящие друг на друга звенья и золотая кривая шишка. Вот это добро и перетирало щиколотку. Князь морщится, кидает короткий взгляд на ногу Титая, но тут же цепляется за бедро, которым парень привалился к столу.

— Думаешь, испорчу? — Князь поглядывает исподлобья, пока высыпает кусочки золота из коробки на верстак. Выбирает те, что пойдут в дело. Браслет раскладывает ровнее, разбирает там, где звенья погнулись от его рук, отделяет сломанный замок щипцами из свертка. Кажется, что улыбка сама находит губы, когда руки занимаются любимым делом. Вскоре на браслете появляются новые бусины взамен тех, что потерялись, — среди запасов обнаруживаются похожие.

— Нравится?

Могло показаться, что Алексей очень увлечен и не обращает внимания на то, что происходит вокруг. Но это не так. Он видит расслабленную позу, замечает, как теплеет взгляд. Да и спрашивает вовсе не про браслет, который лежит готовый под руками. Успел приладить застежку.

— Да. — Титай возвращается мыслями в кузницу. Еще не отводя взгляда от окна, он понимает, о чем спрашивает Алексей, и отвечает именно на этот вопрос. Но потом смотрит на верстак. Брови коротко приподнимаются. Он тянет руку к браслету, подносит вещицу поближе. Вертит, разглядывая звенья. Как новые.

— Никогда бы не подумал, что князь работает в кузнице… Спасибо. Чего еще я о тебе не знаю?

— Хм… Да практически ничего не знаешь. — Алексей снова светло улыбается. — Ты ведь узнавал то, что считается «полезным». Вряд ли мои друзья за морем сочтут эти умения важными. Это… Просто увлечение.

Тут он лукавит. Даже Титай прекрасно понимает: если князь знает кузнечное дело и сам способен сделать не только украшение, но и, допустим, оружие, то этот город не взять никому. За правителя-мудреца будут сражаться. За правителя-полководца будут умирать. Но за правителя, ведущего в бой и готовящего к бою, станут биться на жизнь, а не на смерть. И Алексей подтверждает его догадку:

— Но если тебе любопытно, то можешь спросить Асеня о его мече. Это тот, лохматый и ростом пониже Хвитана. — Алексей так забавно изобразил жестами прическу Алеса, что Титай невольно рассмеялся, увлеченный дурачеством.

— И Хвитану меч делал ты?

— Нет. Я кую оружие только для своих лучших воинов, командиров-сотников. Их потому так и прозвали: Десять княжеских Мечей. Они мое оружие, что для воина в древности было дороже всего. И такой подарок каждый из них получает, когда приступает к службе. А Хвитан — подчиненный Алеса, он не командир.

Удивление Титая растет с каждым словом. У Алексея свое деление войск, о котором не знает никто из врагов. И он расставляет командиров, как игрушечных солдатиков, привязывая их к себе сердцем. Легко представить, сколь велика преданность воина, который каждую минуту боя помнит, чьи руки создали оружие, спасающее жизнь ему и его людям.

— А кто он такой, Хвитан? Как попал к тебе на службу? Он белый и волосами, и кожей. Таких обычно избегают[13].

— Он был рабом. Длинным, тощим и похожим на умертвие. За пару лет набрал вес, силу. Со временем дослужился до уважаемой должности.

Пользуясь задумчивостью Титая, Алексей подхватывает его ногу, заставляя усесться на столе, ставит ее себе на колено и возвращает на место браслет.

— Айташ сказал, что эта вещь была украшением твоей матери. — Алексей оглаживает лодыжку рядом с браслетом бережно и мягко. — Не расскажешь его историю?

Князь пробирается под самую кожу, трогает за живое смехом и историями, дурачеством и мастерством. Прикосновением теплых пальцев, грубоватых для того, кто должен сидеть во дворце. Теперь понятно, почему они такие. Теперь понятно, что ничего общего с самодовольным аристократом, развалившимся на подушках из турецких тканей, в этом человеке нет.

Он обманывает тех, кто хочет быть обманутым. А наедине вот бьет напролом искренностью — и пробивает. Пошатнуться в желании отступить, остаться на месте. Задохнуться от прямого взгляда светлых глаз, отвести собственный. Ну куда ты лезешь, князь? Зачем это тебе? А отказать уже язык не повернется.

— Ты сломал его. — Титай роняет слова, лихорадочно пытаясь осознать, что сейчас собирается рассказать. Надо бы остановиться. Глотает гулко, не замечая, что пауза получается слишком долгой. — Я не люблю боль. Стараюсь избегать ее, как и все другие. И давно снял бы сам любые оковы, причиняющие неудобство. — Потирает лодыжку голой стопой. Едва ли осознанно. — Но это напоминание о том, кто я на самом деле. Напоминание о том, что я трус и предатель. — Титай собирается с мыслями, хмурится. Кивает коротко на огонь. Князю лучше вернуться к своему занятию. История может затянуться, да и говорить проще, если никто не смотрит вот так. Отходит всего на пару шагов. Приподнимается, усаживаясь на наковальню. Здесь нет никого, кто мог бы запретить баловство и прогнать. — Я помню свой дом очень смутно. Белые стены, все залито солнцем. Все в узорах, золотых звездах. Цветы в огромных горшках, кладовые, резные ножки столов. Бассейн во внутреннем дворе тоже помню — единственное место, где было прохладно. Там я играл в тот день, когда на нас напали. Ворвались вооруженные люди. Отовсюду слышны были крики. Меня повели куда-то, на земле была кровь. Мать бросилась наперерез, кричала. Ее ударили по лицу. Я кинулся к ней, но меня удержали. Они сказали, что убьют ее. Сказали, что я могу ее спасти. Они предложили сделку. Меня вытолкнули на середину двора, и я выполнил то, что они велели: сказал, что отрекаюсь от матери и соглашаюсь служить своему господину до самой смерти. Все вокруг тогда смеялись, свистели и хлопали в ладоши. Мама плакала. Меня ударили по спине, схватили за плечи и за подбородок, заставляя смотреть. Ей перерезали горло у меня на глазах. А часть ее ожерелья сковали вокруг моей ноги, чтобы я помнил о том, что сам принес ту клятву. С тех пор я ненавижу сделки. И клятвы. — Когда Титай замолкает, вокруг становится слишком тихо. Так, что неловко пошевелиться. Он подносит к губам похолодевшие пальцы.

Алексей не перебивает. Отходит к горну, раздувает угли. Металл нагревается, краснеет и светится, в мгновение теряя форму и скатываясь в жидкий шарик под звук чужого голоса, рассказывающего действительно страшную историю.

Пока князь занимает руки очередным изделием, Титай говорит о доме с резными ножками, о свете, о прохладном бассейне, и перед глазами появляются эти картины. Князь берет щипцами тигель, выливает расплавленное золото в затейливую форму. Ладони не дрожат, хотя кажется, будто могут сломать щипцы от напряжения, от силы, с которой сжимает инструмент. Сейчас бы взять молот побольше и стали кусок, а не мягкое, нежное золото.

— Кто это был? — Алексей рычит, не пряча чувств. Потому что слишком больно за мальчишку, слишком хочется рубить головы. Он сам завоевывал города. Он сам убил немало людей, но так поступать с ребенком — дело бесчестное. Способный на такое не должен ходить по этой земле. — Подай тот молоток. — Указывает свободной рукой на небольшой молот на наковальне, где сидит Титай, отвлекает того своим голосом, присутствием и сам поворачивается, доставая горячий золотой прут. Наковальня большая, но места для работы нужно немного, а потому Алексей не сгоняет юношу — просто занимает другой край.

Титай протягивает молоток и отодвигается, сидя, как черная птица, на возвышении.

— Что ж, по крайней мере, у этой твоей клятвы теперь есть замок, — произносит Алексей.

— Отчасти поэтому я позволил тебе сломать его. Вроде как… — Титай пожимает плечами, запрокидывает голову, выдыхая обжигающий горло воздух. Сложно говорить настолько личное. — Той ночью я пошел поперек данного слова. У меня никогда не получалось разрушить то, что выше и сильнее: каждый бунт заканчивался неудачей, побег — темницей, неповиновение — еще большим давлением. Но я продолжал идти наперекор. Всему подряд уже, вообще всему, чему мог. — Усмешка горчит. — Пусть это не помогало, но каждый самый маленький шанс сделать по-своему я использовал. Думаю, и едой бы в них кидался, устраивал голодовки, если бы это не было очевидной глупостью, — фыркает он, поджимая губы. — А с тобой впервые получилось. Кажется, что получилось. Был приказ. Я его нарушил. И небо не раздавило мою голову в кои-то веки. Наверное, это самая опасная моя игра. Здесь дело не обойдется наказанием. На кону чужая жизнь, не моя. Нужно добраться как-то до темницы на другом краю света. А я сижу здесь и… Я должен не потерять отца. Но я так не хочу… — Титай жмурится, сжимает кулаки. — Так не хочу выбирать между его жизнью и твоей. Это неправильно. — Обрывается речь. В груди тянет неприятно, колотится. Титай косится на Алексея. Очень, очень давно он так ни с кем не говорил. Это просто страшно.

— Так кто же? — повторяет князь вопрос. Быть может, Титай намеренно или невольно пытается избежать необходимости ответить. Но Алексею знать нужно. Лучше пусть собеседнику будет неловко сейчас, чем смертельно больно в будущем. — Кто напал на твой дом?

— Турки. Мой нынешний хозяин, очевидно.

— Нет у тебя хозяев, — цедит князь.

Алексей забирает молоток. Отстукивает пруток, делая его ровным и плоским. То нагревает деталь докрасна, то чеканит, пока не остается доволен сечением. Опускает с паром и шипением в емкость с водой. Но потом не выдерживает, отшвыривает щипцы с уже почти готовой безделушкой. Князю хочется верить, что все будет хорошо, потому что в его жизни всегда все складывается только так, если он сам того хочет. Осталось сделать Титая частью своей жизни.

— Ты видел отца после того, как тебя забрали? — Одна мысль сменяет другую в бесконечной чехарде. Примерный возраст Титая, завоевания турок… Сейчас границы Империи очень обширны, так и не скажешь, где это произошло. — Ты знаешь название города, в котором жил?

— Видел только издалека. Нам не позволяли встретиться или хотя бы поговорить через камеру. — Титай поводит плечами, сбрасывая неприятные воспоминания. — Города не знаю. На мои вопросы всегда отвечали неохотно, что объяснимо.

— А кого ты назвал хозяином? Скажи мне имя.

Алексей склоняется, тянется за очередным инструментом. Титай замирает, абсолютно некстати поняв, что он очень близко. Можно поцеловать. Разгоряченного, увлеченного разговором и делом. Можно… За окном что-то грохает. Так сильно, будто сломали дом. Шум толпы, на который раньше не обращал внимания, становится очевиден. Кто-то кричит. Титай, соскользнув с наковальни, бросается к окну. Выглядывает, раздираемый нехорошим предчувствием. Нельзя вмешиваться. Что бы там ни происходило — нельзя.

— Нет… — шепчет он, озираясь.

Князь было думает, что это и есть ответ. Но «нет» Алексею не говорили с тех самых пор, как он сам впервые заговорил. Действительно: сказанное предназначалось не ему. Князь понимает это, проследив за Титаем.

Тот распахивает дверь, под окрик удивленного кузнеца вылетает во двор и мчится к торговой площади. Там толпа, и мальчишка на камнях, и огромный черный конь, вставший над ним на дыбы. Кинувшись вниз, к земле, Титай отталкивает мальчика. Копыто врезается в висок. Голову раскалывает алая горячая боль. На какое-то время звуки вокруг сливаются в гул, в ушах шумит, а к горлу подступает тошнота. Титай взмахивает руками и отскакивает, удерживая равновесие.

— Кипрей… — Вместо внятной речи получается только растерянное бормотание. Нужно взять себя в руки, и быстро. Моргает, стискивает зубы, возвращая голосу силу.

— Кипрей! — теперь Титай прикрикивает, обходя животное по кругу и ловя обезумевший взгляд. — Разойдитесь все. Живо. Расступитесь, ну же!

Юноша выставляет перед собой ладони, пригибается, медленно двинувшись вперед. Над землей — в пыли, в лучах солнца — разносится протяжный чистый свист. Конь раздувает ноздри, бьет копытами каменную кладку площади. Но поддается и пятится.

Титай оказывается лишь на пару мгновений быстрее. Алексей хватает с наковальни кузнечный молот и выбегает из кузницы следом.

На площади расступается толпа, кто-то шепчется, кто-то кричит. Люди хана Герая стоят вокруг княгини, которая, судя по всему, вышла встретить приехавшего раньше времени сына, — тот, будучи воспитанником Мелека, жил в Солхате, а на Мангуп возвращался навестить родных. Василина обнимает маленького Алексея, которого все чаще зовут Олубеем, чтобы избежать путаницы с отцом. Рядом стоит мальчишка одного с ним возраста, который смотрит на чужаков недобро и одним этим не позволяет никому подойти. На нем дорогие алые одежды, расшитые золотом, а темные волосы убраны на восточный манер. Это Менгли — младший сын хана и воспитанник князя Дороса. Так уж вышло, что двое влиятельных друзей совершили обмен сыновьями.

Юный Алексей напуган сильнее, чем поранился, но князь все равно первым делом направляется к нему: проверяет наверняка, бросает короткий взгляд на жену и резко выдыхает, отрезая волнение. Сейчас не время для паники. Мельком видел Титая в крови, но на ногах. Посла — в отдалении, с не слишком удивленным лицом. Василине все расскажет позже. А сейчас…

Сжимая покрепче молот в руке, князь распрямляет плечи, вытягивается в полный рост, и толпа расступается перед ним. Он идет, стараясь не обращать внимания на успокаивающего лошадь Титая. Потому что знает себя: достаточно будет увидеть кровь на его виске, чтобы порешить здесь всех, самолично назначив виноватых. Довели. До белого каления довели. Следуя кивку князя, подоспевшие Дайред и Ллеу откликаются на просьбы Титая. Не позволяют толпе напирать, отстраняют подальше зевак, не подпуская к опасной лошади. Парень явно знает, что делать.

Князь не сводит взгляда с Джахана. И он здесь. Ну конечно же, кто бы сомневался. На этот раз невозможно даже представить, что он оказался здесь совершенно случайно со всей своей свитой: турка окружают его Тени.

— Что же здесь происходит, Великий посол? — По обманчиво спокойному голосу князя, по тяжелому взгляду можно понять, что, стоит из уст посла выскользнуть хоть слову осточертевшей лжи, и молот из руки разгневанного отца окажется в его колене. — В моих конюшнях нет таких лошадей. Неужели вы привезли ее из-за моря?

Ответ очевиден. Не ранее пары минут назад здесь все слышали, как Титай назвал коня по имени, а конь его послушал. А раз Тени посла знакомы с животным…

Конь пытается дернуться в одну сторону, в другую. Но Титай танцует с ним, плавно вторя движениям. Свист повторяется раз за разом — сильный, долгий, как из свирели. Конь фыркает, переступает с ноги на ногу, но ловит звук подвижными ушами. Хорошо знакомый ему звук. И когда Титай подходит, сквозь сомкнутые губы, одной грудью напевая мелодию, напоминающую колыбельную, Кипрей склоняет голову.

— Дурак ты… Такой у меня дурак.

Титай вздыхает, глядя на кровь под следами копыт, и долго проводит рукой по крутой шее. Таких убивают сразу. Он цепляет богатую сбрую пальцами, оглядывается, ища поддержки в толпе. Дайред Араун выходит к нему навстречу еще до того, как их взгляды пересекаются. Медноверхий воин протягивает веревку молча. Титай цепляет ее вокруг конской шеи, обнимая животное.

— Держи.

Получается едва слышно. Он передает концы веревки и замирает, приколоченный к земле. Все закончилось, да. Только в спину бьет жар: люди смотрят. Так много. А он здесь один и почти голый. Штаны вместо привычных четырех слоев одежд. Все видят его — и лицо, и пальцы, нервно сжимающиеся в кулаки, и обнаженную грудь под золотом. Это не танец во дворце, это открытый город, и… Дышать становится так трудно.

— Идем, — кто-то зовет его, голос смутно знаком оглушенной голове, — идем со мной, говорю.

Титай вздрагивает, оглядывается на коня, на спину Алексея вдалеке и уходит вслед, повинуясь приказу.

— Иоанн! — Одного негромкого оклика достаточно, чтобы княжич проследил за взглядом матери и увидел кузнечный молот в руках отца. Если Алексей зашибет имперского посла при всем честном народе — пусть и заслуженно, — им не поможет даже хан Герай со своей литовской армией.

Старший сын нагоняет князя. Не перечит, особенно прилюдно. Но становится чуть перед ним, так, чтобы закрыть собой инструмент, способный стать оружием.

Посол кряхтит в бороду, заметив этот жест, сцепляет унизанные кольцами пальцы на объемном животе.

— Великий посол преподнес дар молодому княжичу, — неожиданно подает голос одна из Теней. — Княжич не справился с управлением. К превеликому сожалению.

Этот голос Алексей узнаёт. Кто бы еще так быстро и не по-восточному внятно рассказал, что случилось? Конечно, это Айташ. Юноша обещал помочь и свое слово сдерживает при первом же удобном случае. Как может, не снимая с головы покрова и не переча послу прямо. Алексей понял, и это хорошо. А Джахан не различит один голос среди других Теней. Это тоже хорошо. Другие Тени вокруг посла оживляются, воздевают к небу руки.

— К превеликому сожалению, Аллах свидетель!

Люди вокруг шепчутся, нарастает гомон. Все видели произошедшее. И все видят теперь князя, отчего-то направляющегося к послу с намерением не слишком мирным. Но сложно поселить сомнения в стальных готских душах. Их разум ждет, не принимая поспешных решений.

Не нужно быть опытным конником, чтобы увидеть необученную или строптивую лошадь. У людей хана, окруживших для защиты младшего Алексея и княгиню, опыта достаточно, чтобы понять: мальчик при всем желании не справился бы.

Чтобы удержать такого коня, нужно и весить больше, и силу в руках иметь немалую. Они не могли запретить такого подарка на чужой земле, но едва ли посол этого не знал. Татары хана Герая переглядываются, хмуря густые брови, наблюдая за происходящим. Один из них незаметно покидает площадь, вскакивая на своего коня. Дорога ведет его обратно в Солхат.

А князь не может позволить себе смотреть по сторонам. Он не может позволить себе замахнуться и ударить, как бы ни хотелось. Поэтому с облегчением передает молот подоспевшему Иоанну, а сам разводит руки в широком жесте. Он проглатывает едкие слова, которые вертятся на языке, старается позабыть проклятия, которыми с радостью одарил бы и посла, и его людей. Долгий выдох сливается с ветром, охлаждающим разгоряченную грудь. Голова поднимается, устремляя на гостей светлеющий взгляд. Алексей может быть солнцем для родной земли. Тем, что всю дрянь выжжет дотла. Не сейчас — так часом позже.

— Это щедрый подарок, посол Джахан. Я благодарен за него, и хвала Всевышнему, что он не допустил непоправимого.

Теперь, когда посол своими глазами видел пленника цитадели разгуливающим на свободе, столкновения не избежать. Нужно готовиться к ответному ходу. Остается надеяться только, что Джахану достанет ума не пытаться прилюдно все это обсуждать и не задавать неудобных вопросов. Иначе лгать Алексей не станет. Тогда его народ посла попросту задушит. И, как говорил Титай, Порта с первым же поводом обрушит на княжество весь свой гнев.

Крайне вовремя Иоанн улыбается краем рта, раскрывая длинный футляр, который держит подоспевший слуга. Там — короткий кинжал. Один из тех, что отец велел использовать в таких случаях. Княжич ничего не забывает, не без гордости играя свою роль.

— Примите ответный дар от Господина Поморья.

Иоанн красноречив и улыбчив, кучеряв, хорошо сложен. Статный юноша в богатых одеждах привлекает внимание даже самых взыскательных гостей. Он выигрывает время, чтобы отец мог усмирить ярость. Рассказывает о том, что Мангуп не оставит щедрость безответной. О том, что князь лично проверяет, как изготавливают дорогие подарки, и, конечно, именно поэтому бывает в кузнице, как это случилось сегодня. Князь хорошо подготовился. У посла есть целая Империя на другом берегу. Но у Алексея — верная семья под рукой. Иоанн — его гордость. Как и все остальные дети, конечно, но, если ты старший, это накладывает большую ответственность. Вспоминая себя, Алексей не смог бы похвастаться искренним желанием помогать отцу. В своих же детях он уверен. Они вызывают лишь чувства гордости, радости, а значит, он все делает правильно.

Княжич говорит складно, стелет мягко, преподнося ответный подарок и умасливая посла. К Алексею окончательно возвращаются самообладание и трезвость рассудка. Он наблюдает за послом и его Тенями. Невозможно разглядеть лиц под покровами, но стоит отделить голос Айташа от прочих, как наметанный глаз подмечает детали, чтобы узнавать его среди толпы. И потому удивлением сейчас оборачивается то, как неотрывно Айташ слушает Иоанна и не сводит с него взгляда, пока он говорит. Затем именно этот волк первым среди Теней делает шаг вперед, принимая из рук княжича сверток с кинжалом. Едва заметно при этом соприкасаются их пальцы. Иоанн вспыхивает, опуская взгляд.

Алексей хмыкает. Вот так новости. Но лучше подумать об этом потом. А пока — отпустить сына, перехватить беседу. Мало ли какие еще странности могут произойти на этой площади.

В последующие несколько часов князь говорит с послом о вещах вовсе не существенных. Они беседуют об арабских лошадях, о достойных детях и преемниках. Ни одному, ни второму этот разговор не нужен. Но у посла нет выбора, пусть даже его пальцы то и дело пробегают в нетерпении по кольцам, по животу. Раз уж гость требует столько внимания, князь покажет и сады, и все центральные улицы, и улочки помельче. Испытанное многолетними разъездами, терпение Джахана трещит по швам, а мангупские красоты становятся костью в горле. Он старается ничем не показывать своего недовольства и усталости от такой долгой прогулки, но в конечном счете сам прерывает беседу, чтобы избавиться от общества назойливого князька. Находится неправдоподобная причина, которой Алексей, разумеется, не верит, но с которой милостиво соглашается ради гостя.

Такой побег врага оседает на душе чувством маленькой мерзкой победы. Это меньшее, что он может сделать для посла. Пока что.

— Вот мы и встретились.

Титай молчит, не смея поднять взгляда. Он стоит перед княгиней, а силы уходят на то, чтобы удержаться на ногах, — так раскалывается голова. Не сделать глупостей, не подставить Алексея. Если это вообще возможно.

Но у княгини другие планы.

— В глаза мне смотри. — Она поднимает его подбородок, разглядывает придирчиво лицо.

Негоже высокородной женщине трогать чернь и мужчин, кроме мужа. Но она всегда делала то, что хотела. Иначе сидеть ей сейчас за морем с противным сердцу человеком, а не править с мужем своим вольным краем.

Княгиня хмыкает, видя искры, тут же вспыхнувшие во взгляде Титая.

— Так-то лучше. Прячешь характер — значит, лжешь мне. А я не люблю лжецов. Ступай-ка за мной. — Василина дает знак своим людям. Здесь еще двое из Десяти Мечей: широкоплечий Теудомир и мрачный Хало. Такие же по званию, как Алес, и почти столь же искусные воины. После того как те отпускают Титая, он некоторое время вглядывается в их фигуры. Занятное дело: каждый из Мечей совсем не похож на другого. Будто Алексей собирал воинов со всего света. А может, так оно и было. Но очевидно, что при выборе приближенных на их лица князь тоже смотрел, — каждый хорош собой.

— Не заглядывайся, глаза потеряешь.

Княгиня усмехается, ревностно возвращая внимание себе. Она лучше многих знает, сколько девичьих — и не только — сердец унесли воины ее мужа. Иногда даже буквально.

Они идут по широким коридорам полупустого дворцового крыла. Сквозь ряды резных колонн видны широкие балконы. Свет здесь мерцает, проливаясь через узорную резьбу, пляшет на полу светлячками. Стража сопровождает их на добрый десяток шагов позади. Но в комнату вслед за княгиней они не заходят. Титай только слышит, как за спиной запирается дверь.

Здесь сумрачно и прохладно. Все здесь заставлено… Картинами? Брови приподнимаются. Странное, жутковатое от них ощущение. Княгиня ходит между полотен в рамках и пяльцах. Большинство из них закончены. Только малая часть еще с иглами.

— Знаешь, почему Алексей женился на мне? — Княгиня не ждет ответа. Позволяет рассматривать свои гобелены. И после одного, второго, третьего по спине бежит холодная дрожь. — Мы познакомились, когда он был еще княжичем и прибыл вместе с отцом в Константинополь. На одном из пиров я сама с ним заговорила, хотя у меня был жених. Я тогда потеряла голову. Мы встречались еще несколько вечеров, гуляли в садах. Я рассказывала обо всем подряд и, вероятно, выглядела в его глазах ужасно легкомысленной. Кто вообще может доверять девице, сбегающей от жениха с незнакомцем? Однажды нас заметили. И на последнем приеме, где Алексей был перед отъездом, мой жених вознамерился его уязвить. Он спросил у Алексея, знает ли тот, какой мой любимый цвет. Знает ли, какие цветы я люблю. Хотел, чтобы я осознала свою ошибку и почувствовала вину. Чтобы поняла, что чужеземец с холодным взглядом никогда не сможет сделать меня счастливой. Алексей ответил тогда: «Зеленый, сирень». Мне было обидно до слез. Потому что жених был прав: Алексей вряд ли слушал мои восторженные речи на прогулках и не стал бы запоминать мелочей, коих я вывалила на него целое ведро. Конечно, он ошибся. Но я была гордой и упрямой. Мне не хотелось, чтобы кто-то шутки ради выставил на посмешище понравившегося мне молодого человека. Я сказала жениху, что Алексей ответил на вопросы верно. Следующим утром, в день своего отъезда, Алексей был под моим балконом. Он принес мне белые розы — мои любимые цветы любимого цвета. Он сказал, что прекрасно помнит все, что мне нравится, и готов всю жизнь окружать меня миром из моих фантазий, если я того захочу и соглашусь выйти за него. Он сказал, что женщина, которая готова оставаться на его стороне в любой ситуации, достойна стать женой будущего правителя.

На каждом из десятков тканых гобеленов изображена в подробностях чья-то кровавая смерть. Титай замирает у одного, отводя взгляд от жуткой картины, только когда Василина завершает историю.

— Как думаешь, зачем я показываю все это тебе? — спрашивает она.

— Не возьмусь предполагать, княгиня. Достаточно пары дней, чтобы понять, сколь непредсказуемы правители Дороса. Но я хотел бы узнать ответ на этот вопрос.

Василина улыбается, довольная тем, что он заговорил, и тем, как он это сделал. Нужно было услышать его ответ и его голос, прежде чем принимать окончательное решение.

— Каждый враг Алексея появляется на этих гобеленах. Кто-то гибнет от его руки. — Василина любовно проводит кончиками изящных пальцев по одной из картин. — Кто-то при загадочных обстоятельствах.

Не приходится даже думать, чтобы осознать, что это могли быть за обстоятельства.

— Вы задумывались о новом гобелене?

После этого вопроса Василина смотрит уже заинтересованно. Ей нравится юноша и то, что он говорит, пусть в груди ее еще вчера кипела злоба.

— Верно.

— Там был бы изображен яд?

Василина замирает на мгновение, плотно сжимает губы.

— Нет. Если ты понял сюжеты моих гобеленов, то должен понять и кое-что важное из моей истории. Алексей по какой-то причине охраняет твою жизнь.

— …А вы всегда на его стороне, — догадывается Титай, начиная осознавать, какова княжеская семья на самом деле.

Княгиня чуть склоняет голову, серьги звенят в тишине. Угадал.

— Вдобавок к этому ты спас моего сына. И только дурак не понял бы, что ты рискуешь сейчас всем. Так что я готова с тобой поговорить.

Алексей наскоро пишет письмо Мелеку — о последних событиях, о посольстве и случае с его воспитанником. Рассказывает, не выражая никаких конкретных опасений, но предупреждая о том, что творится небывалая чертовщина. Большего веселья на их веку не помнит. Так что лучше пусть хан будет знать: его помощь может понадобиться, и скоро. Лучше будет, если он не окажется застигнут врасплох неожиданной просьбой без возможности действовать быстро. К ночи гонец успеет добраться до Солхата и передать письмо.

— Где он?

Ллеу оборачивается, заслышав князя. Отвлекается даже от коня, которому старательно заплетает косу наподобие своей собственной, — не воин, а украшение двора, прямо фея из-под холма. Хорошо хоть сообразительный и смекает, что речь о том парне с площади, чья кровь осталась еще на темных копытах Кипрея.

— Так его княгиня забрала.

— Ох, не было печали… — бормочет Алексей, спешно покидая конюшни.

Быстрые шаги отражаются гулким эхом от стен и потолка, пока лестничные пролеты сменяются широкими коридорами женского крыла дворца. Алексей слышит голоса за нужной дверью, выдыхает облегченно и стучит, ожидая ответа, перед тем как войти. Мог бы не делать этого, но считает нужным проявить уважение. И самому несложно, и хозяйке комнат приятно.

Женское крыло недоступно для большинства: княгиня любит тишину и покой. Только командиры из Десяти Мечей, дети да князь беспрепятственно и в любое время могут наведываться сюда. Прислуга, что работает здесь, почти не покидает этой части дворца.

— Входи! — Судя по голосу, Василина в хорошем расположении духа.

И вправду, стоит заглянуть внутрь, как становится слышен ее заливистый смех. Князь улыбается, едва заслышав этот голос. Открывает двери пошире, сощуривается от солнечного света, заполняющего комнату. На душе делается все легче, особенно когда видит, что здесь те, кого искал. Живые, почти невредимые, да еще и явно довольные.

— Смотри, Титай научил меня подводить глаза по-восточному. Нравится? Ты знал, что он жил в гареме вместе с евнухами? Так интригующе! Они уже успели подружиться с Руфиной.

Признаться, настолько воодушевленной княгиню вообще редко кто видел, особенно в последнее время. Сейчас она вертится на мягких подушках, рассматривая себя в ручное зеркальце: темные глаза стали ярче от черного контура сурьмы, делая взгляд загадочнее и острее.

В кресле напротив, подобрав под себя ногу, вальяжно сидит Титай, закусив кончик черного окрашенного ногтя, посмеивается в ответ. Позади него стоит служанка, после низкого поклона князю вернувшаяся к работе: она расчесывает волосы гостя, аккуратно обходя прикосновениями обработанную рану на голове. Сам Титай одет в белый лен. На нем длинная туника с разрезами по бокам и свободные штаны под поясом.

Первым делом Алексей подходит к жене, откликаясь на скрытую просьбу. Берет ее лицо в ладони, рассматривает глаза, затем удовлетворенно кивает:

— Очень нравится. И нет, я не знал про гарем.

Он переводит заинтересованный взгляд на Титая. Как охране и жене удается узнавать о нем такие интересные детали в первые же часы знакомства? Это несправедливо. Нужно было тоже попросить научить подводить глаза?

— Как твоя голова? И… Я теперь не знаю даже: стоило познакомить вас раньше или сейчас для этого оказался самый подходящий момент?

Голову Титая то и дело наполняет глухая пульсирующая боль, но это сейчас даже играет на руку. Потому что на тело наваливается горячая слабость, не мешающая думать, но позволяющая не совершать поспешных действий и привести мысли в порядок, выдохнув. При упоминании гарема просто пожимает плечами — потом расскажет, если Алексею интересно. Не при женщинах такое обсуждать. А вот на вопрос уже отвечает:

— Со мной все в порядке.

Взгляд чуть сонный, разморенный. Его накормили, за ним ухаживали как за человеком, вставшим на защиту наследника правителя. Василина едва не перебивает, быстро взмахивая изящной бисерной рукой.

— Ой, да, конечно! Все мне кровью тут залил, в порядке с ним все! — И обращается уже к Алексею: — Я позвала лекаря. Жить будет, отделался ушибом и рассеченной кожей. Рану зашили, держался молодцом и даже не упал в обморок.

— Потому что ты смеялась надо мной, княгиня, — с кресла подает голос сам виновник хлопот.

Василина в ответ только фыркает. Сказать по правде, она не просто смеялась, она откровенно высмеивала Титая, намекая, что того зашивают прямо как рваную детскую игрушку. Но об этом никто из них, конечно, не говорит.

— Боюсь, познакомь ты нас раньше, мне было бы не до смеха. Все случается в свое время. Так что забирай его, я устала с ним возиться, у меня много дел. — Княгиня демонстративно отворачивается, поправляя перед зеркалом новые височные кольца, — не носила раньше, крупноваты, а теперь к глазам подходят.

Титай, на справедливый взгляд Алексея, не выглядит как человек, с которым «все в порядке». Хорошо, что Василина приходит на помощь и выкладывает все как есть. Остается только головой покачать с укоризной:

— От удара копытом часто мозги на мостовой остаются, а не ушиб и рассеченная кожа. Так что в этом случае «в порядке» почти уместно. Спасибо.

Алексей склоняется над женой, аккуратно, чтобы не испортить прическу, целует ее в макушку и мягко гладит по плечу. В этом «спасибо» благодарность не только за то, что она позаботилась о Титае, но и за многое, многое другое. Она знает. И на ее шутливый приказ забрать юношу Алексей отвечает незамедлительно:

— Слушаюсь, госпожа моя. — Подходит к креслу, в котором полулежит Титай, касаясь мельком ворота светлой туники. — Пойдем. Княгиня говорит, что ты ей надоел.

По плечу, чей бронзовый цвет подчеркивает светлая рубашка, пробегают княжеские пальцы, затем перед Титаем раскрывается ладонь. Жест не столько вежливости — скорее заботы. Его бы поддержать. После такого насыщенного дня голова может кругом пойти.

— У меня есть для тебя одно предложение.

Титай поднимает взгляд на Алексея, внутренне дрогнув. Можно ли? Но ведь в жесте и правда нет ничего такого. Наверное. Встает и едва успевает отразить атаку в виде летящей в них подушки.

— Еще поцелуйтесь тут при мне! — Княгиня смотрит прямо на них, зардевшись. От гнева, конечно же. Но, отворачиваясь, Василина прячет довольную ухмылку. Кажется, Титай способен исполнить данное ей обещание не раздумывая. Что же, пусть живет.

Можно посмотреть, что из этого выйдет.

Титай шумно выдыхает, не касаясь больше Алексея. У них есть право делать буквально что угодно — но только не раздражать Василину. Вот это правило дворца нужно было вывесить над воротами, а не все остальные.

Юноша посмеивается про себя, лукаво глядя на князя.

— Она великолепна, — проговаривает он одними губами, взглядом указывая себе за спину и быстро направляясь к выходу после короткого поклона княгине и позволения удалиться.

Алексей по губам читает фразу. Смеется, кивая, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Вы о чем-то сговорились за моей спиной, да? Я же прав?

Титай ждет недалеко от комнат княгини, так что вопрос слышит и сразу пожимает плечами:

— Отчасти.

Алексей уходит по коридору, кивком приглашая следовать за ним.

Титай ощущает какое-то дурное счастье с самого утра: жив, и этой жизни хлебнул за последние несколько дней столько, сколько не мог набрать за иной год.

— Она не может быть рядом с тобой там, где могу я, — продолжает он. — Это тревожит ее. И мы договорились, что, если судьба так сложится, я буду делать то же, что сделала бы она. Останусь на твоей стороне. — Парень коротко улыбается, прокручивая кольцо на указательном пальце и потирая ладонь. Объяснение выходит туманным, но лучше бы сказать он не смог. По крайней мере, сейчас. Он понимает, что не принадлежит Мангупу. Понимает, что придется вернуться на ту землю, через море. От этой мысли в груди возится злая тоска. Как будто это было не посольство с заданием, которое он провалил, а возможность побыть в поднебесном царстве, где солнце не сжигает кожу, где не слышно свиста хлыстов, где друг становится врагом, а злейший враг оказывается союзником. Нет… Как отсюда вернуться?

— Я впервые за несколько лет ношу обувь, — роняет невпопад, зацепившись взглядом за новые кожаные сандалии.

Княгиня сочла одежду и обувь достойной благодарностью. Кроме того, в таком виде его примут за зажиточного гостя из Империи, а не за раба. И вопросов к Алексею будет куда меньше. Сам же князь слушает его ответ, и взгляд не мрачнеет, но становится тяжелее. Это не пустые обещания, не случайные слова. Они отзываются в сердце острым ощущением благодарности и ответной преданности. Верных людей, действительно верных, можно и не встретить за всю жизнь. Ему же повезло себя ими окружить.

Алексей останавливается вдруг и сгребает Титая в объятия, крепкие и горячие, как полуденное солнце, слепящее через арочные проемы внутреннего двора. Под пальцами правителя, воина, кузнеца, отца и друга мнется тонкий лен туники.

— Я не смогу описать свою благодарность словами. Кажется, нет таких искренних слов. За все. За то, что выбрал меня той ночью, за то, что слушал меня, за жизнь моего сына и за твою верность — спасибо. Ты мог навредить мне множество раз. Но вместо этого заставляешь мою жену смеяться.

Когда привыкаешь умасливать послов, лить мед в чужие уши, то в такие моменты любые слова кажутся хрупкими, ненадежными, неполными. Хочется обойтись без них, но как? Как, если чувствам тесно в груди? Алексей касается шеи юноши, скользнув большим пальцем под челюстью. И целует мягко, не выпуская из рук, на случай, если тот захочет вырваться. Лишь насытившись, отпив его немного, отпускает.

— Тебе очень идет… Одежда.

Титай замирает. Проклятье. Не князь, а просто божий удар под дых.

— От твоих объятий хочется волком выть — или смеяться так, будто всю жизнь прожил в любви и счастье, будто напитался ими и умею хоть сколько-нибудь возвращать в ответ.

Не умеет, нет. Умел бы — сделал бы хоть что-нибудь, а не робел, глядя исподлобья и высказывая сумбур в мыслях. Стой… Глаза распахиваются, едва накатывает осознание, что именно произнес вслух.

Отлично, да это же почти признание. Молодец, Титай. Метнувшаяся вверх ладонь замирает, так и не успев зажать рот: Алексей делает это новым поцелуем. Титай стонет коротко в чужие губы, жмурится. У него кружится голова. От крепких рук, запаха терпкого кипариса, от того, как он не боится делать то, что хочет, и не позволяет миру диктовать правила его сердцу. Быть бы таким же. Быть…

— Так, значит, без одежды я тебе уже не нравлюсь? — Смущение прячется за наглыми словами, пока унимается сердце. Титай выворачивается из крепких рук правителя, усмехается и быстро уходит по коридору. Только вот… Разворачивается и делает несколько таких же уверенных шагов обратно, закусывая губу. Не знает, куда теперь идти.

От отклика Титая на объятия при свете дня, от того, как он тихо стонет, стоит коснуться его губ своими, в груди трепетно и тепло. Алексей улыбается, смотрит, как румянец заливает скулы, как брови сходятся к переносице или поднимаются в удивлении. Так и вправду можно засмотреться, забыть обо всем на свете.

— Хочется просто закинуть тебя на плечо и унести в ближайшую комнату, чтобы эту одежду с тебя снять и убедиться, что нет, без одежды тоже нравишься, — отвечает честностью на честность, чтобы не только Титаю было неловко от откровенности. Алексей легко отпускает его, а сам остается на месте, наблюдая этот уверенный побег. Смеется: далеко ведь так не убежит. Ему теперь нигде нет места. Князь встречает беглеца с печальной улыбкой, кивает в сторону внутреннего двора: — Пойдем присядем.

Там приятная тень накрывает пару каменных скамеек, а перед небольшой часовней княжеской семьи тихо журчит маленький фонтан. В воздухе парит жаркий аромат цветов, клумбы укромного парка радуют разнообразием любимых растений, а не пестрых, выставленных напоказ. Это место не для чужих глаз. Князь протягивает руку, чтобы увлечь Титая за собой. Но вместо того чтобы захлопнуть собственный рот после всего, что наговорил, Титай налетает на него, прижимает к стене, накрывая его улыбку ладонью. Пусть не будет печали на этом лице. О чем бы он там ни думал — пусть не будет никогда.

Алексей смеется, встречаясь лопатками со стеной. Смотрит поверх смуглой руки, оглаживает крутое бедро мимолетно, но без сомнений. Титай шипит в собственные пальцы, касается костяшек, целуя сквозь них. Потерял голову совсем. Ну и пусть. Обворожительный вор княжеских сердец находит ладонь Алексея, пробегает по ней игриво. А когда отстраняется и уходит на звук фонтана, в руке остается трофей: перстень правителя. Титай поднимает вещицу над головой, разглядывает знаменитый по обе стороны моря герб и будто бы не обращает на Алексея никакого внимания. Сердце грохочет. Потому что показывается князю таким, какой есть. До дрожи страшно хранить секреты перед тем, кто небезразличен. Так что пусть он смотрит. Как Титай умеет убивать. Как умеет воровать. Как может лгать. Пусть знает, с кого хочет снять одежду. На самом деле не задумывался до этого момента о том, чтобы повторить ночь после пира. Теперь эта мысль становится откровением.

Титай уходит легко, почти танцует в лучах рыжего солнца, и на лице его играют яркие блики. Алексей идет следом не торопясь. Растягивает момент — приятный в череде суматошных и опасных. На свет выходит неторопливо, снимает с запястья украшенный римским стеклом браслет и подкидывает его в ладони, ловит, собирая лучи золотом украшения.

— Меняемся? В пару к твоему. Тебе больше подходят красные камни. А мне нужно еще как-то отправлять письма, без гербового перстня делать это будет сложновато. — Князя не пугает то, как управляется Титай с ножом. Как он ловок. Что он может быть ядовитее любого, кого доводилось знать. Каждый из Мечей тоже был не из золотых мальчиков. Но Титай, конечно, дело совсем другое. Совсем другое… — Ты уже поклялся мне в верности. Думаешь напугать тем, что на моей стороне есть такой опасный человек?

В сторону Титая летит браслет. Рубины искрятся на солнце. Поймав украшение с разворота, юноша кидает и свою недавнюю добычу в ответ, ускользая по ровным дорожкам все дальше во двор.

— Я не клялся тебе, князь. Только твоей жене, — усмехается, падая на широкий бортик фонтана.

По полупрозрачному с прожилками мрамору бегут капли. Нагретый массив камня ласкает спину, отдавая тепло, а от воды под кожей начинает течь прохлада, если коснуться глади пальцами.

— Не убивай коня. — Титай поворачивает голову, отрываясь от созерцания камней в золотой оправе. В Эдирне видел, как норовистых лошадей забивали, если те вредили именитым хозяевам. — Я его усмирю, если прикажешь. И Олубею могу объяснить, как сидеть на арабской лошади… Если захочешь. Кипрей не дикий и не безрассудный. Просто к нему нужен особенный подход. Чуть больше старания. — Он отчего-то смущается и хмурится.

Алексей надевает свое кольцо обратно, говорит, потирая ладонь:

— Считай, что клялся. Ты то собираешься исчезнуть, то учить моих детей. Делаешь вид, что нападаешь, но остаешься рядом, чтобы защитить. Ты знаешь имена всех моих сыновей, спасаешь, крадешь, с завидным постоянством пытаешься умереть и занимаешь столько места в моей жизни, что… Клялся. Иначе бы тебя сейчас не было здесь. — Алексей и прямолинеен, и хитер. Он касается случайно цветов, пока приближается по аллее к фонтану. Под ногами хрустят мелкие камешки. Не может не любоваться юношей, не замечать, как тому к лицу роскошь, не может не засматриваться на темные блестящие волосы, что свисают с бортика фонтана почти до земли. Садится рядом, заслоняя для него солнце. — Коня не трону — усмири и научи.

Конечно, князь согласится на такое предложение. А с чего бы отказать? Он не теряет, приобретает только. При любом раскладе. Даже подарок посла слишком хорош, чтобы от такого избавляться. Оба подарка, пожалуй. Таких, как этот конь, не истребляют просто за дурной характер. Таких можно держать даже и для красоты. Но если его обуздать, то станет гордостью и жемчужиной конюшни.

— Ты хорошо обращаешься с лошадьми?

Пальцы князя, влажные от воды, проходят по точеному профилю. На горячей южной коже следы высыхают быстро. Титай вздрагивает под прохладными прикосновениями. Дышит чаще, отворачивает голову. Подставляет шею, укрывая от княжеского взгляда разбитый висок. Растворенный в солнечном мареве, мир плывет и покачивается, как теплая колыбель.

— Я умею за ними ухаживать, — отвечает он на вопрос Алексея. — Могу учить коня следовать за человеком и слушаться. Могу понять, чего он боится, а чего хочет. Но верхом никогда не садился. Не разрешали. Думаю, всем было понятно, что если дать коня или хотя бы обувь, то меня и след простынет. — Молчит некоторое время, затем поднимается, опираясь руками позади себя. — Поэтому я научил Кипрея лягаться. Прости.

Князь ненадолго кладет ему на лоб все еще прохладную, но уже сухую ладонь, чтобы унять жар. Нужно будет снова показать его лекарю. Вот только здесь закончат… Рука быстро нагревается, но убирать ее совершенно не хочется.

— Тебе извиняться не за что. Глупо обвинять хороший меч в дурных руках. Редкое умение, если ты можешь воспитать животное без кнута. И… — Наверное, Алексей еще не видел никого, кто никогда не сидел верхом, поэтому смотрит немного удивленно: за короткую передышку он совсем успел забыть, что Титай — раб. — Потом обязательно посажу тебя на коня. От меня же не убежишь?

Титай меряет собеседника долгим взглядом. Рассматривает черты лица, стремительно падая с высоты. Той самой, куда забирался много лет после своей первой симпатии. Той, где сидит человек, посчитавший свое сердце каменным и неуязвимым. Сейчас же хочется только коснуться ладонью его щеки, провести большим пальцем по ямочке от улыбки. Хочется рассыпаться на сотни фонтанных брызг от его смеха. Но пальцы крепче вцепляются в края мраморных плит.

— А ты разве собираешься меня держать?

— Я хочу, чтобы ты остался со мной сам. По собственному решению. Надеюсь, что таковое у тебя появится. И пусть я не горю желанием это признавать… — Алексей отводит взгляд, изображая полное отсутствие восторга по поводу дальнейшей речи. — Удерживать не стану. Как бы ни была мила внутреннему взору картина, где ты привязан к моей кровати. — Князь по привычке оборачивает непростой разговор в шутку. Они поговорят еще об этом. Когда над головой юноши не будет нависать никакой угрозы. Такие вопросы не решаются между дел, а их сейчас предостаточно. Так что можно представить, что остальное просто, как орешек расколоть. Что Титай может просто ответить «да» и остаться с ним. Предвосхищая возмущение, Алексей возвращается к темам более безопасным, но не менее интересным для обоих: — А ты сможешь научить его не трогать избранных людей? Остальных пусть бьет. Такой талант может еще пригодиться.

Титай вздергивает бровь, косится нарочито вызывающе. Но соглашается пропустить мимо ушей бесстыдные фантазии Алексея.

— Могу. Я это и делал. Меня бы он не ударил, если бы успел остановиться.

Нужно сказать ему. Нужно… Титай начинает было, решившись. Но князь сам прерывает это намерение. А потом становится и вовсе не до него.

В тени колонн появляется командир Алево Кроу. Дождавшись позволения князя, воин выходит на свет и останавливается, пропуская вперед еще одного человека. Прежде чем подняться в комнаты Василины, Алексей успел устроить встречу, показавшуюся ему немаловажной.

— Здравствуй, Кир.

Этот голос Титай узнает из тысяч. Он мгновенно садится, не обращая внимания на боль в виске, вспыхнувшую от волнения и резких движений.

— Что ты здесь делаешь?

— Меня пригласил господин Дороса. Я не мог ослушаться. — Курт лжет без эмоций и сомнений, как и каждый раз. Титай лучше всех знает, что этот человек ни во что не ставит господ. Хотел бы — даже его следов не получилось бы найти в городе. — Позволь мне…

Титай рычит в ответ:

— Не позволю! — и кидает на князя взгляд, полный негодования, непонимания, обиды. О таком предупреждать надо.

Две Тени встречаются быстро. Одна — в черном, другая — в белом. Титай оказывается рядом моментально, подступает к пришедшему почти вплотную, хищно склоняя голову. Его речь тиха и отчетлива, как журчание горного ручья.

— С ума сошел? Чего ты хочешь этим добиться?

— Ничего.

В воздухе повисает тягучая, напряженная тишина. Курт отводит взгляд, отворачивается, но Титай пощечиной заставляет смотреть на него. Это долг. Когда-то он получил такую же, публичную и унизительную, от бывшего друга. Курт раздувает ноздри, но молчит.

— Если нечего сказать — уходи.

Уходи, встретимся на охоте. Когда солнце упадет за горизонт, когда снова можно будет ходить рука об руку — и не видеть друг друга. Но зачем-то же ты заявился сюда при свете дня, не пряча лица?

— Я ошибался. Прости меня.

— Убирайся.

Титай оставляет его, двинувшись было в сторону Алексея. Курт щерится и едва успевает крикнуть «Кей!..», как ярость застилает глаза. Титаю даже дослушивать его не нужно. Он налетает, сбивая его с ног, и прижимает к земле за горло. От напряжения из-под повязки на голове выползает темно-алая капля, расчерчивая лицо. Курт готов молиться, но отнюдь не от страха. Красивее всего Титай кажется таким. Именно за этим взглядом он пошел еще мальчишкой. Он мертвой хваткой вцепляется в ту руку, что его душит.

— Я был неправ, Кир! Хочешь, давай драться насмерть. Но я не сдамся, потому что тогда мне не найти покоя от стыда перед тобой.

— Почему сейчас, а? Почему?

— Потому что все изменилось.

— Что? Ты думал, я не смогу? Не верил в меня?

— Я думал, что ты монстр!

Титай вздрагивает. Разжимает руку. Ярость откатывается волной, оставляя покалывающий холод в кончиках пальцев. Курт закашливается, но продолжает:

— Я думал, что твоя дорога приведет тебя туда, где я не хочу оказаться. Не сомневался, что ты сможешь убрать любого, что никогда не остановишь руку с занесенным оружием. Теперь вижу, что это не так. Я хотел идти за человеком, у которого есть сердце.

— Когда я пытался показать свое, ты отвернулся. Три года, Курт! Я ждал тебя три года.

— Да. И за это я буду просить прощения до конца жизни. Если позволишь исправить ошибку.

Титай отстраняется. Это абсурдный сон. Слишком хороший, чтобы быть чем-то настоящим. Он сидит на прогретых солнцем камнях, прижимая ко лбу ладонь. Пока не видит протянутую руку. Курт ждет его, поднявшись на ноги, и Титай поднимается следом. Они стоят так некоторое время. Но хватает одного встречного движения, одного взгляда — сцепляются в объятиях. Титай сжимает одежду на спине Курта, утыкаясь носом в родное тепло.

— Ты мой брат. Я тебя никогда не оставлю. Больше никогда.

Титай чувствует, как после этих слов щеки заливают горячие слезы. Но потом Курт шепчет что-то ему на ухо так, чтобы не слышал больше никто. И в глазах на мгновение мелькают, сменяя друг друга, испуг, неверие, боль, обрывая остальные чувства. В сузившихся зрачках тонет свет.

Алексей был готов и к драке, и к проклятиям. Но, увидев однажды Курта, почувствовав его отношение к Титаю, понял, что в тандеме эти двое стоят целой армии небольшого — например, генуэзского — государства. Эта встреча не была актом доброй воли в полной мере, но продиктована была самыми искренними намерениями… Помирить их. Когда ты чувствуешь, что один в целом мире, очень тяжело рисковать ради победы и ради жизни. Когда у тебя есть поддержка — хотя бы один человек, в котором ты можешь быть уверен, — за спиной вырастают крылья. У Алексея такие крылья есть. Должны они появиться и у Титая, а свое общество навязывать в этом случае нельзя.

Когда юноши сцепляются, князь отходит в сторону. Слушает, запоминает, чтобы спросить потом об услышанном. Когда видит кровь на лице Титая, сжимает кулаки, чтобы не оттащить их друг от друга, а дать самим разобраться. Курт — хороший мальчик. Упрямый, но хороший. И как только они обнимаются наконец, Алексей выдыхает шумно и облегченно. Дает им немного времени, но потом приближается, опуская ладони им на спины, — пора расходиться. Для Айташа опасно так надолго исчезать из поля зрения посла, а Титаю все еще нужно отдохнуть и восстановить силы.

Курта уводит Алево, который все это время ждал в галерее.

— Лучше тебе пока остаться во дворце. Алес и Хвитан будут рядом, а я пришлю лекаря. Ты горишь. И… Я ничего не понял из того, что произошло между вами. Мне можно узнать? — Алексей спрашивает, смотрит обеспокоенно, проводя костяшкой указательного пальца по скуле Титая. Когда их уже перестанет преследовать кровь? Увлекает за собой, ныряя обратно под тенистые своды дворца. Здесь они закончили, а парню лучше поменьше времени проводить на солнцепеке.

— И прости, что не предупредил тебя. Мне казалось, что ты не захочешь с ним видеться.

Извиняться не сложно, когда делаешь это искренне и несешь ответственность за свои поступки. Извиняться не сложно, когда тот, перед кем извиняешься, действительно важен.

На то, чтобы справиться с услышанным, у Титая уходит некоторое время. Жесты получаются рассеянными, и он надеется, что князь спишет это на недомогание.

— Нет, все правильно. Быть может, это была единственная наша возможность и… Прости за это представление все же. Я несколько вышел из себя.

Они идут по коридорам и просторным холлам, мелькают между колонн. Где-то там, на первых этажах, снуют люди. Сразу после обеда начинают готовить ужин. Слышатся распоряжения то о бытовых мелочах, то о вещах гораздо сложнее.

— Мы с Куртом… — Титай отводит взгляд, на время откладывая любые другие мысли. — У меня не было никого ближе. Не было родни или другого примера человеческого тепла. Я посчитал однажды, что влюблен в него. Может, так оно и было. Когда я признался и поцеловал его, он меня отверг. И я получил пощечину. Мы молчали об этом случае, никто из наших парней ничего не знал. — Рассказ становится сбивчивым, Титаю плохо удается обходить опасные темы, которые с князем обсуждать не следует. — Стало… Сложно говорить, видеться. Он взял за привычку избегать меня, хотя на вылазки мы по-прежнему ходили вместе: я, он и Бора. Воспользовавшись прохладой между нами, Бора начал попытки со мной сблизиться. Теперь я вижу, к чему это было. А потом мы рассорились. Я злился, все чаще выходил из себя. Совершал ошибки. Бора всегда был на моей стороне, подхватывал даже безумные идеи, которые стоило бы остановить. Курт ругался с ним. И со мной. И однажды сообщил, что уходит. Если бы мы поговорили тогда… Если бы он сказал, как все это выглядит, я послушал бы. Я бы смог остановиться. Но мне было страшно потерять брата. Так страшно, что постепенно молчание стало пропастью, через которую мы не смогли перешагнуть. Мы перестали общаться, почти перестали видеться и пересекаться даже в пределах двора. Даже когда выходили на задания, он старался браться за другие дела, если была такая возможность. Больше двух лет прошло, прежде чем я понял, что он никогда не оставлял меня на самом деле. Он следовал за мной, куда бы я ни шел. Прикрывал спину. Помогал так, чтобы я об этом не знал. Думаю, он чувствовал за собой вину. Я не понимал, почему он не идет на открытый разговор. Считал его трусом, который прячется и сбегает. А оказалось вот так… Оказалось, он не знал, можно ли обуздать мой дурной нрав. И свое чувство вины, да. — Титай нервно усмехается, потирая шею под воротником. — Нужно было самому к нему подойти, а не злиться.

Алексей слушает не перебивая. Кусочки историй понемногу обретают целостность, срастаются в картину. Становится ясно, какие у них были отношения на самом деле. Тут и не назовешь иначе: семья.

— Спасибо, что рассказал. Вы не объяснились тогда, но решили все сейчас. Этот Курт… Парень нравится мне. Он говорил, что не оставит тебя, последует за тобой, куда бы ты ни пошел. Но что он сказал в самом конце? — Алексей замедляет шаг. Что-то после этой встречи изменилось. Титай не отвечает, отвлеченный, погруженный в собственные мысли. Не хочется думать, что он совершил ошибку, позволив ему увидеться с Куртом. Однако на ответе не настаивает. Не хочет, так пусть. Его воля — выбирать себе близких. Да… Алексей протягивает руку, и пальцы его в который раз ловят только воздух. Князь не может, как бы ни старался, его поймать. — У фонтана я сказал, что буду рад, если ты захочешь со мной остаться. Это не просто слова. Прошу: подумай об этом.

Становится слышно, как дальше по коридору переговариваются люди. Один из слуг подходит с неглубоким поклоном, докладывает: «Комната готова принять гостя, накрыт стол для трапезы». Князь благодарит распорядителя и отпускает его. До самой двери они идут молча. Алексей слушает отчаянную тишину в своей голове. Раз уж он может говорить сам с собой, почему бы и не болтать о чем вздумается:

— Когда уже я смогу остаться с тобой наедине?

Титай вскидывает вдруг взгляд, приоткрывает губы. На мгновение Алексею кажется, что получилось пробиться. Что сейчас ему хотя бы ответят. Что Титай улыбнется, склонив голову, и засверкают цепочки в его волосах. Но молчание затягивается, становится неловким. Алексей вздыхает, улыбается сам. Прощает все то, что не простил бы, пожалуй, никому другому: недомолвки, скрытность, порой и вовсе откровенную ложь. Почему-то на него не выходит даже сердиться.

— Зови, если буду нужен. Отдыхай.

Алексей хочет коснуться губами его виска, но не делает даже этого. Титай видит незавершенный порыв, изо всех сил закусывая губу изнутри. Во рту расплывается привкус стали.

Что было бы, решись он все рассказать до прихода Курта? Не спасло ли молчание от жестокой ошибки? Или жесток сейчас он сам, глядя в спину человека, которого хотел бы не выпускать из объятий?

Новая комната Титая на том же этаже, что и спальня князя. Туда и чужим нет входа, и охраны достаточно. У двери уже ждут четверо: двое из Мечей, одного из которых Титай раньше не видел, Хвитан и лекарь, что зашивал его рану пару часов назад. Алес расплывается в улыбке при виде парня, от души хлопая того по плечу и чуть не получая ответный удар. Надо бы с настроением что-то сделать. Хорошо, что Алес не из чутких, и чихать он хотел на чужую кислую мину.

— Поздравляю с повышением! Не всякий может похвастать путем от заключенного цитадели до гостя дворца, да еще и не потерять при этом голову.

Титай даже смеется устало, оценив шутку. Алес всегда удивительным образом умеет разгонять напряжение. Лекарь уходит сразу после осмотра в сопровождении одного незнакомого Меча. Вечер они с воинами проводят за азартными играми: Алес подмигивает, будто в арсенале у него нет других разбойничьих жестов, а Хвитан достает из сумки доску и игральные кости.

— Хвитан, как ты стал служить при дворе? Князь упомянул, что ты был рабом.

Воины обмениваются многозначительными взглядами, за подчиненного отвечает Алес:

— Ага, так и есть. Их должны были переправлять в сторону Литвы через нас. Таких, как он, красноглазых, всегда недолюбливали, и ему приходилось несладко. Вот поэтому тощий был, да. На нем и сейчас каждый шрам остается.

Хвитан коротко тычет своего командира локтем, чтобы тот не вдавался в излишние подробности.

— А, да. Так вот, князь его купил. Ну среди прочих. Дал возможность обучаться, работать. Выкупить себя. Так-то он, по нынешним законам, конечно, все еще раб. Во всем остальном мире, да. Клеймо не сотрешь. Но здесь мы все свободные люди: слуги, наследники именитых семей — все. Алексей он такой, понимаешь… Такой, в общем, человек. И княжество его такое.

Хвитан вздыхает, закатывая глаза. Алес кивает, вспоминая, о чем рассказывал, но тот и сам подает голос:

— За несколько лет я обучился воинскому делу и поднялся в чинах. После чего оказался под командованием Асеня. — Он кивает в сторону валаха, уже увлеченного фишками на столе.

Титай хмурится, поджимает губы. Мало где бывшему рабу позволили бы взять в руки оружие. Здесь найдется над чем поразмыслить. Нужно придумать, как извиниться перед Алексеем.

Алексей отходчив. Не то чтобы он легко прощает — скорее не обижается тогда, когда не считает это необходимым. Случай с Титаем именно такой. Чувства — штука непростая, и если с собственными Алексей научился договариваться с детства, то по поводу чужих уяснил: их лучше уважать и порой позволять людям самостоятельно с ними разобраться. Потому что не во всех головах мир устроен так просто, как в его собственной.

В общем, примерно об этом он и размышлял: о чувствах, человеческих настроениях и душевных порывах, о мироустройстве… Даже о том, как здорово было бы сейчас заглянуть к Титаю. Не расспрашивать ни о чем, просто обнять. Провести вместе хотя бы час, когда никто их не станет тревожить. Когда можно смотреть на него вдоволь, трогать досыта. Коснуться теплой груди сонного юноши, провести ладонью по ребрам. А не сидеть на наспех собранном для посланников из Генуи приеме, вполуха выслушивая их желания, намерения и требования, которые, как водится, не терпят отлагательств и обоснованы десятками подробно изложенных причин. Ох.

Изо всех сил Алексей старается сохранить подобающее месту и времени серьезное выражение лица, пряча улыбку, прикрывая рот руками в перстнях. Перед ним стоит человек с красным крестом на одеждах и рассказывает нарочито красиво и ладно, почему переговоры в Каламите важны.

Каламита уже долгие годы будоражила сны генуэзцев. Объявив себя хозяевами морской торговли всей Таврии, однажды утром они обнаружили у себя под носом новехонькую крепость с торговым портом. Нет, раньше на том мысе были какие-то кусты и малоинтересные развалины. Но вот чтобы развалины эти стали аккуратными башнями, отстроенными на византийский манер, да чтобы к ним прибывали корабли под незнакомыми парусами… Они даже наглости такой не поверили поначалу. Но страж разрушенного Херсонеса исчезать никуда не пожелал — крепость день ото дня просыпалась, наполнялась людьми. Это были феодориты. Выскочки. Гордецы.

И сейчас Генуя здесь, чтобы напомнить им, кому могли бы принадлежать эти земли. Вот только князь Алексей прекрасно знает, что напоминать они будут аккуратно: им, как никогда, нужны здесь союзники.

Человек с крестом так вдохновлен своей речью, что Алексей почти готов услышать от него предложение союза против Блистательной Порты. То-то посол обрадуется. Князь прекрасно знает имя и лицо того, кто решил так некстати устроить ему неожиданные переговоры, от которых Алексей успешно бегал вот уже пятнадцать лет. Прямо с начала своего княжения. И несмотря на то что столица его была в паре часов езды от ближайшей колонии, он каждый раз находил способ избежать их общества. Кроме этого злополучного дня.

Впрочем, князь всегда готов ответить сюрпризом на сюрприз. Но об этом — потом. Сейчас он милостиво выслушает генуэзцев, прежде чем отпустить их. И запечатает свой ответ алым сургучом.

Не у одного Джахана в этой части света есть друзья. А именно его он и видит, выходя из зала. Легок на помине. Алексей улыбается, приветствуя эту турецкую крысу и даже не кривя душой. Его действительно радует, что дело сдвинулось с мертвой точки: бить убогих первым как-то несподручно для хорошего парня, а вот если на тебя нападают, можно наконец ответить от души. Великий посол имел неосторожность дать ему повод.

Во дворце всегда мирно, если нет пира по случаю какого торжества. Даже если по коридорам снуют слуги, занятые своей работой, или переговаривается стража, само собой выходит вполголоса. Здесь никогда не бывает лишних людей. Подойдя к комнате Титая, Алексей заносит было руку, чтобы постучать. Но что-то останавливает кулак в дюйме от двери. Непросто… Легко играть в солдатиков с Генуей, вести холодную войну с послом. Это все не имеет значения. Бегая от переговоров, Алексей не боялся ранить чувства виконта Дацио.

А вот сказать Титаю то, что придется произнести, непросто. Удивительным образом только это юное бедствие раз за разом заставляет Алексея робеть, ощущать себя обезоруженным и бессильным. Дацио, одного из виконтов Генуи, можно послать ко всем чертям или предложить ему посадить общий виноградник — по настроению. Как захочется самому. Исход же разговора с Титаем, как ни стыдно признавать, скорее определит он сам. Алексей не сможет увернуться ни от пощечины, ни от поцелуя. Попросту не захочет.

Да что ж это такое.

Князь собирается с силой, смеется над собой, тряхнув головой. И стучит в дверь костяшками.

— Ты здесь? Не сбежал?

Прежде чем Алексей успевает войти в комнату, Титай захлопывает книгу и убирает ее обратно на полку. Не хватало сейчас еще расспросов. Не надо, чтобы князь знал, что он грамотный.

— Я тебя ждал.

Алес и Хвитан открывают дверь и, поклонившись, впускают князя, только затем покидая помещение. Стража будет снаружи, не требуется приказов, чтобы оставить их наедине, — валах далеко не за красивые глаза получил когда-то свой меч.

Титай стоит у окна, сложив руки на груди. Смотрит вниз, на ровные улицы города, на мирную суету. На нем одежда, в которой прибыл сюда, только чистая: все черное, слои тканей закрывают по горло. Лишь лицо оставил на виду.

Он разворачивается, стоит Алексею подойти. Приоткрывает губы, на которых застывают слова. Скучал по нему. Безусловно, скучал. Несмотря на то что приходил ночью в его покои. Это шутка — пробраться всего через пару окон. Нужно было увидеть его, посмотреть на лицо спящего человека, чтобы решить для себя, как к нему относиться. Чтобы понять, как его чувствовать. И как не поступить по своему обыкновению.

— Я собирался прийти раньше, но твой посол явно не хочет, чтобы мне дышалось легко. — Алексей кривит губы лишь в разговоре о неприятном человеке, но, когда подходит к Титаю, от темных чувств не остается и следа. Князь старается не придавать значения смене одежд. Проводит ладонью по щеке Титая, гладит ухо. Убедившись, что тот не против, целует в переносицу и скулу, пусть немного, но утоляя свою жажду прикасаться к нему. — Как твоя голова? Как ты вообще после вчерашнего? — Смотрит внимательно, проводит руками по ребрам Титая, собирая тонкие ткани одежды складками, а после расправляет их обратным движением. Отпускать не хочется. Но судя по всему, придется. Так или иначе.

— Со мной все хорошо. Постоянный присмотр лекаря после обычной царапины — это непривычно, но я справился. — Титай мягко усмехается. Тает в его обществе, да. Расслабляются плечи, сокрушается целая гора тревог, лежащих на них. Теряется в прикосновениях, ненавязчивых и не жадных поцелуях. Проводит ладонью по лицу, стирая оцепенение. Весь в мурашках.

— Что-то случилось? Выглядишь… Неспокойно. — Алексей присаживается на край кровати, подбирая под себя одну ногу. В воздухе все порывается скопиться напряжение, но каждый из них старается его разрушить — сначала Алексей, теперь и Титай. Сам тянется к чужой руке, касается пальцев и массивных колец. На запястье танцора — полученный вчера браслет.

— Заберешь? — Титай указывает взглядом на украшение.

Сердце Алексея сжимается от такой заботы, от внимания, которое столь явственно ощущается. Сердце Алексея успокаивается, когда Титай шутит про лекаря, — в порядке, значит. А еще на сердце становится тяжело оттого, что тот хочет вернуть, и оттого, что собирается сказать сам.

Выдержит ли оно вообще? Столько всего разом, а сердце в груди одно. Бьется все сильнее для Титая. Прижать бы его к себе тесно и не выпускать, пока луна снова не обратится месяцем.

— Не заберу, — Алексей отвечает на последний вопрос, оставляя более серьезную тему на потом, оттягивая, насколько это возможно. Смотрит на браслет, проводит большим пальцем по коже под золотой оправой рубинов. А потом качает головой, поднимая взгляд. Улыбается и тянется к юноше, держа его за руку. Целует красивые губы, медленно и очень мягко прижимаясь к ним своими. — Дарю его тебе.

— Поцелуй? — Титай прекрасно видит тревогу князя, видит, как тот собирается с мыслями, чтобы сказать о главном.

— Его тоже. И да, случилось. Джахан сделал свой ход. Он догадался, что мы на одной стороне, и теперь хочет нас разделить. Лишить тебя моей протекции. К сожалению, он слишком хорошо знает, как этого добиться. Мне придется уехать на несколько дней. — Алексей выдерживает паузу, пристально глядя в светлые глаза юноши. — Я знаю, что нужно делать. Но не хочу принимать решений против твоей воли. Скажи, ты доверяешь мне?

Титай мрачнеет, отнимает похолодевшие руки от Алексеевых, складывает на груди, впиваясь пальцами в кожу над локтями. Происходящее нравится ему все меньше.

Не дождавшись ответа и уже подгоняемый временем, Алексей продолжает:

— Крымский хан Хаджи Герай, он… мой близкий друг. Думаю, ты в курсе отношений ханства и Дороса, известных миру, но внутри все несколько проще. В Таврии нет человека более влиятельного, которому я сам мог бы доверить свою жизнь. Нет другого человека, в чьем доме Джахан до тебя не добрался бы.

— И что же нам сделать, чтобы я оказался… в таком доме? — Титай не может, как ни старается, убрать лед из голоса.

— Посол должен быть уверен, что я продал тебя Гераю.

Титай молчит. Ему трудно дышать. Когда находятся силы заговорить снова, речь становится непривычно тихой.

— Курт приходил вчера не для того, чтобы извиниться. — Все идет так привычно для его жизни. Разочарование, лживые законы, подменяющие надежду на свободу горько-сладким вкусом очередных оков. Можно промолчать, оставить все как есть. Оставить при себе подозрения и недоверие. Но молчание уже почти стоило ему друга. Возможно, если разорвать эту цепь, все выйдет иначе. Возможно, стоит прекратить ложь. Начиная хотя бы с малого. — Он смог побороть стыд, только когда посчитал, что мне угрожает опасность, с которой я могу не справиться. Которую могу не заметить сразу. И я действительно не заметил. — Титай поднимает взгляд, искренне стараясь не испытывать к Алексею ненависти, не допускать даже мысли о том, что он не сможет объясниться. Не позволяя внутреннему голосу кричать: «Да что здесь объяснять-то? Все предельно ясно!» — Он сказал, что ты занимаешься работорговлей. Судя по всему, опасался, что так со мной и случится. И сейчас ты говоришь такое… — С красивых губ срывается едкий смешок. Эти опасения действительно могли бы быть правдивыми. Вот только Алексей никак не мог знать его ценности. А значит, князю попросту не было смысла добиваться доверия. Если только тот не лгал все это время. Поэтому Титай смотрит. Вглядывается в его глаза. — Я хочу верить тебе. Но как мне это сделать?

О разговоре с командиром Мечей пока молчит. Нужно убедиться, что рассказы будут совпадать.

Ответ Титая вызывает у Алексея… уважение. Он не кричит, не беснуется, а задает вопросы. Значит, хочет понять и хочет верить. То, что Курт предупредил его об этом, — хороший знак. У Титая есть близкие люди, готовые пойти ради него на риск. Люди, что искренне заботятся о нем, доказывая свою верность ему и своим словам. Это похвально и даже отчасти на руку: новость не ударила Титая так, как могла бы, если бы он совсем ничего не знал об этой стороне дел властителя Дороса.

— Да, это правда. — Увиливать нет смысла, как и подбирать особые слова. — Ты лучше меня знаешь, что это такое. Что, как ни борись, не сможешь изменить некоторые вещи, происходящие в мире. Не вернешь свободу людям, которых однажды уже заклеймили, не поможешь, потому что нет такой возможности. У меня же эта возможность есть. — Князь совсем не хвастается, просто говорит правду, нужную сейчас. Сцепляет руки в замок, оставляя их на коленях. Но сидеть становится сложно: терпения не хватает. Поднимается с места, принимается вышагивать по комнате. — Я не сломаю этот рынок и не поддержу его. Мое княжество слишком маленькое, чтобы иметь какой-то вес. Но здесь помощь и возможности находят те, кому это нужно. Ты же знаешь, что не все рабы мечтают о свободе? Через меня проходит и такой «товар», да. Но я смотрю на каждого. Нахожу таланты и умы. Нахожу тех, кто сам хочет жить, тянется к свободе и готов побороться за нее. Вот им я помогаю. Выкупаю сначала у прежних хозяев. Они остаются в Доросе. Кто-то становится свободным человеком, кто-то продолжает жить… Более привычно, но в человеческих условиях. Ты был в городе — видел много несчастных людей? Слышал слуг во дворце, недовольных своей работой или положением?

Как объяснить тому, кто сам прошел через это и до сих пор проходит, что не разделяет взглядов на работорговлю, пусть и имеет к ней отношение? Не брезгует, но старается обратить зло во благо?

— Среди горожан есть те, кого я купил. Хочешь верить мне — поговори с любым из них.

— Я говорил с Хвитаном вчера, — кивает Титай. В позе перестает читаться настороженность. — Хорошо. Я согласен, только… Объясни, что я должен делать и как себя вести, чтобы не нарушить твоих планов.

Никогда в жизни не подумал бы, что пойдет на сделку с работорговцем. Никогда не подумал бы, что не будет испытывать к нему ненависти при этом. Рассказанное им и стражником похоже на правду. Вот только поверить в нее сложно, но это уже дело десятое.

— Ха, проверял меня? — Алексей не сдерживает облегченной улыбки. Подходит близко, смотрит с надеждой, и надежда эта оправдывается в полной мере: он получает от Титая поцелуй. Самый сладкий и честный. — Для начала тебе придется ехать верхом…

Совсем недавно таким людям, как Джахан, не было места в Великой Порте, когда султан Челеби решил, что его доля — примирять народы, слушать поэтов и музыкантов, строить мечети и приветствовать в своих землях тех, кто не знает имен Мухаммеда или Аллаха. Но несколько лет назад все изменилось: на престол взошел Мурад — против воли Византии и Венеции. Силами таких, как он, Великий посол Империи. И теперь, прячась в тени одного из деревьев от утреннего солнца, он чувствует, как за его спиной происходит что-то по воле султана. И по его собственной.

Торговцы прячут товары в повозки у главных ворот, воины седлают лошадей и охраняют рабов. Тут нужно быть внимательнее — они и без того потеряли в этом городе троих. Хотя нет, уже одного. Посол расплывается в самодовольной улыбке, когда ему подносят кувшин с водой. Дорога их ожидает долгая.

— Собираетесь куда-то?

Джахан явственно ощущает, как в горле застревает кость. Но он сейчас не обедает, а костью этой становится княжеский голос.

Не только посол может прятаться в тени, не только у него есть свои глаза в этом городе. У Алексея здесь глаз куда больше. Он не удивлен поспешными и скрытными сборами посольства, так же как Джахан не был удивлен генуэзским гонцом. Алексей стоит буквально в паре шагов позади, его руки сцеплены за спиной в позе расслабленной и беззаботной, а на лице играет вежливая улыбка. Только от взгляда веет настоящим северным холодом.

— Неужели не по нраву пришлась столица? Счастье мне: я успел застать вас до отъезда. А могло ведь так случиться, что я и вовсе не смог бы вас проводить. Сегодня мне приходится отбыть в Каламиту, как вы, верно, уже знаете.

Посол никак не меняется в лице, когда слышит голос Алексея, только чуть поворачивает голову в его сторону и, мерно кивая, тягуче рассказывает о том, что в столице ему понравилось и что он будет рад вернуться сюда еще. Улыбка не пропадает с привыкшего к самым разным встречам лица. А взгляда не показывает, потому что злится. Впрочем, с кем не бывает?

Джахан, конечно, понимает, что князю требуется срочно отбыть, ведь дела у правителя могут быть самые неожиданные. Да и кто он такой, чтобы задерживать Алексея. Резким жестом посол гонит прочь раба с кувшином и шагает, переваливаясь, из тени. В прошлый раз от такого общества приходилось избавляться несколько часов. К счастью, этот разговор у них последний.

— Великая Порта приносит свои глубочайшие извинения за то, что посольство вынуждено так спешно покинуть город. Неотложные, понимаете, дела. — Джахан сплетает пальцы у узорчатого пояса, время от времени покачивая головой. Не задумал ли этот князек чего? Пусть просто отпустит уже восвояси.

— Разумеется. Как не понять. — Алексей с трудом сдерживается, чтобы не подтрунивать над собеседником открыто, когда у того на лице проявляются еще более явные оттенки тревоги.

— Прошу простить, — намекает Джахан.

— Прощаю. — Алексей улыбается шире, делая вид, что вовсе не понимает невысказанной просьбы выдать свое великокняжеское позволение.

— Разрешите откланяться. — Джахан теряет терпение, широко раздувая ноздри.

— Разрешаю, — Алексей кивает, соглашаясь слишком просто, и больше ничего не говорит.

Джахан щурится:

— И еще одна мелочь… — Он оборачивается к князю, поднимая указательный перст.

— Да, господин посол? Я вас внимательно слушаю. — Князь настолько учтив, что послу становится уже не тревожно, а по-настоящему дурно. Даже волосы под тюрбаном поднимаются дыбом.

— Мой слуга… Тот, что доставил вам немало хлопот. Откуда мои люди могут забрать его? Для, так сказать, наистрожайшего суда в столице Империи.

Алексей улыбается и разводит руками. Лицо Джахана становится кислым, как весенний виноград, а шея втягивается в плечи: ему мерещится, что вот-вот крепкая готская рука похлопает его по спине, как старого приятеля. Разумеется, такому ужасу подвергать дорогого гостя князь не собирается. Впрочем, от следующих его слов левый глаз посла начинает подозрительно подергиваться, а мешки под обоими наполняются уже не только следами бессонницы, но и откровенной ненавистью к проклятущему Доросу.

— Не стоит беспокоиться! Юноша и вправду доставил мне многовато хлопот. И я его продал.

— Продали?

Мимо проезжает обоз с провизией, подготовленной к отбытию посольства. Алексей подхватывает из корзины, прикрытой тканью, сочное мангупское яблоко и впивается в него зубами.

— Так и есть.

— Кому же, прошу меня простить? — посол цедит сквозь зубы, багровея от злости.

— О, прощаю великодушно. Третий раз извиняетесь, и абсолютно без повода. Уверяю, мне было совсем не трудно. Продал великому хану Хаджи Гераю. Господин посол, вам нехорошо? — Алексей участливо поддерживает собеседника под локоть, провожая к скамейке.

Посол в годах. Должно быть, изрядно утомился за долгие путешествия.

— Да, я… Нехорошо, да. — Джахан протирает взмокшее лицо дрожащим в руках белым платком. — Этот юноша, он… Он принадлежит высокому человеку по ту сторону моря, понимаете?

— Вот как? — отзывается князь.

— И мне… Нет, нам обоим необходимо вернуть его в столицу, иначе — беда. — Красноречие посла вдруг заканчивается.

— Ну, беда так беда. — Алексей щурится, уже не пряча искреннего веселья. — Но не переживайте! Я разрешу эту незначительную проблему. Вам действительно повезло завязать со мной такую крепкую дружбу, господин посол. Ваши подарки прямо-таки растопили мое сердце. Так что я вам помогу: мы с ханом в неплохих отношениях, и я с удовольствием лично представлю вас его двору. — Князь выдерживает долгую паузу, прежде чем мстительно закончить речь: — Сразу же, как только вернусь из Каламиты.

Джахан понимает сразу две вещи: владыка Дороса знал обо всем, вообще обо всем, и молчал; а еще тот день, когда посол решил, что Таврия — легкая добыча, должен быть проклят небесами.

Сборы занимают много времени. Слишком много для того, кто торопится. Алексей позволяет до блеска начистить сбрую, пережидает жаркий полдень, а потом и вовсе решает, что после обеда садиться в седло — гиблое дело.

Вместо этого он остается с Василиной. Они отдыхают в беседке неподалеку от главных ворот. Рядом играют маленький Алексей и Менгли. Сын хана вскрикивает, когда его укладывают на лопатки. Резные украшения на кончиках темных волос на мгновение подскакивают над землей. Менгли хитро щурится, прежде чем удачным и, если судить честно, довольно подлым приемом сбивает противника с ног. Княгиня наблюдает за ними, но ничего не говорит. За последние дни двое мальчишек успели подружиться, хотя до этого не виделись почти ни разу. Что неудивительно, учитывая то, как они похожи на отцов.

— Я возьму Иоанна с собой. — Пальцы князя касаются резного столба беседки. Среди узоров можно заметить одного инакого зверя, которому кто-то шутки ради вставил в глаз граненый камушек.

— Нельзя оставлять Дорос на Исаака. — Они даже не успевают понять, кто из них говорит это первым. Вспыльчивый нрав среднего сына может испортить и без того зыбкие отношения с Портой.

Менгли издает боевой клич, прежде чем напасть со спины на Олубея, который так удачно засматривается на доспехи Теудомира, стоящего под оливой. Мальчишки смеются, вместе падая на землю. Василина переводит взгляд на мужа. По Алексею не скажешь, что он собирается встречаться со своими злейшими врагами или хоть сколько-то обеспокоен ситуацией. Князь касается затылком листьев винограда, которые оплетают беседку, и склоняет голову набок, пряча взгляд от яркого солнца за спиной Василины.

— Здесь будешь ты. — Алексей протягивает руку, поправляя прядь, выбившуюся из прически жены.

— Порта может… — Василина не успевает договорить. Алексей жестом призывает ее к молчанию и качает головой. Нет причин тревожиться. В Каламите ничего плохого не случится. В Доросе тоже. По тропинке рядом с ними проводят коня, который делает шаг в сторону беседки, увидев князя. Тот смотрит на него лукаво, будто не заметил этой выходки.

— С тобой останутся мальчики. И Михаил. Ты знаешь, что лучше него никто не подскажет, как справиться с незваными гостями. — Потомок именитого византийского рода всегда умел отказать. Вежливо. Чтобы даже самые чувствительные не смогли найти причин для обиды.

Олубей выбирается из тени под краями крыш, взъерошенный и запыхавшийся. Вытаскивает из одежды репейник и поправляет волосы, прежде чем зайти к родителям.

— Отец, ты видел?! — Лицо мальчика сияет от восторга. — Я почти победил! Это считается?

У входа в беседку стоит Менгли, скрестив руки на груди и мелко покусывая губы. Дуется, как довольный индюк, но смеется — это ханскому сыну не к чести. На щеке у молодого Герая царапина.

В глазах Алексея загорается озорство, стоит ему только посмотреть на детей. Князь опускается на корточки перед сыном, кладет руки на узкие, но уже весьма надежные плечи и что-то заговорщицки шепчет ему на ухо. Лицо княжича становится серьезным, он кивает отцу и тут же уходит, не сказав больше ни слова. Только утягивает друга за расшитый серебром рукав.

— Что ты ему сказал? — Василина становится за спиной мужа, когда мальчики, перешептываясь, исчезают за поворотом.

— Спросил о том, сможет ли он побыть немного князем Дороса вместо меня. — Алексей срывает спелую виноградину с грозди и вертит ее в пальцах, прежде чем съесть. — В конце концов, кто-то должен показать послу Сосновый мыс в мое отсутствие. Там как раз Варгульф отстраивал новую лачугу. Должно быть, закончил уже.

Василина, хохотнув, прикрывает рот рукой. Не пристало княгине смеяться. Это мальчишкам можно… В любом возрасте. Не ей. Но затея вправду знатная. С великим удовольствием она представляет, как ребенок утомит посла Джахана, если его утомлял даже старший Алексей. А младший — это же как отец, помноженный на три!

В ее воображении они уже бредут по заросшему массиву Соснового мыса, где черт ногу сломит, не то что турецкий гость. А Варгульф, местный отшельник неопределенного возраста со своеобразным рассудком, манерами и еще более своеобразным внешним видом, наверняка впечатлит посла.

Белоснежный княжеский конь топчется на привязи. Под его копытами поднимается горячая пыль. Иоанн, стоящий неподалеку, оглядывается через плечо, прежде чем подойти. Он гладит животное по крепкой шее до тех пор, пока конь не успокаивается. Теудомир смотрит на них, но в воспитательных целях решает не делать ничего. Княжич справляется сам. Алексей останавливается на пороге беседки, переступая с пятки на носок. Из тени на солнце. И обратно. Тянуть время всегда было утомительным занятием.

— Будь осторожен, — слышит он в который раз за последние дни.

Василина бесшумно оказывается совсем рядом. На несколько ударов сердца князь закусывает губу. Тихие шаги и звон золотых украшений кружат голову, возвращая мысли снова и снова к Титаю. Не успел полюбоваться, как тот смотрится верхом.

— Обещаю. Тем более, — Алексей склоняется к виску жены, оставляя короткий поцелуй, — я всегда хотел оказаться на генуэзском корабле.

Закатное солнце окрашивает в рыжий весь залив, расчерчивая стены восстановленной крепости, когда Алексей прибывает на место встречи.

День близится к завершению. Солнце остается крохотной искрой над морской гладью. Младший матрос перевешивается за борт, наблюдая за стаей дельфинов. Дацио поглядывает на воинов-феодоритов у причала: те не позволяют им сойти с корабля до приезда князя. Впрочем, никто тут уже не торопится. Пятнадцать лет ждали, еще пару часов подождут.

Чужие законы можно и нужно уважать, если ты приехал с миром. Дацио упирается локтями в релинг[14] и кривит губы, пока вертит в пальцах османское серебро. Интересно, что же такого случилось, что Порта решила заплатить им за встречу с тем, кого они не могли вызвать на переговоры так долго? Он поднимает взгляд, дрогнувшие пальцы роняют в море монету, когда с берега доносятся резкий шум и короткий звук горна, разрешающего причалить. Ну ничего, легко пришло — легко ушло. Зато князь Алексей приехал.

Дацио отдает приказ. Наконец-то им позволят сойти на землю. Вот только воины Каламиты исчезают с пристани до того, как генуэзцы успевают причалить. Князь или тянет время, или совсем не хочет их видеть. И последнее куда вероятнее. Ожидание тянется, перетекает в сумерки и разрастается над их головами звездным небом. Дацио начинает находить в этом некоторую печальную романтику.

О них все же вспоминают. Один из людей Алексея поднимается на корабль и передает виконту послание. Ясноглазый юноша воодушевленно говорит, что князь будет ждать дорогих гостей в крепости утром. На проходной грамоте, которую передает посланник, алым на сургуче виднеется герб Палеологов[15]. Чтоб их.

Ночью Алексей спускается к обрыву. Туда, где под одной из башен кончается земля. Крыльями хлопают широкие полы плаща, когда он подступает слишком близко к краю. Под восходящей луной стоят корабли. Там горят огни круглых окошек. По какой-то причине эти люди до сих пор хотят с ним встретиться. И дело тут даже не в Джахане… Быть может, вправду стоит обратить внимание на их просьбы? В конце концов, дань они платили исправно. Огромная Генуя. Маленькому княжеству. Дань.

Алексей обрывает поток благостных мыслей, как только слышит за своей спиной шелест травы: кто-то идет. Ему хватает половины шага, чтобы спрятаться в тени башни. Чуть больше времени требуется, чтобы узнать в человеке собственного сына. Иоанн садится у обрыва и скидывает камушек вниз. Тот бьется о мостовую и, судя по звуку, катится еще некоторое время по дороге.

Стихает все вокруг. Слышно только ветер, всюду хозяйничающий сам по себе: баловник подцепляет прядь светлых волос и щекочет ею шею. Алексей решает не выдавать своего присутствия и уходит тихо, оглядываясь только один раз. Иоанн остается там, у обрыва, сбросив на землю плащ. Точеную фигуру обрамляет свет луны, а кудри на запрокинутой голове касаются плеч. Он выглядит мечтательным и по-особому одиноким. Но не как ребенок, нуждающийся в обществе отца.

Алексей приподнимает бровь, качает головой, избавляясь от поспешных выводов. Нужно будет чуть внимательнее последить за сыном. Не то чтобы он не делал этого раньше, но сейчас… Возможно, старшему, никогда не требовавшему заботы и не доставлявшему хлопот, скоро пригодится дружеская поддержка. Парень-то вырос.

Если бы князь верил в приметы, то увидел бы веточки бузины, что сплелись совсем рядом с домом, где он остановился, — хороший знак. Вот только там, где появлялся князь, удача следовала за ним и без всяких заговоров.

Алексей шагает за порог, прежде чем затушить свечу.

На корабле приходится разнимать драку. Один из воинов оказывается слишком недоволен тем, что их вынуждают ждать разрешения для того, чтобы сойти на их же земле. Дацио только отходит в сторону, позволяя своему телохранителю пустить угрозы и кулаки в дело. Несостоявшегося бунтаря оставляют сторожить корабль. Сейчас им меньше всего нужно провоцировать кого бы то ни было. Будь это Алексей или кто-то из своих.

Солнце Хазарии встречает посланников в небольшой зале, заполненной дипломатами и послами. Им представляют молодого княжича, который смотрит на них разве что чуть мягче, чем сам Алексей. Виконт коротко кланяется князю, как равному, приветствуя. И следит за тем, чтобы его люди сделали то же самое.

— Мы просили тебя о встрече, — Генуя начинает говорить первой, — потому что ты, Аффендизи, отстроил порт и крепость Каламиту вопреки правам Кафы и Генуи. — Формальные слова произносятся ровно, выдает виконта разве что латинский акцент. — Нам жаль, что пришлось прибегнуть к обману для встречи с тобой, и я надеюсь, это не помешает переговорам.

Видимо, кто-то не ожидает таких речей от Генуи. Как не удивиться, когда формальный противник начинает встречу с извинений, звучащих почти искренне. Один из советников князя не скрывает удивления. Дацио же ничем не выдает удовольствия, не позволяя появиться и тени улыбки. Им нужно защитить свои земли от Османской империи. И помочь им может только один человек. Тот, для которого слова виконта оказываются неожиданно обнадеживающими. Возможно, эта встреча пройдет куда приятнее, чем можно было предположить.

— Я принимаю извинения за обман и полагаю, что вы воспользовались предложением посла Джахана только ради того, чтобы эта встреча состоялась.

Князь блефует, открыто упоминая посла, но делает это спокойно, легко и уверенно, будто у него есть прямые доказательства. Впрочем, если Генуя откажется от этой истины, то это уже им придется доказывать, что не было сговора, ведь посол прибыл через их порт. Алексей говорит сам, не советуясь с дипломатами перед каждым своим словом. Как будто все эти люди нужны тут только для вида.

— Да, мы приняли предложение посла.

К чести виконта, Генуя не отрицает очевидного. Дацио протягивает монету султана одному из людей Алексея, чтобы тот сам мог на нее посмотреть.

— И нам не были ясны до конца его мотивы. Ведь в наших интересах заключить с вами союз против Порты, ему должен быть невыгоден такой союз.

За те годы, что Херсонес пребывал в запустении, они могли бы и сами восстановить эту крепость, но почему-то не стали. Зачем, если у них были Чембало, Алустон, Кафа и еще несколько портов на побережье? Поэтому сейчас виконт и не пытается лишний раз напомнить, кому должна принадлежать Каламита. Они здесь не за этим. Хотя у одного из его людей почти скрипят зубы от злости. К счастью, переговоры ведет именно Дацио, у которого с зубами все в порядке. И который не попытается выцарапать будущему союзнику глаза. К сожалению, эта история невыдуманная.

Князь Дороса уже не раз за последний месяц видел это проклятое серебро, так что долго рассматривать монету не приходится.

— Что касается Каламиты… — Князь делает небольшую паузу, внимательно глядя в глаза Дацио. — Я преданный вассал Великого хана, все здесь принадлежит ему, я лишь выступил исполнителем его воли.

— Вы знаете, что нам важен мир с ханом Гераем, и мы не станем его нарушать. Даже из-за Каламиты. — Виконт делает акцент на слове «мы». Потому что их колония не единственная на острове. Хоть и самая многочисленная. Им надо уговорить на этот мир не только Алексея, но и совет. Впрочем, это уже его заботы.

— Мне приятна ваша честность. И я знаю, что вам важен мир с ханом, как и объединение с Феодоро. — О, разумеется, он знает. Ведь именно Алексей сделал так, чтобы Генуя более всего хотела заключить с ним мир. Что может привлекать больше, чем молчание князя, которого по какой-то причине вот уже почти пятнадцать лет не решается трогать даже Порта? — Но лучше будет обсудить вопрос мира, в том числе и с ханом лично. По счастливому стечению обстоятельств он ждет меня через два дня, а так как вы вызвали меня на переговоры столь срочно, то я думал просить перенести нашу встречу. Но раз уж дела оборачиваются подобным образом, мы могли бы… — Пауза в речи князя не выглядит нарочитой, но его глаза чуть округляются, а на губах появляется улыбка, истолковать которую сразу вряд ли получилось бы. Он не просто так держал их на корабле всю ночь. Генуэзцы едва успевают заподозрить неладное. — Мы могли бы доплыть к нему на ваших кораблях, если вы согласитесь. Однако нам придется дождаться Великого посла с его свитой. Я обещал сопроводить своего гостя к хану. Если ответ будет положительным, вам предоставят комнаты в стенах крепости. И разумеется, я приглашу вас и ваших приближенных остаться на ужин этим вечером.

Кажется, что одного этого хватает, чтобы сердца генуэзцев растаяли. Даже самые рьяные противники союза с Алексеем усмиряют свой пыл и смотрят на князя так, словно он согласился на все их условия. Хотя условий поставить они не успели вовсе…

Дацио почему-то вспоминает старую сказку, в которой упрямого осла заставляли идти вперед, подгоняя палкой и морковкой. Морковка выглядела заманчиво.

Прибрежное солнце пробирается в залу сквозь стрельчатые окна, отражается от погасшего медного светильника под потолком. Некоторое время виконт следит за солнечными зайчиками. Забавное бывает чувство, когда добиваешься чего-то очень много лет, а потом получаешь и уже не знаешь, что с этим делать.

Говорят, что на уступки всегда идет тот, кому это больше всего нужно. Генуя небезосновательно полагает, что сейчас этот союз нужен Алексею куда больше, чем им. Виконт нутром чует, что что-то здесь нечисто, но, к своему превеликому сожалению, подвоха найти не может. Князь говорит складно, с его доводами невозможно не согласиться. Вот они и соглашаются.

И только когда Дацио одним из последних покидает переговорную, картина становится окончательно абсурдной: князь Алексей сплетает пальцы и что-то шепчет своему сыну, сдерживая улыбку. Тот в ответ беззвучно смеется. Ей-богу, в этот момент оба похожи на мальчишек, придумавших забавную игру. Дацио вздыхает и отдает приказ подготовить корабли к утру. Пусть его люди порадуются немного. А он сам хоть посмотрит, в какую историю собирается их впутать Алексей. Разнообразие в жизни тоже не так уж плохо.

Оставшись в одиночестве, Алексей усаживается удобнее на троне и шумно выдыхает, раз за разом благодаря небо. План, сотканный за одну ночь, воплощается поразительно удачно. Остается только переждать два дня и надеяться, что к дорогим сердцу людям судьба так же благосклонна. Мог бы — раздвоился бы и был рядом сейчас. Нужно в них верить. У них получится.

— Что было сложнее: не дать мне убить посла или договориться с Генуей?

Алексей с Иоанном идут вдоль побережья. Босые и в мокрых рубашках. Княжич щурится от жаркого летнего солнца и поднимает устричную раковину. Камни, по которым они решили гулять, оказываются очень скользкими. Приходится держать равновесие и смотреть под ноги.

— Если бы что-то случилось с послом, нас бы ждала война? — Иоанн говорит отрывисто, наполовину спрашивая, наполовину утверждая.

— Так и есть. Джахан всеми силами пытался вынудить нас проявить к нему враждебность. Вот тебе и мирные переговоры.

Чайка бросается вниз и ловит краба в нескольких шагах от них. Поднимает его в небо и скидывает на камни, разбивая.

— Когда-то мой брат мечтал о том, как было бы хорошо, если бы Дорос мог процветать, как Византия или Солхат. Но каждый раз в конце таких речей он добавлял: «Жаль, что это невозможно». — Алексей замечает среди камней тусклый блеск. Склоняется, рассматривая находку. Это нательный крест. Медный, довольно крупный. Море разъело его до зеленых пятен. — В этом была его ошибка: он всегда и во всем сомневался. — Алексей оставляет найденную вещь лежать там, где она лежала. — Пустая самоуверенность ни к чему хорошему, конечно, тоже не приведет. Но достаточно лишь построить для нее надежную основу — и все заиграет новыми красками. Ты был уверен во всем, когда заговорил с послом там, на площади. В том, что делать и как; в своих силах; в том, что я на твоей стороне, как и каждый человек за твоей спиной. — Взгляд князя теплеет. — Так ты обретаешь великую силу. И будь ты хоть четырежды незначительным князем, даже посол самой большой и страшной Империи не сможет вынудить тебя сделать то, что в твои планы не входит. Как бы ни старался.

Алексей оглядывается на сына через плечо. Тот молчит некоторое время, погруженный в мысли, а затем все же решается:

— А что делать, если в чем-то не уверен? Если не получается найти этой основы и… — Юноша теряется, отворачивается к штилю, швыряя в воду мелкий камушек. Тот тонет. Иоанн поджимает губы.

— Не пугаться. Не все ответы находятся сразу, до некоторых нужно добраться. Делай что должно, и будь что будет. Но, Иоанн, — князь дожидается отклика и взгляда сына, — дела сердечные неподвластны никаким законам. Так что просто отключай голову. Это тебе не политика.

Алексей поднимает широкий плоский камень, замахивается и кидает вдоль водной глади. Камень подпрыгивает несколько раз, оставляя за собой быстро исчезающие круги. Иоанн во все глаза смотрит на отца, кончики волос которого светятся от яркого солнца.

Послания от Василины приходят одно за другим: Олубей справляется хорошо, посол провел целый день на Сосновом мысу, Титай добрался до Солхата. Алексей улыбается нежно, перечитывая строки, выведенные знакомой рукой. Она сама пишет о Титае, не дожидаясь вопросов и не впутывая в свои слова загадки. Каждая такая мелочь вновь и вновь убеждает Алексея, что с женой он не ошибся.

Ответ в Дорос отправляется только утром третьего дня. Настало время послу собираться и теперь уже самому ехать в Каламиту, чтобы отправиться к хану на кораблях. Алексей в красках расписывает, как ради Джахана он договорился с Генуей. И тому теперь остается в срочном порядке прибыть в порт, чтобы сразу же взойти на корабль. Времени у них остается не так много. Джахан наверняка обожает приключения и неожиданности, раз сам устраивает их столь часто.

Позеленевшее с дороги лицо посла греет душу чувством мстительного удовольствия. Алексей старался быть хорошим князем, верша праведные дела. Но в таких мелочах позволял себе поблажки. Все мы грешны. Просто одни сами роют ямы на дороге, по которой будут идти. А Алексей лишь отказывается засыпать эти ямы для каждого встречного. Все же, чтобы с тобой обращались по-человечески, надо бы и вести себя как человек.

Отдохнуть после дороги послу не дают. Пока процессия с Джаханом во главе поднимается на палубу, Алексей остается рядом с капитаном и считает гостей. На этом ковчеге одной твари явно не хватает. Теней меньше, чем прибыло в Дорос, не на две, как должно бы, а на целых три. Иоанн быстро теряет интерес и уходит, бросив всматриваться в посольские ряды. Вот как. Значит, угадал верно: здесь нет Айташа. Тревожный это знак или хороший — время покажет.

Парус бьется под сильным ветром, когда корабль выходит из порта. Дацио держится за мачту и смотрит вперед, пытаясь понять, не встретит ли их в пути непогода. Меньше всего сейчас хочется попасть в бурю. Особенно вместе с посольством Порты и феодоритами на одном корабле, которые оказались тут непонятно как. Если бы генуэзцы верили в духов или демонов, то непременно решили бы, что Алексей — один из них. Хотя команда уже, несомненно, весьма близка к такому язычеству. Вместо этого Дацио и его приближенным приходится рассказывать остальным о том, сколь важно помочь Алексею добраться до Кафы, хотя, по чести говоря, они и сами плохо понимают причины.

Солнце Хазарии, о котором поют на улицах Венеции, плывет сейчас с ними на одном корабле, и только одному Богу известно, что на самом деле заставило его согласиться на мир. Генуэзец тоскливо смотрит на капитана, неосознанно ища поддержки у крепкого нервами человека. Надо проверить, правильный ли курс они взяли и не хочет ли лоцман потопить этот корабль вместе со всеми своими врагами.

Алексей давно не был в море. Он час за часом выглядывает за борт, провожая скалистую линию берега: мыс за мысом, обрывы в сосновых лесах, тучи на пиках гор Первой гряды. Леера[16] натягиваются под рукой, спину обнимает попутный ветер. Все складывается в его пользу.

Путь по воде начинается с рассветом и заканчивается, когда полдень едва вступает в свои права. Они причаливают к Кафе. Здесь, под защитой могучей крепости, входит в Таврию Великий шелковый путь. Теперь им предстоит добраться до столицы ханства. Валент отправляет гонца в Солхат еще до того, как нога посла Джахана ступает на сушу: Хаджи Герай успеет подготовиться, они прибудут на место до захода солнца.

Восьмой Меч Алексея получил свое прозвище Марий не только по роду матери, жившей когда-то на побережье, но и потому, что именно у него был талант буквально ко всему, связанному с судоходством: от снастей до распространения слухов по рыбацким торговым дорогам. А ведь сегодня еще и день ярмарки — удачнее не придумаешь.

Под полуденным солнцем три всадника мчатся прочь от белой горы: Титай, стремящийся обнять коня за шею, чтобы не оказаться на земле; Драгош, Пятый командир-сотник Алексея; Дастан, верный хану Гераю человек, ведущий процессию самым коротким и безопасным путем.

Неприступные скалы обращаются лесистыми холмами, которые открывают вход в долину. Где-то там, по правую руку, за высокой грядой, прячутся море и богатый порт Алустон, откуда началось это безумное приключение. «Да мы быстро управимся, — шутил Бора, играя с ножичком, блестящим еще в лучах солнца Эдирне. — Туда и обратно». И что в итоге? Для него не сбылась и половина этого предсказания. Кажется, прошла целая жизнь…

Титай, впервые оказавшийся в седле, держится с трудом. С непривычки болят ноги, пару раз он едва не падает. Спасает только его страсть устраивать себе испытания и тренировать тело в самых разных условиях: нырял ко дну, пробираясь по канатам кораблей, бегал по крышам ночного города и тут как-нибудь справится.

Останавливаются путники редко. Только у моста через небольшую, но бурную реку провожатый Титая решает напоить коней. Титай первым подает знак, они обмениваются настороженными взглядами: все услышали, что приближается кто-то еще. Вот только этот одинокий всадник на целую погоню не тянет. Титай выхватывает у Дастана оружие и, прежде чем Драгош успевает его остановить, вылетает из засады, перемахнув через каменный борт моста. В последний момент перед ударом отводит в сторону руку, не задевая человека перед собой.

— Айташ?

После короткого разговора путь они продолжают вчетвером. Титай косится на друга, выбравшего очевидно скорую, но хотя бы веселую смерть в Таврии, а не притворное смирение на родине. Беглые рабы долго не живут. А еще этот безумец украл Кипрея. Титай не один учился ладить с конем — но об этом он князю не говорил. Как и о многом другом. Ребра лижет совесть, весьма ощутимо сдирая мясо с костей шершавым языком.

Ночевать они устраиваются в Красных пещерах, свернув с дороги. По руслу реки не найти следов, если за ними погоня, а пещеры всегда умели прятать от непогоды. В этой же, как рассказал Дастан, помимо прочего можно найти источник. Провожатый оказывается человеком, плохо знающим греческий, но очень хорошо — земли вокруг. Они спят по очереди, выставляя караул.

Второй день дороги верхом грозится сломать спину. Хотя горы и сменяются степями, все больше напоминая знакомые картины, легче не становится. Айташ смеется, глядя на лицо Титая, выражающее вселенское презрение к движущейся на большой скорости земле, хотя сам чувствует себя ненамного лучше. Но шаг не становится медленнее, а уверенность не покидает ни одного из них: добраться до ханской столицы во что бы то ни стало. Принести ответы, задать вопросы. Гложет предчувствие, что все закончится именно там.

До Солхата они добираются к наступлению темноты.

Жаркий степной ветер приносит вести одну за другой. Облаком пыли на горизонте прибывают гонцы. Великий хан Хаджи Герай слышит о том, что князя Дороса — его друга — пытались убить. И отправляет юного Олубея со своими людьми узнать, что происходит.

Возвращается оттуда только один человек с вестями, которые Мелек никак не ожидает услышать. Его советники переглядываются, перешептываются, наблюдая хана настолько взволнованным. Один из них падает в ноги, умоляя рассказать, что тревожит повелителя Солхата. Тот лишь качает головой, храня молчание. Что же происходит в твоем Белом городе, Алексей?

Выжженная солнцем степь сменяется пышной зеленью, стоит только пересечь границу города. Человек у дороги разравнивает влажную почву близ садовых деревьев. Это лучше делать в сумерки, когда могучее светило не терзает землю жаром. Почва под трудолюбивыми пальцами кажется почти черной. Человек вздрагивает от резкого конского ржания, опрокидывает ведро с водой: кто-то торопится в столицу. Четверо всадников проносятся по окружной дороге, ныряя в арку, ведущую ко дворцу.

Дастан, получивший приказ привезти Титая без промедления, не тратит времени ни на отдых, ни на то, чтобы привести себя в достойный вид. К своему хану он отправляется, едва спешившись.

Когда Титай опускается на колени и сгибается в поклоне, касаясь лбом алого ковра перед ханским троном, он наконец может прикрыть глаза и отдышаться. Да, здесь с правителем определенно все понятнее. Почти как в Порте. Не то что северяне, с которыми можно сойти с ума.

Тут привычны и терпкие запахи, которыми полнится дворец, и просторные богатые одежды на хане, который поднимает ладонь, предлагая гостям встать. Золото стучит о золото. Мелек не задает вопросов. Для начала стоит избавиться от лишних ушей и глаз, окружающих сейчас со всех сторон. Советники переговариваются, наполняют зал гомоном, делаясь похожими на пчелиный рой, и украдкой указывают друг другу на гостей. Хан хлопает рукой по подлокотнику, заставляя всех замолчать. По залу разносится эхо, утопает в одеждах придворных. Так-то лучше. Только после этого Герай уходит, так ничего и не сказав.

В Диванном зале куда тише и просторнее, пусть он и меньше тронного вчетверо. Полы устланы коврами с богатым шитьем, всюду разбросаны подушки, от которых пахнет степными травами. Там и тут, теряясь в многообразии форм и пестроте красок, расставлены подносы с фруктами и вином.

В соседней комнате, за ажурной перегородкой, слышатся шум и приглушенный рык. Но Мелек не обращает на него никакого внимания: гораздо больше его интересуют гости, которых привел Дастан. Хан меряет вошедших взглядом и отпускает Драгоша отдыхать. Нет никакого смысла утомлять Пятого Меча беседой: они знакомы давно и время для бесед еще найдут.

— И кого из вас просил принять князь? Обещали одного, а вас оказалось двое. — Хан изучающе смотрит на гостей и указывает на подушки, разрешая сесть.

Сквозь черный шелк одежд слишком долго не было видно настоящих эмоций, а теперь их приходится сдерживать самому. Неожиданно для себя Титай обнаруживает это сложным. И это после всего нескольких дней в обществе Алексея. Как можно быстрее вспоминая дворцовый этикет, юноша с поклоном благодарит хана и садится. Айташ делает то же и держится куда тише — ему не пришлось отвыкать от обычаев.

— Мое имя Кир, Великий хан. Мой спутник, Айташ, приходится мне названым братом. Он помог мне и, оказавшись в немилости у посла Джахана, последовал за мной, чтобы сопроводить и помочь уйти от погони.

Сказанное было правдой. Прежде чем нагнать их, Айташ запутал следы и увел лишние глаза в сторону северных границ, когда Титай с провожатыми покидал город через один из тайных ходов.

Хан опускается на подушки напротив своих гостей. Скрещивает ноги на турецкий манер и постукивает пальцем по перстню, задумавшись. Кажется, история на деле много любопытнее той, что довелось услышать от взволнованного гонца. Темный взгляд Мелека выражает интерес, когда хан жестом подзывает к себе Дастана.

Верный человек оказывается рядом тут же, с глубоким поклоном прикладывая ладонь к сердцу. Хан взмахивает рукой в сторону Айташа. Титай едва успевает открыть рот, как его вопрос предугадывают:

— Его проводят в безопасное место. Я хочу поговорить с тобой наедине. — В пальцах хана золотой кубок смотрится совсем хрупким. Он делает глоток терпкого напитка, дожидаясь, пока за Дастаном не закроются двери.

Османский режет слух. Хотя Титай сам предусмотрительно начал говорить на этом языке, чтобы греческий не вызывал вопросов: простой танцор не должен знать ничего, кроме речи Империи. Один на один с великими оставаться не страшно. Так даже лучше, привычнее… И привычка эта, увы, никак не связана с Алексеем. Титай мысленно усмехается, сохраняя на лице маску учтивости и отстраненности. Так принято.

Можно еще добавить восхищения — по вкусу, если собеседник к тому склонен. Это не ложь, нет, но таков обычай. Обычай… Он не сможет вернуться. Просто не сможет жить так, как прежде.

После Мангупа мир опрокинулся, звезды рассыпались с неба осколками под ноги, и каждый из них вонзается в ноги, стоит сделать шаг назад. Каждое воспоминание об Империи претит. Каждую привычку, появившуюся в Эдирне, хочется вырвать из-под кожи.

Как только их оставляют одних, хан едва заметно меняется: поза становится еще более вальяжной, рука, постукивающая пальцами по подушке, вытягивается вдоль спинки дивана. Хан щурится, невольно напоминая Титаю посла.

— Значит, это тебя Алексей хочет защитить от Великой Порты?

До сих пор идеи князя Дороса были не менее безумными: сказать Генуе, что Герай покровительствует постройке Каламиты; отдать на воспитание в Солхат юного Олубея; отправить Менгли в Дорос, а не в Кафу. Об этом знали все. Алексей всегда выставлял все «тайны» напоказ, вызывая весьма бурный отклик. Оттого никто даже не задумывался о причинах его поступков. Все казалось слишком очевидным, без подвоха. Конечно, такое мнение открывает огромный простор для маневров.

Хан закатывает расшитый золотом рукав почти до локтя, прежде чем берет с подноса небольшой фрукт. Но почти сразу кладет его обратно, передумав. Слишком любопытно все это, никакого терпения на светские беседы не хватит.

— Почему тебя ищет посол? У Алексея хватило бы и воинов, и золота, чтобы выкупить тебя или защитить. Значит, произошло что-то из ряда вон.

— Да, хан Герай, все так. — Человеку в его положении хорошо бы быть более радостным от такой защиты. Он не поднимает ни взгляда, ни головы. Тень должна быть подобна ключу в оправе фонтана — покладистой и тихой. — Князя пытались убить. Я встал на его защиту. Затем пытались убить и меня. Несколькими днями позднее княжич Олубей едва не погиб. Я был рядом и смог помочь. — Титай рассказывает постепенно и складно. Так поступаешь, когда не знаешь, насколько можешь доверять собеседнику, но и лгать ему не в интересах Титая. Хан может знать больше, чем говорит, и если Титая поймают на обмане, то головы не сносить.

Это не произносится, но для себя хан подмечает, что гость держится великолепно. Видно и его речь, и его манеры. Все меньше вопросов вызывает рьяное желание посла Джахана вернуть себе этого… Кира. Такие, как он, могут добиться всего, чего пожелают. Или сделать это для того, кому служат.

— Посол Джахан ищет меня, чтобы вернуть в Порту. К моему господину. Нас… одолжили посольству. Меня и человека, что прибыл со мной. — Титай тактично глотает слово «наняли». И тут цепенеет, охнув, не смея больше ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Хан поворачивает голову туда, где из соседней комнаты под усилившийся звук журчащего фонтана показывается леопард. Не так давно Яшар научился открывать некоторые двери. С пышных усов зверя падают на пол капли воды. Он бьет хвостом о стену, а после и вовсе ложится в проходе, наблюдая за людьми.

Титаю часто снился сон. Во сне огромный зверь бросался на него, разинув алую пасть. Наутро не получалось вспомнить ничего, кроме острых когтей, белых клыков да россыпи черных пятен на золотой шкуре. Титай видел изображения леопардов, но никогда не встречал свой кошмар наяву.

Зверь тихо рычит, когда чувствует чужой испуг.

— Яш! — Голос хана, громкий и властный, отвлекает леопарда от вкусного страха. Теперь он смотрит только на своего хозяина, несколько раз ударяя хвостом по полу. Его учили подставляться ласке, а не нападать на гостей. Но Мелек все же подходит к зверю и подцепляет пальцами его ошейник, присаживаясь рядом. Теплая ладонь ложится между ушей животного. Хан гладит его до тех пор, пока тяжелая пятнистая голова не опускается на подставленные колени, а по залу не раскатывается утробное, довольное урчание.

— Выходит, тебя защищает князь, а твой друг просто сбежал? Вы ведь оба были рабами в Порте?

Детский страх не может занимать место в окрепшем сердце надолго. Сжав пальцы так, чтобы кольца впивались в них чуть сильнее, Титай возвращает себе самообладание и склоняет голову в знак покорности. Ему задали сложный вопрос. Скажешь, что Айташ просто беглый раб, — подставишь его. Начнешь отвечать от его имени и выгораживать своего человека — можно выдать себя. Так что он решает сообщить ту правду, что известна самому Айташу, да и князю. Тогда хан сможет говорить с Айташем, а тот всегда умел выкрутиться, будучи менее горячим. Или, что вероятнее, хан дождется Алексея и будет решать эти вопросы с ним, а не со вчерашними рабами.

— Да, в Империи мы принадлежим одному хозяину. Князь проявил ко мне милость и великодушие, это тоже правда. Но человек, прибывший со мной, ведет с ним свои дела. И о них я не могу знать и рассуждать, господин.

— Хорошо. Скажи, где ты жил у своего хозяина?

Яшар тянется к фрукту на подносе и сбивает его лапой. Играет, перекатывая персик по ковру, пока тот шуршит листьями.

— Я жил в гареме.

— Идем, — это хорошее решение, лучшего не придумал бы и сам, — надо отвести тебя к Асии, она о тебе позаботится.

О госпоже Асии, матери хана Герая, Титай был наслышан. Значит, его ведут в гарем.

Путаные коридоры дворца сменяются садами. Фонтаны здесь не такие, как в Доросе, но прослеживаются некоторые… общие пристрастия двух правителей. Даже сейчас, бархатной ночью, воздух напоен запахом роз. Мелек не торопится, позволяя гостю рассмотреть часть дворца, мимо которой они проходят: есть чем гордиться. Пусть Мелек давно уже и вынашивал планы, как сделать свою обитель лучше. Много лучше, изящнее. И западнее. Светлые одежды хана касаются камней, которые закладывал не он. Должно быть иначе.

Правитель Солхата замечает все: насколько бесшумно движется юноша, обвешанный золотом с головы до пят. Его воины при всей своей подготовке не могут похвастать подобными талантами — их доспехи издают хоть какой-то звук. Но они вместе с любыми звуками исчезают в ночи, как только к прогулке присоединяется Дастан, личный телохранитель хана Герая.

— Его охраняют шестеро, Великий хан.

— Хорошо.

Титай щурится, подозревая, что слова эти относятся к Айташу, и Дастан, следующий за ними, начинает казаться ему врагом. Нужно выспаться, пожалуй, и перестать щериться на весь мир. Не каждый человек в богатых восточных одеждах желает тебе зла. Погодите-ка… Титай присматривается к Дастану. Тот успел переодеться и из разбойника в дорожных одеждах превратился в принца. Теперь на нем светлые одежды, а в волосах блестит тонкая золотая цепочка. Да и держится он совсем иначе. Кажется, хана с этим человеком объединяет что-то большее, чем связь повелителя и слуги.

Мужчинам приходится остановиться, как только они достигают территории гарема. Дастан кланяется Мелеку. Вкладывает в руки Титая запечатанное письмо. Жестом просит спрятать его и не читать. Хан на это не обращает внимания, только почесывает Яшара по загривку да кивком прощается с Дастаном, который удаляется по своим делам.

— Тебе покажут, кому это нужно передать. — В образовавшейся тишине ярко слышен стрекот цикад. Насекомые с шорохом разлетаются, когда кто-то ступает на траву. — У меня к тебе много вопросов. Но по традициям гостеприимства сначала нужно дать путнику немного отдохнуть после долгой дороги. Надеюсь, ты оценишь мои добрые намерения и мы не доставим друг другу неудобств.

Титай произносит формальные, но весьма искренние слова благодарности в ответ на обещание заботы. Измотанный дорогой, сейчас уснул бы даже на голой земле, а получать лучшее, не ожидая почти ничего, всегда приятно.

— Однако для начала скажи: как мне поступить с твоим другом?

На этот вопрос можно ответить почти как угодно — хан не требует, не угрожает, просто ждет. У любого другого раба он бы даже не стал спрашивать о подобном. Но раз Алексей защищает этого человека, значит, у юноши есть нечто большее, чем красивое тело.

Титай не может снова стать Тенью. Сейчас видно его лицо, и хан слишком хорошо знает о его присутствии. Но шаги остаются беззвучными на шершавых теплых дорогах дворца. Душный запах роз напоминает о родине, журчание фонтанов — о столице на белых утесах. Зато леопард отрезвляет мысли куда лучше, чем компания самого хана. Титай косится на зверя, рыкающего время от времени, держится от него с другой стороны, с трудом не показывая язык, когда того унимает хозяин.

— Моя воля не может быть превыше воли хана. — Губы трогает едва заметная улыбка. О, он действительно знает, как быть приятным человеком при дворе. — Но если наши помыслы совпадут и хан Герай сочтет верным дождаться князя Алексея, прежде чем решать судьбу моего спутника, я буду счастлив. — Говоря это, Титай плавно прижимает ладонь к груди над сердцем. Это правда. Высказанная со всей осторожностью лишь для того, чтобы хозяин дворца не счел его высокомерным глупцом. Если это друг Алексея… Незачем ему дерзить.

— Хорошо. Мне нравится твой ответ.

Хан не прячет улыбки, когда слушает его. Кир умен, молод и красив. Очевидно, спасение жизней мангупского князя и Олубея — это не единственные причины, по которым Алексей делает так много для этого человека.

Послушный чужим рукам, леопард прыгает на подушки под навес беседки и кладет морду на лапы, продолжая наблюдать за гостем. Первый человек в ханском гареме, который не пытается погладить хищника, конечно, заинтересовал его.

Рядом с ними почти незаметно появляется девушка. Она поправляет косы на плечах. Под ее пальцами звенят бесчисленные украшения, бусины, пуговицы и подвески. Из-за белизны одежд золото, кажется, почти светится. Мелек коротко касается ее плеча и целует невесомо у кромки волос, перед тем как уйти. Сегодня только ей одной он улыбается и дарит прикосновение. Ирада, главная жена хана, весьма довольна.

Ночь в степях наступает мягко. Иногда в ясную погоду на горизонте подолгу виднеется полоска света над низкими далекими холмами. Только холмы и окружают Солхат. Островерхие башни дворца видно издалека, не пропустишь. Но вот главное здесь остается скрытым: за монументальным величием стен прячутся ханские владения, изящные барельефы, напоенные теплом сады. В глубине вереницы больших строений и беседок, арок и колонн, в сердцах домов раскрываются внутренние дворы. Тут сад становится личным, потаенным пристанищем каждого обитателя дома. Тут в воздухе витает запах персидской косметики и египетских масел, а стены пестрят гобеленами и красками.

Титая провожают во внутренний двор гарема. Здесь камень становится ажурным и невесомым, сплетаясь в узоры скамей, фонтанов и навесов. Стены покрывает синяя и голубая плитка в золотых прожилках и вензелях. Несколько фруктовых деревьев дают первый предосенний урожай. Титай щурится было настороженно, глядя на леопарда, уже успевшего развалиться в синих тенях инжира, но одна из женщин увлекает гостя вглубь сада, заглядываясь на его подведенные глаза.

Он быстро вспоминает, как приятно общаться с женщинами, когда те не Василина. Вскоре двор заполняется смехом и рассказами. Титай очаровывает, то пугая младшую Ламие описаниями страшных ночных погонь, то с нежностью воспевая красоту распускающихся роз на Мангупе. Его длинные пальцы ловко обрисовывают в воздухе силуэты бутонов, пока сердца слушательниц окончательно не тают.

Луна уже успевает подняться достаточно высоко, когда госпожа Ирада указывает Титаю на Ламие. Младшая жена хана сидит у зеркала с палочкой для сурьмы и не отрывает взгляд от гостя, пришедшего со стороны дворца. Краснеет сразу, как замечает, что за ней следят. Румянца почти не видно из-за алых одежд, распущенных темных волос и выбеленного лица. Титай отдает ей письмо.

В эту ночь Титай засыпает прямо здесь, под звездами, на мягких коврах и подушках. Полжизни прожил в гареме — расслабиться оказалось слишком просто. Госпожа Ирада лично укрывает его. Она качает головой, отмечая следы усталости на красивом лице юноши. Еще молоко на губах не успело обсохнуть, а уже попал в такую историю. Впрочем, не худшую по нынешним временам. У него хотя бы есть влиятельные друзья. Даже если он об этом не догадывается…

В Доросе все говорят словами. Отправляют посыльных, шепчутся друг с другом за толстыми стенами и передают всю бурю на душе одним только взглядом или движением рук. В Солхате люди общаются иначе. Все тайны тут хранит бумага. Она ложится в руки, остается в памяти и после прячется в огне. Подальше от чужих глаз.

В своей комнате Ирада дочитывает послание от княгини Дороса и не замечает или делает вид, что не замечает, сколько глаз следят за ее гостем. Несколько мальчишек, леопард, который лежит у их ног, и Ламие.

Младшая жена хана подбирается к нему ночью. Тихо, незаметно, кусая губы от волнения. И снова краснеет, оставляя на виске юноши невесомый поцелуй. Девушка не знает, как еще выразить благодарность за весточку, переданную Дастаном.

Пробужденный таким неожиданным образом, Титай думает, что об этой их маленькой шалости знают и госпожа Ирада, и сам хан Герай. Только вот спросить оказывается уже не у кого. Ламие пропадает, мальчишки исчезают следом за ней. Титай утыкается лицом в подушки, засыпая во второй раз, и уже в полудреме понимает, что это были сыновья хана. Решили узнать, не привел ли отец к ним в дом очередного наследника. Губы Титая трогает легкая улыбка. Ему так подходит здешний быт.

Так и пробегают несколько дней. Титай озаряет гарем улыбкой, танцует для гостей, пьет вдоволь и ест досыта. Иногда сам Герай приглашает его в чайхану: задает вопросы, ухмыляется, разглядывает с прищуром, поглаживая аккуратную бороду. Ему нравится собеседник, и Мелек не отказывает себе в удовольствии от таких встреч. А заодно и выуживает ценное из витиеватых, изящных речей гостя.

Нервирует разве что леопард, следующий за Титаем по пятам с первого дня их встречи…

Таврия пестрит дворцами и крепостями. Они высятся на скалах у побережья и взбираются в горы под открытое небо. Но в степях правит только гордый Солхат. Каждый день здесь можно встретить купцов из далеких земель, которые показывают диковинные шелка и позволяют детям заслушиваться историями о драконах, живущих далеко на Востоке. Здесь по утрам гонцы из Кафы наперегонки мчатся по главной улице, чтобы первыми доставить очередное донесение хану. За ними бегут дети, забавляясь в опасную игру и пытаясь коснуться пальцами конского хвоста. В Солхате не станет необычным шумный праздник или пышная свадьба.

Но сегодня купцы достают свои лучшие товары, девушки надевают самые яркие наряды и смеются, когда ревнивые юноши пытаются их отговорить. Сегодня воины с самого утра тянутся ко двору хана и выслушивают поручения. Они должны просочиться в каждое укромное место в городе. Прятаться среди народа, сидеть в тени деревьев и стоять за плечами своего правителя, когда к ним приедут гости: князь Алексы и посол из Порты. Первого город привык приветствовать свежим хлебом, последнего не желал видеть вовсе.

Хаджи Герай сидит во дворце на белоснежном троне и ждет.

— Предупреди нас, как только они пересекут границы города.

— Слушаюсь, мой хан. — Получив приказ, его старший сын, Девлетьяр, кланяется и уходит.

Один из музыкантов, стоящих в углу, в ожидании гостей заводит тихую мелодию, но Мелек останавливает его взмахом руки и постукивает пальцами по резной ручке трона. Для музыки сейчас не время. С утра ему принесли донесение из Алустона: Великий посол пытался дернуть за ниточки и там, но потерпел неудачу. От Порты можно ожидать чего угодно.

Хан делает глоток персикового вина из чаши, готовясь и приводя в порядок мысли. Перед его взором предстает сын. Вернулся. Значит, гости скоро будут. Девлетьяр становится за плечом отца, складывает руки за спиной. Юный наследник слишком тих и незаметен для будущего правителя. Но с этой незадачей хан разберется позднее.

Со двора доносятся конский храп и нарастающий гомон людского многоголосия. Советники в зале перешептываются, смакуя и разбирая детали такого события. Они не могут взять в толк, отчего столько высоких гостей разом решило посетить Солхат.

Близится час расставания с занятным гостем, вот только хану не дает покоя одна мелочь. Напоследок он решает утолить свое любопытство. Так что, прежде чем отдать приказ впустить гостей, хан подзывает к себе Дастана:

— Спроси у человека, которого ты привез, кто его хозяин. Вернись ко мне сразу же с ответом. Как бы я ни был занят.

Что на корабле, что на пути из Кафы в Солхат Алексей чувствует пристальный взгляд, прожигающий дыры в его спине. Посол чует неладное, но никак не может понять, что задумал князь. А поскольку будущее никто из них (Джахан уповал на это) предвидеть не умеет, послу только и оставалось, что следить. А Алексею — терпеть назойливую недоверчивость.

Игнорировать Джахана становится проще, когда Хвитан втискивается в строй всадников и прикрывает спину князя своей. Теперь можно и насладиться непередаваемыми красотами выжженной солнцем степи. Которую Алексей, разумеется, терпеть не мог. Много раз он подшучивал над другом, приглашая хана перебраться поближе — к горам, утопающим в зелени, к водопадам и длинным лентам рек. Кто вообще селится на голой равнине, когда в мире существуют леса и холмы?

Ворота города распахиваются сразу — именитых гостей ждали. Горожане выстраиваются по сторонам улицы, по всей дороге до дворцовой площади, чтобы поглазеть на небывалую процессию, поприветствовать князя Алексы и недоуменно проводить пересудами остальных.

На площади шумно. Пахнет пряностями и восточными сладостями. Улицу заполняют цокот копыт, фырканье уставших лошадей и некоторых людей, пока те добираются по ступеням до дворца.

Первым исчезает Алес. Следуя приказу Алексея, Первый Меч незаметно отделяется от остальных, сворачивая в арку из главного коридора. Ханский дворец он знает прекрасно. Алексей же в сопровождении своих лучших врагов входит в тронный зал, чтобы остановиться под объявление своего имени и всех титулов, под которыми не съежится разве что сам Хаджи Герай. Хан, довольный таким представлением для Порты, проговаривает эти титулы про себя: половину сочинили они с Алексеем во время полуночных бдений и прочих срочных совещаний, куда оба сбегали от жен и придворных.

Сотники Алексея выстраиваются за его спиной, сохраняя вид невозмутимый и возвышенный. Они старательно проникаются величественной атмосферой. Князь смотрит на местного правителя пристально, только чуть сузив светлые глаза.

— Приветствую тебя, о Великий.

Дворец встречает гостей пышным убранством, алыми коврами, запахом восточных благовоний. Хозяин степей приветствует Алексея и его людей, принимает дары от посольства и извинения от Генуи, совет которой прибыл не в полном составе для переговоров.

Слуги приглашают гостей в соседнее помещение, где столы, заставленные самыми разнообразными блюдами и напитками, уже ждут их. А после хан непременно выслушает каждого.

Смуглые расторопные юноши, увешанные красным золотом, улыбаются белозубо каждому гостю, провожают на место, которое определил для них лично повелитель Солхата. Для приятного досуга здесь найдется сотня историй и танцев, повинующихся звукам думбары.

Сам же Мелек на пиршество идти не торопится. Избавившись от такой знатной толпы, хан приказывает покинуть зал и оставшимся придворным, и даже Девлетьяру, который закрывает за собой дверь последним. Их остается двое. Правитель Солхата поднимается с трона, внушительно вырастая под потолок. Алексей закатывает глаза. Ну что за представление?! Они смеются одновременно.

— Поверить не могу, что ты привел в мой дом посла из Порты и виконта из Генуи в один день. Что такого успело произойти за последнюю седмицу, что ты решился на переговоры с Кафой?

Надежней гарема уголка не найти. Но даже здесь есть место тревогам. Ночами Титай все чаще не может спать. Там, в Эдирне, в темнице сидит отец. Такая маленькая жизнь в таких больших играх. Он сам — во дворце, вокруг сражаются титаны. Генуя, Феодоро, Империя, ханство… Ему придется стать ростом с Голиафа, чтобы перешагнуть через их распри. И он пытается делать все, что может. Но каждая попытка, как назло, оборачивается неудачей. Умирает Бора, который мог бы стать посыльным. У того были связи в порту, у Курта — нет. Говорил с Алексеем, с княгиней Дороса. Говорил с главной женой Мелека. Но если даже они не могут помочь, то что остается делать?

Ночь близится к середине, а голова все не остывает. Время на исходе. Не вернуться домой — отца казнят. Вернуться — да все равно казнят. В наказание. Они же обещали, что сделают это. Титай закрывает лицо ладонями и тихо рычит. Ему коротким недоуменным урчанием вторит леопард.

— А он что тут делает?

Титай вздрагивает, оглядываясь на голос. Курт сидит в проеме высокого окна, закрывая собой солнечный свет.

— Теряю сноровку. Я был бы уже мертв, если бы это был не ты.

— Если бы это был не я, ты бы заметил. Никто не ходит так тихо, как мы. — Курт окидывает взглядом сидящего на краю огромной постели Титая. Соскальзывает с подоконника, подбирается к нему и тянет в кровать. — Дела совсем плохи?

— Не знаю. Не знаю…

Титай отзывается, прижимаясь спиной к другу. Курт обнимает его поперек груди.

— Тогда спи, Аби. Утром все прояснится.

Им обоим сейчас нужно тепло. Обоих гложут разные тревоги, но схожая сердечная тоска.

Знал Айташ тогда или просто угадал, но следующее же утро действительно приносит вести. Горло обжигает волнением, предвкушением, смесью радости и тревоги. Когда сообщают о прибытии именитых гостей, Титай не может усидеть на месте. Он забывает о правилах и вправду собирается просто прорваться сквозь стражу гарема. Подумаешь, пара воинов. Ну, может, четыре. Когда его такое останавливало?

Но останавливает его не стража, а чья-то рука. Незнакомец дергает бегущего по коридору Титая так ловко, что тот едва не теряет равновесие, оказываясь втянутым в глубокую арку между стен. Нарушившим приличия незнакомцем оказывается Ирада.

— Госпожа?

— Молчи и слушай. — Она говорит быстро и тихо такие вещи, о которых Титай предпочел бы не знать вовсе. От новостей мир идет кругом, цветными пятнами. Юноша мотает головой, отрицая услышанное. Ирада ловит его лицо ладонями, успокаивая, как ребенка.

Она вела переписку с княгиней Мангупа: та уже давно решила помочь танцору. Желание мужа всегда становилось и ее желанием настолько естественно, насколько гармоничны и естественны ручьи, сливаясь в реку. Василина потянула свои сети, раскинувшиеся по дну Черного моря до самой Порты. Там взялась за дело ее дочь, нежная и хитрая Мария, вышедшая замуж за наследника Трапезундского престола[17]. Нужные люди нашлись быстро, принести ответы не составило большого труда. И вскоре предельно ясное и короткое письмо дошло до Солхата, попав в руки Ирады. Там было сказано: «Ему лгали. Мужчина, которого выдавали за его отца, родней ему не приходится. Танцору незачем возвращаться в Порту».

Незачем. Руки дрожат от чувств, бьющих через край. Титай не помнит, как благодарил Ираду. Не помнит, как прорывался через охрану и как вовремя подоспел откуда-то взявшийся Асень, договорившись с ними. Не помнит ничего, спеша по коридорам и не слушая голос разума, твердящий губами Алеса: «Тебя туда даже не пустят». Пустят. Гори оно все синим пламенем. Опустошение не всегда горе. Иногда оно может стать свободой. «Незачем возвращаться». Нужно сказать об этом Алексею.

— Сейчас, погоди ты хоть немного. Там сейчас такие люди, большую половину из которых ты видеть точно не хочешь. Я о тебе доложу. — Валах останавливает его и уходит вперед, приказав ждать в одном из коридоров дворца.

Когда звуки чужих шагов затихают, князь позволяет себе рассмеяться — эхо от его смеха поднимается к богато расписанному потолку. Мелек вторит ему, но быстро прекращает веселье. О, слишком хорошо знаком этот взгляд Алексея, похожий на грозовое небо над Ялитой. Сейчас лучше не становиться у него на пути.

— Уверен, ты знаешь большую часть этой истории. Не твои ли люди следили за нами в Каламите?

Хан даже не пытается скрыть поражения, поднимая ладони перед собой. И наконец, обнимает дорогого друга, который в очередной раз свалился на голову как гром средь ясного неба. Приветствие длится не дольше пары ударов сердца. Алексей, заключив хана в ответные объятия, скоро отстраняется и зачесывает пятерней светлые волосы, растрепавшиеся после дороги.

— Нового у меня для тебя мало. Кафа хочет мира против Порты. Порта — войны. Всё как всегда. Где он?

— Который из них? — Хан щурится лукаво. Впрочем, ответа он не дожидается. — В безопасности. С Ирадой.

— Второй тоже здесь? Айташ?

Алексей пытается думать о том, как здесь оказался Курт, но вместо этого мелко покусывает губы, стараясь скрыть причину своего веселья. Титай находится под защитой старшей жены… Неужели в гареме? Мелек помогает разрешить терзания князя, задавая новый вопрос:

— Он. Так, значит, из-за этого юноши ты заключил мир с Генуей и почти рассорился с Портой? — Герай проводит рукой в воздухе, показывая масштабы всего того, что сделал Алексей за последние несколько дней, и потирает переносицу.

— Да, из-за него.

Раздается короткий стук, в дверях появляется Дастан. Хан удивленно выгибает бровь, собирается было устроить выговор, но замолкает и прогоняет человека, когда видит записку, которую тот принес. Ее он приказывает сжечь. Сжег бы сейчас много чего, да дворец жалко. На некоторое время в тронном зале воцаряется тишина. Мелек молчит, крайне выразительно глядя на князя. Ох и масштабы у твоего веселья, друг. Будто у бессмертных. Наконец он справляется с первым удивлением, чтобы найти нужные слова.

— Ты вообще знаешь, кого привел в мой дом? — хан приподнимает густые брови. Выражение лица его медленно обретает оттенки вдохновенного ужаса. Примерно так он чувствовал себя, когда на одном из их бурных пиров из клетки сбежал лев и они, слишком веселые и молодые для здравомыслия, плечом к плечу пошли на зверя. Вот только теперь вместо льва — Блистательная Порта. — Знаешь, кому принадлежит юноша и почему имперский посол… — Хан приближается к другу на очень доверительное расстояние, и голос его становится благостно проникновенным. — Это во-он тот, что сидит не далее чем в соседнем зале, злой как джинн. — Мелек указывает себе через плечо. — Так хочет вернуть его себе…

— Не томи. Рассказывай. — Алексей слишком хорошо знает хана, чтобы не заметить все оттенки эмоций, промелькнувших в его взгляде. По позвоночнику тянет холодом, когда Мелек оказывается слишком близко. Это предвестие бури.

Сейчас по сравнению со всем происходящим война с Генуей кажется мелочью, а чума — досадным происшествием. Мелек качает головой и говорит тихо, не делая и шага от Алексея, как будто в зале они не одни. Еще ни разу за время его правления близость с Великой Портой не была столь вероятной — и отнюдь не столь желанной — перспективой.

— Хозяин этого юноши — военачальник султана Мурада. И не кто угодно, а сам Орхан. Его эмир и доверенное лицо. Понимаешь теперь, на чью игрушку покусился?

Об этом человеке они оба были наслышаны достаточно: деяния Орхана приносили ему славу, часто дурную, но идущую далеко впереди него самого. Да и прозвище Каракюрт получил он отнюдь не за мирный нрав. Черный Волк оставлял опустошенным любой город, который Империя приказывала раздавить, рвал на части любое войско, вставшее на пороге. Поговаривали, что его пытались отравить, но яд он просто сплевывал в лицо убийце и лишал того жизни голыми руками.

Хан замолкает, позволяя осознать услышанное, касается плеча друга и смотрит ему в глаза, пытаясь понять, что в голове у этого безумца.

— Так вот оно что. — Только у Алексея в этот момент на лице могли промелькнуть не страх, а злость, любопытство, азарт, осознание многих вещей, что не находили ответа, а теперь становились на свое место в головоломке. — Как и говорил наш дорогой посол, мы в беде. Но я ни о чем не жалею.

Алексей не изменил бы ни одного своего решения. Пусть это и выглядит безрассудно для всех остальных — развязать войну из-за раба. Да еще и краденого.

— Ну, я не сомневался в тебе. Конечно, ты не жалеешь. Он так хорош, этот твой юноша? — Хан смеется, возводя очи горе, затем складывает руки на груди и смотрит со всей суровостью, на какую вообще способен.

— Да, хорош. А хороших людей сейчас мало. — Мангупскому князю не просто понравилась миловидная восточная диковинка. Титай отзывчивый, умный, знающий цену словам и поступкам. Да, запутавшийся в сетях господ, но действительно хороший человек.

Слова хана, надеющегося призвать Алексея к благоразумию скорее по наитию, нежели намеренно, встречаются безоговорочным отказом. А потом и вовсе обрываются шумом. В зал влетает один из дворцовых слуг: лицо искажено ужасом, да и трясущиеся руки выдают, что нарушил все правила он неслучайно. Есть повод. Он спотыкается, падает ниц, в голос умоляя о пощаде, и едва дожидается дозволения говорить — взмаха руки хана, — как тут же вскакивает, подбегая к своему господину и шепча ему что-то прямо в ухо. В иной момент Герай таких вольностей не позволил бы даже при самом близком госте. Но от услышанного его лицо искажается гневом и каким-то злым восторгом.

— Стража, ко мне! — рявкает Мелек, коротким кивком призывая несколько обескураженного Алексея идти следом, и широким шагом покидает зал, направляясь отнюдь не в сторону пира, а к гарему.

— Не объяснишь, что происходит?

— Помнишь, друг, наш давний спор?

До берегов вольной Таврии дошел слух, что на дивном Востоке промышляет некий наемник, участвовавший — и довольно громко — в нескольких сражениях так, что полководцы за него буквально начали драться, чтобы взять к себе на службу. Выкупить его пытались у господина, ясное дело. Но тот свою диковинку не продавал. А позже наемник этот получил признание и любовь от народа: стал освобождать рабов. Вероятно, просто тратил свои гонорары на это втайне от господина.

Кроме того, ходили слухи, что занимается он отнюдь не только честной службой. Работорговцы, известные своей жестокостью, хозяева, избивавшие слуг, лживые советники и министры, уличенные во взяточничестве, — такие люди стали пропадать. Их находили то разорванными дикими псами за городом, то с множественными змеиными укусами, то умерщвленными иным, якобы случайным, способом. Ночами знатные и зажиточные люди начали бояться выходить на улицы. А толпа на базаре шептала имя: Кир Кейрат.

Поговаривали даже, что за ним собрался целый отряд последователей. Но вот доказать это, найти их и перебить никто не мог. Сам же Кир, хотя и был вполне осязаем, отрицал любые слухи, прозвище и был одним из самых преданных рабов господина, безотказно следуя его словам и не давая даже повода в себе усомниться.

Вот этого самого Кейрата однажды решили поймать на месте преступления хан Герай и князь Алексей. Да и — шутки ради — поспорили, кто первый это сделает.

— Так вот, поздравляю, спор ты выиграл. — Мелек наслаждался тем, как на лице друга проявилось осознание.

Если бы ему сейчас сказали о том, что люди научились летать, Алексей бы удивился куда меньше. Вот только память участливо подкидывает незначительные на первый взгляд детали: Титая, рассказывающего о каких-то «заданиях»; его умение взбираться по стенам; Курт, выкрикивающий непонятное тогда «Кей!..», перед тем как Титай сбил его с ног.

Но ярче всего оказывается одно: воспоминание о ночи после пира. Когда сам Кейрат, занеся над ним кинжал, передумал. Князь ухмыляется вдруг, поддевая хана плечом на ходу.

— Смотри, а я ведь жив. Значит ли это, что я достойный правитель в глазах Убийцы Королей?

— Ты учудил, конечно, — судить себя по преступнику!

— А ты бы человека преступником не называл без суда. Мы идем к гарему. Он сейчас там?

— Да, я…

Только до здания гарема им добираться не приходится. На крыше, на фоне предгрозового неба, вырастает тонкая черная фигура.

— Вижу, вы догадались.

Тень говорит голосом Титая. Только голос этот, обычно негромкий и вежливый к хозяевам, разносится сейчас ясно и выразительно между стен ханского дворца.

— Боюсь, ваш спор останется неразрешенным. Да, я — Кейрат. И все это время я был преданным слугой посла Джахана. Теперь же мы видели и слышали достаточно: Великая Порта будет признательна, а значит, наше представление можно завершить. Благодарю вас покорно за проявленную сердечность. — Худое лицо разрезает излом улыбки, Тень исчезает с крыши, не дожидаясь ответа или лучников, охраняющих дворец, но прежде успевает крикнуть: — Я предупреждал, князь! Я трус и предатель.

Князь и хан опаздывают всего на несколько минут. Из пиршественного зала посол Джахан ускользает сразу же, как только становится ясно: дела оборачиваются для него прескверным образом. Крымский хан слишком тепло приветствовал своего вассала, а значит, раздор здесь посеять будет сложно. Лишние усилия ни к чему. Но возвращаться в Порту с пустыми руками… Нет, можно забрать свой приз. В конце концов, теперь и у него есть доказательства: их послушный Кир и грозный Кейрат — одно лицо. Более того, по удачному совпадению под личиной еще одной из Теней скрывается его соратник. Значит, в Эдирне ждут большие возможности.

На выходе из гарема Джахан устраивает западню. Кир рычит и сыплет ругательствами, не пряча больше ни своего гнева, ни долгой и искренней неприязни к послу. Тот смеется, покачивая головой:

— Вот ты и показал настоящее лицо. То-то же. Только я бы на твоем месте спрятал зубы сейчас и сделал то, что будет приказано. Иначе твоему дружку конец.

По сигналу один из воинов посла прижимает лезвие к глазнице Курта. Тот вскрикивает. Лицо Титая делается бледным, гнев сменяется ледяным спокойствием.

— Выбирай, какой режем: тот, что светлый, или тот, что темный? Или, может, сразу насквозь?

— Думаешь, его жизнь значит для меня хоть что-то?

Они так договаривались. Давным-давно были принесены клятвы, были приняты решения, как поступать и что говорить в таких случаях. Если заступаться друг за друга словами, чужой жизни это не поможет. Заговаривай зубы, путай врага, а в это время — думай, как спасти друга.

— Да. Да, видно, так и есть. — Джахан кивает несколько раз, как деревянная игрушка на базаре, да посасывает сушеный абрикос. — Но не волнуйся, даже если это не так, я об этом побеспокоился. В случае твоего отказа мы сотрем Дорос с лица земли. Донесение уже давно отправлено, и твой хозяин, Орхан Каракюрт, если ты вдруг позабыл его имя, будет рад нанести визит в столицу, что так тебе полюбилась.

— Ты лжешь. — У Титая перед глазами белеет от ярости.

Посол посмеивается, вздыхая и глядя на него с деланым состраданием:

— Рискни проверить, Кир. Рискни, дорогой. Я ничего не теряю.

…Титай стоит на крыше и не хочет смотреть в глаза Алексею, когда говорит всё это. Но смотрит. Он умеет прятаться от стражи, умеет уходить от погони и перебираться через высокие заборы дворцов, замков и крепостей. Теперь — умеет и улетать верхом как можно дальше и быстрее от места событий. В мелкой гавани их уже ждет корабль. Там держат Курта, чтобы Титай непременно вернулся. С ним поступали так всю жизнь: заложники связывали его по рукам и ногам крепче любых цепей, он терпел и слушался, стиснув зубы. Пусть даже только что все это оказалось ложью, а отец — фальшивкой. Айташ настоящий.

…Титай падает с лошади, потому что Кипрей тормозит у самого края пристани. Корабль отплывает. Оттуда Курт успевает крикнуть:

— Уходи, это ловушка!

Но ему зажимают рот, и вместо него говорит посол:

— Ты почти опоздал.

— Как, ты считаешь, я должен был успеть? Отрастить крылья?!

Титай никогда в жизни не чувствовал себя таким свободным и злым. Он может хотя бы ненавидеть настолько ярко, насколько желает душа. А она горит. Набрав воздуха в грудь, он прыгает с пристани в воду. Плывет к кораблю, по тросам взбирается наверх. На палубе его ждет посол. И стража, скручивающая руки за спиной. С Титая льется вода, он похож на морского дьявола, скалящего клыки.

— Отпусти Айташа.

— Не беспокойся, он мне не важен. Не так, как ты.

— Да зачем я тебе?!

— Так надо, мальчик. Так надо.

Только сейчас Титай видит кривой нож, блеснувший в руках Джахана. Видит груз, привязанный к рукам брата. Посол бьет Курта в живот и сталкивает за борт под отчаянный крик Титая. Тело обрушивается с высоты корабля, с плеском врезавшись в волны.

Во дворце хана слышно все. Каждый шепот, каждая сплетня разносятся по коридорам, достигая слуха Великого или одного из его людей. Алес догадывался об этом, но возможности проверить как-то не представлялось. До сегодняшнего дня.

Нарочито спокойный голос посла отдается эхом от стен. Валах различает голос Титая и замирает тенью у одной из колонн, вслушиваясь. Не получается разглядеть, кому угрожает посол. Но злость в груди поднимается такая, что сжимает рукоять меча на поясе. Он сможет перебить половину этих людей, а потом…

А потом он чувствует, как у виска пролетает что-то и бьется о стену. Асень приподнимает бровь и бесшумно наклоняется, чтобы поднять вещицу. Ею оказывается фишка от настольной игры, которую он крутит в руках и так, и эдак, прежде чем понимает, что еще утром она лежала в его поясной сумке. Валах ухмыляется и качает головой, проверяя: действительно, не хватает половины набора. И когда только Титай успел утащить? Стратегия, значит. Парень просит не вмешиваться.

Требуется некоторое время, чтобы взять себя в руки. Если попытаться помочь сейчас, то не выживет никто. Теперь он понимает это даже со своим горячим характером. Поэтому приходится выжидать, вслушиваться и тенью следовать за Титаем. Тот делает вид, что не знает о слежке, но намеренно не петляет и приостанавливается на поворотах, позволяя не терять себя из виду. Кто же знал, что этот танцор окажется хорош не только в играх? Эта мысль приходит сама собой, когда Титай взбирается на крышу.

У Асеня нет времени на то, чтобы предупредить князя или попросить о помощи. Все случается очень быстро. Он следует за Титаем по пятам в стенах дворца, на улицах города и в степи. В сумерках это сделать сложно. Но не без причин ходят слухи о том, что валахи лучше всего видят в темноте. Алес ухмыляется и сжимает бока коня, хлопает его по шее, вынуждая обгонять колючий степной ветер. Отдыхать им сегодня не приходится: чужую Тень можно было бы потерять в грозовых сумерках, но на земле то и дело мелькают белые фишки. Как же это просто и… Умно. Как в детской сказке. Может быть, только будучи в сказке, и можно победить таких врагов.

Горячий хребет Агармыш вырастает перед всадником. В воздухе мешаются запахи горного леса и морской воды. Лошадь прижимает уши, когда над степями раздаются первые раскаты грома. Алес не останавливается, даже когда крупные капли бьют по плечам: уверен в том, что Титай тоже не остановится до тех пор, пока не доберется до места.

На пристани валах оказывается позже Титая ровно настолько, чтобы увидеть падающее с корабля тело. Нет сомнений: если Джахан пытался кого-то убить, то человек этот точно будет полезен. Ну а если нет… Если нет, Алес лично столкнет его обратно в воду в отместку за то, что сейчас вымокнет сам.

— Эй! — Алес привлекает внимание человека на пристани, на бегу срывая с себя оружие, тяжелые доспехи и верхнюю одежду. — Зови стражу!

Он прыгает с пристани в волны, устремляясь за идущим ко дну телом.

Вода ударяет разом по всему телу. Горит лицо, болит спина, которой Айташ бьется о корабельный борт. Он пытается схватить ртом воздух, прижать руки к раненому животу, но не успевает: волны смыкаются над ним с коротким всплеском. Грудь сдавливает так, что на несколько ударов сердца он забывает собственное имя. А потом каждая мысль становится слишком незначительной, уступая место панике: со связанными руками и грузом у него не хватит сил выплыть.

Чьи-то сильные руки тянут его наверх. Разрезают веревку, подхватывают поперек груди и выталкивают на воздух. Он помнит только вспышку молнии сквозь толщу — а потом все меркнет.

Алес вытаскивает Айташа на берег под рыбацкой частью пирса. Там, где помост укроет их от лишних глаз. Например, отплывающих на османском корабле. Не спасать же его на глазах у всего посольства, явно не желающего им счастья. Так и стрелой в спину получить можно.

— Как же тебя угораздило… — Алес переворачивает парня лицом вниз и удерживает. Тот отплевывается от прогорклой воды, приходя в сознание. Первый Меч дожидается, пока спасенного им юношу перевяжут подоспевшие стражники. И, уже объяснив им вкратце произошедшее, не стесняясь в выражениях, поносит Великую Порту на чем свет стоит. На этот раз обычно тактичная городская стража с ним даже соглашается.

Тишина тучами смыкается над Солхатом. Схлопывается, словно крышка сундука над надоевшей игрушкой, стоит Титаю исчезнуть. Порта наигралась с Таврией и теперь спешит отбыть по более важным делам.

Вместе с молнией вспыхивает наконец осознание, что у посла получилось сбежать: в трапезной зале его нет. Так просто. Сбежать — и увести с собой того, из-за кого все это затевалось. Хан только потирает переносицу, когда к нему в ноги который раз за день падают с извинениями. Айташ пропал. Ну кто бы сомневался?

Крупная капля дождя срывается с неба и падает на лицо Алексея, во взгляде которого среди прочих чувств читается холодная ярость. Один из стражников Герая видит это и пятится назад. Если бы князь был полон отчаяния, разочарования, любой человек смог бы понять его чувства. Но это… Так смотрит стихия, спускаясь на землю с небес. Та сила, которой нечего терять. Та, что не удерживается больше ни законом, ни совестью. Попробуй объясни восходящей волне, отчего рыбацкую лодку не стоит переворачивать. Нет. Рыбацкая лодка не должна оказываться на ее пути, вот и все. Стражник отступает именно поэтому. Мелек же отвечает молчаливым злым азартом. В его доме только ему одному дозволено разыгрывать представления. Так что придется догнать весь этот балаган.

— Выходки Джахана мне уже вот здесь. — Алексей прижимает два пальца рогатиной к шее под кадыком. — Хватит с меня благоразумия. Плевать, какой страной прикрывается эта сволочь, — таких земля не должна носить. Нам надо ехать. Сейчас же.

— Нам? — Хан чуть склоняет голову, делая вид, что не разделяет желаний князя.

Ему не нужен ответ для того, чтобы отдать приказы: подняться — человеку у своих ног, подготовить коней — Дастану. Алексей и не отвечает. Сейчас даже подыгрывать другу желания нет.

— Пусть Иоанн останется здесь. — Мелек провожает взглядом каждого, в суматохе выполняющего поручения во дворе. — Я доверяю ему больше, чем своему старшему сыну.

Об этом хан говорит достаточно тихо. На греческом. Чтобы ни одни лишние уши не услышали. Никто не посмеет оспорить его решения или сказать хоть слово против Девлетьяра, но осторожность сейчас не повредит.

Алексей тут же ловит за рукав одного из слуг, отсылая за своим старшим сыном. Вопросы можно будет задать потом. Как и говорил Алес, вести тут разносятся до смешного быстро. Иоанн прибегает сразу же. Вместе с Хало, который повсюду следует за молодым княжичем, пока у того нет личной охраны.

Иоанн слушает, затаив дыхание про посла, про генуэзцев, про столицу. Он все понимает и чуть хмурится, не удивляясь и не задавая лишних вопросов. Он легко берет на себя временное правление, да и любую ответственность, не ища в этом лишних смыслов. Надо значит надо. Сделает все, что может, и в лучшем виде.

Только в какой-то момент спина его стынет, а плечи становятся по-птичьему острыми. Княжич собирается уйти, стискивая зубы, — упустил, снова, — но Алексей возвращает сына и заключает в короткие крепкие объятия, чтобы прошептать:

— Мне вернуть обоих?

Мелек бы не пошел наперекор Порте. Ни с Генуей, ни с поддержкой Витовта — император Литвы легко мог бы одолжить ему войско по старой памяти даже ради такой безумной идеи. Но с Алексеем это уже не кажется невозможным. Разве что смертельно опасным. Кому, как не им, попытаться усмирить стихию? Или Порту, что почти равносильно.

Алексей исчезает из внутреннего двора первым. Валент и Алево проверяют подпруги лошадей, то и дело поглядывая на ворота, дожидаются, пока хан Герай со своим человеком показываются на фоне дворца. За ними идут остальные. И только Хвитан присоединяется к ним последним. Его Алексей встречает уже верхом, вглядываясь в пучину разрастающейся грозы. Конь чувствует нетерпение всадника, гарцует под ним, переступает с ноги на ногу. Посол разозлил не того человека.

Повелитель Солхата убирает волосы обломком стрелы, как это было заведено у его предков. Не разобрать, кто из них первым срывается с места, позволяя коню пуститься в галоп. Они летят наперегонки по степи, ощущая, как давит на плечи тяжелеющий воздух. Но небо разрывается, выпуская на землю дождь. Дышать становится легче.

Они даже не знают, в какой порт отправился посол. Нетрудно догадаться, что он попытается уплыть, но здесь вода по трем сторонам. Алево горбится по-вороньи, вглядывается в дождливую серость, пытаясь прочитать дорогу по следам. И некоторое время это действительно выходит. Вот только совсем скоро они достигнут развилки. Хан кривит губы с досадой, когда им приходится перейти на шаг, оглядывается на Алексея:

— Что делать-то будем?

— Молись, кому умеешь. Если обыскивать все побережье, мы потеряем пару суток. А здесь натоптано так, что нужных следов не разберешь. Разве что решение каким-то чудом свалится нам на голову.

И оно сваливается. Решение говорит громко, сумбурно, на валахский манер. На нем нет доспехов, а меч висит за спиной, как у самого настоящего разбойника. Прежде всего Алес показывает нужную дорогу. И когда они снова набирают скорость, перекрикивает ветер рассказом о том, что посол успел наворотить. Поразительно, сколько неприятностей может принести один дрянной человек при должном уровне власти.

Когда Асень добирается в своем рассказе до самого начала, в подробностях передавая разговор Джахана и Титая в коридорах дворца, Алексей готов взвыть: он лучше всех присутствующих знает об этой слабости парня. Заложники. Его всю жизнь пытают любимыми людьми. Ясно, откуда тут могут взяться проблемы с доверием.

В Кафу их пускают беспрепятственно, едва завидев Великого хана. Люди расступаются перед процессией, что минует главную площадь, направляясь сразу же в порт. Нет времени на переговоры.

С ними нет Дацио, который мог бы провести отряд по морю, не задавая лишних вопросов. Да и едва ли генуэзец не устал от их похождений. Как много золота надо отдать, чтобы тебя не сдали на руки страже по приезде в столицу Империи? Пока хан думает об этом, Алексей действует.

— Марий, где здесь собираются торговцы?

Среди шумных людей, снаряжающих корабли, среди запаха рыбы и соли, мокрых канатов и огромных сундуков находится знакомое лицо. Кефей, торговец пряностями и кофе, с которым князь успел познакомиться в Доросе, собирается отплыть в сторону Эдирне. Все же какая-то польза от этого посольства была.

— Ваша светлость?

— Моя, — соглашается Алексей.

А Кефей, в свою очередь, соглашается провезти на своем корабле «нескольких торговцев и их раненого друга». Сменив одежды и замаскировав оружие, они действительно начинают подходить под это описание.

Свет летнего солнца сменяется щадящим сиянием луны снова и снова. Время на корабле течет быстро. Лишь волны Черного моря перегоняют его, разбиваясь о борт бывалого торгового судна. Купец Кефей, любезно пригласивший гостей на судно, радуется: должно быть, фортуна балует его спутников, потому как даже погода благоволит их затее. Что бы они там ни задумали. О подробностях не спрашивают людей, настолько отяжеливших твой кошель.

Воины хана и князя помогают морякам со снастями и, конечно, убеждают их, что во время плавания нет ничего лучше, чем несколько партий в азартные игры. К одному особенно прекрасному закату Асень прячет в своих вещах мутную бутыль коньяка и ставит на кон. По его задумке тот, кто выигрывает, — пьет, а кто проигрывает… Тоже пьет. Алево Кроу, самый молодой из командиров Дороса, только недавно получивший свой меч в наследство от отца, наблюдает за этой затеей и смеется, когда ему предлагают кинуть кости. У него выпадает дубль.

Алексей и Мелек смотрят на палубу снизу вверх. Конечно, с такой высоты видно все чужие грехи, включая бутылку крепкого напитка. Но сейчас господа и сами нарушают порядок, так что баловство воинов на этот раз сходит тем с рук. Строго говоря, столь важным лицам (вроде правителей княжеств и прочих земель) не пристало ползать по фок-мачте и торчать в вороньем гнезде.

— Скажи честно, Алексей, ты же влюбился? — Хан горбится над бортом смотровой бочки, как косматый бурый зверь, щурится хитро на алую полосу заката. Завтра будет ветер.

— Наверное. Может быть. — Алексей стоит к борту спиной, цепляясь за него локтями; услышав вопрос, задумывается на некоторое время, затем кивает и разворачивается к другу. — Да. Пожалуй, я влюблен.

— Вася знает?

— Конечно. Иначе нас здесь и не было бы сейчас. Это же она вела переписку с Марией и твоей Ирадой, чтобы помочь парню.

— Да зови его по имени, что уж. Кир Кейрат. — Мелек хмыкает, косится на друга. Тот и сам сейчас похож на мальчишку: взлохмаченные волосы сияют на просвет, рубашку треплет ветер, грудь вздымается часто. Трудно дышать, да? И хочется так: чаще, больше, полной грудью, пока не закружится голова, пока не упадешь с этой немыслимой высоты.

— Титай! — Алексей запрокидывает голову, закрывает глаза и улыбается. Герай смеется в голос. С ним вместе смеется и Алексей, глядя, как друг качает головой. — Ну что? Сам же сказал звать.

— Да ничего. Ничего. Понимаю теперь просто, во что именно ты меня втянул. И хорошо, что я не посмел противиться этому. Любовь — великая сила.

— Великая сила — и великая беда, перевернувшая не одну судьбу, сгубившая не одно государство. Из-за любви пала Троя.

— И я вот рыжий почти, хотя должен быть черноволосым, тоже из-за любви в какой-то мере. В общем, потому я с тобой сейчас.

— Не хочешь навлечь беду?

— Напротив. — Во взгляде хана поблескивает что-то почти безумное. — Хочу своими глазами увидеть, как твоя любовь принесет беду всему, что встанет у тебя на пути.

Курту быстро становится лучше. Во-первых, Кефей оказывается человеком прозорливым и в команде корабля обнаруживается хороший лекарь. Во-вторых, посол Джахан никогда не умел обращаться с оружием и удар кривого ножа пришелся по крепким мышцам парня вскользь, ранив, но не проткнув живот. Теперь его часто можно было заметить взбирающимся по вантам и выглядывающим берег на горизонте.

Говорят они мало: Курт сейчас знает не больше того, что уже успел рассказать Алес. Но он обещает, что по прибытии в столицу это изменится.

Землю становится видно только на третий день. Больше отряд из Таврии на палубе не показывается. Они сидят в каютах и выжидают подходящего момента. Почти всех здесь эта затея будоражит: не каждому в жизни приходится пробираться в другую страну контрабандой на корабле. Алексей привычно прячет богатые одежды в дорожный сверток. Не каждому, да.

Глубокой ночью Кефей заглядывает в трюм, освещая ступени масляной лампой, и крестится с перепугу: его контрабандные разбойники поднимают головы одновременно, мерцая взглядами, как семья упырей.

— М-можно уже. Выходить можно.

— Спасибо, отец. — Айташ вырастает за его спиной, беззвучно спускаясь с потолочной балки, и, хлопнув совсем побледневшего купца по плечу, первым покидает корабль. Уж кого-кого, а такого молодца у себя в сыновьях купцу видеть не хотелось бы.

За Айташем, отпросившись у князя, исчезает и Алево. События Солхата и несколько дней в море зародили взаимную симпатию, а Алексей был вовсе не против, чтобы за Куртом приглядывал свой человек.

На пристани хан скрывает лицо куфией и морщится. В Таврии воздух пахнет травами, скалами и свободой. В Эдирне, кажется, повсюду только песок, пряности и люди со взглядами острыми, как кинжал. Недоверие заставляет нервничать и самих чужаков.

Это чувство растворяется лишь в терпком вине и хорошей компании: они снимают пару гостевых комнат над таверной неподалеку от верфей. Здесь, в «Морском драконе», они условились дожидаться Айташа.

— Здорово, да?

Герай вопросительно смотрит на друга поверх тарелки с горячим. На корабле очень не хватало нормальной еды.

— Здорово, что нас окружают такие люди, — объясняет Алексей. — Куда ни отправишься — если они рядом, то дом всегда с тобой.

Герай хмыкает в ответ и приглядывается. Вот Алес уже спорит о чем-то с хозяином таверны, воздевая руки к небу, пока Хвитан доедает похлебку. Тут же Дастан показывает Валенту, как вяжут узлы в его культуре: у них еще на корабле разгорелся жаркий спор с моряками, но выиграть его не смог никто. У одного были меч и харизма, а другим принадлежали все канаты на корабле. И это несмотря на то, что Валент часто гостил у родни на море и узлов этих наплел сотни.

Айташ возвращается только на следующий день. С ним нет Седьмого Меча, зато есть еще один мальчишка, прячущий лицо под темной накидкой. Айташ, справедливо решив, что сейчас не время для знакомств, представил его как информатора.

Титая держат в застенке почти в самом центре города. Но вытащить его несложно. Айташ рассказывает, выкладывая из предметов на столе схему, как им лучше разделиться и как они смогут попасть в охраняемую темницу. Остается только раздобыть достаточно денег, чтобы подкупить слуг. Он явно не в восторге от этой идеи, но жизнь Титая кажется ему сейчас дороже принципов.

Алексей считает так же. Он выкладывает на стол мешочек с кофейными зернами Кефея — теми самыми, на которые можно купить парочку неплохих золотых украшений, — и кидает несколько монет. Айташ с удивлением обнаруживает на монетах клейма посла Джахана. Надо же, князь позаботился и об этом. Так их следов никому не найти.

— Простите, а вы никогда не думали о том, чтобы стать вольным наемником?

— Было дело, — Алексей посмеивается, — примерно в возрасте Иоанна. Но потом на меня оставили целое княжество, и стало как-то не очень вольно.

Правитель Дороса расплывается в довольной улыбке, когда видит, как что-то другое, совсем не убийственное и не мрачное, проскальзывает во взгляде Курта при упоминании старшего княжича. Оп, подловил.

В темницах они оказываются перед рассветом. Они настолько напоминают могильную яму и лабиринты разом, что стало бы не по себе каждому, не будь они заняты делом. Впрочем, на то и расчет: темницы не должны быть приятным местом.

Алексей, Мелек и Валент идут так, словно за ними нет и не может быть слежки, — Курт пообещал, что именно так оно и будет. В ближайшие несколько минут. Титая они находят не только по знаку, оставленному подкупленным тюремщиком, но и по тихим проклятиям, речитативом доносящимся из маленького окошка над самой землей. Он явно не потерял своего задора и красноречия и ничего хорошего своим пленителям не желал.

Мелек вызывается стоять на страже, пока Алексей приседает к решетке, отвлекая занятого весьма важным делом узника:

— Эй, есть минутка?

С Титаем никто больше не разговаривает. На корабле его держат связанным и сажают в железную клеть, охраняя так, будто он виновен в покушении на самого султана. Изматывает и морская дорога в несколько дней, и отсутствие еды и воды в достатке. Непременно ослаб бы, если бы грудь не раздирала жгучая ненависть. Раньше от по-настоящему безумных поступков удерживало хоть что-то. Сейчас не осталось ни отца, ни Курта — никого. Только безумные дни на Мангупе, которые едва ли были реальностью, а не светлым сном. Но нужно сделать так, чтобы Джахан не нарушил еще одного обещания. Нужно сделать так, чтобы ни он, ни Каракюрт не смогли добраться до Таврии. Их придется убить, как только представится возможность. А там — пропади оно все пропадом.

Нет ни единой возможности вырваться. Предполагая, на что он способен, Титая везут в клетке до самой темницы. Но слухи расходятся быстро, особенно в пестром разношерстном Эдирне, где уже в порту за посольством наблюдали десятки хищных глаз. Базар шептал, каждый лавочник, каждая покупательница тканей, каждый слуга и мальчишка-водонос передавали из уст в уста имя: «Кир Кейрат». К исходу дня по извилистым улицам начали тянуться тени…

«Эй, есть минутка?» От знакомого голоса хочется провалиться сквозь каменный пол тюремной камеры. Нет, пожалуйста. Не говорите только, что он здесь. Князь не может быть таким глупцом, чтобы подвергать себя опасности, бросить Мангуп, оказаться за сотни лиг от дома в сердце Империи. Выдыхает, прикрывая бессонные глаза и чувствуя, как пылко забилось сердце. Не ждал, конечно. Но так хотел еще когда-нибудь увидеть.

— Для тебя найдется. — Титай поднимается на цыпочки, подтягиваясь за прутья решетки, чтобы оказаться ближе, показать в предрассветных сумерках свое лицо. — Пришел спросить, что за выступление было на крыше? Прости, получилось не очень убедительно. Но и слова сочинял не я.

— Быстрее там, эй! — Со стороны внутреннего двора выбегает Айташ. Он цепляет за прутья решетки массивный крюк с привязанным к нему тонким корабельным тросом. Мужчины берутся за дело. Пока решетка кривится и вылетает из стены, Титай успевает с удивлением узнать своих спасителей. Здесь не только Алексей, но еще его Восьмой Меч и сам хан Герай. И оживший брат, которого он уже не надеялся увидеть. Такое вряд ли смог бы вообразить. Все это похоже на мираж. Подумал бы так, если бы не хотелось шипеть от летящей в глаза пыли.

Справившись с удивлением, особого приглашения не дожидается. Как только на месте решетки в стене камеры оказывается дыра, Титай выбирается через узкий лаз, пачкаясь в белой пыли. Они бегут по улицам в полной тишине, пока Айташ не приводит всех в безопасное место. Титай понимает, куда они бегут, уже на половине пути: это самое западное из укрытий Убийц.

Так их называли — Убийцы Королей. В небольшом помещении под самой крышей заброшенного гостевого двора собрались все: бесхитростный Альтан, жестокий, но мудрый Ель, Каган Тай, вечно прячущий лицо под тенью плаща, даже Тольга и Эмин, в последнюю их встречу готовившиеся отбыть на задание в Венгрию. Вернулись, значит. Живыми. Все, кроме Боры.

На мгновение усомнившись, Титай сжимает кулаки и шагает через порог, собираясь с силами, чтобы рассказать друзьям правду. Каждый здесь дорожил другим. Каждый был готов умереть за брата по оружию. Его усталость не значит ничего. Но рука Курта удерживает за плечо.

— Они знают. Уже знают, не волнуйся. Идемте. Остальное подождет, мне надо кое-что рассказать. — Курт кивком указывает в сторону двери, почти незаметной за оборванным тряпьем, свисающим с худого потолка. Титай жмет ребятам руки и обнимает коротко тех, кто оказывается ближе. Волновались, скучали. Каждое сердце бьется в ответ так же жарко. Титай жмурится. Дом — не место, а люди. Но у них будет еще время, непременно. Если Курт говорит, что лучше поторопиться, то так оно и есть.

В узкой комнатушке помещаются только две лавки вдоль стен. Курт ждет, пока устроятся хан и князь, чуть склоняя голову в знак уважения. У них общее дело сейчас, но приличия и воспитание — дело чести. Тем более что на одного из них особенно хочется произвести хорошее впечатление. Валент остается в общем зале, найдя Алево среди банды. Собрав нужных слушателей, Курт садится сам.

— Я должен был сделать это давно. Но не знал как, когда и зачем. Да и… Не был уверен до конца. Кир, я… Мне было стыдно. И сейчас стыдно так, что не описать словами. Не из-за того, о чем мы говорили в Доросе. Вернее, не только из-за этого. Долгое время я знал о тебе кое-что. Но думал, что это может оказаться искаженным детским воспоминанием, сном, чем угодно. Пока в Солхате мы не узнали о том, что тот, кого выдавали за твоего отца, на самом деле им не был. Тогда все встало на свои места. И вы, — парень обводит взглядом собравшихся, — вам тоже неплохо об этом знать, наверное. — Он взъерошивает короткие волосы пятерней, вздыхает неровно и начинает рассказ: — Кир, ты помнишь, в нашем дворе везде были нарисованы звезды? Вот эти, которые каждый из твоих людей теперь носит с собой. — Курт вытягивает из-под жилетки цепочку. В воздухе вертится, поблескивая, золотая восьмиконечная звезда.

В гордой Парсе, почти на границе с Османской империей, стоял древний город Эрбиль. Сам Кир Великий когда-то сделал его столицей Ассирии, начиная свои завоевания из неприступной цитадели, окруженной легендами. Здесь камни стонали от беспощадной жары, люди возносили хвалу грозной Иштар, а само название города означало «четыре бога». Хотя кто знает, сколько богов успело здесь поселиться и побывать.

И вот однажды руки Империи дотянулись до города. Цитадель на высокой насыпи стояла в осаде, с царственным состраданием — и безразличием — взирая на ужас, творящийся во дворах. Война разлила по улицам огонь и кровь. Грохотали, обрушиваясь с высоты, камни городских стен. Люди кричали — кто от ярости, защищая дом, кто в предсмертной агонии.

В одном из дворов вот уже несколько лет жила госпожа Джани со своими сыновьями и слугами. Цитадель казалась ей слишком мрачной, душной, да и не подходила она для усадьбы. Так что мужа она убедила построить дом в нижнем городе. Как оказалось, зря. Отряд из лучших воинов быстро нашел усадьбу жены такого человека. Вел их Орхан, получивший после этого дня прозвище Каракюрт…

— Орхан получил прозвище Каракюрт за убийство моей матери, — бесцветно говорит Титай.

Курту страшно видеть сейчас его лицо и взгляд, холодный и пустой.

— Да. За это.

— И кем же был мой отец?

Теперь воспоминания, которых осталось ничтожно мало с того ужасного дня, обретают смысл. Вот зачем Орхану была нужна клятва верности от ребенка. Вот зачем его вынудили отказаться от семьи.

— Им был Шир Джевэйд, правитель Эрбиля.

После дороги на корабле в волосах остаются крупинки соли. Хан достает одну из них и перетирает между пальцами, вслушиваясь в слова Айташа. Еще несколько дней назад Мелек сидел на белоснежном троне, а они кланялись ему после бешеной скачки. Теперь же они разделяют отдых в узкой комнате, и нет никакого желания ставить их на колени: каждый здесь оказался достойным человеком. К тому же в жизни Герая уже случались истории, отдаленно похожие на эту.

Когда погиб его отец, несколько лет юному Мелеку приходилось прятаться по лесам со своим слугой. Тогда необходимость вести скрытный образ жизни казалась горем, наказанием, бременем тоски. Сейчас же он снова оказался среди беглых. Но скрывались они абсолютно иначе: молодые и злые, веселые и полные сил, несломленные и не затаившие на весь мир смертельной обиды, Убийцы Королей вызывали в нем искренний восторг.

Ему пришлось тайно уехать из Таврии, прятаться на корабле, пробираться ночью в темницу и вытаскивать преступника, ставшего любимцем народа. О, нет, он ни о чем не жалел! Эта история, похожая на старую сказку, непременно станет достоянием двора.

Алексей рассмотрел каждого в той комнате. Молодые, горячие, вооруженные до зубов разбойники, как из сказок. Вот они сидят — настоящие, смотрят, слушают. Но потом Курт уводит их в другое помещение, начинает свой рассказ, и в голове князя последние осколки занимают место в сложной мозаике истории Титая. Ее раздробило, разбросало по свету, и кусочки находились по всей карте: от Таврии до душного Эдирне.

Слушая рассказ Курта, князь неотрывно смотрит на Титая. Видит, как едва не сияют в тусклом свете отраженной луны его глаза. Сейчас они кажутся почти белыми.

Подозревал, что происходит он не из самой низкородной семьи, но чтобы так… Наследник правителя, значит. Политический заложник. Это многое объясняет. И то, что его не клеймили, не оскопили, что не могли казнить, — только наказывать. Постоянно наказывать и ненавидеть за то, что не могут дойти до конца. И ясно становится, почему Джахан пытался устроить его внезапную скоропостижную кончину именно в Доросе, на другом краю карты.

— Так, значит, ты не евнух? — Хан приходит к похожим выводам и задает весьма волнующий, но риторический вопрос, скрещивая руки на груди. — Ты знал?

Алексей кивает, пряча невольную улыбку. Хан возводит очи горе. Юный принц древней Ассирии жил с его женами, ел его еду и, кажется, очень важен для его лучшего друга.

— Султан Мурад — жестокий и властный человек. Я не могу понять одного: что такого сделал Орхан, чтобы ему было позволено оставить у себя столь важного заложника? И сделал ли? Вот в чем вопрос.

Сказанное заставляет задуматься всех. Ответ может сослужить хорошую службу в их деле. Мелек откидывается спиной к пыльной стене и проводит по рукояти кинжала. Появляется у него одно желание, для которого причин достаточно даже у него, хотя он лично никогда не был ни другом Кира, ни явным врагом Империи.

— Мы можем его убить? Орхана этого?

Алексей качает головой, поднося к губам руки, сцепленные замком:

— Султан бы не оставил наследника завоеванной страны у своего подчиненного ни при каких условиях. Уверен, он до сих пор думает, что Титай был убит сразу при нападении. — На ум приходит и еще одна догадка: — Иначе им не приказали бы забыть имена. Всем, привезенным из Эрбиля.

Титай почти чувствует, как раскалывается горящая голова. Запрокидывает ее, медленно выдыхая в потолок горячий воздух из горла. Он весь кипит. Слишком много новостей, которые не укладываются в стройный ряд. Возможно, сейчас можно было бы сойти с ума. Если бы не люди, с которыми он находится в одной комнате. Великий хан, последнее звено расколотой цепи Золотой Орды. Князь вольного города, в чьих жилах течет кровь Севера и Юга. Лучший друг. Один задает такие вопросы, от которых волосы на загривке встают дыбом. Другой с усмешкой продумывает план действий. Третий кусает губы, терзаемый муками совести, но ничем более. Все безумцы этого мира, ни один из которых даже не думает ему сострадать. И верно. Правда выходит на свет всегда безобразной, изуродованной. Только умелые руки человека могут омыть ее лицо, сделав красавицей. Титай проводит рукой по собственному лицу и вдруг смеется в голос:

— Да, я не клеймен и не евнух. Клянусь, прожил в гареме полжизни — ни одна госпожа не жаловалась.

Курт впивается в него страшным взглядом, забывая о своем стыде. А потом хохочет сам, понимая, насколько опасно звучали бы эти слова в присутствии правителей в любое другое время. И пожалуй, любых других правителей, кроме этих.

— Прошу прощения за дерзость. — Титай чуть кивает, улыбаясь хану мягко и абсолютно искренне. Только щеки пылают от таких разговоров.

Отсмеявшись, голос снова подает Айташ:

— Вы правы, князь. Султан Мурад не знает о том, что Кир оказался в плену у Орхана. Этим они и хотят воспользоваться, Орхан и посол. Попытка совершить тайное и подлое убийство правителя во время мирных переговоров — вещь низкая и не делающая чести стране.

— Джахан собирался свалить смерть Алексея на меня и отвести всем глаза. А потом, когда убийства не произошло, пытался убрать меня там, на Мангупе, — кивает Титай, подавшись вперед, — и вернуться в Порту с вестью, что таврические варвары погубили важного заложника. Так они избавились бы от необходимости отвечать за мою смерть перед…

— Перед правителем Эрбиля, с которым Орхан заморозил войну, пока держал тебя на цепи. Было удобно сохранять тебя при себе. И было бы удобно, если бы ты трагически погиб. В любом из этих случаев армия Эрбиля не причинила бы вреда Порте и репутации Орхана. Если правда всплывет, Каракюрт потеряет пост. Или голову. Но у них не получилось ни того ни другого, а ты стал слишком опасен. Потому, получив подтверждение, что Кейрат и ты — один и тот же человек, эти двое задумали пойти на риск. Через три ночи, во время первого дня осеннего праздника, они планируют объявить тебя предателем. Всенародно рассказать, кто ты такой. Рассказать, что старший сын Шира проник в Порту, втерся в доверие к Орхану, притворившись его верным слугой, собирался убить князя, примкнув к посольству…

— И храбрый посол Джахан меня, конечно, остановил и поймал.

— Именно. Тебя должны были казнить. Но теперь ты сбежал. Планов их это не изменит: тебя постараются поймать или очернить так, чтобы каждая собака на этом берегу Черного моря желала тебе смерти.

Титай молчит некоторое время, нахмурившись. Он думает.

— Откуда ты узнал обо всем этом?

Курт улыбается устало, косится на Алексея.

— Как я и говорил князю: я предан своему господину. Но мой господин не посол.

Титай шипит на него и легонько бьет брата в плечо. После короткой потасовки Курт оказывается в захвате чужого локтя.

— Итак, у нас три дня. Два очень плохих человека. И одна большая возможность не выбраться живыми. Князь, хан Герай, вы с нами?

— Значит, теперь мы тоже будем Убийцами Господ?

— Королей, — поправляют из соседней комнаты.

— Точно, благодарю… Как тебя?

— Ель.

Хан оглядывается на голос и замечает, что все сидящие в зале начинают подбираться к нему. Мелек удивленно выгибает бровь. Его сыновья не позволяли себе подобной дерзости. Похожие мысли посещают и Дастана, ханского бастарда, который никогда не видел отца таким. Мелек позволяет наемникам окружить себя. Уголок губ дергается в короткой усмешке, когда в голове проносится совсем не важный вопрос, ответ на который довольно очевиден: и как же его дорогой друг узнал сам, что Титай не евнух? Вслух произносится другое:

— И почему вас так называют? К «убийцам», положим, у меня вопросов нет. А какова история второй части названия?

На удивление незаметно из комнаты исчезают Кир и Алексей. Пропажу не замечают за разговорами. Даже самые любопытные перестают искать их взглядом, отвлекаясь на запах еды. Хан выуживает из сумки флягу с крепким напитком. Раскладывает на льняном полотне хлеб, мясо и фрукты. И протягивает Кагану, сидящему ближе всех, часть нехитрого ужина.

— Угощайтесь. Тут каждому хватит.

Ханский нож поблескивает лезвием и камнями. Один из Убийц поднимает его повыше, разглядывая, перед тем как разделаться с последним куском мяса. Хвитан и Алес находят общий язык с Тольгой, задумчивый Алево прислушивается к звукам на улице и улыбается, заметно оживляясь, когда получает тычок в бок от Курта.

Разговоры перетекают в тишину и редкие просьбы передать вина. Хан чуть склоняется, так что свет падает только на его глаза, и рассказывает историю о том, как он несколько лет бродил по земле тут и там, видел тени, похожие на джиннов, видел скалы, которые нависали над ним, как дивы. И после коротко смеется, принимая из рук Еля вино.

— У меня есть еще одна история. О том, как один из вас сбежал из-под носа моей лучшей стражи. — Мелек выразительно смотрит на Айташа. Остальные одобрительно улюлюкают и переглядываются, вспоминая одну старую историю, которую до сих не рассказывали никому из господ. Впрочем, им и не приходилось до этого дня разделять с ними ужин. Говорить просят Эмина. Из присутствующих, по быстрому голосованию, у него самый приятный голос. Он начинает:

— Из-под стражи сбегать мы умеем, это да…

Затем подхватывают и остальные.

Когда-то в Европе жил человек. Наемники из числа ребят Кира оказались в Барселоне, где на следующий же день после их прибытия при загадочных обстоятельствах умер король. Того короля звали Мартин Арагонский, и был он человеком прескверным: пытался добиться большей власти через церковь, помогал всяким жуликам, да и неугодные ему люди мерли как мухи. А неугодными были отчего-то все, кто имел права на престол, так что гибли и дети, и любые родственники. Поговаривали, что последним именем, которое тот произнес, было «Бор-ра». Да только кто станет слушать базарные сплетни? А если бы и попытались, то узнали бы лишь о том, что ни одна живая душа во всем городе даже не помнит, кто первым пустил этот слух.

Судья долго допрашивал подозреваемого, вот только тот плохо знал язык. А когда понял, в чем его обвиняют, начал клясться, что провел эту ночь с юной Агатой, и просил простить его великий грех. Как и сама Агата, которую вызывали в суд. А после — и ее разгневанного мужа, который утащил за собой девчонку чуть ли не за волосы, когда увидел следы поцелуев на бледной девичьей шее. Люди качали головами и вспоминали, как видели парня, который взбирался на балкон к Агате. Конечно, никто и словом не обмолвился, что целовал ее муж этой же ночью и наемник приходил в их дом не просто так, а за оплатой, которую собирал для него народ общими силами. Подозреваемых пришлось отпустить. А в городе пошел слух о том, что король-то умер от обжорства и плохого чувства юмора. В чем была и доля правды, конечно.

Очень скоро народ начал рассказывать сказки. Убийцы Королей стали тайной, о которой знали все. Эта история быстро сделалась достоянием и Востока, и Европы и даже успела дойти до Азии. Вот только никто не знал, где она берет свои истоки.

Рассказчики улыбаются, когда заканчивают историю. Айташ довольно поглядывает на хана, разделяя надвое лепешку. Кивает, словно показывая, что побег из-под носа стражи — меньшее из того, что они могут сделать. Не просто же так сейчас они собрались все здесь, а не сидят в домах своих хозяев.

Беседа становится все легче и живее. Впереди опасная и долгая работа, а им всем предстоит действовать сообща. Чем не повод узнать друг друга получше?

Эмин замечает в волосах хана обломок стрелы и просит раскрыть природу такой прически. Алес как-то умудряется и здесь разместить игру с крупными фишками, втянув в нее тех, кто еще не попадался в сети его коварства.

Хвитан хмурится, сжимает губы в тонкую полоску, но позволяет Тольге изучать свою необычную внешность. Парень оттягивает ворот Хвитановой одежды, разглядывая белое пятнышко на шее вздрогнувшего гиганта, который догадывается вдруг, что это и не парень вовсе: пальцы слишком мягкие…

Здесь оказывается на удивление хорошо. Не в Эдирне, а в этом скромном убежище на краю города.

В комнатушке становится слишком шумно и тесно. Под усиливающееся многоголосье Титай выбирается в зал. Оттуда — в темную арку еще одной комнаты, такой же маленькой, как предыдущая. Всего их пять вокруг общего зала.

Здесь на полу лежит соломенная постель, а у стены стоит сундук, разительно отличающийся от остального убранства жилища: вещь крепкая, вместительная и почти новая. Замок легко поддается ключу, вытащенному из хитрого крепления браслета на руке. Не скрипят даже массивные петли. В сундуке — его доспехи. Титай смотрит на них, пока забирает волосы в высокий хвост и скрепляет заколкой, взятой из того же тайника.

Когда в крохотную комнатку втискиваются все из зала — и Убийцы Королей, и Мечи, которые за короткое время слились в одну разномастную толпу, — Алексей переглядывается с ханом, кивком указывает на дверь и покидает комнату вслед за Титаем. Как раз вовремя: в одном из дверных проемов удается увидеть мелькнувший силуэт. Не придется обыскивать все комнаты.

Своего присутствия князь не скрывает. Да и не получилось бы: сердце бьется так громко, что его, кажется, слышно на всю округу. За спиной с глухим скрипом затворяется дверь. Алексей подходит к Титаю со спины. Тот стоит, не оборачиваясь, позволяет княжеским ладоням опуститься на плечи, огладить, почувствовать. Поддается, когда знакомые руки привлекают ближе, просят прижаться лопатками к налитой огнем груди.

— Я так соскучился, не представляешь.

Колючей от щетины щекой князь проводит по его уху, улыбается, поддевает губами самый краешек. И выдыхает расслабленно. С тех пор как они покинули Солхат, сегодня впервые можно воспользоваться передышкой. Пусть это и затишье перед бурей.

Титай закрывает глаза. Голову ведет от нежной слабости. Прикосновения желанны, в них верилось не больше, чем в мир без сражений и споров. Титай всегда стремился смотреть на вещи зорко и здраво. Теперь кажется, что можно было и помечтать. Может быть, тогда умел бы понимать, что люди делают со сбывшимися мечтами.

— Не думал, что смогу еще когда-нибудь тебя увидеть. Не знаю, что теперь сказать.

Внутри вздрагивает то, что не похоже ни на сосредоточенную целеустремленность, ни на мрачное предвкушение, ни на удивленную боль. То, что позволяет чувствовать себя хрупким в чужих объятиях. И вместе с тем бесконечно защищенным. Как той ночью, когда княжеские руки заставляли задыхаться в стонах. Титай косится, приподнимает голову, прижимается в неловкой ласке скулой к губам князя.

— А ты ничего не говори. — Голос Алексея сейчас мягкий, с жаркой хрипотцой.

— Все так изменилось и… Почему ты здесь? — Титай поднимает голову, встречая взгляд светлых глаз. — Остался бы в своем княжестве. Тебе ничто больше не угрожает. А это безрассудно. Ты еще можешь вернуться.

— Я ведь просил ничего не говорить. Никогда не слушаешься, да? — Алексей глухо смеется. Ему хорошо так, как давно не было. Столь желанное тело расслабляется в его объятиях — и не придумать сейчас лучшей награды за все безумство до этого. Здесь — и в любой момент и где угодно, но рядом с ним — Алексей чувствует себя действительно всемогущим. Склоняет голову, прижимаясь губами к чужому плечу. На вкус Титай как соль и пыль. Князь проводит по его ладоням, запястьям, оглаживая бережно, а потом обнимает за талию так крепко, что тот остался бы висеть в воздухе, вздумай оторвать ноги от пола. Титай удивленно охает.

— Я здесь, чтобы забрать тебя обратно в Дорос. Неужели ты думал, что я просто так отпущу тебя?

— С ума можно сойти. Как же я в такое впутался…

Алексей пользуется его растерянностью. Проводит большими пальцами по ребрам — невозможно удержаться, когда он наконец-то так близко. Слова могут показаться слишком простыми, но говорит именно то, что думает, потому что и отпускать не хочет, и возвращаться без него тоже. Он скорее пустится на разбой… Хотя, постойте-ка, на это и пустился.

На ласки у обоих отзываются и душа, и тело. Грудь Титая вздымается все чаще, но сердце успокаивается, не раздираемое больше недавними потрясениями. Важнее другие вещи. Личные вещи. Те, которым раньше не придавал значения.

— Куда легче поверить, что я сын какого-то там правителя, чем принять за правду, что ты действительно здесь. Со мной.

— А я говорил, что ты держишься как знатный человек.

Алексей касается губами напряженной шеи юного предводителя банды, главаря народных бунтов. Кем он там еще был, кроме танцующей на пирах Тени? Под ладонями его бёдра вздрагивают, если сжать крепче. Поддаются, если потянуть на себя, вынуждая развернуться.

Титай обвивает руками его шею, и Алексей внутренне ликует, целуя плотно сжатые губы, что становятся податливыми в мгновение ока. Металлическое колечко в чужом носу касается кожи Алексея, и от этого все становится еще сложнее. Напряженнее. Дверь скрипит.

Там, снаружи, раздается взволнованное:

— Все в порядке? Кир?

Князь не различает банду по голосам. Зато различает Титай и отзывается на вопрос, разрывая поцелуй:

— Да, Эмин!

Получается слишком откровенно. Титай закусывает губу от досады и стыда, сердится на Алексея, который покрывает его шею поцелуями и не останавливается, оголяя ключицы, чтобы продолжить свое дело. Князь смотрит на него искоса. Так, что Титай заранее готов согласиться на все, чего бы тот сейчас ни попросил. Если бы попросил. Если бы только… Проклятье!

— Ты вернешься со мной?

— Я подумаю.

— А если подумать прямо сейчас?

— Сомневаюсь, что прямо сейчас я способен думать о чем-то, кроме…

— Кроме?

— Тебя.

— Вот как. Но у нас так мало времени. — Титай готов поклясться, что Алексей улыбается, говоря это в полутьме их пыльного убежища. — Жаль.

— Да. — Титай медленно выдыхает, останавливая себя.

— И мы непременно продолжим, как только время у нас будет?

— Да. — Титай чувствует, как кружится голова и мир плывет, распадается на вспышки, пока горячие ладони скользят под одеждой по поджавшемуся животу.

— А времени у нас будет столько, сколько мы пожелаем…

— Да.

— Когда вернемся на Мангуп.

Титай мгновенно трезвеет, уставившись на князя осатаневшим взглядом. Алексей вовсю хохочет, подхватывает парня на руки и кружит по комнате, пока тот колотит его по плечам, вымещая деланую ярость. В конце концов Титая водружают на крышку единственного предмета мебели в этой комнате, кажущегося достаточно надежным.

— Покажешь, что у тебя в сундуке?

В назначенное утро площадь Эдирне перед дворцом становится многолюдной очень быстро. Еще бы, ведь уже несколько дней здесь готовили высокий деревянный помост, а преданные Тени распускали по улицам слухи. К полудню здесь собрался весь город в ожидании расправы над преступником. Каким? Да кто ж его знает. Но казнь есть казнь, зрелище не пропустишь, подгоняемый острыми взглядами янычар. Всех согнали на площадь, всех до единого.

Первым на помосте, окруженном двумя рядами вооруженных до зубов стражников, появился Великий посол. Народ приветствовал его, но куда тише, чем прославленного военачальника, следовавшего за ним. Все случилось так, как и предсказал Айташ. Посол и Орхан рассказали о провальной попытке вести с варварами мирные переговоры, о предателе и убийце в рядах посольства и о подвиге Джахана. Рассказ получился кровавым и складным, но народ притих, выжидающе глядя на людей наверху.

— Кейрат — лжец и убийца. Он предал самого султана и оплел сетью своего коварства ваши сердца! Я убил того, кто был его правой рукой. Безумный Айташ напал на меня, чтобы освободить своего предводителя. Но я сразил его, мятежник был схвачен и доставлен ко двору султана, откуда…

— Может, хватит на этом?

На помост взбираются Титай и Курт. Они делают это без лишних помех. Стража расступается перед ними, коротким кивком приветствуя предводителей… Королей. За последние три дня изменилось многое. Название, служившее мятежникам долгие годы, народная воля сократила до одного слова. Убийцами их называть не хотел никто.

Посол выхватывает нож. Тот самый, изогнутый, с костяной рукоятью, который так удачно ранил Курта лишь вскользь. У Курта дергается уголок рта. Он резко мотает головой, давая понять, что совершать опрометчивых поступков Джахану не стоит. В руках раба сейчас дорогой изогнутый кинжал из дамасской стали, направленный острием в грудь противника. Посол озирается, кричит на стражников, но затихает и бросает нож на помост, поднимая перед собой ладони, как только осознаёт: помощи не будет.

— Народ Эдирне! С послом сейчас здоровается мой друг Айташ. Вы знаете его. Берат, торговец пряностями. Гончар Хакан. Госпожа Рабия. И еще многие, многие из вас, кому он помог. Как видите, вопреки словам нашего Великого посла, он жив. Хотя и чудом. Посол Джахан ударил его ножом и опрокинул за борт корабля, когда тот был заложником. Чтобы я без помех вернулся в Эдирне. Что же, я здесь.

На площади нарастает гул. Кто-то начинает осознавать происходящее. Кто-то вглядывается в фигуры и лица людей на помосте, передавая друг другу догадки и опасения. Орхан дергается было навстречу Титаю, потянувшись за саблей, но тот его опережает. Клинок касается кадыка Орхана.

— Ах ты… тварь! — Прославленный эмир решает предпринять еще одну попытку. — Люди! Вот он, преступник, о котором мы говорили вам! Вот та змея, что укусит вашу руку, как кусает сейчас мою! Этот человек клялся мне в верности, а затем совершил вероломное предательство! Он…

— Я не предавал человека, которого назвал своим господином. Но предал лживого пса, которым тот оказался. Серхат! — Титай разворачивается к толпе, разводя клинки в обеих руках и острие второго направляя теперь на площадь. — Начальник городской стражи Серхат, я спрашиваю тебя, кого ты держал в заключении, выдавая за моего отца? Говори. Сегодня народный суд открыт. Я спас твою дочь от бесчестья, я помню ее имя и цвет ее одежд в ту страшную ночь. Так не обо мне ли ты боишься теперь сказать правду? Солжешь на глазах у всего города — не сможешь жить как мужчина! — Титай кричит, прорываясь этим криком в людские сердца.

Люди отступают от Серхата, человека, одетого в приметный доломан[18], образуя вокруг него пустоту. Тот теряется, мнется, открывает и закрывает рот. Наконец нервно проводит ладонью по лицу, сплевывает на плитку и швыряет свое оружие оземь:

— Преступника. Твоим отцом я называл простого попрошайку и вора с улиц.

— Чей это был приказ?

— Орхана Каракюрта.

Площадь охает, взрывается свистом. Орхан пользуется моментом: выбивает одну саблю из руки Титая и нападает со спины, успевая пырнуть острием там, где меньше всего защиты. Взревев, Титай с разворота режет ему ладонь и оказывается за его спиной, обеими руками прижимая лезвие к горлу.

— Ты убил мою мать на моих глазах. Я почти не помню госпожу Джани, но уверен, что такой смерти она не заслужила. Шантажом ты заставил меня солгать и дать клятву верности.

— Да лучше б я прирезал тебя тогда! Ты не посмеешь, ты поклялся служить мне…

— До самой смерти, да. Только ты не уточнил до чьей.

Военачальник теряет самообладание. Уже давно по периметру площади собирается городская стража. Но останавливается в замешательстве, не видя ни народных волнений, ни беспокойства охранников Джахана и Каракюрта. Начальник стражи Серхат приказывает своим людям не вмешиваться.

— Ах ты, шавка! Как и тварь, что тебя породила, как…

Орхан отлетает на помост от пинка коленом. Разъяренный Титай бросает саблю на пол. Смерть от благородного оружия не годится для такого человека. Он наступает на Орхана, оставляя след голой ступни на его спине, и позволяет ему подняться. Но стоит эмиру сделать это, как парень отвешивает бывшему хозяину звонкую пощечину.

— Я — Титай. Старший сын владыки Эрбиля. Орхан взял меня в плен при осаде города и держал у себя рабом как залог остановки войны. Он никогда не брал Эрбиль. Цитадель не пала. Город был сдан Порте в обмен на мою жизнь. И этот договор Орхан скрывал от самого султана Мурада, позволив наградить себя положением при дворе и всеми почестями. Это может подтвердить правитель города. Это может подтвердить господин посол. Верно я говорю? — Титай склоняет голову набок, направляя косой убийственный взгляд в сторону Джахана.

Седой мужчина, посеревший теперь и лицом, трясущимися руками загораживается то от Курта, то от выкриков толпы. Сейчас, когда весь и без того ненадежный план оказывается разрушен, посол не находит ничего лучше, чем просто закивать в ответ. Ему страшно до немоты. Так страшно, как никогда в жизни не было. Потому что именно Джахан первым замечает фигуру, возвышающуюся над толпой на резном широком балконе.

— Ты недостоин ни тюрьмы, ни казни за смерть моей матери. — Титай вдруг говорит низко, тихо, и многоголосый гул унимается, вслушиваясь в эту рокочущую тишину. — За ноги, что ты ломал моим названым братьям. За каждого умерщвленного тобой ребенка и оскорбленную женщину. За каждого чиновника, отравленного тобой. За каждый проступок, которому есть доказательства. За твою жадность и трусость, за вероломство и коварство. За ложь султану Мураду, твоему городу и твоей Империи, которым я служил вернее, чем ты. Я объявляю кейрат[19].

Вот теперь люди окончательно убеждаются, кто перед ними. Легендарный Кир Кейрат. И все в нем так, как говорилось в слухах: и взгляд, и голос, и диски серег, блестящие под солнцем ярче, чем под луной. И персидские крылья доспеха, которые он собрал из золота, полученного за смерти убийц и предателей. Таких, каким оказался Орхан Каракюрт.

— Кейрат! — слово разносится одиночным воскликом над головами.

— Кейрат… — шепчет каждый, проговаривает одними губами, находя в душе отклик. Правда выходит на свет. Уродливая, как новорожденный ягненок. Руки на площади, покрытые мурашками от происходящего, стирают с нее вязкую кровь, обнажая прекрасное белоснежное создание.

— Кейрат! — кричит толпа, вознося руки к небу. Требуя справедливости. Требуя суда.

— Ты не посмеешь! Самосуд карается смертной казнью, преступник! Тебя повесят. И всех, кто с тобой.

— Нет, Орхан. Я не имею права принять решение о твоей смерти. — Титай указывает в сторону балкона, куда уже некоторое время с раболепным трепетом смотрит Джахан. — А вот он — имеет.

На балконе дворца над площадью возвышается султан Мурад. Как верно заметил хан Герай, он был человеком жестоким и несговорчивым. А еще султан ненавидел лжецов.

Алексей стоит вместе с Мелеком в тени торговых лавок на самом краю площади. Они усмехаются, наблюдая за представлением. Именно им удалось сделать так, чтобы султан Мурад вернулся из отъезда чуть раньше положенного. В конце концов, не зря Алексей завязал столько родственных связей по всем берегам Черного моря, что даже случайный прохожий содрогнется от любой из фамилий. И не зря Мелек прихватил с собой в их неожиданную поездку немного ханского золота. Ладно, много ханского золота.

Султан поднимает ладонь в воздух. Толпа замирает, затаив дыхание. Как только эта ладонь в тяжелых кольцах резко падает вниз, Титай вспарывает Орхану живот. Отбросив нож, он проталкивает в зияющую рану руку. Тот хрипит, но не может даже отступить или осесть: со спины его удерживает Курт. Титай вырывает что-то из живого еще человека, резко дернув на себя, и разворачивается к площади.

— У него никогда не было сердца. Теперь все на своих местах.

На раскрытой окровавленной ладони Титая остывает сердце того, кто хотел сделать его рабом. Он дышит как загнанный зверь, шалея от утоления безумной жажды справедливости. Выпивая из воздуха свободу, которую добыл честным путем. Как и обещал Алексею.

Курт первым видит дрогнувшие колени друга. Бросает труп и, перевернув саблю лезвием подальше от себя, подхватывает Титая под локоть. У того кружится голова, а толпа, скандирующая то самое слово раз за разом, расплывается и множится натрое.

— Пойдем-ка отсюда. Мы все сделали. Все закончилось. — Курт проходит мимо посла и подмигивает ему: — А ты, крыса, живи и разбирайся с последствиями.

Титай хлопает друга по плечу.

— Теперь ты — новый Каракюрт.

— Не знал, что ты такой.

— Какой?

Титай сидит в тени на скамье, добравшись до торговых лавок. Орхан задел его. Городские лекари сами вызываются помочь и хлопочут над своим заступником. Алексей загораживает его от палящего солнца, встав сбоку и подпирая плечом угол дома.

— Не боишься увлечь за собой чужие умы. Говоришь с толпой, не пытаясь казаться лучше, чем есть. Не опасаешься предстать нескромным в своих мыслях и намерениях.

— Кто не хочет славы, тот и не призывает ее. Показная скромность под взглядами тысяч — лицемерна.

Они добираются до Эрбиля несколько дней спустя. Это последнее дело здесь. Титай появляется на пороге дворца и бросает под ноги отцу голову убийцы его жены.

Он не осуждает Шира и не спрашивает ни о чем. В конце концов, они не виделись целую жизнь, считай, не были знакомы. Титай проводит во дворце день. Ему выделяют роскошные покои, в которые не получается даже зайти. Его ребята, его Короли, спят на циновках. Ему показывают домашних леопардов, которых правитель держал во дворце всегда. Рассказывают, что именно такой напал на него, когда он был совсем маленьким. С тех пор мальчик жаловался на кошмары.

Он знакомится с младшим братом, встретив того в прохладном дворе с мелким бассейном. Сарда оказывается тихим юношей, сообразительным и понятливым, судя по паре фраз.

Титаю предлагают остаться — с семьей, со своим городом, со своим братом.

— У меня уже есть брат. Который любил меня и ненавидел, который был верен, сколько себя помню. У меня уже есть город. Который я видел во снах и полюбил, едва оказавшись на его улицах. У меня… — Титай оглядывается. Поодаль стоит Алексей рядом с оседланными лошадьми, ожидая, чтобы вместе отправиться в Эдирне, а оттуда, забрав своих Мечей, Королей и хана с его людьми, вернуться в Таврию. Но князь Мангупа, безусловно, примет любое его решение. От этого дается оно легко. — У меня уже есть семья. Странная. Но другой я бы не пожелал.

— Поедем домой, — говорит Алексей, кивая с самой теплой улыбкой.

Титай спит все четыре дня пути в Таврию. Ему снится дом. Белая крепость на вершине горы, висячие сады, спрятанные между домов, журчащие фонтаны и небо, которое слепит тысячами звезд.

Ему снится Мангуп.

Рык Яшара разносится над ханским дворцом, когда зверь видит чужаков. Здесь уже несколько дней нет ни людей Империи, ни других крайне неприятных личностей. Только Дацио. И его люди, которые вскидываются на резкий звук. Виконт меланхолично поднимает ладонь, давая знать, что никакой опасности нет.

Да что там опасности — вообще ничего и никого нет. Алексей, хан Хаджи Герай и все османское посольство исчезают в день прибытия сюда. Исчезают с пира, ускользают из тронного зала, пропадают в степях. В общем, делают все для того, чтобы и слыхом не слыхивать о каких-то там переговорах. Дацио уныло внимает словам юного Иоанна и только кивает, когда тот говорит, что хан и князь могут задержаться из-за неотложных дел.

Вот оно значит как… Каламиту осаждать не стали? Не стали. Ждали в гавани три дня? Ждали. Одолжили Алексею свои корабли? Тоже да. И где переговоры?

К чести княжича, тот действительно успокаивает воинов, которые готовы были уже рассвирепеть, узнав о том, что им придется прождать в Солхате неизвестно чего и не один день. Кто-то начал подумывать о том, чтобы бросить все и уехать. В конце концов, что вообще может сделать этот Алексей?

В ответ Дацио приводит резонный пример: заставить своих врагов желать с ним мира настолько, что они будут готовы сопровождать его в его же войне. В зале повисает оглушительная тишина. Дацио отмахивается, когда ему предлагают налить еще немного вина. И предлагает Иоанну поговорить один на один.

Через несколько часов их уже видят в саду сидящими у фонтана рядом с Яшаром.

В Доросе с возвращением князя из восточного путешествия меняется многое. Алево Кроу, Шестой Меч, сдает оружие. Он говорит, что место во главе войск Алексея должны занимать лучшие из лучших, его не годится получать по наследству. И лучшим Алево считает Айташа, правую руку Титая и человека, вместе с ним проявившего себя в боях.

Алексей, наблюдавший зарождение этой преданности, дает согласие. Более того, в сотню воинов нового Шестого Меча входят все оставшиеся Короли. И сам Алево, который не высказывает возражений.

Парой дней позже, после беседы с глазу на глаз, Алексей назначает Курта на пост начальника личной охраны Иоанна. Наследник вызывает все больше интереса и у союзников, и у врагов, а значит, ему пора обзавестись надежным человеком за своей спиной.

Иоанн возвращается из Солхата через неделю после них и не без труда справляется с такой волнительной по определенным причинам новостью. В глаза отцу ему еще некоторое время стыдно смотреть, но Алексей над ним только смеется.

Кир Кейрат становится первым военачальником Дороса, собрав под своим командованием всех Мечей Алексея. На назначение Хаджи Герай присылает ему подарок: своего леопарда Яшара, который, по словам хана, «стал неимоверно грустным, не имея возможности следовать по пятам за тем, кто его избегает».

Через некоторое время на ошейнике Яшара появляется подвеска: золотая восьмиконечная звезда Иштар. В память о выборе, смерти, жизни. И о любви.

Москва пылает закатным солнцем. Люди толкаются, шумят, говорят кто на каком языке. Торопятся: воскресное торжище пытается закрыться и выдворить тех, кого на площади быть уже не должно. Молодой боярин мнет в руках шапку, не скрывая раздражения, пытается протиснуться сквозь толпу. И не дай боже его потрогает не тот человек.

Народ наблюдает за ним. Глядит искоса. Одновременно ссыпаются в мешки пряности, и тут же слышится шепот. За узорчатыми тканями прячутся разговоры. Чужака тут видно сразу, даже если на его плечах богатые одежды. Если он возвышается надо всеми своим именем и происхождением. Взгляд выдает. Взгляд всегда говорит больше, чем хочешь сказать.

Григорий поджимает губы, не выдержав напряжения, и ускоряет шаг, расталкивая людей перед собой. Новоиспеченный Ховрин не хочет слышать того, что говорят люди. Под пальцами остается кусок меха с высокой шапки, когда за спиной все же звучит имя брата.

Алексей.

Алексей, Алексей, везде он, его имя, его слава. Куда бы ни бежал, настигнет это проклятие — младший, под чьей тенью теперь ходить и ему самому, и даже отцу.

Его имя звонит во все колокола. Не отпускает. Не дает забыть даже на чужбине, даже в расправляющей крылья шумной Москве. Это имя опускается восхищенным шепотом на спину. Звучит на греческом, на русском, на латыни и прибивает к земле. Как дождь в сухую погоду. Капля за каплей поднимает пыль небольшими фонтанами, пока не заполнит собой все и не уйдет в глубь земли, до самых корней.

Это они с отцом, это он, Григорий, привезет с собою и передаст Москве византийский герб! Он!

Но именно в столице княжества Феодоро мастер-каменщик вырежет двуглавого орла рядом с именем Алессио Габраса.

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарина Андреянова

Литературный редактор Юлия Раутборт

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрации обложки и блока ALES

Корректоры Лилия Семухина, Анна Быкова