Куро-аракская культура — это культура населения Закавказья и смежных с ней с юга и севера областей, относящаяся к эпохе ранней бронзы. Еще около 25 лет назад ее памятники относили к так называемой культуре куро-аракского энеолита. Однако открытие в Закавказье начиная с 60-х годов памятников, предшествующих куро-аракской культуре и характеризующих подлинную культуру местного энеолита, заставило пересмотреть периодизацию культурно-исторического развития Закавказья, как, впрочем, и Северного Кавказа. Убедительные данные позволили считать культуры Кавказа III тысячелетия до н. э. (куро-аракскую и майкопскую) относящимися к эпохе ранней бронзы.

Впервые памятники куро-аракской культуры были открыты в 1869 г. в Гянджинской обл. Азербайджана. Там были обнаружены характерные для этой культуры глиняные сосуды (Куфтин Б.А., 1944, с. 91, рис. 49). Через десять лет такая же керамика была найдена и в Армении — на Армавирблуре, а в 1887 г. — близ с. Мечетли в Карской обл. (Куфтин Б.А., 1944, с. 93, табл. XVII, 2, 3). Успешной была деятельность Е.А. Лалаяна в начале XX в. В 1904 г. он впервые обследовал Нахичеванский Кюльтепе I — выдающийся памятник древнейших культур Закавказья, а в 1913 г. — поселение Шрешблур в Армении (Куфтин Б.А., 1944, с. 90). Кроме того, на западном берегу Севана и в Шекинском р-не (Азербайджан) им была собрана коллекция керамики раннебронзового века (Лалаян Е.А., 1919, с. 38, 43, 44). В 1913 г. материалы куро-аракской культуры обнаружены и у южной подошвы Арарата (Куфтин Б.А., 1944, с. 1, 73–85). Укажем также, что в 1909 г. предметы ранней бронзы были найдены в Сачхере, где в 1910 г. Е.С. Такайшвили произвел раскопки кургана (Джапаридзе О.М., 1961, с. 262). Так постепенно шло накопление данных по раннебронзовому веку Закавказья, которое более активно продолжалось в послереволюционные годы.

В 1923 г. в Кикети (Грузия) было раскопано погребение куро-аракской культуры (Пчелина Е.Г., 1929, с. 156–159); в 1927–1928 гг. открыты поселения этой культуры Кюльтепе и Элар в Армении (Байбуртян Е.А., 1933), а в 1930 г. — поселение Дидубе на территории Тбилиси (Куфтин Б.А., 1944, с. 106, 107). Важные результаты были получены в 30-х годах. Отметим, в частности, исследования в 1930–1937 гг. ряда бытовых памятников эпохи ранней бронзы в Колхиде (Куфтин Б.А., 1950, с. 113–116), а также Очамчирского поселения в Абхазии (Соловьев Л.Н., 1939; Лукин А.П., 1941; Куфтин Б.А., 1949). В 1935–1936 гг. раскапывается многослойное поселение Муханаттапа в Ереване, в результате чего устанавливается стратиграфическое положение материалов куро-аракской культуры (Пиотровский Б.Б., 1949, с. 44; Мартиросян А.А., 1964, с. 20). В последующие годы (1936–1938 гг.) в другой части Еревана исследовался один из наиболее известных памятников рассматриваемой культуры — Шенгавитское поселение (Байбуртян Е.А., 1938; Куфтин Б.А., 1944; Пиотровский Б.Б., 1949). Укажем и на Диракларское поселение на склоне Арагаца, изученное в 1938 г. (Хачатрян Т.С., 1963, с. 8).

В предвоенные годы ряд памятников эпохи ранней бронзы был открыт и на территории Грузии. Это, в частности, погребения у с. Тквиави (Макалатия С.И., 1943), некоторые курганы в Сачхере (Куфтин Б.А., 1940, с. 8–22; 1941, с. 14) и ряд комплексов в Триалети (Куфтин Б.А., 1941, с. 106–118).

Группа памятников III тысячелетия до н. э. исследована в эти годы и в Азербайджане (Гуммель Я.И., 1939, с. 96; 1948, с. 5–19), а в Дагестане были впервые произведены раскопки поселения куро-аракской культуры у с. Каякент (Круглов А.П., 1940, с. 66; 1958, с. 20–30).

Отмеченные памятники дали ценные материалы для характеристики культурно-исторического развития Кавказа на заре бронзового века, что нашло отражение в макете Его тома «Истории СССР», изданном в 1939 г. Исследования Шенгавитского поселения, с одной стороны, и изучение материалов, добытых в Грузии, — с другой, позволили к началу 40-х годов выделить в Закавказье культурно-исторический пласт, относящийся к эпохе раннего металла. Важная заслуга в его систематизации и научной интерпретации принадлежит, прежде всего, Б.А. Куфтину. Уже в 1940 г. он выделил в Закавказье ряд памятников, содержащих необычную чернолощеную керамику с «розовой подкладкой», и отнес их к началу эпохи металла. Однородный для всего Центрального Закавказья слой с подобной керамикой Б.А. Куфтин определил как «культуру нижнего слоя зольных холмов и циклопических крепостей Закавказья» и показал, что элементы этой культуры проникают не только в Западную Грузию, но и в Дагестан (Куфтин Б.А., 1940, с. 20, 24). Этот вывод он повторил через год в своем известном труде «Археологические раскопки в Триалети» (Куфтин Б.А., 1941, с. 114). Принципиально важное значение имело заключение Б.А. Куфтина о том, что на территории куро-аракского двуречья выделяется отдельная культура зольных холмов с прекрасной художественной керамикой особого стиля, относящаяся к эпохе раннего металла (Куфтин Б.А., 1941, с. 123). Ряд исследованных им памятников в Грузии (курганы у Параванского озера и погребения в Сачхере) Б.А. Куфтин выделил в период древней бронзы.

В 1944 г. Б.А. Куфтиным был опубликован первый сводный труд о культуре Южного Кавказа эпохи ранней бронзы (Куфтин Б.А., 1944). Он охарактеризовал памятники Закавказья III тысячелетия до н. э. как представляющие древнейшую земледельческо-скотоводческую культуру края, резко отличную от синхронных культур Ближнего Востока. Им же были определены основные типы и, орнаментальные мотивы керамики этой культуры. Учитывая, что в рассмотренных им комплексах металл представлен в ограниченном количестве и архаическими формами, Б.А. Куфтин осмыслил данную культуру как энеолитическую. Он назвал ее культурой «куро-аракского энеолита», поскольку почти все известные ему тогда памятники этой культуры концентрировались в междуречье Куры и Аракса (Куфтин Б.А., 1944, с. 125, рис. 79). Еще до этого он отмечал, что элементы данной культуры проникают в Западную Грузию и на Северо-Восточный Кавказ (Куфтин Б.А., 1944, с. 126). Указывая на неопределенность южных границ выделяемой им новой культуры, Б.А. Куфтин подчеркивал, что как бы эти границы в дальнейшем ни определились, нельзя ожидать, что данная культура окажется простым отпрыском северомесопотомской цивилизации, поскольку ее художественный облик отличается крайне своеобразными чертами, которые полностью отсутствуют во всех известных памятниках Месопотамии, Сирии и Малой Азии (Куфтин Б.А., 1944, с. 126). Б.А. Куфтин пришел к выводу об определенной связи «куро-аракского энеолита» с малоазийским и всем восточносредиземноморским культурным миром (Куфтин Б.А., 1944, с. 118, 127; 1948, с. 28, 29, 36, 44). Он наметил также хронологию куро-аракской культуры (не позднее III тысячелетия до н. э.) и сделал выводы об уровне развития хозяйства и социальном строе населения Южного Кавказа исследуемой эпохи (Куфтин Б.А., 1944, с. 125).

В последующие годы Б.А. Куфтин также занимался изучением проблемы раннебронзового века Закавказья, провел экспедицию в различные районы Грузии и опубликовал ряд работ, в которых были затронуты некоторые аспекты данной проблемы (Куфтин Б.А., 1947; 1948; 1949). В частности, рассмотрев материалы из памятников внутренней Картли, добытые еще в 1923–1924 гг., и Юго-Осетии, обнаруженные в 1944 г., он показал, что куро-аракская культура распространялась до южных склонов Большого Кавказа (Куфтин Б.А., 1947, с. 47–88). Более же существенным было сделанное им заключение о тесной связи и относительной одновременности поздних стадий «куро-аракского энеолита» с майкопской культурой (Куфтин Б.А., 1947, с. 77).

Таким образом, вклад выдающегося ученого Б.А. Куфтина в изучение куро-аракской культуры, как, впрочем, и всей археологии Закавказья, поистине огромен. Хотя некоторые из его выводов сегодня устарели, но для своего времени они имели исключительное значение. Деятельностью Б.А. Куфтина как бы завершается большой и важный этап в истории изучения раннебронзового века Кавказа. Труды его стали фундаментом, на котором развивались все дальнейшие исследования в данной области.

Послевоенные годы характеризуются значительным расширением исследований памятников куро-аракской культуры. В 1945–1950 гг. была раскопана группа поселений III тысячелетия до н. э. в Юго-Осетии — Кулбакеби и Згудрис-Гверда (Куфтин Б.А., 1949, с. 64–72; Любин В.П., 1955, с. 14–22), а также Нацаргора (Гобеджишвили Г.Ф., 1951). В те же годы исследованы несколько погребений и поселение в с. Гуниа Цалкинского р-на Грузии (Куфтин Б.А., 1948, с. 26–44), выявлены слои эпохи ранней бронзы в ряде древних и средневековых городов Закавказья — Гарни, Двине, Дманиси и др. (Аракелян Б.Н., 1951, с. 25; Кафадарян К.Г., 1952, с. 265, 266; и др.).

Отметим памятники рассматриваемой культуры на смежных с Закавказьем южных территориях, в частности поселение Караз близ Эрзерума в Турции, раскопки которого были начаты еще в годы первой мировой войны (Kosay H., 1948; Kosay H., Turfan K., 1959), и Геойтепе у оз. Урмия в Северо-Западном Иране (Burton-Brown T., 1951). Исследование этих памятников показало, что куро-аракская культура была распространена южнее бассейна Аракса.

Из работ обобщающего характера, выполненных в конце 40-х годов, следует отметить, кроме указанных уже трудов Б.А. Куфтина, курс лекций по археологии Закавказья Б.Б. Пиотровского. В нем сделаны, в частности, выводы, касающиеся характера культуры Закавказья III тысячелетия до н. э., ее соотношения с цивилизациями Передней Азии, развития экономики, в особенности скотоводства на заре эпохи металла и т. д. Б.Б. Пиотровский осмысливал памятники куро-аракской культуры как относящиеся к медному веку (Пиотровский Б.Б., 1949а). В 1949 г. Б.Б. Пиотровским была также опубликована работа, посвященная изучению поселений куро-аракской культуры на территории Армении (Пиотровский Б.Б., 1949б). Он и в дальнейшем продолжал изучать культуру и хозяйство древнейшего Закавказья (Пиотровский Б.Б., 1955; Piotrovski B., 1962).

Последующее десятилетие стало периодом бурного накопления новых материалов по куро-аракской культуре. В 50-е годы внимание исследователей концентрируется на изучении отдельных памятников, выяснении их стратиграфии и т. д.

В 1953 г. Азербайджанской экспедицией Института археологии АН СССР и Института истории Академии наук Азербайджана начаты раскопки поселения Кюльтепе I у г. Нахичевань, давшие весьма ценные материалы и позволившие сделать важные стратиграфические наблюдения. Мощность его культурных слоев составляла 22 м, в том числе слоя куро-аракской культуры — 8,5–9 м. Здесь впервые в Закавказье под куро-аракским слоем были открыты более древние культурные напластования, достигавшие более 8 м. Значение этого памятника, исследовавшегося около десяти лет О.А. Абибуллаевым, трудно переоценить. Нахичеванскому Кюльтепе I посвящены монографические труды (Абибуллаев О.А., 1959б; 1982) и серия публикаций (Абибуллаев О.А., 1953; 1959а; 1961а; 1963; 1965а, б, в; и др.).

Из других результатов Азербайджанской экспедиции, руководимой А.А. Иессеном, отметим раскопки кургана III тысячелетия до н. э. в урочище Учтепе и открытие группы древнейших поселений, в том числе эпохи ранней бронзы, в Мильско-Карабахской и Муганской степях (Иессен А.А., 1963; 1965а, в).

В 1950-е и особенно в последующие годы памятники куро-аракской культуры исследовались и в других частях Азербайджана — в Кахском р-не и Кабале (Казиев С.М., 1960; 1965; Казиев С.М. и др., 1970), в Хачбулаке (Кесаманлы Г.П. и др., 1978; Кесаманлы Г.П., 1980) и Гобустане (Мурадова Ф.М., Рустамов Д.Н., 1971; Мурадова Ф.М., 1979), в районе Астары (Махмудов Ф.Р. и др., 1968) и Кюльтепе II, Махта I и др. памятники Нахичеванской области (Алиев В.Г., 1962; 1972; Саидов А.Г., 1991), поселение Бабадервиш, содержавшее и энеолитический слой, близ Акстафы (Нариманов И.Г., Исмаилов Г.С., 1962; Исмаилов Г.С., 1963; 1978б), в Казахском р-не (Мурадова Ф.М., 1986) и т. д. Следует выделить многолетние исследования с 1970-х годов в междуречье Гуручай и Кенделенчай. Здесь выявлен ряд раннеземледельческих памятников, из которых широким раскопкам подвергнуто поселение Гаракепектепе с мощным слоем куро-аракской культуры (Исмаилов Г.С., 1971а; 1978а; 1980; 1981; 1987в; Исмаилов Г.С., Даниелян О.А., 1986; Исмаилов Г.С. и др., 1988). Изучением этих памятников целеустремленно занимался Г.С. Исмаилов, подготовивший несколько публикаций (Исмаилов Г.С., 1987а, б; и др.) и обобщающее исследование по культуре населения юго-восточных склонов Малого Кавказа в эпоху ранней бронзы (Исмаилов Г.С., 1983).

Отметим отдельно и исследования в Куба-Хачмасском регионе, где изучены такие памятники, как Гяфлетепелери, Бориспольтепе и другие, указывающие, в частности, на некоторые локальные особенности в культуре племен раннебронзового века северо-восточной части Азербайджана (Нариманов И.Г., 1971; Халилов Д.А., Кесаманлы Г.П., 1973; Халилов Д.А.,1987; Халилов и др., 1971; 1973; 1977; 1978; 1979; 1988; Мусаев Д.Д., 1988; 1991).

Материалы, полученные в результате отмеченных работ на территории Азербайджана, обширны и лишь в небольшой степени введены в научный оборот. Труды, посвященные изучению Кюльтепе I у Нахичевани и поселения Бабадервиш, указаны выше. Специальному исследованию подверглись и отдельные категории материалов (Бунятов Т.А., 1957; Мурадова Ф.М., Исмаилов Г.С., 1971; Нариманов И.Г., 1973; Дадашев А.И., 1981; Алекперов А.И., 1986; Бахшалиев В.Б., 1986; Ахундов Т.И., 1987; и др.).

Особо же следует подчеркнуть результаты работ созданной в 50-е годы в системе Академии наук Азербайджана лаборатории по изучению древнего металла. Проведенные в ней под руководством И.Р. Селимханова спектральные и аналитические исследования металлических изделий из памятников куро-аракской культуры (а также майкопской)[1] показали, что эти предметы изготовлены не из меди, как до этого априорно считалось, а из медно-мышьяковой бронзы. Это послужило одним из веских оснований для новой культурно-исторической интерпретации памятников Закавказья (и Северного Кавказа) III тысячелетия до н. э., отнеся их к эпохе ранней бронзы (Селимханов И.Р., 1960а, б; 1962; 1964; 1986). В начале 60-х годов в результате всех полученных данных был пересмотрен вопрос об уровне развития Южного Кавказа в III тысячелетии до н. э. (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1963). Стало очевидно, что памятники куро-аракского двуречья III тысячелетия до н. э., подобно соответствующим комплексам Восточной Анатолии и Северо-Западного Ирана, относятся не к энеолиту, а к эпохе ранней бронзы, поскольку они характеризуются уже вполне развитой металлургией и производством специфических изделий из медно-мышьяковых сплавов (Иессен А.А., 1965, с. 17). С этого времени, когда изучаемая культура была определена как относящаяся к эпохе ранней бронзы, ее стали называть просто куро-аракской. И это название, несмотря на ее условность, сейчас общепринято[2] в нашей науке.

Следовательно, если работами Б.А. Куфтина, в которых была выделена изучаемая культура, завершился первый этап ее исследования, то последующий период — примерно до середины 1960-х годов, когда было определено точное культурно-историческое место данной культуры, представляет как бы второй этап ее исследования.

Однако рассмотрим конкретно, что было сделано в области изучения куро-аракской культуры в 1950-е и последующие годы в других регионах Кавказа и на смежных территориях. Широкие работы были проведены в Армении. Возобновившиеся в 1958 г. раскопки Шенгавитского поселения продолжались десять лет. К сожалению, происходящий из этих раскопок разнообразный материал не введен до сих пор в научный оборот (Сардарян С.А., 1967; Мартиросян А.А., Мунчаев Р.М., 1968). Одним из результатов новых раскопок Шенгавита явилось открытие здесь слоя, предшествовавшего куро-аракской культуре.

Значительные работы по изучению куро-аракской культуры выполнены Э.В. Ханзадян. Ею исследован с 1949 г. слой III тысячелетия до н. э. в Гарни (Ханзадян Э.В., 1969), в 60-е и 70-е годы проведены раскопки памятников ранней бронзы в Эларе (Ханзадян Э.В., 1979а), в районе Кировакана (Ханзадян Э.В., 1962б; 1963; 1964), около Арташата (Джраовит), Мецаморе в Эчмиадзинском р-не (Ханзадян Э.В., 1975; 1979б; 1987; Ханзадян Э.В. и др., 1973) и т. д. Многие из исследованных ею памятников и добытых материалов уже изданы в виде отдельных статей и монографий (Ханзадян Э.В., 1985). Э.В. Ханзадян является также автором крупного обобщающего труда по культуре Армении III тысячелетия до н. э., в котором сделаны важные выводы, в частности о локальных особенностях развития куро-аракской культуры в различных районах Армянского нагорья (Ханзадян Э.В., 1967).

Из других памятников, исследованных в Армении, отметим могильники и поселения в Лчашене (бассейн Севана) и у с. Арич Артикского р-на (Хачатрян Т.С., 1975), ряд комплексов в Ноемберянском р-не (Есаян С.А., 1976) и Ташир-Дзорагете (Деведжян С.Г., 1981), куро-аракский слой в Двине (Кушнарева К.Х., 1977), поселения Мохраблур и Норабац на Араратской равнине (Арешян Г.Е., 1972; 1978; 1980а; Арешян Г.Е., Кафадарян К.К., 1975), Карнаутское поселение близ Ленинакана (Бадалян Р.С., 1984; 1985а, б; 1986а), погребения в Мастаре (Аветисян П.С., 1986), а также ряд бытовых и погребальных комплексов в других районах края (Есаян С.А., Шагинян А., 1962; Есаян С.А., 1971; Арешян Г.Е., 1985а, б; 1986; Арешян Г.Е., Симонян А.Е., 1988). Значительное внимание привлек к себе первый на Кавказе клад бронзовых орудий III тысячелетия до н. э., обнаруженный в 1967 г. в районе Еревана (Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973).

За последние 25 лет вышли в свет, помимо вышеуказанных, работы, в которых опубликованы серии новых материалов по куро-аракской культуре и рассмотрены важные вопросы развития культуры Армении и Закавказья в эпоху ранней бронзы. Среди них капитальное исследование «Армения в эпоху бронзы и раннего железа» (Мартиросян А.А., 1967), монографии, в которых обобщены материалы по древнейшей культуре отдельных областей Армении (Хачатрян Т.С., 1975; Есаян С.А., 1976), труды по изучению меднорудных месторождений и древней металлургии Армении (Геворкян А.Ц., 1972а, б; 1973; 1980), палеоантропологии (Азизян Г.А., 1963; Алексеев В.П., Мкртычян Р.А., 1989) и палеофауны (Межлумян С.К., 1972) и др. (Карапетян Л.Л., Есаян С.А., 1966; 1980; Петросян Л.А., 1984). Отметим, наконец, что подготовлено исследование по раннебронзовому веку Ширака, в котором обобщены материалы более чем 25 памятников куро-аракской культуры (Бадалян Р.С., 1986).

Исключительно важные результаты по изучению куро-аракской культуры получены в 50-80-е годы в Грузии. Так, в Шида Картли, на небольшой территории вдоль среднего течения Куры было выявлено не менее 15 поселений. В их числе Цихиагора-Гудабертка, раскапывавшаяся с 1956 г. (Надимашвили С.И., 1961а, б), и полностью исследованные в 1954–1964 гг. селища Хизанаантгора (Киквидзе Я.А., 1972) и Квацхелеби (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962; Глонти Л.И. и др., 1968; Глонти Л.И., 1970). Исследования последних позволили установить стратиграфию поселений, соотношение их между собой и тем самым проследить генезис представленной ими культуры. Важно и то, что здесь, в районе Урбниси и на Цихиагора-Гудабертка, были открыты и погребения III тысячелетия до н. э. (Чилашвили Л.А., 1964).

Результативные работы проводились и в Южной Грузии. Начиная с 1958 г. Т.Н. Чубинишвили на Амиранисгора исследованы поселение и могильник (Чубинишвили Т.Н. и др., 1954; Чубинишвили Т.Н., 1963; 1965). В 1961 г. Г.Г. Пхакадзе возобновила начатые Е.Г. Пчелиной (1920 г.) и продолженные Б.А. Куфтиным (1947 г.) раскопки Кикетского могильника. Там же, в Кикети, были зафиксированы тогда и остатки культурного слоя (Пхакадзе Г.Г., 1963).

Новые памятники ранней бронзы выявлены и во многих других районах Грузии. В частности, целая группа их исследована в Тбилиси и близ него (Коридзе Д.Л., 1955; Авалишвили Г.Б., 1964; Абрамишвили Р.М., 1976; Тбилиси, 1978; Абрамишвили Р.М. и др., 1980; Археологические памятники Грмахевистави, 1980), а также в районе Мцхета (Апакидзе А.М., Николайшвили В.Н., 1984; Бохочадзе А.В., 1986), Марнеульском (Отчет Квемо-Картлийской экспедиции, 1975), Тетрицкаройском (Мирцхулава Г.И., 1975; Гобеджишвили Г.Ф., 1978), Тианетском (Мирцхулава Н.Н., 1981) и других районах (Глонти М.Г., 1984; Рамишвили Р.М., Циклаури И.Д., 1986; Гогочури Г.К., 1987; Рамишвили Р.М. и др., 1987; Рамишвили Р.М., Гогочури Г.К. и др., 1988; и др.). С 60-х годов Кахетской экспедицией АН Грузии активно исследуются поселения и погребения раннебронзового века в бассейне Иори и Алазани (Дедабришвили Ш.Ш., 1969; 1970; 1971; 1978; 1979; Пицхелаури К.Н., 1965; 1982; 1987; Пицхелаури К.Н., Дедабришвили Ш.Ш., 1976; Вазарашвили В.В., 1992). Интересные комплексы энеолита и ранней бронзы, включающие пещерные стоянки, изучены в Западной Грузии (Абрамишвили Р.М., Микеладзе Т.К., 1965; Глонти Л.И. и др., 1968; Тушабрамишвили Д.М., Небиеридзе Л.Д., 1974; Небиеридзе Л.Д., 1986; 1987; Пхакадзе Г.Г., 1993; и др.).

Широкие полевые исследования и введение в научный оборот новых материалов сопровождались публикацией обобщающих трудов. Среди последних отметим, прежде всего, работы О.М. Джапаридзе, внесшего большой вклад в изучение древнейшей истории и культуры Грузии и Кавказа в целом. Начав с изучения древнего этапа развития металлургии в Грузии (Джапаридзе О.М., 1955а), он создает затем капитальный труд, посвященный истории грузинских племен в эпоху ранней бронзы (Джапаридзе О.М., 1961). Ему принадлежит также заслуга в систематизации всего материала по эпохе ранней бронзы, происходящего из Сачхере — одного из ранних центров металлопроизводства на Кавказе. При этом ученым были рассмотрены вопросы периодизации, датировки, а также этнической принадлежности куро-аракской культуры. В последующем О.М. Джапаридзе продолжал активные исследования по изучению культур энеолита и бронзового века Закавказья и опубликовал, в частности, весьма ценные работы по проблеме куро-аракской культуры (Джапаридзе О.М., 1964; 1976; 1980; 1989). Издана его монография по древнейшей этнокультурной истории Кавказа (1989).

Следует отметить специальные работы по изучению куро-аракской культуры, выполненные Т.Н. Чубинишвили (Чубинишвили Т.Н., 1963; 1964; 1965; 1966; 1973; 1980). Особо выделим его труд, посвященный происхождению куро-аракской культуры (Чубинишвили Т.Н., 1971), и совместное с К.Х. Кушнаревой, обобщающее исследование по энеолиту и ранней бронзе Южного Кавказа, в котором синтезированы многочисленные данные по куро-аракской культуре, накопленные к началу 70-х годов, а также предложены периодизация и характеристика культуры по локальным вариантам (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1971).

Кроме того, грузинскими учеными осуществлены публикации таких памятников куро-аракской культуры, как Квацхелеби (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962), Кикетский могильник (Пхакадзе Г.Г., 1963), Хизанаантгора (Киквидзе Я.А., 1972), Самшвилде (Мирцхулава Г.И., 1975), Тетри-Цкаро (Гобеджишвили Г.Ф., 1978), выполнены работы, обобщающие материалы данной культуры по отдельным регионам Грузии (Дедабришвили Ш.Ш., 1970; Жоржикашвили Л.Г., Гогадзе Э.М., 1974; Орджоникидзе А.З., 1981; Майсурадзе В.Г., 1986; Чартолани Ш.Г., 1989).

Нельзя не сказать и о ряде исследований, посвященных разработке таких проблем, как развитие металлопроизводства в Закавказье в III тысячелетии до н. э. (Абесадзе Ц.Н., 1969; Абесадзе Ц.Н., Бахтадзе Р.А., 1987; Тавадзе Ф.Н. и др., 1987; Тенейшвили Т.О., 1989; и др.), строительное дело и архитектура древнейших поселений Южного Кавказа (Джавахишвили А.И., 1973), генезис земледелия и земледельческого культа в древней Грузии (Киквидзе Я.А., 1963; 1976), хронологизация бронзового века Грузии и Закавказья с использованием серии радиокарбонных дат (Бурчуладзе А.А. и др., 1970; Кавтарадзе Г.Л., 1981; 1983; 1992; Апакидзе А.М., Бурчуладзе А.А., 1987), изучение знаков и символов куро-аракской культуры (Шаншашвили Н.Э., 1990) и т. д.

Укажем, наконец, на исследование в Восточной Грузии курганных погребений и поселения так называемой бедени-алазанской культуры, характеризующей завершающий этап раннебронзового века Закавказья (Гобеджишвили Г.Ф., 1981; Дедабришвили Ш.Ш., 1969; 1979; Пицхелаури К.Н., 1982; 1987; Глонти Л.И. и др., 1986; Джапаридзе О.М. и др., 1986).

Весьма результативны были также работы, проведенные в Иранском Азербайджане (Burton-Brown Т., 1950; Burney С.А., 1961а, b; 1963; 1965; Edwards М., 1983; Biscione R., Pecorella Р.Е., 1984; Young Т.С., 1969) и особенно в Восточной Анатолии (Burney С.А., 1958; 1980; Burney С.A., Lang D.M., 1971; Duru R., 1979; Esin U., 1970; 1972; 1974; 1979; Hauptmann H., 1972; 1982; Kosay H.Z., 1948; 1969; 1971; 1972; 1976; Kosay H.Z., Turfan K., 1959; Kosay H.Z., Vary H., 1964; 1967; Ozqüc T., Akok M., 1958; Whallon R., 1979; Frangipane M., Palmieri A., 1983). В частности, в конце 1960-х — 1970-е годы широким исследованиям подверглись многослойные поселения в зоне Кебанского водохранилища на юго-западе Армянского нагорья. Некоторые из них, например, поселение Пулур (Сакийол) в районе Элязига (Kosay Н., 1976), дали большой и выразительный материал по куро-аракской культуре. Все они в целом убедительно показали, что Восточная Анатолия и Северо-Западный Иран органически входят в ареал данной культуры. Кроме того, открытием образцов характерной керамики в серии памятников III тысячелетия до н. э. Сирии и Палестины было установлено проникновение куро-аракской культуры в районы Восточного Средиземноморья. Результатом этого явилось сложение там комплекса, известного как кирбет-керакская культура (Amiran R., 1952; 1965; Braidwood R., Braidwood L., 1960; Mellaart J., 1966; Hennessi J.B., 1969; Huot J.-L., 1982).

Значительные работы проводились и на Северо-Восточном Кавказе. Большая группа памятников раннебронзового века была выявлена в Дагестане, причем, как в прикаспийской части, так и в предгорных и горных районах (Абакаров А.И., Давудов О.М., 1993). Исследование Каякентских (Гемитюбе I и II), Великентского, Мамайкутанского, Мекегинского, Чиркейского, Галгалатлинского, Гинчинского и других поселений и ряда погребальных комплексов позволило выделить в данной области Кавказа один из выразительных и оригинальных вариантов куро-аракской культуры (Мунчаев Р.М., 1955; 1961; 1975; Котович В.Г., 1959; 1961б; Котович В.М., 1964; 1965; 1986; Атаев Д.М., Кушнарева К.Х., 1966; Кореневский С.Н., 1978; Кудрявцев А.А., Гаджиев М.С., 1988).

Огромная заслуга в изучении памятников раннебронзового века в Дагестане принадлежит М.Г. Гаджиеву. Систематически публикуя результаты своих полевых работ (Гаджиев М.Г., 1969; 1971; 1980а; Гаджиев М.Г., Маммаев М.М., 1978; и др.), он исследовал многие вопросы археологии и древнейшей истории Северо-Восточного Кавказа (Гаджиев М.Г., 1966; 1979; 1980б; 1981; 1983; 1985; 1986а, б, в; 1987б; 1988; 1989; 1990; 1991; Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984). Итогом многолетних работ стал его большой монографический труд о культуре раннеземледельческих племен Северо-Восточного Кавказа, в котором учтено более 50 памятников эпохи ранней бронзы Дагестана и Чечено-Ингушетии (Гаджиев М.Г., 1987а; 1991). М.Г. Гаджиевым сделан вывод о значительной специфике культуры Северо-Восточного Кавказа эпохи ранней бронзы, позволяющий рассматривать ее как относительно самостоятельное явление или как одну из культур, входящих в обширное куро-аракское культурное единство (Гаджиев М.Г., 1987, с. 38, 39; 1991, с. 233, 234).

В 1950-1960-е годы ряд памятников эпохи ранней бронзы (Луговое, Серженьюртовские I и II и другие поселения) изучен и на территории Чечено-Ингушетии (Крупнов Е.И., 1954; 1957; Мунчаев Р.М., 1961; 1975; 1986; Мерперт Н.Я., 1962; Иерусалимская А.А. и др., 1963; Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1966). Особо подчеркнем тот факт, что один из отмеченных памятников — Луговое поселение оказался синкретическим комплексом, сочетающим в себе признаки как куро-аракской, так и майкопской культур. Исследование его позволило поставить в широком аспекте вопрос о связях и взаимодействии двух основных культур раннебронзового века Кавказа. Материалы этого уникального памятника, как и ряда поселений III тысячелетия до н. э. Дагестана, были изданы отдельной монографией (Мунчаев Р.М., 1961).

Интересные комплексы раннебронзового века, включая погребальные, обследованы в Северной Осетии (Любин В.П., 1966; Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980; Ростунов В.Л., 1988). Они также указывают на проникновение туда из Закавказья лишь отдельных этнокультурных элементов и сложность исторического процесса в восточной части Центрального Кавказа в III тысячелетии до н. э. (Ростунов В.Л., 1985а, б; 1986; 1988; Ростунов В.Л., Козаев П.К., 1990).

Наряду с изучением памятников III тысячелетия до н. э. в 1960-1980-е годы в Закавказье и смежных областях исследовались также комплексы как предшествующего, так и последующего периодов. Активное накопление и публикация материалов по эпохе ранней бронзы Закавказья, Предкавказья и Кавказского Причерноморья позволили впервые воссоздать целостную картину культурно-исторического развития всего Кавказа на заре бронзового века (Мунчаев Р.М., 1975), а также установить место Кавказа на общем фоне раннеземледельческого мира Передней Азии (Массон В.М., 1964; 1967). Более того, за минувшее 30-летие проблема раннего бронзового века Кавказа вообще и Закавказья в особенности привлекла к себе внимание не только широкого круга археологов и историков, в том числе за рубежом (Sagona A.G., 1984), но и антропологов и лингвистов (Азизян Г., 1963; Дешериев Ю.Д., 1963; Гамкрелидзе Т.М., 1964; Мачавариани Г.И., 1964; Гаджиев А.Г., 1965; Климов Г.А., 1965; Абдушелишвили М.Г., 1966; Джаукян Г.Б., 1967; Дьяконов И.М., 1967; 1968; Алексеев В.П., 1974; 1989; Гамкрелидзе Т.М., Иванов В.В., 1984).

Ареал куро-аракской культуры, вопросы ее происхождения, хронологии и периодизации.

Ареал куро-аракской культуры включает почти все Закавказье, Северо-Западный Иран, Восточную Анатолию и Северо-Восточный Кавказ (рис. 1). На юге и юго-западе границы ее достигают Урмии и простираются южнее до районов Хамадана и Керманшаха (Готинтепе и др.), Эрзерума, бассейна Вана и далее вплоть до Малатьи (Караз, Пулур, Арслантепе и др.)[3]. На севере и северо-востоке они переходят Кавказский хребет и охватывают Дагестан, Чечню и отдельные районы Ингушетии и Северной Осетии. Территория последних является «стыковой» между куро-аракской и майкопской культурами, здесь между ними проходит граница. Северо-западные же границы куро-аракской культуры доходят до р. Ингури, районов Кутаиси и Самтреди (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 60; Пхакадзе Г.Г., 1993). В собственно причерноморской зоне памятники этой культуры неизвестны. Здесь развивалась своеобразная культура, испытавшая на себе влияния куро-аракской, а также майкопской культур (Пхакадзе Г.Г., 1987). Памятники ранней бронзы Абхазии, пока слабо изученные, характеризуют самостоятельную очамчирскую культуру (Соловьев Л.Н., 1939; Бжания В.В., 1966а, б; 1970).

Карта 1. Распространение памятников куро-аракской культуры. Составлена Р.М. Мунчаевым.

а — поселения, б — курганы, в — клады, г — погребения.

1 — Арслантепе; 2 — Пулур (Сакийол); 3 — Тулинтепе; 4 — Тепечик; 5 — Норшунтепе; 6 — Дегирментепе; 7 — Корусутепе; 8 — поселения в районе Муша; 9 — поселение в районе Битлиса; 10 — Пулур; 11 — Караз; 12 — Гиджлартепе; 13 — Геойтепе; 14 — Яниктепе; 15 — Астаринские курганы; 16 — Мишарчай I, II; 17 — Нахичеванский Кюльтепе I; 18 — Нахичеванский Кюльтепе II; 19 — Хаченагетские курганы; 20 — Гаракепектепе; 21 — Учтепе; 22 — Гобустан; 23 — Цовинар; 24 — Хачбулак; 25 — Заглик; 26 — Мингечаур; 27 — Арташат; 28 — Двин; 29 — Джраовит; 30 — Норабац; 31 — Гарни; 32 — Муханнатапа; 33 — Шенгавит; 34 — Приереванский клад; 35 — Шрешблур; 36 — Мецамор; 37 — Мохраблур; 38 — Маисянские курганы; 39 — Элар; 40 — Дарани; 41 — Севан; 42 — Лчашен; 43 — Кети; 44 — Карнут; 45 — Арич; 46 — Арагац; 47 — Коси-Чотер; 48 — Такаворонист; 49 — Ленинакан; 50 — Амиранисгора (Ахалцихе); 51 — погребения в Иджеванском р-не; 52 — Шаглама II, III; 53 — Шамхорский р-н; 54 — Шулаверисгора; 55 — Имирисгора; 56 — Тетри-Цкаро; 57 — Самшвилде; 58 — Кикети; 59 — Тамариск; 60 — памятники в Триалети; 61 — памятники в Тбилиси и близ него; 62 — памятники в Мцхетском р-не; 63 — Тквиави; 64 — Бериклдеби; 65 — Урбниси; 66 — Хизанаантгора; 67 — Квацхелеби; 68 — Цихиагора-Гудабертка; 69 — Згудрис-Гверда; 70 — Нацаргора; 71 — Кулбакеби; 72 — Сачхере; 73 — Царцисгора; 74 — Корети; 75 — Илто; 76 — Сиони; 77 — Греми; 78 — Машнаади; 79 — Бориспольтепе; 80 — Гяфлетепелери; 81 — Гевдишантепе; 82 — Гильярское поселение; 83 — Шаракунское поселение; 84 — Дербентское поселение; 85 — Великент; 86 — Мамайкутан; 87 — Каякент (Гемитюбе I, II); 88 — Мекегинское поселение; 89 — Махачкалинское поселение; 90 — Чиркейское поселение; 91 — Галгалатли; 92 — могильник Шебоха; 93 — Гинчи; 94 — Чинна; 95 — Серженьюрт I, II; 96 — Луговое поселение; 97 — Шау-Легет.

Таким образом, ареал куро-аракской культуры весьма обширен, он выходит далеко за пределы междуречья Куры и Аракса. Но наибольшая концентрация памятников этой культуры наблюдается все-таки именно на территории куро-аракского Двуречья, в Центральном Закавказье (см. карта 1). На левобережье Куры, в Восточном Закавказье, их значительно меньше. В то же время большая группа куро-аракских памятников сосредоточена в Восточной Анатолии, а также в Дагестане.

В настоящее время только в Закавказье зафиксировано свыше 200 памятников раннебронзового века (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 60), т. е. значительно больше, чем известных здесь комплексов энеолита и эпохи средней бронзы, вместе взятых. Всего же выявлено не менее 300 бытовых и погребальных памятников куро-аракской культуры. При этом следует подчеркнуть тот факт, что указанные памятники представлены во всех географических зонах — на равнине, в горных и даже высокогорных районах, расположенных на отметке более 2000 м над уровнем моря. Следовательно, в эпоху ранней бронзы почти все районы Закавказья, а также других областей, входящих в ареал куро-аракской культуры, были освоены. Наиболее заселенными оказываются, например, Араратская долина в Армении (Ханзадян Э.В., 1967), Картлийская низменность, а также высокогорные долины Триалети, Месхет-Джавахетское плато и другие районы в Грузии (Джапаридзе О.М., 1961; 1980; Глонти Л.И., 1970), Шарурская равнина (Нахичевань) и бассейны ряда притоков Куры в Азербайджане (Ашуров С.Г., 1992), Прикаспийская равнина в Дагестане, районы Малатьи и Элязига (Burney C.A., 1958) и другие в Восточной Анатолии (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970; Чубинишвили Т.Н., 1971).

Ясно, что очерченный ареал куро-аракской культуры сложился не сразу. Где, в какой конкретно области этого обширного ареала начала формироваться данная культура и откуда она распространилась на смежные области, охватив в конечном итоге столь значительную территорию, — это вопросы, составляющие проблему ее происхождения. Последней касались многие авторы, начиная с Б.А. Куфтина; она являлась даже предметом специального исследования (Чубинишвили Т.Н., 1971). Однако эта проблема до сих пор далека от своего решения (Мунчаев Р.М., 1975, с. 196; Джапаридзе О.М., 1980, с. 43; и др.). Большинство исследователей полагает, что куро-аракская культура возникла в Закавказье. При этом, например, А.А. Иессен считал вслед за Ч. Барнеем, что из области ее формирования следует исключить территорию Азербайджана (Иессен А.А., 1963, с. 14). Но этот тезис не бесспорен.

Устанавливается, что распространенная в Закавказье культура эпохи энеолита не обнаруживает генетической преемственности с куро-аракской культурой. В ряде памятников (Нахичеванский Кюльтепе I, Бабадервиш, Шенгавит, Амиранисгора, Шулаверисгора, Геойтепе, Годинтепе и др.) куро-аракские слои подстилаются энеолитическими. Но ни на одном из этих многослойных поселений не прослеживается связь между керамикой, представленной в тех других слоях. Перед нами оказываются два совершенно различных (технологически, типологически и по орнаментации) керамических комплекса. Правда, определенная связь по ряду признаков между памятниками раннебронзового века и эпохи энеолита Центрального Закавказья, несомненно, имеется. В частности, на куро-аракских и энеолитических поселениях наблюдается одинаковая форма жилой архитектуры в виде круглоплановых построек. Можно говорить и о близости между отдельными категориями каменных и костяных орудий и даже некоторыми формами посуды. Укажем и на присутствие в тех и других комплексах металлических изделий из одинакового сплава — мышьяковой бронзы. Наконец, следует сказать о единстве типа поселений на Южном Кавказе в эпоху ранней бронзы и энеолите. Несмотря на все это, однако, говорить о прямой преемственности рассматриваемой культуры и известных энеолитических памятников Закавказья не приходится. Поэтому не может быть принят и тезис о том, что «куро-аракская культура первоначально появилась на территории Нахичевани на основе предыдущей местной культуры эпохи энеолита» (Ашуров С.Г., 1992, с. 24).

Нет также убедительных данных, позволяющих искать истоки куро-аракской культуры вне пределов Закавказья, прежде всего, на территориях Восточной Анатолии и Северо-Западного Ирана. Достаточно отметить, что памятники этих областей, относящиеся к энеолиту, содержат расписную керамику, резко отличную от черно- и краснолощеной посуды куро-аракской культуры. Поэтому представляется неубедительным вывод о том, что рассматриваемая культура возникла в Восточной Анатолии, а памятники Армении и Грузии являются периферийными (Burney C.A., 1968). Лишено аргументации и предположение о том, что носители этой культуры продвинулись в Закавказье с юга Каспийского моря (Мирцхулава Г.И., 1975, с. 79).

Представляется более близким к истине предположение о том, что родиной куро-аракской культуры является все-таки Закавказье. В куро-аракском двуречье она, по-видимому, стала складываться и развиваться, а уже оттуда распространилась на смежные территории. Здесь, в Центральном Закавказье, выявлены отдельные комплексы, которые ряд авторов рассматривает как раннюю группу памятников изучаемой культуры. В данной связи важное значение приобретают сделанные недавно в Сиони находки керамики, имеющие определенное сходство с керамикой куро-аракской культуры (Менабде М.В., Кигурадзе Т.В., 1981, с. 116). Памятник, расположенный в Южной Грузии, содержит оригинальный керамический материал, который отличен от глиняной посуды поселений Шулаверисгора, Храмис Дидигора и других, находящихся в этом же регионе. Полагают, что истоки куро-аракской керамики следовало бы искать в памятниках типа Сиони (Менабде М.В., Кигурадзе Т.В., 1981, с. 116), которые начали обнаруживаться в Закавказье. Они, возможно, и представляют те комплексы, которые непосредственно предшествуют куро-аракской культуре и смыкаются с ней. Но пока эти памятники не будут широко исследованы или пока не выявлены другие комплексы, занимающие действительно промежуточное место между куро-аракской культурой и культурой закавказского энеолита, вопрос о происхождении первой останется открытым.

Вполне очевидно, что процесс формирования куро-аракской культуры был сложным и длительным (Джапаридзе О.М., 1980, с. 43). Племена — носители этой культуры — активно развивали земледельческо-скотоводческое хозяйство и начинали осваивать все пригодные для этого районы Закавказья и смежных территорий. Древнейшие слои подавляющего большинства теллей Южного Кавказа относятся к куро-аракской культуре. Мы знаем, что заселение и хозяйственное освоение большинства регионов Закавказья началось именно в эпоху ранней бронзы. Но нам пока неизвестно, откуда, с какой конкретно области (или с каких) шла эта миграция. Ясно, что на Северный Кавказ данная культура распространилась из сопредельных районов Закавказья через перевалы Большого Кавказа (Мунчаев Р.М., 1975, с. 191). В Иран она также проникла из Закавказья. А как, в каких направлениях распространялась куро-аракская культура на самой территории Закавказья, остается неясным.

Рассмотрим теперь вопрос хронологии куро-аракской культуры. Как известно, в ряде памятников слои этой культуры подстилаются непосредственно отложениями энеолитических поселений. Известны и отдельные памятники, в которых куро-аракский слой лежит под слоями бедени-алазанской (Бериклдеби) и триалетской культур. Таким образом, относительное хронологическое положение куро-аракской культуры определяется достаточно четко. Энеолит Южного Кавказа датируется по С₁₄ в пределах V–IV тысячелетий до н. э., а триалетская культура — не позднее первой половины II тысячелетия до н. э. Следовательно, на куро-аракскую культуру падает III тысячелетие до н. э., а начало ее уходит, вероятно, и в IV тысячелетие до н. э. Такой общей датировки рассматриваемой культуры придерживаются в настоящее время большинство исследователей (Мунчаев Р.М., 1975, с. 192; Джапаридзе О.М., 1980, с. 43; Гаджиев М.Г., 1987а, с. 27). Она подтверждается и сравнительными данными, а также радиокарбонными (без калибровки) датами, известными для памятников куро-аракской культуры. Последних немного. Радиоуглеродные даты получены для Амиранисгора — 3720±165, 4835±180 и 4625±170 лет (Бурчуладзе А.А. и др., 1975, с. 90)[4], для Квацхелеби — 4760±90 и 4190±60 лет (Артемьев В.И. и др., 1961, с. 14; Linick A., 1977, с. 30), для Шенгавита — 4020±80 и 3770±60 лет (Долуханов П.М., Тимофеев В.И., 1972, с. 43), для Бабадервиша — 3900±60 лет (Долуханов П.М., Тимофеев В.И., 1972, с. 43), для Нахичеванского Кюльтепе I — 4880±90 лет (Артемьев В.А. и др., 1961, с. 11). Отметим еще три даты; две для Мохраблура — 4140±30 лет (после калибровки — 2352±316 г. до н. э.) и 3825±30 лет (после калибровки — 2352±316 г. до н. э.) и одну для Жинвали — 2084±306 г. до н. э. (Кавтарадзе Г.Л., 1983, с. 84). Опубликовано и большинство радиоуглеродных дат, полученных для памятников куро-аракской культуры в Западном Иране и Восточной Анатолии (Кавтарадзе Г.Л., 1983). До сих пор, к сожалению, нет дат по С₁₄ для соответствующих памятников Дагестана, Чечено-Ингушетии и Северной Осетии. Правда, ряд таких дат получен для западногрузинских комплексов эпохи энеолита и ранней бронзы.

Полученные для памятников куро-аракской культуры радиоуглеродные (не калиброванные) даты указывают на то, что они датируются временем от начала III до рубежа III–II тысячелетий до н. э. в пределах XXIX–XXIII вв. до н. э. Если же рассчитать их по новому (5730±40 лет) значению полураспада, то датировка их удревнится примерно на 200 лет. Однако попытки решать сегодня вопросы абсолютной хронологии и периодизации куро-аракской культуры на основе имеющихся радиоуглеродных дат представляются нам преждевременными, ибо для такого обширного ареала, который включает эта культура и в пределах которого представлено столь значительно количество памятников, имеющаяся серия дат в настоящее время крайне незначительна.

В данной связи нельзя не коснуться работы Г.Л. Кавтарадзе, посвященной изучению проблем хронологии эпохи энеолита и бронзы Грузии, а фактически всего Закавказья. Она вышла двумя изданиями — на грузинском (Кавтарадзе Г.Л., 1981) и русском (Кавтарадзе Г.Л., 1983) языках и привлекла к себе внимание специалистов широтой рассмотрения вопросов, учетом новых данных по Передней Азии и сравнительным анализом разнообразного археологического материала. Остановимся только на его выводе по хронологии куро-аракской культуры[5].

Использовав калибрационную кривую Р.М. Кларка, Г.Л. Кавтарадзе получил исправленные радиоуглеродные даты, на основании которых значительно удревнил куро-аракскую культуру, отнеся ее почти целиком к IV тысячелетию до н. э. (Кавтарадзе Г.Л., 1981, с. 139–142; 1983, с. 82; 1987, с. 12). А III тысячелетием до н. э. он датировал триалетскую культуру, охарактеризовав ее как поздний этап раннебронзового века Закавказья. Естественно, это вызвало возражения. Было справедливо отмечено, что реальность исправленных Г.Л. Кавтарадзе дат может быть подтверждена только после получения большой серии новых дат по С₁₄ из памятников Грузии и смежных областей (Андреева М.В., 1987, с. 276). Действительно, база данных по С₁₄ для куро-аракской культуры крайне ограничена. Если к тому же учесть, что некоторые даты из приведенной выше серии радиоуглеродных определений для памятников Закавказья признаются ошибочными (Кавтарадзе Г.Л., 1983, с. 84), то эта база еще более сужается. Выясняется, например, что пока нет ни одной даты по С₁₄ для памятников, которые характеризуют ранний этап куро-аракской культуры (Кавтарадзе Г.Л., 1983, с. 60). Таким образом, принимать предложенную Г.Л. Кавтарадзе датировку куро-аракской культуры было бы преждевременно[6].

Вместе с тем представляется правильной наметившаяся тенденция удревления раннего этапа куро-аракской культуры — не позднее второй половины IV тысячелетия до н. э. Таим образом, он может быть синхронизирован с определенными комплексами Ближнего Востока урукского периода. Очевидно, верхние пределы куро-аракской культуры должны ограничиваться временем около середины III тысячелетия до н. э. (XXV–XXIV вв. до н. э.). В пользу этого могут свидетельствовать, в частности, материалы поселения Арслантепе в Малатье (Восточная Анатолия). Характерные для куро-аракской культуры образцы красноглиняной лощеной посуды представлены там в слое VI В1 иногда вместе с керамикой раннединастических периодов. Последняя преобладает в Арслантепе VI В2 (Frangipane М., Palmieri А., 1983, p. 536–555). В данной связи укажем, что в поселении Телль Хазна I, расположенном южнее Арслантепе, в северо-восточной Сирии и исследуемом с 1988 г. экспедицией института археологии РАН, характерные для куро-аракской культуры глиняные очажные подставки, а также отдельные фрагменты краснолощеной посуды оказались также в комплексе с керамикой раннединастических периодов.

Если же взять поселение Годинтепе IV в Иране, находящееся в самой южной части ареала куро-аракской культуры и представляющее по ряду признаков сравнительно поздний ее комплекс, то оно датируется в пределах первой половины III тысячелетия до н. э. И такая датировка его не вызывает каких-либо серьезных сомнений. Более ранний слой, непосредственно подстилающий здесь куро-аракский, находит определенные связи с хорошо датированными памятниками более южных регионов (Сузы).

Обратимся к комплексам кирбет-керакской культуры. Характерно, что во всех известных случаях последние стратиграфически предшествуют памятникам культуры кубков. А эта культура Северной Сирии датируется второй половиной III тысячелетия до н. э. (Сулейман Антуан Т., 1981, с. 21).

Если же, наконец, провести сравнительное изучение материалов соответствующего времени Месопотамии, мы должны будем обратить внимание на то, например, что металлообработка Двуречья урукского и раннединастических периодов и куро-аракской культуры может быть сопоставлена по общему уровню развития и даже по отдельным образцам бронзовых изделий.

Таким образом, период бытования куро-аракской культуры следует датировать временем от второй половины IV тысячелетия до н. э. примерно до третьей четверти III тысячелетия до н. э. В этих хронологических рамках в целом датируется данная культура в последнее время. К последним же векам III тысячелетия до н. э. должны быть отнесены некоторые комплексы Сачхере и Триалети и бедени-алазанская культура, характеризующие заключительный этап раннебронзового века Закавказья.

В своем развитии куро-аракская культура пережила, несомненно, ряд этапов. Еще в 40-50-х годах на основании сравнительного анализа керамики были сделаны попытки расчленить памятники культуры на три хронологически последовательные группы (Куфтин Б.А., 1941, с. 115; Пиотровский Б.Б., 1949, с. 34–36). В последующем эти периодизации дополнялись и уточнялись (Джапаридзе О.М., 1961; Мунчаев Р.М., 1961; Ханзадян Э.В., 1967; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1967; Кавтарадзе Г.Л., 1983; и др.), а также создавались новые применительно к отдельным регионам ареала куро-аракской культуры. Так, для Араратской долины выделены периоды ранней бронзы — I, II и III. Они датированы соответственно 3000–2600 гг. до н. э., 2600–2300 гг. до н. э. и 2300–2000 гг. до н. э. (Ханзадян Э.В., 1985, с. 13–15). В развитии раннебронзовой культуры Самцхе-Джавахети намечаются четыре ступени, охватывающие время от второй половины IV тысячелетия до н. э. до XXV–XXIII вв. до н. э. (Орджоникидзе А.З., 1981, с. 17), а Северо-Восточного Кавказа — два больших периода, датируемых в пределах последней четверти IV — третьей четверти III тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., 1987а, с. 28, 29; 1987в, с. 13–17). Укажем и на трехэтапную периодизацию памятников Нахичевани, в которой первый этап датирован 3600–3400 гг. до н. э., а третий — 2800–2400 гг. до н. э. (Ашуров С.Г., 1992). Наконец, отметим еще и периодизацию, предложенную Г.Л. Кавтарадзе для памятников куро-аракской культуры в Грузии. Последние объединены в две большие группы. Первая, включающая памятники позднего энеолита и датируемая первой половиной IV тысячелетия до н. э. характеризует ранний этап куро-аракской культуры. Вторая же группа, относящаяся к первой фазе эпохи ранней бронзы (вторая половина IV тысячелетия до н. э.), представляет второй развитой этап культуры (Кавтарадзе Г.Л., 1983, с. 59–104; 1987, с. 10–17)[7].

Тем не менее, ни одна из периодизаций куро-аракской культуры не может быть признана исчерпывающей и всесторонне аргументированной. Мы используем здесь периодизацию, предложенную К.Х. Кушнаревой и Т.Н. Чубинишвили. Несмотря на спорность отдельных положений, она в целом представляется в настоящее время наиболее приемлемой (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 61, 62).

Куро-аракская культура делится ими на три периода. К раннему периоду (3000–2700/2600 лет до н. э.) отнесены такие памятники, как Шенгавит II, Шрешблур, Мохраблур (Кюльтапа) в Армении; Караз (XV–XI) близ Эрзерума; Амиранисгора (горизонт I и могильник центрального участка), Хизанаантгора и Квацхелеби (горизонты Д₁, С₃, С₂ и частично С₁), Гудабертка, Озни, Кулбакеби, тквиавские курганы и другие в Грузии; Кюльтепе I (нижние горизонты куро-аракского слоя), Бабадервиш, Мингечаур и другие в Азербайджане; Геойтепе (К₁ и частично К₂) в Иране.

Следующий период (2700/2600 — 2400/2300 лет до н. э.) характеризуют поселения Шенгавит III, Элар, Гарни, Караз (XI–VII); Хизанаантгора, Квацхелеби (С₁), Кюльтепе I (верхние горизонты), Геойтепе (К₂ и К₃).

Наконец, к третьему периоду (2400/2300 — 2000 лет до н. э.) относятся: Шенгавит IV, Такаваронист, Коси-Чотер и Арагац (могильник); Караз (верхние горизонты); Амиранисгора (верхние горизонты), Хизанаантгора и Квацхелеби (горизонты В₃, В₂ и В₁), курганы в Сачхере, Триалети, Самгори и Бедени; Бабадервиш II (поздние материалы), курганы в Учтепе и у с. Тельман; Яниктепе (Иран).

Вопрос о локальных вариантах куро-аракской культуры также остается до сих пор не решенным, хотя для его изучения сделано немало (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 62–94; Мунчаев Р.М., 1975, с. 171, 172; и др.).

В настоящее время на основании изучения техники и форм домостроительства, особенностей керамики и ее орнаментации и некоторых других данных представляется возможным расчленить памятники куро-аракской культуры на несколько локальных — территориальных групп. Этот вопрос специально рассмотрен К.Х. Кушнаревой и Т.Н. Чубинишвили. Они выделяют в ареале куро-аракской культуры следующие территориальные группы памятников: юго-западная, центральная, северо-западная, северо-восточная и юго-восточная (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 62–94). В целом разделение куро-аракских памятников на отмеченные группы может быть принято сейчас с определенными дополнениями и уточнениями.

Наиболее известными памятниками в юго-западной группе являются поселения Амиранисгора (Ахалцихский р-н Грузии), Арич и другие в северо-западной Армении, Караз, Пулур и другие в Анатолии. Эти и другие поселения сближаются между собой по топографии и планировке, форме построек и технике строительства (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 62–68). Керамика этих памятников содержит сосуды с несколько отличной рельефной спиральной орнаментацией, иногда в виде лицевых изображений (табл. 1, 20; 2, 1, 2, 4–6).

Таблица 1. Юго-западная группа памятников куро-аракской культуры. Поселение Амиранисгора.

1–7 — материалы III строительного горизонта; 8 — общий план поселения; 9-21 — помещения и материалы II строительного горизонта; 22–30 — материалы I строительного горизонта (по К.Х. Кушнаревой и Т.Н. Чубинишвили).

Таблица 2. Юго-западная группа памятников. Материалы из поселений Пулур, Караз и других в Восточной Анатолии.

1–7, 11–22 — глиняные сосуды и их фрагменты; 8, 9 — глиняные очаги; 10 — алтари (Пулур); 23 — культовый очаг (Пулур).

Центральная группа включает памятники Араратской равнины. Самым известным среди них является Шенгавит — одно из наиболее крупных поселений куро-аракской культуры. В слоях II–IV[8] Шенгавита открыты остатки круглых жилых домов с примыкающими к ним прямоугольными постройками.

Остальные поселения в Араратской долине сравнительно небольших размеров. Они представляли собой телли-тепе (Шрешблур, Мохраблур, Норабац и др.). Некоторые же располагались на естественных холмах (Мецамор и др.) или на склонах гор (Арагац).

Архитектура на всех этих поселениях едина по форме и представлена круглыми в плане домами. Керамика характеризуется преимущественно чернолощеными сосудами, богато украшенными различными выпукло-вогнутыми изображениями, с одной стороны (Шрешблур, Мохраблур), и резным орнаментом (Шенгавит) — с другой (табл. 3).

Таблица 3. Центральная группа памятников.

1 — Шангавит, план раскопа; 2 — план Шенгавитского поселения; 3-37 — керамика из Шенгавита и других поселений Араратской долины.

Следует отметить, что с памятниками Араратской долины сближаются по архитектуре и керамике и некоторые другие поселения соседних районов (Гарни, Элар), а также бассейна оз. Ван.

Северо-западная группа объединяет памятники, находящиеся в Шида-Картлийской низменности, по левому берегу р. Куры. Они тянутся как бы цепочкой, на расстоянии 2–4 км друг от друга (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 72–77). Это поселения Хизанаантгора, Квацхелеби, Гудабертка и могильники Тквиавский и Урбнисский в районе г. Гори, а также Згурдис-Гверда, Кулбакеби и Кулохвом близ г. Цхинвали. Наиболее полно исследованы первые два памятника, причем на Хизанаантгора и Квацхелеби установлены четкая стратиграфия, а также соотношение соответствующих слоев того и другого поселения между собой (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962; Киквидзе Я.А., 1972). В этих двух поселениях представлена несколько иная форма архитектуры в виде главным образом прямоугольных, с округленными краями, и овальных домов (табл. 4). Круглые же постройки открыты только в одном горизонте Хизанаантгора. Своеобразны и формы керамики шида-картлийских поселений, почти лишенной орнаментации (табл. 5).

Таблица 4. Северо-западная группа. Поселение Квацхелеби.

1 — план поселения с застройкой слоя С₁; 2 — слой С₁ (схематическая реконструкция); 3 — генеральный план селища; 4 — уровень С₁, план четвертого помещения; 5 — система перекрытия дома 4 (по А.И. Джавахишвили).

Таблица 5. Северо-западная группа. Керамика из поселений Квацхелеби и Хизанаантгора (1-22).

Северо-восточная группа выделяется не столь четко, как, например, шида-картлийская. В нее включены два заметно отличных друг от друга памятника — поселения Мингечаур (табл. 6) и Бабадервиш II (табл. 7)[9] (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 77–85). Точнее было бы назвать эту группу западноазербайджанской и объединить в нее все известные памятники в пределах куро-аракского двуречья на территории Азербайджана, от Казахского района на севере до Физулинского на юге (Малый Кавказ). С определенной частью этой группы памятников оказываются связанными и поселения, исследованные в районе г. Тбилиси. В будущем, по всей вероятности, памятники этой территории удастся расчленить на несколько отдельных локально-хронологических групп, в одну из которых войдут Бабадервиш и поселения в смежных районах Грузии, в другую — Мингечаур, в третью — комплексы в Нагорном Карабахе и т. д. Из всех этих памятников особенно выделяется Мингечаурское поселение, расположенное в ущелье Боздаг, на правом берегу Куры, где представлены жилища полуземляночного типа (табл. 6, 7). Что же касается керамики, то она содержит типичные формы посуды, прямые аналогии которой имеются, например, в материалах таких памятников Грузии, как Дидубе, Кикети и др.

Таблица 6. Северо-восточная группа.

1 — реконструкция жилища в Мингечауре; глиняные сосуды из Мингечаурского поселения (2–5), Дидубе (6) и Кикетского могильника (7).

Таблица 7. Северо-восточная группа памятников куро-аракской культуры. Керамика из поселения Бабадервиш II (1-43).

Юго-восточная группа включает памятники в Нахичевани на Араксе[10] и на смежной территории Северо-Западного Ирана (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 85–95). Наиболее известным памятником в этой группе является Нахичеванский Кюльтепе I. Толщина слоя куро-аракской культуры достигала здесь более 8 м. В нем открыты круглые сырцовые постройки с примыкающими к ним иногда прямоугольными сооружениями (табл. 8).

Таблица 8. Юго-восточная группа. Нахичеванский Кюльтепе I.

а-г — планы раскопов с остатками открытых в них построек.

1–6, 8-11, 15–20 — глиняные сосуды в обломках; 7 — часть глиняной очажной подставки; 12–14 — глиняные мангалы; 21–24 — крышки сосудов.

Значительный интерес представляют и многослойные поселения в приурмийском районе — Геойтепе (слой К), Тепе Гиджлар и Яниктепе (Burton-Brown Т., 1948; Burney С.А., 1961; 1962; 1964; Biscione R., Pecorella P.E., 1984). Вопрос о формах хозяйственно-бытовых сооружений на Геойтепе и Гиджлартепе неясен. А на Яниктепе в нижней части слоя эпохи ранней бронзы (I) открыты остатки круглых построек (табл. 9), в верхней (II) — прямоугольных.

Таблица 9. Юго-восточная группа. Поселение Яниктепе.

1-18 — керамика; 19 — план помещений (по К.Х. Кушнаревой и Т.Н. Чубинишвили).

С этой группой, возможно, надо связывать и памятники, находящиеся значительно южнее Урмии, в частности Годинтепе (слой IV). В этом поселении представлены исключительно прямоугольные сырцовые постройки, как в верхнем горизонте Яниктепе, а также близкие формы керамики.

Помимо отмеченных, в ареале куро-аракской культуры выявляются и другие группы памятников. В пределах Закавказья следовало бы отметить группы памятников, сконцентрированных, с одной стороны, в районе Тбилиси, где их известно уже не менее десяти (Абрамишвили Р.М., 1976, с. 24, 25), с другой — в Кахетии, в Иори-Алазанском бассейне, где обследовано свыше 40 поселений и могильников эпохи ранней бронзы (Пицхелаури К.Н., Дедабришвили Ш.Ш., 1976, с. 11, 22).

Пока нельзя четко очертить круг памятников Западной Грузии[11], связанных с исследуемой культурой. То же самое следует сказать в отношении памятников юго-восточного Азербайджана и некоторых других районов Закавказья.

Вне Закавказья значительная группа памятников куро-аракской культуры представлена на Северо-Восточном Кавказе, прежде всего, в Дагестане. Они открыты здесь на Прикаспийской равнине, в предгорьях и горных районах (Мунчаев Р.М., 1975, с. 172–190; Гаджиев М.Г., 1987, с. 24–38; 1991, рис. 20). Широко известными ныне памятниками Дагестана рассматриваемой культуры являются Каякентские (Гемитюбе I и II), Великентское, Дербентское, Мамайкутанское, Мекегинское, Чиркейское, Галгалатлинское поселения и др. Дальнейшие исследования покажут, смыкаются ли с ними памятники, расположенные на смежной территории Азербайджана, в частности в Хачмасско-Кубинской зоне, или они представляют отдельный (Северо-Восточного Азербайджана) локальный вариант куро-аракской культуры. Пока же несомненно, что поселения и могильники Дагестана составляют ярко выраженную локальную группу памятников данной культурно-исторической общности. Для них типичны круглоплановая архитектура, многие характерные формы куро-аракской керамики и своеобразная посуда с грубообмазанной поверхностью, отсутствующая в комплексах Закавказья, Ирана и Анатолии (табл. 10).

Таблица 10. Дагестанская группа памятников.

1 — поселение в Великенте; 2–4 — остатки круглых каменных домов на Чиркейском поселении (3, 4) и поселении Галгалатли (2); 5 — глиняная форма для отливки топора (Галгалатли); 6 — очажная подставка; 7-16 — керамика (Галгалатли).

Большого интереса заслуживают памятники эпохи ранней бронзы, известные на территории соседней Чечено-Ингушетии (Мунчаев Р.М., 1975, с. 336–366). В ее восточной части (Чечне), судя по поселениям у с. Серженьюрт, была представлена особая группа памятников куро-аракской культуры. В западных же районах края (Ингушетии) мы имеем, с одной стороны, типичные памятники майкопской культуры (в предгорных равнинах), подобно Бамутскому могильнику (Мунчаев Р.М., 1975, с. 286–307), а с другой — синкретические (майкопско-куро-аракские) комплексы, как, например, Луговое поселение в горном ущелье (Мунчаев Р.М., 1961; 1975). В горах Северной Осетии также открыты комплексы, связанные с куро-аракской культурой, в то время как в предгорных долинах известны майкопские памятники. Территорию Ингушетии и Северной Осетии, следовательно, надо рассматривать как область стыка двух основных культур раннебронзового века Кавказа, чем и объясняется специфика представленных на данной территории памятников III тысячелетия до н. э. Но таковой эта территория стала не сразу, а на определенных этапах развития той и другой культуры, в процессе распространения майкопской культуры на юго-восток, а куро-аракской на север и северо-восток.

Таким образом, в обширном ареале куро-аракской культуры мы наблюдаем локальные (территориальные) группы памятников, каждая из которых отличается определенным своеобразием, проявляющимся или в архитектуре, или в керамике, или в том и другом вместе. Несомненно, многие из них, в частности юго-западная, араратская, шида-картлийская, приурмийская и дагестанская, характеризуют локальные (территориально и хронологически) варианты рассматриваемой культуры.

Характеристика поселений куро-аракской культуры. Вопросы топографии и планировки. Формы архитектуры и строительное дело.

В эпоху ранней бронзы оказались освоенными почти все районы, входящие в ареал куро-аракской культуры. Поселения этой культуры известны ныне во всех геоклиматических зонах Закавказья и смежных областей.

В низменных районах поселения представляли собой иногда искусственные холмы (тепе или телли). Они открыты на территории Азербайджана, Армении, Грузии, Дагестана, Восточной Анатолии и Ирана. Поселениями этого типа являются, например, Нахичеванский Кюльтепе I, Мохраблур и др. Наиболее часты, пожалуй, поселения на естественных холмах, причем иногда одно поселение располагалось на нескольких холмах. Они представлены в низменных и предгорных районах. Изучена, например, топография поселений в северо-восточной части Азербайджана. Они располагались в низменной прибрежной полосе длиной 70 км с интервалами в 3,5-16,5 км и занимали высоты от 20 до 370 м над уровнем моря. От современного берега Каспия поселения удалены на 6,5-27 км (Ахундов Т.И., 1987, с. 11).

В горных же областях поселения устраивались на высоких террасах или склонах гор. Одним из выразительных памятников этого типа является поселение площадью около 3 га на южном склоне Амиранисгора, в 2,5 км от Ахалцихе. Оно располагалось примерно на десяти искусственно вырубленных террасах длиной до 25 м и шириной 7-10 м, спускавшихся к подножию горы (Чубинишвили Т.Н., 1963, с. 94; Джавахишвили А.И., 1973, с. 151). На поселении был устроен и могильник.

На южном террасированном склоне горы Каркнали находилось также поселение Самшвилде (Мирцхулава Г.И., 1975, с. 70). Искусственные террасы с остатками построек на них зафиксированы и в Дарани (Ханзадян Э.В., 1979, с. 153). Близки к ним по топографии, а также по архитектуре поселения Озни (Куфтин Б.А., 1948, с. 26), Тетрицкаро (Гобеджишвили Г.Ф., 1978) и другие в Грузии; Арич, Кети, Карнут и другие в Армении (Хачатрян Т.С., 1975, с. 34–42); Тигнис, Пулур, Караз и Геленджиктепе в Восточной Анатолии; Чиркейское, Галгалатлинское и другие в Дагестане.

Характерным для поселений является то, что они расположены у рек или поблизости от них, на участках, благоприятных для развития земледелия и скотоводства. Рельеф местности учитывался и с точки зрения защиты поселения. В тех же случаях, когда поселение оказывалось естественно недостаточно защищенным, сооружали специальные укрепления. На ряде поселений выявлены оборонительные стены (каменные — в Шенгавите, Муханнаттапе, Эларе, Шрешблуре, Гарни и др., сырцовая — в Гудабертке и Гейотепе). Впечатляют крепостные сооружения Шенгавита, ограждавшие поселение на берегу Раздана с трех сторон (табл. 3, 2). Стены шириной 4 м, сложенные из каменных блоков, имели башни и подземный выход к реке (Сардарян С.А., 1967, с. 293). Массивными стенами отличаются оборонительные сооружения поселений в Шираке (Хачатрян Т.С., 1975, с. 34–39) и других областях Закавказья.

В данной связи следует сказать о том, что ряд циклопических крепостей, известных в Закавказье, был сооружен в эпоху ранней бронзы. Отметим для примера два таких памятника, обследованных на правобережье р. Дебед в Ноемберянском районе Армении. Это крепость Шаглама II, построенная на скальном выступе площадью около 1,5 га. Западные склоны его были укреплены каменной стеной шириной 3,5 м. Другая крепость — Шаглама III площадью 6,6 га расположена на возвышенности с тремя крутыми склонами. Керамика того и другого памятника близка сосудам из поселений Араратской равнины (Есаян С.А., 1976, с. 21–31).

В отдельных случаях поселения располагались компактными группами на сравнительно небольшой территории — ряд небольших поселений вокруг одного крупного. Такие группы зафиксированы на Араратской равнине; например, пять поселений-спутников на расстоянии 1–2 км друг от друга близ крепости Дарани, семь поселений близ Аревика, шесть между Джраовитом и Эчмиадзином (Ханзадян Э.В., 1985, с. 10). Другой пример — в пределах территории Элара выявлены крупные и малые поселения, имевшие, как полагают, одно погребальное поле (Ханзадян Э.В., 1979, с. 153). Аналогичная картина наблюдается и в районе Тбилиси (Тбилиси, 1978, с. 14). Вполне вероятно, что имела место определенная иерархия поселений.

Большинство поселений отличалось небольшими размерами, в среднем около 1,5–2 га. Но отдельные поселения были значительны по площади. Шенгавитское поселение, например, занимало 6 га, Аричское — свыше 10 га. Довольно крупными были и такие поселения, как Амиранисгора, Гудабертка, Нахичеванский Кюльтепе I, Караз и др. (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 97).

Мощность культурного слоя поселений достигала от 2 до 8 м и более. В них зафиксировано по несколько строительных ярусов: в Квацхелеби открыто шесть таких ярусов, в Хизанаантгора — девять, в Нахичеванском Кюльтепе I — 14, Джраовите — 12 и т. д. В единичных случаях известны и сезонные временные стоянки, например, в пещерах Сагварджиле, Цона (Грузия), Шау-Легет (Северная Осетия) и Чирката (Дагестан).

Не вполне ясным остается вопрос планировки куро-аракских поселений. Дело в том, что планов поселений известно очень мало, менее десяти. За редким исключением они опубликованы весьма схематично (Джавахишвили А.И., 1973, с. 112, 113). По сути дела, мы знаем сейчас полностью лишь план одного поселения — Квацхелеби (слой С₁). Рассмотрим его.

Здесь было выявлено 25 домов, расположенных более или менее правильными рядами как с северо-востока на юго-запад, так и с юго-востока на северо-запад (табл. 4, 1–3); прослежены шесть рядов как в одном, так и в другом направлении (Джавахишвили А.И., 1973, с. 114, 115). Дома расположены близко друг к другу и образуют как бы несколько групп вокруг проходов и небольших площадок. Наиболее просторная площадь находилась в северо-западной части поселения и была замкнута семью домами. Особенность планировки поселения заключается также в ориентации домов в основном на северо-восток или юго-запад (Джавахишвили А.И., 1973, с. 116). В северо-западной, наиболее возвышенной части поселения на свободной площади находилась постройка, имевшая культовое значение (Джавахишвили А.И., 1973, с. 118).

Несколько иным был принцип планировки Амиранисгора и других аналогичных поселений, обусловленный рельефом местности — склонами гор, на которых они располагались. На Амиранисгора, в частности, были вырублены террасы, на которых рядами, плотно друг к другу были поставлены отдельные дома, ориентированные в определенном направлении (табл. 1, 8). В центре поселения оказалась свободная площадь, служившая «либо для содержания скота, либо для каких-то общих сборищ» (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 97, 98). На вершине горы находилось святилище. Другое поселение (как, например, в Ариче) занимало три террасы, разделенные массивными каменными стенами (Хачатрян Т.С., 1975, с. 34). Близки к ним по топографии и поселения горного Дагестана: например, Чиркейское, находившееся на левом берегу Сулака, на останце древней террасы с высокими и крутыми склонами. Здесь вскрыты остатки 20 каменных домов, расположенные тремя ступенчато возвышающимися друг над другом рядами на врезанных в склон искусственных террасах (Гаджиев М.Г., 1987, с. 29; 1989, с. 26, 29). Так же стояли дома в поселении Галгалатли.

К сожалению, остается неясной планировка такого крупного и интересного поселения, как Шенгавит. Для него, как и остальных куро-аракских поселений, характерна плотная застройка (табл. 3, 2). Предполагается, что здесь постройки располагались гнездами: вокруг круглого дома лепились хозяйственные пристройки — до 10–12 (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 97). Высказана и совершенно иная точка зрения: Шенгавитское поселение характеризуется агломеративной застройкой прямоугольными многокомнатными домами, в которые включены круглоплановые помещения культового назначения (Джавахишвили А.И., 1973, с. 183).

Поселения куро-аракской культуры отличались в целом плотной, компактной застройкой, с определенными архитектурно-планировочными принципами. На отдельных участках поселений имелись небольшие площади, свободные от построек, использовавшиеся как дворы, места для загона скота и т. п. Есть основания полагать, что на некоторых поселениях были сооружены общественные зернохранилища. В частности, таковым может рассматриваться скопление крупных, расширяющихся к основанию ям с тщательно обмазанными стенками и с общим перекрытием, открытое в Гудабертке. Скопления таких же крупных ям диаметром в основании до 2,5 м выявлены и в других поселениях (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 99). Представляется несомненным наличие на многих поселениях культовых сооружений. В одних случаях они были устроены за пределами жилой застройки, а в других, — вероятно, в центральной части поселка, как, например, в Мохраблуре (Арешян Г.Е., Кафадарян К.К., 1973, с. 443).

По всей вероятности, на тех поселениях, где было налажено керамическое производство, гончарные мастерские были вынесены на окраину или даже за пределы поселка. На это, в частности, убедительно указывают остатки такой мастерской, раскопанные в Великенте. Она находилась не в самом поселении, а рядом с ним, на отдельном холмике (Котович В.Г., 1959, с. 123, 124; Мунчаев Р.М., 1975, с. 369–371; Белоглазова Т.А., 1981, с. 36–48).

Жилая архитектура на поселениях куро-аракской культуры представлена домами нескольких типов. Наиболее распространенными из них являются, несомненно, однокомнатные, круглые в плане дома с конической крышей или куполовидным, а иногда и плоским перекрытием. Такие дома открыты в поселениях на территории Азербайджана, Армении, Грузии, Северо-Восточного Кавказа и Северо-Западного Ирана. В Армении, например, они представлены почти на всех поселениях (Шенгавит, Элар, Коси-Чотер, Гарни, Джраовит и др.), так же как в Дагестане (Гемитюбе II, Черкейское, Галгалатлинское и др.). На разных строительных уровнях Нахичеванского Кюльтепе I вскрыты остатки 28 круглых построек, в центре почти каждого из которых имелись мангал, врытый в пол, или прямоугольная глиняная печь у стены. Самая маленькая из этих построек — диаметром 3,5 м, наибольшая — 13 м. Преобладают постройки диаметром от 5,2 до 6,4 м (Абибуллаев О.А., 1965, с. 41–62; Джавахишвили А.И., 1973, с. 186). В Шенгавите диаметр круглых сооружений достигает 6-7-7,5 м. Таковы же примерно размеры толосовидных построек и в остальных куро-аракских поселениях. Следовательно, площадь их составляла от 22–25 до 40–44 кв. м.

Отмечены случаи, когда круглая постройка была разделена на две неравные половины, меньшая из которых служила, видимо, кладовой (Абибуллаев О.А., 1965, рис. 7, 9, 13, 14). В других случаях внутри жилища по всей окружности к стене примыкала глиняная площадка высотой и шириной 0,5 м (Ханзадян Э.В., 1969, с. 168). На ряде поселений (Нахичеванский Кюльтепе I, Шенгавит, Гарни, Джраовит, Самшвилде, Чиркей и др.) к круглым домам были пристроены прямоугольные хозяйственные помещения обычно небольших размеров — от 9 до 20 кв. м (табл. 3, 1; 8, 28).

Круглые дома строились из глинобита и чаще из сырцовых кирпичей прямоугольной формы на фундаменте, сложенном из камней в несколько рядов (Шенгавит, Нахичеванский Кюльтепе I и др.). На поселениях же, расположенных на предгорной и особенно на горной полосе (Элар в Армении, Галгалатли в Дагестане), круглоплановые постройки сооружались, как правило, из камня (Ханзадян Э.В., 1979, с. 151; Мунчаев Р.М., 1975, с. 175; Гаджиев М.Г., 1989, рис. 2–6). Стены их из двух-трех рядов камней, связанных глиняной обмазкой, были довольно массивны (табл. 10, 2–4). В Шенгавите, по всей видимости, строили иногда дома, сочетающие каменную и сырцовую кладку, а в Нахичеванском Кюльтепе I кладка стен некоторых жилищ была фигурной, как и у зернохранилища, раскопанного в Яниктепе. Размеры сырцовых кирпичей 20×29×10 см и 29×40×40 см (Шенгавит), 40–42×18-22×10–12 см (Нахичеванский Кюльтепе I), 30×35×12 см (Караз) и т. д. (Джавахишвили А.И., 1973, с. 170; Абибуллаев О.А., 1965, с. 40, 41; и др.). Полы в домах были обычно глинобитные, иногда обожженные или, как в Гаракепектепе, окрашенные в красный цвет (Исмаилов Г.С., 1972, с. 480). Отмечены случаи, когда пол был вымощен щебнем и обмазан глиной (Ханзадян Э.В., 1969, с. 167, 168).

Круглоплановая архитектура нетипична для поселений юго-западной части ареала куро-аракской культуры и Шида Картли. Как отмечалось, в поселениях Амиранисгора и Караз наблюдается совершенно иная форма архитектуры — в виде каменных прямоугольных построек с плоской глиняной крышей. В Амиранисгора, например, жилища представляли однокомнатные (высотой около 2,5 м) удлиненные помещения площадью до 20 кв. м. Отдельные же постройки были значительны по размерам — до 54 кв. м. В центре жилища находились очаг, врытый в пол, или печь. Очаги были разного типа. В некоторых домах около задних стен зафиксированы глинобитные возвышенные площадки длиной около 2 м, шириной 0,5–0,6 м, высотой 0,4–0,5 м. К домам примыкали длинные и узкие помещения, предназначавшиеся, как полагают, для скота (Чубинишвили Т.Н., 1965, табл. XII–XIV; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 64–66; Джавахишвили А.И., 1973, с. 152–160).

Целиком прямоугольную архитектуру содержат и поселения северо-западной Армении (Хачатрян Т.С., 1975, с. 34–39), а также поселение Годинтепе IV в Иране. Что же касается других регионов куро-аракской культуры, то прямоугольные постройки раскопаны в немалом количестве в Шенгавите, причем отдельные из них размером до 100 кв. м. Здесь наряду с ними представлены, как и в некоторых других поселениях, круглые здания. Неясны, однако, их соотношения между собой и были ли те и другие жилыми постройками или же одни из них использовались для хозяйственных или культовых целей. Учитывая тот факт, что на поселениях Араратской долины круглые дома являлись господствующей и во многих случаях единственной формой архитектуры, представляется возможным утверждать, что и в Шенгавите таковые были основным типом жилища.

Отличны по форме, конструкции и строительным приемам дома в шида-картлийских поселениях. Четкое представление о них дает поселение Квацхелеби. Дома здесь были четырехугольные в плане, немного вытянутые по продольной оси, с округленными углами, площадью от 30 до 60 кв. м (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 61; табл. VI–XI, XIV–XXIII; Глонти Л.И., 1970; с. 8, 9; Джавахишвили А.И., 1973, с. 113–130). Они состояли из двух помещений — жилой комнаты почти квадратной формы и отделенной от нее стеной передней, вытянутой вдоль фасада (табл. 4, 4, 5). Входная дверь помещалась посередине фасадной стены, а напротив нее находилась дверь, соединявшая переднюю с комнатой. Перед дверью иногда были глинобитные ступеньки. Вдоль задней стены комнаты, а иногда и вдоль задней и боковых стен передней находились низкие площадки (высотой 10–15 см, шириной 50–80 см). В центре комнаты в полу был устроен круглый глиняный очаг, за ним, в глубокой яме, обложенной камнями, стоял четырехгранный столб, поддерживающий балочную конструкцию перекрытия. Дома имели плоскую глиняную крышу со свето-дымовым отверстием. Предполагается, что они, как и дома в других поселениях, могли иметь двухчастные узкие окна (Джавахишвили А.И., 1973, с. 122).

Дома сооружали на выровненной площадке, без фундамента. Стены построек возводились из сложенного в один ряд сырцового кирпича стандартного размера (43×17×11 см) или из глинобита, армированного плетеным каркасом; их толщина достигала 30–40 см. Они были положены на тонком глиняном растворе и покрыты глиняной обмазкой толщиной 2,5 см. (Отметим, кстати, что на поселении Гудабертка в Шида Картли имеется и архаическая настенная роспись в виде фриза.) Тщательно были обмазаны полы, иногда тончайшим слоем золы. При подготовке делались галечные настилы под площадки, лепились ступеньки и центральный очаг, закладывались у дверей притолочные камни (Джавахишвили А.И., 1973, с. 120–121).

Подобная архитектура была характерна для поселений Шида Картли на длительном этапе развития здесь культуры раннебронзового века. Остатки аналогичных домов с таким же взаиморасположением и ориентацией открыты и в слоях В и С поселения Хизанаантгора. Но более ранний слой (Д) на этом поселении, синхронный которому отсутствует в Квацхелеби, свидетельствует, что здесь им предшествовали круглые в плане дома с центральным очагом и столбом. Стены и пол их были залощены и окрашены в красный цвет (Киквидзе Я.А., 1972, с. 94).

Таким образом, в шида-картлийской низменности наблюдается трансформация одних форм домостроительства в другие, близких друг к другу по ряду признаков и, по всей вероятности, генетически связанных между собой.

Охарактеризуем, наконец, жилища Мингечаурского поселения. Они представляли собой большие вытянутые дома полуземляночного типа длиной от 8 до 14 м и шириной от 4 до 8 м, т. е. площадью от 30 до 110 кв. м (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 23–25). Отдельные из них были разделены перегородками на три части. В домах открыты ряды очажных ям (до 5–6). Нижняя часть жилищ углублена в землю. Стены поддерживались с помощью столбов, укрепленных вдоль продольных стен жилища (табл. 6,1). Они были возведены, по-видимому, из камышового или жердяного плетения и покрыты толстым слоем глиняной обмазки, так же, как и плоская крыша (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 25). Пол был вымощен мелкой галькой (иногда вместе с ракушками и обломками керамики) и подмазан глиной.

Жилища, подобные мингечаурским, в других поселениях куро-аракской культуры неизвестны. По планировке (прямоугольные, с округленными углами) и некоторым другим особенностям их можно было бы сближать с домами Квацхелеби, но последние, конечно же, представляли более высокую ступень домостроительства. На то, что в эпоху ранней бронзы в отдельных районах Кавказа продолжали сооружать жилища столь архаического типа, указывает открытие округлых в плане жилищ полуземляночного типа в поселениях Гемитюбе I и II и на дербентском холме в Дагестане. Они достигали в диаметре от 2,4–2,6 до 4 м и были заглублены в материк на 0,4–0,6 м (Гаджиев М.Г., 1980а, с. 101; 1989, с. 33; Кудрявцев А.А., Гаджиев М.С., 1988, с. 8).

Проведенный обзор показывает наличие определенной системы в топографии поселений куро-аракской культуры и архитектурно-планировочных принципов. Для большинства поселений характерна круглоплановая архитектура. Толосовидные постройки являлись основным типом домостроительства на Араратской равнине, в приумрийском районе, в Дагестане, некоторых регионах Азербайджана и Грузии. Но были области, для поселений которых характерны прямоугольная архитектура или дома, подобные квацхелебским. Вместе с тем на ряде поселений наблюдается сочетание круглых и прямоугольных построек, причем нередко последние выступают как подсобные сооружения, пристроенные к основным (жилым) — круглым постройкам.

Изучение древнейшей архитектуры в Закавказье и смежных областях показывает, что круглоплановое домостроительство прекращается здесь после эпохи ранней бронзы. На ряде поселений куро-аракской культуры можно наблюдать, как круглые дома (в нижних горизонтах) заменяются четырехугольными (в верхних слоях). Особенно четко это прослеживается в Хизанаантгора (Шида Картли) и в бассейне Урмии. Возможно, такая же картина развития архитектуры имела место в Мохраблуре, на Араратской равнине, где в самых верхних уровнях более чем восьмиметрового слоя куро-аракской культуры выявлены прямоугольные постройки (Арешян Г.Е., Кафадарян К.К., 1975, с. 398). Но это был не повсеместный в пределах ареала данной культуры процесс. Круглоплановая архитектура, видимо, сохранялась в Закавказье и на Северо-Восточном Кавказе до полного исчезновения куро-аракской культуры.

Характеристики погребальных памятников.

В настоящее время во многих регионах ареала куро-аракской культуры исследованы и погребальные комплексы. Более того, уже опубликовано немалое количество этих комплексов и сделаны попытки их характеристики и обобщения (Макалатия С.И., 1943; Кушнарева К.Х., 1954; Джапаридзе О.М., 1961; Чубинишвили Т.Н., 1963; 1971; Пхакадзе Г.Г., 1963; Чилашвили Л.А., 1964; Ханзадян Э.В., 1967; 1979; Дедабришвили Ш.Ш., 1970; Хачатрян Т.С., 1975; Мунчаев Р.М., 1975; Орджоникидзе А.З., 1981; и др.). Изучению подверглись, в частности, Эларский, Маисянский и другие могильники в Армении; Кикетский, Сачхерский, Амиранисгора и другие в Грузии; курганы в Кабале, Нагорном Карабахе, Гобустане, Шамхорском и других районах в Азербайджане; ряд комплексов в Анатолии и Дагестане.

Могильники куро-аракской культуры территориально исследованы неравномерно. Значительное их количество выявлено в Закавказье. В Дагестане же обследован разрушенный могильник (Щебоха) с каменными склепами у с. Гагатль, где расчищен один овальный склеп, служивший для коллективных захоронений (Мунчаев Р.М., 1975, с. 173; Гаджиев М.Г., 1986, с. 25, 26), а в Восточной Анатолии открыто несколько погребений, в том числе два в Пулуре и один склеп с коллективными захоронениями в Эрниси (Burney С.А., 1958, с. 182–189). Неизвестны до сих пор могильники рассматриваемой культуры в Иране.

Обряд погребения у куро-аракских племен был сложен и разнообразен. Они практиковали (спорадически и не повсеместно) обычай захоронения на площади поселения, широко распространенный у раннеземледельческих племен. Правда, здесь за редким исключением не зафиксированы случаи погребения детей под полами и у стен домов, что столь характерно для многих неолитических и энеолитических поселений.

На Амиранисгора, где раскопано более 50 могил, захоронения были совершены либо в необжитых еще местах, либо на заброшенных участках (Чубинишвили Т.Н., 1963, с. 36–41; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 66). Погребения вскрыты также на площади поселений Илто в Кахетии (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 46–48; 1970, с. 6), Гудабертка и Квацхелеби в Шида Картли, Двине в Армении (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 75; Кушнарева К.Х., 1977, с. 9) и т. д.

Обычно же кладбища устраивались вне поселения, но, как правило, в непосредственной близости от него. Прямо за крепостными стенами расположены могильники в Шенгавите и Ариче (Азизян Г.А., 1963; Хачатрян Т.С., 1975, с. 35). Собственно, большинство известных могильников (в Эларе, Кировакане, Хизанаантгора и т. д.) находится вблизи от поселений. О размерах могильников и общем количестве погребений на каждом из них сведений нет, так как ни один из них полностью не раскопан.

Могильники в основном грунтовые. Практиковался и обряд захоронения под курганной насыпью. В Армении, например, изучен большой курганный могильник (Маисянский) у г. Октемберян. Насыпи отличаются сложной структурой. Есть курганы с каменно-зольной насыпью. Многие содержат кромлехи. Погребения совершены в каменных склепах. В одном из них вытянутые мужской и два женских скелета были обернуты в ткани, окрашенные охрой (Арешян Г.Е., 1987, с. 558, 559). Кроме того, один курган с каменным панцирем раскопан на участке Гиласкут в Иджеванском районе (Арешян Г.Е., Симонян А.Е., 1988, с. 469).

Широко представлены курганы раннебронзового века в Грузии (в Шида Картли, Сачхере, Триалети, Кахетии и т. д.) и особенно на территории Азербайджана. Здесь они известны в Гобустане, Хачбулаке, Шамхоре, Астаре, Мильской степи и т. д. (Кушнарева К.Х., 1954; Кесаманлы Г.П., 1964; Махмудов Ф.Р. и др., 1964; Иессен А.А., 1965в; Мурадова Ф.М., Рустамов Д.Н., 1970; Рустамов Д.Н., Мурадова Ф.М., 1971; Кесаманлы Г.П. и др., 1978; 1979; и др.). В большинстве своем эти курганы небольших размеров, диаметром в среднем 15 м при высоте 1,5–2 м, сложены из камня. В основании некоторых курганов прослежены каменные кромлехи (Рустамов Д.Н., Мурадова Ф.М., 1971, с. 391; Кесаманлы Г.П. и др., 1979, с. 514).

Из общей группы курганов Закавказья эпохи ранней бронзы заметно выпадает большой курган в Мильской степи. Он отличается не только крупными размерами каменно-земляной насыпи и могильного сооружения, но и характером содержавшейся в погребении керамики (Иессен А.А., 1965в, с. 153–194), что не позволяет рассматривать его как памятник куро-аракской культуры (Мунчаев Р.М., 1975, с. 171).

Чем вызвано столь широкое распространение в восточной части ареала куро-аракской культуры курганного обряда захоронения, сказать с определенностью трудно. Известно, что этот обряд в Восточном Закавказье появился рано, не позднее энеолита (Гуммель Я.И., 1948, с. 15–22; Кушнарева К.Х., 1954, с. 169; Нариманов И.Г., 1958, с. 23, 24; Мунчаев Р.М., 1975, с. 64, 65).

Рассмотрим могильные сооружения и обряд захоронения. Начнем с курганных погребений. Последние совершены в грунтовых ямах и каменных ящиках обычно четырехугольной формы, а также в крупных прямоугольных могилах, устроенных под центральной, юго-восточной или юго-западной частями насыпи. Так, в курганах в местности Османбозу, на правом берегу Куры открыты могилы размерами 3×5×1,7 и 4×3,5×1,4 м. В первом случае дно могилы было обмазано глиной, а яма перекрыта четырьмя продольными и 12 поперечными бревнами. В могиле были погребены 34 человека в скорченном положении, на боку (Кесаманлы Г.П. и др., 1978, с. 498). Инвентарь состоял из 17 глиняных сосудов. В могиле второго кургана открыты останки одного погребенного со следами огня (Кесаманлы Г.П. и др., 1981, с. 421). В двух других курганах там же обнаружены захоронения с трупосожжениями, а еще два кургана представляли, очевидно, кенотафы (Кесаманлы Г.П. и др., 1979, с. 514)[12]. Отметим, что случаи трупосожжения отмечены и в отдельных курганах других районов Азербайджана. В западной же части ареала куро-аракской культуры погребения с трупосожжениями до сих пор не зафиксированы.

Следует обратить внимание также на ряд курганов в Кахетии (Машнаари I и II, Мелегле), в которых захоронения находились не в специальных могилах, а были устроены непосредственно под насыпью, на уровне дневной поверхности (Дедабришвили Ш.Ш., 1979, с. 56, 57). Здесь же отмечены выкладки дна могил галькой. Эти черты характерны и для курганов позднего этапа майкопской культуры.

На сложность обряда погребения указывают и грунтовые могильники. Достаточно полное представление о них дают могильники в Кикети, Амиранисгора, Самшвилде, Ариче, Эларе и т. д. В них открыты захоронения в четырехугольных и реже овальных грунтовых ямах, иногда засыпанных булыжниками, каменных ящиках и склепах (табл. 11). Преобладающий тип могил — это каменные ящики и склепы. В основном они были прямоугольной формы. В Самшвилде, например, где вскрыто 37 могил эпохи ранней бронзы, размеры их достигали в среднем 2,5×1,5 м. Они были ориентированы по оси восток-запад или юг-север с небольшими отклонениями. Там встречены и две могилы округлой формы диаметром 1 м, в которых были погребены по одном ребенку (Мирцхулава Г.И., 1975, с. 74, 75).

Особую форму составляют подковообразные склепы, открытые в Эларе, Амиранисгора, Тамариск и Кикетском могильнике. Стены их, сложенные насухо из камней, судя по склепам Кикети, суживались кверху, образуя, видимо, сводчатое перекрытие. Склепы были ориентированы с севера на юг или с северо-запада на юго-восток. Вход во всех случаях был обращен к югу (Пхакадзе Г.Г., 1963, с. 36).

Большинство могил, во всяком случае в Самшвилде и Кикети, содержало коллективные захоронения. Они являлись, вероятно, семейными усыпальницами (Мирцхулава Г.И., 1975, с. 74; Пхакадзе Г.Г., 1963, с. 138). В погребениях же Амиранисгора представлены как одиночные захоронения, так и парные, и коллективные (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 66).

Отметим, что для могильников Шида Картли (Квацхелеби, Хизаантгора) характерно отсутствие каменных склепов и ящиков. Погребения здесь совершены в грунтовых могилах, стены отдельных из них были выложены камнями. В них находились одиночные и парные захоронения (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 75). В Цихиагора-Гудабертке открыты также небольшие сырцовые склепы. Все это отражает локальные особенности шида-картлийских памятников куро-аракской культуры.

Погребения в грунтовых могилах, каменных ящиках и склепах совершены, как правило, в скорченном положении на боку, с произвольной ориентировкой (табл. 11). В склепах Самшвилде, например, покойники укладывались головой к входу (Мирцхулава Г.И., 1975, с. 74). В некоторых грунтовых могилах Кикети скелеты оказались без черепов. В них отсутствовал и какой-либо инвентарь. Подавляющее же большинство погребений содержит инвентарь, главным образом глиняные сосуды. В отдельных могилах встречены и металлические предметы, в том числе редко золотые украшения, как в Шенгавите (Азизян Г., 1963). Вещи положены преимущественно у изголовья, в ногах или вдоль погребенного. В некоторых погребениях отмечены угольки и остатки жертвоприношений в виде костей животных.

Таблица 11. Погребения куро-аракской культуры.

1 — Триалети; 2, 3, 6 — Элар; 4, 5 — Тквиави; 7 — Мингечаур; 8 — Самшвилде; 9 — Урбниси.

Такова общая характеристика погребальных сооружений и обряда захоронения куро-аракских племен. Обращает на себя внимание разнообразие могильных конструкций и способов погребения. До сих пор остается неясным, как хронологически соотносятся между собой три основных типа погребальных сооружений — грунтовые могилы, каменные ящики, склепы, каков их генезис. Попытки установить это привели исследователей к прямо противоположным выводам. Так, для Амиранисгора развитие их намечается в следующей последовательности: наиболее древними здесь являются подковообразные склепы и группа каменных ящиков; затем на протяжении значительного периода жизни поселения погребения совершались только в каменных ящиках, а в позднейший период — в грунтовых могилах, засыпанных камнями (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 66). Совершенно иная картина представляется в Эларе, где раскопано 21 погребение. Здесь ранними являются грунтовые могилы, а позднейшими — подковообразные склепы. Верхняя дата первых определена 2700 г. до н. э., а последние датированы второй половиной и концом III тысячелетия до н. э. (Ханзадян Э.В., 1979, с. 152, 153). Наконец, в Квацхелеби и Хизанаантгора на всем протяжении жизни данных поселений погребения совершались только в грунтовых могилах.

Степень изученности погребальных памятников куро-аракской культуры такова, что в настоящее время трудно решить этот и другие связанные с этим вопросы.

Основные категории инвентаря.

Памятники куро-аракской культуры дали огромный по количеству и разнообразию вещевой материал. Он включает в себя главным образом орудия труда и глиняную посуду, а также другие бытовые предметы, различные поделки, предметы вооружения и украшения. Орудия труда изготовлены в основном из различных пород камня, обсидиана, кости и редко бронзы, сосуды — из местных пород глины, оружие и украшения — из камня и металла.

Каменный инвентарь. Орудия труда. Подавляющее большинство орудий труда связано с земледельческим процессом и переработкой продуктов земледелия. Это каменные зернотерки, терочники, ступки, песты, кремневые и обсидиановые вкладыши в наборные серпы. Они встречены на каждом поселении, как на равнине, так и в горных районах. Количество обнаруженных на отдельных поселениях зернотерок достигает многих десятков, а серповых вкладышей — несколько сот (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 106).

Зернотерки сделаны из туфа, базальта, песчаника и других пород камня и имеют ладьевидную прямоугольную и овальную форму (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 9; Kosay H.Z., 1964, pl. LVIII–LX; Ханзадян Э.В., 1967, табл. IV; Исмаилов Г.С., 1978б, табл. XXI; и др.). Они достигают в длину 30–50 см, в ширину в среднем 18 см, в толщину 4–6 см, прогиб рабочей поверхности 3–5 см. Несколько меньше по размерам терочники. Много ступок. Песты к ним изготовлены из плотных камней продолговатой формы и, подобно другим орудиям, имеют следы сработанности (Ханзадян Э.В., 1967, табл. III–IV; 1969, табл. III–IV; 1979, табл. X; Сардарян С.А., 1967, табл. XLVII, 5-11; Хачатрян Т.С., 1975, рис. 11, 12; и др.).

Орудиями жатвы являлись серпы с изогнутой костяной или деревянной основой, в которую были укреплены кремневые и обсидиановые вкладыши нередко с зубчатым рабочим краем. Вкладыши в основном прямоугольной и вытянутой треугольной формы (срединного и концевого типа). Наряду с такими наборными серпами в эту эпоху в Закавказье использовались уже и бронзовые серпы (табл. 12, 63–67).

Таблица 12. Куро-аракская культура.

1-67 — изделия из бронзы; 68 — план и разрез плавильной печи, Бабадервиш II; 69–71 — сопла; 72, 80–88 — формы для отливки топоров и других предметов; 73–76 — медные бруски; 77, 78 — льячки (Хизанаантгора); 79 — медный слиток в форме топора.

1, 2, 4, 5, 7-12, 14, 16, 19–22, 30–32, 34, 33, 37, 41, 44–46, 48, 51, 53–55, 60, 63, 67, 77, 78, 83 — из памятников Грузии; 3, 6, 13, 23, 25, 33, 36, 47, 56, 59, 65, 73–76, 79, 87 — из памятников Армении; 15, 17, 18, 49, 50, 52, 64, 68, 69, 71, 72, 80–82 — из памятников Азербайджана; 29, 61, 62, 66 — из памятников Анатолии; 70 — Яниктепе; 85 — Геойтепе; 84 — Галгалатли (Дагестан).

Из землеобрабатывающих орудий укажем на находки каменных мотыг. Они встречены в единичных экземплярах и лишь на нескольких поселениях: например, орудие из Бабадервиша шириной около 15 см и длиной 10 см, в верхней части его по бокам имеются выемки для укрепления рукоятки (Исмаилов Г.С., 1963, с. 142). Вспашка земли производилась, вероятно, с помощью тягловой силы деревянной и костяной сохой.

Следующая группа каменных орудий — топоры. Представлены в основном три типа. Первый тип составляют плоские клиновидные подшлифованные топоры. Найдены в Нахичеванском Кюльтепе I, Бабадервише, Гарни и некоторых других поселениях Закавказья, а также в Пулуре, Великенте и Серженьюрте (Ханзадян Э.В., 1969, рис. 20; Мунчаев Р.М., 1961, с. 55–57; 1975, с. 338, 339; Исмаилов Г.С., 1973, с. 143; и др.). Такие орудия были широко распространены, особенно на Северном Кавказе, в неолите и энеолите. В эпоху ранней бронзы они заменяются соответствующими металлическими орудиями.

Ко второму типу относятся преимущественно массивные топоры с желобчатым перехватом в средней или верхней части. Они обнаружены в памятниках Закавказья (Шенгавит, Шрешблур, Элар, Нахичеванский Кюльтепе I и др.) и Северо-Восточного Кавказа, в том числе Великентском и Серженьюртовском поселениях (Котович В.Г., 1959, табл. I, 5; Мунчаев Р.М., 1961, с. 58, табл. III; Сардарян С.А., 1967, табл. XLVIII, 3, 4; Ханзадян Э.В., 1967, рис. 5; табл. V, 2).

Третий тип — сверленые топоры. Общее количество их также невелико, и происходят они в основном из памятников западной части ареала куро-аракской культуры, в частности Пулура, Шенгавита и других поселений (Мунчаев Р.М., 1961, с. 57; Ханзадян Э.В., 1967, табл. VIII; Kosay H.Z., 1976. pl. 99). Некоторые из них представляют проушные клиновидные топоры, аналогичные соответствующим бронзовым орудиям. У других топоров отверстие для рукоятки находится не у обушной части орудия, а в центре. Обнаружены топоры с незаконченным сверлением. Неясно, являются ли каменные сверленые топоры прототипами металлических проушных топоров, или же их следует рассматривать как имитацию последних в камне.

Рассмотрим здесь же и некоторые другие изделия из камня. Это, во-первых, предметы вооружения: навершия булав и наконечники стрел. Булавы найдены в памятниках Армении (Шенгавит, Двин, Гарни и др.), Грузии (Ткиави, Триалети и др.), Азербайджане (Хаченагетские курганы, Нахичеванский Кюльтепе I и др.) и Великентском и Каякентском поселениях в Дагестане (Куфтин Б.А., 1941, табл. CXV; Макалатия С.А., 1943, рис. 28; Пиотровский Б.Б., 1949б, с. 174; Кушнарева К.Х., 1954, с. 170; Абибуллаев О.А., 1957, рис. 74; Мунчаев Р.М., 1961, с. 66, 67; Есаян С.А., 1966, с. 51–53; Ханзадян Э.В., 1967, табл. VI; и др.). Они изготовлены из диабаза, базальта, мрамора и других пород камня и имеют шаровидную и реже грушевидную форму.

В комплексах куро-аракской культуры представлено немалое количество кремневых и обсидиановых наконечников стрел. Они треугольной формы и в основных трех типов: с прямым или слегка округленным основанием, выемчатые и черешковые. На ряде памятников (Гарни, Бабадервиш, Квацхелеби, Серженьюрт и др.) встречены стрелы двух и даже всех трех типов (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXIII–XXXIV; Ханзадян Э.В., 1969, рис. 17; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 75, 1-16; Исмаилов Г.С., 1978б, табл. XXV), а в могильнике Самшвилде, например, представлены только наконечники стрел с черешком (Мирцхулава Г.И., 1975, табл. XI, 1–8). Преобладают стрелы с выемчатым основанием и черешковые. В составе первых представлены стрелы как с небольшой, так и глубокой выемкой треугольной и главным образом полукруглой формы. Среди стрел этого типа, а также с прямым основанием имеются асимметричные наконечники стрел обычно небольших размеров. Они найдены в Мохраблуре, Бабадервише, некоторых поселениях Шида Картли и Юго-Осетии, а также в Великентском, Серженьюртовском и Луговом поселениях на Северо-Восточном Кавказе (Мунчаев Р.М., 1961, с. 64–66; 1975, с. 350; Есаян С.А., 1966, с. 43–45; Исмаилов Г.С., 1978б, с. 82). Любопытно, что находки асимметричных стрел в большинстве случаев сделаны в районах, пограничных или близких ареалу майкопской культуры, для которой, как известно, подобные стрелы довольно типичны.

Что же касается черешковых стрел, то все они происходят из памятников Закавказья и Восточной Анатолии (Ханзадян Э.В., 1969, рис. 17; Мирцхулава Г.И., 1975, табл. XI, 1–8; Kosay H.Z.,1976. pl. 94; Исмаилов Г.С., 1978б, табл. XXV, 1-10). Они треугольной формы и по оформлению и размерам черенка делятся на две разновидности: с коротким широким и удлиненным узким черенком. Еще один тип стрел, сделанных из кости, рассмотрен ниже.

Из других каменных изделий укажем на пряслица округлой и полусферической формы (Ханзадян Э.В., 1967, табл. XXVI). Такие орудия из глины и особенно из кости многочисленны в куро-аракских комплексах, а каменные встречаются редко. Отметим также находки каменных грузил, сделанные в Коси-Чотере, Гарни, Пулуре и других поселениях (Ханзадян Э.В., 1963, рис. 4, 3, 4; 1969, рис. 22; Kosay H.Z., 1976. pl. 100–101). Необычны грузила из Великента. Они изготовлены из плоской овальной гальки длиной 4–5 см и имеют выбоины на противоположных сторонах (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 12, 1–3). Подобные предметы известны также из Очамчирского поселения в Абхазии. Считается, что они могли служить как грузила для сетей и ткацкого станка (Соловьев Л.Н., 1939, с. 30).

Отдельную группу составляют каменные украшения в виде разнообразных бус — плоских кольцевидных, бочонкообразных, цилиндрической формы и др. Они представлены главным образом в погребальных комплексах. Так, значительная серия бус из различных пород камня обнаружена в погребениях Квацхелеби (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXIV, XXXVI). Единичные находки каменных «пуговиц» и подвесок (Ханзадян Э.В., 1963, рис. 3, 2–4; Исмаилов Г.С., 1978б, рис. 6, 1–2; и др.). Здесь же укажем на обнаруженные в Бабадервише подвески из перламутра в виде небольших плоских кружочков диаметром до 2 см и цилиндрическую бусину из фаянса длиной 0,9 см, являющиеся, по всей вероятности, предметом ближневосточного импорта (Исмаилов Г.С., 1978б, с. 84, рис. 6, 3, 4).

Костяной инвентарь. Наиболее распространенными изделиями являются шилья и проколки. Они представлены в каждом поселении куро-аракской культуры. Значительные серии этих орудий происходят, например, из Нахичеванского Кюльтепе I, Бабадервиша, Шенгавита, Гарни, шида-картлийских поселений, памятников Восточной Анатолии и Северо-Восточного Кавказа и др. (Абибуллаев О.А., 1957, с. 440, 441; Мунчаев Р.М., 1961, с. 62, 63; Ханзадян Э.В., 1969, с. 32–35; Kosay H.Z., 1976. pl. 104–107; Исмаилов Г.С., 1978б, табл. XXIII; и др.). Подавляющее большинство их имеет обычную для костяных орудий данного типа форму и ничем не отличается от подобных предметов предшествующей и последующей эпох Кавказа и многих других областей. Шилья и проколки изготовлены из эпифизов и других ножных костей мелкого рогатого скота. Рабочий край их заострен и заполирован в результате употребления. Они достигают в длину от 5–6 до 10–12 см. Некоторые из них выработанной формы и более тщательно изготовлены, прямые или слегка изогнутые. Одни проколки и шилья имеют на расширенном и обычно уплощенном конце округлое отверстие, а другие — по две глубокие нарезки для подвешивания или привязывания (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 14, 15; Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXIII, 8; Kosay H.Z., Vary H., 1964, lev. XLVI; Ханзадян Э.В., 1969, рис. 23). Они использовались, видимо, и как иглы.

Еще одну группу костяных орудий составляют полусферические пряслица, обнаруженные во многих поселениях (Ханзадян Э.В., 1969, рис. 24; 1979, табл. X, 18; и др.). Отмечены случаи находок их и в погребениях, например, в Грмахевистави (Абрамишвили Р.М. и др., 1980, с. 201).

Из других костяных изделий отметим наконечники стрел. Они известны в нескольких экземплярах и в основном из Шенгавита (Сардарян С.А., 1967, табл. XLVI, 3–5). Среди них удлиненные с коротким черенком, округлые в сечении и короткие трехреберные с длинным черенком. Близкие к первым по форме и размерам костяные стрелы происходят из погребения ранней бронзы в Чечено-Ингушетии (Мунчаев Р.М., 1975, с. 306, рис. 73, 2).

Таков в целом каменный и костяной инвентарь куро-аракской культуры. Он весьма выразителен и убедительно подчеркивает земледельческий характер данной культуры. Если сопоставить его, например, с каменным инвентарем майкопской культуры, то мы увидим, что последний содержит немало типов орудий, предшествующих эпох и обладает сравнительно архаичным обликом.

Металлический инвентарь. История металлургии и металлообработки раннебронзового века Кавказа, и в частности Закавказья, — это большая и специальная тема, в разработке которой достигнуты немалые успехи и изучению которой посвящена серия важных исследований (Иессен А.А., 1935; Джапаридзе О.М., 1955; Селимханов И.Р., 1960а, б; 1964; 1986; Мартиросян А.А., 1967; Кашкай М.А., Селимханов И.Р., 1973; Геворкян А.Ц., 1980; Гаджиев М.Г., 1986в; Исмаилов Г.С., 1987б; и др., в том числе обобщающая сводки по металлу куро-аракской культуры: Абесадзе Ц.Н., 1969). Это избавляет нас от необходимости рассматривать вопросы, связанные с данной проблемой.

Металлообработка у куро-аракских племен представляет по сравнению с энеолитической эпохой качественно новую ступень развития. Если в памятниках предшествующего периода металл представлен крайне ограниченным набором изделий, отличающихся архаичностью форм, то в эпоху ранней бронзы мы наблюдаем здесь значительный ассортимент бронзовых предметов, несравненно широкое распространение и совершенно очевидные свидетельства производства их на месте, в самих поселениях, в частности в Гарни, Ариче, Шаглама II, Нахичеванском Кюльтепе I, Мишарчае, Бабадервише, Гаракепектепе, Амиранисгора, Квацхелеби, Хизанаантгора, Галгалотли, Геойтепе, Яниктепе и др., найдены не только сами бронзовые изделия, но и орудия (табл. 12, 69–88), связанные с их производством (сопла, тигли, литейные формы), открыты остатки медеплавильных горнов (табл. 12, 68) и шлаки (Чубинишвили Т.Н., 1963, с. 98; Абибуллаев О.А., 1965б, с. 65–73; Махмудов Ф.Р. и др., 1968, с. 17–19; Ханзадян Э.В., 1969, с. 37, 38, 167; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 113–116, рис. 40; Мунчаев Р.М., 1975, с. 393, 394; Хачатрян Т.С., 1975, с. 52–58; Есаян С.А., 1976, с. 25; Biscione R., Pecorella P.E., 1984. pl. XLII, а; Исмаилов Г.С., 1987в, с. 15, 16; Халилов Д.А., 1987, с. 555, 556; и др.).

Бесспорно, что металлургия куро-аракской культуры развивалась на местной меднорудной базе. В ареале этой культуры имеются целые меднорудные районы и значительное количество месторождений меди (Иессен А.А., 1935, с. 32, 62; Геворкян А.Ц., 1980, с. 21–31). Металлурги одного и того же поселения, как устанавливается, использовали иногда сырье из нескольких месторождений, отличающихся различной геохимической характеристикой (Геворкян А.Ц., 1980, с. 53).

Металл куро-аракской культуры включает значительное число бронзовых орудий, предметов вооружения и украшений, обнаруженных в поселениях и погребениях и представленных случайными находками. Встречены также единичные украшения из свинца, серебра и золота. Подавляющее большинство этих изделий подвергнуто спектральному анализу (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. I–VII; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 130–135). Результаты последнего свидетельствуют, что значительная часть их изготовлена из медно-мышьяковистой бронзы, остальная — из медно-никелевой бронзы (эта часть делится на две группы: изделия на медной основе с низким содержанием никеля и высоконикелевые). В коллекции металла представлены и отдельные предметы из «чистой» меди, без каких-либо повышенных концентраций легирующих компонентов, оловянистой и мышьяковисто-оловянистой бронз и сплава меди с серебром (Геворкян А.Ц., 1980, с. 48). Аналогичные по составу бронзы содержатся и в анатолийских памятниках III тысячелетия до н. э. Правда, здесь довольно высок процент (23 %) изделий из оловянистой бронзы (Геворкян А.Ц., 1980, с. 64).

Рассмотрим сами металлические предметы. Орудия труда составляют серпы, топоры, шилья и ножи. Бронзовые серпы найдены в Нахичеванском Кюльтепе I, Гаракепектепе, Гарни, Хизанаантгора, Амиранисгора, Пулуре и Каразе. Они небольшие, изогнутые, с широким и узким лезвием, имеют черенки для укрепления ручек (табл. 12, 63–67). Укажем здесь же и находку в Ариче глиняной формы для отливки серповидного орудия, применявшегося, как полагают, при обработке кожи (Хачатрян Т.С., 1957, с. 56–58, рис. 14).

Топоры в основном трех типов: тесловидные, проушные, клевцы. Первые известны в небольшом количестве, но во всех областях Закавказья и Восточной Анатолии (Караз). Они плоские, рабочий край орудия слегка округлен и заострен. У отдельных топоров верхняя часть отогнута и свернута (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. 1, 16) подобно некоторым тесловидным орудиям со свернутой втулкой из Южной Месопотамии. Они все найдены на территории Грузии (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 127). Размеры их: длина в среднем 7–8 см, ширина 4 см. Выделяются размерами и пропорциями тесловидные орудия из Приереванского клада (Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1977, рис. 47, 1–4). Они узкие и вытянутые (длиной до 18 см), имеют четко выделенное лезвие (табл. 12, 23). На местное производство топоров данного типа указывают находки глиняной модели тесла (Арич) и особенно глиняной одностворчатой формы для отливки таких орудий, обнаруженной, например, в Квацхелеби (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 123; Хачатрян Т.С., 1975, с. 56).

Топоры второго типа четко подразделяются на две группы: топоры проушные и трубчато-обушные. Для куро-аракской культуры характерны первые, в то время как трубчато-обушные связываются главным образом с памятниками позднейшей фазы раннебронзового века Закавказья, причем концентрирующимися преимущественно в Западной Грузии (Джапаридзе О.М., 1955; 1961; Абесадзе Ц.Н., 1969; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 122, 123; Хачатрян Т.С., 1975, с. 54, 55; Чартолани Ш.Г., 1989, с. 44–48; и др.). Проушные топоры использовались во всем ареале рассматриваемой культуры. Отсюда, в основном с территории Армении и Грузии, происходит около 20 находок таких топоров (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. VI), в своем большинстве, правда, являющихся внекомплексными (табл. 12, 27, 28, 34–38). Но более важно то, что в ряде куро-аракских памятников обнаружены (табл. 12, 83, 84, 87, 88) глиняные двустворчатые (Нахичеванский Кюльтепе I, Гаракепектепе, Гарни, Галгалатли) и каменная форма для их отливки (Абибуллаев О.А., 1965, рис. 2, 3; Исмаилов Г.С., 1972, с. 480; Ханзадян Э.В., 1969, рис. 27; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 30, 4–6; Гаджиев М.Г., 1987д, рис. 1, 21). У топоров, отлитых в этих формах, были прямая клиновидная рабочая часть и ровный обух. Эта наиболее архаичная форма обушных топоров. Сравнительно развитую форму составляют топоры со слегка изогнутой рабочей частью и несколько опущенным обухом, подобные найденному в поселении Караз (Kosay H.Z., Turfan K., 1959, p. 172–178) и представленные серией случайных находок. Аналогичен им, вероятно, и топор, который был отлит в форме, обнаруженной, в частности, в Галгалатли (табл. 12, 84). Предполагается, что эти топоры занимают как бы промежуточное положение между отмеченной архаичной формой проушных топоров и трубчато-обушными (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 122) и что последние приходят на смену проушным топорам (Хачатрян Т.С., 1975, с. 55). Но так ли оно было на самом деле?

Трубчато-вислообушные топоры (табл. 12, 30, 31, 39, 40) появились позже проушных, и типичны только для одной области Закавказья — Западной Грузии, особенно Сачхерского района (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. III), в то время как проушные были распространены значительно шире, во всем ареале куро-аракской культуры. В других областях Южного Кавказа несколько трубчато-обушных топоров и одна глиняная модель найдены в Армении и два топора в Юго-Осетии (Куфтин Б.А., 1940, с. 15; 1949а, с. 71; Джапаридзе О.М., 1961, с. 144; Мартиросян А.А., 1967, с. 38; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 123; Хачатрян Т.С., 1975, рис. 14). Но эти топоры типологически несколько отличны от западногрузинских орудий, а те и другие, в свою очередь, не обнаруживают абсолютных аналогий среди соответствующей группы бронзовых изделий в Месопотамии и Иране. Предполагается, однако, что сачхерские топоры тяготеют по форме к луристанским, а некоторые орудия из Армении и Юго-Осетии сближаются с шумерскими и эламскими образцами (Куфтин Б.А., 1949а, с. 71; Мартиросян А.А., 1967, с. 41; Хачатрян Т.С., 1975, с. 56). Все это затрудняет в настоящее время решение вопроса, какие именно топоры или варианты топоров послужили прототипами трубчато-обушных топоров Закавказья. Что же касается более ранних типов бронзовых проушных топоров, то они, как и многочисленные аналогичные орудия III тысячелетия до н. э. Северного Кавказа, повторяют формы переднеазиатских, в частности месопотамских, топоров.

По всей вероятности, под влиянием Передней Азии на Кавказе появились и топоры-клевцы. В общей сложности здесь найдено около 20 таких комбинированных орудий (табл. 12, 24–26), в том числе три в Прикубанье, один в Дагестане, пять в Грузии и десять в Армении, причем восемь из последних находились в составе Приереванского клада (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. V, 118–121; Котович В.Г., Котович В.М., 1973, рис. 1, 4; Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973, с. 124, рис. 47, 5-11; Мунчаев Р.М., 1975, с. 396; и др.). К сожалению, клевцы, найденные в ареале куро-аракской культуры, представляют случайные находки. Они имеют в центре или чаще в верхней части округлое обушное отверстие для рукоятки. Топоры-клевцы из Приереванского клада все различного размера (длиной от 19 до 28,5 см), следовательно, они отлиты в разных формах. Их близость с некоторыми из других аналогичных бронзовых изделий, обнаруженных в Армении и Грузии, позволяет предполагать, что они происходят из единого центра производства (Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973, с. 123, 124). Эти орудия считаются типичными для Передней Азии, откуда они проникли на Кавказ и далее в Европу (Абесадзе Ц.Н., 1969, с. 129; и др.). В Закавказье их затем стали производить на месте. В частности, одним из очагов древней металлургии, где было налажено их производство, являлся, возможно, Алавердский в Армении (Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973, с. 124).

Следующая группа бронзовых орудий — шилья. В Закавказье они представлены единичными находками с энеолитического периода. Но в эпоху ранней бронзы они получают широкое распространение — эти орудия обнаружены почти во всем ареале куро-аракской культуры (Абесадзе Ц.Н., 1969, с. 129; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 116; Хачатрян Т.С., 1975, рис. 15). Повсеместно шилья отличаются в общем одинаковой формой (все они четырехгранные) и близкими размерами (длина их до 5–6 см).

К числу единичных находок относится бронзовое долотовидное оружие, обнаруженное, в частности, в поселении Квемо Араниси (Глонти М.Г., 1982, с. 410). Оно отлично по форме и размерам от подобных орудий, представленных в комплексах майкопской культуры.

Отдельную группу изделий составляют кинжалы и ножи-кинжалы (табл. 12, 43, 54–62). Большая часть их относится, конечно, к предметам вооружения, но отдельные использовались и как орудия труда. В частности, таковым может считаться обнаруженный в погребении 10 Эларского могильника бесчеренковый нож-кинжал (Ханзадян Э.В., 1979, рис. 71). Аналогичные ножи-кинжалы в Закавказье больше неизвестны, но они встречены в отдельных раннемайкопских комплексах Северного Кавказа (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 41).

Плоские кинжальные клинки с коротким черенком довольно многочисленны и происходят как из Закавказья (Элар, Степанакертские курганы, Хизанаантгора, Квацхелеби, Амиранисгора и др.), так и Северо-Восточного Кавказа (Луговое), Восточной Анатолии (Караз) и Северо-Западного Ирана (Яниктепе, Геойтепе К). Короткие кинжалы являются ранними, они подтреугольной и листовидной формы (табл. 12, 43, 60–62). Сравнительно поздние удлиненных пропорций, снабжены иногда продольным ребром (табл. 12, 56–59). Серия таких кинжальных клинков происходит из Элара (Ханзадян Э.В., 1970, рис. 68, 69, табл. VII, 8-12). Там найден и обломок кинжала с металлической рукояткой (Ханзадян Э.В., 1979, рис. 47). Различные типы кинжалов оказались представлены и в курганах Сачхере. Наряду с кинжальными клинками простых форм здесь (на Царцисгора и в Корети) обнаружены и два кинжала с литыми бронзовыми рукоятками (табл. 12, 54, 55), покрытыми рельефным орнаментом (Джапаридзе О.М., 1961, с. 263, рис. 32). Отметим, кстати, что кинжал с бронзовой рукояткой происходит также из могильника майкопской культуры у ст-цы Новосвободной, а в Квацхелеби найден глиняный сосуд с рельефным изображением подобного кинжала.

В Закавказье сделаны находки и другого вида вооружения. Это массивные бронзовые наконечники копья (Джапаридзе О.М., 1961, рис. 33; Махмудов Ф.А. и др., 1968, рис. 5, 8). Они двух вариантов — со сплошным круглым черенком, загнутым крючком (табл. 12, 41–42, 44), и с резко отделенным от круглого черенка четырехгранным насадом (табл. 12, 45–50). Известно уже более десяти таких экземпляров. Большинство находок в Закавказье не связано с комплексами. Укажем на два памятника эпохи ранней бронзы в Азербайджане, где они найдены. Это курган 9 в Гобустане, откуда происходит ромбовидный наконечник копья с черенком (Мурадова Ф.М., Рустамов Д.Н., 1971, с. 390). Еще два бронзовых копья обнаружены в курганах у с. Тельман Астаринского р-на Азербайджана (Махмудов Ф.А. и др., 1968, рис. 5, 7, 8). Один из них достигает в длину 27 см, в том числе длина лезвия 15,5 см. По середине лезвия проходит ребро, а черенок разделен на две части — четырехгранный шип и утончающийся к основанию лезвия округлый стержень (табл. 12, 49). Второе копье (длиной 14 см) имеет короткое перьевидное лезвие и длинный стержень (табл. 12, 48).

На Кавказе аналогичные наконечники копья найдены еще в Дагестане (Чиркейское поселение) и в Прикубанье (курганы у станиц Новосвободной и Псебайской). Они представлены в значительном количестве в переднеазиатских комплексах и являются, в частности, одной из древнейших форм металлического оружия в Шумере. Прототипами кавказских наконечников копья послужили, вероятно, именно шумерские образцы. В подражание им копья стали изготовлять и на месте, в Закавказье, о чем свидетельствует литейная форма для заготовки копья (табл. 12, 72), обнаруженная в Амиранисгора (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 125, рис. 40, 13).

С этим видом оружия связаны и копья-штыки, обычно четырехгранные в сечении и с выделенным черенком (табл. 12, 51, 52). Они найдены в нескольких памятниках Закавказья — Нахичеванском Кюльтепе I, Квацхелеби и Царцисгора в Сачхере и подробно рассмотрены в литературе, как и описанные выше топоры, наконечники копья и другие бронзовые изделия переднеазиатских типов (Куфтин Б.А., 1949а, с. 74; Джапаридзе О.М., 1961, с. 159; Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXVI; Абесадзе Ц.Н., 1969, с. 128; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 125; Мунчаев Р.М., 1975, с. 396). Узкие штыковидные копья встречены в тех же областях Передней Азии, где найдены и обычные копья, но их значительно меньше. Они датируются в пределах III тысячелетия до н. э., но попадаются редко и в комплексах средней бронзы, как, например, в Хачбулакском кургане в Азербайджане и Верхнегубинском поселении в Дагестане (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 125).

Значительна и разнообразна коллекция бронзовых украшений. Она включает бусы биконической, бочонкообразной и иных форм, в том числе в виде спиралек (табл. 12, 6, 7); височные и другие подвески — полутораспиральные, каплевидные, грушевидные, в виде лунницы, с незамкнутыми концами и т. д. (табл. 12, 5); браслеты (табл. 12, 1–3); различные булавки (табл. 12, 9-22). Весь набор отмеченных украшений обнаружен, например, в погребениях Квацхелеби (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXIV, XXXVI). Там же найдена уникальная для этого периода Кавказа бронзовая диадема с зооморфными изображениями (табл. 12, 8). Из ряда памятников происходят золотые бусы (Шенгавит) и височные кольца (Степанакерт, Триалети, Царцисгора), а также серебряные кольца-спирали (Квацхелеби, Корети, Амиранисгора) и массивная свинцовая подвеска из Амиранисгора (Абесадзе Ц.Н., 1969, с. 130).

Браслеты обычно спиральные, свернуты в два или три витка (табл. 12, 1–3), как из Квацхелеби, Элара и других памятников (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXXVI; Чилашвили Л.А., 1964, рис. 4, 2; Ханзадян Э.В., 1979, табл. VIII, 3, 4; и др.). А в погребениях Дзагина и Сачхере обнаружены многовитковые браслеты (Абесадзе Ц.Н., 1969, табл. II, 56, 57; табл. V, 110–114).

Интересной категорией бронзовых украшений являются булавки. В пределах ареала куро-аракской культуры они встречены примерно в десяти памятниках (Нахичеванский Кюльтепе I, Османбозу, Арич, Хизанаантгора, Квацхелеби, Бешташени, Самшвилде, Сачхере, Караз, Геойтепе), главным образом на территории Грузии (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 116, 127–128; Хачатрян Т.С., 1975, с. 57, 58; Мирцхулава Г.И., 1975, с. 77; Кесманлы Г.П., 1981, с. 421). Булавки в основном трех типов — с навершием в виде двух валют (табл. 12, 4, 9, 12, 16), с петлевидной головкой и проволочной обмоткой в верхней части (табл. 12, 13, 15) и Т-образные (табл. 12, 19–22). Первые подразделяются на несколько разновидностей, основную из которых составляют булавки с двумя волютами; другую — булавки просто с полукруглым навершием, как из Амиранисгора (табл. 12, 14; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, рис. 43, 3). Третью — отличающаяся коротким стержнем булавка из Арича (Хачатрян Т.С., 1975, рис. 15). Кстати, в Ариче найдена еще одна оригинальная булавка с навершием в виде двух роговидных отростков с утолщениями в концевой части (Хачатрян Т.С., 1975, рис. 15).

Булавки с навершием, оканчивающимся двумя волютами, считаются сравнительно ранними украшениями подобного рода. В ряде памятников они встречаются вместе с булавками второго типа (Амиранисгора), а в Квацхелеби даже с Т-образной булавкой. Наличие в Нахичеванском Кюльтепе I и Амиранисгора булавок с петлевидной головкой и спиральной обмоткой позволяет считать, что и данный тип булавок появился в Закавказье, как и в Передней Азии, рано, не позднее первой половины III тысячелетия до н. э. (Джапаридзе О.М., 1961, с. 265). Оба эти типа булавок бытовали, судя по их находкам (особенно булавок с петлевидной головкой), в Сачхере в середине и второй половине III тысячелетия до н. э. (Джапаридзе О.М., 1961, табл. XIII, 8, 9; XVIII, 11; XXIV, 3, 12).

Булавки с петлевидной головкой появились, видимо, сравнительно позже булавок с навершием, оканчивающимся двумя волютами, но раньше Т-образных булавок. По соответствующим комплексам сачхерских курганов четко устанавливается, что булавки с петлевидной головкой относительно старше Т-образных булавок (Джапаридзе О.М., 1961, с. 264, 265). Последние нехарактерны для куро-аракской культуры и появились на самом позднем этапе раннебронзового века, причем только в одном из районов Закавказья. Действительно, вся известная из Закавказья коллекция Т-образных булавок обнаружена в курганах Сачхере (Джапаридзе О.М., 1961, табл. XII, 1–3; XIII, 1; XIX, 4, 5). За пределами этого района находка подобной булавки на Южном Кавказе сделана пока лишь только в Квацхелеби (Абесадзе Ц.Н., 1969, с. 130). В Сачхере они представлены в основном в комплексах, относящихся к посткуро-аракской культуре. К этому периоду как раз, судя по обилию бронзы в местных памятниках, сачхерский очаг металлургии становится одним из крупнейших центров металлопроизводства на Кавказе. По всей вероятности, из этого центра Т-образные булавки распространились, в частности, на Северный Кавказ, где они зафиксированы в ряде памятников II тысячелетия до н. э.

Проведенный анализ показывает, что значительная часть рассмотренного металлического инвентаря происходит из памятников западной части ареала куро-аракской культуры. Здесь, по-видимому, в III тысячелетии до н. э. сложились на местной меднорудной базе отдельные крупные очаги металлургии и металлообработки. Соответствующие данные указывают на развитие металлопроизводства и в других областях распространения куро-аракской культуры, в частности в Азербайджане и Дагестане (Исмаилов Г.С., 1987б, с. 17; Гаджиев М.Г., 1987д, с. 6–8).

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что ряд ведущих категорий бронзовых изделий, как орудий труда, так и предметов вооружения, отличается формами, близкими к переднеазиатским, а иногда и прямо аналогичными им. Несомненно, что такой высокий подъем в развитии металлопроизводства в Закавказье в III тысячелетии до н. э. был связан, прежде всего, с общим культурно-историческим прогрессом местного населения в эпоху ранней бронзы. Но при этом, видимо, определенную роль сыграли и южные влияния, связи с Передней Азией.

Рассмотрим, наконец, керамику — наиболее обширную и самую оригинальную часть инвентаря памятников куро-аракской культуры. Она добыта во всех поселениях и могильниках и составляет огромную коллекцию, включающую в себя, прежде всего, значительную серию разнообразных по формам, размерам и назначению глиняных сосудов, а также пряслица, модели колес и зоо- и антропоморфную пластику. Особо следует выделить глиняные переносные очаги и различные очажные подставки. Они, как и сосуды, лепились отдельно, а затем подвергались обжигу. С их характеристики мы и начнем анализ керамики.

Передвижные очаги — это круглые мангалы (диаметром от 25–30 до 50–60 см и высотой до 20 см) с несколькими (от трех до пяти, чаще с тремя) внутренними выступами. Крупные очаги данного типа (в Шенгавите, например, они достигают в диаметре 1 м) были прочно установлены в определенном месте, как правило в центре помещения (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. VI–XVIII). Многие же из подобных очагов представляли собой переносные мангалы, которые передвигались с места на место и устанавливались, как в доме, так и вне его. Очаги этого типа встречены в ряде поселений Закавказья (особенно в Араратской долине, Шида Картли и Юго-Осетии) и Восточной Анатолии (Мунчаев Р.М., 1961, с. 40–42; 1975, с. 346, 347). Интересные образцы подобных очагов открыты в Каразе (табл. 2, 8, 9), Ариче (Kosay H., Turfan K., 1959, p. 386, 397, табл. XIII; Хачатрян Т.С., 1975, с. 72). Некоторые из очагов украшены типичным для куро-аракской керамики орнаментом и снабжены характерными для этой керамики полушарными ручками. Любопытны также глиняные модели очагов данного типа, обнаруженные в Квацхелеби (табл. 5, 18) и Тбилиси (Коридзе Д.Л., 1955, табл. X, 1; Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXII, 4).

Обращает внимание отсутствие таких очагов в Нахичеванском Кюльтепе I и к югу от него — в поселениях Северо-Западного Ирана. Правда, в Кюльтепе I у Нахичевани неоднократно встречены такого же примерно типа мангалы без выступов (табл. 8, 12–14). Что же касается Северо-Восточного Кавказа, то, судя по отдельным их находкам в поселениях Дагестана и Чечено-Ингушетии, и здесь бытовали передвижные очаги с внутренними выступами, но несколько иного вида (Мунчаев Р.М., 1975, с. 346, 347). Первоначально считалось, что эти очаги культового назначения (Байбуртян Е.А., 1938, с. 257–259). Однако теперь, учитывая их широкое распространение, следует видеть в них, прежде всего, хозяйственные очаги, которые могли служить одновременно и культовым целям.

В поселениях куро-аракской культуры, особенно в западной части ее ареала, представлены переносные очаги другого типа — в виде массивных подставок полукруглой и чаще подковообразной формы (табл. 13, 4, 7-12, 16). Некоторые из них имеют антропоморфные детали или оканчиваются изображениями голов животного (табл. 1, 29; 13, 4, 12, 16) и представляют собой как бы алтари-идолы, модели их, в том числе из туфа, обнаружены, например, в Мохраблуре и Ариче (Есаян С.А., 1980, с. 13). Среди очагов этого типа были довольно крупные экземпляры, которые устанавливались прочно в одном месте помещения, имевшего, скорее всего, культовый характер (Kosay H.Z., 1976. tab. 21; 37; 38). Подковообразные очаги обнаружены в Шенгавите, Мохраблуре, Гарни, Ариче, Амиранисгора, Пулуре, Каразе, Тепечик, пещере Шау-Легет в Северной Осетии и других поселениях (Куфтин Б.А., 1944, рис. 74, табл. XVII, 1–7; Kosay H.Z., 1948, tab. IV; 1976, tab. 32, 33, 35, 38; Kosay H.Z., Vary H., 1964, tab. XXIV; Чубинишвили Т.Н., 1965, табл. III, 4; Любин В.П., 1966, рис. 17, 5; Ханзадян Э.В., 1967, табл. XVI–XVII; 1969, табл. XIV–XVII; Esin U., 1972. pl. 109, 1–2; Хачатрян Т.С., 1975, с. 71, 72; и др.).

Разновидностью подобных передвижных очагов являются очаги, составленные из нескольких глиняных обожженных блоков-подставок. Они также полукруглые или подковообразные. На блоках, из которых составлялись такие отдельные очаги, имелись с внутренней стороны горизонтальные выступы или орнаменты в виде лицевых изображений. Составные очаги, как и очаги в виде массивных подковообразных подставок, использовались в основном, вероятно, при совершении культовых церемоний. С последними должно быть, связаны и другие разнообразные глиняные подставки, в том числе подковообразной формы, квалифицируемые обычно как культовые очажные подставки. Они также представлены во всех почти регионах распространения куро-аракской культуры, в том числе выразительными сериями в Нахичеванском Кюльтепе I, поселениях Араратской равнины, Юго-Осетии и Чечено-Ингушетии (Куфтин Б.А., 1944, рис. 59, 60; 1947, рис. 10, табл. 1; Мунчаев Р.М., 1961, с. 121–125, рис. 42–44, табл. XIX; 1975, с. 361–364, рис. 78; Ханзадян Э.В., 1969, табл. XVIII–XIX; Мурадова Ф.М., Исмаилов Г.С., 1971, с. 55, 56; Есаян С.А., 1980, с. 13–15).

Выделяется несколько типов подставок. Наиболее распространенными являются подставки прямоугольной формы с роговидными выступами, цилиндрические и подковообразные. Первые отличаются массивностью и двумя роговидными выступами (табл. 13, 5, 6, 13–15). Лишь подставки подобного типа из Серженьюрта и пещеры Шау-Легет (Любин В.П., 1966, рис. 17, 9; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 78, 7-10) имеют по четыре таких выступа. Большинство таких подставок снабжено массивной ручкой. На Луговом поселении найдены две роговидные подставки, отличающиеся тем, что внутри они полые и имеют в центре (табл. 13, 14), а также в середине боковой и тыльной стороны отверстия (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 42, 2). Из этого же памятника, кстати, происходят массивные подставки призматической формы в виде высоких продолговатых кирпичей с приподнятыми верхними краями. На верхней вогнутой поверхности имеются в одном случае два желобчатых углубления, в другом — три (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 43, табл. XIX, 1). Почти в центре боковых сторон каждой подставки находится сквозное отверстие. Эти подставки являются разновидностью роговидных подставок. В Закавказье и Дагестане подобные подставки не обнаружены. Они аналогичны полностью «рогатым» кирпичам из Долинского поселения в Кабардино-Балкарии (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, табл. III, 1–5).

Подставки цилиндрической формы обнаружены в Нахичеванском Кюльтепе I, Шенгавите, Гарни, Тквиави, Згудрис-Гверда, Пулуре, поселениях Северо-Восточного Кавказа (Мекеги, Галгалатли, Серженьюрт, Луговое) и других памятниках (Макалатия С.И., 1943, рис. 27; Куфтин Б.А., 1947, табл. II, 4; рис. 10, 2; Мунчаев Р.М., 1961, с. 124, рис. 44, 1–2; 1975, рис. 29, 14; 78, 1–3; Kosay H.Z., Vary H., 1964, pI. XXVI; Ханзадян Э.В., 1967, табл. I; 1969, табл. XXI; и др.). Для них свойственны определенная вогнутость в средней части и наличие на большинстве ручек, а на некоторых имеются поперечные сквозные кругло-овальные отверстия, сделанные почти в центре подставки (табл. 10, 6).

В коллекции куро-аракской керамики представлены также подставки иных типов, но они встречаются редко. Так, обращают внимание подставки на трех, как правило, ножках, иногда орнаментированные. Они известны пока только из памятников Армении — Шенгавита, Шрешблура, Мохраблура, Двина и Арича (Ханзадян Э.В., 1967, табл. XVIII; Хачатрян Т.С., 1975, с. 72, 73, рис. 33). Совершенно иной тип составляют подставки как бы неправильной полусферической формы на четырех ножках, найденные, например, в Серженьюртовском поселении I (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 78, 5–6). Крайне интересны подобного типа подставки с ручкой из Шрешблура и Мохраблура (табл. 13, 1–3) в виде стилизованной фигуры быка (Куфтин Б.А., 1964, рис. 59; Арешян Г.Е., 1972, рис. 1, 4). Обнаружены в единичных экземплярах и подставки других форм (Куфтин Б.А., 1948, табл. XXXI; Мунчаев Р.М., 1961, рис. 44, 3–4; Kosay Н., 1976, fig. 32, 5; и др.).

Таблица 13. Куро-аракская культура. Глиняные очажные подставки.

1–4, 6, 7, 9, 10, 12, 13, 16 — из памятников Армении; 5, 8, 11 — Нахичеванский Кюльтепе I; 14 — Луговое поселение.

Рассмотренные глиняные очаги и очажные подставки употреблялись в быту при совершении различных культов, по всей вероятности, почти на всем протяжении развития куро-аракской культуры и в значительной части ареала последней. Некоторые их формы, в частности совершенно аналогичные алтари, встречены в комплексах кирбет-керакской керамики в Восточном Средиземноморье.

Использовать рассмотренный комплекс глиняных очагов и очажных представок для конкретизации датировки памятников, в которых они представлены, и определения локальных особенностей развития культуры в той или иной области ее распространения можно будет в дальнейшем, когда мы будем располагать более значительным стратифицированным материалом[13]. Это в еще большей степени касается, пожалуй, и таких керамических находок, как пряслица и колеса от моделей повозок. Среди последних есть «колесики», сделанные из обломков стенок сосудов и использовавшиеся, возможно, и в качестве пряслиц. Обращают на себя внимание колеса (диаметром от 3,5 до 10 см) с четко выделенной ступицей. Они обнаружены во многих поселениях (Куфтин Б.А., 1941, рис. 104; Пиотровский Б.Б., 1949б, с. 176; Абибуллаев О.А., 1957, рис. 11, 3, 4; Мунчаев Р.М., 1961, с. 98, 99; Ханзадян Э.В., 1967, табл. V; и др.). В данной связи огромный интерес представляют найденные в поселении Арич наряду с колесами со ступицей другие части от модели повозки, в частности кузова нескольких типов (Хачатрян Т.С., 1975, с. 73, 74, рис. 35). Все эти находки указывают на широкое применение племенами куро-аракской культуры повозок, имевших, вероятно, массивные деревянные колеса.

Перейдем теперь к рассмотрению наиболее значительной части керамического комплекса — посуды. Последняя настолько интересна и своеобразна, что позволяет квалифицировать ее как наиболее характерный атрибут всей куро-аракской культуры. Несмотря на это, мы не имеем до сих пор специальной работы, в которой была бы проанализирована должным образом вся керамика куро-аракской культуры. Но изученность ее в целом такова, что мы можем не только дать в настоящее время ее обобщенную характеристику, но и выявить особенности форм глиняной посуды и ее орнаментации применительно к отдельным регионам куро-аракской культуры. Более того, представляется возможным установить даже в определенной степени и генезис этой керамики.

Выше мы уже отметили, что ни по технологическим признакам, ни по формам, ни по орнаментации глиняные сосуды куро-аракской культуры не связаны генетически с керамикой местных энеолитических памятников (VI–IV тысячелетий до н. э.). Предлагаемые же сейчас попытки увязать эти комплексы керамики между собой по отдельным чертам, прослеживаемым на керамике ряда памятников Закавказья и Дагестана, выглядят пока недостаточно убедительными. Куро-аракская посуда в отличие от энеолитической керамики более совершенна по качеству и технике производства и несравненно разнообразнее по формам. Для нее нехарактерна роспись. Сосуды изготовлены вручную, но весьма тщательно, из хорошо промешанной глины с разными примесями (шамот и пр.). Исключительная симметричность отдельных из них позволяет высказать предположение о возможности их изготовления с помощью гончарного круга. Более того, обнаружено несколько горшков и обломков сосудов, содержащих более четкие признаки, указывающие на применение гончарного круга при их производстве (Чубинишвили Т.Н., 1971, с. 43–45). Самой отличительной особенностью значительной части этой посуды являются красная и преимущественно черная, прекрасно лощеная, иногда до металлического блеска, наружная поверхность и «розовая подкладка» изнутри. В некоторых периферийных районах распространения культуры цвет лощения сосудов иной — серо-светло-коричневый, буроватый, и розовый, а в других встречается красно-охристая керамика с пачкающей поверхностью (Мунчаев Р.М., 1975, с. 161).

Наиболее типичные формы посуды: крупные плоскодонные широкогорлые сосуды с округлым туловом и большие яйцевидные сосуды с непропорционально узким днищем; округлые сосуды с цилиндрической шейкой и кувшины; горшки и кружки с вертикальными стенками; чаши и миски; кубки и др. Среди последних обратим внимание на разнообразные сосуды (табл. 5, 19) с продырявленными сквозными отверстиями (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXVI; Kosay H.Z., Vary Н., 1964, tab. XXVII, XXIX), использовавшиеся, вероятно, как цедилки при изготовлении молочных продуктов и маслобойки (Нариманов И.Г., 1973, с. 59–64). Отдельную группу составляют круглые плоские жаровни диаметром до 40 см, толщиной не менее 3 см (табл. 3, 36).

Большинство сосудов снабжено специфическими ручками в виде полушарий от одной (на кружках и горшках) до трех (на больших сосудах). Следует признать типичными для рассматриваемой керамики и дисковидные крышки с ручкой в центре от горшков и мисок (табл. 5, 15; 7, 10, 11; 8, 21–24).

Крайне интересна орнаментация керамики. Орнамент встречается почти на всех формах посуды, а в редких случаях и на крышках сосудов. Наиболее характерными орнаментальными мотивами являются рельефные и выпукло-вогнутые изображения в виде двойных спиралей[14], соединенных горизонтальной перемычкой, и концентрических кругов, ромбов, прямоугольников, лицевых изображений, различных налепов и др. Среди последних — схематически выполненные изображения птиц (преимущественно, видимо, аистов) и животных — лисы или собаки, горного козла, а также змеи (Шаншашвили Н.Э., 1990, с. 8). На некоторых крышках сосудов имеется резной или рельефный орнамент, в частности (из Квацхелеби, Гудабертка и Геойтепе) в виде изображения оленя с ветвистыми рогами (табл. 5, 16), а крышка из Нахичеванского Кюльтепе I была расписана черной и красной краской (Абибуллаев О.А., 1963, рис. 6, 1). Для определенной группы керамики характерна резная геометрическая орнаментация. Отметим крайне любопытные изображения в виде пиктографических знаков, процарапанных на сосудах из Амиранисгора и Озни (Куфтин Б.А., 1948, рис. 15; Чубинишвили Т.Н., 1963, табл. V)[15].

Такова самая общая характеристика глиняной посуды куро-аракской культуры в целом. Многие из отмеченных особенностей керамики мы наблюдаем во всем обширном ареале куро-аракской культуры, прежде всего, на территории западных районов Азербайджана, Грузии и всей Армении. Однако уже при беглом обзоре этой керамики бросается в глаза определенное своеобразие глиняной посуды из памятников различных регионов, причем не только периферийных. Полного единства не дают керамические комплексы Араратской долины и других областей Армении. Заметным своеобразием отличается керамика на территории Грузии, где четко в отдельные группы выделяются комплексы из памятников Дидубе-Кикети, Квемо Картли, Шида Картли и Кахетии. Далеко не идентична посуда, например, из Нахичеванского Кюльтепе I и поселения Бабадервиш. При всей очевидной близости к закавказской керамике достаточно специфична глиняная посуда из памятников Дагестана и смежных с ним районов Азербайджана. Своими особенностями отличается керамика куро-аракского типа и на территории Ирана, в особенности поселения Годинтепе IV (Young Т.С., 1969, p. 73). Наконец, особый характер носят комплексы глиняной посуды из памятников Чечено-Ингушетии и Северной Осетии, особенно Лугового поселения с его синкретической культурой.

Это своеобразие керамических комплексов отдельных регионов куро-аракской культуры объясняется как локальными факторами, так и хронологическими. Рассмотрим эти комплексы по отдельным территориально-локальным группам памятников куро-аракской культуры.

В основу характеристики керамики юго-западной группы памятников положены, прежде всего, систематизированные материалы Амиранисгора. Устанавливается, что для первого горизонта данного памятника (табл. I, 23–28) «характерно преобладание светлой и бурой посуды над единичными темнолощеными экземплярами и разнообразие форм, среди которых повторяются кувшины с узким цилиндрическим горлом, сферическим и биконическим туловом и широкогорлые одноручные или двуручные сосуды. Полусферические и ленточные ручки сосуществуют. Орнамент налепной (спираль, концентрический круг) либо процарапанный после лощения в виде отдельных знаков» (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 140). Представлены и овальные в плане миски.

Сосуды второго этапа здесь сближаются по форме с вышеотмеченными (табл. 1, 10–12, 14–20). Наиболее архаичными среди них представляются крупные темнолощеные, «на розовой подкладке» толстостенные сосуды, украшенные рельефными изображениями в виде птиц и двуспиральных фигур с лунницей — подвеской посередине. Новые типы посуды — это главным образом сероглиняные трехчастные сосуды с резкими переходами от высокого, расширяющегося к основанию горла к выпуклому тулову, которое сужается затем к небольшому днищу. Еще одну группу представляют крупные (высотой до 80 см) горшки с низкой широкой горловиной, сильно вздутым туловом и узким днищем. Встречены также маслобойка, плоские миски, овальная жаровня с проемом в низком бортике и т. д. Сосуды украшены преимущественно рельефным орнаментом в сочетании с выемчатым. Мотивы те же (лунницы, спирали, парные журавли, «шпалы»), хотя появляются и новые сюжеты — летящие птицы (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 151–152).

Керамика третьего этапа на Амиранисгора представлена тонкостенными чернолощеными сосудами изящных форм, отличающихся расширенной верхней или средней частью тулова, резко суживающейся к маленькому днищу (табл. 1, 1–3, 5–7). Ручки полушарные и ленточные. Орнамент процарапан или нанесен вдавленными линиями, в виде отдельных треугольников (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 156).

Наибольшую близость типологически сосуды первых двух этапов из Амиранисгора обнаруживают с керамикой Пулура близ Эрзерума и Караза (горизонты XV–VII), где удается проследить ее эволюцию на протяжении значительного отрезка времени (Kosay H.Z., 1959; Kosay H.Z., Vary H., 1964). С последней по ряду признаков сближается и глиняная посуда из Пулура в районе Элязига. Отсюда происходит интересный керамический комплекс (табл. 2), включающий культовые очаги и алтари — подставки с антропоморфными деталями (табл. 2, 23) и чернолощеные сосуды с рельефным орнаментом (табл. 2, 1, 2, 4–7) в виде лицевых изображений (Kosay H.Z., 1976, fig. 19, 1, 2, 36, 48, 49). В нашей литературе дана уже сравнительная характеристика керамики восточноанатолийских памятников, в частности Караза (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 140, 141).

При всей близости к вышеописанной достаточно своеобразна керамика Араратской долины (табл. 3, 3-37). Э.В. Ханзадян детально исследовала ее, как и соответствующие комплексы из памятников ранней бронзы других областей Армении. Она расчленила ее на три периода и ряд локальных групп. К первому периоду отнесена керамика трех групп: шрешблурская, карнутско-кироваканская и каразская (Ханзадян Э.В., 1967, с. 109–111). Посуда этого периода отличается трехчастным делением (табл. 3, 3-15, 19, 22, 28–35). Характерными мотивами орнамента являются выполненные выемчатым и рельефным способом спирали, концентрические круги, растительные узоры и т. д., часто в сочетании со спиральным узором в центре всей композиции. Высоким художественным мастерством исполнения особенно отличаются сосуды из эчмиадзинских поселений (Шрешблур, Кюльтепе, частично Шенгавит и др.). В этот период появляются также прямолинейный геометрический орнамент и отдельные сосуды начинают украшаться округлыми ямками.

Керамика второго периода, расчленяющаяся на две локальные группы, сохраняет многие особенности в формах и орнаментации сосудов, характерные для первого периода. Широко распространяется резной тонколинейный геометрический орнамент (табл. 3, 22–26, 30, 33, 37), которым обычно украшена шейка сосудов, в то время как тулово орнаментировано рельефно-вогнутым, узким, желобчатым узором (Ханзадян Э.В., 1967, с. 110). Такая керамика, преимущественно чернолощеная, представлена также в памятниках Грузии (поселения в районе Тбилиси, Бешташени и др.) и Азербайджана (Бабадервиш и др.).

Для третьего периода выделяются три локальные группы керамики (эларская, шенгавитская и арагацкая), в которые включены соответствующие комплексы из памятников других областей Кавказа, а также Восточной Анатолии и Ирана.

Для керамики этого периода характерна заметная упрощенность форм и орнаментации. Типичными становятся сосуды с вытянутым корпусом и плавным переходом от тулова к горловине. Отмеченные выше мотивы орнаментации, выполненные в различной технике, в основном исчезают. Значительная часть сосудов украшена небольшими вдавленными ямками и выступами и лишена ручек (Ханзадян Э.В., 1967, с. 110).

Достаточно своеобразна керамика шида-картлийских памятников, объединяемых в северо-западную группу (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 142). На основании стратиграфических данных она также расчленяется на три последовательных этапа. Первый представлен материалами древнейшего слоя (Е) Хизанаантгора. Они весьма ограничены и характеризуются сосудами яйцевидной формы бурого, красного и коричневато-желтого цвета, залощенными, с небольшими ручками, иногда в виде горизонтально просверленных выступов, без орнамента (лишь на одном тонкостенном сосуде резной геометрический узор). Связь их с керамикой верхних слоев поселения очевидна (Киквидзе Я.А., 1972, с. 95).

Второй этап представлен значительным материалом из слоя С_1–3 Квацхелеби (табл. 5, 1–4, 6, 7, 9, 10, 12–15, 19–22), соответствующего слоя Хизанаантгора и других памятников. Керамика отличается толстым и преимущественно многослойным черепком и слабым обжигом; мало дифференцированными частями сосудов; резким ребром вокруг средней части корпуса; крайне небольшим числом орнаментированных сосудов (резной орнамент); специфическими формами посуды (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 63). Представлены крупные сосуды с одной, двумя и тремя ручками, сосуды на поддонах, в том числе покрытых сплошными отверстиями (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXVI, 1, 3), миски с одной или двумя ручками, в том числе парными округлыми налепами, горшочки с плавно отогнутым венчиком, иногда с ручкой, и др. Немало крышек для сосудов, они плоские, круглые, имеют в центре обычную ручку; одна крышка украшена рельефным изображением оленя (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXVII, 3), подобно крышкам из Гудабертки (хранится в Горийском историко-этнографическом музее) и Геойтепе (Burton-Brown Т., 1950).

Наконец, третий этап представляет керамика из слоя B_1–3 Квацхелеби. Она сохраняет традиции предшествующего периода (табл. 5, 8, 11, 16, 18). Этот этап характеризуется появлением хорошо обожженной керамики с плотным и тонким черепком, блестящей чернолощеной поверхностью и розоватой и серой подкладкой, большей дифференциацией общей формы и отдельных частей сосудов, оформившимся графическим орнаментом, охватывающим сосуды единым декоративным поясом, сравнительным обилием сосудов с росписью, преимущественно черного цвета и довольно простых мотивов (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 63).

При всем очевидном своеобразии керамики Шида Картли, в частности поселений Хизанаантгора и Квацхелеби, она вместе с тем обнаруживает четкие соответствия в керамике многих других памятников куро-аракской культуры. И правы исследователи, когда пишут, что «трудно найти в Грузии и на Южном Кавказе такой памятник данного периода, с керамикой которого Квацхелеби не имел бы точек соприкосновения» (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 63). Но особенно важен не столько этот факт, а сколько то, что представляется возможным сопоставлять керамику из определенных, стратиграфически четких слоев Квацхелеби-Хизанаантгора (начиная с Хизанаантгора Е) с комплексами глиняной посуды ряда нестратифицированных памятников Закавказья, таких, как Дидубе, Кикети, Озни и другие (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 64; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 142, 143).

Что же касается керамики из памятников северо-восточной группы, то она, судя по материалам из погребения Кабалы, Мингечаурского поселения и могильника, и некоторых других памятников, лишена специфических форм и особенностей (табл. 6, 2–7). Сосуды ангобированы, серых тонов, однообразны по форме, представляют кувшины с яйцевидным туловом, высокой и широкой цилиндрической шейкой и непропорционально узким днищем, с двумя ручками (Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959, с. 34, 35, табл. XI, 1–4; Казиев С.М., 1965, табл. 1–3). Единичными образцами представлены в Мингечауре и некоторые другие формы сосудов (миска и т. д.), в том числе с чернолощеной поверхностью и украшенные выемчатым орнаментом в виде двух волют. Эта посуда в целом довольно близка к дидубе-кикетской керамике (табл. 6, 6, 7) и находит аналогии среди отдельных типов сосудов из ранних слоев Хизанаантгора и Квацхелеби, а также среда крупных толстостенных кувшинов Бабадервиша, Нахичеванского Кюльтепе I, Геойтепе К и других памятников. Поэтому ее относят к первому этапу развития куро-аракской керамики (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 144, 154).

На территории Азербайджана богатый керамический комплекс куро-аракской культуры происходит из Бабадервиша (табл. 7). Керамика этого поселения по сравнению, например, с мингечаурской, выше по качеству, разнообразнее по формам (распадается на ряд групп и типов) и богато украшена, как выемчато-рельефным, так и резным геометрическим орнаментом (Исмаилов Г.С., 1978б, с. 22–56, табл. I–XVII). Здесь мы видим почти все характерные для куро-аракской культуры формы сосудов (табл. 7, 1-43). Высказано предположение, что бабадервишская керамика отражает несколько этапов периода ранней бронзы, включая наиболее ранний, представленный кувшинами с цилиндрической горловиной и другими формами посуды (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 144, 145). Но оно не кажется достаточно убедительным. Ведь эти архаичные формы сосудов могли сохраняться как пережиточные на данном поселении. К тому же сам исследователь памятника рассматривает керамику Бабадервиша как единый комплекс, сопоставляя его главным образом с керамикой поселений, расположенных к западу, на территории Армении. По нашему мнению, она в целом соответствует отмеченным выше первым двум периодам развития куро-аракской керамики Армении (по Э.В. Ханзадян) и второму и третьему этапу развития керамики Шида Картли.

Приступая к рассмотрению керамики юго-восточной группы памятников куро-аракской культуры, следует отметить, прежде всего, что до сих пор не проведена увязка комплексов керамики Нахичеванского Кюльтепе I с определенными строительными уровнями его восьмиметрового слоя эпохи ранней бронзы и тем самым не установлены последовательные этапы в ее развитии (Абибуллаев О.А., 1982, с. 126–134). Однако, изучив материалы этого памятника, а также керамику Геойтепе К и Яниктепе, К.Х. Кушнарева и Т.Н. Чубинишвили расчленили весь этот комплекс на три хронологических этапа[16]. Ранний из них представлен, прежде всего, керамикой нижней части куро-аракского слоя Кюльтепе I. Она отличается грубоватой выделкой и неравномерным обжигом, буровато-коричневым и преимущественно серым цветом. Основная форма посуды — кувшин с округлым корпусом, цилиндрическим горлом и двумя или тремя ручками, полусферическими или петлевидными (табл. 8, 19, 20). Имеются также горшки баночной формы, с одной ручкой (табл. 8, 1, 2, 4, 6, 8, 15), небольшие округлые чаши и глубокие миски (табл. 8, 11), а также крышки (Абибуллаев О.А., 1959, табл. 21–24). Орнаментированы лишь отдельные сосуды, преобладают налепные украшения (двойная спираль в сочетании с треугольными фигурами, М-образные знаки, концентрические круги, «шпалы»), изредка встречаются простые и резные узоры (Абибуллаев О.А., 1963, с. 164–166, рис. 8).

Керамика же раннего горизонта (К₁) Геойтепе отлична по ряду признаков от кюльтепинской, но имеется сходство в отдельных формах. Она также редко украшена, причем в орнаментации наблюдаются близкие мотивы. Их объединяет и наличие одинаковых форм крышек сосудов. Все это позволяет считать керамику нижней части слоев ранней бронзы на Кюльтепе I и Геойтепе К синхронной и рассматривать ее как наиболее ранний комплекс глиняной посуды куро-аракской культуры в данном регионе ареала этой культуры (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 147, 148).

Керамика второго этапа данной группы памятников куро-аракской культуры характеризуется материалами Геойтепе К₂ и К₃. Хотя сохраняются отдельные формы сосудов, типичные для предшествующего этапа, в целом керамика имеет более развитый облик. Она почти вся чернолощеная, сравнительно разнообразна и иначе орнаментирована — сосуды украшены не отдельными налепными фигурами, а различными сочетаниями округлых и продолговатых вдавлений. Встречаются горшки на круглом поддоне и с вдавлениями на днищах (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 154).

Наконец, керамика третьего этапа представлена здесь посудой Яниктепе, большинство которой черного или серого цвета (табл. 9, 1-18). Среди последней большие узкогорлые кувшины с тремя полушаровидными или ленточными ручками, близкие по форме найденным в Амиранисгора, Квацхелеби, Бабадервише и Арагаце, сосуды с округлым туловом и высоким цилиндрическим горлом, глубокие чаши, бочонкообразные сосуды, миниатюрные горшочки, а также подставки для сосудов. Сосуды часто украшены резным орнаментом в виде поясов, покрытых штриховкой. Встречены схематизированные изображения птиц, спиралей и т. д. На сосудах из верхних горизонтов периода ранней бронзы Яниктепе орнамент уже отсутствует (Burney С.А., 1961а; 1962; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 160, 161).

Керамика же из памятников более южных регионов, в частности Годинтепе IV, к сожалению, опубликована пока крайне недостаточно, что затрудняет ее сколько-нибудь подробную характеристику (Young Т.С., 1969, p. 9, 10, fig. 11, 12). Она, как правило, темно-серого цвета (сосудов с чернолощеной поверхностью как будто бы нет) и не отличается разнообразием форм. Выделяются три основных типа. Это миски, кувшины с округленно-вытянутым корпусом и прямой высокой шейкой и небольшие одноручные горшки. Они имеют аналогии в керамике ряда памятников куро-аракской культуры. Ручки имеются и на кувшинах (одна), но во всех случаях они лентовидные. Орнамент представлен на всех типах посуды и состоит в основном из узких, часто опоясывающих весь сосуд полос, составленных из резных и вдавленных зигзагообразных линий или мелких штампованных треугольников. Днище одной из мисок украшено пятью (?) штампованными изображениями четырехконечных звезд. Единичные мотивы или элементы декора имеют аналогии в орнаментации куро-аракской керамики, но в целом орнаментация посуды Годинтепе IV, как и способы ее выполнения, достаточно специфичны. Как сложился данный керамический комплекс и прошел ли он какие-либо этапы в своем развитии, неизвестно. Он производит впечатление единого в хронологическом плане комплекса и должен быть отнесен, по всей вероятности, к заключительному периоду куро-аракской культуры, когда последняя получила распространение на данной территории.

Рассмотрим теперь керамику памятников, расположенных в наиболее северных и северо-восточных регионах ареала куро-аракской культуры — в Иори-Алазанском бассейне близ южных склонов Кавказского хребта (Кахетии) и на Северо-Восточном Кавказе.

В бассейне Иори и Алазани выделяется четкая локальная группа памятников рассматриваемой культуры. Соответственно намечаемой периодизации этих памятников представленная в них керамика расчленяется на две хронологические группы. Раннюю группу составляют сосуды из поселения Сиони, Греми и Земо-Бодбе и кургана Машнаади II (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 67–73; 1970, с. 10–14).

Керамика сионского типа отличается от всей вышеописанной керамики, прежде всего, своими технологическими особенностями. Она изготовлена из тонкоотмученной глины с редкими примесями песка, кварца и др., красного или красно-охристого цвета, имеет пачкающий черепок. Большая часть сосудов покрыта тонким слоем ангоба коричневато-буроватого цвета и заполирована, другая же, с более плотным черепком и лучшим обжигом, совершенно не ангобирована. Имеются также сосуды довольно грубой выделки, светло-коричневого и более темных тонов. Что же касается серо- и чернолощеной посуды, то последняя представлена всего несколькими фрагментами.

Наибольшую близость по формам сионская керамика обнаруживает с посудой типа Дидубе-Кикети и особенно нижних горизонтов Хизанаантгора-Квацхелеби. Здесь представлены высокогорные сосуды с прямым или слегка отогнутым венчиком, миски и горшки баночной формы (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, рис. 18, 19). Отдельные сосуды были снабжены ручками (от одной до трех, но еще не полушарной формы) и украшены иногда рельефными и желобчатыми орнаментами.

Красно-охристая керамика, аналогичная по технологическим особенностям сионской, обнаружена еще в ряде памятников ранней бронзы на территории Грузии (Тетрицкаро, Самшвилде и др.). Но более всего она характерна для комплексов раннебронзового века Северного Кавказа, в частности сосуды красно-охристого цвета, покрытые нередко коричневатым ангобом, типичны для майкопской культуры позднего этапа ее развития. Если сопоставлять сионскую керамику с посудой определенной группы памятников Северного Кавказа, то выясняется, что наибольшую близость она проявляет с керамикой Шау-Легет в Северной Осетии, Серженьюртовских (I и II) поселений в Чечне и особенно Лугового поселения в Ингушетии, т. е. с памятниками северных склонов Кавказского хребта (Мунчаев Р.М., 1961, с. 101–131; 1975, с. 340–361). В Луговом поселении обнаружены не только аналогичная в технологическом отношении керамика, но и довольно близкие сионским, а также шида-картлийским формы посуды и глиняных очажных подставок. Здесь на единичных сосудах представлен и рельефный спиральный, и резной орнамент (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 30, 1–5). Но в отличие от керамики южных склонов Кавказского хребта, в частности Иори-Алазанского бассейна, керамика Лугового поселения включает в себя типы посуды и орнамент, характерные для майкопской культуры.

Возникает вопрос, откуда начала распространяться, прежде всего, технология изготовления красно-охристой керамики — из Закавказья на Северный Кавказ или наоборот? Исходя из того, что в Кахетии данная керамика представлена ранними формами сосудов, близкими дидубе-кикетским и некоторым шида-картлийским (Хизанаантгора Е) образцам, некоторые исследователи (Дедабришвили Ш.Ш. и др.) считают, что она появилась раньше в Закавказье, на территории Грузии, и отсюда распространилась на Северный Кавказ. Соответственно, по их мнению, должно быть пересмотрено хронологическое положение, в частности Лугового поселения. Едва ли будет нужно подробно рассматривать здесь данный вопрос, являющийся довольно сложным и требующим специального изучения.

Вернемся к керамике Иори-Алазанского бассейна. Развитую (или позднюю) ее группу составляют посуда из поселений Илто (IV и частично III слои) и Алаверди и погребений в Илто и других могильниках. Лучше изучен комплекс керамики из Илто, разделяющийся на две большие группы: кухонную и столовую посуду. Преобладают сосуды первой группы. Они сравнительно грубой выделки (в глине примеси песка) и неравномерного обжига коричневато-буроватого тонов. Многие ангобированы и залощены. Ряд сосудов сформирован с помощью ткани полотняного плетения. Основная форма — горшки баночной формы высотой от 12–13 до 30–50 см. Отдельные сосуды украшены орнаментом в виде налепных полос с вдавлинами, рельефными волнообразными линиями и различными насечками. Некоторые горшки имеют ручки в виде главным образом вертикальных и горизонтальных выступов. На корытообразных сосудах, мисках-чашах и жаровнях ближе к верхнему краю имеются округлые сквозные отверстия.

Столовые сосуды (вторая и третья группы по Ш.Ш. Дедабришвили) изготовлены из хорошо отмученной глины с небольшой примесью мелкозернистого песка, имеют плотный черепок и светло- или чернолощеную поверхность при «розовой» подкладке. Среди них крупные корчаги; разнообразные, нередко узкогорлые сосуды с тремя ручками; горшки и кувшины с одной ручкой; миски, чашечки, а также чаша на подставке из погребения (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, рис. 7, 1) и др. Продолжают сохраняться ручки-выступы, но уже появляются полусферические ушки и коленчатые и лентовидные ручки. Разнообразен орнамент на сосудах — резные шевроны, заштрихованные ленты, одиночные или парные округлые вдавлины, рельефные концентрические круги, изображения в виде перевернутого полумесяца и т. д. (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 64–60; 1970, с. 8, 9). Эта керамика находит более всего аналогий в соответствующих комплексах Шида Картли и Северо-Восточного Кавказа. Отдельные мотивы орнамента, встречающиеся на ней, оказываются типичными и для керамики последующих за куро-аракской культурой памятников (Дедабришвили Ш.Ш., 1970, с. 9). Данное обстоятельство, как и наличие здесь отдельных форм сосудов алазани-беденского типа, указывает на то, что этот керамический комплекс в целом относится к позднему этапу рассматриваемой культуры. Этим, по нашему мнению, объясняется тот факт, что керамика Илто и других близких ему памятников Кахетии находит соответствия в керамике Шида Картли и, пожалуй, в еще большей степени Северо-Восточного Кавказа (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 51–60; 1970, с. 7–9). Связь между керамикой Иоро-Алазанского бассейна и Северо-Восточного Кавказа, прежде всего, Чечено-Ингушетии, проявляется не только в почти одинаковых формах посуды и мотивах орнамента, но и в наличии в тех и других комплексах близких по форме глиняных крышек сосудов, моделей колес и очагов, а также в использовании иногда при формовке сосудов тканевой основы.

Несомненный интерес представляет и керамика периода ранней бронзы Дагестана. В этой части Северо-Восточного Кавказа в отличие от Чечено-Ингушетии влияние майкопской культуры, в частности в керамике, практически не прослеживается. Данный регион входил в ареал куро-аракской культуры. Об этом свидетельствует и наиболее массовый материал (керамика), представленный в памятниках как равнинного, так и горного Дагестана. Определенную близость к глиняной посуде из дагестанских памятников, особенно приморской части края, обнаруживает керамика из поселений, расположенных в смежных районах Северного Азербайджана. К сожалению, последняя до сих пор мало опубликована.

Керамика памятников Дагестана описана подробно (Мунчаев Р.М., 1961, с. 73–101; 1975, с. 181–190; Гаджиев М.Г., 1981, с. 13–17; 1991, с. 201–213), ограничимся поэтому ее общей характеристикой. Сосуды изготовлены из глины с различными примесями (шамота и др.). Они отличаются в основном тщательностью лепки, неплохим обжигом, хорошо заглаженной или лощеной, иногда до блеска, поверхностью преимущественно серо-светло-коричневого, буроватого и розового цвета. Чернолощеная керамика крайне редка. В отдельную группу выделяются сосуды, поверхность которых обмазана глиной.

Среди первой группы — гладкостенной посуды — представлены крупные сосуды, разнообразные горшки и миски. Большие сосуды (высотой до 84 см) отличаются цилиндрической шейкой, яйцевидным корпусом и узким днищем (табл. 10, 11, 12), на тулове отдельных из них имеются две или три ручки, обычные круглопроемные (так называемые полушарные ручки, представленные широко на куро-аракской керамике Закавказья и Восточной Анатолии, здесь по существу отсутствуют). На плечиках некоторых из больших сосудов, найденных в поселениях равнинного Дагестана, размещался рельефный орнамент в виде спиралей (часто двойных) и различных геометрических фигур (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 16–21, табл. VI–VII; 1975, рис. 31). Для керамики горного Дагестана такой орнамент нехарактерен (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 29).

Следующий тип сосудов — разнообразные горшки, в том числе с цилиндрической шейкой и слегка вздутым туловом (табл. 10, 10, 13), иногда с одной или двумя ручками, в том числе в виде выступов, редкие из них украшены налепами в виде спиралей, кругов и округлых выпуклостей или вдавленными линиями и углублениями. Другая распространенная форма — горшки цилиндрической и конусовидной формы, снабженные редко одной-двумя ручками (табл. 10, 7, 14–16). Эти горшки, как и большие яйцевидные сосуды, аналогичны соответствующим формам посуды из ряда куро-аракских памятников Закавказья.

Среди керамики из памятников Дагестана и близлежащих районов Азербайджана имеются горшки и других форм, а также кувшины, но все они в небольшом количестве (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 23, 1, 2).

Обращают на себя внимание серолощеные глубокие чаши с заходящим внутрь бортиком, некоторые из которых украшены ниже края венчика сквозными отверстиями и имеют ручки в виде петли (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 24). Такие чаши представлены в комплексах Кахетии типа Илто. Любопытно, что в Каякентском поселении и Гевдешантепе (Азербайджан) найдены миски или чаши на высоком расширяющемся книзу поддоне (Мунчаев Р.М., 1961, табл. VI, 5), как в отмеченном выше погребении в Илто.

Значительную часть керамики восточнокавказских памятников составляют миски плоскодонные (табл. 10, 8). Они встречены во всех памятниках Дагестана и Северного Азербайджана. Верхний край их часто завернут внутрь, что сближает их с мисками из Кахетии. Для них характерно двустороннее лощение по ангобу, преимущественно коричневого и бурого цвета. На отдельных поселениях (Гильярском, Великентском и др.) встречены также миски с великолепной чернополированной внутренней поверхностью. Некоторые из мисок снабжены одной или двумя ручками, чаще всего в виде продолговатых выступов с углублениями по бокам или сквозным узким проемом.

Вторую сравнительно небольшую группу керамики составляют сосуды со специфически обработанной наружной поверхностью, беспорядочно обмазанной жидкой глиной. Обжиг их слабый, а цвет серый и темно-серый. Довольно своеобразны формы и орнаментация сосудов. Ввиду ограниченности материала затруднительно пока подразделять эту группу керамики по каким-либо устойчивым признакам на определенные типы. Можно говорить лишь о двух типах: больших сосудах и различных горшках (Мунчаев Р.М., 1961, с. 93–97; 1975, с. 188, 189). К тому же среди них нет сосудов, повторяющих формы посуды первой группы керамики.

Орнамент в виде валика или налепной полосы, часто украшенной защипами или пальцевыми углублениями, располагается в верхней части сосудов. Причем на орнаментированных сосудах от края венчика до орнаментального пояса (иногда и несколько ниже его) поверхность обычно гладкая, лощеная.

Сосуды с обмазанной жидкой глиной поверхностью и отмеченным орнаментом совершенно не характерны для куро-аракской керамики, как и сами формы посуды. Их можно лишь сопоставлять с отдельными образцами кухонной посуды из Илто, украшенными налепными полосами с вдавлениями (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, рис. 11). Отметим также, что в ряде памятников Северного Кавказа (Долинском и Луговом поселениях и др.) обнаружены единичные фрагменты сосудов, украшенных валиком с защипами или округлыми вдавлениями (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 37; 1975, с. 188).

Исследования многослойных поселений в приморском Дагестане позволили установить, что керамика с грубообмазанной поверхностью характерна лишь для поздней группы памятников данного региона куро-аракской культуры, так же как гладкостенная и лощеная посуда, украшенная рельефной спирально-концентрической орнаментацией (Гаджиев М.Г., 1987а, с. 35). В ранней же группе памятников здесь представлена гладкостенная, преимущественно неорнаментированная посуда (Гаджиев М.Г., 1987в, с. 14).

Таким образом, керамика раннебронзового века Дагестана, включающая в себя небольшую коллекцию глиняных очажных подставок куро-аракского типа, содержит типичные закавказские формы, нередко с характерными мотивами орнаментации. Вместе с тем в ней немало весьма специфического, особенно это касается грубообмазанной керамики, ее форм и орнамента. Именно данное обстоятельство особо или в первую очередь подчеркивает большое своеобразие дагестанского локального варианта куро-аракской культуры.

Завершая характеристику керамики куро-аракской культуры, отметим, что в ее составе имеется небольшая коллекция антропоморфных и особенно зооморфных статуэток (табл. 14, 1-24). Большинство их происходит из памятников Армении. Там они найдены, в частности, в Ариче (Ширак) и Шенгавите, Мохраблуре, Джраовите и других поселениях Араратской долины (Сардарян С.А., 1967, рис. 42, 46; Ханзадян Э.В., 1967, табл. XXVII, 1–8; Хачатрян Т.С., 1975, с. 37–43) и стали уже предметом специального изучения (Есаян С.А., 1980, с. 9–17). Из поселений куро-аракской культуры Грузии мы имеем пока единичные находки (в Амиранисгора, Квацхелеби, Хизанаантгора и др.) глиняных фигурок человека и животных (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. XXIV, XXV, XXVII, 1; Чубинишвили Т.Н., 1963, табл. XI; Киквидзе Я.А., 1972, рис. 3, 4). В памятниках Азербайджана эпохи ранней бронзы антропоморфных фигурок пока, насколько нам известно по литературе, не найдено, но имеется серия зооморфных статуэток из Бабадервиша и особенно Нахичеванского Кюльтепе I (Абибуллаев О.А., 1959, табл. 32; 1982, с. 140–144; Исмаилов Г.С., 1962, рис. 3–5; Алекперов А.И., 1986, с. 4–7). Серия статуэток, включая отдельные антропоморфные, обнаружена в восточноанатолийских поселениях, прежде всего, в Пулуре (Kosay H.Z., 1976. pl. 70, 71), а также в Геойтепе и Яниктепе в Иране. Две антропоморфные статуэтки найдены в Дербентском поселении в Дагестане (Кудрявцев А.А., Гаджиев М.С., 1988, с. 9).

Таблица 14. Куро-аракская культура. Образцы зооморфной и антропоморфной скульптуры.

1, 3,4, 7, 8, 12, 13 — из Шенгавита; 2, 11, 15–22, 24 — из Арича; 6, 14 — из Мохраблура; 5, 9, 10 — из Джраовита; 23 — из Фиолетово (по С.А. Есаяну).

В общей коллекции скульптуры сейчас представлено около 20 антропоморфных фигурок. Преобладают женские статуэтки. Все они схематичные, стоячие и округлые. Головка в виде выступа, руки часто разведены по сторонам, короткие ноги иногда расставлены, груди отмечены округлыми выступами. Ввиду ограниченности находок антропоморфной скульптуры предложенная ее классификация условна (Есаян С.А., 1980, с. 9–11).

Фигурки животных, как и антропоморфные статуэтки, в основном из необожженной глины. Они выполнены довольно реалистично. Большинство их изображает быков. Например, из 24 находок зооморфной пластики в Нахичеванском Кюльтепе I 21 представляет статуэтку быка (Абибуллаев О.А., 1982, с. 141, табл. XXV). Заметно преобладают они и в поселениях Армении. Рассматривая фигурки из этих поселений, С.А. Есаян подчеркивает, что они отличаются массивностью, крутыми рогами, могучей шеей, короткими ногами, крупным туловищем и, как правило, длинным хвостом (Есаян С.А., 1980, с. 11). Некоторые из фигурок (Мохраблур) со следами раскраски их красной краской, на одной из них виден глаз, отмеченный такой же краской (Пиотровский Б.Б., 1949б, с. 176).

Найдено и немало статуэток мелкого рогатого скота, особенно баранов. В Нахичеванском Кюльтепе I, Бабадервише, Гюнештепе, Шенгавите, Мохраблуре и Ариче обнаружены также глиняные фигурки собак (Пиотровский Б.Б., 1949б, табл. 4, 3; 1955, с. 6; Исмаилов Г.С., 1962, с. 97; Хачатрян Т.С., 1975, с. 79; Есаян С.А., 1980, рис. 7, 3, 6; Абибуллаев О.А., 1982, с. 141). Обращают на себя внимание и единичные находки головок коня, сделанных, в частности, в Шенгавите и Каразе (Kosay H.Z., Turfan K., 1959, p. 394; Есаян С.А., 1980, с. 12, 13). Особо отметим целую фигурку лошади, найденную в поселении Махта I в Нахичевани (Ашуров С.Г., 1992, с. 20).

Комплекс антропо- и зооморфной пластики вместе с некоторыми из отмеченных выше моделей очагов и очажных подставок, в особенности украшенных изображениями голов человека и животных, составляет культовый комплекс, связанный с определенными идеологическими представлениями носителей куро-аракской культуры.

Такова в целом керамика куро-аракской культуры. Как видим, в отличие от других категорий инвентаря она расчленяется на хронологические периоды и характеризуется определенными локальными особенностями, проявляющимися в формах посуды, ее орнаментации и других чертах (табл. 15). Во многих группах куро-аракских памятников удается наметить периодизацию керамики рассматриваемой культуры (Куфтин Б.А., 1941; Пиотровский Б.Б., 1949а, б; Burney C.A., 1958; Джапаридзе О.М., 1961; Мунчаев Р.М., 1961; Ханзадян Э.В., 1967; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970; и др.). Общая тенденция ее развития выглядит примерно так: от относительного однообразия форм посуды на раннем этапе к последующему заметному увеличению их количества и специфики. Если на раннем этапе наблюдается однородность в формах посуды, представленных в удаленных друг от друга районах, то на развитом этапе сосуды более разнообразны и их сопоставления становятся затруднительными. Что же касается орнаментации, то ее развитие (на территории Армении и Южной и Западной Грузии) шло по пути замены рельефных и вогнуто-выпуклых украшений резным или слегка вогнутым, сильно геометризированным орнаментом (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 155, 159, 161; табл. 15).

Таблица 15. Основные формы сосудов куро-аракской культуры (по К.Х. Кушнаревой и Т.Н. Чубинишвили) (1-58).

Совершенно очевидно, что керамика куро-аракской культуры требует дальнейшего целенаправленного и углубленного изучения на основе тщательного анализа всего материла, в первую очередь четко стратифицированного, его статистической и компьютерной обработки и типологического исследования.

Заключение.

Мы дали характеристики отдельных атрибутов куро-аракской культуры. Однако мы не смогли в полной мере развернуть аргументацию, отразить все вопросы, связанные с проблемой хронологизации и периодизации куро-аракской культуры. Недостаточно рассмотрены памятники культуры, представленные в Северо-Западном Иране и Восточной Анатолии, опущена характеристика связанного с куро-аракской культурой комплекса Кирбет Керака. К сожалению, мы не имели возможности дать в этой работе хотя бы небольшой раздел, посвященный развитию хозяйства, межплеменных связей, общественного строя и религиозных представлений населения Закавказья и смежных областей в эпоху ранней бронзы[17].

Основу хозяйства племен куро-аракской культуры составляли, несомненно, земледелие и скотоводство. Во всех поселениях как на равнине, так и в горах представлены многочисленные свидетельства развития земледелия. Они позволяют документировать весь земледельческий процесс, начиная с обработки земли и посева и кончая сбором урожая и хранением зерна. Несомненно, что в эпоху ранней бронзы, как и в энеолите, в отдельных районах Закавказья практиковалось искусственное орошение (Ханзадян Э.В., 1985, с. 16). Предполагается, что в III тысячелетии до н. э. на территории распространения куро-аракской культуры происходил (или даже произошел) переход к плужному земледелию (Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 61; Мунчаев Р.М., 1975, с. 379; Кушнарева К.Х., Лисицына Г.Н., 1979, с. 14–17). На это, в частности, указывает пахотное орудие из оленьего рога, найденное в Квацхелеби и использовавшееся с помощью тягловой силы. Широкое применение в это время тягловой силы подчеркивается находками многочисленных моделей колес, а также моделей самих повозок (Хачатрян Т.С., 1975, рис. 37). По-видимому, для вспашки земли использовалось рало древнейшего месопотамского типа.

Именно в эпоху ранней бронзы на Северо-Восточном Кавказе начинает складываться террасная система земледелия, активно развивавшаяся здесь в дальнейшем. Отсюда понятно, почему Дагестан считается одним из древнейших очагов мирового террасного земледелия.

В Закавказье и на Северо-Восточном Кавказе в III тысячелетии до н. э. культивировались различные виды пшеницы (круглозерная и мягкая голозерная и пленчатая) и ячменя (пленчатый, двурядный и шестирядный), а также просо и лен (Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977, с. 64–67). Причем наиболее распространенным видом пшеницы являлась мягкая пшеница (Бунятов Т.А., 1968, с. 23). Большие площади занимали посевы ячменя. Заслуживает внимания факт выращивания льна, использовавшегося для производства ткани. Любопытно, что отпечатки ткани на некоторых образцах керамики эпохи ранней бронзы обнаруживают льняное переплетение.

Находки в ряде поселений куро-аракской культуры косточек абрикоса, персика и черешни указывают на развитие уже в эпоху ранней бронзы в Закавказье отдельных садовых культур (Ханзадян Э.В., 1985, с. 18).

Безусловно, развитие земледелия в Закавказье и на Северо-Восточном Кавказе в эпоху ранней бронзы по сравнению с предшествующим периодом достигло довольно высокого уровня и приобрело интенсивный характер (Пиотровский Б.Б., 1949а, б; Бунятов Т.А., 1957; 1968; Джапаридзе О.М., 1961; 1980; Котович В.Г., 1961а; Киквидзе Я.А., 1963; 1976; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1971; Мунчаев Р.М., 1975; Кушнарева К.Х., Лисицына Г.Н., 1979; Абибуллаев О.А., 1982; Ханзадян Э.В., 1985; Гаджиев М.Г., 1987; 1991; и др.).

Другой важнейшей отраслью хозяйства племен куро-аракской культуры являлось скотоводство. В их стадах были все виды домашних животных (бык, корова, баран, овца, коза, свинья), включая собаку. В раннебронзовом веке начала активно практиковаться отгонная (или так называемая яйлажная) форма скотоводства (Мунчаев Р.М., 1975, с. 383–385; Гаджиев М.Г., 1987, с. 32). На раннем этапе развития куро-аракской культуры на многих поселениях разводили главным образом крупный рогатый скот, а в последующем заметно усилилась в животноводстве роль овцеводства. Хотя в ряде поселений, судя по остеологическим данным, предпочитали разводить крупный рогатый скот, а также свиней, можно считать, что именно с III тысячелетия до н. э. на Кавказе в целом намечается тенденция к увеличению поголовья мелкого рогатого скота. Она и привела к сложению здесь яйлажной формы скотоводства, при котором мелкий рогатый скот с весны до осени содержался на горных пастбищах — яйлагах.

Развитие скотоводства обеспечивало население необходимым количеством мяса и стимулировало производство различных молочных продуктов. Кстати, среди куро-аракской керамики выделены сосуды для приготовления сыра, масла и других молочных продуктов, и их хранения (Бунятов Т.А., 1968, с. 31, 32). Из шерсти овец и коз изготовляли ткани, которые подвергались окраске.

Как известно, в последнее время многих специалистов занимает проблема доместикации лошади и возникновения коневодства. В данной связи нельзя не обратить внимание на находки костей лошади в поселениях куро-аракской культуры: Шенгавите, Каразе, Эларе, Дидубе, Квацхелеби, Илто. При этом, например, в Шенгавитском поселении кости лошадей по количеству занимают третье место. Их специальное изучение показало, что они принадлежат доместицированным лошадям (Межлумян С.К., 1972, с. 6).

Благоприятные экологические условия, резкие сдвиги в развитии земледелия и скотоводства, гончарного дела, металлопроизводства и других видов ремесла, заметно усилившиеся межплеменные связи и взаимодействия способствовали значительному прогрессу в культурно-историческом развитии Закавказья и смежных с ним областей в раннебронзовом веке, охватывающем вторую половину IV–III тысячелетия до н. э. В указанный период оказались освоенными почти все районы этого обширного ареала, включая равнины, предгорья, горные и даже высокогорные зоны. Такой плотности заселения Южный Кавказ не имел, пожалуй, ни в одну из последующих эпох вплоть до средневековья. И таким единством материальной культуры не отличалась никогда эта огромная, составляющая ареал куро-аракской культуры территория, ни во II–I тысячелетиях до н. э., ни тем более в дальнейшем. Поэтому куро-аракская культура (или культурно-историческая общность) — это поистине огромное явление в древней истории Кавказа, большой исторический феномен, как, впрочем, и майкопская культура для Северного Кавказа, загадку которой во многом еще предстоит выяснить.

В настоящее время накоплен уже определенный антропологический материал по куро-аракской культуре, но изучен он недостаточно, крайне ограниченно до сих пор количество измеренных черепов (Азизян Г., 1963; Гаджиев А.Г., 1965; Абдушелишвили М.Г., 1966; Алексеев В.П., 1974; 1989; Алексеев В.П., Мкртчян Р.А., 1989). Носители этой культуры, судя по черепам из погребений в Шенгавите и Беркабере (Армения), характеризуют один из местных вариантов южной ветви европеоидов с ярко выраженной долихокранией. Считается, что куро-аракские популяции сближаются с некоторыми южными и вместе с тем имеют большое сходство с популяциями ямной культуры. Отсюда предположение о том, что «самое разумное — рассматривать зону куро-аракской культуры как промежуточную между севером и югом, населенную группами смешанного происхождения» (Алексеев В.П., Мкртчян Р.А., 1989, с. 132).

Чрезвычайно сложной является проблема этнической интерпретации куро-аракской культуры. До сих пор остается нерешенным вопрос о том, на каком или каких языках говорили племена — носители этой культуры. Этот вопрос, можно сказать, был поставлен со времени выделения куро-аракской культуры, но особенно активно он рассматривается в последнее 25-летие.

Суммируя все вышесказанное по данной проблеме, можно отметить три основные точки зрения (Джапаридзе О.М., 1961; 1976; Мунчаев Р.М., 1961; 1975; Крупнов Е.И., 1964; Меликишвили Г.А., 1965; 1967; Дьяконов И.М., 1967; 1968; Гамкрелидзе Т.М., Иванов В.В., 1984; Старостин С.А., 1985; Николаев С.Л., 1985; Гаджиев М.Г., 1987а; и др.). Согласно одной из них, носители куро-аракской культуры — предки картвелов или иберо-кавказцев в целом, согласно другой, они были индоевропейцами. Третья точка зрения сводится к тому, что часть населения Кавказа в эпоху ранней бронзы говорила на кавказских языках, остальная — на хуррито-урартских. Отмечу еще и недавно высказанное предположение о том, что наряду с древнейшим местным населением и хуррито-урартами в формировании куро-аракской культуры приняли участие индоевропейцы, обитавшие в прикавказских степях (Алексеев В.П., Мкртчян Р.А., 1989, с. 133).

Рассматривая куро-аракскую культуру как крупное исторические явление, мы приходим к выводу, что носители ее достигли в своем развитии порога цивилизации и государственности, но не перешагнули его. Аналогичным образом сложился культурно-исторический процесс в III тысячелетии до н. э. в отличие от Месопотамии и долины Нила и в некоторых других регионах Старого Света: в Анатолии, на Балканах, в Эгее, на юге Средней Азии и в Иране. В этом как раз и проявилась одна из закономерностей общеисторического процесса, заключающаяся в неравномерности социально-исторического развития отдельных областей в древности.

Причины распада куро-аракской культурно-исторической общности остаются неясными до сих пор. Действительно, почему и как исчезла куро-аракская культура? Это вопрос, который волнует каждого исследователя древнейшей истории Кавказа. Отмечу лишь высказанную в литературе последнюю точку зрения по данному вопросу. Согласно ей, две основные причины привели к упадку рассматриваемую культуру. Это изменение климата и последовавшая за ним смена ландшафта, а также засоление почв на равнинах и участках интенсивного ирригационного земледелия (Арешян Г.Е., 1991, с. 81). Не будем обсуждать здесь эту и другие точки зрения, касающиеся судьбы куро-аракской культуры. Несомненно, это большой и сложный вопрос, требующий самостоятельного изучения с определением причин упадка многих других высокоразвитых культур Старого Света III тысячелетия до н. э.

Как видно из последующих разделов, в конце III — начале II тысячелетия до н. э. в Закавказье и на Северо-Восточном Кавказе складываются новые оригинальные культуры и дальнейшее развитие принимает здесь полилинейный характер.

В последней трети III тысячелетия до н. э. в жизни южнокавказских племен происходят значительные экономические и социальные изменения, вызванные прогрессом земледельческо-скотоводческого хозяйства, развитием различных отраслей ремесла, а также усилением этнокультурных контактов с передневосточным миром. Эти изменения привели к формированию новых культур, зародившихся на последнем этапе развития культур эпохи ранней бронзы; новые культуры, просуществовавшие примерно до середины II тысячелетия до н. э., характеризуют эпоху средней бронзы Южного Кавказа. Смена культур прослеживается на территории всего региона, однако в разных его частях они носят различный характер. На большей его части в эпоху средней бронзы господствуют близкие по облику, родственные культуры, тогда как культура западных районов носит совершенно иной характер. Таким образом, на Южном Кавказе в этот период четко намечаются две культурно-исторические провинции или области. Это объясняется, прежде всего, генезисом культур, сформировавшихся в определенных экологических и социально-экономических условиях; большую роль в их сложении играли также конкретные этнокультурные контакты их носителей.

Памятники эпохи средней бронзы исследованы крайне неравномерно (карта 2); до сих пор большие территории остаются археологически не изученными. Десятки памятников, случайно обнаруженных при строительных или полевых работах, все еще не опубликованы, а, следовательно, недоступны для исследования; они в своем большинстве могут лишь фигурировать на археологической карте как пункты обнаружения. Спецификой изучения культур этого периода является и то обстоятельство, что до недавнего времени, за исключением, пожалуй, западного и в слабой мере восточного Закавказья, исследовались главным образом погребения. Лишь в последнее десятилетие усилия археологов устремились на выявление поселений, систематическое изучение которых является первейшей задачей будущего. Все это крайне ограничивает рамки исследований, тормозит решение таких крупных проблем, как установление генезиса и ведущих признаков различных культур и границ их распространения, выявление характера взаимоотношений этих культур между собой, их относительной и абсолютной хронологии; не полностью пока могут быть изучены формы хозяйства носителей этих культур, а также их этническая принадлежность.

Карта 2. Распространение южнокавказских памятников периода средней бронзы (конец III — середина II тысячелетия до н. э.). Составлена К.Х. Кушнаревой.

а — поселения: 1 — Анаклиа; 2 — Испани; 3 — Намчедури; 4 — Носири; 5 — Брили; 6 — Пичори; 7 — Эргети; 8 — Цагвли; 9 — Месхети; 10 — Квасатали; 11 — Нацаргора; 12 — Нули; 13 — Приневи; 14 — Авневи; 15 — Бошури; 16 — Банисхеви; 17 — Цалка; 18 — Триалети; 19 — Дманиси; 20 — Ашуранская долина; 21 — Ардасубани; 22 — Лило; 23 — Бедени; 24 — Гракали; 25 — Самтавро; 26 — Трелигореби; 27 — Метехи; 28 — Нареквави; 29 — Марнеули; 30 — Рустави; 31 — Лилича; 32 — Чачуна; 33 — Мцарецкали; 34 — Пурцецкали; 35 — Лапанкури; 36 — Акакиантхеви; 37 — Ткисбологора; 38 — Садуга; 39 — Мравалцкали (Удабно); 40 — Дзвели Анага; 41 — Швиндиани; 42 — Илто; 43 — Земо Алвани; 44 — Шираки; 45 — Магаро; 46 — Шавимицисвели; 47 — Наомарисгора; 48 — Рухигора; 49 — Мукребигора; 50 — Хашалгора; 51 — Неригора; 52 — Бумбологора; 53 — Акациеби; 54 — Самархеби; 55 — Бакурцихе; 56 — Асанурисгора; 57 — Кистаури; 58 — Сакобиано; 59 — Джандара; 60 — Цнори; 61 — Марткопи; 62 — Бериклдееби; 63 — Натахара; 64 — Бедени; 65 — Сиони; 66 — Амасиа; 67 — Кети; 68 — Мармашен; 69 — Карнут; 70 — Ленинакан; 71 — Ширакаван; 72 — Артик; 73 — Арич; 74 — Лори Берд; 75 — Одзун (Узунлар); 76 — Дзорагет; 77 — Качаган; 78 — Камакатар; 79 — Кировакан; 80 — Апаран; 81 — Джарджарис; 82 — Талин; 83 — Базмаберд; 84 — Аруч; 85 — Воскеваз; 86 — Верин Навер; 87 — Перси; 88 — Агавнатун; 89 — Шамирам; 90 — Цахкаладж (Агджакала); 91 — Ошакан; 92 — Айгешат; 93 — Мецамор; 94 — Зейва; 95 — Циацан (Грампа); 96 — Маисян; 97 — Хатунарх; 98 — Эчмиадзин; 99 — Ахтемир; 100 — Евджилар; 101 — Арагац; 102 — Мугни; 103 — Аштарак; 104 — Сеганасар; 105 — Сасуник; 106 — Кармир Берд (Тазакенд); 107 — Элар; 108 — Балаовит; 109 — Ереван (Цицернакаберд, Аванское шоссе, Муханнаттапа, завод автоагрегатов, завод очистительных сооружений, завод резино-технических изделий, Кирза, Чарбах, Химзавод); 110 — Норабац; 111 — Гарни; 112 — Двин; 113 — Джраовит; 114 — Айгеван; 115 — Акнер (Ворнак); 116 — Лорут; 117 — Солак; 118 — Карашамб; 119 — Ноемберян; 120 — Джуджеван; 121 — Джогаз; 122 — Иджеван; 123 — Дилижан; 124 — Севан-ГЭС; 125 — Лчашен; 126 — Берд; 127 — Навур; 128 — Кирги; 129 — Айриванк; 130 — Норадуз; 131 — Камо (Нор-Баязет); 132 — Кармир; 133 — Норагюх; 134 — Личк; 135 — Нижний Геташен; 136 — Цовинар; 137 — Мартуни; 138 — Золакар; 139 — Варденис (Басаргичар); 140 — Кара-ахпюр; 141 — Акунк; 142 — Малишка; 143 — Кошундаш; 144 — Ангехакот; 145 — Сисиан; 146 — Сюниберд; 147 — Ахлатян; 148 — Воротнаберд; 149 — Падарчел; 150 — Джумакенд; 151 — Салмандере; 152 — Дашюз; 153 — Кюдурлу; 154 — Гараджамирли; 155 — Борсунлу; 156 — Авейдаг; 157 — Шортепе; 158 — Огланкала; 159 — Азнабюрд; 160 — Шахтахты; 161 — Гяуркала; 162 — Кюльтепе II; 163 — Карабагляр; 164 — Кюльтепе 1,165 — Нахичевань; 166 — Кизыл Ванк (Кармир Ванк); 167 — Джульфа; 168 — Нахаджир; 169 — Арафса; 170 — Гюнештепе; 171 — Гаракепектепеси; 172 — Карабулаг; 173 — Узунтепе; 174 — Кюльтепе III; 175 — Мильская степь; 176 — Узерликтепе; 177 — Зурнабад; 178 — Аликемектепеси; 179 — Гобустан; 180 — Дюбенди; 181 — Сеидляр; 182 — Серкертепе.

Исторически сложилось так, что культуры Западного Закавказья периодов неолита-поздней бронзы значительно отличались от синхронных культур остальной части закавказского региона. Это в полной мере относится и к культуре периода средней бронзы (протоколхская культура). Ее границы охватывают, прежде всего, Колхидскую равнину, где протоколхская культура представлена в своем классическом варианте. Правда, не во всех частях Колхиды, в особенности на ранних этапах, наблюдается однородная картина. Памятники окраин Колхиды, горной и в отдельных случаях предгорной ее зон, явно тяготеют к культурам, непосредственно примыкающих к ним соседних областей. К этой группе памятников эпохи средней бронзы относятся дольмены, а также кромлехи Северо-Западной Колхиды и поздних Сачхерских курганных погребений Восточно-Колхидского нагорья.

Первые археологические памятники рассматриваемого периода были обнаружены на северо-западных окраинах Колхиды. Речь идет о дольменах, открытых в начале XX в. (Миллер А.А., 1909, с. 83). С этого времени интерес к этим памятникам не утихает (Стражев В.И., 1926; Иващенко М.М., 1935; Куфтин Б.А., 1941; 1944; 1949а; 1959б; Джапаридзе О.М., 1955, с. 64; 1959; 1961, с. 212; 1970, с. 240; Соловьев Л.Н., 1960).

Относительно происхождения дольменов на Кавказе в научной литературе имеются различные точки зрения (Куфтин Б.А., 1949, с. 262; Марковин В.И., 1978, с. 283; там же и соответствующая литература). Вместе с тем важен факт, что инвентарь дольменов соответствует могильным инвентарям тех областей Кавказа, где дольмены не обнаружены и что он, бесспорно, относится к бронзовой культуре Кавказа (Куфтин Б.А., 1949, с. 271; Пиотровский Б.Б., 1949, с. 182). Несмотря на то, что в дольменах Северо-Западной Колхиды присутствуют элементы колхидской материальной культуры и что дольмены использовались в качестве погребальных сооружений носителями колхидских культур, их малое количество здесь (всего несколько десятков, тогда как на Северо-Западном Кавказе зафиксировано 2308 дольменов; см.: Марковин В.И., 1978, с. 54), узкая локализация в северной части этого района Колхиды и полное их отсутствие в остальных районах Западного Закавказья (включая горно-лесные зоны, хотя дольменную культуру считают культурой горцев, обитающих в лесах — Марковин В.И., 1978, с. 54), позволяют ставить вопрос об инфильтрации в Северо-Западную Колхиду обряда сооружений дольменов.

То же самое следует сказать и о другом виде мегалитических сооружений Северо-Западной Колхиды — кромлехах (Шамба Г.К., 1974), которые, несмотря на тяготение обнаруженных в них находок к южнокавказскому (в частности, к колхидскому) археологическому материалу, по локализации и количеству являются еще менее специфическими памятниками не только для Колхиды вообще, но даже для ее северо-западной части.

Почти аналогичная картина наблюдается и на восточной окраине Колхиды. Здесь в г. Сачхере и его окрестностях еще в начале XX в. были обнаружены курганные погребения (Такайшвили Е.С., 1913), неоднократно изучавшиеся и позднее (Куфтин Б.А., 1940а; 1949; Джапаридзе О.М., 1961, с. 122). Сачхерские курганы с их трубчато-обушными топорами, специфическими кинжалами, Т-образными булавками, булавками с загнутыми в виде бараньих рогов навершиями и височными полутораспиральными кольцами, по погребальному обряду и инвентарю (за исключением, пожалуй, трубчато-обушных топоров, которые в основном распространены в Колхиде, и отдельных предметов, характерных и для других районов) настолько тяготеют к культурам Восточной Грузии, что некоторые исследователи предполагали даже этническую однородность населения этих областей (см: Джапаридзе О.М., 1961, с. 185). Из периферийных памятников эпохи средней бронзы следует упомянуть также Брильский могильник, расположенный в высокогорной части Колхиды, у истоков р. Риони. Могильник функционировал вплоть до III–IV вв. н. э. Комплексы этого могильника опубликованы лишь частично (Гобеджишвили Г.Ф., 1952, с. 56; Археология Грузии, 1959, с. 113). В инвентаре брильских погребений имеется ряд общих элементов с культурами соседних областей, в частности с материалами Нульского и Квасатальского могильников Восточной Грузии, с находками Дигории, за Кавказским хребтом (Гобеджишвили Г.Ф., 1952, с. 60).

В 30-е годы в Западной Грузии начали осуществляться широкие археологические исследования. Именно к этому времени относятся раскопки первого поселения эпохи средней бронзы в с. Анаклиа (Диха Гудзуба), на левом берегу р. Ингури. С этого времени фактически начинается археологическое изучение древней Колхиды. Раскопки на поселении Анаклиа I[18], проведенные директором Зугдидского краеведческого музея, геологом А.И. Чантуриа, дали совершенно новый, неизвестный дотоле материал; значение этого памятника трудно переоценить. К сожалению, А.И. Чантурия не успел подготовить к публикации открытые материалы. Восстановил стратиграфию холма, классифицировал материал и определил хронологические границы памятника позднее Б.А. Куфтин (Куфтин Б.А., 1950, с. 238). Первый нижний слой Анаклиа I он отнес к стадии ранней бронзы, в отношении которой он условно употреблял термин «энеолитический», второй и третий — к эпохе средней бронзы, четвертый — к ранним стадиям поздней бронзы. Эта периодизация, за исключением отдельных деталей, и в настоящее время не потеряла своего значения.

До середины 60-х годов Анаклиа I было единственным более или менее исследованным поселением, основные слои которого накапливались в эпоху средней бронзы. В 1968 г. экспедицией Исторического музея Грузии в Центральной Колхиде (с. Носири), на левом берегу р. Техури (приток р. Риони) был обнаружен многослойный жилой холм, нижние слои которого, как показали дальнейшие исследования, совпадают со вторым и третьим слоями Анаклиа I (Археологические экспедиции Государственного музея Грузии, 1971, с. 31; 1974, с. 60; 1975, с. 47; 1978, с. 53; Гогадзе Э.М., 1982, с. 6–25; 1984, с. 41–45).

В 1972 г. с целью получения дополнительной информации на поселении Анаклиа I провела разведки Колхидская археологическая экспедиция ИИАЭ АН Грузии; тогда же в 1,5 км к востоку от этого холма был обнаружен жилой холм (Анаклиа II). Дальнейшие раскопки этого поселения показали, что оно предшествовало средним слоям поселения Анаклиа I. В том же году Колхидская экспедиция совместно с Батумским научно-исследовательским институтом приступила к раскопам на территории курорта Кобулети (Юго-Западная Колхида) многослойного поселения на холме Намчедури и поселения конца III тысячелетия до н. э., расположенного здесь же, в торфяниках Испани (ПАИ, 1973–1979 гг.). Экспедиция исследовала также жилые холмы в с. Саелиаво (левобережье р. Абаши) и с. Цемки (Рионская низменность), относящиеся к концу средней бронзы и отражающие, скорее всего, переходный этап от средней к поздней бронзе. Параллельно исследуется Мачарское поселение в Северо-Западной Колхиде (Гульрипшский район); керамика его второго слоя увязывается раскопщиком с керамикой Анаклиа I (Бжания В.В., 1966б, с. 123).

Начиная с 40-х годов в Грузии появляются обобщающие работы, в которых рассматриваются не только археологические проблемы, но и вопросы исторической интерпретации добытого материала. Среди этих работ этапное значение имеет исследование Б.А. Куфтина (Куфтин Б.А., 1944, с. 291), в котором дается анализ металлических изделий, в частности трубчато-обушных топоров; это первая серьезная попытка выявления генезиса названного типа орудий, характерного именно для Колхиды, доказательства его автохтонного происхождения, освещение его роли в становлении одного из ведущих орудий последующей эпохи, а также путей его дальнейшего распространения за пределами Западного Закавказья. Вопросы генезиса и типологии трубчато-обушных топоров были рассмотрены и в работах Д.Л. Коридзе (Коридзе Д.Л., 1965). Наконец, обобщение всего колхидского археологического материала с целью установления преемственных связей между колхидскими культурами отдельных эпох, а также увязки археологического материала с данными топонимии и письменных источников предпринято в работах Т.К. Микеладзе (Микеладзе Т.К., 1969; 1974). В связи с изучением культур периода средней бронзы особое значение приобретает его последняя книга, в которой рассмотрены все аспекты, так называемой протоколхской культуры первой половины II тысячелетия до н. э. (Микеладзе Т.К., 1990).

Как уже было сказано, на остальной, большей части Закавказья в исследуемую эпоху бытовали близкие по облику, родственные культуры, отличные от протоколхской культуры Западного Закавказья; наиболее яркими их признаками являются подкурганные захоронения, расписная (на красном фоне черная роспись, реже на светлом красная, черная и коричневая) и чернолощеная посуда, орнаментированная резьбой, пунктирным либо точечным орнаментом. Систематическое изучение памятников этой культурно-исторической провинции началось с середины 30-х годов, когда Б.А. Куфтиным в высокогорной части Грузии, в Триалети, была открыта серия неизвестных до тех пор богатых «царских» или «княжеских» курганов с пышными захоронениями родо-племенной знати. Погребения характеризовались кремацией, наличием погребальных колесниц или деревянных лож, набором парадной посуды, уникальными изделиями из драгоценных металлов (Куфтин Б.А., 1940; 1941; 1943б; 1948). Эти открытия явились подлинной сенсацией. Весьма значительным по тому времени оказался и размах раскопок — за несколько сезонов здесь было открыто свыше 50 курганов, разновременные могильники и несколько древних поселений.

Помимо открытия памятников новой культуры, огромной заслугой Б.А. Куфтина явилась их историческая интерпретация; эти уникальные комплексы он рассмотрел на широком фоне кавказского и переднеазиатского материала, выявил сущность связей нового культурного очага с соседними и более отдаленными культурами, поднял проблему этнической принадлежности племен — создателей этих памятников, наметил их абсолютную и относительную хронологию. Сопоставляя вновь открытые комплексы с известными, но не осмысленными к тому времени, разрозненными материалами, Б.А. Куфтин впервые выделил эпоху средней бронзы Закавказья, суммарно датировал ее первой половиной II тысячелетия до н. э. Своеобразие же триалетских комплексов дало ему основание объединить их в понятие «триалетская культура». В конце 40-х годов аналогичные комплексы были также выявлены Б.А. Куфтиным в Шида Картли, на территории современной Юго-Осетии; так, в с. Нули, в частности, он исследовал коллективные погребения с широким набором разнообразных металлических изделий (Куфтин Б.А., 1949а, с. 31), а также несколько курганов с рядовыми захоронениями (Куфтин Б.А., 1974, с. 171). Значительно позднее аналогичный коллективный могильник был открыт в с. Квасатали (Джапаридзе О.М., 1955, с. 23).

Научное предвидение Б.А. Куфтина — ученого большого таланта и огромного диапазона знаний — в дальнейшем полностью оправдалось (Джапаридзе О.М., 1982). Открытая им триалетская культура сразу же заняла свое прочное историко-хронологическое место в ряду других культур Кавказа, послужила стимулом к дальнейшим поискам. В 1948 г., в частности, на территории Армении Б.Б. Пиотровским был открыт новый блестящий памятник триалетского типа — Кироваканский курган, давший уникальный набор бронзовых предметов, а также великолепные золотые и серебряные изделия (Пиотровский Б.Б., 1949а, с. 46; 1955б; Мартиросян А.А., 1964, с. 64). В конце 40-х годов весь накопившийся к тому времени материал был обобщен и интерпретирован в его курсе лекций по археологии Закавказья, явившемся ценнейшим вкладом в кавказоведение и определившим последующее направление его развития (Пиотровский Б.Б., 1949).

С конца 50-х годов начинается новый этап в изучении триалетской культуры, которому сопутствует открытие серии уникальных памятников. Работы возглавил О.М. Джапаридзе. В этот период были возобновлены раскопки погребальных памятников Триалети, давшие незамедлительные результаты: в одном из курганов, в частности, впервые была обнаружена деревянная четырехколесная повозка поразительной сохранности (Джапаридзе О.М., 1960). Начались исследования на Зуртакетском плато, являвшемся естественным продолжением Цалкинского. Здесь исследовались крупные курганы с каменными насыпями и огромными погребальными залами. Добытые материалы были суммированы сначала в серии статей, а затем в обобщающей монографии О.М. Джапаридзе; в ней подняты проблемы этнической принадлежности носителей триалетской культуры, вопросы периодизации памятников (Джапаридзе О.М., 1969), которых несколько раньше касался также А.А. Иессен (Иессен А.А., 1965а, с. 18). О.М. Джапаридзе было высказано предположение относительно формирования триалетской культуры на основании предшествующей, куро-аракской; этим отвергался тезис о появлении ее на Кавказе вследствие каких-то этнических передвижений.

Накопленный к концу 60-х годов материал требовал дальнейшего исследования различных аспектов триалетской культуры. К этому времени все еще отсутствовала детально обоснованная периодизация ее памятников, не решена была также проблема ее генезиса. В эти аспекты существенный вклад внесли исследования Э.М. Гогадзе, в которых автор, опираясь на сопоставления памятников типа Триалети с хорошо датированными переднеазиатскими комплексами, обосновал их трехчленную периодизацию, а также проследил компоненты, участвовавшие в сложении триалетской культуры (Гогадзе Э.М., 1970а, б; 1972). Важным этапом в этом направлении явилось полное воссоздание всех погребальных комплексов Триалети, открытых, но так и не опубликованных в свое время Б.А. Куфтиным (Жоржикашвили Л.Г., Гогадзе Э.М., 1974). Изучение комплексов триалетской культуры на территории Грузии продолжалось и в дальнейшем. Так, в южной ее части (Квемо Картли) впервые были исследованы курганы, давшие материалы несколько иного облика — своеобразную тонкостенную чернолощеную посуду с тонкорезным орнаментом, своеобразные ювелирные изделия, оружие и орудия труда (Гобеджишвили Г.Ф., 1967, с. 13; 1980; Джапаридзе О.М., 1975, с. 137). Было установлено, что в отличие от ранее известных памятников «цветущей поры» триалетской культуры погребения нового типа характеризуют ее самый ранний этап. По месту первоначального обнаружения последних на плато Бедени они получили название «беденских». Еще один крупный очаг триалетской культуры был открыт в пределах юго-западных границ Грузии, в горной части Месхет-Джавахети, на Артаанской Куре. Имея много общего с триалетским центром, памятники этого очага, однако, характеризовались специфическими, локальными чертами (Джапаридзе О.М., Киквидзе Я.А., Авалишвили Г.Б., 1971; 1974; 1977; 1981). Примерно в этот же период исследовалась группа погребений с уникальным металлическим инвентарем в с. Лило (Гогадзе Э.М., 1976). Вместе с курганами, открытыми в г. Тбилиси (Тбилиси, 1978, I, с. 48), они характеризуют еще одну территориальную группу памятников триалетской культуры.

70-е годы ознаменовались открытием ранних «беденских» погребений в ряде новых пунктов республики, что говорило об их широком территориальном распространении. Это курганы около с. Марткопи с их сложными деревянными камерами и богатым инвентарем (Джапаридзе О.М., Киквидзе Я.А. и др., 1980), а также курганы в с. Шулавери (ОККАЭ, 1975, с. 137). Помимо типичной беденской посуды в захоронениях встречены разнообразные изделия из металла. Дальнейшая разработка вопросов этнической ситуации, сложившейся на Кавказе ко II тысячелетию н. э., нашла свое отражение в очередной монографии О.М. Джапаридзе (Джапаридзе О.М., 1976).

Наконец, особо следует отметить успехи Кахетской археологической экспедиции, развернувшей в последние десятилетия работы в Иори-Алазанском бассейне. Здесь, в окрестностях с. Цнори было открыто пять курганов ранней поры триалетской культуры (Пицхелаури К.Н., Дедабришвили Ш.Ш., 1972; 1976, с. 15; 1979). Для характеристики масштаба работ напомним, что площадь основания насыпи самого крупного из них равнялась почти трем гектарам. Затраченные на его раскопки усилия полностью оправдались открытием оригинальных и масштабных конструкций внутри этой своеобразной «пирамиды», а также уникального погребального комплекса. Тогда же ранний этап триалетской культуры был назван «бедено-алазанским». Усилия Кахетской экспедиции были направлены и на изучение менее богатых, а также рядовых погребений, относящихся к различным этапам бытования триалетской культуры. Это курганные погребения в Земо Алвани, Акакиантхеви, Садуга, Пурцецкали, Мцарецкали (Русишвили Р.Н., 1977; Капанадзе М.Т., 1980а, б; 1984; 1985; Дедабришвили Ш.Ш., Русишвили Р.Н., 1980; 1984). Одновременно выявлялись почти неизвестные в Центральном Закавказье поселения периода средней бронзы (Пицхелаури К.Н., Дедабришвили Ш.Ш., 1976; Пицхелаури К.Н., 1984). В результате слои с керамикой триалетского типа были прослежены на серии поселений, таких, как Илто, Ткисбологора, Наумарисгора, Швиндиани и многих других; сейчас их насчитывается уже более 30. Таким образом, экспедицией установлено, что поселения этого времени, не встречавшиеся в горной зоне, тяготеют к обширным межгорным долинам и равнинам. Факт обнаружения характерных памятников в Алазанской долине, почти у подножья Большого Кавказа, позволяет уже сейчас значительно расширить границы распространения триалетской культуры как на север, так и на восток. Однако поселения эти систематически не раскапывались.

80-е годы ознаменовались в Грузии исследованием различных аспектов триалетской культуры. Накопленный к этому времени материал позволил перейти к обобщениям по таким проблемам, как характер территориальных особенностей отдельных памятников в границах культуры, установление социально-экономического статуса и сущности межрегиональных отношений ее носителей (Путуридзе М.Ш., 1983а-в; 1984а, б). Особо следует отметить изучение проблемы генезиса триалетской культуры, осуществляемое на базе материалов многослойного поселения Бериклдееби; систематические раскопки этого памятника проходят на высоком методическом уровне. Здесь над куро-аракским слоем залегал слой с керамикой типа Бедени, в который, в свою очередь, были впущены классические среднебронзовые погребения (Глонти Л.И., Джавахишвили А.И., 1987). Таким образом, на Бериклдееби впервые для Закавказья была установлена хронологическая последовательность бытования беденской и триалетской культур.

Сенсационные открытия в конце 30-х годов в Триалети определили одно из направлений археологических работ и в других кавказских республиках, где начались поиски памятников эпохи средней бронзы. В Армении к этому времени были известны лишь материалы с «крашеной» керамикой из открытого еще в конце XIX в. Тазакендского (Кармирбердского) могильника (Кушнарева К.Х., 1960) и поселения Муханнаттапа в Ереване (Байбуртян Е.А., 1937). Одним из самых ярких археологических открытий конца 40-х годов явился «княжеский» курган в Кировакане, содержавший парадную посуду, набор разнообразного бронзового оружия, уникальные изделия из золота и серебра. Этот комплекс показал, что памятники триалетского облика имеют более широкое распространение, нежели предполагалось раньше. Позднее однотипные полуразрушенные захоронения были обнаружены фактически по всей Армении: в Севанском бассейне это находки в Камо, Золакаре, Лчашене, Акунке, Геташене (Ханзадян Э.В., 1962; Калантарян А.А., Хачатрян Ж.Д., 1969), в Араратской долине — в Воскевазе, Агавнатуне, Эчмиадзине, Гарни, Эларе и др. (Ханзадян Э.В., 1969, табл. VI–VII, XXV, рис. 94; 1979а, табл. I, рис. 99-103, 106–107; Арешян Г.Е., 1973), а также в северных и северо-восточных районах республики (Есаян С.А., 1976, рис. 83; Деведжян С.Г., 1981, табл. I–IV).

В 60-е годы в различных уголках Армении (Лчашен, Эчмиадзин, Ереван и др.) была открыта серия рядовых погребений (Есаян С.А., Карапетян Л.Л., 1963; 1965; Мартиросян А.А., 1964, с. 67; Мнацаканян А.А., 1965), по обряду и инвентарю проявляющих идентичность могилам Тазакенда. Тогда же были обобщены разбросанные по разным музеям материалы этого могильника (Кушнарева К.Х., 1960). В отличие от триалетских его комплексы представляли собой скромные подкурганные захоронения, сопровождаемые небольшим количеством специфической, расписной и чернолощеной посуды (а в редких случаях металлическим оружием), и характеризовали иную, хотя и родственную триалетской культуру. По месту своего первоначального обнаружения она была названа тазакендской; в дальнейшем в связи с переименованием с. Тазакенд могильник, расположенный на территории крепости Кармир Берд, получил в литературе название «кармирбердский» (Арешян Г.Е., 1970а). В последующих публикациях армянских археологов памятники описанного типа сохраняют то же наименование.

Накопившиеся к середине 60-х годов материалы требовали подведения итогов. Их научная систематизация была осуществлена А.А. Мартиросяном. Появился первый обобщающий труд по археологии бронзового века Армении. Рассмотренные на широком фоне кавказско-переднеазиатского региона прочное историко-хронологическое место получили не только вновь открытые комплексы, но также материалы дореволюционных раскопок и многочисленная серия случайных находок из разных районов Армении (Мартиросян А.А., 1964; Рец. К.Х. Кушнарева, 1966). В рамках среднебронзового периода автором впервые были намечены группы памятников, имеющих территориальные и хронологические особенности.

Конец 60-х — начало 70-х годов характеризуется открытием новых памятников и выходом новых работ. Развернутую интерпретацию комплексы эпохи средней бронзы получили в связи с изучением разнообразных находок в районе Гарни (Ханзадян Э.В., 1969, с. 83) и раскопок поселения Мецамор (Ханзадян Э.В., Мкртчян К.А., Парсамян Э.С., 1973, с. 20). В историческом осмыслении памятников средней бронзы Южного Кавказа важное значение имело выявление сходства некоторых их элементов с материалами южных культур, в частности с культурами Малой Азии (Арешян Г.Е., 1973). Много нового внесли систематические раскопки в Северо-Западной Армении (Арич). Здесь началось изучение единого комплекса эпохи средней бронзы — прошурфовано огромное укрепленное поселение скального типа и раскопано около 80 погребений. Комплексный подход дал возможность выявить характер различных сторон жизни аборигенов, установить специфику их материальной и духовной культуры (Хачатрян Т.С., 1975, с. 89). Весьма выразительные материалы получены также при раскопках могильника в с. Кети (Петросян Л.А., 1973; 1976; 1984; 1989).

Раскопки велись и в других районах Армении. Весьма перспективным может оказаться дальнейшее исследование поселения и могильника в Лори Берде, недалеко от Степанавана, первые раскопки которых уже принесли чрезвычайно яркие результаты (Деведжян С.Г., 1972; 1974; 1976; 1981, с. 12). Погребения триалетского облика открыты в северо-восточной части Армении (Есаян С.А., 1976), а также южнее оз. Севан.

С середины 70-х годов начинается планомерное обследование древних памятников республики с конечной целью составления археологической карты Армении. К настоящему времени зафиксировано большое число поселений и могильников эпохи средней бронзы; часть из них уже изучается. Среди открытых памятников ключевое положение занял могильник Верин Навер, на котором осуществляются систематические раскопки (Симонян А.Е., 1977; 1979; 1983; 1984а; 1987б). Его научное значение основывается на серийности комплексов, добытых на основе современной методики полевых исследований. Именно этот памятник позволил А.Е. Симоняну выделить ведущие признаки кармирбердской культуры (Симонян А.Е., 1982; 1984а; 1987а; 1990). Параллельно осуществлялись раскопки на могильнике Аруч, где в противовес преимущественно скромным могилам Верин Навера были открыты богатые погребения триалетской культуры периода ее наивысшего расцвета (Арешян Г.Е., 1979); эти не рядовые материалы ждут своего скорейшего опубликования. В эти же годы изданы и интерпретированы открытые в разное время разнотипные памятники средней бронзы в окрестностях Элара (Ханзадян Э.В., 1979, с. 60).

Наконец, сенсационным событием явились раскопки могильника в с. Карашамб, где среди прочих погребений открыт «царский» курган с уникальным инвентарем (Оганесян В., Мурадян Ф., 1986; Оганесян В.Э., 1988а, б; 1990). Среди последнего находился серебряный кубок со сложно-композиционными многоярусными чеканными фризами, восходящими к сюжетам индоевропейской мифологии. Открытие карашамбских погребений послужило импульсом к дальнейшим разработкам важнейших проблем среднебронзового периода Кавказа (Арешян Г.Е. и др., 1990).

К сожалению, недостаточно интенсивно изучались памятники эпохи средней бронзы на территории Азербайджана. Первые находки с расписной посудой здесь были сделаны еще в конце XIX в. в окрестностях Нахичевани. Это раскопанный Н.В. Федоровым могильник около армянского монастыря Кармир Ванк (азерб. Кызыл Банк), к которому позже возвращались многие исследователи (Спицын А.А., 1909; Мещанинов И.И., 1926а; Миллер А.А., 1926; Пиотровский Б.Б., 1949а; Мартиросян А.А., 1964; Абибуллаев О.А., Алиев В.Г., 1970), а также ставшее известным впоследствии многослойное поселение Кюльтепе I (Лалаян Е.А., 1906, с. 207). В послевоенное десятилетие в республике обследовались лишь единичные памятники этого времени — в районе Алинджачай (Алекперов А.К., 1927), в Зурнабаде (Гуммель Я.И., 1939), в Шахтахты (Алекперов А.К., 1937). Шахтахтинский могильник, в частности, помимо серии рядовых захоронений дал богатое погребение с конем, золотой пряжкой и уникальным полихромным расписным сосудом. Тогда же на юге республики было предпринято первое изучение крепостей, которые первоначально ошибочно рассматривались как результат урартской и ассирийской экспансий в Восточное Закавказье (Алекперов А.К., 1937). Позднее эти памятники получили правильную историко-хронологическую интерпретацию (Джафарзаде И.М., 1946а).

50-е годы ознаменовались широкими полевыми исследованиями в Мильско-Карабахской степи и Нахичевани, осуществлявшимися комплексной Азербайджанской (Оренкалинской) экспедицией АН СССР и АН Азербайджана под руководством А.А. Иессена (МИА СССР, 1959; 1965; Кушнарева К.Х., Якобсон А.Л., 1966; Кушнарева К.Х., 1987). В Мильской степи экспедицией было обнаружено несколько многослойных поселений, включающих культурные эпохи средней бронзы; это Геойтепе, Наргизтепе, Бабалартепе (Иессен А.А., 1965а). На холме Узерликтепе были осуществлены первые в Закавказье систематические раскопки поселения с мощными культурными слоями периода средней бронзы; раскопки велись на широкой площади и способствовали изучению оборонительных сооружений: жилых комплексов, остатков производства и различного бытового инвентаря, специальное внимание было обращено на вопросы стратиграфии (Кушнарева К.Х., 1957; 1959б; 1965).

Примерно в эти годы проводились раскопки на многослойном поселении Кюльтепе I, ставшем ключевым для изучения периода ранней и средней бронзы Нахичеванского края (Абибуллаев О.А., 1959а, б; 1982, с. 145). Выявление в слое поселения, перекрывающем куро-аракские находки, признаков культуры средней бронзы с характерной расписной посудой позволило, в свою очередь, определить историко-хронологическое место серии находок, сделанных в разных пунктах этого района. Эти открытия стимулировали новые исследования. В конце 60-х годов началось систематическое изучение археологических памятников края; центральным объектом стало многослойное поселение Кюльтепе II, на котором изучались в первую очередь слои эпохи средней бронзы (Алиев В.Г., 1962; 1963; 1967; Ахундов Д.А., Алиев В.Г., 1977; Бахшалиев В.Б., 1986). Здесь выявлены система оборонительных сооружений, жилые постройки, гончарная и металлообрабатывающая мастерские, разнообразный производственный и бытовой инвентарь. Параллельно проведено обследование могильника между селами Азнабюрд и Карабагляр, недалеко от монастыря Кармир Ванк, а также поселения Кызылбурун, Нахаджир, Гулалытепе, Карабагляр (Абибуллаев О.А., Алиев В.Г., 1970). Научную интерпретацию получает и интереснейшая коллекция расписных сосудов, обнаруженная случайно в Джульфе, на самой границе с Ираном (Алиев В.Г., 1968; Кушнарева К.Х., 1992, табл. 6). Наконец, с Нахичеванским краем связано еще одно важное открытие. Здесь, в соляных копях Дуз Дага была исследована шахта III–II тысячелетий до н. э. и прослежена древняя технология соледобычи (Алиев В.Г., 1983б). Набор горнодобывающих орудий определил функциональное назначение различных каменных молотов, находимых на территории края (Алиев В.Г., 1968). Этот древний производственный комплекс, имеющий огромное значение для истории горного дела Кавказа, остается пока уникальным.

Большая насыщенность различными памятниками, среди которых имеются укрепленные поселения, разнохарактерные могильники, остатки общественных производств подтвердили предположение о том, что эта область Южного Кавказа в эпоху средней бронзы являлась одним из передовых культурных очагов.

Отдельные группы памятников выявляются и в других районах республики. Одна из них обнаружена на склонах Малого Кавказа, в междуречье рек Гуручай и Кендаленчай. Здесь обследовано несколько поселений и открыты могилы на знаменитом Карабулагском некрополе; изучение последних дало основание углубить нижнюю дату могильника, известного как позднебронзовый, вплоть до начала II тысячелетия до н. э. (Алиев В.Г., Исмаилов Г.С., 1969; Исмаилов Г.С., 1970; 1971б). В эти же годы осуществлены раскопки небольших курганов на яйлаге Хачбулаг; здесь открыты могилы рядовых общинников с типичным набором предметов средней бронзы (Нариманов И.Г., Исмаилов Г.С., 1961; Джафарзаде И.М., 1973). Работы велись и в Западном Азербайджане; где обследовано городище Баркиннакызы (Нариманов И.Г., 1965), а также раскопаны погребения эпохи средней бронзы на территории древнеземледельческого поселения Бабадервиш (Исмаилов Г.С., Алиев В.Г., 1972). Еще одна группа памятников исследовалась в Гобустане (Мурадова Ф.М., 1979) — заповеднике древних наскальных изображений (Джафарзаде И.М., 1973). Наконец, на юге-востоке республики осуществлены раскопки поселений Мишарчай и Джафарханлы, а на древнем земледельческом поселении Аликемектепе обнаружен могильник с богатыми погребениями эпохи средней бронзы (Махмудов Ф.Р., 1979).

Таким образом, в республике накоплены определенные, к сожалению, немногочисленные материалы, характеризующие культуру эпохи средней бронзы на различных ее этапах. В определенной мере они нашли свое отражение в книге В.Г. Алиева, в которой автор уделяет главное внимание памятникам с расписной посудой (Алиев В.Г., 1977). Однако известные материалы не обобщены, рассматриваемый период во всех его аспектах не изучен. Для этого необходимо сконцентрировать усилия как на полевом, так и на интерпретационном уровнях.

Итак, на протяжении многих десятилетий в каждой из закавказских республик накапливались материалы, характеризующие период средней бронзы; достаточно сказать, что на археологической карте зафиксировано уже 180 памятников этого времени (см. рис. 2), а их подлинное количество должно значительно превышать эту цифру. Разработки, как правило, велись локально, что характерно для кавказской археологии в целом; именно поэтому мы сочли целесообразным рассмотреть динамику изучения памятников этого периода раздельно, в пределах каждой из трех республик. Вместе с тем, суммируя эти достижения, можно заметить стремление исследователей к периодическому осмыслению всех накопленных материалов и их обобщению в рамках региона в целом. Так, после блестящих открытий в Триалети появились первые обобщающие исследования, подводящие итоги археологическим достижениям 30-40-х годов (Куфтин Б.А., 1941; 1948; Пиотровский Б.Б., 1949а). Они имеют непреходящее значение и сегодня как в плане информации о памятниках, так и в плане интерпретации последних, осуществленной на фоне широкого пласта переднеазиатских материалов. Достаточно обоснованными оказались и предложенные авторами датировки. Таким образом, известные тогда памятники были введены в исторический контекст, в котором эпоха средней бронзы заняла свое культурно-хронологическое место.

В течение последующих десятилетий шло интенсивное накопление материала; особенно яркими оказались вновь открытые грандиозные «царские» или «княжеские» курганы в Южной Грузии, в том числе и месхетский очаг триалетской культуры (Джапаридзе О.М. и др., 1981). В 70-е годы обосновывается периодизационная схема памятников в Триалети, базирующаяся на анализе развития ведущих элементов курганных погребений и на синхронизации последних с хорошо датированными комплексами Передней Азии (Гогадзе Э.М., 1970а, б; 1972). В результате триалетская культура предстала не как единовременное явление, а как культурно-исторический процесс, протекавший на протяжении нескольких столетий.

В 70-е годы были предприняты первые серьезные попытки осмысления богатых захоронений носителей триалетской культуры как явлений социальных (Массон В.М., 1973; Кушнарева К.Х., 1973; Киквидзе Я.А., 1976; 1983).

В 80-е годы наряду с накоплением новых и старых материалов выявилась тенденция к вычленению археологических культур периода средней бронзы. Это была назревшая необходимость, проистекающая из неоднородности известных памятников. Так появилась беденская, а позднее бедено-алазанская культура (Дедабришвили Ш.Ш., 1979; Гобеджишвили Г.Ф., 1980; Глонти Л.И., Джавахишвили А.И., 1987), как бы открывавшая путь дальнейшему развитию триалетской культуры. Обрисовались границы и ведущие признаки западногрузинской или протоколхской культуры, резко отличающейся от остальных закавказских культур периода средней бронзы (Микеладзе Т.К., 1990). В связи с подготовкой настоящего издания были собраны воедино и проработаны все разрозненные материалы, хранящиеся в фондах республиканских музеев Закавказья. Это позволило высказать предположение о существовании в конце III — первых веках II тысячелетия до н. э. еще трех родственных между собой культур, трактовавшихся в свое время А.А. Мартиросяном как хронологические группы памятников — кармирбердской, севано-узерликской, кизылванкской (Мартиросян А.А., 1964, с. 47–73), очертить примерно их границы и наметить в первом приближении время их бытования (Кушнарева К.Х., 1982; 1983; 1985; 1986). При этом автором была сделана оговорка, что на современном уровне знаний бытование упомянутых культур может быть обосновано пока только керамикой. Параллельно велись интенсивные раскопки и исследования, направленные на «наполнение» конкретными признаками кармирбердской культуры (Симонян А.Е., 1982; 1983; 1984а, б; 1987б), в результате сегодня она вырисовывается как одна из наиболее устойчивых закавказских культур рассматриваемого периода. Вместе с тем в последнее время обнаружение кармирбердских материалов в нетрадиционном контексте вызвало к жизни новую концепцию о социальном и хронологическом аспектах культур периода средней бронзы Южного Кавказа (Симонян А.Е., 1987а; 1990).

В заключение необходимо упомянуть о неоднократных на протяжении длительного времени обращениях исследователей к проблеме реконструкции художественного мышления и духовной жизни местного населения в рассматриваемый период и попытке определения этнической принадлежности последнего. В основе этих разработок лежат шедевры торевтики и богато орнаментированная керамика триалетской культуры. Центральным объектом исследования стал сюжет на знаменитом серебряном кубке из V триалетского кургана (Куфтин Б.А., 1941, с. 87; Ушаков П.Н., 1941; Амиранашвили Ш.Я., 1947; Бардавелидзе В.В., 1957, с. 94; Джапаридзе Н.О., 1975; 1988; Бериашвили М.Т., Схиртладзе З.Н., 1984). Его близость к памятникам хеттского искусства позволила высказать предположение о принадлежности его создателей к хеттскому или хурритскому этническим массивам (Burney С., 1958, p. 178; Меликишвили Г.А., 1965, с. 22). В самые последние годы в процессе исследований Карашамбского могильника был открыт еще один «царский» курган. Центральной находкой здесь оказался серебряный кубок с чеканными многоярусными сложнокомпозиционными фризами — «двойник» триалетского кубка из кургана Корух-таш. Обращение к сюжетам этого шедевра древней торевтики и сопоставление их с композициями на триалетском кубке и древней керамике привели исследователей к обоснованию тезиса о создании этих двух изделий в индоевропейской этнической среде, использовавшей при их создании свои поверия и мифы (Арешян Г.Е., 1985в; 1987; 1988б, в; Оганесян В.Э., 1988а, б). Эти положения, несомненно, будут стимулировать дальнейшие разработки проблемы духовной сферы жизни древнего населения Кавказа[19].

Ареал западнозакавказской культуры периода средней бронзы охватывает Колхидскую равнину и примыкающие к ней с севера и юга предгорья и горы. Специфические природные условия Колхиды, ее определенная географическая изолированность, которая создавалась высокогорным окружением, способствовали созданию в этой области своеобразных археологических культур и хозяйственно-экономических комплексов, отличающихся от таковых в других районах Кавказа. Вместе с тем, памятники Колхиды (горной ее части и отчасти предгорий), несущие элементы западнозакавказских культур, тяготеют больше к культурам соседних областей; в итоге на границах западнозакавказской культуры ощущается соприкосновение ее с другими, соседствующими культурами Кавказа. В эпоху средней бронзы здесь процветала своеобразная археологическая культура, на основе которой развивалась колхидская культура эпохи поздней бронзы раннего железа. Носителями последней, судя по письменным источникам и древним топонимам, являлись западногрузинские племена — колхи. Поэтому предшествующую культуру мы с полным основанием можем назвать протоколхской.

Археологические памятники Колхиды эпохи бронзы в целом представлены весьма разнообразно (Микеладзе Т.К., 1990, с. 16–31). Здесь есть поселения, могильники, клады, меднорудные разработки, мастерские. Однако не все этапы этого длительного двухтысячелетнего периода могут сегодня быть охарактеризованы столь разносторонне. Эпоха средней бронзы пока представлена главным образом поселениями, которые дают наиболее полную картину хозяйства и материальной культуры оставившего их общества, а также позволяют установить преемственность в развитии местных культур.

Колхидские поселения засвидетельствованы на искусственных холмах или под холмами, которые обычно хорошо различаются на рельефе Колхидской низменности. Они возвышаются над окружающей местностью (в зависимости от их последующего погружения) на 0,8-5-6 м. Холмы эти имеют двоякое происхождение: одни образовались в результате напластования слоев, отражающих последовательные этапы долгой и интенсивной жизни человека, другие (также искусственного происхождения) не имеют никакого отношения к поселениям, обнаруженным под этими холмами, и воздвигнуты после прекращения жизни на них. Примером первой группы служат поселения Анаклиа I (Диха Гудзуба I) на левом берегу р. Ингури, Наохваму вблизи станции Квалони, Зурга в районе устья р. Риони, Цкеми, Носири, Намчедури на территории курорта Кобулети, Патрикети вблизи Кутаиси, Курзия в с. Саелиаво.

Классическим примером поселений второй группы является холм Симагре и обнаруженное под ним поселение VI–V вв. до н. э. Как выяснилось, холм был сооружен после затухания жизни на поселении, при этом земля была добыта из другого поселения. В результате среди перемешанных в насыпи находок оказался материал более ранний, чем в верхнем слое основного памятника, расположенного под холмом (Микеладзе Т.К., 1978, с. 46, 98). Таким образом, хотя холмы второй группы не связаны непосредственно с перекрытыми ими поселениями, они, тем не менее, дают представление о характере заселения Колхиды, топографии колхидских поселений, а также о преемственной связи освоения земельных участков под поселения в течение многих столетий.

К холмам второй группы относится также холм над древним поселением Анаклиа II: его насыпь практически оказалась стерильной и была сооружена после прекращения жизни на древнем поселении. Вокруг холма на небольших глубинах были обнаружены следы поселения VI–V вв. до н. э. с деревянными постройками, местной и аттической чернофигурной керамикой, остатками сельскохозяйственных продуктов. Найденный в самых верхних, по-видимому, смытых слоях холма фрагмент чернофигурного сосуда, вероятно, указывает на сооружение холма именно в тот период, когда возникло поселение у его подножья.

Земляная насыпь этого холма сейчас имеет высоту 5 м, диаметр больше 40 м. Само поселение находилось на глубине 5 м, почти на уровне современной поверхности, которая в период жизни поселения должна была несколько возвышаться над окружающей заболоченной местностью. От основного поселения Анаклиа II (да и от других колхидских поселений с деревянными постройками) остались лишь нижняя часть деревянных помещений (Микеладзе Т.К., 1990, табл. I–II) и главным образом, керамика (табл. 16, 14–36). Следует полагать, что верхняя часть деревянных построек либо сгорела, либо была разобрана для переноса в другое место, как это делалось в Западной Грузии еще в недалеком прошлом.

Таблица 16. Материалы из западногрузинских поселений. Составитель Т.К. Микеладзе.

1-13 — Испани; 14–36 — Анаклиа II; 37–15 — Цкеми; 46–55 — Носири; 56–61 — Саелиаве; 52–66 — Зурга; 67–79 — Наохваму.

1, 27, 28, 56, 69 — кремневые наконечники стрел и орудия; 8 — деревянная модель трубчато-обушного топора; 25 — деревянные настилы; 31 — серебряное височное кольцо; 32 — форма для отливки мотыги; 2-24, 26, 30, 33–53, 57–68, 71–79 — керамика; 54, 55 — камень.

Нижняя часть построек сооружалась следующим образом: первоначально тщательно утрамбовывалась суглинистая почва, на которой в отдельных случаях (например, Анаклиа II) укладывалась срубами кладка; затем кладка покрывалась слоем глины, иной раз довольно толстым, также тщательно утрамбовывалась, после чего на ней сооружались ячейки из срубной кладки, которые в свою очередь заполнялись глиной с примесями щепок, веток, органических остатков и др. Такая же картина наблюдается и на сравнительно позднем поселении Наохваму (Куфтин Б.А. 1950, с. 172). Часто эти ячейки оказывались между рядами вертикально вкопанных коротких (60–70 см) кругляков (Анаклиа II, Наохваму, Симагре); назначение последних пока трудно объяснимо, но сваями, по-видимому, их считать нельзя (Куфтин Б.А., 1950. С 172). Сконструированное таким образом прочное основание — платформа — покрывалась деревянным настилом, а местами плетенкой из веток; эти настилы служили полами срубных построек. На поселениях пока удалось проследить лишь самую нижнюю часть построек, состоявшую из срубных кладок в два-три ряда (табл. 16, 25).

Деревянные или плетеные настилы полов часто покрывались водонепроницаемой черной навозной землей, которая либо специально, либо в результате длительной деятельности человека сильно спрессована (Анаклиа II, Симагре); она напоминает итальянские террамары, т. е. стоянки на земле, обладающей свойствами удобрений (Säflünd G., 1939, s. 15). Сходство колхских поселений с террамарами Италии, быть может обусловленное близкими экологическими условиями Колхидской низменности и равнины р. По, проявляется и в ряде других явлений. Бесспорно, есть нечто общее между типами жилищ и деревянных сооружений. Особенно привлекает внимание террамарное поселение Кастионе, где под холмом, возвышающимся над окружающей местностью примерно на 3 м, были обнаружены деревянные сооружения (Säflünd G., 1939, s. 90, taul. 85, 95), по принципам, форме (такие же ячейки) и технике сооружения (угловые связки венцов) напоминающие колхидские срубные постройки.

Колхидские поселения бронзового века занимают сравнительно небольшую площадь — 1200–2000 кв. м (Анаклиа I, II, Носири, Намчедури, Наохваму, Зурга, Цкеми). В непосредственной близости от них обычно синхронных памятников нет. Судя по двум исследованным холмам Анаклиа, поселения располагались на расстоянии 1–2 км, а то и более. Топография других колхидских холмов аналогична. Скопления холмов на Колхидской низменности сравнительно редки, при этом они могут быть и разновременными. Все это говорит о хуторском характере древнеколхидских поселений. Они, по-видимому, были усадьбами отдельных больших семей, а группы соседствующих поселений составляли сельские общины.

Как уже было сказано, поселения располагались на участках, возвышающихся относительно окружавших их заболоченных полей. В сечении (в средней части) слои, содержащие остатки этих поселений, имеют полусферическую форму. Это указывает на то, что поселения сооружались на искусственных холмах.

Деревянные сооружения колхидских поселений имеют обычно четырехугольную форму. На Анаклиа II открыто два таких смежных (сооруженных из срубов) помещения, каждое из которых не превышает 20 кв. м. Это, по-видимому, было жилище одной семьи. Древние колхи называли его «джаргвали» (т. е. помещение, построенное из деревянных кругляков). Джаргвали был одним из основных типов жилищ колхов на протяжении многих столетий и сохранился вплоть до недавнего времени. Очаги в жилищах не зафиксированы. Возможно, функцию очагов так же, как на древнейших террамарах (Säflünd G., 1939. s. 96), выполняли простые выемки в земле. Интересно, что именно такие очаги (шуацецкли) в джаргвали (т. е. в срубных домах) — доживают до этнографической действительности Колхиды.

Древнеколхидские поселения являются поселениями открытого типа. Рвам, зафиксированным вокруг отдельных поселений (Анаклиа I, Наохваму; см.: Ниорадзе Г.К., 1941, с. 223, 233, 239, 241; Куфтин Б.А., 1950, с. 167), по-видимому, не следует приписывать защитную функцию; они, скорее всего, устраивались с целью дренажа. Примерно такое же назначение имеют рвы, окружающие усадьбы и в современной Колхиде.

Основным археологическим материалом, добытым на поселениях, является керамика. Она представлена на поселениях Анаклиа II, на центральном холме Пичори, во втором и третьем слоях Анаклиа I, а также в первом и втором слоях Носири (табл. 16, 14–36, 46–55). Наиболее ранняя группа найдена на Анаклиа и Пичори; она обнаруживает непосредственную связь с керамикой конца III тысячелетия до н. э. поселения Испани (табл. 16, 1-13). Среди ранних образцов на поселениях Анаклиа I (Куфтин Б.А., 1950, с. 250, табл. 65) и II в незначительном количестве встречена и текстильная керамика, указывающая на то, что в начале II тысячелетия до н. э. еще жили традиции, характерные для более ранних памятников колхидской низменности (нижние слои Дабла Гоми, Очамчиры).

Керамику по материалам поселения Анаклиа II можно разделить на несколько групп. Наиболее характерна лощеная черная керамика, по фактуре, а иногда и по форме перекликающаяся с ранней триалетской чернолощеной посудой, с одной стороны, и с керамикой типа Бедени — с другой. Это большие и средние бадьевидные и баночные сосуды и маленькие прекрасно лощеные двуушные «солонки» и одноушные кружки (табл. 16, 19, 20). Среди сосудов среднего размера следует отметить яйцевидные экземпляры с ленточными ушками, прикрепленными к венчику (табл. 16, 33). Встречаются также сосуды с горизонтально поставленными ручками (табл. 16, 24). Чернолощеные сосуды имеют округлую или сферическую форму, как правило, они не орнаментированы; лишь в отдельных случаях на корпусе имеются линии или простые геометрические фигуры. Эта керамика находит непосредственные параллели в материалах раннего поселения Испани, где чернолощеная керамика представлена в незначительном количестве и, по-видимому, отражает последние этапы его жизни.

Вторую группу составляет нелощеная керамика черного, серого и коричневого обжига. Сосуды имеют цилиндрическую банкообразную форму, слегка отогнутый венчик и иногда сосцевидные выступы (табл. 16, 29, 30). Поверхность некоторых сосудов гофрирована, а в верхней части имеет зигзагообразный орнамент. К этой же группе относится посуда с коротким трубчатым сливом.

Наконец, третью группу составляют чернолощеные бадьевидные сосуды среднего размера. Они украшены желобчатым орнаментом и концентрическими кругами или полукругами, расходящимися от шишкообразных выступов и низких полусферических ручек (табл. 16, 22, 23). Это так называемый каберный орнамент, который так же, как и некоторые формы сосудов, имеет много общего с керамикой террамар долины р. По, Сардинии, Дунайского бассейна (Куфтин Б.А., 1950, с. 240, 257, рис. 63). Особенно это бросается в глаза при сопоставлении колхидской керамики с итальянской посудой, датирующейся 2000–1250 гг. до н. э. (Säflünd G., 1939, taul. 7, 1–2, 4; 10, 8; 11, 3; 17 и др.); их роднят орнамент и одинаковая форма ручек. Заметим, что в более поздней фазе в Италии (Тм IIВ — 1250-700 гг. до н. э.) появляется посуда адриатического класса с трубчатым сливом (Säflünd G., 1939, taul. 29, 11–12), характерным и для поздней колхидской керамики эпохи средней бронзы. Эта группа посуды на поселении Анаклиа II представлена в небольшом количестве и относится, по-видимому, к последним этапам существования поселения. Она является господствующей на поселениях Анаклиа I (слои I–III) (ср.: Куфтин Б.А., 1950, табл. 67), Носири (слои I, II; табл. 16, 46–48, 51, 52), Кекелури Зуга (слои I–II), Начвис Зуга (Гогадзе Э.М., 1982, табл. 42, 48, 51–52) и даже встречается на памятниках ранних этапов поздней бронзы. Все это говорит о том, что эти слои на поселениях Анаклиа I и Носири несколько более поздние, чем Анаклиа II, тяготеющего, в свою очередь, к раннему поселению Испани (табл. 16, 1-13; Микеладзе Т.К., Барамидзе М.В., 1979, с. 97). На это указывает и то обстоятельство, что на поселениях Анаклиа I и Носири уже не встречается чернолощеная керамика, первые образцы которой мы встречали на поселении Испани и в большом количестве в нижних слоях жилого холма в с. Пичори. Сходство нелощеной посуды поселений Анаклиа II и Испани, территориально значительно оторванных друг от друга, исключает возможность рассматривать это явление как проявление локальных, а не хронологических особенностей.

Таким образом, определенное сходство ведущей керамики поселения Анаклиа II с таковой из поселения с Испани, с одной стороны, и керамики третьей группы (с желобчатым орнаментом) с посудой последующих по времени поселений Анаклиа I, Носири, Кекелури Зуга и Начвис Зуга, где она преобладает — с другой, указывает на хронологическую последовательность этих памятников и их культурно-историческую преемственность. Исходным в этой цепи является пока поселение Испани (вторая половина III тысячелетия до н. э.), за ним следуют Анаклиа II и, возможно, нижний слой центрального холма в с. Пичори (конец III — начало II тысячелетия до н. э.), а затем Анаклиа I и Носири (начало второй четверти II тысячелетия до н. э.). К этим памятникам непосредственно примыкает поселение Намчедури (VI слой). Кстати, слой VI Намчедури датирован радиоуглеродным методом дважды — 1430 г. до н. э. и 3370 лет (Микеладзе Т.К., 1990, с. 22).

Такой установленной по керамике последовательности не противоречит и сопровождающий ее материал. Из предметов, поддающихся более или менее точной датировке, назовем кремневые наконечники стрел с выемчатым основанием из Анаклиа II (табл. 16, 28), характерные для памятников Грузии эпохи средней бронзы (Куфтин Б.А., 1950, с. 243; Джапаридзе О.М., 1961, с. 184). То же следует сказать и о костяном наконечнике шилообразной формы с длинным черешком из того же поселения, хотя подобные наконечники бытовали на Кавказе долгое время (Абрамишвили Р.М., 1957, табл. 1, 167, 169). Любопытно, что такие же наконечники первой фазы террамар (2000–1600 гг. до н. э.) свидетельствуют об их раннем появлении и на территории Северной Италии. Характерно, что и здесь они продолжали бытовать вплоть до замены их бронзовыми (Säflünd G., 1939, s. 186, taul. 63, 1–3).

На поселении Анаклиа II было обнаружено серебряное височное кольцо в полтора оборота (табл. 16, 31). Такое же кольцо найдено на поселении Пичори. Подобные кольца бытовали на Кавказе долго. Они встречаются в переходных от средней к поздней бронзе погребениях Восточной Грузии, в ранних (XIV–XIII вв. до н. э.) и поздних (XII–X вв. до н. э.) могилах Тлийского могильника (Техов Б.В., 1977, с. 16, рис. 13, 4; 26, 11–12; с. 169), в погребениях Стырфазского могильника (XIV–XIII вв. до н. э.; Техов Б.В., 1974, рис. 17, 13). Их разновидности есть в кобанских комплексах первого (X–VII вв. до н. э.) этапа (Козенкова В.И., 1977, табл. XXI, 4, 5, 9). Однако тот факт, что височные кольца находят в абхазских дольменах вместе с такими архаичными предметами, как мало дифференцированный топор с круглым отверстием или листовидные медные кинжальные клинки (Куфтин Б.А., 1949, с. 268, табл. XXX) в Сачхерских курганах (Джапаридзе О.М., 1961, с. 39) и в не менее архаичных комплексах поселения Анаклиа II, говорит о том, что присутствие этого украшения в последнем так же, как и в Пичори, вполне закономерно и что такие кольца были в употреблении в Западном Закавказье и в начале II тысячелетия до н. э. Примечательно, что медные и серебряные височные полутораспиральные кольца вместе с кремневыми наконечниками стрел и выемчатым основанием так же, как и в Анаклиа II, обнаружены в позднетрипольских и усатовских комплексах (Збенович В.Г., 1974, с. 61, 74, рис. 24, 26).

В протоколхских поселениях прослеживаются также отдельные элементы культуры, явно тяготеющие к более ранним памятникам. Это текстильная керамика из поселений Анаклиа I (II слой), Анаклиа II (табл. 16, 26) и Пичори. Отпечатки рогожи на днищах засвидетельствованы в нижних слоях поселений Очамчиры и Даблагоми, в последнем — вместе с керамикой куро-аракского типа (Соловьев Л.Н., 1939, с. 53, табл. 14; Куфтин Б.А., 1950, с. 140, 240). Текстильная керамика, очень сходная с колхидской, была в употреблении в раннебронзовую эпоху и в Восточном Средиземноморье (Кинк Х.А., 1970, табл. 62, 63, рис. 2). Она была широко распространена и в позднетрипольских поселениях Северного Причерноморья второй половины III тысячелетия до н. э., причем в некоторых из них (Усатовское поселение) она достигает 63 % общего количества кухонной посуды (Збенович В.Г., 1974, с. 81, рис. 30). Таким образом, находки текстильной керамики в анаклийских поселениях указывают на их непосредственную связь с памятниками предшествующей эпохи.

На поселениях Анаклиа I, II и Носири встречаются выемчатые и черенковые кремневые наконечники стрел; они характерны для таких ранних памятников, как нижние слои циклопических поселений Триалети, курганы Сачхере, Очамчирское поселение (Соловьев Л.Н., 1939, с. 38, табл. XIX, 2; Куфтин Б.А., 1941, с. 110, табл. I, XIX; Джапаридзе О.М., 1961, с. 125, рис. 22, 11, табл. XIII, 6, 7). Встречены они и на раннем поселении Испани. Примечательно, что на отдельных террамарных памятниках (Костионе) обнаружены аналогичные наконечники, рассматривающиеся и здесь как отражение более раннего, предшествовавшего I фазе террамар (2000–1600 гг. до н. э.) этапа Ремедло (Säflünd G., 1939, s. 190. taul. 68, 8-10).

К более ранним этапам тяготеют также каменные топор и мотыга из I и II слоев Носирского поселения (Гогадзе Э.М., 1984, рис. 11, 28, 48). Носирский топор (табл. 16, 55) находит близкую аналогию в топоре второго этапа северокавказской культуры из Краснодара (1700–1500 гг. до н. э.; Марковин В.И., 1960, с. 36, рис. 7, 19). Мотыга (табл. 16, 54) примыкает к мотыгам так называемого сочи-адлеровского типа, широко распространенного на стоянках IV–III тысячелетий до н. э. Северо-Восточного Причерноморья (Формозов А.А., 1962, с. 126). Подобные мотыги характерны для переднеазиатских памятников V–IV тысячелетий до н. э. (Чайлд Г., 1956, с. 168). Однако в Северо-Восточном Причерноморье они встречаются также в памятниках раннего металла (стоянки Псоу и Очамчиры; см.: Формозов А.А., 1962, с. 122) и позднее — во II слое Мачарского поселения (Бжания В.В., 1966б, с. 115, рис. 1, 2; с. 124).

В этот период появляются и ранние формы бронзовых мотыг. В этом отношении трудно переоценить значение литейных форм из Анаклиа II (табл. 16, 32) и нижних слоев центрального холма Пичори (Микеладзе Т.К., 1990, табл. VII, 12–14). Эти находки четко документируют широкое использование металлических мотыг в земледелии Колхиды с конца III — начала II тысячелетия до н. э., т. е. в период существования этих поселений. Такая датировка Анаклиа II подтверждается тремя радиоуглеродными датами (1990 г. н. э. — ТБ 275; 1920 г. до н. э. — ТБ 274; 1805 г. до н. э. — ТБ 276). Согласно исправленным Г.Л. Кавтарадзе датам на основании калибрационной кривой Р.М. Кларка те же образцы дали следующие даты: 2258±308 до н. э. — ТБ 274; 2352±316 до н. э. — ТБ 275; 2108±360 до н. э. — ТБ 276 (Кавтарадзе Г.Л., 1983, с. 28, 30). В целом новые материалы позволяют судить не только о хронологической последовательности, но и о теснейшей преемственной связи между этапом, который представляет поселение Испани и последующим, характеризуемым поселениями Анаклиа II и затем Анаклиа I и Носири.

Следует обратить внимание на одну особенность — почти на всех колхидских поселениях, несмотря на их сугубо земледельческий характер, уже с конца III тысячелетия до н. э. встречаются литейные формы бронзовых изделий, тогда как сами изделия, за редким исключением, отсутствуют. На поселениях Испани и Анаклиа II обнаружены литейные формы трубчато-обушного топора и мотыги — двух определяющих орудий эпохи средней бронзы (Микеладзе Т.К., 1990, табл. VII, 13, 17). Это явление указывает на то, что создателями той бронзовой индустрии, продукцию которой мы знаем либо по кладам, либо по отдельным находкам, являлись именно обитатели протоколхских поселений.

Трубчато-обушные топоры в Западной Грузии появляются в конце III тысячелетия до н. э. в поздних курганных погребениях Сачхере и уже там, по-видимому, на базе более ранних вислообушных топоров оформляются в особый «сачхерский» тип с дугообразно изогнутым узким корпусом и сравнительно длинной обушной трубкой (Джапаридзе О.М., 1961, табл. XV, 1, 2; XVI, 3–5). Последние имели скорее всего парадное назначение. То же самое следует сказать и о топорах из Брильского могильника (табл. 17, 53, 54), которые, несмотря на некоторое отличие от сачхерских, по ряду элементов (узкий и изогнутый корпус, удлиненная обушная трубка, наличие орнамента) схожи с последними и имеют, по-видимому, такое же назначение.

Таблица 17. Бронзовые орудия труда и оружие из Колхиды. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам Т.К. Микеладзе).

1, 40, 41 — Окуреши (Лечхуми); 2, 3 — Центральная Колхида; 4, 50 59 — Уреки; 5 — Цихисдзири; 6 — Вакиджвари; 7, 8, 10 — Юго-Западная Колхида; 9, 13 — Гурия; 11, 12, 15, 16 — Юго-Западная Грузия; 14 — Аджария; 17–19 — Западная Грузия (Рача), с. Квишари; 20, 21 — Абхазия, с. Эшери; 26–30, 35, 36 — Абхазия; 22–24, 33, 37, 38, 42–49- Сванети; 31, 32 34 — Рача; 39 — Цагери (Лечхуми); 51 — Квишарскии клад; 52 54 — Брили; 55 — Пиленково; 56 — Гагра; 57 — Кепри Кеой (близ Эрзурума); 58 — Эрге; 60 — Мелекедури; 61, 62 — Сухумский клад; 63 — Урекский могильник; 64 — Гантиади.

Наряду с ними бытовали еще два типа трубчато-обушных топоров с вариантами; они имели практическое назначение. Первый тип, отличающийся простотой выполнения, представлен несколькими вариантами (табл. 17, 47, 52, 64). Они, по-видимому, были распространены по всей Колхиде, так как отдельные экземпляры были найдены в юго-западной ее части и в ущельях рек Риони и Ингури. Быть может, эти топоры являются наиболее древними, так как непосредственная связь между ними и колхидскими топорами начальных этапов эпохи поздней бронзы не улавливается; вместе с тем по габитусу некоторые их варианты (табл. 17, 47, 52) увязываются с другим типом трубчато-обушных топоров (табл. 17, 42–46, 48), претерпевших ряд изменений, в силу чего их можно расценивать как промежуточный вариант в формировании колхидских топоров эпохи поздней бронзы. Топоры этого типа выделяются гранением корпуса и трубчатого обуха. Эти элементы особенно акцентированы в сравнительно поздних экземплярах их Юго-Западной Колхиды (Урекский клад; табл. 17, 50). Более того, гранением, а в отдельных случаях и определенной выпрямленностью корпуса топоры этого типа, как отмечал еще Б.А. Куфтин (Куфтин Б.А., 1941, с. 17), приближаются не только к самым ранним формам колхидских топоров из Пиленково и Гагры (табл. 17, 55, 56), но и к последующим и даже более поздним (табл. 17, 22, 25, 33–36, 38, 40, 41, 58, 60); разница лишь в трубчатости обуха. Все это указывает на независимость определенных колхидских топоров эпохи поздней бронзы от более ранних, трубчато-обушных.

С другой стороны, не только в ранних топорах этого типа, но и в самых поздних их вариантах, в частности из Урекского клада (табл. 17, 50), в верхней лобовой части обуха сохраняется характерная для вислообушных топоров вогнутость, указывающая на возможные истоки происхождения колхидских трубчато-обушных топоров. В этом отношении, быть может, немаловажное значение имеет тот факт, что оба типа, и вислообушные, и трубчато-обушные, изготовлены из мышьяковой бронзы (Абесадзе Ц., Бахтадзе Р., Двали Т., Джапаридзе О., 1958, с. 29). Это свидетельствует о единых металлургических традициях. Напомним, что трубчато-обушные топоры с гранением корпуса и обуха в Колхиде появляются в конце III тысячелетия до н. э., о чем свидетельствуют и литейная форма, и деревянная модель топора этого типа (табл. 16, 8), найденного на поселении Испани.

Что касается происхождения трубчато-обушных топоров, то оно неоднократно связывалось с Передней Азией (Куфтин Б.А., 1941, с. 16; 1944, с. 296, 304; Джапаридзе О.М., 1961, с. 149; Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 123; Техов Б.В., 1974, с. 19; и др.). Действительно, существует бесспорное сходство между южнокавказскими трубчато-обушными топорами и топорами такого же типа из Киша, Ура, Элама, Нуристана (Куфтин Б.А., 1944, с. 304, рис. 7; Чайлд Г., 1956, с. 241, рис. 89). Однако непосредственная зависимость колхидских трубчато-обушных топоров от местных вислообушных, которые не встречаются южнее Эрзерума и генетически увязываются с более ранними топорами Восточной Грузии (Кулбакеби, Меджврисхеви; Джапаридзе О.М., 1961, с. 145), наличие большого числа местных разновидностей, возможность проследить морфологическую эволюцию вплоть до колхидских топоров эпохи поздней бронзы и, наконец, их местное производство (литейные формы, модели) с самого раннего времени позволяют высказать другое предположение — процесс формирования трубчато-обушных топоров протекал на территории Колхиды. На это указывает и тот факт, что абсолютное большинство известных южнокавказских трубчато-обушных топоров (более 40 единиц, не считая топоры сачхерских курганов) найдено именно в Колхиде. За ее пределами зафиксированы лишь единичные находки — четыре топора в Восточной Грузи, причем три из них в Юго-Осетии (Джапаридзе О.М., 1961, с. 148), где импульсы колхидской культуры ощущаются в течение всего II тысячелетия до н. э., и четыре топора — в Армении (Мартиросян А.А., 1964, с. 40).

Топоры описанного типа широко распространены и за Кавказским хребтом — на Северном Кавказе, в Центральной России в пределах срубной, фатьяновской культур и в Придунайских странах. Их полное в свое время отсутствие на территории Малой Азии и Греции свидетельствовало о том, что трубчато-обушные топоры проникали на север с Кавказа (Куфтин Б.А., 1944, с. 306; 1949, с. 71; Чайлд Г., 1952, с. 170). Распространение шло путем обмена, посредниками в котором выступали, скорее всего, племена, кочевавшие в степных просторах (Koligz N., 1968, p. 46). Несмотря на то что по последним публикациям трубчато-обушный топор засвидетельствован в Центральной Анатолии севернее Калинкая на памятнике ранней бронзы (Jesus P.S., 1980, p. 147), а в Эгейском бассейне, на о-ве Лемнос найдена литейная форма предположительно трубчато-обушного топора эпохи ранней бронзы (Branigan К., 1974, p. 82, fig. 4 М 89; Koligz N., 1968, p. 41), положение это все еще следует считать наиболее соответствующим действительности.

Среди характерных орудий труда протоколхской культуры можно назвать также мотыгу. До открытия поселения Анаклиа II мотыга из Урекского клада (табл. 17, 4), несмотря на факт существования медных мотыгообразных подвесок из могильников Сачхере и Твлепиа-цкаро (Джапаридзе О.М., 1961, с. 179, рис. 36, 3; Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, с. 42, табл. XXXIV, 2), считалась единственным и древнейшим экземпляром этого орудия (Джапаридзе О.М., 1961, с. 116). Однако, с нашей точки зрения, ее следует рассматривать как один из вариантов мотыги, имеющей определенное функциональное назначение (ср.: Куфтин Б.А., 1944, с. 317). Это подтверждается находками на поселении Анаклиа II литейных форм мотыги удлиненно-округлой формы и в нижнем слое центрального холма в с. Пичори — литейных форм и бронзовых мотыг (тоже округлых, но с заметно суживающимся в нижней части концом), свидетельствующих о наличии в эпоху средней бронзы по крайней мере трех типов мотыги — удлиненно-округлой (Анаклиа II), удлиненно-округлой с узкой лезвийной частью (Пичори) и заостренно-треугольной (Урекский клад), которые указывают на их разное функциональное назначение.

Таким образом, уже в недрах протоколхской культуры формируются два ведущих орудия — трубчато-обушный топор и мотыга, определяющие не только культурно-хозяйственный облик колхидского общества эпохи средней бронзы, но и направление дальнейшего развития хозяйственной деятельности колхов; в дальнейшем они нашли свое генетическое развитие в металлических орудиях эпохи поздней бронзы и раннего железа. Вместе с тем, эти два орудия характеризуют разные стороны жизни местных племен. Первый, послуживший прототипом классического колхидского топора, будучи доведенным до совершенства и имевший полуфункциональное назначение, получил широкое распространение и за пределами колхидского этнокультурного мира. Иначе обстоит дело с мотыгой, древнейшие экземпляры которой севернее р. Ингури пока почти не встречаются; они редки здесь даже в период их интенсивного распространения. Это орудие, тесно связанное с хозяйственным бытом населения Колхиды, обусловленным особенностями экологической среды, отражает не только характер хозяйственной деятельности, но и очерчивает пределы конкретной этнокультурной общности. В этой связи чрезвычайно важно, что на всех этапах развития местной культуры граница распространения мотыги, типичной керамики и поселений, как правило, совпадают. Такая картина наблюдается и в эпоху средней бронзы.

Итак, носители культуры колхидских поселений с их срубными постройками, мотыжным земледелием, трубчато-обушными топорами, характерной гончарной посудой и другими бытовыми особенностями занимали уже с конца III тысячелетия до н. э. большую часть Колхиды. Этнически их следует считать предками западногрузинских племен — колхов, на что указывает тесная преемственная связь их материальной культуры с культурой собственно колхов, проживавших, согласно письменным источникам и исторической топонимике, на территории Колхиды в эпоху поздней бронзы и раннего железа.

Триалетская культура (ТК) известна преимущественно по погребальным памятникам нерядового характера с такими яркими отличительными признаками, как крупные насыпи, просторные грунтовые могилы или огромные наземные камеры с индивидуальными захоронениями, кремацией покойников, наличием колесниц или погребальных лож. Самый массовый материал — керамика — представлен в основном чернолощенными сосудами специфических форм, украшенными часто налепами, точечным, «шагающим» штампом, значительно реже — расписной посудой. В погребениях обнаружен набор бронзового оружия и орудий труда, а также уникальные ювелирные изделия. Это золотые и серебряные сосуды, покрытые зернью, филигранью, чеканкой, вставными камнями; узорчатые обкладки деревянных предметов; медальоны, булавки, золотые и каменные бусы. В итоге перед нами предстает яркая культура, наделенная рядом локальных черт, сформировавшихся в результате развития местных традиций и конкретных этнокультурных контактов ее носителей.

Границы ТК постепенно уточняются. Очагом ее распространения являлось Цалкинское плоскогорье на Гомаретском плато. Однако сейчас известны и другие локальные очаги ТК. Один из них открыт в бассейне Артаанской Куры, в Джавахети; по-видимому, он охватывал и северо-западные районы Армении. Курганы и поселения в Алазанской долине указывают на распространение ТК вплоть до Большого Кавказского хребта. Известны памятники ТК на территории Армении и восточнее, в Азербайджане. Однако восточные и южные границы ТК пока улавливаются нечетко.

В развитии ТК выделяются два хронологических этапа; первый представлен группой ранних курганов, второй — так называемыми курганами цветущей поры.

Ранние курганы по деталям погребального обряда и инвентаря разделяются на две подгруппы, во времени следующие одна за другой. Старшая открыта на Цалкинском плато, в Триалети; к ней во времени примыкают курганы Марткопи, Самгорский курган, некоторые погребения Иорского ущелья и Шида Картли. Триалетские захоронения совершены в просторных округлых грунтовых могилах (диаметр 3–4 м); глубина одной из них доходила до 7 м (табл. 18, 4). Они перекрыты бревенчатым накатом, сверху — крупная каменно-земляная насыпь (высотой до 5 м, диаметром около 50 м). Лишь в одной могиле оказался скелет ребенка (Куфтин Б.А., 1941, с. 101; Жоржикашвили Л.Г., Гогадзе Э.М., 1974, с. 10). Все ранние курганы Триалети отличаются бедностью погребального инвентаря. Керамика в основном чернолощеная на светло-бурой и розовой «подкладке». Преобладают крупные одноручные сосуды грушевидной формы с сильно расширенной средней частью и сравнительно узким дном (табл. 18, 18, 22, 23, 30); их часто сопровождают маленькие кружки с резким уступом в нижней части и вогнутым донышком (табл. 18, 19). Эта керамика все еще сохраняет признаки предшествующей куро-аракской посуды (лощение, двуслойность черепка, грушевидная форма и т. д.). Традиции проглядывают и в особенностях орнаментации: резной «ломаный» рисунок характерен для керамики финала куро-аракской культуры.

Таблица 18. Ранние курганы Триалети. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам Т.К. Микеладзе).

1–4 — планы и разрезы курганов XIX, XXIV, IV, X; 1, 9-11, 30 — курган XIX; 2, 14, 15, 22, 23 — курган XXIV; 5, 25 — курган XI; 6, 8, 26 — курган XXV; 18 — курган XIV; 19, 27 — курган XIII; 28 — курган XI; 31 — курган XIV; 18–31 — керамика; 11–16 — медные изделия; 17 — гематитовая булава; 5, 9, 10 — обсидиановые стрелки; 6 — золотая булавка; 7, 8 — серебряные завитки.

Марткопские (Джапаридзе О.М., Киквидзе Я.И., Авалишвили Г.Б., Церетели А.Т., 1980) и Самгорский курганы имели двуслойную насыпь (сверху земля, внутри камень). Они выделяются устройством камер. В Марткопи в одном случае небольшая камера была сложена из каменных плит, в другом — на дневной поверхности сооружен сруб из крупных бревен. Один из небольших курганов (высота 13 м, диаметр более 100 м) перекрывал прямоугольную камеру с двумя вставленными друг в друга срубами (11×10 и 8×6 м), промежуток между которыми был заполнен камнями. Высота сруба, перекрытого бревенчатым накатом, — 2 м. Пол состоял из нескольких деревянных плах. В камере захоронено три или четыре покойника — основной и сопровождающие. Вдоль стен расположены чернолощеные орнаментированные сосуды. В центральной части обнаружены четыре трубчато-обушных и три плоских топора, четыре кинжальных клинка, долото, шильце, проколка. В восточной части — огромное количество перламутровых бляшек, подвесок из зубов животных, сердоликовых и кастовых бус. Около основного покойника лежали золотые и серебряные бусы и золотые колечки.

Остальные курганы также дали весьма интересные материалы. Это — листовидный серебряный кинжальный клинок, бронзовые и каменные топоры, долото, бронзовые круглые «штандарты», чернолощеная керамика, близкая ранним триалетским курганам; последняя более совершенна и имеет черты, характерные для беденской посуды.

К большим марткопским курганам примыкает самгорский курган «Кохра гора» с огромной двуслойной каменно-земляной насыпью. Под насыпью находилась прямоугольная камера с двойными бревенчатыми стенами. Скудный погребальный инвентарь состоял из нескольких чернолощеных сосудов, медного листовидного кинжальчика и овечьих астрагалов. Под глинобитным полом, в специально вырытой яме стоял сосуд, заполненный до половины человеческим пеплом.

Вещественный материал курганов свидетельствует о дальнейшем развитии ремесленного мастерства. Посуда почти целиком чернолощеная; преобладают крупные сосуды грушевидной формы, встречаются биконические сосуды. Керамика все еще сохраняет признаки, унаследованные от куро-аракской посуды; общее наблюдается и в орнаментах сосудов.

Определенного подъема достигает металлургическое производство. Металлическое оружие и орудия отличаются своеобразием форм. Марткопские вислообушные топоры по форме напоминают сачхерские, хотя они несколько массивнее. Плоские кинжалы, часто встречающиеся в ранних курганах, значительно отличаются по своей форме от кинжалов предшествующего времени; они больше напоминают северокавказские клинки. В ранних курганах впервые появляются предметы из драгоценных металлов — бусы, кольца, а также височные подвески из зубов и клыков животных. Последние на Северном Кавказе в отличие от ранних культур Закавказья встречаются часто. В целом в погребальном инвентаре чувствуется северное влияние.

Значительно лучше представлены курганы следующей группы, характеризующие так называемую беденскую культуру. Кроме Триалети, они открыты на Веденском плато (Шида Картли), по Марнеульской равнине, в Марткопи и Алазанской долине. Триалетские курганы содержат ямные и безъямные погребения, перекрытые земляной или каменной насыпью, высотой до 3 м (табл. 18, 2). Могильные камеры обычно прямоугольные (3×2 м), глубина их доходит до 2 и даже 5 м. В некоторых могилах обнаружены плохо сохранившиеся кости покойника.

В могилах преобладает керамика. В одном случае найдены серебряные височные подвески, пластинчатые обручи и золотая булавка с двуволютной головкой (табл. 18, 6–8); в кургане же у Параванского озера — кинжальный клинок, плоский наконечник копья, обломки медных лат с шишечным узором, тонкие золотые обивки цилиндрической формы, пять наконечников стрел и гематитовая булава (табл. 18, 5, 12, 13, 16, 17; Куфтин Б.А., 1941, с. 101). Керамика отличается более смягченным профилем, крупные сосуды имеют округлое или яйцевидное тулово, низкую шейку и маленькие ручки; характерна мелкая посуда — одноручные округлые кувшинчики с низким цилиндрическим горлышком, глубокие, двуушные миски (табл. 18, 20, 21–24) кружочки и т. д. У посуды тонкий черепок и черная, прекрасно лощеная поверхность, украшенная выпукло-вогнутым, «гофрированным» и тонкорезным орнаментом (табл. 18, 27, 28).

Более выразительную картину дают погребальные памятники, расположенные в низинной и горной зонах Квемо Картли. Среди них выделяются курганы высокогорного плато Бедени. Здесь вскрыто более 10 однотипных курганов с каменно-земляными насыпями. Они, как правило, сравнительно небольшие (высота 1–1,5 м, диаметр 30 м), но есть и крупные (высота одного 6 м, диаметр 80 м). Курганы (кроме одного) имеют грунтовые прямоугольные камеры, стены которых сооружены из вертикальных бревен. Глинобитный пол покрывался войлоком, циновкой или звериными шкурами. В некоторых могилах обнаружены скелеты, окрашенные охрой. В двух находились скелеты людей, сопровождавших основного покойника. В нескольких могилах обнаружены деревянные четырехколесные повозки (Гобеджишвили Г.Ф., 1967; 1970; 1981).

В огромную яму (объем 343 куб. м) беденского кургана Гадачрили-гора был впущен деревянный сруб с деревянным полом и потолком (Гобеджишвили Г.Ф., 1981, рис. 9, табл. XIII–XXI). Труп знатного человека, внесенный, очевидно, на разукрашенных золотом носилках, был затем переложен на колесницу. Покойника сопровождали насильственно убитые мужчины и юноши, занимавшие скромное место в могиле. Помимо запасов разнообразной пищи (мясо, пшеница, орехи, каштаны, фрукты), здесь находились части деревянной мебели, деревянная посуда и подносы, льняные и шерстяные ткани, войлочные ковры, шкуры животных, золотые и серебряные части погребального штандарта, желобчатое долото, плоский топор и десятки сосудов — разного рода кружки и кувшинчики, глубокие миски, трипод и чайничек; ювелирные изделия представлены широко (золотая двуволютная булавка, серебряная пластина и трубочка, медные булавки с дисковидной головкой). Здесь же «парадные» обсидиановые наконечники стрел тончайшей работы (Гобеджишвили Г.Ф., 1981, табл. VI, VII, X, XXXI–XXXV, XXXVIII).

Еще одна группа курганов открыта в Марнеульской равнине, недалеко от с. Шулавери (Джапаридзе О.М., 1975). Это небольшие курганы с каменно-земляной насыпью и грунтовыми могилами (табл. 19, 1, 12, 18, 24, 34). В двух случаях покойники лежали на левом боку, с сильно подогнутыми ногами. Инвентарь состоял преимущественно из мелкой чернолощеной посуды на светлой «подкладке» (кубки, миски, горшки и т. д.), напоминающей беденскую (табл. 19, 6-11, 13, 16, 17, 30–33, 35–40). Здесь оказались два медных кинжала, четырехгранные шилья, обсидиановые и кремневые наконечники стрел, мраморная булава (табл. 19, 2–4, 14, 15, 19, 20, 22). Среди курганов выделяется один, в котором вместе с керамикой обнаружены плоский и трубчато-обушные топоры, желобчатое долото и кинжальный клинок (табл. 19, 25–28). Наконец, в кургане в с. Ховле найдено несколько маленьких сосудов беденского типа.

Таблица 19. Курганы около с. Шулавери. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

1, 12, 18, 24, 34 — планы и разрезы курганов 4, 7, 6, 9, 5.

Инвентарь погребений: 1-11 — курган 4; 13–17 — курган 7; 19–23 — курган 6; 24–33 — курган 9; 35–40 — курган 5.

7-11, 13, 16, 21–23, 25, 30–33, 35–40 — керамика; 2, 3, 14, 19–28 — изделия из меди; 4, 15, 20 — изделия из камня.

Близ Марткопи исследовано несколько курганов беденского времени. От ранних марткопских они отличаются главным образом тем, что все они ямные. Стены ям обложены вертикальными брусьями; ямы перекрыты бревенчатым накатом. Вместе с типично беденской керамикой богато представлен металлический инвентарь: топоры, долота, «штандарты» височные подвески, золотые бляшки, сердоликовые бусы.

Особый интерес представляет многослойное поселение этого времени — Бериклдееби около с. Карели (Глонти Л.И., Джавахишвили А.И., 1987). Это фактически первое поселение, давшее материалы беденского облика. Веденский слой мощностью 1 м здесь находится в строгом стратиграфическом залегании — над куро-аракским и докуро-аракским слоями и ниже остатков позднебронзового периода. Для него характерны прямоугольные подиумы, сложенные из камней на глиняном растворе, многочисленные ямы, очаги, керамика, предметы быта и культа. Керамика имеет специфический для памятников беденского круга облик.

Погребения ранней стадии ТК открыты в Кахетии, в Алазанской долине. Среди них особое место занимают два огромных кургана около с. Цнори (Дедабришвили Ш.Ш., 1979). Диаметр самого крутого из них больше 140 м, высота 11 м. Объем насыпи 51500 куб. м. Она укреплена каменным «панцирем», опоясывающим весь курган. В центральной части кургана оказалось круглое наземное сооружение из булыжника, служившее, по-видимому, святилищем для прощания с усопшим (табл. 20, 1). Восточнее располагалась глубокая погребальная камера площадью 166 кв. м, в центре которой находилось деревянное ложе, занимавшее около 60 кв. м; оно состояло из вертикальных стволов, перекрытых бревенчатым накатом. Высота второго кургана 2,5, диаметр 80–90 м. Его насыпь также была укреплена каменным «панцирем» объемом 1000 куб. м. Квадратная (10×10 м) могила находилась на глубине 2,5 м; дно и потолок обмазаны глиной и покрыты циновкой.

В первом кургане захоронено четыре человека. Наличие золотых украшений около одного из них позволяет говорит о том, что здесь было основное и сопровождающие захоронения. Несмотря на ограбленность могилы, на деревянном ложе оставалось большое количество посуды, золотые бусы, костяные, кремневые и обсидиановые стрелы и бронзовый кинжал; здесь же были части деревянной повозки. Во втором кургане похоронены два человека — мужчина примерно 40 лет и молодая женщина; они лежали на правом боку в нескольких метрах друг от друга. Скопление дорогих украшений около мужчины при отсутствии инвентаря у женщины указывает на то, что курган был сооружен над прахом первого. В этой могиле также находилась разобранная по частям деревянная повозка. Инвентарь состоял из 40 сосудов, фигурки льва, отлитой из золота, золотой двучастной и серебряной двуволютной булавок, золотых бусин и пластин (табл. 20), агатовых бус и 465 бараньих астрагалов.

Таблица 20. Курганы около с. Цнори. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

1 — план «святилища» и перекрытия могильной камеры кургана 1; 2-15 — сосуды; 16 — золотая фигурка льва; 17 — обсидиановая стрелка; 18 — серебряная булавка с золотым навершием; 19, 20 — золотые булавка и ожерелье.

В Алазанской долине исследованы рядовые погребения раннего этапа. Эта могила в с. Квемо Кеди, в глубокой прямоугольной яме которой найдены булава из змеевика, чернолощеная керамика с типичным тонкорезным и «жемчужным» орнаментом. Несколько более ранними являются грунтовые погребения на поселении Илто с инвентарем, состоявшим исключительно из чернолощеной керамики с резным орнаментом, тяготеющей к сосудам раннетриалетских курганов. С ними синхронизируются нижние слои самого поселения Илто (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 60). По-видимому, могильник принадлежал жителям этого поселения.

В целом погребения бедено-алазанской культуры дали яркие материалы, по-новому освещающие сложные процессы, происходившие внутри общества на заре становления «цветущей поры» ТК. Богатый инвентарь беденских и алазанских курганов свидетельствует о подъеме ремесленного производства, что в первую очередь нашло отражение в массовой продукции — керамике. В изысканной тонкостенной посуде, чернолощеная поверхность которой доведена до «металлического» блеска, уже выявляются элементы, характеризующие керамику поры расцвета этой культуры. Крупные сосуды с яйцевидным или округлым корпусом, низкой прямой шейкой (табл. 19, 10, 11, 21, 23; 20, 13, 14) встречаются сравнительно редко; преобладают малые формы — одноручные шаровидные кувшинчики, глубокие двуушные миски, сосуды биконической формы и т. д. (табл. 19, 5, 6, 9, 13, 16, 17, 35–37). Тончайшие резные геометрические узоры являются главным украшением этой керамики; встречаются также выпукло-вогнутый и «жемчужный» орнаменты.

В могилы помещали также деревянную утварь: мискообразные треножные сосуды, чаши, блюда, шкатулки; некоторые экземпляры украшены резьбой. На высокий уровень деревообделочного мастерства указывают сложные деревянные конструкции курганов, четырехколесные повозки с резными украшениями, долота и плоские топоры, которые служили инструментами плотника.

Металлические изделия имеют все еще архаичные формы. Трубчато-обушные и плоские топоры, желобчатые долота из тетрицкаройского, марткопского и шулаверского курганов также восходят к образцам куро-аракской культуры. Наряду с мышьяковистой бронзой появляются первые предметы из оловянистой; в больших алазанских курганах, в частности, найдены два кинжальных клинка, содержавших высокий процент олова. Значительно развивается ювелирное искусство. В триалетских, беденских и алазанских курганах найдены три спаянные цилиндрические обкладки из тонких золотых пластинок, массивные золотой и серебряный полутораспиральные завитки, золотые и серебряные булавки с двуволютной головкой, украшенные шишечками. Поистине уникальной является золотая литая фигурка льва из второго алазанского кургана (табл. 20, 16). Это самое раннее в Закавказье скульптурное изображение животного. Трактовка фигурки, резко отличающейся по стилю от передневосточных изображений и демонстрирующая высокий уровень технического оснащения ювелиров, дает основание считать, что она была изготовлена местным мастером.

Погребения второй группы ранних курганов ярко отражают сложную картину социальной и имущественной стратификации в местной этнической среде у самого порога «цветущей поры» ТК.

Радиация памятников беденского облика очерчивает более широкий ареал их распространения, нежели территория Шида Картли и Кахетии. Находки «беденских» сосудов в погребениях Дагестана (Гаджиев М.Г., 1984, рис. 1, 11), Карабаха (Кушнарева К.Х., 1954, рис. 1, 1), Ханлара должны стимулировать их дальнейшие поиски вне названных исторических областей Грузии.

Время «цветущей поры» ТК падает на первую половину II тысячелетия до н. э. Дальнейшее развитие местных традиций нашло воплощение в богатых курганах Цалкинского и Зуртакетского плато. Триалетские курганы имели каменную или каменно-земляную насыпь; они ямные и безъямные с наземными сооружениями (табл. 21–23). Подкурганная яма, перекрытая бревенчатым настилом, имеет прямоугольную форму и достигает иногда крупных размеров (Куфтин Б.А., 1941, с. 279). Несколько безымянных курганов имели высоту насыпи 8 м. В центре насыпи сооружались просторные, сложенные насухо из плитняка прямоугольные залы площадью до 175 кв. м (табл. 21, 1; 22, 1); высота их стен около 7 м. С восточной стороны к погребальному залу иногда примыкал вход-дромос длиной до 40 м. Залы перекрывались бревенчатым накатом, опиравшимся на деревянные столбы (Джапаридзе О.М., 1969, с. 21). Таким образом, эти курганы являлись сложными монументальными сооружениями, свидетельствующими о высоком уровне инженерно-строительной техники и больших трудозатратах при их возведении.

Таблица 21. Материалы из курганов Триалети (I группа). Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

2 — курган III; 4–6, 9, 11–13, 15, 16, 18–20, 23, 24, 29, 32, 34, 37 — курган VIII; 3, 7, 10, 22 — курган IX; 14, 17, 21 — курган XIV; 1, 8, 25, 33, 36 — курган XVIII; 38 — курган XXIII; 27, 37 — курган XXIX; 25, 26, 30 — курган XII; 35 — курган XLIV.

Таблица 22. Материалы из курганов Триалети (II группа). Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

7, 8а, 10, 15, 17, 20, 21, 29, 51, 57 — курган V; 4, 59 — курган VI; 33, 34, 37, 47, 49 — курган IX; 8, 14 — курган XIV; 2, 6, 38, 42 — курган XVI; 3, 9, 18, 19, 22, 39–41, 43, 45, 48, 50, 58 — курган XVII; 12 — курган XXVII; 3, 5, 11, 23, 24, 32, 46, 52–54, 56 — курган XXIX; 30, 36 — курган XXXVI; 1, 25–28, 31, 35 — курган XIV; 44, 55 — курган XIII.

Таблица 23. Материалы из курганов Триалети (III группа). Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

1, 19, 20, 22, 28, 31, 35–37 — курган I; 4 — курган II; 2, 26, 29, 34, 38 — курган VII; 3, 5-13, 15–18, 21, 24, 27, 30, 33, 36 — курган XV; 25, 32 — курган XXVIII; 23 — курган XXXII; 14 — курган XXXVI.

Человеческие скелеты в триалетских курганах, как правило, отсутствуют, в то время как кости животных встречаются постоянно. Скорее всего, здесь совершался обряд кремации. Сожженный прах помещался на деревянное ложе с золотыми обкладками. На дне могил обычно находились кости крупного рогатого скота. Многочисленные сосуды были расставлены вдоль стен камеры, остальные предметы находились в центральной части, где, видимо, стояли погребальные ложе или колесница. Помимо чернолощеных и расписных сосудов, в могилах были предметы из дерева, тончайшие изделия из драгоценных металлов. Вместе с тем триалетские курганы бедны бронзовыми орудиями труда и оружием: кроме кинжальных клинков и втульчатого наконечника копья, здесь ничего не обнаружено.

Другой мощный очаг «цветущей поры» ТК находился в Южной Грузии, в Месхети (Джапаридзе О.М. и др., 1971; 1974; 1977; 1981). Здесь курганы сосредоточены преимущественно в бассейне Артаанской Куры — на террасах и в высокогорных долинах. Внешне они делятся на три типа: с каменной, каменно-земляной насыпью и с кромлехами (табл. 24). Курганы с каменной насыпью (высота 3–4 м, диаметр до 40 м) визуально почти не отличаются от триалетских и располагаются обычно по одному в каждой группе курганов. Курганы с каменно-земляной насыпью имеют более скромные размеры (высота 1,5–2 м, диаметр до 20 м). Наконец, диаметр курганов с кромлехами 10–12 м. Курганы под насыпью имели наземные погребальные камеры. Камера с дромосом представляла собой как бы единый коридор, направленный, как правило, с востока на запад и разделенный поперечной стеной из крупных валунов. Камеры, перекрытые огромными плитами, возведены из больших глыб, положенных насухо непосредственно на грунт или же в специально вырытые канавки. Размеры крупных камер 6×3,9 м; высота стен иногда более 3 м.

В отличие от триалетских в месхетских курганах не засвидетельствован обряд кремации. Здесь встречаются как одиночные, так и коллективные захоронения; скелеты на боку, с подогнутыми ногами. В одном случае у задней стены стояло деревянное колесо, очевидно, символически заменявшее повозку. Как и в Триалети, здесь преобладали кости крупного рогатого скота.

Большая часть месхетских курганов была ограблена. Основная категория находок — керамика; это преимущественно сосуды с черным лощением на светлой или розовой «подкладке». В больших курганах встречены великолепные крупные сосуды с резным узором или налепными деталями, напоминающие посуду триалетских курганов, в малых — более скромная посуда, сохраняющая черты куро-аракских сосудов. В отличие от триалетских в месхетских доминирует мелкая посуда: кувшины, миски, кружки и т. д.; есть несколько сосудов с красной поверхностью и черной росписью. Металлического инвентаря мало: среди множества могил обнаружено лишь несколько кинжальных клинков, втульчатое копье, булавки, иглы и золотая бусина (табл. 25, 16, 21, 22).

Таблица 24. Курганы Месхети. Составитель О.М. Джапаридзе.

1 — Чачкари, курган 1; 2 — Чачкари, курган 2.

Таблица 25. Бронзовое оружие и украшения из могильников Грузии. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам О.М. Джапаридзе).

1-11, 13, 15, 16 — Нули; 12, 22 — Месхети; 14, 19, 21, 23, 26 — Метехи; 17, 18, 27, 28 — Лило; 20 — Шулавери; 24 — Дидиахалисопели; 25 — Дзвели.

В месхетском очаге определенное своеобразие имеют могильники высокогорной долины Ниала, а также левобережья р. Куры вблизи Аспиндзы. В районе Ниалы на площади 3 га насчитывается примерно 200 курганов. Здесь, под каменными насыпями чаще всего сооружены кромлехи, в центре которых стояли погребальные камеры с плоскими или сводчатыми перекрытиями. В могилах — одиночные захоронения. Эти обширные родовые могильники свидетельствуют об интенсивности заселения края.

Еще одна группа погребальных памятников зафиксирована в Карталинской долине; в окрестностях г. Цхинвали были исследованы могилы, содержавшие типично триалетскую керамику (Куфтин Б.А., 1974, с. 147); подобная же посуда встречена в нескольких курганах близ сел Авневи и Приневи.

Среди памятников этого времени особое место занимают Нульский и Квасатальский могильники с их коллективными захоронениями (Куфтин Б.А., 1949, с. 31; Джапаридзе О.М., 1955, с. 231). Могильная яма обычно перекрывалась бревенчатым накатом, который затем засыпался валунами. В могилах находилось до десяти скелетов, лежавших друг на друге. Инвентарь состоял из большого количества бронзового оружия и украшений (наконечники копий, дротиков, стрел, кинжальные клинки, каменные булавы, височные кольца, подвески, браслеты, сурьмяные и сердоликовые бусы — табл. 26, 1-14). Чернолощеные сосуды напоминают триалетские и месхетские.

Таблица 26. Золотые, серебряные и бронзовые изделия из курганов Триалети. Составитель К.Х. Кушнарева.

1, 9, 17 — курган V; 2, 4, 7, 14 — курган XV; 3 — курган XVI; 5 — курган XXXVI; 6 — курган XXIX; 8-12 — курган VIII; 10, 11, 15, 16 — курган XVII.

1, 2, 8-15 — сосуды и украшения из золота; 3, 16, 17 — серебряные сосуды; 4, 6, 7 — изделия из бронзы; 5 — обсидиановые стрелки.

В той же Карталинской долине, в окрестностях Метехи и Гракали исследованы курганные погребения. Метехский курган имел каменную насыпь, перекрывающую грунтовую могилу. Скелет не обнаружен (возможна кремация). На дне могилы разбросаны кости крупного и мелкого рогатого скота. Вдоль стен стояли 23 глиняных сосуда, сочетающих признаки нульской, квасатальской и триалетской керамики. Остальной инвентарь — бронзовый кинжальный клинок, наконечник копья, две булавки и большое количество каменных и золотых бус. Гракальский же курган имел каменно-земляную насыпь и грунтовую могилу (скелет не обнаружен), в центральной части которой лежал скелет тура, обставленный сосудами.

Серия курганов локализуется и в окрестностях Тбилиси — в с. Лило, на Самтаврском могильнике, в Мцхете. Отсутствие скелетов во втором случае указывает на обряд кремации. Инвентарь состоял из лепных сосудов триалетского типа, золотого ободка, кинжальных клинков и длинного меча-«рапиры» (Чубинишвили Т.Н., 1957, табл. VIII). «Рапира» найдена также в одном из курганов в местечке Лило вместе с аналогичной чернолощеной керамикой, плоско-лезвийными кинжалами, бронзовыми булавками, золотыми бусами. Все девять курганов этого могильника имели небольшие каменно-земляные насыпи и грунтовые могилы различной формы с одиночными захоронениями (Гогадзе Э.М., 1976, с. 223).

Погребения рассматриваемого периода обнаружены в результате широких работ в Кахетии; установлено, что ТК бытовала и на территории Иори-Алазанского бассейна, распространяясь вплоть до южного подножия Большого Кавказа. Это, прежде всего, могильник Швиндиани (Русишвили Р.Н., 1977), на котором вокруг двух центральных курганов с кромлехами группировались более скромные могилы. В одном центральном погребении покойник был завернут в кусок ткани, скрепленной бронзовыми колечками и булавками; здесь было много сосудов триалетского типа. В рядовых могилах скелеты лежали в скорченном положении на правом или левом боку; рядом — грубые сосуды, изредка бронзовые булавки.

В бассейне р. Иори, в урочище Садуга раскопано три кургана с каменными насыпями и грунтовыми могилами. В них обнаружены кости мелкого и крупного рогатого скота, сосуды, небольшой бронзовый котел и кинжал, изделия из драгоценных металлов (штандарты, бусы, подвески и т. д.), а также уникальный для триалетской культуры бронзовый меч (Пицхелаури К.Н., Дедабришвили Ш.Ш., 1976, с. 17; Капанадзе М.Т., 1984). В самом богатом из курганов, видимо, был совершен обряд кремации. Здесь же, в Морском ущелье исследованы могильники Акакиант Хеви, Пурцелцкали и Мцарэцкали (Капанадзе М.Т., 1980а, б; 1981; 1984).

В Алазанской долине начато изучение бытовых памятников. Здесь открыта серия многослойных поселений с культурными отложениями средней бронзы; они ждут своего исследования. Наиболее интересными среди них является поселение Илто, которое ярко характеризует преемственное развитие культур ранней и средней бронзы (Дедабришвили Ш.Ш., 1969; 1970). Оно располагается на скальных террасах горного отрога. На нижней террасе открыты остатки семи прямоугольных помещений в виде легких деревянных конструкций, обмазанных глиной; перекрытия плоские. В помещениях и 20 хозяйственных ямах встречены обломки керамики ранней и средней бронзы; они использовались длительное время. Основные находки — керамика, среди которой была «кухонная» и столовая посуда, тара для хранения пищевых запасов. Второй слой характеризуется сосудами триалетского типа; все они черные и украшены точечным, резным и лощеным орнаментами.

Погребения «цветущей поры» ТК характеризуют такие аспекты, как уровень материального производства, социальный строй и погребальные обычаи оставившего их общества. В период бытования триалетской и родственных ей культур прочно укореняется обычай сооружения курганных насыпей. По обряду захоронения, масштабам сооружений, характеру и богатству инвентаря погребения ТК распадаются на три группы, фиксирующие существование в обществе по крайней мере трех социальных рангов. Особенно поражают грандиозные наземные погребальные залы и огромные деревянные срубы, впущенные в грунтовые ямы. Их сооружение требовало больших трудозатрат, а перекрытия таких пролетов могли быть осуществлены лишь с помощью высокоразвитой инженерной техники и мысли. Представителей высшего сословия, которых хоронили в этих залах, подвергали кремации; для захоронения их праха сооружались громадные склепы, прах укладывался на деревянную колесницу или специальное ложе, совершались жертвоприношения, могила обставлялась парадными предметами. Погребения второго ранга, а также рядовые захоронения характеризуются ингумацией и соответственно более скромным убранством могил.

Во многих богатых могилах оказались деревянные четырехколесные повозки, запряженные быками. Присутствие в могилах черепов и конечностей быков свидетельствует о возможном использовании их туш в качестве ритуальной пищи. Иногда повозку заменяли какая-то ее часть или колесо. Обычай помещения усопшего на колесницу, восходящий к бедено-алазанской культуре, был заимствован у юга, где погребения с повозками, запряженными быками, известны еще с начала III тысячелетия до н. э. Триалетские повозки напоминают колесницы царских гробниц Ура. Из Передней Азии, возможно, была заимствована и форма колесниц, несколько видоизмененная в дальнейшем местными мастерами (Джапаридзе О.М., 1969, с. 18). Вместе с тем в последнее время высказана точка зрения о возможном заимствовании деревянной повозки с севера.

В инвентаре преобладает керамика — преимущественно чернолощеная посуда на розовой «подкладке», указывающая на сохранение древних куро-аракских традиций. Вместе с тем форма, качество и украшения сосудов значительно совершенствуются. В триалетских курганах встречаются два типа сосудов, отличающиеся формой и характером декора: 1) низкогорлые округлые сосуды, украшенные резными шевронами, выпукло-вогнутым орнаментом, налепными шишечками, характерными для ранней группы курганов «цветущей поры» ТК (табл. 21, 30, 35; 22, 37, 44, 46, 51, 56; 23, 25, 27, 32–36); некоторыми чертами они тяготеют к керамике древних курганов; 2) большие сосуды — «гидрии» с удлиненным яйцевидным туловом, высокой шейкой и мягким отогнутым венчиком (табл. 22, 38, 42, 45, 47, 49, 57–59; 23, 31, 37, 38), они значительно отличаются от первой группы и несут в себе специфические черты посуды развитой стадии ТК; наряду со старыми орнаментальными мотивами на них неожиданно появляются штампованные нарядные точечные украшения геометрического характера (свастика, крест, трапеция), нанесенные так называемой шагающей гребенкой.

В богатых месхетских могилах так же, как в Триалети, встречаются крупные округлые сосуды с низкой шейкой, а также высокогорные «гидрии»; им сопутствует мелкая посуда, напоминающая керамику Нульского и Квасатальского могильников. В малых месхетских курганах — более грубая посуда с бурой или светлой поверхностью (маленькие широкогорлые кувшины, миски и кружки, украшенные налепными шишечками и резьбой). Эта посуда имеет более архаичный облик, отражающий традиции куро-аракской керамики, но с чертами, характерными для триалетского гончарного очага.

Крупные расписные сосуды встречены в богатых курганах. Наиболее традиционными являются красноангобированные с черной росписью, украшенные шевронами («схема воды»), между которыми символические фигуры («светила», змеи, стилизованные птицы; табл. 22, 28, 31, 35, 37, 38). Встречено также незначительное число сосудов со светлой, кремовой, поверхностью и нарядной коричневатой росписью в виде шевронов, волнистых линий, ромбов, треугольников, спиралей и «шахматного» узора (табл. 22, 50, 57–59).

Сам факт появления в богатых курганах расписной посуды следует связывать с южным влиянием. Она появляется в конце III тысячелетия до н. э. в культурах Южного Закавказья под влиянием малоазийско-средиземноморской керамической продукции. Однако формы и технические особенности местной керамики, точь-в-точь такие же, как у массовой чернолощеной посуды, указывают на ее закавказское происхождение. То же можно сказать о светлоангобированной расписной керамике, встреченной пока только в триалетских курганах.

Богатые погребения характеризуются относительной бедностью медно-бронзовых изделий (орудия, оружие). Их сравнительно больше в рядовых погребениях Нули и Квасатали (табл. 25). Кинжальные клинки ТК представлены разнообразными типами. Большинство имеет архаичную форму, но отличающуюся от клинков предшествующего периода. Они известны в синхронных культурах Закавказья и Северного Кавказа. Встречены также кинжалы развитой формы; среди них замечательный серебряный клинок из триалетского кургана XXIX с резко профилированным лезвием (табл. 22, 23). Триалетские кинжалы являются дальнейшим развитием местного оружия предшествующей эпохи. Для нульских и квасатальских могил характерно сочетание примитивных и развитых форм.

Относительно часто встречаются бронзовые втульчатые наконечники копий. В триалетских и месхетских курганах найдено по одному экземпляру (табл. 23, 5; 26, 22); аналогичные копья происходят из Кировакана, с. Бощури около Гори. В нульском и квасатальском могильниках втульчатые копья встречены в большом количестве; наряду с изящным оружием триалетского типа здесь находились грубоватые экземпляры с разрезанной втулкой (табл. 25, 3–8). Втульчатые копья известны по погребениям в селах Азнабюрт и Арич (Алиев В.Г., 1967; Хачатрян Т.С., 1975, рис. 67). Находки их на Северном Кавказе — в Первомайском и Турчи (Крупнов Е.И., 1950, с. 90; Круглов А.П., 1958, с. 74, рис. 18, 1) указывают на их проникновение за пределы Кавказского хребта.

Парадные бронзовые копья с серебряными и золотыми обоймами на втулке из Триалети, Месхети и Кировакана находят ближайшие аналогии в памятниках Сирии, в частности в Рас-Шамре I, где они датируются XVII–XV вв. до н. э. (Куфтин Б.А., 1941, с. 87, 93, 96; Schaeffer С., 1948). Их появление в Закавказье исследователи трактуют двояко — как предметов сирийского импорта (Мартиросян А.А., 1964, с. 64) и как изделий местных мастеров, прототипами которых послужили сирийские образцы (Джапаридзе О.М., 1969, с. 162).

На связи с эгейским миром указывают также экземпляры узких длинных «рапир» с резко выраженным ребром твердости. Они обнаружены как в комплексах Самтавро, Лило (Чубинишвили Т.Н., 1948, с. 29; Гогадзе Э.М., 1976, с. 233), так и случайно в разных местах Закавказья. Закавказские «рапиры» находят аналогии в оружии крито-микенского мира. Возможно, именно отсюда первые их экземпляры проникли на Кавказ (Ломтатидзе Г.А., 1974, с. 132). Однако найденные на территории Грузии экземпляры вплоть до деталей схожи между собой, что может свидетельствовать в пользу их местного происхождения.

Особую категорию находок в богатых погребениях ТК составляют ювелирные изделия из золота, серебра и бронзы (Джапаридзе Н.О., 1981; 1988). Почти все они уникальны и не имеют аналогов в памятниках синхронных культур Закавказья, Передней и Малой Азии. Некоторые украшены чеканкой, зернью и вставками из драгоценных камней и пасты. Среди этих предметов выделяются золотые и серебряные сосуды — кубки, чаши, ведерки (табл. 26). С точки зрения сложности технологии и использовании художественных возможностей особо следует отметить кубок из червонного золота из триалетского кургана XVII (табл. 26, 15). Он снабжен двойными стенками, переходящими в низкую ажурную ножку. Внешняя сторона кубка украшена накладными волютами, обрамленными витой проволокой, и вставными камнями (бирюза, сердолик). Отсутствие аналогов вне Грузии и повторение мотива волют на большом глиняном сосуде из того же кургана (табл. 22, 50) указывают на возможность местного происхождения кубка (Куфтин Б.А., 1941, с. 93).

Не меньший интерес представляют серебряные ведерко и кубок из триалетских курганов V и XVII (табл. 26, 16). На ведерке, края которого отделаны золотом, представлена в низком рельефе ритуальная сцена охоты. Кубок цилиндрической формы на высокой ножке изготовлен из цельной серебряной пластинки; он украшен двумя фризами со сложной композицией, выполненной также низким рельефом. Нижний фриз состоит из идущих друг за другом девяти оленей — самцов и самок. На верхнем представлена ритуальная сцена, изображающая процессию из 23 ряженых мужских фигур с кубками в руках. В центре композиции перед треножным алтарем на троне сидит такая же, но более крупная мужская фигура, позади нее — священное «древо жизни». Сюжет получил большие разночтения (Куфтин Б.А., 1941, с. 87; Ушаков П.Н., 1941; Амиранашвили Ш.Я., 1947; Бардавелидзе В.В., 1957, с. 94; Джапаридзе Н.О., 1975; Бериашвили М.Т., Схиртладзе З.Н., 1984). Строгая ритмичность в подаче церемониала, отдельные черты костюмов персонажей, манера изображения фигур с зооморфными масками дали повод связывать серебряный кубок с древнейшим искусством хеттско-малоазийского круга (Меликишвили Г.А., 1965, с. 20). Вместе с тем в композиции имеется и ряд отличительных признаков, свидетельствующих в пользу местного, кавказского происхождения этого шедевра (Куфтин Б.А., 1941, с. 90); это своеобразный рисунок костюма, общий стиль изображений, близкий всем остальным находкам, сделанным в триалетских курганах (Джапаридзе Н.О., 1975). Наконец, в последних исследованиях сюжет на триалетском кубке связывается с индоевропейской мифологией (Арешян Г.Е., 1985).

Ювелирное мастерство прекрасно документируют мелкие изделия из драгоценных металлов. Это сферические бусы, украшенные зернью, елочным орнаментом и «ломаными» линиями, булавки с шаровидной золотой головкой, инкрустированной цветными камнями, золотые височные завитки, напоминающие переднеазиатские, но наиболее яркой находкой является ожерелье из триалетского кургана VIII с агатовым кулоном, оправленным в золото, и сферическими бусами, отделанными зернью и вставными камнями (табл. 22, 5, 9; 26, 8). Уже неоднократно отмечалось сходство техники исполнения триалетского кулона с золотым кулоном из Урука, хотя последний значительно крупнее и несколько иной по форме.

Особую группу составляют навершия — «штандарты» и трубочки из листового золота, украшенные выбитыми изнутри шишечками, елочным орнаментом, фигурами львов (табл. 21, 6, 11, 12; 22, 14, 15, 20; 23, 8, 9, 18; 26, 14). Тончайшей работой отличаются ларцы с золотыми перегородками, инкрустированные камнями и обсидиановыми пластинками (табл. 26, 1), они напоминают месопотамские изделия, в частности найденные в царских гробницах Ура. Следует упомянуть также бронзовые булавки с пирамидальными и дисковидными головками, височные подвески (табл. 21, 13, 21; 22, 8, 11). В нульских и квасатальских могилах обнаружены височные кольца из тонкого бронзового листа, напоминающие украшения каякентско-хорочоевской культуры. Эта форма украшений близка также золотым височным кольцам головного убора царицы Шубад в Уре (Куфтин Б.А., 1949, с. 34). Разнообразен набор бус из цветных камней (сердолик, агат), металлов (бронза, сурьма), голубой пасты.

Развитие ювелирного искусства ТК стимулировалось влиянием переднеазиатских культур. Особенно тесные контакты с южными соседями поддерживали представители местной богатой верхушки. Южные импульсы способствовали прогрессу ювелирного дела и формированию художественного стиля, что нашло свое дальнейшее развитие, в частности, в ювелирном искусстве античной Грузии. Своеобразие этого стиля, являвшегося синтезом местных и южных художественных традиций, не подтверждает мнение, что истоки триалетского искусства следует искать в майкопской культуре (Амиранашвили Ш.Я., 1950, с. 33; Джавахишвили А.И., 1955, с. 15).

Высокого мастерства в этот период достигло также искусство обработки дерева; это иллюстрируется инкрустированными деревянными шкатулками, различными сосудами и, наконец, четырехколесными погребальными повозками. На кузове одной из них изображены головы животных, видимо, быков, близкие по трактовке животным на металлических сосудах Триалети. Кузов завершают рельефные волютообразные спирали — мотив, часто повторяющийся на ювелирных и керамических изделиях ТК (Джапаридзе О.М., 1960, с. 25).

Высокий уровень материального производства носителей ТК должен был иметь прочную экономическую основу. Однако изучение преимущественно погребальных комплексов тормозит исследование этой сложной проблемы. Впрочем, такое положение характеризует степень изученности и других культур Кавказа периода средней бронзы.

По вопросу о генезисе ТК взгляды исследователей расходятся. Часть из них, опираясь на материалы ранних курганов, считает, что ТК сформировалась на местной почве (Гогадзе Э.М., 1972, с. 100). Другие не видят преемственной связи между памятниками триалетской и куро-аракской культур (Burney С., 1958, p. 178; Меликишвили Г.А., 1965, с. 20).

Для освещения этой проблемы обратимся к материалам курганов ранней поры ТК. Их инвентарь (в основном керамика), не утративший еще архаичных черт предшествующей эпохи, содержит ряд новых, прогрессивных элементов, получивших развитие в дальнейшем. Если первые проявляются как пережитки, то вторые следует рассматривать как зачатки особенностей последующего этапа. Это дает возможность считать раннюю группу курганов переходной ступенью от ранней к средней бронзе и составить представление о хронологическом взаимоотношении курганных групп Триалети (Гогадзе Э.М., 1972, с. 97). Таким образом, именно эти материалы позволяют наметить преемственность памятников ТК и проследить воздействие внешних импульсов, которые сыграли немалую роль в ее становлении.

Однако не вполне ясными остаются, в частности, причины, вызвавшие большие перемены в погребальном обряде. Известно, что на поздней стадии куро-аракской культуры существовали курганы с коллективными захоронениями (Сачхере, Тквиави, Степанакерт). На процессе замены на ранней стадии ТК родовых курганных захоронений индивидуальными, видимо, отразились изменения внутри общества — усиление родо-племенной знати, повышение социального и экономического статуса отдельных ее членов. Нельзя не учитывать и южных влияний, которые могли стимулировать, в частности, появление новых обрядов. Возможно, обряд кремации и обычай помещения в могилу колесниц являлись веяниями древневосточных традиций, а курган как тип погребального сооружения с индивидуальными захоронениями появился в результате определенных воздействий Севера (Гогадзе Э.В., 1972, с. 111; Массон В.М., 1973, с. 165). С влиянием малоазийско-эгейского культурного мира следует связывать появление некоторых форм посуды, мотивов росписи на светлоангобированной керамике, некоторых форм металлического оружия и украшений.

В целом ТК бесспорно тяготеет к предшествующей куро-аракской культуре, что особенно проявляется в керамике (технология чернолощеной посуды на розовой «подкладке», детали форм сосудов, декоративные элементы). Однако наличие традиционных черт основных элементов ТК не исключает инфильтрации в Закавказье отдельных этнических групп извне, повлиявших на ее формирование. Последнее, если это имело место, не нарушало поступательного хода развития местной культуры, а придало ей своеобразную окраску. Возможно также, что влияние извне ограничивалось культурными контактами и связями обменного характера.

Несмотря на ряд попыток обосновать хронологические рамки бытования ТК, ее периодизация нуждаются в доработке. Это объясняется однобокостью материала, проявляющейся, особенно на ее ранних этапах, в отсутствии стратифицированных поселений и сравнительной малочисленности радиоуглеродных дат. Дискуссионным остается верхний хронологический рубеж куро-аракской культуры, вслед за закатом которой начинается новая эпоха. Исследователи относят его к середине, ко второй половине и к концу III тысячелетия до н. э. (о хронологии см.: Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1970, с. 178). В последнее время проявилась обоснованная тенденция к отнесению ее приблизительно к XXIV в. до н. э. Если исходить из преемственности куро-аракской и триалетской культур, то нижнюю дату ранних курганов можно приблизить к этому рубежу.

С определенными трудностями связано также установление хронологической последовательности внутри ТК, хотя здесь типологически выделяются две стадии в ее развитии — ранняя и поздняя. Помимо керамики, тяготеющей к посуде куро-аракской культуры, при датировке ранних курганов следует учитывать наличие таких изделий, как гематитовые булавы, медные кинжальные клинки, листовидные наконечники копий, некоторые ювелирные изделия (булавки, височные кольца и т. д.). Они имеют близкие параллели в широком круге памятников Закавказья, Малой Азии и сопредельных стран и датируются III тысячелетием до н. э.

На раннем этапе ТК, охватывающем последнюю треть III тысячелетия до н. э., типологически выделяются две хронологические группы курганов. Образцы угля из некоторых курганов дали следующие радиоуглеродные даты: Марткопи, курган 1 — 2083±155 лет до н. э. (лаборатория США), 2028±80 (лаборатория ТГУ), 1690±40 (лаборатория ЛОИА АН СССР), 1930±60 лет до н. э. (лаборатория АН ГДР); Цнори, курган 1 — 4105±50 лет, т. е. 2155150 лет до н. э. (ТБ-243); Марткопи, курган 3 — 1800±50 лет до н. э. (лаборатория ТГУ); курган в с. Храмеби — 2200+40 лет до н. э. (ТБ-242). Таким образом, получены даты для обеих групп раннего этапа ТК, предшествующего началу ее расцвета. Учитывая прослеживающуюся типологическую последовательность ранних курганов и имеющиеся радиоулеродные даты, первую группу, скорее всего, следует датировать серединой второй половины III тысячелетия до н. э., вторую — концом III тысячелетия до н. э. Последовательность курганов «цветущей поры» характеризуют три хронологические группы, бытовавшие на всем протяжении первой половины II тысячелетия до н. э. В первую группу входят в основном безъямные курганы (табл. 21, 1–4). Их посуда по формам и характеру орнаментом сохраняет определенные черты керамики ранней группы: преобладают округлые сосуды с низкой шейкой, украшенные резным и выпукло-вогнутым орнаментом. Малочисленные металлические предметы (кинжальные клинки, булавки) имеют еще архаичный облик. Высокохудожественные ювелирные изделия (бусы, кулон и др.) по форме, стилистическим особенностям и технике изготовления тяготеют к широкому кругу древневосточных образцов начала II тысячелетия до н. э. Таким образом, раннюю ступень «цветущей поры» ТК следует датировать XX–XVIII вв. до н. э. (Гогадзе Э.М., 1972, с. 104).

Для второй группы характерны как ямные, так и безъямные курганы с огромными погребальными залами и обильным инвентарем (табл. 22, 2, 3, 5). Особенно богато представлена керамика — чернолощеные сосуды с удлиненным грушевидным корпусом и высокой шейкой, украшенные сложно-фигурным точечным орнаментом. На чернолощеной посуде резной и выпукло-вогнутый орнамент сосуществует с гребенчатым штампом. Появляется красноангобированная посуда с черной росписью, формирующаяся под влиянием соседних культур южной зоны Закавказья и светлоангобированная с бурой росписью, возникшая, очевидно, в результате переднеазиатских импульсов. Расписная керамика отражает разносторонние связи ее создателей. Кинжальные клинки, обнаруженные в триалетских, зуртакетских и сабитахчинских курганах, хорошо сопоставляются с оружием из Тепе-Гияна (XV в. до н. э.), Мегиддо (XX–XVI вв. до н. э.), Библоса (XXI–XIX вв. до н. э.). Ювелирные изделия, отличающиеся высоким мастерством исполнения, находят широкие аналогии в материалах Передней Азии и эгейского мира первой половины II тысячелетия до н. э. На основании этих данных и сопоставления материалов курганов второй группы с курганами следующей, третьей группы, она датируется XVIII–XVII вв. до н. э. (Джапаридзе О.М., 1969, с. 244).

В третью группу входят в основном ямные курганы (табл. 23, 1–4). В ней, как и во второй группе, преобладает чернолощеная посуда — «пифосы» и «гидрии» с яйцеобразным туловом, узкой шейкой и отогнутым венчиком. Появляются полусферические миски и сосуды с декорированными миниатюрными ушками. Преобладает лощеный и шишечный орнамент, реже — рельефный и точечно-гребенчатый; они часто сочетаются. Гравированные шевроны почти исчезают и заменяются расписными. В целом орнаментальные схемы на чернолощеной посуде, несколько видоизменяясь, представляют собой дальнейшее развитие орнаментов второй группы. Расписная посуда третьей группы отличается монохромностью (на красном фоне черная роспись) и единством стиля росписи (преобладают шевроны из волнистых линий — «схема воды»). Создается впечатление, что эта керамика отражает внешние связи меньше, чем расписная керамика второй группы. Этот тип расписной посуды сопровождается набором металлических изделий (втульчатые копья, длинные кинжалы, «рапиры»), находящих аналогии в памятниках сирийско-эгейского круга XIX–XV вв. до н. э. Эти сопоставления подтверждаются и по металлическим изделиям из погребения в Кировакане, относящегося к той же группе курганов. Дата этой группы — XVII–XV вв. до н. э. (Гогадзе Э.М., 1972, с. 101).

Проблема этнической принадлежности носителей ТК находится в стадии дискуссий. Ряд исследователей, акцентируя различия куро-аракской и триалетской культур допускает смену этнического состава Закавказья на рубеже III–II тысячелетий до н. э. Одни носителями ТК считают хеттские племена (Burney С., 1958, p. 178), другие, рассматривая территорию распространения ТК как периферийную область Митаннийского царства, включают их в круг хурритского этнокультурного мира (Меликишвили Г.А., 1965а; 1965б, с. 22). Вместе с тем при рассмотрении этой сложной проблемы нельзя не учитывать факта преемственности куро-аракской и триалетской культур, а это свидетельствует о том, что в период сложения этнической общности носителей ТК коренных смен в составе населения не происходило. В какой-то мере данный вывод подтверждает и палеоантропологический материал, показывающий общность древнейшего населения Кавказа. Согласно лингвистическим данным, в V тысячелетии до н. э. в кавказском регионе уже сложились основные группы кавказско-иберийской языковой семьи (Джапаридзе О.М., 1976, с. 289). В последующий период начинается процесс образования крупных племенных объединений — союзов родственных племен. По-видимому, в Центральном Закавказье в рассматриваемый период уже существовали крупные объединения собственно грузинских племен (Джапаридзе О.М., 1969, с. 235), тогда как со второй половины III тысячелетия до н. э. южнее проживали индоевропейские (лувийцы), хурритские и другие близкие им племена; возможно, это была родственная хуррито-урартская этническая группа этивцев (Дьяконов И.М., 1968, с. 181).

Триалетская культура — один из феноменов бронзового века Кавказа — уже более четырех десятилетий привлекает внимание отечественных и зарубежных исследователей. Открытие Б.А. Куфтиным в конце 30-х годов в Триалети (Южная Грузия) серии «царских» или «княжеских» курганов, перекрывавших обставленные с варварским великолепием грандиозные грунтовые камеры и погребальные залы, явилось подлинной сенсацией (Куфтин Б.А., 1940; 1941). В дальнейшем богатые погребения исследуются как самим первооткрывателем (Куфтин Б.А., 1948), так и его последователями. В конце 50-х годов был, в частности, доследован курган того же ранга в г. Кировакане (Пиотровский Б.Б., 1949а, с. 46). Позднее курганы со сложными конструкциями и огромными наземными залами успешно раскапывались на соседнем с Цалкинским плато — Зуртакети (Джапаридзе О.М., 1969). Наконец, серия могильников того же уровня была изучена в Месхет-Джавахети (Джапаридзе О.М. и др., 1981; 1985). Эти схожие по облику опорные комплексы дали выразительные материалы для вычленения конкретных признаков культуры, условно названной триалетской (в дальнейшем — ТК), позволили поставить вопросы генезиса, хронологии, периодизации, а также многосторонних связей ее носителей; намечены были и основные границы распространения ТК в пределах Южной Грузии с проникновением в район верхнего течения р. Алазань и в предгорную зону Шида Картли. Однако открытые в южных и юго-восточных районах Закавказья многочисленные комплексы и случайные находки с признаками ТК при решении перечисленных проблем почти не привлекались; отсюда и границы распространения ТК ограничивались, по существу, территорией Грузии. Предпринятая же в свое время попытка выделения локальных вариантов ТК (Путуридзе М.Ш., 1983) не заполнила образовавшегося пробела, ибо для этого было необходимо учесть весь разрозненный по отдельным публикациям и музейным коллекциям материал. Именно такая работа была проделана нами в связи с подготовкой настоящего тома к изданию. Проработка всех доступных материалов по средней бронзе, хранившихся в республиканских и краеведческих музеях Закавказья, и сбор информации, опубликованной в республиканских изданиях, позволили наметить ареалы и время бытования нескольких родственных культур региона (Кушнарева К.Х., 1982; 1983; 1986). Среди проработанных нами материалов сразу же выделилась группа идентичных или близких по форме и стилю украшений крупных расписных и чернолощеных сосудов и глубоких округлых чаш или мисок, которые прекрасно сопоставлялись с «гидриями» и мисками таких хрестоматийных комплексов ТК, как курганы Триалети, Зуртакети, Кировакана, Месхети и др. Они обнаружены преимущественно на территории современной Армении и частично Азербайджана и происходят большей частью из доисследованных погребений либо, будучи найденными случайно, фиксируют лишь пункты обнаружения на археологической карте исследуемого периода (карта 2; табл. 27–29); одной из таких случайных находок может служить великолепно расписанная гидрия из с. Нижний Геташен (бассейн оз. Севан), свидетельствующая о существовании некогда на этом месте богатого погребения триалетского облика (табл. 30, 1). Среди доступных нам материалов оказалась также серия разнообразных металлических изделий; это бронзовое оружие, предметы заупокойного культа, ювелирные изделия (табл. 30, 1–4, 10, 15, 21–25).

Таблица 27. Материалы из могильников на территории Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1–8, 13 — Айгешат; 9-11 — Аруч; 12 — Камакатар; 14 — Сисиан; 15 — Агджакала; 16 — Ахлатян; 17 — Малый Паргет; 18, 19 — Кирги.

Таблица 28. Сосуды из могильников на территории Армении и Азербайджана. Составитель К.Х. Кушнарева.

1 — Нижний Геташен; 2, 8, 9 — Амасиа; 3, 4 — Мугни; 5, 10, 16 — Личк; 6, 7 — Сисиан; 11 — Эчмиадзин; 12 — Камо; 13 — Агавнатун; 14, 17 — Гарии; 15 — Зурнабад.

Таблица 29. Сосуды и бронзовое оружие из могильников на территории Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1-14 — Элар; 15–24 — Аванское шоссе; 25–29 — Воскеваз.

Таблица 30. Сосуды из могильника Кармир Берд. Составитель К.Х. Кушнарева.

1, 9, 16, 17, 19, 21 — коллекция П. Марковского; 2, 3, 5–8, 15, 23 — раскопки М. Захарьянца; 4, 10, 22, 24 — курган 2; 1-14, 18 — курган 1; 11, 12, 20, 20а — курган 14; 13 — курган 13, раскопки П. Марковского.

Наконец, в последние годы в связи с раскопками некрополя в районе с. Карашамб в Армении было сделано еще одно сенсационное открытие. Здесь исследован «царский» курган с богатым погребальным инвентарем триалетского облика, существование которого (как и кургана в Кировакане) выводит ТК на новый уровень познания. Оба эти памятника вместе с некоторыми другими находками, сделанными главным образом на территории Армении, прекрасно вписываются в характеристику ведущих признаков ТК, прослеженных в свое время на грузинских погребениях высокого ранга (см. главу 4 «Триалетская культура»). Это крупные курганные насыпи, просторные грунтовые могилы или наземные залы, индивидуальные захоронения, обряд кремации, колесницы и погребальные ложа, чернолощеная и расписная посуда (в том числе крупные «гидрии» и полусферические миски), парадное оружие, золотые и серебряные сосуды, изысканные ювелирные изделия.

Таким образом, назрела необходимость привлечения всех упомянутых материалов из южных областей Закавказья к дальнейшим разработкам проблемы ТК в целом; при этом в первую очередь должен быть поставлен вопрос о границах ее распространения (Кушнарева К.Х., 1992).

Обращаясь к памятникам, расположенным вне территории Грузии — в южных и юго-восточных областях Закавказья, следует в первую очередь коснуться «царских» или «княжеских» погребений, давших наиболее полные, так сказать хрестоматийные, комплексы.

В доследованном Кироваканском кургане, под насыпью на глубине 3 м, оказалась просторная грунтовая могила (площадь 30 кв. м.), перекрытая бревенчатым настилом (Пиотровский Б.Б., 1949, с. 46; 1955б, с. 10; Мартиросян А.А., 1964, с. 64). Деревянный катафалк, стоявший в ее центре, служил, по-видимому, вместилищем праха кремированного покойника. По углам могилы располагались черепа и конечности быков. В камере находились расписные и чернолощеные «гидрии», украшенные накольно-ленточным и врезным орнаментом. Металлический инвентарь представлен частично уникальными предметами, не обнаруженными в других комплексах. Это втульчатый наконечник копья, топор-секира, плоский топор-тесло, долото, а также медный котел с крючком для доставания мяса и три бронзовых кинжала (табл. 31, 5, 6, 11, 12, 14, 15, 18–20). Покойного сопровождали изысканные предметы ювелирного искусства — золотая чаша с шестью парными фигурами львов, полусферическая серебряная чаша, серебряные кубки и ведерко (табл. 31, 7–9, 13), золотые бусы, ленты из золотой фольги, покрывавшие деревянную шкатулку, сердоликовые бусы.

Карашамбский курган имел каменную насыпь. Под ней оказалась площадка (7×4 м), огороженная каменной оградой и перекрытая бревенчатым накатом. Иными словами, здесь некогда находился погребальный зал. В могиле зафиксированы кремированные останки покойника, множество жертвенных животных и богатейший погребальный инвентарь, состоящий из предметов вооружения, символов власти, украшений и утвари, среди которой были уникальные изделия из драгоценных металлов (Оганесян В.Э., 1987; 1990а). Особое внимание привлекает серебряный кубок (табл. 31, 17; 32), который своей формой и стилем сюжетных композиций приближается к кубку из кургана XVII Триалети (табл. 26, 17).

Таблица 31. Парадное оружие и ювелирные изделия из могильников Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1 — Воротна Берд; 2 — Качаган; 3 — Дзора-ГЭС; 4 — Ангехакот; 5–9, 11–14, 16, 18–20 — Кироваканский курган; 10 — погребение в Эчмиадзине; 17 — Карашамбский курган; 15, 22 — Лори Берд, погребение 6; 21 — Иджеван; 23 — Ленинакан; 24, 25 — Навур.

1–6, 11, 12, 14–16, 18–25 — бронзовые предметы; 8-10, 13, 17 — серебряные сосуды; 7 — золотая чаша.

Таблица 32. Серебряный кубок из Карашамбского кургана.

На существование в рассматриваемый период резкой социальной дифференциации указывают и другие погребения на территории Армении, отмеченные кремацией покойников, жертвоприношениями быков, изделиями из золота и другими ритуальными атрибутами, характерными для могил элитарной части общества. Однако из-за отсутствия их подробных публикаций или плохого состояния самих памятников они не дали столь полной картины, как карашамбский и кироваканский курганы. Это, прежде всего, погребение 6 Лори Берда, богатые курганы Аруча, Айгешата, Воскеваза, Аванского шоссе.

Могила 6 Лори Берда представляла собой просторную камеру, сложенную из крупных камней с ложным сводом и каменным перекрытием (Деведжян С.Г., 1981, с. 20); эта конструкция напоминает погребальные сооружения больших месхетинских курганов. Погребение было нарушено в древности. Здесь зафиксированы обряд кремации, жертвоприношения животных, расписные и чернолощеные «гидрии» с накольно-ленточным орнаментом, многоручные «пифосы» с налепными «пуговками», бронзовые котлы и крюк для доставания ритуальной пищи (табл. 31, 15, 22).

Аручские курганы имеют крупные насыпи (диаметр 30 м) с кромлехами, под которыми находились обширные грунтовые камеры. Выдолбленная в туфе камера кургана 2 имела размеры 5,1×3,0 м; в восточной стене была вертикальная шахта — вход. На дне могилы — остатки кострища. В одном из исследованных курганов стояло свыше 40 расписных и чернолощеных сосудов (табл. 27, 9-11)[20]. В курганах найдены втульчатые наконечники копий, бронзовый двуручный котел, обсидиановые наконечники стрел, золотые украшения. Среди чернолощеной и расписной посуды обнаружены фрагменты тонкостенных светлоангобированных сосудов, возможно, импортного происхождения (Арешян Г.Е., 1979).

В просторных камерах курганного могильника около Эчмиадзина были похоронены кремированные останки покойного. Наряду с расписными «гидриями» и чернолощеными сосудами здесь обнаружены бронзовые кинжалы, бронзовые части деревянных ножен, кольца, сердоликовые бусы, обсидиановые и кремневые наконечники стрел. Возможно из этого могильника происходит крупный высокогорный расписной кувшин с округлым туловом (табл. 28, 11).

Большой интерес представляют Маисянские курганы, расположенные на нижней террасе, окаймляющей Араратскую долину. Здесь под курганными насыпями находились большие камеры с дромосоми. Погребения отмечены кремацией и жертвоприношениями быков. В кургане 7 стояла деревянная повозка. Среди находок преобладала чернолощеная посуда, украшенная гребенчатым штампом. В могилах обнаружены бронзовые кинжалы, в кургане 7 — бронзовая «рапира» (Арешян Г.Е., 1985б; 1986; 1988а).

В могильнике с. Воскеваз в одной из просторных грунтовых могил находился прах кремированного покойника. В камере обнаружено около 400 сосудов (расписные «гидрии», полусферические миски, «киафы» и бронзовый кинжал; табл. 28, 25–29; Арешян Г.Е., 1973).

Еще одно погребение высокого ранга доследовано в с. Кирги (Есаян С.А., 1976, рис. 83). Здесь наряду с обрядом кремации совершено традиционное жертвоприношение быков. В могиле находились крупные расписные и чернолощеные «гидрии» (табл. 27, 18, 19), бронзовые кинжалы и др.

Наконец, обряд кремации и жертвоприношения животных документируют доисследованные погребения на Аванском шоссе (Есаян С.А., 1978, табл. II), содержавшие те же формы расписных сосудов, а также кинжальные клинки (табл. 28, 15–21).

Наряду с отмеченными погребениями высокого ранга с признаками сожжения покойников и жертвоприношений животных на территории Армении и Азербайджана в рассматриваемый период совершались захоронения, обставленные более скромно; вместе с тем ряд элементов материальной культуры (особенно керамики) свидетельствуют о принадлежности и тех и других к единой культуре. Эти курганные погребения характеризуются одиночными захоронениями, обычно в скорченной позе, на правом или левом боку; конструктивно могилы представляли собой «каменные ящики» (Айгешат — табл. 27, 1–8, 13; Агджакала[21], Гарни — табл. 28, 14, 17; Ханзадян Э.В., 1969, табл. VI) либо грунтовые могилы (Зурнабад — табл. 28, 15; Гуммель Я.И., 1941; Элар — Ханзадян Э.В., 1979, рис. 101–108), которые в некоторых зафиксированных случаях были окружены кромлехами (Айгешат, Агджакала и др.). К сожалению, подробные сведения об этих памятниках отсутствуют.

В рамках ТК бытовали погребения коллективного характера. Так, в могильнике около с. Азнабюрт недалеко от Нахичевани вскрыты небольшие грунтовые могилы, перекрытые каменными плитами. В них были захоронения взрослых и детей. В одной из могил обнаружено семь скелетов. Среди находок — расписная и простая посуда, бронзовый кинжал переднеазиатского типа, втульчатый наконечник копья (Алиев В.Г., 1967, с. 40). Любопытно, что здесь отсутствуют крупные вытянутые «гидрии», хотя на расписных сосудах прорисована все та же «схема воды», вместе с тем рисунок представлен в наиболее упрощенном варианте, без сопровождающей символики («птицы», «светила» и др.), характерной для посуды самого высокого ранга. Серия таких же сосудов, происходящих из памятников в районе Нахичевани, хранится в краеведческом музее города (Кушнарева К.Х., 1992, табл. 5).

В южных областях Закавказья известны десятки пунктов обнаружения материалов триалетского облика; это случайные находки, сделанные во время строительных либо сельскохозяйственных работ. Судя по характеру находок, подавляющая часть этих материалов происходит из разрушенных погребений. Приведем далеко не полный перечень этих пунктов: Агавнатун, Амасиа, Мугни, Личк, Кармир Берд, Нижний Геташен, Камо, Ахлатян, Сюни Берд, Камакатар, Иджеван, Навур, Качаган, Воротна Берд, Ангехакот, Дзора-ГЭС, Шортапа, Нахаджир, Аликемектепеси, Астапат и др. (Кушнарева К.Х., 1960; рис. 3, 14; Калантарян А.А., Хачатрян Ж.Д., 1968; Куфтин Б.А., 1941, рис. 106; Мартиросян А.А., 1964, рис. 35, а, б; Есаян С.А., 1976, рис. 84; 1966. табл. V, 7, 8; Махмудов Ф., 1979, с. 7; и др.). В подавляющем большинстве этих пунктов найдены расписные и чернолощеные сосуды, традиционные для памятников ТК (табл. 27, 12, 14–16; табл. 28, 1, 2, 5-13). Особо следует отметить случайные находки парадного оружия, среди которого неоднократно встречены длинные мечи-«рапиры» (Дзора-ГЭС, Качаган, Воротна Берд, Ангехакот; табл. 31, 1–4) и архаичные проушные топоры (Навур, Ленинакан; табл. 31, 23–25). К этой же категории находок относятся миниатюрная бронзовая имитация секиры (Иджеван; табл. 31, 21), кинжальные клинки, отдельные ювелирные изделия, височные колечки и др. (табл. 31, 10).

Наконец, в плане распространения памятников триалетского облика крайне важно отметить их обнаружение южнее Закавказья, на правом берегу р. Араке. Это, прежде всего, курганные могильник в с. Малый Паргет (Карская область), в одном из погребений которого еще в начале XX в. были обнаружены крупная расписная «гидрия» и фрагменты чернолощеных сосудов с накольчато-ленточными украшениями (Мартиросян А.А., 1964, табл. III), а также три крупные красноангобированные «гидрии» с традиционной росписью в виде «схемы воды» и водоплавающих птиц, случайно обнаруженные на юго-западном побережье с. Ван (Cilingizoglu A., 1984).

Как видно из приведенных данных, подавляющее большинство находок представлено сосудами. Среди них преобладают расписные монохромные (по красному фону черная краска). Это либо крупные вытянутые или округлые «гидрии», расписанные «схемой воды» (варианты спускающихся треугольников, заполненных волнистыми линиями) в сочетании с фигурами птиц, астральных и свастических знаков (а в единичных случаях животных, рыб, змей), и глубокие полусферические миски или чаши, окаймленные гирляндами вписанных друг в друга полукружий. Среди сосудов встречаются также крупные чернолощеные «гидрии» и чаши с близким по стилю орнаментом, выполненным резным, накольчато-ленточным способом и гребенчатым штампом. Таким образом, как по форме, так и по способу нанесения и стилю украшений эти сосуды прекрасно сопоставляются с расписной и чернолощеной керамикой триалетских курганов (№ I, II, VII, XV, XVIII, XXX; Сабитахча № 5, Топ Кар № 1, 2), которые, согласно периодизационной схеме Э.М. Гогадзе, должны быть отнесены к последней (поздней) группе. Бурно развиваясь на базе внутренних экономических ресурсов и широких внешних связей, ТК в период бытования рассмотренных комплексов как бы достигает своего апогея. После открытия Кироваканского кургана этот период иногда именуют «кировакано-триалетским».

Среди изысканных ювелирных изделий рассматриваемых комплексов привлекают внимание два шедевра древней торевтики: серебряный кубок из кургана I Карашамба (табл. 31, 17; 32) и золотая чаша из Кироваканского кургана (табл. 31, 7). Карашамбский кубок является «близнецом» знаменитого серебряного кубка из триалетского кургана V; напомним, что неоднократно интерпретировавшаяся композиция последнего (Куфтин Б.А., 1941, с. 84; Ушаков П.Н., 1941; Амиранашвили Ш.Я., 1947; Чиковани М.Я., 1947; Бардавелидзе В.В., 1957, с. 94; Бериашвили М.Т., Схиртладзе З.Н., 1984; Джапаридзе Н.О., 1988, с. 8) получила недавно новое толкование (Арешян Г.Е., 1985в; 1987; 1988б; 1989в). Карашамбский кубок изготовлен идентичными технологическими приемами, что и триалетский, и имеет ту же форму и пропорции. Роднят их и рельефные изображения, расположенные фризами. Однако на карашамбском кубке вместо двух мы видим шесть фризов, предельно насыщенных сложными композициями с изображениями людей и животных, окруженных множеством различных реалий того времени. Высказано предположение, что они передают единый мифический сюжет, прочтение которого проясняет этническую атрибуцию общества, создавшего эти шедевры (Оганесян В.Э., 1988а).

В верхнем фризе изображена охота на вепря, в которой участвуют охотник с собакой, львы и леопарды. Второй фриз композиционно состоит из трех взаимосвязанных частей: война, конвоирование пленного, ритуальное торжество; они насыщены многочисленными деталями, позволяющими воссоздать вооружение противоборствующих сторон, а также особенности культовой атрибутики. На третьем фризе сцены передают сюжеты победы и избиения врагов; среди них есть и аллегорические сюжеты с фантастическими существами. Центральной сценой является убийство вражеского вождя; здесь можно почерпнуть также дополнительные сведения о вооружении воинов. Четвертый фриз состоит из вереницы движущихся хищников — львов и леопардов, пятый — орнаментальный. И наконец, шестой фриз, опоясывающий ножку кубка, показывает все тех же хищников, но уже в геральдических позах.

Если связать композиции в единый сюжет, то начало его сводится к охоте на вепря, после убийства которого вспыхивает война, следуют гибель множества ее участников и победа одной из враждующих сторон. Схватка, изображенная на кубке, предположительно восходит к какому-то легендарному сражению, перенесенному позднее в мифологическую сферу.

По ряду признаков карашамбский кубок трактуется как изделие малоазийско-закавказского культурного ареала, испытывавшего на себе месопотамское влияние (Оганесян В.Э., 1988а, с. 155). Высказано предположение, что реалистичность изображений и их динамика должны расцениваться как аргумент в пользу их связи с мифологическими представлениями и основанной на них художественной традиции большого культурного ареала, куда входит и Армянское нагорье, и сопредельные с ним области (Оганесян В.Э., 1988а).

Проведенные сопоставления отдельных сцен и всего сюжета на карашамбском и триалетском кубках с мифотворчеством ряда архаичных народов, запечатленном на предметах искусства, в устной и письменной традиции, указывают как будто на их индоевропейскую мифологическую основу (Арешян Г.Е., 1985, с. 86; 1988б; Оганесян В.Э., 1988а). Факт же нахождения в памятниках ТК двух близких шедевров древней торевтики при отсутствии аналогий за пределами ее распространения подчеркивает их местное (в широком смысле слова) происхождение.

Золотая чаша из кироваканского кургана также сделана из пластины (табл. 31, 7). Формой она повторяет золотую гладкостенную чашу из триалетского кургана VII (табл. 26, 13), но она декорирована; в широкой ее части между двумя орнаментальными поясами имеются чеканные изображения шести фигур львов, стоящих попарно друг против друга. Изображения поражают точностью передачи деталей, изяществом исполнения. Они решены в той же манере, что и львы на карашамбском кубке, и взятые вместе напоминают некоторые памятники хеттского искусства. Изображения львов в памятниках этого круга встречены еще дважды — на золотом «барабане» из триалетского кургана XV (табл. 26, 14), а еще раньше — в литой фигурке цнорского кургана II (табл. 20). Несмотря на «львиный» сюжет, тяготеющий к переднеазиатскому искусству, кироваканская чаша и упомянутая чаша из Триалети с их характерным поддоном очень близки по форме закавказским керамическим сосудам рассматриваемого периода. Это прослеживается при их сопоставлении с чашами поселения Узерликтепе в Мильской степи, где в глине повторяются все детали вплоть до поддона (Кушнарева К.Х., 1965, рис. 25).

Кироваканский комплекс отличается от других погребений высокого ранга присутствием относительно многочисленных предметов парадного вооружения и орудий труда; появившись впервые, они знаменуют собой наступление нового этапа металлообрабатывающего и ювелирного Производства. Здесь находился втульчатый наконечник копья (табл. 31, 5), идентичный триалетскому (табл. 26, 4). Напомним, что втульчатые наконечники копий сопровождали умерших в богатых могилах Месхети, Аруча и Азнабюрта (Джапаридзе О.М. и др., 1981, табл. X, 96; Хачатрян Т.С., 1975, рис. 67; Алиев В.Г., 1967); несколько таких наконечников найдено в коллективных могилах в селах Нули и Квасатали (табл. 25; Джапаридзе О.М., 1966, рис. 2, 6–9).

Пока уникальной остается кироваканская бронзовая секира (табл. 31, 11). Ее датировка, обоснованная всем комплексом находок в погребении, дает возможность придать культурно-хронологическую атрибуцию вариантам архаичных топоров, обнаруженных вне комплексов в Ленинакане, Навуре (табл. 31, 25–25; Мартиросян А.А., 1964, рис. 27; Есаян С.А., 1966, рис. 7, 8), Грма-Геле, Гумбати, Бодорна (Куфтин Б.А., 1941, рис. 20; Джапаридзе О.М., 1969, с. 60). Все упомянутые топоры характеризуются шестигранным туловом и кососпущенным обухом. На Северном Кавказе подобные экземпляры происходят из Чечено-Ингушетии (с. Первомайское) и Дагестана (с. Хоредж); последний почти полностью повторяет форму кироваканской секиры (Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 77).

Описанный тип оружия хорошо известен по памятникам Передней Азии III тысячелетия до н. э. Прототипом южнокавказских топоров, по-видимому, следует считать оружие из VI слоя Тепе Гавра (Куфтин Б.А., 1941, с. 18), анатолийского Кюльтепе (Мартиросян А.А., 1964, с. 61) и особенно из VI слоя Телль-Билла (III тысячелетие до н. э.). Таким образом, намечаются достаточно широкие границы бытования архаичных секирообразных топоров; появившись в Передней Азии в III тысячелетии до н. э., отдельные их экземпляры, по-видимому, уже в начале II тысячелетия до н. э. проникают на Южный Кавказ. Среди кавказских находок периода средней бронзы следует считать самым ранним экземпляр из Ленинакана, а самой поздней — кироваканскую секиру; последняя является исходной формой секир закавказского типа, широко бытовавших на Кавказе в эпоху поздней бронзы.

Плоский топорик кироваканского погребения (табл. 31, 12) для этого периода пока уникален; он имеет сравнительно короткую рабочую часть. Плоские топоры на Южном Кавказе появились в III тысячелетии до н. э. (форма для отливки из Квацхелеби, топоры из Дигоми и Приереванского клада; Джавахишвили А.И., Глонти Л.И., 1962, табл. I; Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973, рис. 47).

Кироваканское долото (табл. 31, 6) восходит к архаичным вариантам черенковых орудий. Последние встречены в памятниках беденской культуры (Марткопи, Шулавери — табл. 19, 28). На Северном Кавказе подобные долота известны из Больших кубанских курганов (Иессен А.А., 1950, табл. 3, 4, 7). В богатом кургане 31 в урочище Клады, в частности, найден набор столярных инструментов, среди которых имеются два долота (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1981). В конце II тысячелетия до н. э. получают широкое распространение желобчатые долота, часто включающиеся в погребальный инвентарь богатых захоронений (Лчашен, Толорос, Ходжалы, Арчадзор) и погребений ремесленников. Наконец, следует упомянуть медные котлы и бронзовые крюки (Триалети, Кировакан, Аруч, Лори Берд), использовавшиеся во время совершения обряда тризны (табл. 31, 14–16, 22) и продолжающие бытовать в эпоху поздней бронзы (Толорос, Арчадзор, Ходжалы).

К датировке больших курганов Триалети обращались многие исследователи. Время их бытования суммарно определялось в пределах 2000–1450 гг. до н. э. (Куфтин Б.А., 1941; Джапаридзе О.М., 1969; Гогадзе Э.М., 1972; Жоржикашвили Л.Г., Гогадзе Э.М., 1974; Schaeffer С., 1943; Gimbutas М., 1965; Piggott S., 1978; Rubinson K., 1977), хотя в свое время нижнюю границу С. Пигготт углубил до 2400–2300 гг. до н. э., а верхнюю К. Шеффер первоначально отнес к первому этапу позднебронзового века — 1300–1100 (Late bronze age I). Напомним, что Б.А. Куфтин наметил трехступенчатую периодизационную схему триалетских курганов, в которой комплексы с красноангобированными расписными «гидриями», прекрасно увязывающимися с подавляющим большинством рассматриваемых нами керамических изделий из Южного Закавказья, были отнесены к наиболее ранней группе. Позднее эта схема была пересмотрена О.М. Джапаридзе и Э.М. Гогадзе. Положив в основу новой периодизации полностью восстановленные комплексы триалетских курганов (Жоржикашвили Л.Г., Гогадзе Э.М., 1974) и сопоставив их между собой, Э.М. Гогадзе предложил выделенные Б.А. Куфтиным группы курганов рассматривать в обратном порядке (Гогадзе Э.М., 1972). Свою позднюю группу он датировал XVII–XVI вв. до н. э. Большой акцент в его работе был сделан на скрупулезном анализе керамики, что позволило наметить ее истоки и характер развития. Эта периодизация, использованная и в настоящем издании (см. главу «Триалетская культура»), нам представляется наиболее обоснованной.

В связи с публикуемыми разрозненными находками обширного региона, впервые собранными нами воедино, коснемся подробнее последнего («кировакано-триалетского») этапа (по Э.М. Гогадзе) бытования ТК, который они характеризуют. При этом следует оговориться, что стратифицированных поселений с опорными датами С₁₄ либо четко датированных по аналогиям изделий в кавказских комплексах периода средней бронзы пока явно недостаточно.

Обосновывая хронологию добытого материала, Б.А. Куфтин сопоставил его с памятниками Переднего Востока (Месопотамия, Иран, Анатолия). Наиболее существенным в этом плане оказался бронзовый наконечник копья с серебряной обоймой из Триалетского кургана XV (табл. 26, 4), найденный вместе с красноангобированными расписными и чернолощеными «гидриями» и полусферическими — мисками (табл. 23, 28, 31, 35–37). Аналогии триалетскому копью Б.А. Куфтин нашел в Рас Шамре (некрополь второго слоя), в Микенах (поселения среднеминойского периода, шахтовая гробница IV), Трое VI. На основании этих сопоставлений позднюю группу курганов он датировал серединой II тысячелетия до н. э. Эту дату полностью приняли такие исследователи, как Е. Минс и X. Филд (Minns E., 1943; Kuftin В., Fild Н., 1946). Сопоставляя то же копье с оружием Рас Шамры, Кафалари и некоторых других комплексов, К. Шеффер впоследствии датировал позднюю группу триалетских курганов в пределах 1550–1400 гг. до н. э. (Schaeffer С., 1948, p. 184).

К датировке курганов рассматриваемого круга обращался также А.А. Мартиросян. Подробно рассмотрев кироваканский комплекс и другие синхронные с ним находки, он обратил особое внимание на своеобразные мечи-«рапиры» эгейского происхождения, найденные в нескольких пунктах Закавказья (Качаган, Дзора-ГЭС — табл. 31, 2, 3; Самтавро — Чубинишвили Т.Н., 1957, табл. VIII). Позднее экземпляры «рапир» были обнаружены в комплексах курганов в Лило, Аруче (Гогадзе Э.М., 1976; Арешян Г.Е., 1979), а также случайно в селах Ангехакот и Воротна Берд (табл. 31, 1, 4). Они изготовлялись в Средиземноморье в среднеминойский период (1800–1500 гг. до н. э.) и экспортировались в соседние страны преимущественно в период их наибольшей фабрикации (XVI–XV вв. до н. э.).

Еще одна линия сопоставленной расписной посуды кировакано-триалетского этапа возникла в связи с открытием новых поселений в приурмийских районах Ирана, датировка которых базируется на радиоуглеродном методе. Это вызывает особый интерес, так как на промежуточной территории, в районе Нахичевани, известна серия случайно найденных расписных сосудов, близких триалетским; все они хранятся в краеведческом музее города (Кушнарева К.Х., 1992, рис. 5). К. Рубинсон находит сходство между расписной красноангобированной посудой поздних триалетских курганов и сосудов из слоя VI В поселения Хафтавантепе (Rubinson K., 1979, p. 246). В этом же слое, по ее сообщению, встречается расписная керамика, элементы орнамента которой точно повторяют украшения на светлоангобированных «гидриях» из курганов Триалети (табл. 22, 50, 57–59; Куфтин Б.А., 1941, табл. LXXVII–LXXX), предшествующих самым поздним погребениям (Early bronze age II).

В Хафтавантепе VI В встречена также полихромная посуда, аналогичная найденной в слое Динкатепе IV, занимающем промежуточное положение между Хасанлу VI и V (Hamlin С., 1971, p. 31, 67). Радиоуглеродные даты периода Хасанлу VI на Динкатепе распределяются в пределах 2106–1684 гг. до н. э. (Hamlin С., 1974, p. 129). Следовательно, однотипная полихромная керамика из Динкатепе IV и Хафтавантепе VI В должна быть отнесена к последующему за 1684 г. до н. э. времени. Это дает основание предположить, что начало позднего этапа на основании керамических параллелей с памятниками приурмийских районов может быть отнесено к периоду до 1600 г. до н. э. (но после времени бытования второй хронологической курганной группы, которое, скорее всего, завершилось около 1700 г. до н. э.).

Расписные сосуды Динкатепе предшествуют слою Хасанлу V. Слой IV Динкатепе имеет несколько откорректированных дат, относящихся приблизительно к 1500 г. до н. э. Таким образом, полихромная посуда Динкатепе IV не могла существовать позднее этого времени. При учете указанного сходства эта дата косвенно фиксирует время бытования поздних триалетских курганов с монохромной расписной посудой и полихромной керамики в Динкатепе IV (поскольку совмещение этих сосудов зафиксировано находками в Хафтавантепе VI В).

В связи с обоснованием хронологической позиции рассмотренных выше памятников, тяготеющих к бассейну р. Араке, следует вновь вернуться к ранним втульчатым копьям. Выше мы говорили, что копье из кургана XV Триалети (бывшее в конце 1930-х годов единственной находкой такого рода) документирует связи с эгейским миром; оно явилось опорным при датировке поздней группы триалетских курганов. Как было упомянуто, впоследствии ранние втульчатые копья были встречены и в других комплексах Закавказья (Кировакан, Ахчиа, Аруч, Квасатали, Азнабюрд). Это еще раз подтверждает, что указанные факты следует рассматривать как результат активных связей со странами Средиземноморья, что подтверждается и другими данными. Копье из кургана XV Триалети в свое время было сопоставлено с аналогичной находкой в микенской шахтовой гробнице IV. Ее дата в дальнейшем еще раз оказалась предметом обсуждения; одни исследователи помещают ее между 1550–1500 гг. до н. э. (Vermeule E., 1972, p. 107), другие — в рамках 1600–1450 гг. до н. э. (Stubbings F., 1973, p. 633). Вместе с тем все единодушно полагают, что время последней фазы ТК должно обосновываться датой именно этого комплекса. Втульчатый наконечник копья найден также в камере погребения 4 могильника Иалисоса (о-в Родос); он крупнее триалетского, но однотипен с ним и датируется XV в. до н. э. (Buhholz Н., Karageorgis V., 1973, p. 53, 268). Еще один экземпляр того же времени, напоминающий родосский, происходит из Просимны (Biegen С., 1937, p. 510).

Исходя из этих сопоставлений и дат С₁₄ стратифицированных поселений соседних приурмийских районов, поздний, «кировакано-триалетский» этап ТК должен датироваться в пределах 1650–1450 гг. до н. э. (при допущении, что он мог начаться и несколько раньше). Сказанное подтверждает обоснованность дат, принятых ранее. Таким образом, учитывая однородность рассмотренных нами материалов, их следует датировать XVII–XV вв. до н. э.

Столь многочисленные и выразительные образцы посуды, несмотря на то что часть из них найдена случайно, а иногда и вне комплексов, обязывают еще раз обратиться к вопросу о границах ТК в последний период ее развития. Как было сказано, попытка очертить границы ТК в связи с изучением локальных вариантов последней не дала окончательных результатов, во-первых, потому, что были учтены далеко не все доступные материалы; во-вторых, границы ТК рассматривались суммарно, а не во времени, тогда как на протяжении нескольких столетий ее существования они бесспорно менялись. Сейчас можно говорить о том, что в XVII–XV вв. до н. э. ТК охватывала большую часть Закавказья, не затрагивая лишь его западные районы, тяготеющие к Черному морю. Особо следует отметить не учитывавшуюся ранее концентрацию памятников «кировакано-триалетского» этапа на территории Армении, и в частности в Араратской долине. Этот факт должен стимулировать поиск более ранних памятников в этой части Закавказья. Следует обратить внимание и на то обстоятельство, что в Аруче, Лори Берде, Месхети крупные расписные и чернолощеные «гидрии» и сопутствующие им чаши характеризуют исключительно богатые захоронения вождей; это особенно четко прослеживается по месхетским курганам, где в погребениях среднего уровня крупные расписные сосуды, как правило, отсутствуют, чернолощеная же посуда имеет небольшие и малые размеры. Можно предполагать, что определенная часть рассматриваемых нами случайных находок из Южного Закавказья происходит из погребений нерядового характера. В Восточном и Юго-Восточном Закавказье эта посуда известна пока лишь по нескольким доследованным погребениям (Азнабюрд, Зурнабад) и по находкам на поселениях Кюльтепе I и II (Алиев В.Г., 1972; Абибуллаев О.А., 1982); в последних двух случаях встречена расписная моно- и полихромная керамика, имеющая аналоги в находках серии погребений триалетского круга. Особо следует обратить внимание на коллекцию сосудов, происходящих из окрестностей Нахичевани и хранящихся в краеведческом музее города (Кушнарева К.Х., 1992, табл. 6).

Несмотря на территориальную оторванность названных пунктов, они позволяют ориентировочно наметить восточную границу распространения ТК на ее позднем этапе.

Таким образом, факт распространения памятников позднего этапа ТК на большей части Закавказья вплоть до р. Араке на юге сегодня не вызывает сомнений. Вопрос о ее южных границах пока остается неуточненным, ибо на обширной и малоисследованной территории правобережья р. Араке известны лишь единичные находки триалетского облика. К ним в первую очередь относятся расписные и чернолощеные сосуды из Карской области (Малый Паргет). Судя по двум крупным расписным «гидриям» с характерной орнаментацией («схема воды», водоплавающие птицы) из музея г. Ван, ТК на юге охватила районы, прилегающие к Ванскому озеру. Намеченная в первом приближении по этим двум памятникам южная граница ТК вполне вероятна, ибо названные пункты, находящиеся ныне на территории правобережья р. Араке, расположены на сравнительно близком расстоянии как друг от друга, так и от Араратской равнины. Вызывает некоторое недоумение присутствие крупного расписного сосуда позднетриалетского облика в музее г. Адана, находящегося на северо-восточном побережье Средиземного моря и оторванного территориально от перечисленных выше пунктов. Присутствие его в этом музее может иметь двойное толкование — либо его следует воспринимать как результат распространения связей носителей ТК, сущность которых остается пока неясной, либо, что более допустимо, один из трех сосудов, хранившихся в Ванском музее, был передан в музей г. Адана; на эту мысль наводит большое сходство всех трех «гидрий», происходящих, возможно, из одного комплекса. Во всяком случае предполагать, что юго-западная граница ТК доходила до Средиземного моря, у нас нет пока никаких оснований. Было бы также весьма заманчивым на основании сходства посуды из поселений Хафтантепе VIВ с позднетриалетской в юго-восточную границу ТК включить приурмийские районы, тем более, что эти районы непосредственно примыкают к области Нахичевани, где отмечена концентрация памятников рассматриваемого круга. Однако отсутствие публикаций этих материалов и использование их лишь на основании сведений К. Рубинсон заставляют пока отказаться от подобного вывода.

Таким образом, рассмотренные нами южнокавказские материалы значительно «наполняют» само понятие «триалетская культура» и способствуют выявлению подлинной территории ее бытования в XVII–XV вв. до н. э. Охватив большую часть Закавказья, ТК в этот период почти подступила к Большому Кавказу на севере, на юге же, «перешагнув» через р. Араке, проникла в район Карса, Вана и, возможно, Урмии; ее проникновение из Закавказья не вызывает сомнений. Любопытно, что эта территория фактически совпадает с областью бытования куро-аракской культуры (или культурной общности) в период ее наибольшего распространения. Такое совпадение в дальнейшем должно найти свое объяснение.

Мы подвели итоги длительного периода накопления материалов; к сожалению, последние в своем большинстве представлены неполноценными, плохо документированными комплексами либо просто случайными находками. Наша задача диктовалась характером самого источника; необходимо было объединить эти материалы в одной работе и дать им по возможности культурно-хронологическую интерпретацию. Сегодня же перед археологами-кавказоведами стоит актуальная проблема исследования на новом методическом уровне (раскопки полноценных комплексов с ориентировкой на них уже известных материалов) территориального и хронологического взаимодействия закавказских культур периода средней бронзы[22]. Следует надеяться, что привлеченные нами материалы и высказанные соображения будут в какой-то мере способствовать ее решению.

Как было сказано выше, на протяжении периода средней бронзы в Закавказье бытовало несколько родственных культур, намеченных в первом приближении на базе относительно небольшого и очень разрозненного материала (Кушнарева К.Х., 1982; 1983; 1985; 1986). Отправной точкой для их выделения послужили разработки А.А. Мартиросяна в его фундаментальном труде «Армения в эпоху бронзы и раннего железа» (Ереван, 1964, с. 47–78). Владея тогда еще незначительным материалом, автор, тем не менее, сумел выделить однотипные группы памятников периода средней бронзы и наметить в первом приближении хронологическую позицию каждой из них. Накопленные за прошедшие с тех пор годы источники значительно пополнили наши представления об этих группах памятников и позволили высказать предположение, что единство и синхронность последних отражают факт бытования в период средней бронзы нескольких близких по облику археологических культур.

Характер источниковедческой базы сегодня (небольшой процент систематически раскопанных комплексов, случайный характер многих находок, отсутствие сопровождающей документации, разрушенность памятников и др.) предопределил возможность очертить рамки этих культур в основном по самому массовому Материалу — керамике; другие признаки в силу дефектности исходного материала и отсутствия системных разработок выявляются крайне слабо; исключение в этом плане составляет лишь кармирбердская культура (КБК), на изучение памятников которой в течение последнего десятилетия направлено специальное внимание (Симонян А.Е., 1981–1983; 1984а, б; 1987а-в; 1990).

Следует сразу оговориться, что выделенные культуры представлены в своем большинстве погребениями; поселения здесь изучались крайне слабо. Ведущими признаками, сближающими эти культуры, являются наличие курганной насыпи и расписной посуды; в памятниках предшествующей куро-аракской культуры эти признаки отсутствуют; именно поэтому их следует считать родственными. Вместе с тем упомянутая расписная посуда далеко неидентична и в каждом культурном ареале имеет свой декоративный стиль и свои формы.

Для посуды кармирбердской культуры характерна красноангобированная поверхность, на которую нанесена роспись черной краской. В росписи преобладают широкие фризы с метопами, заполненными сетчатыми прямоугольниками, «двойными секирами», «шахматными полями», параллельными углами и треугольниками; иногда нижняя часть фриза обрамлена гирляндами свисающих спиралей. Традиционные для ТК «схема воды» с птицами и «светилами», а также вписанные друг в друга полукружья здесь полностью отсутствуют. Более архаичными выглядят и формы сосудов, хотя часть из них изготовлена на гончарном круге: здесь нет вытянутых «гидрий», вместо которых встречаются широкогорлые кувшины разных размеров, горшки с низким горлом и сильно вздутым туловом, глубокие чаши или миски.

Впервые подобные расписные сосуды были обнаружены в конце XIX — начале XX в. раскопками М. Захарьянца, П. Чарковского и Э. Реслера на могильнике у с. Тазакенд, около крепости Кармир Берд вблизи Еревана (см.: Кушнарева К.Х., 1960). В последние десятилетия в связи с открытием новых памятников были выявлены некоторые признаки, сопутствующие посуде этого стиля, и примерно локализована территория их распространения. В вышедших в этой связи публикациях тазакендский могильник, исходя из наименования крепости Кармир Берд был переименован в «кармирбердский» (Арешян Г.Е., 1970а; Карапетян Л.Л., 1972); это наименование мы и сохраняем при дальнейшем изложении.

В настоящий момент в южной зоне Закавказья известно свыше 40 памятников с керамикой описанного типа. Большая их часть обнаружена случайно и в лучшем случае была лишь доследована; в результате образовалась значительная коллекция сосудов описанного типа. На фоне разрозненных материалов большое значение сохраняют комплексы Кармирбердского и Аричского могильников. Однако выделение памятников с расписной керамикой типа Кармир Берд в культуру получило веские обоснования лишь в результате систематических раскопок А.Е. Симоняном могильника Верин Навер в Араратской долине и последующих разработок добытых им материалов. Можно смело сказать, что могильник Верин Навер является сегодня единственным ключевым памятником КБК, на котором впервые выявлены ее ведущие признаки.

Все известные памятники КБК локализуются в северной части Армянского нагорья (междуречье рек Куры и Аракса), ограниченного с запада р. Ахурьян, с востока — р. Акстафа. Наибольшая их концентрация на этой компактной территории прослеживается в Араратской долине; они зафиксированы также на склонах горы Арагац, на Ширакском плато и побережье оз. Севан (Кушнарева К.Х., 1983, рис. 3). Очерченная территория включает речные долины, предгорья и горы отрогов Малого Кавказа и Арагаца, где существовали все условия для развития земледелия и скотоводства. Преобладание памятников КБК (65 %) в предгорьях и горах говорит о большой роли скотоводства в хозяйстве ее создателей.

Араратская долина с прилегающими к ней повышенными зонами была одной из тех историко-культурных областей, в которых появились самые ранние памятники КБК. Эта плодородная область, освоенная земледельцами еще в VI–V тысячелетиях до н. э., продолжала оставаться ведущим культурным очагом Армянского нагорья и в последующие периоды. В период средней бронзы жизнь местных племен протекала при постоянных контактах со странами Передней Азии и Средиземноморья; связи были ориентированы преимущественно на области Запада — Анатолию, Сирию, Палестину.

Большинство известных памятников КБК являются могильниками. Учет всех памятников показал, что преобладание могильников над поселениями выражается соотношением 1:4; причины этого следует искать в особенностях хозяйства носителей КБК (Симонян А.Е., 1984б). Спецификой открытых могил является отсутствие богатых захоронений родо-племенной верхушки. Это подкурганные грунтовые могилы общинников, снабженные чаще всего только посудой; в могилах иногда встречается оружие, изредка украшения. Эти и еще ряд признаков в совокупности со своеобразием расписной посуды значительно отличают кармирбердские погребения от пышных захоронений ТК.

Кармирбердский могильник все еще остается одним из ключевых памятников Араратской долины (Кушнарева К.Х., 1960). Это огромный некрополь с сотнями разновременных погребений. В западной части его перерезают развалины крепости Кармир Берд, нижние ряды кладки которой, состоящие из громадных каменных глыб, относятся скорее всего к периоду возникновения здесь древнего кладбища. К рассматриваемому периоду относятся около десяти исследованных погребений. Это были небольшие каменные насыпи с грунтовыми могилами, перекрытыми туфовыми плитами; лишь в одном случае (курган 28, раскопки Э. Реслера) насыпь была окружена вертикально стоящими камнями. Погребения одиночные; покойники лежали на боку, в скорченном положении, головой на север. Кроме сосудов в могилах ничего не оказалось. В итоге работ была собрана уникальная для того времени коллекция сосудов (около 30), расписанных по красному фону черной краской широкими фризами. По формам сосуды делятся на три группы: небольшие глубокие чаши (или миски), широкогорлые кувшины и горшки с сильно вздутым туловом (табл. 32).

Последующими раскопами могильников Араратской долины установлено, что для них характерна не только расписная, но и чернолощеная, а также грубая «кухонная» посуда. По-видимому, такое же сочетание имело место и в Кармир Берде, на что указывают чернолощеные сосуды с пунктирным орнаментом (табл. 33, 9; Есаян С.А., 1969, табл. 22, рис. 3). В коллекции находился также сосуд с резным орнаментом и грушевидное навершие булавы (Пиотровский Б.Б., 1949а, с. 43).

Таблица 33. Могильник Верин Навер. Материалы из кургана 12. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам А.Е. Симоняна).

1–3 — планы и разрез могилы; 4 — ожерелье из сердоликовых и фаянсовых бус; 5, 6 — серебряные подвески и проволока; 7 — наконечник стрелки из горного хрусталя; 9-25 — глиняные сосуды.

В свое время Б.А. Куфтин писал, что тазакендский керамический комплекс «остается пока несколько изолированным вариантом, не выявляющим широкого распространения» (Куфтин Б.А., 1940, с. 34). Тогда по существу был известен лишь один этот могильник и несколько случайно найденных на территории Армении расписных сосудов. Сегодня посуда описанного стиля стала известна из многих пунктов Южного Закавказья. Однако картографирование находок одновременно указывает на территорию происхождения КБК и определенную замкнутость ареала ее бытования. Находки расписных сосудов КБК в таких северных пунктах, как, скажем, Рустави (Ломтатидзе Г.А., 1955, табл. XV), следует рассматривать как привнесенные из основного ареала.

Ключевой памятник КБК — могильник Верин Навер, функционировавший в течение всего II тысячелетия до н. э., занимает территорию около 100 га, которая покрыта густой сетью курганов (Симонян А.Е., 1977; 1979; 1982; 1983; 1984а, б; 1987б, в). К КБК здесь относится несколько десятков исследованных курганов, компактно располагавшихся в центральной его части. Под небольшими каменно-земляными насыпями находились кромлехи с прямоугольными грунтовыми могилами в центре; нижняя их часть вырублена в туфовой скале; в стенках могил выдолблены небольшие ниши (табл. 33, 1, 2). После совершения захоронений могилы засыпались землей, а затем перекрывались крупными туфовыми плитами. В некоторых случаях в нижней части фиксировались каменные или глиняные забутовки. Погребения в основном одиночные; покойники уложены в скорченном положении — женщины на левом боку, мужчины — на правом.

Погребальный инвентарь в могилах обычно ограничен тремя-пятью сосудами. Это крупные округлые красноглиняные горшки и миски, изготовленные в основном на гончарном круге и расписанные широкими фризами, чернолощеная посуда, иногда украшенная точечным орнаментом, грубая «кухонная» керамика. В некоторых могилах найдены разнообразные бусы, кинжальные клинки, раковины. Отдельные погребения имеют специфические особенности. Так, захоронение в могиле 9 было обмазано глиняным раствором, а покойник завернут в циновку; здесь же обнаружены бронзовые булавки со спиралевидной головкой, спиральные подвески, шаровидные сердоликовые, пастовые и стеклянные бусы. Это погребение является поздним, ибо здесь наблюдается совмещение сосудов разной культурной атрибуции — характерных для комплексов КБК и для севано-узерликских памятников. Создается впечатление, что на завершающем этапе КБК оба комплекса сосуществовали, после чего последний сменил первый.

Особый интерес представляет погребение 23, где, помимо типичных расписных и чернолощеных сосудов, обнаружено ожерелье из фаянсовых, стеклянных и агатовых бус с включенными в него морскими моллюсками (Симонян А.Е., 1984а, с. 124). Как будет показано ниже, состав ожерелья проливает свет на вопросы хронологии КБК и контакты ее носителей.

Весьма любопытно также погребение молодой женщины в кургане 12. В отличие от большинства рядовых захоронений оно было богатым. Здесь в большой грунтовой могиле, перекрытой крупными плитами и окруженной кромлехом, помимо скелета лежавшей на боку покойницы, были обнаружены кости жертвенных животных, 17 сосудов, серебряные и бронзовые украшения, сердоликовые и фаянсовые бусы, наконечник стрелы из горного хрусталя (табл. 33). Погребение, по-видимому, относится к позднему времени, ибо здесь также зафиксирована взаимовстречаемость расписных сосудов разных стилей[23].

Раскопки могильника Верин Навер продолжаются. Их значение заключается, прежде всего, в перспективе систематического накапливания новых материалов путем исследований, проводимых на высоком методическом уровне. Уже сейчас представляется возможным выделить ряд устойчивых признаков КБК как в сфере погребального обряда, так и в сфере материального производства. Намечены динамика погребений КБК и ее взаимоотношение с севано-узерликскими памятниками, что немаловажно при установлении относительной хронологии кавказских культур эпохи средней бронзы.

В Араратской долине КБК документирует еще один памятник — могильник Элара, функционировавший на протяжении всего периода средней бронзы (Ханзадян Э.В., 1979а, с. 60). К КБК здесь относятся скромные грунтовые погребения с одиночными скорченными костями, лежащими на боку. Их инвентарь ограничивается сосудами; лишь в одном случае в могилу был положен кинжальный клинок. Сосуды делятся на те же три типа: расписные, чернолощеные и грубые, плохо обожженные, бурых оттенков. Первые имеют характерные формы (округлые приземистые горшки с короткой шейкой, глубокие миски) и традиционные мотивы росписи (табл. 34). Уникален широкогорлый горшок трехчастной формы с красноангобированной поверхностью; среднюю часть его занимает широкий расписной фриз, заполненный зигзагами и треугольниками, покрытыми сетчатым узором; выше — ряд двуногих хвостатых фантастических животных, над ними — водоплавающие птицы; тела животных и птиц покрыты волнистыми линиями. Чернолощеные сосуды украшены врезным орнаментом в виде зигзагообразных поясов и заштрихованных аркообразных фигур. Здесь же грубые «кухонные» горшки.

Таблица 34. Материалы из могильников на территории Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1–3 — Айгешат, погребение 7; 4, 8 — Апаран; 5 — Золакар, погребение 4; 6 — Цицернака Берд; 7 — погребение; 9-11 — Айгеван; 12, 14, 16, 18, 20 — Элар; 15 — Элар, погребение 25; 17 — Элар, погребение 32; 19 — Элар, погребение 29; 21, 27 — Лчашен; 22, 25, 26, 28 — Нор Баязет; 24 — Мецамор.

1 — план двойного кромлеха могилы в Айгешате; 8-10, 15–27 — глиняные сосуды; 11, 12 — подвески; 13, 14 — булавки.

В кармирбердский стиль полностью вписывается серия случайных находок из могильников Араратской долины: это сосуды с «двойными секирами» из Армавира, Цицернака Берда, посуда из Талина, Эчмиадзина, Апарана (табл. 34, 8, 23; Хачатрян Т.С., Есаян С.А., 1958, рис. 1; 1969, табл. 22). В Апаране расписная миска обнаружена вместе с великолепным коричневым сосудом, сплошь покрытым «ковровым» точечным орнаментом (табл. 34, 8). В разных пунктах Араратской долины и прилегающих предгорьях известны многослойные поселения, в среднебронзовых слоях которых встречены черепки типичной кармирбердской посуды; это Муханнаттапа (Байбуртян Е.А., 1937), Гарни (Ханзадян Э.В., 1969, табл. XXVIII), Мецамор (Ханзадян Э.В. и др., 1973, табл. III, 1–9; IV, 5, 9, 11–13), Джраовит (Ханзадян Э.В., 1975; и др.) (табл. 35). В 1980-е годы велись раскопки поселений Джраовит и Айгеван, где напластования КБК оказались в четком стратиграфическом залегании. Очень важно и то обстоятельство, что расписная керамика КБК (табл. 35, 9, 10) здесь встречается вместе с куро-аракской посудой. В целом масштабы раскопок на поселениях пока весьма незначительны.

Таблица 35. Фрагменты расписной керамики из различных поселений Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1-12 — Гарни; 13–31 — Муханнаттапа; 32–45 — Мецамор; 46–60 — Айгеван.

Особенно богатая, но, к сожалению, почти не опубликованная коллекция посуды КБК образовалась за долгие годы в краеведческом музее Эчмиадзина. Здесь проводились обследования и раскопки таких памятников, как могильники у сел Айгешат (табл. 34, 1–3), Агджакала, Грампа, Ошакан и поселений в Айгешате, Хатунархе и в самом Эчмиадзине. Существенно, что в могильнике Грампа и на поселении Гарни наблюдается совмещение расписных кармирбердских сосудов с чернолощеной посудой, покрытой резьбой; такое же сочетание дали наиболее архаичные могилы Арича, Золакара и других памятников у оз. Севан. Скорее всего, это указывает на большую древность посуды с резным орнаментом по сравнению с керамикой, украшенной гребенчатым штампом. Стратиграфически такое наблюдение подтвердилось материалами поселения Узерликтепе, на котором мы остановимся ниже.

Памятники с посудой кармирбердского типа, густой сетью покрывавшие Араратскую долину, на северо-западе охватывали Ширакское плато, на северо-востоке — западное побережье оз. Севан. Необычные комплексы КБК, в частности, открыты в г. Камо (б. Нор Баязет). Здесь раскопаны две грунтовые могилы с мисками и горшками, расписанными в кармирбердском стиле (Мартиросян А.А., 1964, рис. 19; Ханзадян Э.В., 1969, табл. 4). Их своеобразие заключается в бихромной росписи (черная и красная на светлом фоне), что отличает эту посуду от стандартной монохромной посуды КБК (табл. 34, 26). Вместе с тем полное совпадение орнаментальных мотивов на сравниваемых сосудах свидетельствует об их одновременности. Тем самым ставится под сомнение суждение о первичности монохромной и вторичности полихромной росписи на сосудах Закавказья, а, следовательно, разновременности последних. Кстати, в другом погребении этого же могильника найдены сосуды с монохромной росписью того же стиля (Мнацаканян А.О., 1965, табл. III, 10, 12). Таким образом, при датировке комплексов с расписной посудой ведущим критерием следует считать, видимо, не цветовую гамму, а стиль росписи, его орнаментальную схему.

Обильный материал добыт в разные годы в окрестностях с. Лчашен, на берегу оз. Севан, где находилось многослойное поселение и обширный курганный могильник, функционировавший и в рассматриваемый период (Мнацаканян А.О., 1965). Здесь были насыпи различной величины с грунтовыми и каменными могилами; стены последних сложены из двух или нескольких рядов камней, высота их доходила до 2,5 м. Камеры перекрывались деревянными настилами. Исследованы небольшие курганы с грунтовыми могилами и одиночными скорченными погребениями. У ног покойного стояло от 8 до 20 сосудов; в двух найдены листовидные кинжалы, в одной — 56 кремневых и обсидиановых наконечников стрел. Почти во всех могилах оказались по несколько туш крупного и мелкого рогатого скота, расписная посуда кармирбердского стиля. Позднее были произведены раскопки трех грунтовых погребений на могильнике около с. Золакар, южнее оз. Севан (раскопки А.Р. Исраелян). К периоду средней бронзы относится могила 4, где около женского скелета стояли приземистый горшок, глубокая расписная миска, а также чернолощеный горшочек с зигзагообразным пунктирным орнаментом. На миске широкий фриз, состоящий из вписанных друг в друга прямых углов, прерывается символическими фигурами, напоминающими стилизованную птицу с распростертыми крыльями.

Таким образом, Севанский бассейн, бесспорно, входил в территорию распространения КБК. Западные присеванские районы являлись ее восточной окраиной; керамика КБК восточнее этих районов, за исключением одной находки в Хачбулаге, пока не была встречена.

КБК была распространена и в Северо-Западной Армении — в исторической области Ширак. Полевые исследования здесь носили систематический характер и принесли значительные результаты как в плане объема материала, так и постановки общих проблем (Хачатрян Т.С., 1975, с. 89). Достаточно сказать, что только в районе Арича, помимо поселения, было открыто около 85 захоронений периода средней бронзы, характеризующих фактически все его этапы.

Аричское поселение, основанное в III тысячелетии до н. э., занимало огромный террасообразный скальный выступ, опоясанный ущельями. Террасы обнесены циклопическими стенами; на ряде участков стены были двойными. В начале II тысячелетия до н. э., судя по заложенным шурфам, границы поселения не претерпели особых изменений. Несмотря на то, что шурфовка не дала четкой стратиграфии, а результаты раскопок этого горного поселения до сих пор не опубликованы, здесь зафиксировано традиционное для КБК сосуществование расписной, чернолощеной и грубой «кухонной» посуды.

Могильник (площадь 3 га) располагался возле поселения. Для него характерны небольшие каменно-земляные либо каменные насыпи; под насыпями — кромлехи. Большая часть могил выдолблена в грунте, некоторые же высечены в туфовой скале. Преобладают прямоугольные могилы, встречаются также овальные и с закругленными углами. Просторные могилы (3×2 м) перекрыты крупными туфовыми плитами. Погребения, как правило, индивидуальные, скорченные, на боку, с произвольной ориентировкой; в трех случаях встретились парные захоронения. Среди серии однотипных могил КБК своей конструкцией выделяется могила 31, где под насыпью находились четыре горизонтальные туфовые плиты, опиравшиеся на вертикальные плиты; это был вход в могильную камеру (2,10×0,70×2,30 м). На полу камеры лежали крупные туфовые блоки — очевидно, части перекрытия. Инвентарь располагался также необычно: если во всех могилах сосуды стояли вдоль стенок, то здесь они были сконцентрированы у входа; в камере же находился только скелет.

Конструктивные особенности аричских могил существенно дополняют материалы из погребений могильника в с. Кети, в том же Шираке (Петросян Л.А., 1976; 1989). Могильник функционировал не одно тысячелетие, чем и следует объяснить его большие размеры. В рассматриваемую эпоху здесь, как и в Ариче, преобладали курганы с каменно-земляной насыпью, а под ними — кромлехи (табл. 36); в грунтовых могилах, перекрытых плитой, обнаружены все те же одиночные скорченные захоронения. Убранство могил скромное — несколько сосудов (в том числе и расписных) с остатками мясной пищи, изредка оружие, орудия труда, кости либо туши баранов, которые здесь почитались. В одном случае головы человека и барана были украшены одинаковыми нитками бус.

Таблица 36. Могильник Кети. Материалы из погребения 18. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам Л.А. Петросяна).

1 — план и разрез погребения; 2 — костяной предмет; 3 — сердоликовая бусина; 4-14 — чернолощеные и расписные сосуды.

Внутренняя хронология Аричского могильника из-за отсутствия соседних поселений с четкой стратиграфией основывается на типологии керамики. Самыми древними здесь являются могилы 4–6, 8, 50, в которых преобладают «кухонные» горшки и миски (табл. 37, 31, 32, 35, 36). С ними сочетается чернолощеная посуда, орнаментированная небрежным резным рисунком; последняя несет на себе следы гончарного производства периода ранней бронзы, что вместе с отсутствием расписных образцов и металла, появляющихся несколько позднее, позволяет считать их наиболее древними в ряду памятников среднебронзового периода Северо-Западной Армении.

Таблица 37. Материалы из погребений могильника Арич. Составитель К.Х. Кушнарева (по материалам Т.С. Хачатряна).

1, 4, 6 — погребение 7; 2, 3, 7, 10, 11 — погребение 108; 5, 8, 9, 12 — погребение 29; 13, 15 — погребение 66; 16, 19, 20, 24, 27, 28 — погребение 104; 17 — погребение 102; 18, 22, 25 — погребение 31; 21, 26 — погребение 14; 23 — погребение 12; 29, 30, 40–42 — погребение 9; 31 — погребение 6; 32 — погребение 8; 35, 36 — погребение 5; 33, 34, 37–39 — погребение 63.

Следующая по времени группа, состоящая из 11 погребений в Ариче (№ 7, 12, 14, 15, 20, 29, 31, 102, 104, 108) и одного в Кети, включает в себя, помимо двух названных типов керамики, расписную посуду кармирбердского стиля, встречающуюся, правда, в незначительном количестве (табл. 36, 6, 12; 37). Так, в могиле 29 на два расписных сосуда приходилось шесть чернолощеных, в могиле 108 на один расписной — восемь чернолощеных и «кухонных». Лишь в могиле 104, помимо сосудов, оказался костяной гребнеобразный предмет — инструмент для прибивания утка на примитивном ткацком станке (табл. 37). Можно предполагать, что здесь была похоронена женщина.

Несмотря на конструктивную близость этих могил и их инвентаря, нюансы в керамике позволяют выделить в них две хронологические группы. Во всех могилах встречены упомянутые три типа посуды. Хронологическим индикатором здесь являются чернолощеные сосуды; в некоторых могилах были гладкими либо украшенными врезным орнаментом, при этом первые имели более архаичные формы, тяготеющие к керамике ранней бронзы; в других чернолощеная посуда украшена точечным орнаментом, нанесенным «шагающим» штампом. На некоторых сосудах появляется легкий поддон, что вообще характерно для более позднего этапа керамического производства. Таким образом, появление штампованного орнамента, сменяющего резной, характерный для последней фазы куро-аракской культуры, позволяет первую аричскую группу считать более ранней, а вторую — более поздней. Наличие же в обеих группах идентичной расписной посуды, бытовавшей относительно короткий промежуток времени, указывает на их небольшую временную разницу.

Такие же изменения в характере декора были подмечены на сосудах поселения Узерлик-тепе в Мильской степи (Кушнарева К.Х., 1965, рис. 31). В сумме эти данные как будто дают ключ к хронологическому уточнению взаимосвязи отдельных комплексов южной зоны. Так, скажем, совмещение на одних и тех же уровнях расписной кармирбердской посуды с чернолощеной, украшенной резьбой, на таких поселениях, как Гарни и Мецамор, позволяет отнести последние к ранней фазе КБК; тем же периодом, очевидно, следует датировать те погребения из могильников Золакар, Грампа и др., в которых наблюдается такое же сочетание.

Рассматривая в целом гончарное производство носителей КБК, следует отметить его значительный прогресс по сравнению с предшествующей эпохой. Оно характеризуется появлением и распространением расписной керамики, которая придает своеобразие всей материальной культуре; роспись имеет строгие каноны, что позволяет говорить о сложившемся художественном стиле. Внедряется гончарный круг. Сосуществующая с расписной традиционная с эпохи ранней бронзы чернолощеная посуда совершенствует свою технологию, формы и приемы орнаментации. На раннем этапе она украшается резным декором, нанесенным от руки, что придает небрежный, асимметричный характер орнаментальному узору; здесь еще отсутствует предварительная разметка поверхности циркулем. Позднее входит в употребление «шагающий» гребенчатый штамп, с помощью которого наносились более сложные точечные узоры.

Металлические изделия изготавливаются в ограниченном ассортименте (архаичные кинжальные клинки, булавки с пирамидальной и спиральной головками). Особенно примитивным выглядит клинок из эларского погребения 29, изготовленный еще из характерной для металлопроизводства III тысячелетия до н. э. мышьяковистой бронзы (табл. 37, 19). Вместе с тем к концу III тысячелетия до н. э. относится самый ранний на территории Кавказа клад металлических орудий (Мартиросян А.А., Мнацаканян А.О., 1973), расположенный в сердце Араратской долины, где в этот период бытовала КБК. Следовательно, уровень металлопроизводства в этот период был уже достаточно высоким.

Сегодня погребения КБК характеризуются следующими признаками: 1) каменно-земляная насыпь; 2) кромлех; 3) могила прямоугольной формы, вырытая в грунте или в скальной породе и перекрытая плитами; 4) засыпка могилы землей; 5) ориентировка могил север-юг; 6) одиночные захоронения в скорченном положении — женщины на левом боку, мужчины — на правом; 7) положение в могилу туш либо отдельных частей животных; 8) расписные сосуды (горшки, кувшины, миски), сделанные частично на гончарном круге и украшенные широкими орнаментальными фризами; элементы орнамента: «свисающая спираль», «треугольник», «двойная секира», «лабиринт», «равнокрылый крест», «песочные часы», «сетчатое поле», «шахматное поле» (Симонян А.Е., 1984б, с. 193); 9) чернолощеная посуда (горшки, кувшины, миски), украшенная врезным, либо штампованным гребенчатым орнаментом; 10) наличие (в редких случаях) украшений и изделий из металла; 11) совершение обряда тризны. Для поселений характерно наличие циклопических укреплений (Кармир Берд, Лчашен). Определяющим признаком КБК является посуда, расписанная широкими орнаментальными фризами.

Проблемы генезиса и хронологии КБК поднимались в литературе неоднократно (Куфтин Б.А., 1941, с. 6; Пиотровский Б.Б., 1949, с. 43; Кушнарева К.Х., 1960; Мартиросян А.А., 1964, с. 42; Ханзадян Э.В., 1969, с. 117; Хачатрян Т.С., 1975, с. 107), но для их решения не хватает еще многих звеньев. Если ранний этап ТК прослеживается по курганам, восходящим к III тысячелетию до н. э., то в границах КБК такие памятники известны еще очень слабо. Однако на то, что они существовали, указывают некоторые материалы и косвенные свидетельства. Среди последних следует отметить одно обстоятельство: в комплексах КБК, считающихся сегодня наиболее ранними среди памятников средней бронзы Армении, встречены уже достаточно совершенные формы керамической (особенно расписной) продукции, говорящие о существовании нового (но вместе с тем уже сформировавшегося) художественного стиля. Именно этот момент и создает впечатление внезапности появления культуры в целом.

Особого внимания заслуживает вопрос о причинах появления самой росписи на сосудах. Сам принцип красочного украшения сосудов известен на Кавказе по крайней мере с V–IV тысячелетий до н. э. (Кюльтепе, Аликемектепеси, Техут, Гинчи), когда местные гончары пытались подражать халфским и обеидским образцам (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 11–13). В конце IV — начале III тысячелетия до н. э. на смену светлоглиняной посуде приходит чернолощеная, которая украшается росписью лишь в редчайших случаях (Озни, Квацхела, Шенгавит; Джапаридзе О.М., 1961). Логично думать, что едва теплившаяся в Закавказье традиция расписывать сосуды красками, носившая застойный характер в течение трех тысячелетий, не могла стимулировать столь внезапный и бурный расцвет подобного художественного производства. Расписные сосуды здесь появились, бесспорно, в результате усилившихся контактов с переднеазиатским миром, где роспись различных стилей и направлений господствовала не одно тысячелетие. Б.А. Куфтин вообще считал, что посуда кармирбердского типа представляет «совершенно своеобразную фацию расписной керамики Передней Азии, развившуюся в области контакта южномесопотамских и западных течений» (Куфтин Б.А., 1940, с. 7). Действительно, ряд орнаментальных мотивов на закавказских образцах перекликается с росписью сосудов Элама, Ирана и Месопотамии (Сузы, Тепе-Гавра и др.). Еще более близкие параллели дают сосуды Малой Азии (Алишар, Кюльтепе, Кесария), на которых постоянно встречаются волюты, сетки, прямоугольники, ромбы и др. Центром распространения расписной посуды в Малой Азии Ч. Барней считает область Малатьи, происхождение же ее объясняет проникновением в Восточную Анатолию западноанатолийского влияния (Burney С., 1958, p. 169). Носители КБК обитавшие в южной зоне Закавказья, находились в постоянных контактах с соседними странами. Высказано предположение и о вероятной инфильтрации сюда этнических групп из Малой Азии (Симонян А.Е., 1984б). Во всяком случае, картина передвижений в Передней и Малой Азии в конце III — первой половине II тысячелетия до н. э. допускает такую ситуацию (Дьяконов И.М., 1968, с. 7–45; История Древнего Востока, 1979, гл. X–XI, XV, XIX).

Вместе с тем имеются все основания полагать, что в становлении КБК бесспорную роль сыграли и местные куро-аракские традиции. В этом плане заслуживает особого внимания керамический комплекс переходного от ранней к средней бронзе характера, найденный в погребении у с. Арагац и датирующийся последней третью III тысячелетия до н. э.[24] Здесь, в «каменном ящике» находились четыре скелета и 12 сосудов: миниатюрные биконические горшочки, горшочки с тонким черепком и ангобированной поверхностью, одноручные кувшины с биконическим туловом и высокой шейкой, чаши и кружечка с маленькой полушарной ручкой (Мартиросян А.А., 1964, с. 42). Расписной посуды в могиле не было. Необычность сосудов сводится к сохранившимся от куро-аракской культуры традиционным элементом моделировки и орнаментации, которые позднее получили развитие в расписной керамике КБК. Их сочетание характеризует определенный тип местного гончарного производства, когда при сохранении признаков куро-аракской посуды (чернолощеная поверхность на розовой «подкладке», высокие шейки одноручных кувшинов, строение бортиков и узких донцев мелких сосудов, наличие ложных ручек) возникает ряд новых особенностей (почти полное исчезновение полушарных ручек и замена их дугообразными, изменение контура корпуса, упрощение резной орнаментации). Чернолощеную посуду КБК роднит с куро-аракской также принцип задымления поверхности с последующим ее лощением. Прием украшения куро-аракских сосудов лентой, состоящей из геометрических элементов, позднее мы находим на посуде КБК, хотя здесь он трансформируется в широкие фризы, охватывающие целиком весь корпус. Повторяются и другие мотивы — косые сетки, вписанные друг в друга углы, ряды треугольников. Таким образом, при детальном сопоставлении гончарной продукции последовательных культур впечатление о внезапности появления КБК несколько рассеивается.

Вопрос датировки КБК связан с большой и сложной проблемой хронологии кавказских культур периода бронзы в целом, все еще находящейся в стадии дискуссии. Радиоуглеродные даты комплексов средней бронзы Южного Закавказья пока отсутствуют. Учитывая приведенные некоторые точки сближения керамики двух последовательных культур, а также перекрывание на ряде поселений Араратской долины слоев с куро-аракской посудой слоями с расписной керамикой КБК, можно утверждать, что эти два керамических комплекса хронологически смыкаются. Как было сказано, на поселениях Айгеван и Джраовит зафиксировано их совмещение на одних и тех же уровнях (Ханзадян Э.В., 1975, с. 478; Есаян С.А., 1981). Представляется бесспорным, что куро-аракская культура явилась основой для блока родственных культур Закавказья среднебронзового периода, в том числе ТК и КБК. Однако сложность датировки их нижних границ упирается в отсутствие у исследователей единой точки зрения по поводу верхней границы куро-аракской культуры.

Для хронологии памятников КБК большое значение будет иметь открытие в южной зоне переходных комплексов типа Арагац. Так называемые ранние курганы на территории Грузии, датирующиеся тем же временем, документируют самый ранний этап ТК. Имеются сведения, что подобные погребения известны и на территории Армении (Ноемберян). На их существование вне территории Грузии указывает необычный сосуд и ювелирные изделия из курганных погребений на р. Хаченагет в Карабахе (Кушнарева К.Х., 1954, рис. 1), проявляющие удивительное сходство с инвентарем из богатых курганов Цнори. Еще недавно нижняя граница КБК большинством исследователей определялась XX–XIX вв. до н. э. Однако в последнее время на основании стратиграфического совмещения в одном слое в Айгеване и Джраовите расписной кармирбердской и чернолощеной куро-аракской посуды нижнюю границу КБК следует опустить до XXIII–XXI вв. до н. э. (Есаян С.А., 1981; Симонян А.Е., 1984б). Во всяком случае комплексы типа Арагац и Хаченагет, синхронизирующиеся с памятниками бедено-алазанской культуры, должны датироваться именно этим периодом.

Верхний же хронологический рубеж КБК определяется следующими наблюдениями. Среди множества «чистых» погребений КБК встречено несколько комплексов, где кармирбердские сосуды найдены вместе с более поздней посудой севано-узерликской группы памятников, отличающейся стилем росписи. Это курган I Кармир Берда, курганы 9, 12, 22, 23 Верин Навера и горизонты некоторых поселений (Айгеван, Мецамор, Гарни). По-видимому, это был короткий период, когда на фоне массового производства кармирбердской посуды начала выпускаться и севано-узерликская керамика. Таким образом, скорее всего это наиболее поздние кармирбердские погребения, фиксирующие верхний хронологический рубеж КБК. В погребении 23 Верин Навера обнаружен чернолощеный сосуд, совершенно идентичный сосуду из поселения Узерликтепе, являющегося эталонным памятником севано-узерликского круга. Здесь также находилось ожерелье из фаянсовых, стеклянных, агатовых бус и морских моллюсков. Аналогичные бусы обнаружены в кургане 27 Кармир Берда и в шести типично кармирбердских захоронениях Верин Навера. При сопоставлении состава ожерелья с продукцией одной из ювелирных мастерских Южной Месопотамии, работавшей в Парсе (Arnaud D., Gavlet J., Huot J., 1979, fig. 14–44), была установлена их полная идентичность и высказано предположение, что эти ювелирные изделия были импортированы оттуда в Закавказье (Симонян А.Е., 1984а). Наиболее благоприятным отрезком времени для этого следует считать период расцвета старовавилонского царства и ассирийского государства (XIX–XVIII вв. до н. э.), когда торговля стала предметом особой заботы государства и ею занимались специальные торговые агенты — тамкары (История Древнего Востока, 1979, с. 123–129, 131–134, 141–143). Позднее, в период упадка старовавилонского царства вероятность интенсивных торговых связей менее реальна. Исходя из этого, можно предположить, что вторая половина XVIII в. до н. э. — последний рубеж для возможного проникновения южномесопотамского импорта в Закавказье. Таким образом, время поздних «пограничных» погребений КБК, в которых уже встречаются сосуды севано-узерликского облика, вероятно, падает на XIX–XVIII вв. до н. э.[25]

На фоне большого и разрозненного материала среднебронзового периода Закавказья выделяется группа памятников (поселения, могильники), ведущим элементом которых является посуда, расписанная в ином, нежели кармирбердская, декоративном стиле. Она имеет все ту же красно-черную цветовую гамму, однако вместо широких орнаментальных фризов с метопами из «двойных секир», «шахматных полей», «песочных часов», волют и спиралей, окаймляющих эти фризы, здесь появляются другие элементы — горизонтальные пояса и свисающие гирлянды косо расположенных, заштрихованных ромбов и параллельных волнистых линий. С ней сосуществуют «кухонная» посуда и чернолощеная керамика, украшенная штампованным орнаментом, нанесенным «шагающей гребенкой». Если разница в декорировке кармирбердской и описанной выше расписной керамики подмечается сразу, то в отношении чернолощеной посуды столь категоричных суждений не существует; ее сопоставительный анализ пока не проводился.

В свое время памятники с упомянутой расписной посудой А.А. Мартиросяном были объединены в так называемую севано-узерликскую группу (Мартиросян А.А., 1964, с. 56). Позднее, опираясь на больший объем источников, мы предложили их трактовать как показатель бытовавшей некогда культуры, родственной кармирбердской (Кушнарева К.Х., 1983; 1985). Основанием для такой рабочей гипотезы послужила редкая взаимовстречаемость расписных сосудов двух разных стилей в одних и тех же комплексах. Создавалось впечатление, что одна культура сменила другую.

Гипотеза о двух культурах с самого начала не вызывала полной уверенности: мы не исключали тогда, что разница двух материальных комплексов может отражать также этапы развития в рамках одной культуры. При этом была сделана оговорка о том, что для решения этой проблемы необходимо получение новых материалов (Кушнарева К.Х., 1983, Примеч.), которые, кстати, начали накапливаться уже в самое последнее время[26]. Оставляя дискуссионным вопрос о реальном существовании севано-узерликской культуры, перейдем к характеристике конкретных памятников, наделенных определенной спецификой. За ними мы сохраняем все то же наименование (севано-узерликская группа), указывающее на их топографическую привязанность.

Памятники с охарактеризованной керамикой встречаются по всей территории распространения КБК и простираются дальше на восток, охватывая Мильскую степь и прилегающие к ней с юга предгорья (Кушнарева К.Х., 1983, рис. 3). Среди известных комплексов преобладают погребения; большая их часть выявлена случайно и не имеет точной документации. Систематический характер носили работы на могильнике Арич (Ширак) и на поселении Узерликтепе (Мильская степь). На перечисленных материалах и строится в основном наше представление о характере этих памятников.

Исследованное в Мильской степи поселение Узерликтепе и сегодня остается единственным бытовым памятником, на котором осуществлялись систематические раскопки (Кушнарева К.Х., 1957; 1959а; 1965). Его стратиграфическая колонка дает опору для установления относительной хронологии нестратифицированных комплексов со сходными материалами. Раскопки предоставили также разносторонний материал по истории хозяйства и строительного дела. Таким образом, памятник этот для изучаемого периода является эталонным.

Холм, на котором расположено поселение, имеет диаметр около 200 м, высоту 10 м (табл. 38, 1). Раскоп на восточном склоне выявил культурный слой толщиной 3 м (в центре холма отложения были значительно мощнее). Деление слоя на три горизонта сделано на основе четко установленных строительных периодов. Археологический материал из этих горизонтов воспринимается как единое целое, хотя отдельные его элементы прослеживаются в динамике.

Таблица 38. Поселение Узерликтепе. Составитель К.Х. Кушнарева.

а, п — стены из сырцовых камней; б — скопление зерна; в — очажное пятно; г — керамическая посуда; д — зернотерки; е — каменные ступы; ж — очаг с глиняной обмазкой; з — ямы; и — камни; й — перекопанный верхний слой; к — плотный глинистый слой; л — зола и зольные прослойки; м — скопление мусора; н — основной культурный слой; о — материк.

1 — общий план и положение раскопа в 1956 г.; 2 — общий план раскопа (нижний слой); 3 — общий план раскопа (средний и верхний слои); 4 — разрез по западному фасаду оборонительной стены.

Первоначальное поселение (толщина слоя 0,8 м) обосновалось на невысоком холме и носило незащищенный характер (табл. 38, 2). Его отличает обилие ям различного назначения — околоочажные зольные ямы, ямы-погреба, зернохранилища, мусорные ямы. Самые крупные, с соломой на дне служили в качестве зимников для ягнят, что соответствует способу их содержания в Мильской степи в холодную пору и в настоящее время. В этом же слое выявлены остатки дома на столбах со стенами из тростника или прутьев, обмазанных глиной; перекрытие состояло из деревянных плах; глинобитный пол был покрыт камышовой циновкой, на полу стояли сосуды. В развале очага обнаружены куски глиняной переносной печи, на высоких вертикальных стенках которой, судя по этнографическим параллелям, выпекались лепешки. В очаге — глиняный тигилек с застывшими капельками металла, который вместе с куском шлака документирует бронзолитейное дело в самый ранний период жизни поселения (табл. 39, 16); около очага — галечные песты, терочники, каменные крышки для сосудов. Помещение нами названо «домом литейщика».

Среди находок древнего слоя преобладала керамика двух групп: «кухонная» посуда (I) — округлые и яйцеобразные грубые закопченные горшки, миски и чашечки (табл. 39, 1); столовая посуда (II) — небольшие глубокие горшки и широкогорлые миски с округлым туловом и отогнутым венчиком, сформированные из тонкой, хорошо отмученной глины и имеющие черно- или буролощеную поверхность; они украшены резным орнаментом — поясками или лентами, заполненными короткой штриховкой или «елочкой», меандром, пучками линий, аркообразными фигурами, нанесенными небрежно, на глаз, без предварительной разметки (табл. 39, 2).

Таблица 39. Материалы из поселения Узерликтепе. Составитель К.Х. Кушнарева.

1 — кухонная посуда и сосуды-хранилища (I–III слои); 2 — чернолощеная посуда (I слой); 3 — чернолощеная посуда (II–III слои); 4 — расписная посуда (III слой); 5 — женская глиняная статуэтка; 6 — каменная мотыга (Расултепеси); 7–9, 11 — изделия из бронзы; 10 — глиняный тигель; 12, 25, 26, 28–32 — изделия из кости; 13–24, 27, 29 — изделия из камня.

Средний полутораметровый слой с большим количеством очагов из камней, очажных пятен и хозяйственных ям насыщен материалами значительно больше. Здесь открыта мощная оборонительная стена из сырцовых кирпичей, которая, судя по кривизне ее расчищенного участка (длина 35 м), огибала центральную часть холма и имела, по-видимому, несколько входов; один из них — восточный, фланкируемый контрфорсами открыт нами во время раскопок. Толщина стены 3 м, высота сохранившейся части 1 м. Основные находки и остатки домов зафиксированы с внутренней ее стороны. В этот период поселение дважды подвергалось пожарам (мощные угольные прослойки). Открыты остатки все тех же домов на столбах с глинобитными полами и деревянными перекрытиями. На полу одного из них находился крупный сосуд с зерном, глиняная крышка, чернолощеные сосуды, ступка, зернотерка, вкладыши серпов, навершие булавы, бронзовый кинжал (табл. 39, 7, 19, 29). Здесь же была куча горелого зерна, хранившегося, очевидно, в мешке.

По мере разрушения жилищ и нарастания культурного слоя оборонительная стена потеряла свое значение и была снивелирована; жизнь сосредоточилась на более высоком горизонте, в результате чего образовался верхний слой, характеризующий последний этап жизни поселения. Несмотря на его плохую сохранность, здесь выявлены остатки глинобитных полов, на которых находились предметы быта; в очаге одного жилища найдены горелое зерно, глиняная лепешка, имитирующая хлебец, женская статуэтка (табл. 39, 5).

Керамика среднего и верхнего слоев воспринимается как единый комплекс. «Кухонная» посуда (I) не видоизменяется. Совершенствуется чернолощеная керамика: появляются симметричные крупные сосуды; особенно изящными становятся миниатюрные горшочки, иногда снабженные каблучковым поддоном и давленным горизонтальным пояском под венчиком, что намечалось на сосудах древнего слоя; улучшается качество чернения и лощения; на смену резному орнаменту приходит штампованный, нанесенный «шагающей гребенкой»; орнамент приобретает симметричный рисунок и наносится после предварительной разметки, очевидно, с помощью циркуля; к старым орнаментальным схемам (аркообразные фигуры, горизонтальные пояса) прибавляются новые — вписанные друг в друга овалы, вертикально спускающиеся зигзагообразные линии (табл. 39, 3). Таким образом, посуда II группы на протяжении жизни поселения эволюционирует, что, очевидно, связано с растущей специализацией керамистов. С этим прогрессом следует связывать появление в верхних слоях «парадной» красноангобированной расписной посуды (III группа), представленной крупными «гидриями». Роспись их — комбинация прямых и волнообразных косозаштрихованных ромбов (табл. 39, 4); в некоторых случаях в качестве фона используется краска кремового цвета. Подсчеты керамики двух верхних слоев дали следующие результаты по группам: I — 61 %, II — 37 %, III — 2 %.

Здесь же обнаружено множество вкладышей серпов, терочников, ступок, пестов, зернотерок, наверший булав, оселков, точильных камней, костяных предметов (табл. 39, 12–32). Крупные размеры зернотерок указывают на их большую пропускную способность, что в совокупности с находками зерна и ямами-зернохранилищами говорит о значительном удельном весе земледелия в хозяйстве. Интересен костяной гребень для прибивания утка на примитивном ткацком станке, аналогичный найденному в Ариче (табл. 39, 26). Многочисленные осколки обсидиана свидетельствуют о производстве орудий на поселении.

Предметы хозяйственного обихода и «кухонная» посуда на протяжении жизни поселения остаются стабильными. Эволюционирует только керамика II группы. Чернолощеная посуда нижнего слоя имеет ряд архаичных черт (миниатюрность, темная лощеная поверхность, резной орнамент в виде заштрихованных поясов и «ломаных» лент), связывающих ее с традициями куро-аракской культуры. Одновременно она сближается с сосудами переходного типа (Арагац) и с посудой КБК (Арич, Агджакала-Грампа, Золакар, Гарни). Ее аналогиями служат сосуды из случайных находок в Армении (Эчмиадзин, Элар, Артик, Нор Баязет, Гарни, Джарджарис, Басаргичар); тем самым последние получают свою атрибуцию. С верхними слоями Узерликтепе, судя по керамике, синхронизируются культурные отложения на неисследованных многослойных поселениях той же Мильской степи — Геойтепе, Расултепе, Наргизтепе, Кюльтепе, Хантепе, Узунтепе (Иессен А.А., 1965а, с. 18) и бассейнов рек Гуручай и Кенделенчай (Алиев В.Г., Исмаилов Г.С., 1969, с. 48).

Иной облик носит другой памятник этого периода — комплекс Лори Берд, находящийся в высоких предгорьях Северной Армении, недалеко от Степанавана. Здесь, на возвышенных берегах р. Мисхан, располагался обширный могильник и огромное поселение с монументальными каменными постройками (Деведжян С.Г., 1981). Поселение было укреплено циклопическими стенами, толщина которых в некоторых местах достигала 7 м. Оборонительные стены построены в несколько рядов и спускались к реке, закрывая доступ в ущелье. Время сооружения этого монументального комплекса будет уточнено по мере его исследования; бесспорно, он создавался на протяжении многих столетий. Раскопки здесь произведены небольшие. На исследованном участке раннее жилое строение (1) сооружено в эпоху средней бронзы. Это громадное помещение в форме неправильного прямоугольника, разделенное перегородками на четыре комнаты, стены сложены циклопической кладкой и имели контрфорсы. К помещению примыкала забутованная камнем площадка (Деведжян С.Г., 1981, рис. 1, 2). Одна из комнат площадью около 40 м имела вид неправильного прямоугольника; пол вымощен галечником. Среди находок преобладала чернолощеная керамика с орнаментом, нанесенным «шагающей гребенкой», аналогичная посуде Узерликтепе, Лчашена, Арича и др. Здесь также найдены зернотерки, ступки, вкладыши серпов, скребки, лощила, обсидиановый наконечник стрелы, шило (Деведжян С.Г., 1981, табл. I). Этот традиционный набор бытового инвентаря характеризует жителей поселения как земледельцев, скотоводов и охотников.

Общий облик лорибердского комплекса, являющегося циклопической крепостью, резко контрастирует с поселением Узерликтепе, Лори Берд — это огромный монументальный ансамбль, построенный в камне на резко пересеченной местности. Узерликтепе — степное поселение с сырцовыми и деревянными постройками. Особенности каждого из них определены естественным рельефом и местными ресурсами строительного материала. Вместе с тем оба поселения имеют оборонительные стены, свидетельствующие о близкой социально-экономической ситуации.

Концентрация памятников с керамикой севано-узерликского облика наблюдается на юге Азербайджана, в присеванских районах, в Араратской долине, на северо-западе Армении. Промежуточное положение между памятниками Мильской степи и присеванских районов занимают грунтовые погребения Хачбулагского могильника с известной по поселению Узерликтепе чернолощеной посудой, украшенной штампованным сложнофигурным орнаментом (Нариманов И.Г., Исмаилов Г.С., 1969). Помимо посуды здесь обнаружены бронзовые височные кольца, штыкообразное оружие, серебряные украшения.

В районах, прилегающих к оз. Севан, погребения с расписной и чернолощеной посудой рассматриваемого типа встречены неоднократно (Лчашен, Золакар и др.).

Лчашенский курган 6 находился среди погребений курганного могильника; здесь, под небольшой каменной насыпью обнаружена просторная прямоугольная грунтовая яма (табл. 40, 1–7). В двух углах лежало по бычьему черепу и паре конечностей. В могиле оказалось 15 больших и малых сосудов трех групп (расписные, чернолощеные, «кухонные»), известных по находкам на Узерликтепе. Необычен черный двуручный биконический сосуд («килик») с орнаментом в виде горизонтальных и волнистых лощеных линий; это самый ранний в серии южнокавказских сосудов, указывающих на непосредственные контакты с малоазийской культурой (Арешян Г.Е., 1973).

Таблица 40. Материалы из могильников на территории Армении. Составитель К.Х. Кушнарева.

1–7 — Лчашен, погребение 7; 8, 11–13 — Севан-ГЭС; 9 — Ахлатян; 10 — Карч Ахпюр; 14, 15, 19, 25 — Камо; 16, 17, 20, 21, 26 — Золакар; 18 — Мецамор; 22, 23 — Золакар, погребение 2; 24 — Ахтапат; 27–31 — Гарни.

В одном из золакарских погребений обнаружены две расписные «гидрии», кинжальный клинок, браслет, а также миниатюрная мисочка, расписанная полукружьями (табл. 40, 16, 17, 20, 21, 26); аналогичный орнамент, нанесенный гребенчатым штампом, широко бытовал на посуде верхних слоев Узерликтепе, Это позволяет синхронизировать с первым золакарским погребением другую, случайно открытую рядом могилу, где вместе с тремя такими же мисками была четвертая, расписная, а также располагались чаши с резным орнаментом и приземистый горшок, украшенный свисающими треугольниками, покрытыми пунктирным штампом (табл. 40, 22, 23).

Из Севанского района, кроме того, известны случайно найденные расписные сосуды (Камо, Карчахпюр) и грунтовые погребения с чернолощеной посудой, украшенной «шагающей гребенкой» (Севан-ГЭС, Камо; табл. 40, 8, 11, 13–15, 19, 25). На одном из сосудов рядом с вписанными друг в друга полукружьями расположены завитки, напоминающие спирали на расписной посуде КБК (табл. 40, 12; Мнацаканян А.О., 1965, табл. 3–7). Керамика из Севан-ГЭС и Камо украшена широкими, штампованными, зигзагообразными поясами из инкрустированных белой массой точечных углублений. Аналогичные миски и горшки с точечным орнаментом в виде волнистых линий, «проявленных» белой краской, найдены в Дилижане и Джуджеване (Есаян С.А., 1976, рис. 85, 1–4). Таким образом, следы белой инкрустации, которой подчеркивались сложнофигурные точечные узоры, впервые появляются на сосудах перечисленных памятников. Особенно характерен такой способ украшения сосудов в бассейне Севана. Замечен он и на узерликской посуде.

Выявленные в Севанском бассейне и Мильской степи бытовые и погребальные памятники, керамика которых несет на себе ряд инноваций (новые мотивы росписи, точечный орнамент с белой инкрустацией, мотив арочных лент и др.), говорит об их культурно-хронологическом единстве.

К изучению этой группы памятников должны быть также привлечены материалы предгорного поселения и могильника Гарни; поселение было обширным, так как находки сделаны в разных частях Гарнийской крепости; на двух участках они перекрывали слой куро-аракской культуры. К поселению примыкал могильник. В одной из грунтовых могил оказалось 13 сосудов, представленных традиционными типами (расписные, темнолощеные, «кухонные»); два горшка и миска были расписаны ромбами, третий имел уникальную раскраску в виде свисающих на три четверти сосуда окружностей, заштрихованных параллельными линиями (табл. 40, 31; Ханзадян Э.В., 1969, табл. III, I и III). В другой могиле оказались чернолощеные горшки с цилиндрической шейкой, миски и горшки с зигзагообразным точечным орнаментом и маленькая красноангобированная чашечка с вписанными друг в друга полукружьями (Ханзадян Э.В., 1969, табл. XXV), такая же, как в Золакаре. К сожалению, подавляющая часть этих разрозненных случайных находок, указывает лишь на пункты распространения памятников рассматриваемого типа в районах, прилегающих к Араратской долине. Здесь бесспорную перспективу дают раскопки могильника Верин Навер, где наряду с кармирбердской посудой встречается и севано-узерликская (табл. 33).

Картину эволюции последней дали памятники Северо-Западной Армении. В погребениях упоминавшегося Аричского могильника обнаружены традиционные «кухонные» и чернолощеные сосуды с точечными узорами, затертыми белой пастой. Расписная посуда отсутствует, зато в некоторых могилах найдены разнообразные металлические предметы, значительно расширяющие наши представления о характере металлопроизводства и культуры в целом. Одиночные захоронения совершались в подкурганных грунтовых либо туфовых могилах, перекрытых плитами. Установлена их внутренняя хронология (Хачатрян Т.С., 1975, с. 109). Самым ранним погребениям (50, 93, 111 и др.) свойственно сочетание чернолощеной и «кухонной» посуды (табл. 41, 11, 17, 19, 23). Первая представлена горшками и глубокими мисками; точечный орнамент образует волнообразные пояса, зигзаги и свисающие дуги, как бы повторяющие в новой технике элементы кармирбердской росписи и «усиленные» белой инкрустацией. Эта керамика синхронизируется с посудой из комплексов Севан-ГЭС, Дилижана, Камо и среднего слоя Узерликтепе. Правда, в Ариче не встречен мотив арочных лент, столь характерных для узерликской керамики. Следующая по времени группа погребений представлена скромными могилами 65, 67, 78 (табл. 41, 4–6, 8, 9, 13, 15). Исключение составляет богатое захоронение 44 (табл. 41, 3, 14, 16, 18, 22), имеющее некоторые конструктивные и обрядовые особенности (большая курганная насыпь, деревянное перекрытие могилы, отсутствие скелета, наличие угольков и золы, возможно связанных с обрядом «очищения» могилы). Для этой группы характерны уже предметы из металла. Сосуды более пропорциональны, нежели ранние, соблюдаются соотношения размеров дна, тулова, шейки и венчика; однако по-прежнему сохраняются низкая шейка и отогнутый венчик. Наряду с поясами волнистых линий и зигзагов возникают меандры, свастические фигуры и треугольные шевроны, выведенные все тем же «шагающим» штампом. На отдельных сосудах впервые появляются треугольники, нанесенные уже способом лощения, что характерно для более поздних периодов. Наконец, в могиле 65 обнаружен чернолощеный «килик» (табл. 41, 13), близкий найденному в лчашенском кургане 6. Оба сосуда следует считать наиболее ранними в серии закавказских «киликов» средней бронзы, тяготеющих к малоазийским формам (Арешян Г.Е., 1973).

Таблица 41. Материалы из погребений могильника Арич. Составитель К.Х. Кушнарева.

1, 2, 7 — погребение 78; 3, 14, 16, 18, 22 — погребение 44; 4–6, 8, 9, 13, 15 — погребение 65; 10, 12, 20, 21, 24 — погребение 93; 11, 17, 19, 23 — погребение 111.

1–4, 8, 9 — бронзовые изделия; 5 — сердоликовая бусина; 7 — обсидиановый наконечник стрелы.

В последние годы в северо-западной Армении осуществляются раскопки около с. Ширакаван (Анийский р-н). Здесь на вершине и склонах естественных возвышенностей исследуется многослойное поселение. В слое периода средней бронзы открыто помещение с хозяйственными ямами, очагом, большим количеством орудий труда (песты, зернотерки, ступки, вкладыши серпов, долото, отжимники и др.). Здесь же находились типичные расписные и чернолощеные сосуды.

Подводя итог сказанному, необходимо еще раз отметить, что состояние археологической базы позволяет сегодня выделить эту группу памятников только на основе самого массового материала — керамики. Вместе с тем именно этот ведущий признак придает особое своеобразие рассмотренному кругу находок. Сохраняя некоторые традиционные кармирбердские черты, керамика приобретает более совершенные формы и новые мотивы орнаментации. Наряду с широкогорлыми округлыми горшками впервые появляются «гидрии» — наиболее распространенный вид керамики кировакано-триалетского этапа; однако в севано-узерликских комплексах они имеют сравнительно низкое горло и отогнутый венчик. Сложный фриз кармирбердского стиля на расписных сосудах заменяется более простыми украшениями в виде зигзагов, волнистых линий, перемежающихся с поясами ромбов. На чернолощеных горшках и мисках появляются мотивы вписанных друг в друга полукружий «бегущей спирали», волнистых линий и арочных лент, которые наносятся гребенчатым штампом; последний преобладает над резьбой и иногда инкрустируется белой краской. Без изменений остается лишь «кухонная» посуда.

В отличие от бедных металлом погребений КБК севано-узерликские комплексы дали некоторые типы бронзовых изделий. Кинжалы, браслеты, иглы и колечки из Узерликтепе и Золакара имеют традиционные формы III тысячелетия до н. э. Однако узерликские изделия изготовлены уже из оловянистой бронзы, тогда как все предметы эпохи ранней бронзы отливались из медно-мышьяковистой. Заметное количество металлических предметов (втульчатое копье, кинжал с рамочной рукоятью, долото, булавки, бусы-разъединители, височные завитки) появляется в погребениях поздней группы Арича (табл. 41, 1–4, 8, 9). Известные в Закавказье ранние экземпляры втульчатых копий (Кировакана, Триалети, Месхети, Нули, Азнабюрд) находят параллели в памятниках средиземноморского круга, где они часто сочетаются с кинжалами с рамочной рукоятью. Аричское копье дополнительно украшено «елочкой» и имеет в нижней части втулки пазы для закрепления древка; оно, как и копья из Триалети и Кировакана, носит парадный характер. Кавказские кинжалы с рамочной рукоятью имеют переднеазиатское происхождение (Погребова М.Н., 1977, карта 3). Их импортирование в Закавказье началось с конца XVII в. до н. э. Бронзовое долото вместе с долотом из Кировакана восходят к орудиям беденской культуры (Марткопи, Шулавери). В металле выполнены и некоторые аричские украшения. Бронзовые завитки копируют образцы, известные по ранним триалетским курганам; последние имеют прототипы в шумерских образцах. Булавка принадлежит также к числу архаичных изделий, получивших в дальнейшем широкое распространение в Передней Азии и на Кавказе; она сходна с булавками Кизыл Ванка и Азнабюрта. В Кизыл Ванке найден также разъединитель бус, принадлежащий скорее всего к предметам хурритского происхождения. Вместе с хурритскими печатями, начиная с XVIII в. до н. э., подобные разъединители распространяются по всей Передней Азии. Таким образом, в период бытования севано-узерликской группы памятников на Южном Кавказе наблюдается прогресс металлопроизводства, которое через несколько столетий превращается в мощную отрасль ремесла. На новшества в его технологии, выразившиеся, в частности, в освоении оловянистых сплавов, указывают остатки литейного дела (тигель, шлаки) и бронзовые предметы из поселения Узерликтепе. Наряду с местными формами в Закавказье бытовали изделия, завезенные с юга (кинжалы с рамочной рукоятью, разъединители бус).

В итоге для рассмотренных памятников характерны следующие признаки[27]: 1) курганная насыпь; 2) грунтовая могила, либо могила, вырытая в туфе; 3) одиночные захоронения; 4) положение в могилу отдельных частей убитых животных; 5) красноангобированная посуда, расписанная поясами, свисающими гирляндами ромбов и параллельными волнистыми линиями; 6) чернолощеная посуда, украшенная различными орнаментальными схемами (зигзаги, вписанные друг в друга полукружья, арочные ленты и др.), нанесенными «шагающим» штампом; 7) металлические изделия (втульчатые копья, долота, кинжалы, браслеты, булавки, иглы, височные кольца); 8) поселения с оборонительными стенами (циклопическими в предгорных и горных районах, сырцовыми — в степных); 9) жилища с каменными стенами (в предгорных и горных районах); 10) жилища на деревянных столбах со стенами из плетенки, обмазанной глиной; 11) постройки из сырцового кирпича (в степных районах); 12) переносные глиняные печи эллипсовидной формы с высокими стенками (в степных районах). Однако определяющим признаком является расписная керамика определенного стиля (пояса волнистых линий и косозаштрихованных ромбов).

Не менее сложными являются проблемы генезиса и хронологии севано-узерликской группы памятников. Сегодня они могут быть лишь поставлены. Бесспорно, они близки памятникам КБК; и те, и другие сформировались на общем фундаменте куро-аракской культуры и вобрали в себя ряд инноваций с Юга и Севера. Как уже было сказано, их в первую очередь сближает наличие монохромной, хотя и разностильной расписной посуды. Для КБК, помимо сосудов с характерными элементами росписи, уже выявлен ряд сопутствующих ей признаков, повторяющихся в серии известных комплексов; это стало возможным в результате систематических раскопок, прежде всего, могильника Верин Навер. Для севано-узерликских памятников, исследованных хуже, таковые пока только слабо намечаются. Если по мере их выявления они совпадут с признаками КБК, то комплексы севано-узерликского облика надо будет рассматривать как характеризующие последний этап ее развития, на котором изменился лишь стиль росписи гончарных изделий. Если же эти признаки окажутся своеобразными и отличными от признаков КБК, то поставленный вопрос о существовании севано-узерликской культуры получит обоснование. Для этого нужно расширять источниковедческую базу. В любом случае этот этап (или культура) тесно связан с предшествующей КВ К.

Как уже отмечалось, в большинстве кармирбердских и севано-узерликских комплексов посуда двух разных стилей встречается раздельно. И все же в ряде случаев она оказалась совмещенной. Этот факт в какой-то мере проливает свет на взаимосвязь названных двух групп памятников. Напомним, что сосуществование в одних и тех же комплексах разностильной посуды документируют среднебронзовые слои поселений Айгеван, Мецамор, Муханнаттапа (Есаян С.А., 1981; Ханзадян Э.В., 1973, табл. III, V), а также единичные погребения Кармир Берда и Верин Навера (табл. 32, 33; Кушнарева К.Х., 1960, рис. 2–5, 8, 12; Арешян Г.Е., Симонян А.Е. и др., 1979, табл. II, III; Симонян А.Е., 1990). Таким образом, подавляющая часть комплексов, фиксирующих смену керамики двух стилей происходит из Араратской долины. Если эти наблюдения подтвердятся новыми фактами, можно будет ставить вопрос о первом появлении расписной посуды севано-узерликского стиля в Араратской долине и о дальнейшем ее распространении отсюда на восток и северо-запад. Представляется, что на завершающем этапе КБК начинает изготовляться расписная посуда нового стиля; какой-то отрезок времени керамика обоих стилей сосуществует, а затем последняя полностью вытесняет первую. Данное предположение, как нам кажется, подтверждается и типологическим и технологическим анализом этих групп; севано-узерликская посуда более совершенна, ее формы более закончены — приземистые горшки постепенно вытягиваются, размеры сосудов увеличиваются, а в некоторых случаях они оформляются в «гидрии», столь характерные для позднего этапа «цветущей поры» ТК. Таким образом, севано-узерликская группа как будто заполняет отсутствовавшее промежуточное звено между КБК и поздним этапом ТК. Однако это пока лишь рабочее предположение, требующее подкрепления новыми материалами.

Севано-узерликская расписная керамика в большинстве известных комплексов представлена в чистом виде. Следовательно, определенный отрезок времени кавказские гончары изготовляли только эту посуду. Лишь в единичных комплексах она зафиксирована вместе с красноглиняными мисками, расписанными и характеризующими вместе с крупными расписными «гидриями» последний этап ТК. Такое совмещение имело место в одной из доследованных могил Золакара (табл. 40, 26). Можно предполагать, что данный комплекс фиксирует верхний хронологический рубеж этих памятников, когда они кратковременно сосуществовали с комплексами ТК.

Не менее сложно обстоит дело с их датировкой. Самый древний горизонт Узерликтепе характеризуется отсутствием расписной посуды; его частично можно синхронизировать с финалом КБК (XIX–XVIII вв. до н. э.). Исходя из средней скорости нарастания культурного слоя в условиях сырцовой архитектуры, можно считать, что он образовался в течение столетия. Единственную дату (3300±260 лет, т. е. 1340±26 лет до н. э.; Кушнарева К.Х., 1965, с. 99), полученную методом С₁₄ на основании анализа угля из среднего слоя, нельзя назвать твердой, ибо, являясь одним из первых определений возраста лабораторией ЛОИА АН СССР, она отличается большой величиной статистической ошибки. Таким образом, установление продолжительности бытования севано-узерликской расписной посуды должно базироваться на аргументах археологического порядка. Напомним, что она появилась лишь в среднем слое поселения Узерликтепе и просуществовала до конца его жизни. Учитывая те же расчеты, следует предположить, что верхняя, большая толща поселения образовалась примерно в течение полутора-двух столетий. Напомним, что наиболее поздние комплексы КБК, в которых уже начинает встречаться севано-узерликская посуда, датируются на основании месопотамских ювелирных изделий временем не позднее XVIII в. до н. э. (Симонян А.Е., 1984а). Этот же рубеж фиксирует начало бытования севано-узерликских памятников. Если промежуточное положение этих комплексов в системе закавказских культур среднебронзового периода (КБК и ТК) мы подметили правильно, то время их существования приходится примерно на XVIII–XVII вв. до н. э. При этом мы допускаем возможность незначительных смещений в сторону их удревнения или омоложения.

Территория Восточного Закавказья археологически изучена значительно хуже, нежели остальные части региона. Это в полной мере относится к памятникам периода средней бронзы. Известные сегодня комплексы этого периода концентрируются преимущественно в районах предгорий Малого Кавказа, в частности на территории Нахичеванского края. Восточное Закавказье частично входило в границы распространения севано-узерликских и позднетриалетских памятников. К первым принадлежит такой ключевой памятник, как Узерликтепе, ряд соседних поселений (Геойтепе, Расултепе, Бабаларытепе и др.), ко вторым — погребения в Азнабюрте, Зурнабаде, материалы в Кюльтепе I, II и случайные находки в окрестностях Нахичевани. В Зурнабаде, в частности, находились типичные для позднего этапа ТК «гидрии», расписанные традиционным сюжетом — «схема воды» и водоплавающие птицы.

На территории Нахичеванского края зафиксированы памятники с расписной керамикой еще одного (четвертого) стиля, которая в других районах Закавказья почти не встречается. Комплексы с подобной керамикой обнаружены также на смежной территории Северо-Западного Ирана, что позволяет предположительно говорить о бытовании в этих районах единой археологической культуры. По месту первого обнаружения керамики четвертого стиля в могильнике у армянского монастыря Кармир Ванк (местное наименование Кизыл Ванк) эту культуру условно можно называть кармированкской или кизылванкской (далее — КВК). Она представлена не только могильниками, но и поселениями; однако последние на территории Нахичевани исследовались недостаточно. Судя по подъемному материалу, жизнь на некоторых из них продолжалась с периода ранней бронзы. Известные поселения делятся на две группы: поселения открытого типа и с оборонительными сооружениями[28]. Среди первых изучены только Кюльтепе I и Кизыл Ванк.

Многослойное поселение Кюльтепе I существовало на протяжении нескольких тысячелетий, в результате чего образовался культурный слой толщиной в 22 м (Абибуллаев О.А., 1959а, б; 1963; 1982); поселение сильно разрушено. Толщина отложений среднебронзового периода (слой III) колеблется от 2 до 3 м. В небольшом раскопе открыты остатки прямоугольных домов с сырцовыми стенами и каменными полами. Среди находок «кухонные» и расписные сосуды, зернотерки, обсидиановые ножи и вкладыши серпов, бронзовые поделки. III слой делится на три горизонта; в нижнем расписная керамика отсутствует; во втором встречена посуда с монохромной росписью, в третьем — с полихромной.

Поселение Кизыл Ванк расположено на левом берегу р. Араке, недалеко от известного могильника и занимает площадь около 2 га (Алиев В.Г., 1983, с. 10). На небольшом участке выявлена двухметровая толща культурного слоя с остатками прямоугольных построек из неотесанного камня и сырцового кирпича, глиняные очаги, зернотерки, вкладыши серпов, поделки из обсидиана, кости мелкого рогатого скота. Самый массовый материал — керамика (крупные сосуды, чаши, «чайники», вазы, «кухонные» горшки) изготовлена вручную. Расписная посуда разрисована черной, красной и коричневой красками по светлому ангобу; орнамент — прямые и волнистые линии, треугольники, круги. Сосуды идентичны находкам в соседнем могильнике того же названия.

Поселение Шортапа занимает небольшой холм (Алекперов А.К., 1937). Толщина культурного слоя более 3 м. Шурфовка показала, что это многослойный памятник. Здесь обнаружены строительные остатки, каменные и костяные орудия. В нижнем горизонте найдена расписная посуда. Рядом с поселением располагается могильник.

Поселение Кюльтепе II — укрепленное (Алиев В.Г., 1972; 1977; Ахундов Д.А., Алиев В.Г., 1977, рис. 1, 2). Это многослойный оплывший холм площадью 10 га, высотой 11 м. Раскопки производились небольшими участками в разных частях поселения. Слой периода средней бронзы имеет толщину 4–4,5 м и делится на четыре строительных горизонта. Поселение обнесено каменной стеной, сооруженной на рубеже III–II тысячелетий до н. э.; верхняя ее часть сложена из сырцового кирпича; высота стен достигала 10 м. Внутри поселения выделена цитадель площадью 3 га со сложной системой укреплений. Это была мощная пятиугольная крепость с прямоугольными башнями и фланкирующими входы контрфорсами. С северной и восточной ее сторон находился глубокий ров. Открытые внутри стен жилища имели прямоугольную форму и располагались по двум сторонам улицы, вымощенной булыжником. Кроме этого, на поселении выявлены производственные и культовые постройки, квартал ремесленников, множество каменных и металлических орудий труда, разнообразная, в том числе и полихромная посуда, идентичная посуде кизылванкского могильника. Встречены кости домашних и диких животных, зерна злаков, зернотерки, ступки, песты, вкладыши от серпов, обсидиановые ножи и наконечники стрел, костяные поделки.

С поселением Кюльтепе II связан уникальный производственный комплекс — древние соляные копи на территории Дзудага, расположенного в 5–6 км к западу от него (Алиев В.Г., 1983б). По-видимому, обитатели поселения занимались добычей и реализацией этого ценного продукта. В копях обнаружена горизонтальная шахта (100×6,2×12 м), состоявшая из коридора и десяти камер. Подсчитано, что объем древних разработок приблизительно равен 5760 куб. м. Предполагается, что в древности здесь было добыто около 11 тыс. тонн соли. Датировка комплекса определяется находками внутри копей кирок, базальтовых и диорито-порфировых молотков, которые неоднократно встречались на поселениях Кюльтепе I и II и на других памятниках Азербайджана (Гуммель Я.И., 1941; Гусейнов М.М., 1956; Мунчаев Р.М., 1975, с. 63). Следы ударов этих орудий остались на стенках древней шахты. Синхронность копей с поселением подтверждают также находки в обоих памятниках однотипной расписной посуды.

На территории края в труднодоступных, естественно укрепленных местах, зафиксирован ряд древних укрепленных поселений огромных масштабов (Огланкала, Газанчи, Чалханкала и др.). Высказано предположение, что они существовали одновременно с поселением Кюльтепе II (Алиев В.Г., 1977, с. 31), однако для обоснования этого предположения необходимо проведение шурфовки названных памятников.

Архитектурные обмеры дали возможность осуществить реконструктивные эскизы, которые в дальнейшем, по мере накопления археологического материала, должны уточняться; они дают лишь общее представление о масштабах и характере крепостей (Ахундов Д.А., Алиев В.Г., 1977). В целом исследование нахичеванских крепостей является задачей будущего: предстоит уточнить правильность предложенных реконструкций, выяснить характер застройки, стратиграфию, культурную принадлежность и хронологию этих памятников. Только после этого можно будет переходить к обобщающим выводам исторического порядка.

Могильники рассматриваемой области изучены слабо. Открытый в конце XIX в. Н.В. Федоровым Кизылванкский могильник с его уникальными для кавказских древностей полихромными сосудами представлен лишь серией ярких находок (Спицын А.А., 1909). Конструкция могил осталась так и не установленной. Известно лишь, что покойники лежали в камерах, обложенных камнями. Местное население в этот период хоронило своих сородичей в «каменных ящиках» и грунтовых могилах. В отдельных случаях могилы окружались кромлехами. Такая конструкция обнаружена в могилах огромного некрополя около с. Шахтахты, к северо-востоку от крепости Гявуркала (Алекперов А.К., 1937, с. 254; Абибуллаев О.А., 1961; Бахшалиев В.Б., 1985). Длина некоторых «ящиков» доходила до 4,3 м. Почти все исследованные могилы оказались разграбленными. Лишь в одной непотревоженной камере, где человеческий скелет вообще отсутствовал, обнаружен инвентарь. В западной части стояло 28 сероглиняных сосудов и один — с роскошной полихромной росписью, изображающей сцену звериного гона. В восточной части лежали скелет коня и бронзовая пряжка с золотой обивкой.

Гончарные изделия составляют основную массу находок, причем наиболее специфичны полихромные расписные сосуды типа Кизыл Ванк. Помимо Кизылванкского могильника, они характеризуют соседнее поселение того же названия, среднебронзовые слои Кюльтепе I и Кюльтепе II, серию погребений из могильников Шахтахты и Шортапы, коллекцию посуды, найденной в окрестностях Нахичевани (Кушнарева К.Х., 1992, рис. 5). Посуда представлена приземистыми округлыми и биконическими горшками разных размеров с низким или слегка вытянутым горлом и отогнутым венчиком, а также глубокими мисками (табл. 42, 1-25). Большинство изготовлено вручную, покрыто красным ангобом, поверх которого на светлом фоне черной, красной и коричневой красками нанесены геометрические узоры (сетчатые и залитые краской треугольники, ромбы и прямоугольники) и отдельные сцены. Выделяются сосуды со сливом — так называемые чайники. Аналогичная керамика широко распространена в памятниках соседних районов Северо-Западного Ирана, таких, как Хафтавантепе, Геойтепе и др. Вместе с закавказскими материалами керамика из поселений характеризует единый культурный комплекс. Локализация полихромной посуды в пределах Нахичеванского края, с одной стороны, и широкое ее бытование в памятниках Северо-Западного Ирана — с другой, указывают на то, что территорией распространения КВК являлись именно эти районы. По-видимому, памятники в пределах Нахичеванского края очерчивали северные ее границы.

Таблица 42. Материалы из погребений могильника Кизыл Ванк и поселения Хафтавантепе. Составитель К.Х. Кушнарева.

1-25 — Кизыл Ванк; 26, 27, 30–33 — Хафтавантепе; 28, 29 — Гейотепе.

1, 4, 5, 7 — изделия из бронзы; 2–3 — изделия из камня.

При изучении расписной керамики Азербайджана обычно отмечалось общее сходство полихромных сосудов из памятников Нахичеванского края и Ирана, причем приводимые пункты сопоставлений (Гиссар, Сиалк и др.) территориально оторваны друг от друга. Действительно, определяющим элементом ряда культур на территории Ирана начиная с IV тысячелетия до н. э. являлась полихромная посуда, представленная здесь образцами различных стилей (Jemdet Nasr, Khabur, Skarlet, Hittit; Burton-Brown T., 1951, p. 87). Однако сосуды кизылванкского облика встречаются лишь в районах, тяготеющих к Юго-Восточному Закавказью.

Коснемся наиболее выразительных комплексов с описанной керамикой. Многослойное поселение Хафтавантепе расположено северо-западнее оз. Урмия (Burney С., 1975). Для нашей темы важен слой VI В, датируемый археологами 1900–1700 гг. до н. э.; его С₁₄ дата — 1772 г. до н. э. Два строительных периода этого слоя демонстрируют террасообразную застройку прямоугольными зданиями из сырцовых кирпичей. Наиболее массовый материал — керамика (Edwards М., 1981); это большое количество кубков, не специфичных для Закавказья, округлые горшки и глубокие миски, близкие по формам кизылванкским (табл. 42, 26, 27, 30–33). Горшки, представленные девятью вариантами, особенно характерны для первого периода; они имеют различные размеры, округлое тулово, низкое горло, срезанный или отогнутый венчик; часть вылеплена от руки, другая — на круге. Миски встречаются реже. Такое же соотношение наблюдается и в посуде Кизыл Ванка. Как и кизылванкские, сосуды покрыты красным ангобом, слегка залощены. Верхняя их часть украшена сплошным «ковровым» узором, нанесенным по светлому фону красноватой, оранжевой, коричневой и черной красками; широкие фризы имеют обрамление в виде горизонтальных поясов. Встречается также бихромная (красная и черная) роспись. «Ковровый» рисунок на одних сосудах состоит из косозаштрихованных прямоугольных полей, перемежающихся с узкими длинными треугольниками, направленными вершинами вверх, на других — из ритмично повторяющихся, вписанных друг в друга треугольников, «шахматных полей» и косозаштрихованных зигзагообразных и треугольных фигур; изредка в рисунок вкраплены изящные фигурки птиц. Наконец, на одном обломке представлен фрагмент какой-то фантастической сцены (табл. 42, 30).

На западном берегу оз. Урмия, южнее Хафтавантепе находится многослойное поселение Геойтепе (Burton-Brown T., 1951). Его нижние слои датируются IV–III тысячелетиями до н. э. В последующем слое (Д) появляются полихромные сосуды, часть которых четко сопоставляется с керамикой типа Кизыл Ванк. Архитектурные остатки в этом слое представлены каменными фундаментами прямоугольных сырцовых построек с выстланными плитами полами. Открыта часть каменной оборонительной стены толщиной 1,6 м. На другом участке холма находился могильник, где исследованы четыре «каменных ящика». Керамика, аналогичная найденной в слое Д, дает основание для синхронизации могил с этим слоем. Могилы сложены из крупных плит известняка; пол выложен сырцовыми кирпичами или плоскими плитами; перекрытия состояли из крупных плит, уложенных уступами. Захоронения коллективные: в могиле А, например, похоронено шесть человек. Своим устройством эти гробницы близки погребениям Кизыл Ванка.

Среди керамических образцов поселения и могильника преобладает расписная посуда (миски и горшки). Роспись, как правило, покрывает верхнюю половину сосудов — на светлый ангоб наносилась роспись красной, белой и черной красками (табл. 42, 28, 29). В ранней фазе слоя Д сосуды расписывались волнистыми линиями, в поздней роспись геометризируется (ряды сомкнутых основаниями или соединенных вершинами треугольников, сетчатые и «шахматные поля», птицы). Остальные находки — браслеты, булавки, иглы, бусы, бронзовый кинжал. Датировка слоя Д, предложенная Т. Бартон-Брауном (начало 2400 г. до н. э.), в свете новейших данных представляется заниженной (Burton-Brown Т., 1951, p. 262). Слой Д Геойтепе по материалам синхронизируется слоем VI Хасанлу, который датируется 1750–1550 гг. до н. э. (Dyson R., 1973, p. 701).

Расписная посуда рассматриваемых образцов обнаружена также в могильнике Гиян; погребения здесь были грунтовые, перекрытые каменными плитами. Керамика в основном сделана на круге и состоит из кувшинов, горшков сферической формы и триподов; кстати, триподы найдены и на территории Нахичевани (Алиев В.Г., 1977, табл. VI, 5, 8). Полихромная роспись сосудов состоит из традиционных треугольников, «шахматных полей», горизонтальных цепочек из ромбов. Аналогии этой керамике известны из таких памятников, как Гиян III, Джамшиди, Бадхор I, датируемых 2100–1700 гг. до н. э. (Medvedskaya I., 1982, p. 107). Наконец, полихромные сосуды кизылванкского типа найдены случайно в районах восточнее оз. Ван (Cilingizoglu А., 1984, fig. 1–4, 9).

Итак, особенности закавказской полихромной посуды рассматриваемого круга памятников сводятся к следующему: здесь бытовали горшки сферической формы, кувшины и глубокие миски; среди последних — плоскодонные миски в форме «срезанного ореха» (табл. 42, 17, 18), «чайники», плоские и двуручные фляги; вытянутые «гидрии» полностью отсутствуют. Преобладает лепная посуда. Крупные сосуды, как, скажем, шахтахтинский, скорее всего, сделаны на гончарном круге. Сосуды имеют красноватую ангобированную поверхность. Верхняя их половина расписана по светлому фону красной, черной, коричневой, желтой и оранжевой красками; это комбинации геометрических узоров — сетчатые поля, перемежающиеся с закрашенными и сетчатыми треугольниками, гирлянды сплющенных прямоугольников, с такой же сеткой или «шахматным» узором. Сочетания геометрических узоров образуют широкие полихромные фризы.

Близость закавказской керамики с посудой североиранских памятников, особенно проявляется при сопоставлении с сосудами Хафтавантепе. Роспись некоторых экземпляров — прямоугольные сетчатые поля, перемежающиеся с узкими, сплошь залитыми краской треугольниками — повторяет роспись кизылванкских сосудов. Роднит эти две группы принцип расположения треугольников вершинами вверх либо друг над другом. Вместе с тем роспись сосудов Хафтавантепе более роскошна; здесь нет незаполненных пространств, рисунок имеет сплошной «ковровый» характер. Особенно широко используются «шахматные поля», которые в кизылванкской посуде встречаются редко.

Специфическую группу составляют «чайники». В Закавказье они обнаружены только на территории Нахичеванского края (Кармир Ванк, Нахичевань, Шортепе, Шахтахты). Начиная с IV тысячелетия до н. э. «чайники» были распространены на всем Переднем Востоке (Медведская И.Н., 1978); встречены они и в слое Д Геойтепе. Эти сопоставления также подчеркивают тяготение памятников Юго-Восточного Закавказья к культурам Северо-Западного Ирана. Однако закавказская расписная посуда выглядит менее нарядной и парадной, нежели североиранская. Возможно, здесь сказались периферийное положение закавказских памятников и как следствие — проявление некоторого провинциализма.

Отдельно следует остановиться на сосудах с зооморфными мотивами и изобразительными сценами. На одном из кизылванкских сосудов — фигура птицы, изображенная в той же манере, что и на сосудах из поселений Геойтепе и Хафтавантепе (табл. 42, 23, 29, 32). На другом — между сетчатыми треугольниками изображение змеи (табл. 42, 13). Интересна фаллическая сцена, замыкающая широкий полихромный фриз, на крупном кизылванкском сосуде (Спицын А.А., 1909, рис. 48). Здесь друг против друга изображены фигуры мужчины и женщины с подчеркнутыми половыми признаками; поднятые кверху руки и согнутые в коленях ноги создают впечатление движения; сцена, скорее всего, воспроизводит ритуальный танец (табл. 42, 25).

Уникальной находкой остается крупный шаровидный сосуд из богатой могилы Шахтахты (Алекперов А.К., 1937, Цветная таблица). Его поверхность покрыта красным ангобом; на верхнюю же, большую часть нанесен светлый ангоб, поверх которого имеются три пояса росписи. Верхний — фигуры летящих птиц; средний — зооморфные сюжеты из цикла «звериный гон», где хищники нападают на диких коз, осла, быка и зубра, здесь же летящие птицы и сидящие орлы; нижний слой заполнен геометрическим орнаментом. Сосуды с подобными изображениями имели, бесспорно, культовый характер.

Наконец, большой интерес представляют фрагменты аналогичной посуды из поселения Кюльтепе II (Алиева В.Г., 1977, табл. IV); на них изображены человеческие фигуры, животные и летящие птицы. Часть культовой сцены сохранилась на обломке сосуда из слоя VI в Хафтавантепе. Здесь на фоне стилизованных деревьев и летящих птиц изображена упряжка из двух лошадей; ей противостоит фантастический лесной зверь с открытой клыкастой пастью; из его тела и пасти как бы вырастают деревья (табл. 42, 30). К сожалению, фрагментарность композиции не позволяет раскрыть ее символику.

Еще один уникальный сосуд происходит из третьего слоя Кюльтепе I. Это двуручная светлоангобированная плоская фляга с росписью красной и черной красками в виде шестилучевой звезды; между лучами — двуцветные птицеобразные фигурки. Композиция, бесспорно, несет смысловую нагрузку. Подобные сосуды в других местах Кавказа пока не зафиксированы. Вместе с тем сосуды-фляги бытовали на территории Ирана. Хорошо известны, в частности, расписные фляги из Нуристана (Godard А., 1931, p. 16, XVI), восходящие, скорее всего, к флягам из обеидского слоя XVIII Тепе Гавра (Morgan J., 1927, p. 89, fig. 129). Таким образом, и эта нахичеванская находка тяготеет к сосудам иранского круга.

В могильнике Кизыл Ванк, помимо сосудов, найдены украшения и предметы вооружения. К сожалению, их точная привязка к комплексам неизвестна. Это обсидиановые наконечники стрел, каменные булавы, бляшки, кинжалы листовидной и подтреугольной формы, втульчатое копье, кинжал переднеазиатского типа, золотые серьги. Часть предметов (обсидиановые стрелки, булавы, кинжалы, наконечник копья) имеет сходство с изделиями южнокавказских памятников периода средней бронзы, что подтверждает их временную связь. Определяющим же признаком является полихромная посуда, находящая аналогии только в североиранских памятниках. Выявление других ведущих признаков КВК возможно лишь после осуществления систематических раскопок на территории Юго-Восточного Закавказья, а также Северо-Западного Ирана; лишь тогда можно будет поставить вопрос о генезисе КВК, ареале ее распространения. Теория смены населения, повлекшая за собой появление в Иране полихромной посуды (Burton-Brown Т., 1951) требует серьезных обоснований.

При датировке КВК впредь до получения четких «привязок» и серий радиоуглеродных дат следует опираться на приведенные выше сопоставления с североиранскими поселениями, датирующимися временем 1900–1600 лет до н. э. Есть еще одно косвенное соображение в пользу ранней датировки памятников типа Кизыл Ванк. На фоне рассмотренных закавказских керамических комплексов периода средней бронзы кизылванкские сосуды выглядят архаичными и своим обликом (форма, широкие фризы, заполненные метопами) скорее могут быть сопоставлены с расписными сосудами кармирбердской культуры, нежели с керамикой других культур. На это отдаленное сходство в свое время обратил внимание и А.А. Мартиросян (Мартиросян А.А., 1964, с. 51). В противовес тенденции, рассматривающей эволюции росписи от монохромной (XX–XVII вв. до н. э.) к полихромной (XVII–XIV вв. до н. э.; Алиев В.Г., 1973, с. 174; 1977, с. 123, 133), он на конкретных примерах (в рамках кармирбердской культуры) показал факт их сосуществования. Условием для их объединения в одну культурно-хронологическую группу, с точки зрения автора, должен являться единый стиль росписи независимо от того, в какой цветовой гамме она решена.

Таким образом, косвенные данные позволяют считать, что эти родственные культуры (КБК и КВК) на каком-то этапе были синхронны. Финал первой предположительно падает на XIX–XVIII вв. до н. э. Учитывая даты североиранских памятников, можно думать, что КВК бытовала в течение XIX–XVII вв. до н. э. Однако мы допускаем, что получение новых данных может привести к уточнению названных хронологических границ.

Предпринятый обзор южнокавказских археологических культур и групп однотипных памятников наглядно демонстрирует значительные успехи кавказоведения в создании того основного фонда, на базе которого возможны различные социально-экономические реконструкции. Как видно из характеристик культур, изученные памятники за редким исключением относятся к категории могильников, отражающих быт оставившего их населения в преломленном, опосредованном виде. Поселения же на Южном Кавказе, дающие важнейшую информацию для реконструкции экономики и общественного строя населения, изучены слабо. Вследствие этого любая попытка воссоздания названных сторон жизни может быть осуществлена лишь в первом приближении. Отсутствие массового материала с поселений заставляет с особым вниманием отнестись к таким косвенным данным, как природные условия районов расположения памятников, особенности топографии поселений, традициональность мест поселений и некоторых форм хозяйства, прослеживающихся вплоть до современной этнографической деятельности.

На фоне рассмотренных южнокавказских памятников выделяется локальная группа поселений протоколхской культуры, сформировавшихся в особой экологической среде; именно она с древнейших времен определяла характер экономики местного населения. Теплый и влажный субтропический климат с большим количеством среднегодовых осадков (1000–3000 мм) способствовал сохранению здесь консервативных методов ведения хозяйства. На ряде небольших многослойных поселений хуторского типа (Анаклия I и II, Носири, Наохваму, Намчедури и др.) открыты остатки срубных построек, напоминающих деревянные жилища террамар Северной Италии. Поселения имели незащищенный характер; окружающие их рвы имели дренажные функции и противостояли заболачиванию прилегающих земельных участков. Традиционные срубные постройки, называемые у колхов «джаргвали», сохраняются здесь и поныне.

На земледельческий характер хозяйства указывают каменные мотыги «сочи-адлерского типа» (Носири, Мачари), восходящие к IV–III тысячелетиям до н. э. Широкое использование с начала II тысячелетия до н. э. бронзовых мотыг двух типов, свидетельствующих о дифференциации земледельческих процессов, документируют находки форм для их отливки на поселениях Анаклиа II и Пичори, а также мотыги из клада в Уреки. Будучи основным орудием земледельца, мотыга уже тогда стала объектом почитания, что выразилось в изготовлении миниатюрных подвесок мотыгообразной формы (Сачхере, Твлепия-Цкаро).

На остальной, большей части Южного Кавказа раскопаны сотни погребений. Фактически единственным систематически изученным бытовым памятником остается поселение Узерликтепе в Мильской степи; относительно небольшие раскопки произведены также на поселениях Лори Берд, Мецамор, Айлеван, Илто, Кюльтепе I и II, Гаракепектепе. Для реконструкции хозяйства в центрально-юго-восточной культурно-исторической провинции Закавказья большое значение приобретает топография поселений, часть из которых продолжала жизнь на старых, обжитых в III тысячелетии до н. э. местах. Этот факт позволяет ставить вопрос о традиционности форм хозяйства, при которых новые человеческие коллективы в течение длительного времени использовали те же земельные, пастбищные и покосные угодья. Характер же хозяйства племен — носителей предшествующей куро-аракской культуры изучен достаточно полно (Кушнарева К.Х., Чубинишвили Т.Н., 1963; 1970, с. 102; Джавахишвили А.И., 1973; Мунчаев Р.М., 1975, с. 149; и др.). В III тысячелетии до н. э. на каждом поселении осуществлялось комплексное земледельческо-скотоводческое хозяйство, причем в различных микрорайонах оно имело свою специфику. В долинах, где земледелие невозможно без искусственного орошения, ирригационные сооружения заметно прогрессируют по сравнению с примитивными каналами и рвами V–IV тысячелетий до н. э., о чем говорят заградительные дамбы около Мохраблура (Джалалбекян Р.Л., 1974). Зерновое хозяйство разрастается; культивируются различные сорта пшеницы, ячменя, просо и лен, выращиваются абрикосы, виноград (Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977, с. 61). Земля обрабатывается сохой, с помощью тягловой силы (Кушнарева К.Х., 1977; Кушнарева К.Х., Лисицына Г.Н., 1979). Жатва производится каменными и более эффективными металлическими серпами. Обмолот, как и пахота, осуществляется тягловой силой. Зерно растирается в крупных зернотерках. Для выпечки хлеба служат специальные печи двухчастной формы или глиняные переносные очаги. Появляются аграрные культы, которые воплощаются в идолах, культовых очагах, очажных подставках, женских статуэтках, изображениях растений, колосьев на сосудах и др. (Чубинишвили Т.Н., 1980).

Скотоводство, основанное на разведении крупного рогатого скота, в период энеолита носило придомный характер, что закономерно для ранних стадий производящего хозяйства. В III тысячелетии до н. э. эта традиция удерживается на поселениях долинно-степного и частично предгорного типа. Подъем производительности труда и вызванный этим рост населения, с одной стороны, и истощение близлежащих к поселениям участков — с другой, служили стимулами к расселению племен. Это приводило к более плотному заселению долин и освоению предгорий и гор под пастбища и покосы с основанием там поселений постоянного типа. На этих поселениях преобладают кости мелкого рогатого скота, что говорит о формировании со второй половины III тысячелетия до н. э. отгонной («яйлажной») формы скотоводства (Пиотровский Б.Б., 1954а, с. 75). Рост поголовья скота и превращение его в основное богатство выдвинули на первый план племена, расселившиеся в предгорьях и горах. Их поселения значительно разрастаются, появляются укрепления; следы пожаров на поселениях говорят о сложной внутренней обстановке и частых военных столкновениях. Такой была экономическая ситуация, когда на Южном Кавказе зарождались новые культуры периода средней бронзы.

Использование различных археологических методов исследований, а также привлечение этнографических параллелей выявляют множественность хозяйственных укладов в различных древних обществах. Для раннеземледельческих обществ особенно продуктивен трасологический метод, с помощью которого установлена, в частности, значительная вариабельность хозяйства у населения Южного Кавказа VI–III тысячелетий до н. э. (Коробкова Г.Ф., 1981, с. 18; 1987, с. 119). Почти полное отсутствие комплексного изучения поселений конца III — первой половины II тысячелетия до н. э. лишает возможности раскрыть характер конкретных хозяйственных комплексов, сложившихся в различных геоботанических зонах Кавказа (долинная, предгорная, горная и высокогорная); в каждой из них хозяйство имело свою специфику. На основании известных материалов сегодня можно говорить лишь о единичных (из многих) хозяйственных моделях, существовавших в этот период. Рассмотрим их подробнее.

Поселения этой поры в долинах и степях обосновывались либо на старых обжитых местах, либо возникали поблизости от них. Эти данные опровергают существующий взгляд о том, что к концу III тысячелетия до н. э. население из долин переселяется в предгорья и горы, а в долинах жизнь затухает. В безводной Мильской степи, например, где жизнь без искусственного орошения невозможна, зафиксирована серия поселений периода средней бронзы (Иессен А.А., 1965б; 1966а); некоторые из них обосновались на обжитых в III тысячелетии до н. э. местах. Такая же картина наблюдается в Араратской и Алазанской долинах, Нахичеванском крае.

Модель хозяйства степного типа позволяют реконструировать материалы одного из поселений Мильской степи — Узерликтепе (Кушнарева К.Х., 1957; 1959; 1965). Трехметровые культурные отложения на склоне холма (в центре их толщина была значительно больше), постройки из дерева и сырцового кирпича, обилие строительного мусора, мощная оборонительная стена и др. говорят о длительной и непрерывной жизни поселения. Поливное земледелие являлось ведущей отраслью хозяйства. Поля могли располагаться рядом и на более отдаленных участках; связь с последними осуществлялась с помощью верховых лошадей и повозок, запряженных быками. Поля обрабатывались сохой или плугом (Кушнарева К.Х., Лисицына Г.Н., 1979), дополнительное рыхление почвы проводилось мотыгами (табл. 39, 6). Зерно убирали металлическими или каменными серпами (табл. 39, 19), молотили на быках с помощью молотильных досок (Есаян С.А., Шагинян А.Н., 1962, рис. 1).

Следы земледелия на поселении видны повсюду. Это, прежде всего, обгорелое зерно разных видов пшеницы (Тг. durum, Tr. aestivum, Tr. compactum), голозерного ячменя (Hordeum sativum), проса (Panicum miliaccum) и просяная мука, найденные в крупных, обмазанных глиной зерновых ямах и больших сосудах, а в одном случае — в мешке на полу жилища. Среди ячменя встречается древняя форма так называемых бутылковидных зерен (Hordeum langunculiform Bacht). По определению ботаника М.М. Якубцинера, почти полное отсутствие сорняков в скоплениях зерна, а также относительная однородность материала говорят о высоком уровне земледелия, при котором сорняки уничтожались на полях. Помимо злаковых встречены семена бобов (нут?), а также масляничного растения. Наконец, жители поселения разводили виноград культурного сорта Vitis vinifera. Значительный объем зернового хозяйства документируют многочисленные ямы-хранилища и крупные (длиной до 60 см) зернотерки. Некоторые ямы служили погребами, в которые ставились крупные сосуды для хранения продуктов. На процесс земледелия указывают также различные ступки, серпы, глиняные очаги для выпечки хлеба.

Второй ведущей отраслью хозяйства было скотоводство. В различных слоях поселения обнаружены кости быка (52,3 %), мелкого рогатого скота (31,4 %), свиньи (11,5 %), лошади (4,2 %) и собаки (0,6 %). Крупный рогатый скот преобладал в стаде, что особенно наглядно подтверждается статистическими данными овцеводческих хозяйств Кавказа, где соотношение крупного и мелкого рогатого скота выражается цифрами 1:5-10 (Хашаев Х.М., 1959, с. 53; Котович В.Г., 1961а, с. 292; 1982, с. 159). На дне одной из крупных ям со ступенчатым спуском сохранился слой перегоревшей соломы, перемешанной с обгоревшим овечьим пометом. Скорее всего, такие ямы служили зимними землянками для ягнят, что соответствует способу их содержания в Мильской степи в холодную пору и в настоящее время. Наконец, население практиковало охоту, на что указывают кости джейрана и кулана, обсидиановые и костяные наконечники стрел.

На поселении занимались также различными производствами и домашними промыслами. Так, в «доме литейщика» обнаружен глиняный тигель (табл. 39, 10) и куски шлака. Об изготовлении поделок из камня свидетельствуют находки ретушера, куски стеатита, распиленного металлической пилой, незаконченные украшения, недосверленная булава, многочисленные осколки обсидиана; о плетении говорят остатки камышовой циновки. Ткачество документируют пряслица и костяная поделка в форме четырехпалой руки, которая являлась гребнем для прибивки утка на примитивном вертикальном ткацком станке (табл. 39, 26). Наконец, на переработку молочных продуктов указывает фрагмент маслобойки, а на обработку шкур животных — набор костяных и каменных орудий (иглы, проколки, скребки). В рамках домашнего производства изготовлялась, очевидно, «кухонная» посуда и тара — плохо обожженные горшки разных размеров, миски и «солонки», сделанные из глины низкого качества (табл. 39, 1), а также грубые переносные очаги. Эта посуда, составлявшая 61 % всех керамических изделий, резко контрастирует с чернолощеной и расписной, изготовленной гончарами-специалистами. Вместе с тем следы профессионального гончарного производства ни на Узерликтепе, ни на других синхронных поселениях пока не обнаружены.

Наличие земледелия и скотоводства, а также таких производств, как формовка сырцовых кирпичей, металлообработка, гончарное дело, ткачество, плетение, изготовление каменных и костяных изделий свидетельствует о модели замкнутого натурального хозяйства, обеспечивающего жителей самым необходимым. В порядке обмена на земледельческие продукты на поселение, очевидно, доставлялись отсутствовавшие поблизости металлическое сырье, дерево, камень. Расположение поселения на стыке степи и гор Карабаха, где имеются месторождения меди и обсидиана, неслучайно: пролегающие рядом пути скотоводов, ведущие на летние пастбища в горы, очевидно, давали возможность жителям поселения вступать в контакты с ними. Можно предполагать, что это поселение являлось одним из древних пунктов обмена между скотоводческой и земледельческой зонами. Наличие мощной оборонительной стены вокруг поселения свидетельствует о том, что жители поселения и сосредоточенные здесь ценности тщательно оберегались.

По-видимому, близкий тип хозяйства вели жители поселения Илто, обосновавшегося при выходе р. Илто из Иорского ущелья в Алазанскую долину (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 39). Возникшее в период ранней бронзы, это поселение продолжало существовать и в первой половине II тысячелетия до н. э. Здесь находились прямоугольные хозяйственные помещения; рядом — многочисленные ямы-хранилища; в одних — обгоревшее зерно, в других — остатки запасов мяса. Земледелие документируют зернотерки, вкладыши серпов, терочники, песты; скотоводство — кости домашних животных (крупный рогатый скот — 55,4 %, мелкий — 13,3 %, свинья — 31,3 %). Найдены кости собаки, лошади, домашней птицы. Кости оленя указывают на охотничий промысел (Цицишвили А.Л., 1969, с. 76). Спецификой животноводства Илто являлось интенсивное разведение свиней. Зародившееся в эту эпоху свиноводство оказалось традиционным — по сей день в этих местах широко разводят свиней местной породы. На поселении занимались ткачеством: несколько предметов из кости являются деталями примитивного ткацкого станка. В целом, земледельческо-скотоводческий уклад Илто определялся такими благоприятными факторами, как близость реки и удобные пашенные и покосные участки.

Преобладание крупного рогатого скота в стаде прослеживается и по погребальным памятникам в горах Триалети, где есть в изобилии пастбища и покосы, необходимые для его круглогодичного содержания (Киквидзе Я.А., 1988, с. 71). Таким образом, одно из направлений скотоводческих хозяйств некоторых районов Закавказья — интенсивное разведение крупного рогатого скота.

В свое время Б.Б. Пиотровским был выдвинут тезис относительно формирования к концу III тысячелетия до н. э. в Закавказье скотоводства отгонного типа (Пиотровский Б.Б., 1949а, с. 75; 1955а). За прошедшие десятилетия этот важнейший вывод подтвердился новыми фактами. Увеличение численности населения и рост поголовья скота, а, следовательно, сокращение площади производства со второй половины III тысячелетия до н. э. неизбежно приводили к интенсивному освоению предгорий и гор с целью использования под пастбище богатейшей альпийской зоны Большого и Малого Кавказа. Наиболее древние скотопрогонные пути оставались традиционными в течение тысячелетий и используются поныне (Чартолани Ш.Г., 1984, с. 104; 1989, с. 14).

В разных зонах Южного Кавказа открыты десятки древних пунктов, характеризующих различные аспекты сложного скотоводческого хозяйства. Высокогорная зона Кавказа, которую начали осваивать с середины III — начала II тысячелетия до н. э., обследована слабо. Однако и здесь уже обнаружены памятники, связанные с практикой отгонного скотоводства. Это крепости Хртамбоц (2500 м над уровнем моря) и Барцраберд (2000 м над уровнем моря) в альпийской зоне Северо-Восточной Армении (выше лесных массивов), заселявшиеся скотоводами только в летнее время (Есаян С.А., 1976, с. 35, 38). Таковы поселения в высокогорном Кельбаджарском районе (3000 м над уровнем моря; Алиев В.Г., 1976), сезонные стоянки в пещерах и под навесами типа Шау-Легет и Чинна (Любин В.П., 1966; Атаев Д.М., Кушнарева К.Х., 1966; Гаджиев М.Г., 1983, с. 38), большой каменный загон для скота в субальпийской зоне Тетри-Цкаро (Гобеджишвили Г.Ф., 1978, табл. VIII).

Постоянными местами обитания скотоводов начиная со второй половины III тысячелетия до н. э. служили многочисленные поселения в предгорьях и горах Кавказа. Они располагались в труднодоступных местах — на мысах, окруженных ущельями, на склонах хребтов, на вершинах гор и были дополнительно укреплены циклопическими стенами. На горно-стационарное хозяйство скотоводов, при котором в стаде преобладает крупный рогатый скот, указывают также находки целых туш быков, либо их шкуры, снятые с головой и конечностями в курганных захоронениях рассматриваемого времени (Триалети, Кировакан, Кирги, Аруч и др.).

Если для ирригации степных и долинных областей строилась система заградительных дамб и водоразборных каналов, то для орошения пастбищных угодий и водопоя в горах сооружались сложные системы каналов и водоемов для сбора талого снега, питающиеся ручьями и родниковыми водами: в конечном итоге вода направлялась в долины. Самые ранние горные ирригационные системы, восходящие ко II тысячелетию до н. э., зафиксированы на склонах Гегамских гор и Арагаца. Их «сторожили» каменные статуи — вишапы, олицетворявшие грозные силы (Марр Н.Я., Смирнов Я.И., 1931; Пиотровский Б.Б., 1939).

На территории Иори-Алазанского междуречья известны и другие категории памятников, связанные со скотоводческим циклом. Это расположенные на расстоянии одного перехода друг от друга пункты для ночевки пастухов (Земо Бодбе и Цхарис Буде) по пути их следования с отарами в горы и обратно; примечательно, что они используются в тех же целях и сегодня. Остановочный пункт обнаружен около с. Греми, недалеко от дороги, ведущей к перевалу Кодори (Дедабришвили Ш.Ш., 1969, с. 69).

Таким образом, начиная со второй половины III тысячелетия до н. э. и на протяжении всей эпохи бронзы прокладывались магистральные пути скотоводов (у армян «дороги арбы») из Араратской долины на пастбища Арагаца, из Алазанской долины по ущельям рек Илто и Арагви в высокогорья Шида Картли, из Гардабанской степи, Марнеульской и Согланлугской долин — в Триалети, из Мильской степи — в Карабахские горы, из ущелья р. Инцоба, через перевал Кодори — в горный Дагестан и т. д. Как символ отгонного скотоводства следует рассматривать уникальную фигурку пастуха с посохом (Арич), фигурки баранов (Арич, Карнут) и собак из различных поселений Кавказа второй половины III тысячелетия до н. э. (Хачатрян Т.С., 1975; Бадалян Р.С., 1985а). Этнографическая практика показывает, что потребность в содержании пастухов и собак диктуется наличием крупного стада (на 500–600 голов рогатого скота приходится обычно один-два пастуха и пять-шесть собак) и необходимостью его выпаса вдали от селений. Пастух в скотоводческом хозяйстве — важная фигура, от него зависит благополучие стада. Отношение к пастуху нашло яркое преломление в сказках многих кавказских народов, наделяющих пастуха чертами доброго героя (Гаглоева Э.Д., 1963, с. 272).

Установление глубокой исторической древности истоков отгонного скотоводства Закавказья делает методически оправданным привлечение для реконструкции его форм этнографического материала. Установлено, что эта отрасль экономики в разных районах Кавказа была представлена разными подтипами, сформировавшимися в конкретных природно-хозяйственных и исторических условиях (см., например: Кулиева М.В., 1929; Рчеулишвили М.Д., 1957; Мкртумян Ю.И., 1974; Макалатия М.Н., 1975; Шамиладзе В.М., 1977; Брегадзе Н.А., 1979).

Развитие земледелия и скотоводства привело к кардинальным изменениям в других областях производства. В эпоху средней бронзы бурно развиваются строительное дело и другие ремесла. Сооружение грандиозных погребальных залов (площадь некоторых доходит почти до 200 кв. м) с уступчатыми каменными стенами (Триалети, Зуртакети), способы перекрытия этих больших пространств, а также постройка сложных оборонительных укреплений из сырца и камня (Узерликтепе, Лори Берд, Кармир Берд, Арич) демонстрируют значительный прогресс в строительной технике и высокоразвитую инженерную мысль.

Коренные изменения наблюдаются в области металлургии и металлообработки (Абесадзе Ц.Н., Бахтадзе Р.А., Двали Т.Г., Джапаридзе О.М., 1958; Тавадзе Ф.Н., Сакварелидзе Т.Н., 1959, с. 37; Абесадзе Ц.Н., 1974а; Дедабришвили Ш.Ш., 1979, с. 60; Геворкян А.Ц., 1980, с. 73; Тавадзе Ф.Н., Сакварелидзе Т.Н., Инанишвили Г.В., 1987; Абесадзе Ц.Н., Бахтадзе Р.А., 1987). Это, прежде всего, ощущается на основании просмотра выпускаемой продукции. Происходит смена морфологии основных категорий орудий и оружия: появляются новые формы — асимметричная секира, кинжал с рамочной рукоятью, клинок ромбического сечения, «рапира», втульчатый наконечник копья, долото, плоский топор и т. д. Начинает выпускаться металлическая посуда, высокохудожественные изделия из золота, серебра, меди, сурьмы, украшенные драгоценными камнями, чеканкой, гравировкой, инкрустацией. Расширяется масштаб производства, могильники наполняются металлическими изделиями. В могильниках Сачхере, например, найдено большое количество топоров, копий, кинжалов, украшений (табл. 25, 1-11, 13, 15, 16), что резко контрастирует с единичными находками в могилах предшествующего времени. Выразительны в этом плане и недавно открытая в Дагестане Великентская катакомба, в которой обнаружено около 1500 разнообразных металлических предметов (Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984; Гаджиев М.Г., 1987), или «царские» погребения в Кировакане и Карашамбе, где представлены престижные предметы — оружие и посуда из драгоценных металлов (Пиотровский Б.Б., 1949а, с. 46; Мартиросян А.А., 1964, рис. 28–32; Оганесян В.Э., 1988а, б).

Выпуск такого богатого набора изделий вовлекал в сферу производства большое количество мастеров-профессионалов, начиная от горняков, работавших в забоях, кончая литейщиками и ювелирами. Следовательно, речь идет о бесспорном расширении в этот период сырьевой базы, что подтверждается новейшими открытиями. В плане сказанного особый интерес представляют результаты работ, проведенных на Западном Кавказе — прежде всего, открытия в рудниках Абхазии, в частности в урочище Башкапсара на перевале Кодорской и Бзыбской речных систем (2200–2400 м над уровнем моря). Здесь расположены медные рудники, в которых исследовано 12 древнейших выработок (Бжания В.В., 1988). Они включали открытые ямы, вертикальные шахты, горизонтальные, иногда многоярусные штольни с боковыми камерами. Здесь прослежена стратиграфия заполнения разработок, найдено около 50 каменных молотов для дробления руды, деревянные столбы штолен, разбитые сосуды. Из четырех радиоуглеродных дат, взятых с разных глубин выработок, две указали на конец III — середину II тысячелетия до н. э. (3275±20 — ЛЕ-196, 4080±300 — ЛЕ-198), а две — на конец II тысячелетия до н. э. Если эти даты подтвердятся дополнительными анализами, то Башкапсарские медные выработки окажутся самыми древними на Кавказе.

Не меньший интерес в этом плане представляет Рачинский очаг месторождений, где наряду с медной рудой имеются богатые запасы мышьяка, сурьмы и полиметаллических руд. Особенно богата сурьмой горная Рача; здесь известно 25 месторождений, самые крупные из которых — Зопхито, Квардзахети, Сагебу. В свое время Г.Ф. Гобеджишвили выявил в районе с. Геби 30 сурьмяных и около 100 медных рудников со следами отвалов, древними захоронениями и другими археологическими реалиями (Гобеджишвили Г.Ф., 1952б). По этим признакам он их датировал началом II — началом I тысячелетия до н. э. Продолженные там в последнее десятилетие «системно-инженерно-археологическим» методом исследования выявили древние выработки, технологию добычи и обработки сырья; здесь открыты поверхностные углубления и подземные камеры, где производились отбойка руды молотом и огневым способом, разрушение пород, дробление руды, частичная ее сортировка. Судя по находкам шлаков, металлургическая переработка руды осуществлялась на поверхности, недалеко от рудника. О размахе добычи меди, сурьмы и мышьяка можно судить по массе отходов обогащения и металлургии, которая составляла 100000 тонн. В результате комплексного изучения выработок, в котором участвовали химики, металлурги, геологи, инженеры, археологи, были установлены три этапа развития техники и технологии производства и его основных параметров. Предложенная в свое время Г.Ф. Гобеджишвили датировка подтвердилась радиуглеродными датами: две из них указывают на первую половину II тысячелетия до н. э. (Сагеби — 1675 и 1640 лет до н. э.), две — на вторую (Зопхито — 1165 и 1230 лет до н. э.; Муджири Т.П., Гобеджишвили Г.Г., Инанишвили Г.В., Майсурадзе В.Г., 1987; Гобеджишвили Г.Г., Инанишвили Г.В., Муджири Т.П., 1988). Разработкой сурьмяных месторождений и следует объяснить появление в этот период в Западном Закавказье изделий из мышьяко-сурьмянистой бронзы и сурьмы, в то время как в других частях региона литейщики использовали оловянистую бронзу. Очень возможно, что отсюда сурьма транспортировалась в далекие страны, в частности — Месопотамию (Forbes R., 1950, p. 263).

Параллельно обследовано еще одно полиметаллическое горнорудное месторождение в Сванетии. Оно расположено в ущелье р. Ингури, на высоте 2000 м, в местечке Зааргаш. Здесь расчищены две штольни; глубина первой 29 м, периметр 45 м, у второй — соответственно 60 и 145 м. В них обнаружены вышедшие из употребления орудия, каменные молоты, молотки, терки, балки для крепления кровли, деревянное корыто. Особо обращает на себя внимание не имеющий аналогов огромный каменный «молот» весом 40 кг; предполагается, что он служил ударным элементом какого-то механического сооружения. Техника и технология добычи руды, а также массовые находки идентичны комплексам, открытым в Абхазии и Раче. Это обстоятельство позволяет датировать Зааргашское месторождение примерно тем же временем, что и другие (Чартолани Ш.Г., 1988).

Наконец, недавно были открыты древние выработки в юго-восточной части Закавказья, на территории Нахичевани; самая древняя из них — Вайхнер (первая половина II тысячелетия до н. э.). Здесь обнаружены неглубокие овальные ямы; в отвалах же были куски пустой породы, каменные молоты, сероглиняные сосуды. Эти находки определили время эксплуатации рудника (Бахшалиев В.Б., 1985; 1986, с. 10).

Для получения высококачественных бронз начинает широко использоваться олово (в III тысячелетии до н. э. изделия изготовлялись почти исключительно из мышьяковистой бронзы); особенно это касается южных районов Закавказья; достаточно сказать, что 80 % всех проанализированных предметов первой половины II тысячелетия до н. э. из памятников Армении отлиты из оловянистой бронзы. Более сложная картина наблюдается в Грузии; если в Квемо Картли (Триалети, Сабит-Ахча, Зуртакети, Шулавери) и Месхети в основном применялась оловянистая бронза, то в Шида Картли (Нули, Квасатали, Метехи) нет единой тенденции: в Нули, например, по старой традиции преобладала мышьяковистая бронза, в Квасатали — и та и другая, а в Метехи и на ряде других памятников — оловянистая бронза. Более высокая стадия металлургии знаменуется также другими достижениями — вводятся в производство новые виды сплавов на основе комплексных лигатур (свинец, сурьма, цинк, комбинированные с мышьяком и оловом). Таким образом, спецификой металлопроизводства этого периода становится использование оловянистой бронзы и многокомпонентных сплавов. А это в свою очередь свидетельствует о том, что мастера-металлурги постепенно постигают изменения свойств металла в зависимости от того, какой минерал и в каких пропорциях добавляется к шихте.

Изменяется и химическая характеристика металла, указывающая на новые адреса рудной базы. Если в III тысячелетии до н. э. эксплуатировались месторождения с низким содержанием никеля в границах Армянского нагорья, то с начала II тысячелетия до н. э. параллельно начинают разрабатываться высоконикелистые месторождения; они локализуются в границах Передней Азии. Следовательно, происходит переориентировка кавказских металлургов на более далекие сырьевые базы. Такая ситуация могла возникнуть лишь на основе сложной и четкой организации добычи и переправки металла на большие расстояния.

Бурного расцвета достигает ювелирное дело, которое выделяется в самостоятельную отрасль металлообработки. Особенно ярко это прослеживается на памятниках триалетской культуры с их великолепной серией изделий из драгоценных металлов, таких, как чаши, кубки, шкатулки, навершия штандартов, фигурки животных, бусы, булавки и пр. Все они отличаются отточенностью, совершенством форм, свидетельствующими о высоком искусстве мастеров, чьи творческие искания, изысканный вкус и тончайшее чувство материала заложили основы чеканного искусства Кавказа (Джапаридзе Н.О., 1988). В процессе развития постепенно вырабатывается своеобразный стиль: наряду с грануляцией, пунсоном, филигранью используется инкрустация; это придает изделиям самобытность и изысканность. Мастер находится в постоянных поисках новых пластических форм и особое внимание уделяет внешнему виду предмета. Форма и орнамент предмета подчиняются принципу «золотого сечения» (Джапаридзе Н.О., 1981, с. 23). Создается своеобразный цветной декоративный стиль.

Ювелирные изделия отличаются также разнообразием, сложностью и высоким уровнем техники обработки. Установление технологии процесса их изготовления показало, что для технического оснащения использовались специальные инструменты: деревянные сердечники, токарно-давильные станки, измерительные и режущие инструменты и др. Уникальной находкой в этом плане является резец для обработки золота и серебра из погребения ювелира в Авневи (Тавадзе Ф.Н., Сакварелидзе Т.Н., 1959, с. 27).

Технология металлообрабатывающих процессов и степень ее продвинутости восстанавливаются преимущественно по конечной продукции; ввиду слабой изученности поселений находки остатков этого производства составляют исключение, в то время как более ранние и более поздние мастерские хорошо известны. Прямым свидетельством металлообработки является лишь упоминавшийся «дом литейщика» на поселении Узерликтепе, где найдены глиняный тигель и кусок шлака. Имеется также упоминание, что на поселении Кюльтепе II зафиксированы следы металлообрабатывающей мастерской, где найдены глиняные тигли, сопло, молотки (Алиев В.Г., 1983, с. 17).

Таким образом, занятая в металлургическом производстве большая армия специалистов-профессионалов обеспечивала такие процессы, как разработка и обогащение руд, выплавка металла, приготовление сплавов, изготовление литейных форм, ковка, чеканка, шлифовка и очистка изделий, поиски и отделка драгоценных камней для инкрустации и др. Естественно предполагать, что мастера-металлурги не были заняты в сфере базовых отраслей хозяйства, а работали на общину, также на заказ и на рынок.

Большие перемены наблюдаются и в области гончарного производства. С начала III тысячелетия до н. э. коренным образом меняется облик посуды — возникают новые формы и приемы орнаментации, среди которых особенно примечательны роспись, резной и точечный орнаменты. Последние заметно совершенствуются на протяжении периода средней бронзы: если на ранних этапах они наносились резцом небрежно, то позднее появились штамп в виде «шагающей гребенки» и циркуль для разметки поверхности сосуда и последующего нанесения орнамента. Часть сосудов теперь изготавливается на гончарном круге. По-видимому, опыт керамистов, работавших на вращающемся станке, был заимствован ювелирами, так как чаши и кубки из драгоценных металлов сделаны по тому же принципу. Гончарное дело требовало высокого мастерства. Керамисты использовали набор рецептов глиняного теста (только посуда Алазанских курганов, например, была сформована из четырех его видов), осуществляли разнообразный обжиг на окислительном и восстановительном огне, применяли обработку поверхности сосудов шлифовкой, ангобированием, резьбой, штамповкой и росписью.

Значительные достижения имели место и в других отраслях ремесла. Деревообрабатывающее дело обслуживало различные стороны быта, а также потребности заупокойного культа. Для погребения рода-племенной знати сооружались громадные срубы (Марткопи, Бедени, Цнори); огромные камеры или залы перекрывались сложными бревенчатыми конструкциями (Учтепе, Триалети, Зуртакети и др.). Бревна транспортировались на большие расстояния. Достаточно сказать, что для оформления могилы третьего Учтепинского кургана в безлесную Мильскую степь было издалека завезено около 100 восьмиметровых стволов можжевельника (Иессен А.А., 1965в, с. 168).

Для перевозки продуктов земледелия, транспортировки скарба и продуктов на кочевья и обратно, доставки леса и камня для сооружения оборонительных стен, домов и могил использовались четырехколесные арбы, для погребения знатных лиц изготовлялись специальные траурные ложа и колесницы; некоторые из них украшены искусной резьбой. Плохая сохранность дерева лишает возможности всесторонне охарактеризовать эту отрасль ремесла, хотя ряд столярных операций четко восстанавливается по находкам (Мелитаури К.Н., 1969). Изготовлялись также деревянные ткацкие станки, различная мебель (столики и пр.), посуда, шкатулки и др. Наконец, на почетное место деревообрабатывающего ремесла указывают находки в богатых могилах металлических топоров и долот (Бедени, Марткопи, Шулавери, Кировакан). Скорее всего, эти предметы символизировали покровительство ремеслам со стороны погребенных в этих могилах владык.

В беденских гробницах обнаружены ковры, льняные и шерстяные ткани, войлок. На развитие ткачества указывают текстильная керамика Колхиды, детали от ткацкого станка из Илто и костяные четырехпалые детали, служившие для прибивания утка (бердо) на вертикальном ткацком станке из поселения Узерликтепе (табл. 39, 26) и одного из погребений в Ариче (табл. 37); вероятно, в последнем случае оно сопровождало женщину, занимавшуюся при жизни ткачеством. Наконец, насильственно убитая молодая женщина, около которой лежало веретено, сопровождала своего патрона в богатом беденском кургане Гадрачилигора.

О высоком уровне камнерезного дела говорят обсидиановые наконечники стрел из алазанских, беденских и триалетских погребений, тончайшая обработка которых может быть приравнена к ювелирному искусству. Вероятно, это были «парадные» стрелы, предназначавшиеся для погребений представителей верхушки общества, так как на бытовых памятниках постоянно встречаются значительно более примитивно оббитые экземпляры этого типа оружия.

Сложение такого огромного исторического пласта, как южнокавказские культуры периода средней бронзы, происходило при интенсивном общении их создателей с окружающим миром. Это ярко демонстрируют археологические факты, начиная с последней трети III тысячелетия до н. э., которые упорно нарастают вплоть до середины II тысячелетия до н. э. Такая ситуация должна быть поставлена в прямую связь со значительным ростом производительных сил в связи с развитием отгонной формы скотоводства, интенсификацией земледелия, бурным прогрессом металлургии и других ремесел. В итоге в руках элитарной части общества скопились значительные богатства для вступления в разносторонние международные контакты. Взаимовлияние могло осуществляться и в результате передвижения каких-то этнических групп, что характерно для этого времени в ряде областей переднеазиатско-малоазийского региона.

К сожалению, проблема влияния южнокавказских культур на культуры Переднего Востока до сих пор остается неразработанной, хотя можно сказать, что столь важный этнический массив, владеющий богатейшими природными ресурсами и создававший целые блоки своеобразных культур, не мог не воздействовать на соседние страны. Приведем лишь один пример. В Месопотамии известны изделия из чистой сурьмы и сурьмяных бронз, в то время как месторождения сурьмяных руд там отсутствуют. Как полагают, источником снабжения сурьмой Месопотамии (а также Египта), скорее всего, являлся Кавказ (Forbes R., 1950, p. 263). Это тем более вероятно, так как: 1) состав месопотамских сурьмяных бронз и изделий из сурьмы приближается к составам изделий древней Грузии (Тавадзе Ф.Н., Сакварелидзе Т.Н., 1959, с. 40); 2) на территории горной Рачи в древности широко разрабатывались сурьмяные руды (Гобеджишвили Г.Ф., 1952б; Гобеджишвили Г.Г., Инанишвили Г.В., Муджири Т.П., 1988).

В свою очередь, находясь на высоком уровне культурно-исторического развития, южнокавказское общество проявило способность к восприятию новшеств во многих сферах жизни. Это иллюстрируют богатые погребения, принадлежавшие элитарной прослойке кавказского общества и осуществлявшей контакты с соседними странами и народами. В целом этот период протекал при постоянных связях с цивилизациями Передней и Малой Азии (Арешян Г.Е., 1973) и совпадал со временем образования старовавилонского, староассирийского и хеттского царств, мощного подъема малоазийской культуры и консолидации племен в восточном Средиземноморье (История Древнего Востока, 1979, с. 130, 198, 232, 245). Соседство столь крупных цивилизаций должно было оказывать постоянное воздействие в первую очередь на Закавказье. Наиболее четко южнокавказские связи были ориентированы на юго-запад (Анатолия, Сирия), что наложило отпечаток на характер рассматриваемых культур периода средней бронзы.

Одной из самых сложных проблем археологии (при отсутствии письменных свидетельств) является проблема сущности древних связей. Они могли быть обусловлены различными аспектами жизни обществ — торговым обменом сырьем, скотом, продуктами производства, обменом специалистами-ремесленниками, прямым подражанием тем или иным заморским феноменам, общим культурным взаимодействием и пр. (Обмен и торговля в древних обществах, 1974). Следует иметь в виду и возможность инфильтрации в Закавказье отдельных этнических групп из соседних регионов. Во всяком случае картина передвижений в Передней и Малой Азии в конце III — первой половине II тысячелетия до н. э. допускает такую ситуацию (Дьяконов И.М., 1968, с. 7–45; История Древнего Востока, 1979, гл. X, XI, XV, XIX).

Влияния южных соседей проникают в сферы материальной и духовной жизни закавказского общества. Процесс этот постепенный. Мы уже говорили, что из южных стран в Закавказье пришла «мода» расписывать сосуды, причем появилась она в наиболее ранней (кармирбердской) культуре эпохи средней бронзы и просуществовала вплоть до заката культур этого яркого периода; в Закавказье эта традиция отсутствовала. Влияние заметно и в мотивах орнаментации: на кармирбердской посуде мелькают элементы росписи сосудов древнего Мерсина, Тарусса, Богазкея, Кюльтепе, Алишара и др. Кармирбердская культура указывает и еще на одно направление связей; в погребениях могильника Верин Навер и Кармир Берд (Араратская долина) найдены ожерелья из стеклянных и фаянсовых бус, которые есть основания рассматривать как прямой импорт из Месопотамии, в частности из мастерской Ларсы.

В керамике севано-узерликской группы памятников связи заметны не менее отчетливо. Уже само наличие расписных сосудов является проявлением все той же южной традиции. В Лчашенском кургане бив аричском погребении 65 встречены двуручные сосуды (табл. 40, 4; 41, 13), являющиеся подражанием малоазийским образцам (Арешян Г.Е., 1973); эти сосуды встречаются и в погребениях триалетского круга (Воскеваз и др.). Кинжал же с рамочной рукоятью из аричского погребения 78 (так же, как и из Кизыл Ванка) следует рассматривать как изделие переднеазиатского импорта. Позднее эти кинжалы получили широкое распространение по всему Ближнему Востоку и Кавказу (Погребова М.Н., 1977, с. 34). С тем же культурным кругом связываются булавка и разъединитель бус из погребения 65 аричского могильника. Последние вместе с хурритскими печатями (Дьяконов И.М., 1963, с. 11) начиная с XVIII в. до. н. э. распространяются в тех же широких границах. Наконец, на юг уходят аналогии случайно найденным топорам из Ленинакана и Навура, которые прямо сопоставляются с топорами VI слоя Тепе Гавра, погребений Талыша и находок в таких анатолийских памятниках, как Кюльтепе, Ван, Сивас, Эрзерум (Мартиросян А.А., 1964, с. 61).

Особенно интенсивные связи прослеживаются по памятникам триалетской культуры. Достаточно обратиться к «царским» курганам, отмеченным обрядом кремации, который, как предполагают, повторяет ритуал погребений хеттских царей, ставший известным благодаря хеттским текстам (Куфтин Б.А., 1941, с. 100). Существует также точка зрения, что обряд кремации и в хеттском, и в южнокавказском обществах является результатом воздействия хурритской этнической среды (Меликишвили Г.А., 1965б, с. 21). Вместе с тем отдельные случаи кремации (Тквиави, Степанакерт, Хаченагет) имели место уже во второй половине III тысячелетия до н. э. (Макалатия С.И., 1943; Гуммель Я.И., 1948; Кушнарева К.Х., 1954, с. 168), хотя в ранних «царских» курганах Марткопи, Цнори и Бедени вождей не сжигали. По-видимому, начиная примерно с XVII в. до н. э. ритуал кремации становится достоянием высшей прослойки кавказского общества, стремящейся к подражанию царским обычаям южных соседей. Обряд помещения в гробницы колесниц — этот особый признак престижа, — возможно, также заимствован из ритуала погребений шумерских царей. С помощью погребального экипажа и других предметов особого назначения обеспечивались условия для перехода лиц высокого ранга в заупокойную жизнь.

Связи прослеживаются и в сфере металлопроизводства. Последними исследованиями этой отрасли ремесла в Малой Азии и на Южном Кавказе (Esin U., 1969; Абесадзе Ц.Н., 1974а, б; Геворкян А.Ц., 1980) устанавливаются следующие важнейшие факты.

1. Преобладание на Южном Кавказе в III тысячелетии до н. э. изделий из низконикелистой меди свидетельствует об эксплуатации местных сырьевых ресурсов в пределах Кавказа. В период же средней бронзы происходит переориентировка сырьевых источников, начинается активное использование высоконикелистых месторождений, расположенных вне региона; это значит, что налаживаются новые экономические связи. Вопрос, каким способом добывалось новое сырье — посылались ли на его добычу экспедиции, как это происходило с обсидианом (Renfrew С., Dixon I., Cann J., 1966; Кушнарева К.Х., 1974а), или транспортировались в Закавказье слитки металла, — остается открытым.

2. Как известно, в III тысячелетии до н. э. южнокавказские металлические изделия изготовлялись из мышьяковистой меди, в то время как в Анатолии уже преобладали изделия из классической оловянистой бронзы. Логично думать, что технологическая традиция изготовления последних в конце III тысячелетия до н. э. проникает в Закавказье из Анатолии. Таким образом, связи осуществлялись как по линии эксплуатации удаленных месторождений (А.Ц. Геворкян предполагает, что оловянистые рудные месторождения находились на территории Передней Азии), так и по линии обмена опытом и заимствований рецептуры более эффективных сплавов.

Парадные втульчатые наконечники копий, известные из серии погребений (Аруч, Азнабюрт, Триалети, Кировакан, Месхети — табл. 25, 22; 26, 4; 27, 5), находят прямые аналогии в Сирии (Рас-Шамра I), где они датируются XVII–XV вв. до н. э. (Schaeffer С., 1943). Их рассматривают и как предметы сирийского импорта (Мартиросян А.А., 1964, с. 64), и как продукцию местных мастеров, заимствовавших формы у сирийских металлургов (Джапаридзе О.М., 1969, с. 162). Узкие «рапиры», найденные в комплексах (Самтавро, Маисян, Лило — табл. 21, 8) и случайно (Воротна Берд, Дзора-ГЭС, Ноемберян, Качаган, Ангехакот — табл. 27, 1–4), связываются с крито-микенским оружием; очевидно, первые образцы попали на Кавказ из Эгейского мира. Возможно, что в дальнейшем наладилось их местное производство, о чем говорит большое сходство некоторых южнокавказских «рапир». Влияние юга испытали и архаичные проушные топоры, самый ранний экземпляр которых в Закавказье найден в Ленинакане, а самый поздний — в Кировакане (табл. 27, 11, 23). Между ними стоят случайные находки из Грма-Геле, Бодорна, Гумбати, Навура (табл. 27, 24, 25). Эти топоры имеют прямые параллели в топорах VI слоя Тепе Гавра, V слоя Телл-Билла, анатолийского Кюльтепе и др.). Перечисленные памятники очерчивают широкий круг их бытования.

Ювелирные изделия из «царских» курганов уникальны. Они не имеют прямых аналогов в памятниках Переднего Востока и, по мнению большинства специалистов, являются продукцией местных мастеров, имевших уже в своем распоряжении высокую технологическую базу. Весьма интересно, что, начиная со второй половины III тысячелетия до н. э. Кавказ входит в тот ареал, где существовал круг терминов, обозначающих как чистое золото, так и золото с различными примесями (Дедабришвили Ш.Ш., 1979, с. 66). Вместе с тем ряд предметов испытал на себе влияние различного рода стилей, бытовавших в южных цивилизациях. До сих пор вызывает споры знаменитый серебряный кубок из XVII триалетского кургана с изображением ритуальной сцены (табл. 26, 17). Наряду с утверждением, что это местное изделие, существует и другая точка зрения — строгая ритмичность фигур процессии, костюмы фантастических персонажей, их зооморфные маски позволяют связать этот кубок с искусством хеттско-малоазийского круга, проявляющимся, в частности, в рельефах Язили-Кая и Зенджирли (Меликишвили Г.А., 1965а; 1965б, с. 20). Влияние хеттского искусства ощущается также в манере передачи геральдических львов на золотых триалетских штандартах и чаще из Кировакана (табл. 26, 14; 27, 7), хотя форма последней точно копирует глиняные сосуды, особенно распространенные в памятниках севано-узерликской культуры. Как результат воздействия хеттского стиля следует воспринимать два гладких серебряных кубка из того же кироваканского кургана (табл. 27, 9, 13); их высоко поднятые ручки прекрасно связываются с деталями малоазийской керамики. Наконец, кубки цилиндрической формы имеют прямые аналогии в «хеттской» посуде такого памятника, как Аладжа Уюк. Есть точка зрения, что эти предметы могли быть и привозными (Арешян Г.Е., 1973, с. 45).

Вопрос о культурном круге, из которого происходят отдельные шедевры южнокавказских богатых погребений, вновь был поднят в связи с открытием великолепного серебряного кубка из погребения в Карашамбе (табл. 27, 17). Стилистически он очень близок только упомянутому кубку из Триалети. Как полагает первооткрыватель карашамбского кубка, по ряду мифологических, стилистических и орнаментальных признаков оба они принадлежат искусству малоазийско-закавказского круга, испытавшего на себе месопотамское влияние. Сам факт обнаружения этих родственных шедевров древней торевтики в памятниках триалетской культуры при отсутствии аналогов за пределами ее распространения как бы подтверждает их местное (в широком смысле) происхождение (Оганесян В.Э., 1988а; 1988б). Семантический анализ композиции на кубках и на других изделиях Кавказа выявил их индоевропейскую мифологическую основу, что дает основание говорить о наличии индоевропейского компонента среди носителей триалетской культуры в период ее «цветущей поры» или на кировакано-триалетском этапе (Арешян Г.Е., 1988). Высказано также предположение, что подобные изделия скорее всего изготовлялись в археологически слабо исследованных западных областях Армянского нагорья (Пиотровский Б.Б., 1955б, с. 10) — в зоне наиболее вероятных малоазийско-месопотамских контактов, откуда на рубеже III и II тысячелетий до н. э. поступали культурные импульсы и просачивались этнические группы на восток, в область Куро-Аракского междуречья (Оганесян В.Э., 1988а, с. 160).

Наконец, золотые и бронзовые височные завитки из триалетских курганов (табл. 26, 12) близки к месопотамским образцам, классический вариант которых восходит к массивным украшениям головного убора царицы Шубад в Уре. С изделиями из Ура сопоставляются и триалетские ларцы с золотыми перегородками, инкрустированные камнями и обсидианом (табл. 26, 1). С месопотамскими традициями также сопоставляют ожерелье с агатовым кулоном, оправленным в золото (табл. 26, 8), техника его исполнения близка способу изготовления кулона из Урука, хотя тот несколько иной по форме и размерам.

Наиболее массовый материал — керамика является чисто местным компонентом, уходящим корнями в гончарное производство III тысячелетия до н. э. С юга пришла сама «мода» расписывать сосуды, а также некоторые элементы орнаментации. Вместе с тем среди массовой посуды выделяются редкие экземпляры, не имеющие на Кавказе местных прототипов. Это чернолощеные и расписные сосуды различных форм с высокоподнятыми одной или двумя ручками (Лчашен, Воскеваз, Камакатар, Элар, Арич) — так называемые киафы и канфары. Подобные особенности имеют также упоминавшиеся серебряные кубки кироваканского кургана. Исходные их формы выявляются в халколитических памятниках Анатолии, а затем, не прерывая традиции, подобные сосуды бытуют среди малоазийской «хеттской» керамики (Арешян Г.Е., 1973, с. 45). Учитывая близость технических приемов изготовления киафов и канфаров с массовой местной посудой, а также то обстоятельство, что в древности посуда была объектом торговли лишь в редчайших случаях (Kantor H., 1947) следует считать, что южнокавказские гончары, скорее всего, заимствовали формы малоазийских сосудов.

Влияние южных цивилизаций прослеживается и по керамике типа Кизыл Ванк, концентрирующейся в памятниках в районе Нахичевани. Как было показано выше, сосуды этого круга имеют прямые аналоги в керамике приурмийских поселений Хавтантепе и Геойтепе (табл. 42, 26–33). С поселениями Ирана нахичеванские памятники составляют единую культурную область. Вместе с тем гончарное производство так называемой кизылванкской культуры испытало на себе и западные влияния. Бросается в глаза, в частности, абсолютное единство глубоких мисок из Кизыл Ванка и Геойтепе, украшенных сетчатыми ромбами и шахматным узором с сосудами из Богаз Кея (Mellaart J., 1966, fig. 55).

Таким образом, общий подъем культуры Кавказа был стимулирован усилением культурно-экономических связей с цивилизациями Юга. Импульсы поступали в первую очередь в Закавказье, а через него и на Северный Кавказ. Иными словами, уже к рубежу III–II тысячелетий до н. э. весь Кавказ оказывается под воздействием передовых культур Переднего Востока, причем на протяжении эпохи средней бронзы эти воздействия усиливаются.

Намечаются связи и с Севером. Так, было высказано предположение, что четырехколесные повозки южнокавказские племена заимствовали у степных кочевников (Массон В.М., 1973, с. 110), где они были распространены начиная с первой половины III тысячелетия (Избицер Е.В., 1990). Последние являлись посредниками в распространении специфических западнокавказских трубчато-обушных топоров, которые встречаются в Центральной России и придунайских странах и найдены в памятниках срубной и фатьяновской культур (Кореневский С.Н., 1981; Микеладзе Т.К., 1990, с. 29). Однако северные связи населения Закавказья — тема пока слабо разработанная.

Наконец, неожиданное направление связей дают западные (колхидские) поселения. По ряду признаков в них обнаруживается большое сходство с террамарами северной Италии. Сопоставления намечаются как по характеру жилых построек (деревянные или плетеные настилы полов, покрытые черной непроницаемой навозной землей, специфические помещения-ячейки), так и по другим элементам материальной культуры; к последним следует отнести простейший (ямный) тип очага, чернолощеные бадьевидные сосуды с «жаберным» орнаментом, костяные шилообразные, черенковые и выемчатые кремневые наконечники стрел. Сущность этих связей остается пока не выявленной; сходство могло быть порождено близкими геоморфологическими условиями колхидской низменности и долины р. По; однако синхронность близких по облику культур указывает на возможность прямых либо опосредованных контактов протоколхов с обитателями итальянских террамар.

Таким образом, географическое положение Кавказа, находящегося на стыке Передней Азии и Восточной Европы, способствовало тому, что со второй половины III до середины II тысячелетия до н. э. носители южнокавказских культур поддерживали постоянные контакты с окружающими их странами.

Сложение отгонного скотоводства, дальнейший прогресс земледелия и ремесел повлекли за собой кардинальные перемены в общественной и духовной сферах жизни местного населения. Они наступают во второй половине III и нарастают в первой половине II тысячелетия до н. э. Отразившиеся в целом комплексе явлений, эти перемены особенно ярко проявились в погребениях новой социальной прослойки — в так называемых царских курганах (Чайлд Г., 1949, с. 167; Массон В.М. 1973; Piggott S., 1978; Кавтарадзе Г.Л., 1979). Следует учитывать, что в древних обществах погребальные обряды отражали в первую очередь социальный ранг умершего, а не степень его благосостояния при жизни (Массон В.М., 1973, с. 102; Алекшин В.А., 1975; 1977). Процесс нарастания этих явлений на Кавказе прослеживается при сопоставлении двух хронологических групп курганов раннего этапа триалетской культуры (см. главу 4). При всей сложности погребальных сооружений в курганах старшей группы, требовавших значительных трудовых затрат, инвентарь захоронений беден. По-видимому, погребенные здесь люди занимали высокое положение в обществе, в котором имущественная дифференциация была развита еще относительно слабо. Со временем положение выделившейся знати упрочилось. Погребения последней трети III тысячелетия до н. э. (вторая группа) отличаются грандиозными насыпями, обширными могильными камерами, человеческими жертвоприношениями, богатым инвентарем, среди которого встречаются пока единичные предметы роскоши. Своим обликом они тяготеют к считавшемуся еще недавно уникальным Майкопскому кургану (Иессен А.А., 1935; Мунчаев Р.М., 1975, с. 197); открытие в последнее десятилетие аналогичных элитарных погребений на Северном Кавказе (Нальчик, Новосвободная, Клады; Чеченов И.М., 1973; Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1981; 1989) свидетельствует о близком уровне общественных отношений у племен, обитавших по обе стороны Большого Кавказа. По словам А.А. Иессена, «появление подобных богатых погребений становится возможным лишь в условиях общего роста благосостояния всего общества, роста, основанного в данном случае, несомненно, на развитии скотоводства и параллельно — земледелия» (Иессен А.А., 1951, с. 195). Прибавочный продукт, получаемый в результате интенсификации хозяйства, особенно скотоводческими общинами, способствовал сосредоточению больших накоплений в руках отдельных родов, вождей племен и приближенных к ним лиц. Их погребения в Закавказье совершались либо вдали от постоянных мест обитания — в горных зонах, куда отгоняли скот на лето (Тегри-Цкаро, Триалети, Зуртакети, Гомарети и др.), либо в долинно-степных районах, где скотоводы проводили зимние месяцы (Алазанская долина, Мильская степь). Среди ранних «царских» курганов своими размерами, монументальностью сооружений и уникальными инвентарем выделяются три группы: учтепинская, беденская и цнорская. При восстановлении картины сооружения одного из курганов группы Учтепе (Иессен А.А., 1965в) были выявлены масштабы трудовых затрат, потребовавшихся на его постройку. Из трех огромных курганов, возвышающихся в Мильской степи подобно пирамидам, был раскопан самый маленький (3) — высотой 15 м. Могила площадью 36 кв. м была перекрыта сотней толстых восьмиметровых бревен, а сверху находилась каменная насыпь объемом 700 куб. м. Поверх камней была насыпана земляная махина высотой 13 м, диаметром 100 м. Древнее захоронение постигла необычная участь — в 30-е годы VII в. содержимое могилы было вынесено через сооруженную грабителями штольню, а на его месте был захоронен знатный хазарский воин. Хотя инвентарь древней могилы оказался навсегда утраченным, о высокой социальной значимости похороненного здесь человека говорит, прежде всего, масштаб наземной постройки объемом 35 тыс. куб. м. Нами были произведены дополнительные расчеты, показавшие приблизительный объем выполненных здесь работ (Кушнарева К.Х., 1973, с. 12). Разумеется, мы исходили из того, что при сооружении насыпи землю надо было накопать, перенести на определенное расстояние и ссыпать. Перечисленные виды работ получили отражение в списках постоянных величин старовавилонского времени и существовали в Шумере еще при III династии Ура. Так, норма землекопа в день была 3 куб. м, переноска земли в корзинах на расстояние 6 м составляла 30 куб. м, а норма насыпки земли — 6 куб. м (Вайман А.А., 1964, с. 38). По этим нормам объем работ для сооружения насыпи составляет 21 тыс. человеко-дней. Надо учесть сверх того организацию длительной и трудоемкой транспортировки 700 куб. м камня (при грузоподъемности повозки 200–300 кг за один раз перевозилось около 0,1 куб. м камня) и сотни огромных стволов деревьев. Соответственно на сооружение насыпи самого большого кургана (80 тыс. куб. м), если вся насыпь была земляной, затрачивалось приблизительно 48 тыс. человеко-дней. Если же под земляной насыпью находилась каменная — количество трудовых затрат должно быть увеличено.

При зачистке центрального разреза насыпи кургана Учтепе 3 была обнаружена ее трехслойность. Приблизительно такая же картина установлена во время раскопок грандиозного кургана в Цнори. Объясняя это явление для Учтепе, мы в свое время опирались на цикл отгонного скотоводства: сохранившегося в основных чертах и поныне; скотоводство с выгоном скота на весенне-летний сезон на высокогорные пастбища заставляет рассматривать просторы Мильской степи, где возвышаются курганы, и горы Карабаха как связанные одним хозяйством районы. Поэтому логично думать, что возведение насыпи происходило в зимние месяцы хозяйственного затишья, когда отары спускались в степь. Если предположить, что в зимний сезон работы на кургане велись приблизительно три месяца (около 90-100 дней), то при общей затрате труда на сооружение насыпи малого кургана (21 тыс. человеко-дней) здесь ежегодно в течение трех сезонов должны были трудиться 75–80 общинников. Естественно, что для сооружения большого кургана потребовалось значительно больше трудовых затрат.

Грандиозный размах этих работ, непосильный для небольших коллективов, заставляет думать, что их осуществляло, скорее всего, население племен или союза скотоводческих племен, обитавших в просторах Миля, а похороненные в курганах люди — вожди этих объединений.

Утрата внутренней обстановки учтепинской могилы частично восполняется другими памятниками аналогичного «ранга», хотя почти в каждом из них побывали грабители. В беденских курганах, расположенных на высокогорном плато Тетри-Цкаро, сооружались обширные подкурганные камеры с деревянными конструкциями внутри (Гобеджишвили Г.Ф., 1967; 1971; 1980). В трех из десяти, помимо утвари, обнаружены траурные деревянные экипажи. Подсчитано, что на сооружение насыпи самого крупного кургана Гадачрилигора затрачено примерно 6500 человеко-дней. В его огромную погребальную камеру (343 куб. м) был впущен деревянный сруб с полом и потолком. Труп вождя внесли на разукрашенных золотом носилках, после чего поместили на колеснице. Его сопровождали убитые мужчина и женщина, занимавшие скромное место в могиле; как было упомянуто, около женского скелета лежало веретено, указывающее на занятие покойной при жизни. Несмотря на ограбление могилы, поражает пышность погребальной обстановки. Здесь были запасы пищи, деревянные мебель, посуда и подносы, войлочные ковры, шкуры животных, изысканные ткани, золотые и серебряные часто погребального штандарта, бронзовый топор и долото, тончайшие наконечники стрел, десятки сосудов, предметы украшений из драгоценных металлов, туалетные принадлежности.

Наконец, из четырех (всего их пять) исследованных курганов в Цнори первый имел грандиозные размеры (Дедабришвили Ш.Ш., 1979). Площадь его основания 3 га, объем насыпи 51 тыс. куб. м. На сооружение погребального ложа потребовалось около 200 куб. м древесины; так как поблизости нет лесных массивов, стволы надо было транспортировать издалека. Сюда же было свезено 8000 куб. м камня, что составляло дополнительную трудность. Ориентировочный подсчет трудовых затрат только на земляные работы составил 22 700 человеко-дней. Объем насыпи второго кургана 10 400 куб. м, из них 2000 приходится на камень. Для цнорских курганов характерны мощные каменные панцири, огромные (166 и 250 кв. м) грунтовые камеры, перекрытые замурованными глиной деревянными настилами, погребальные ложа из дерева, повозки (или их части), деревянная утварь, множество посуды, тончайшие наконечники стрел, кинжальные клинки, ювелирные изделия из золота и серебра. В обоих могилах знатное лицо сопровождали принесенные в жертву люди: в первом трое, во втором двое — мужчина и женщина. Под насыпью первого кургана, рядом с могилой находилось круглое помещение, сложенное из камней (табл. 20, 1). Это предположительно святилище, где происходило прощание с покойным, высокий ранг которого подчеркивается поистине царским величием всего сооружения. По-видимому, здесь находился вождь крупного объединения, в похоронах которого участвовали входившие в это объединение племена.

При раскопках было обращено внимание на то, что камень для грандиозной постройки свозился из разных пунктов в радиусе 40 км. На этом основании высказано предположение, что население каждого входившего в союз племени несло свою дань усопшему с тех мест, где оно обитало. А если это так, то можно ставить вопрос о приблизительном ареале расселения этих племен. Если предположить, что в самом большом кургане Цнори был похоронен глава племенного объединения, то во втором, на сооружение которого трудовые затраты были в 5 раз меньше, вероятно, покоится вождь одного из племен, входивших в этот союз. Принадлежность же обоих покойников к высшему сословию подчеркнута наличием человеческих жертвоприношений и такими «царскими» атрибутами, как деревянные колесницы, уникальные ювелирные изделия.

В первой половине II тысячелетия до н. э. в связи с процессом дальнейшего распада первобытно-общинного строя эти явления нарастают и материализуются в погребальных сооружениях Триалети, Зуртакети, Месхети, Кировакана, Карашамба, Аруча. Уже сам перечень памятников говорит об их принадлежности «цветущей поре» триалетской культуры или так называемому кировакано-триалетскому этапу. Усыпальницы вождей приобретают еще большие масштабы. Традиция устройства родовых и племенных кладбищ вдали от мест поселения сохраняется: на высокогорных плато Триалети (Куфтин Б.А., 1941; 1948) и Зуртакети (Джапаридзе О.М., 1969) находятся десятки курганов с грандиозными каменными залами и примыкающими к ним длинными дромосами, по которым двигались траурные процессии. Насыпь самого крупного Зуртакетского кургана составляла 2100 куб. м. Если бы насыпь была земляной, то объем выполненных работ выразился бы цифрой 12 000 человеко-дней. Однако постройка такой «пирамиды» из камня, который специально транспортировался к месту погребения, — работа несравнимо более трудоемкая, что заставляет сделать поправку в сторону значительного увеличения этой цифры. Однако это только часть произведенных работ: под курганом оказался наземный зал площадью 152 кв. м при высоте каменных стен 6 м. К нему вел дромос, площадь которого почти вдвое превышала площадь зала — 276 кв. м. Площадь погребального зала знаменитого Топ-кара составляла 175 кв. м.

В этот период достоянием наивысшей знати общества становится обряд трупосожжения. Согласно старой традиции теперь уже сожженный прах покойного укладывали на специально украшенных золотом ложе или катафалке. В гробницу по-прежнему ставили деревянные повозки. Во время расчистки некоторых могил создавалось впечатление, будто их дно буквально устлано бычьими шкурами, снятыми вместе с головой и конечностями; скорее всего, это были жертвенные быки, мясо которых варили в огромных медных котлах и съедали во время ритуальной трапезы. Могилы обставлялись десятками сосудов, золотой и серебряной утварью, украшениями и другими предметами прикладного искусства, изготовленными, очевидно, по специальным заказам местными мастерами, либо полученными из далеких стран.

Выразительную картину дали курганы Месхети (высокогорное Джавахетское плато). Они показывают (различные размеры сооружений и характер погребального инвентаря трех выделенных групп курганов), что среди местной знати существовали иерархические отношения. Это демонстрирует, в частности, посуда из больших и малых курганов; в первых, не уступающих по размерам триалетским, преобладают крупные, нарядно орнаментированные сосуды триалетского типа, во-вторых — местная посуда более низкого качества. Облик больших курганов, а также пышный характер их убранства, несмотря на то, что кремация трупов здесь отсутствовала, говорят о тесных связях верхушки месхетского общества с триалетским очагом. Скорее всего это были гробницы вождей племен. Можно предположить, что отдельные представители месхетской знати, достигшие высокого положения, происходили из привилегированной части триалетского общества. Курганы средних размеров, очевидно, являлись усыпальницами родовой аристократии, а Ниальский и Аспиндзский могильники могли принадлежать отдельным родовым общинам (Джапаридзе О.М., 1969; Джапаридзе О.М. и др., 1981).

Несмотря на принадлежность к иному времени и иной этнической среде, грандиозные «царские» курганы Закавказья ассоциируются со знаменитым курганом в Аржане. Его исследователь М.П. Грязнов пишет: «Можно представить себе, как тысячи людей собирались, чтобы отдать последнюю честь своему царю, как они на конях волокли вековые лиственницы, чтобы построить огромное намогильное сооружение, как везли, тащили и несли большие и малые камни, как женщины и дети собирали в свои шапки, метки и подолы речную гальку и сыпали ее на могилу, чтобы сделать курган как можно больше и выше, и как затем на сотнях костров варили мясо 300 убитых лошадей и пировали у могилы царя» (Грязнов М.П., 1980, с. 50). В связи со сказанным вспоминаются и царские похороны Патрокла, до мельчайших подробностей описанные Гомером в его бессмертной «Илиаде» (Гомер, Ил. XXIII).

Представляется, что количество труда, затраченного соплеменниками на организацию места погребения своего патрона, наиболее объективно характеризует степень зависимости первых от последнего, и наилучшим образом подчеркивает уровень его социальной значимости. Это главный критерий, позволяющий выделить «царские» курганы. Другой критерий — редкие изысканные вещи, изделия прикладного искусства, придающие особый блеск погребальной обстановке. Он подчеркивает роскошь и богатство представителей высшего сословия как результат зарождения института частной собственности.

Описанные богатые погребения выглядят одиночными на фоне огромного числа скромных могил рядовых общинников. Обычно в этих могилах инвентарь ограничивается посудой и редкими предметами из металла; в некоторых же случаях это только горшок с пищей. Таким образом, погребения конца III — середины II тысячелетия до н. э. ярко демонстрируют эпохальные сдвиги в социальной структуре южнокавказского общества, в котором возрастающий авторитет племенных вождей и их приближенных противопоставлялся основной массе производителей. Устои первобытно-общинного строя были подорваны. Вместе с тем «накопление богатств скотоводческими племенами, приводившее к обогащению целых родовых групп, еще не нарушало в достаточной степени коллективный характер производства и родо-общинный характер собственности; патриархальные связи между верхушкой богатых родов и массой их родичей были слишком сильны, и имущественное расслоение внутри племени еще не выкристаллизовалось в классовое расслоение» (Дьяконов И.М., 1968, с. 34).

Проблема границ прижизненной власти вождей — одна из наиболее сложных. Была предпринята попытка очертить эти границы, используя наблюдения в среде восточногрузинских горцев, сохранивших реликтовые элементы первобытно-общинного строя на разных его этапах (Киквидзе Я.А., 1980, с. 57). Исходя из того, что их древние святилища (груз, хати, джвари) служили объединяющими центрами различных, в том числе и племенных, социальных группировок (Бардавелидзе В.В., 1949, с. 92) и управляли не только духовными, но и светскими делами, можно предположить, что вожди, могилы которых отмечены варварским великолепием, были наделены при жизни как светской, так и духовной властью. Последнее повсеместно подчеркивается обрядом положения в могилы различных культовых предметов (кубки для возлияний, украшенные драгоценными камнями и ритуальными сценами, золотые «штандарты» и чаши с геральдическими животными, золотая фигурка льва — олицетворение Солнца, небесных светил и др.).

Наряду с этим в «царских» погребениях бросается в глаза сравнительная редкость предметов вооружения (исключение пока составляет лишь гробница в Кировакане). Попытки объяснить это явление сводятся к тому, что в политической жизни страны существовала относительная стабильность (Джапаридзе О.М., 1969, с. 262; Киквидзе Я.А., 1980). Однако этой точке зрения противоречит наличие на поселениях мощных укреплений (Арич, Лори Берд, Узерликтепе, Гаракепектепе, Кюльтепе II, Огланкала и др.) следов пожара (Узерликтепе, Илто, Кюльтепе II и др.), а также вооружение, находимое в могилах представителей менее богатой прослойки общества (Нули, Квасатали, Самтавро, Лило). Значит, военные столкновения между группами населения уже являлись нормой жизни. В таком случае парадное оружие, сопровождавшее умерших вождей, можно трактовать как символ их военной власти, а оружие в названных могильниках — как признак начала формирования военной прослойки (дружины вождей), принадлежность к которой закреплялась определенным погребальным обрядом. В дальнейшем, в конце II — начале I тысячелетия до н. э. этот процесс развивается и материализуется в так называемых могилах воинов, встречающихся фактически по всему Кавказу. Наконец, на существование военных формирований прямо указывает уникальная композиция на бронзовом поясе из Степанавана, где изображена вооруженная дружина (боевые колесницы, лучники, копейщики) во главе со своим предводителем (Мартиросян А.А., 1964, рис. 65).

Скудные данные о планировке жилищ почти ничего не дают для реконструкции социальных основ общества того времени. Здесь в какой-то мере могут быть использованы данные об общественном строе хеттов и хурритов (Дьяконов И.М., 1968, с. 45); последние обитатели на значительной части Армянского нагорья, окраины которого входили в границы Хеттского и Митаннийского царств. Здесь сохранялись пережиточные явления, которые в глубине нагорий Закавказья должны были составлять основу социальной жизни. В этих областях еще не сложились государственные образования, а существовали племенные союзы, вождей которых, как мы показали выше, хоронили с поистине царскими почестями. «Общество Армянского нагорья этого периода стояло, по-видимому, на уровне, близком к состоянию общества Малой Азии того времени, когда началось проникновение туда ассирийских купцов-колонистов и подготовлялся процесс образования первых городов-государств» (Дьяконов И.М., 1968, с. 45). Имущественное и социальное расслоение первобытной общины продвинулось уже далеко. Развитие скотоводства, металлургии и рост богатств приводили к постоянным военным столкновениям.

При сохранении еще крепких родовых связей основная масса свободных производителей жила большесемейными общинами, объединяющими малые семьи. Большесемейными усадьбами, состоящими из небольших помещений- «джаргвали» (где обитали малые семьи), являлись, скорее всего, колхидские поселения хуторского типа. Большесемейная община могла занимать также крупную жилую постройку лорибердского комплекса (Деведжян С.Г., 1981, рис. 1), тогда отдельные ее помещения можно трактовать как жилища малых семей. Наконец, местом обитания большесемейных родовых общин были, скорее всего, жилые комплексы стандартной планировки доурартского поселения Тейшебаини (Мартиросян А.А., 1961; 1964, с. 160).

При интерпретации социальных систем древних обществ в какой-то мере следует опираться и на данные этнографии; последние показывают, что иерархическая структура первобытных обществ не означает существования в них классовых отношений (Массон В.М., 1970; Становление классов и государства, 1976). Родовые связи в первобытных обществах этой ступени развития были еще достаточно сильными, что закреплялось, в частности, в сфере погребальных обрядов. У папуасов, находящихся еще на раннеземледельческой стадии развития, уже имелись вожди, знахари, общинники и «слуги» (очевидно, из числа военнопленных). Любопытно их количественное соотношение у племени могеа — 100 вождей, около 3000 рядовых общинников и 250 «слуг» (Кабо В.Р., 1966, с. 60). В Меланезии существовала следующая иерархия вождей — мелкие главари родовых групп, военные вожди с личными слугами, крупные вожди-ростовщики (Народы Африки и Океании, 1956, с. 450). На различных островах Полинезии иерархические отношения были неодинаковыми, однако повсюду были вожди нескольких рангов, жрецы, главы больших семей, сельские общинники и рабы — «люди войны» (Кунов Г., 1929, с. 363). Во главе суданского племени нуэро стоял «владыка земли» или «лекарь земли», распределявший землю между отдельными родами. Второй фигурой являлся «владыка скота», в обязанности которого входили распределение скота между семьями, наблюдение за его передвижением на кочевья и водопой, организация инициаций и связанных со скотом обрядов; видное место занимал и военный предводитель. Все эти лица со своими семьями и родичами пользовались наибольшим влиянием в племени (Народы Африки, 1954, с. 245).

Деление на социальные ранги наблюдается и в других обществах, стоящих на разных стадиях разложения первобытно-общинных отношений — в древней Индии, у кельтов, майя (Крюков М.В., 1968, с. 198). Весьма выразительна в этом плане система членения общества в Чжоуском Китае (IX–III вв. до н. э.), где письменные источники дублировались археологическими данными. Китайское общество было разделено не только на «благородных», «напрягающих свой ум» и «низких», «напрягающих свою силу», но членилось на десять более мелких социальных рангов, состоящих в многоступенчатой зависимости друг от друга. Сословия различались правами и обязанностями по отношению к вышестоящим и нижестоящим; их также отличали определенные установления в материальной и духовной жизни. Так, согласно трактату «Гуаньдзы», «одежда распределяется в зависимости от ранга, богатства используются, соизмеряясь с жалованием, питье и еда имеют меру, одежда — установление, жилища — правила. При жизни люди соблюдают различия в шапках, одежде, жалованье, полях и усадьбах, а после смерти есть установления относительно их внутреннего и внешнего гроба, савана, головной накидки, могильной ямы и надмогильного холма» (Крюков М.В., 1968, с. 21).

Так письменные и этнографические данные из истории других народов в какой-то мере способствуют приближенному пониманию сложной и почти не восстановимой по археологическим данным структуры общества Кавказа II тысячелетия до н. э.

Абесадзе Ц.Н., Бахтадзе Р.А., Двали Т.Н., Джапаридзе О.М., 1958. К истории медно-бронзовой металлургии Грузии. Тбилиси. На груз. яз.

Абесадзе Ц.Н., 1969. Производство металла в Закавказье в III тысячелетии до н. э. (Куро-аракская культура). Тбилиси. На груз. яз. с рус. рез.

Абесадзе Ц.Н., 1974а. К истории медно-бронзовой металлургии триалетской культуры // РКТМЭ. Тбилиси. I. На груз. яз. с рус. рез.

Абесадзе Ц.Н., 1974б. Химическое изучение металлических предметов из курганов Квемо-Картли // РКТМЭ. Тбилиси. II. На груз. яз. с рус. рез.

Абесадзе Ц.Н., Бахтадзе Р.А., 1987. Из истории древнейшей металлургии Грузии // Кавказ в системе палеометаллических культур Евразии. Тбилиси.

Абибуллаев О.А., 1953. Раскопки холма Кюльтепе // КСИИМК. Вып. 51.

Абибуллаев О.А., 1959а. Раскопки холма Кюльтепе близ Нахичевани в 1955 г. // МИА. № 67.

Абибуллаев О.А., 1959б. Археологические раскопки в Кюльтепе. Баку. На азерб. яз.

Абибуллаев О.А., 1961а. Энеолитическая культура Азербайджана: (По материалам Кюльтепе) // МАД, т. 2.

Абибуллаев О.А., 1961б. Материалы Шахтахтинского погребения // ИАН АзССР. 5.

Абибуллаев О.А., 1963. Некоторые итоги изучения холма Кюльтепе в Азербайджане // СА. № 3.

Абибуллаев О.А., 1965а. Остатки жилищ во втором слое поселения Кюльтепе около Нахичевани // МИА. № 125.

Абибуллаев О.А., 1965б. К вопросу о древней металлургии Азербайджана: (По материалам поселения Кюльтепе) // МИА. № 125.

Абибуллаев О.А., 1965в. Погребальные памятники из поселения Кюльтепе // АИА.

Абибуллаев О.А., Алиев В.Г., 1970. Памятники эпохи бронзы Нахичеванской АССР // МВСПИАЭИ, 1969 г.

Абибуллаев О.А., 1982. Энеолит и бронза на территории Нахичеванской АССР. Баку.

Абрамишвили Р.М., Микеладзе Т.К., 1965. Археологические раскопки на строительных площадках Ингур-ГЭС в 1964 г. // Объединенная науч. сес. Зугдидского ист.-этногр. музея и Ин-та истории, археологии и этнографии АН ГССР. Зугдиди.

Абрамишвили Р.М., 1976. Археологические исследования на новостройках Большого Тбилиси // АИН ГССР.

Абрамишвили Р.М., Гигуашвили Н.И., Кахиани К.К., 1980. Археологические памятники Грмахевистави. Тбилиси.

Абдушешвили М.Г., 1966. К краниологии древнего и современного населения Кавказа. Тбилиси.

Авалишвили Г.Б., 1964. Энеолитическое поселение в окрестностях Тбилиси // Археол. сб.: Тр. VII Всесоюз. студ. конф. Л.

Аветисян П.С., 1986. Раскопки в Мастаре // АО 1986 г.

Азизян Г.А., 1963. О черепах из энеолитических погребений в районе Шенгавита // ИФЖ. 3.

Алекперов А.И. 1986. Терракота древнего Азербайджана: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Киев.

Алекперов А.К., 1927. Поездка в Зангезур и Начихеванский край // ИООИА.

Алекперов А.К., 1937. Крашеная керамика Нахичеванского края и Ванское царство // СА. IV.

Алекперов А.К., 1960. Археологические обследования Нахичеванских районов Азербайджанской ССР в 1936 г. // ИАЭА.

Алексеев В.П., Мкртычян Р.А., 1989. Палеоантропологический материал из погребений в Армении и вопросы генезиса населения куро-аракской культуры // СЭ. № 1.

Алексеев В.П., 1974. Происхождение народов Кавказа. М.

Алексеев В.П., 1989. Историческая антропология и этногенез. М.

Алекшин В.А., 1977. Социальный строй раннеземледельческих обществ по погребальным памятникам культур Средней Азии и Ближнего Востока: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.

Алиев В.Г., 1962. Новый памятник бронзового века в Нахичевани // ИАН АзССР. 2. На азерб. яз. с рус. рез.

Алиев В.Г., 1963. Крашеная керамика Кюльтепе II // ДАН АзССР, т. 19, № 5. На азерб. яз. с рус. рез.

Алиев В.Г., 1966. Культура расписной керамики в Азербайджане: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Баку.

Алиев В.Г., 1967. Новые материалы о культуре расписной керамики в Азербайджане // СА. № 1.

Алиев В.Г., 1968. Джульфинские археологические находки // ИАН АзССР. 3.

Алиев В.Г., 1971. Археологические раскопки в урочище Баба-Дервиш // СА. № 2.

Алиев В.Г., 1972. Археологические раскопки на холме Кюльтепе II // СА. № 3.

Алиев В.Г., 1973. К вопросу хронологии культуры расписной керамики в Азербайджане // МКА. VII. На азерб. яз. с рус. рез.

Алиев В.Г., 1976. Исследование Оглангалы // АО 1975.

Алиев В.Г., 1977. Культура расписной керамики эпохи бронзы в Азербайджане. Баку. На азерб. яз.

Алиев В.Г., 1983а. Культура эпохи средней бронзы Азербайджана: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Тбилиси.

Алиев В.Г., 1983б. Древние соляные копи в Нахичевани // ИАН АзССР. 4. На азерб. яз. с рус. рез.

Алиев В.Г., Исмаилов 1969. Новые находки культуры расписной керамики в бассейнах рек Гуру чай и Кенделенчай // ИАН АзССР. 2.

Амиранашвили Ш.Я., 1947. Серебряный кубок из Триалети // ВДИ. № 2.

Амиранашвили Ш.Я., Надимашвили С.И., 1961. Итоги работ 1956 и 1960 гг. историко-археологической экспедиции по изучению древнейшего Шида-Картлийского селища Гудабертка-Цихаагора // Итоги полевых археологических исследований на территории Грузинской ССР в 1960 г. Тбилиси. На груз. яз.

Амиранашвили Ш.Я., Надимашвили С.И., 1962. Итоги работ 1961 г. // Итоги полевых археологических исследований на территории Грузинской ССР в 1961 г. Тбилиси.

Андреева М.В., 1987. Рец. на кн.: Кавтарадзе Г.Л. К хронологии эпохи энеолита и бронзы Грузии // СА. № 4.

Апакидзе А.М., Николаишвили В.Н., 1984. Раскопки в Мцхета // АО 1982 г.

Апакидзе А.М., Бурчуладзе А.А., 1987. Радиоуглеродное датирование археологических и палеоботанических образцов Грузии. Тбилиси.

Аполлоний Родосский, 1964. Аргонавтика / Пер., введ. и примеч. Г.Ф. Церетели. Тбилиси.

Аракелян Б.Н., 1951. Гарни I: Результаты раскопок 1949–1950 гг. Ереван.

Аракелян Б.Н., Мартиросян А.А., 1967. Археологическое изучение Армении за годы советской власти // СА. № 1.

Арешян Г.Е., 1970. Материалы из раскопок Кармирбердского (Тазакендского) могильника в Музее Грузии // ВЕГУ. № 1.

Арешян Г.Е., 1972. Материалы из раскопок Мохраблура 1970 г. // ВЕГУ. № 1.

Арешян Г.Е., 1973. Малоазийские формы в керамике Армении среднего бронзового века // СА. № 4.

Арешян Г.Е., 1976. Поселения III–I тысячелетия до н. э. в северных предгорьях Араратской долины // II РНКПКИА: ТД.

Арешян Г.Е., 1978. Искусство куро-аракской культуры // II Междунар. симпоз. по арм. искусству. Ереван.

Арешян Г.Е., 1979. Курганы Арича // АО 1978 г.

Арешян Г.Е., 1980а. Норабац — новый памятник эпохи бронзы // АО 1979 г.

Арешян Г.Е., 1980б. Элементы религиозных представлений эпохи зарождения городской цивилизации: (По материалам куро-аракской культуры) // Конф. «Идеологические представления древних обществ»: ТД. М.

Арешян Г.Е., 1985а. Новонайденное курганное поле у южного подножия горы Арагац // Всесоюз. археол. конф. «Достижения советской археологии в XI пятилетке»: ТД. Баку.

Арешян Г.Е., 1985б. Охранные раскопки в с. Маисян // АО 1983 г.

Арешян Г.Е., 1985в. Отражение индоевропейской мифологии в памятниках искусства Восточной Армении среднего и позднего бронзового века // IV Междунар. симпоз. по арм. искусству. Ереван.

Арешян Г.Е., 1986. Курганы в Маисяне // АО 1984 г.

Арешян Г.Е., 1987. Опыт интерпретации изобразительной композиции кубка из кургана «Корух-таш» в Триалети // Респ. науч. сес., посвящ. итогам полевых этногр. и фольклорных исслед. в АрмССР 1984–1985 гг.: ТД. Ереван. На арм. яз.

Арешян Г.Е., 1988а. Маисянские курганы // АО 1985 г.

Арешян Г.Е., 1988б. Индоевропейский сюжет в мифологии населения междуречья Куры и Аракса II тысячелетия // ВДИ. № 4.

Арешян Г.Е., 1989. Триалетская культурная эпоха (секвенция) и ее хронологическое положение // НСПИПАИ АрмССР, 1987–1988 гг. На арм. яз.

Арешян Г.Е., 1991. Соотношение типов хозяйства и развитие культур в раннем и среднем бронзовом веке Армянского Нагорья и Южного Кавказа // Мировая культура: Традиции и современность. М.

Арешян Г.Е., Кафадарян К.К., 1975. Рождение монументальной архитектуры Армении // Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник 1974 г. М.

Арешян Г.Е., Кафадарян К.К., Симонян А.Е., Тирацян Г.А., Калантарян А.А., 1977. Археологические разведки в Аштаракском и Наирийском районах // ВОН. На арм. яз.

Арешян Г.Е., Симонян А.Е., 1988. Работы в Иджеванском районе // АО 1986 г.

Арешян Г.Е., Оганесян В.Э., Мурадян Ф.М., Аветисян П.С., 1990. Конец среднего бронзового века в междуречье Аракса и Куры // ИФЖ. 1.

Артемьев В.А., Бутомо С.В., Дрожжин В.М., Романова Е.Н., 1961. Результаты определения абсолютного возраста ряда археологических и геологических образцов по радеоуглероду С₁₄ // СА. № 2.

Археологические экспедиции Государственного музея Грузии, 1971, 1974, 1975, 1978. Тбилиси.

Археология Грузии, 1959. Тбилиси. На груз. яз.

Асланов Г.М., Ваидов Р.М., Ионе Г.И., 1959. Древний Мингечаур. Баку.

Атаев Д.М., 1986. Бассейн р. Сулак в эпоху ранней и средней бронзы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.

Атаев Д.М., Кушнарева К.Х., 1966. Два поселения в урочище Чинна (горный Дагестан) // КСИА. Вып. 108.

Ахундов Д.А., Алиев В.Г., 1977. Реконструкция городов-крепостей и цитаделей древней Нахичевани // УЗМВСО АзССР. X, 2.

Ахундов Т.И., 1987. Историческая топография поселений и система расселения в Северо-Восточном Азербайджане (середина III — середина II тысячелетия до н. э.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. Л.

Ашуров С.Г., 1992. Керамика эпохи ранней бронзы Нахичевани: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Баку.

Среди древних памятников Кавказа особое место принадлежит монументальным гробницам-дольменам (от кельтских слов: tol — стол, men — камень, «каменный стол». Filip Jan, 1966, s. 297). Стоявшие по лесистым горам Причерноморья (включая Абхазию) и Прикубанье, ныне они большей частью представляют собой развалы каменных плит. Впервые обратил на них внимание академик П.С. Паллас. Он бегло описал дольмены у ст. Фонталовской, думая, что их построили черкесы (Pallas P.S., 1803, s. 278, 279). В 1818 г. подобные памятники были обнаружены на р. Пшаде (Marigney Т. de, 1921, p. 109–111; Мариньи де, 1974, с. 318), а несколько позже — в верховьях р. Абин и в районе Джубги (Bell J.S., 1841, p. 146, 147). В 40-е годы XIX в. высказывалось мнение, что кавказские дольмены могли быть созданы киммерийцами (Montpereux de D., 1843, p. 46, 47) и даже ахеянами, прибывшими с «Язоном во время путешествия его в Колхиду» (Ашик А.Б., 1846, с. 125, 126). Долгие годы дольмены изучались как памятники «классической» (античной) археологии (Историческая записка, 1890, с. 4–8), порождая самые различные теории о своем возникновении. Так, в 1865 г. А. Бонштеттен высказал мнение об их индийских корнях (Bonstetten A. de, 1865, p. 45, 46, 52, 53), а Ф.С. Байерн считал, что дольмены не могут быть «свойственны одному какому-нибудь народу». Он пытался систематизировать их в хронологические группы и методом сопоставления ориентировок наметить наиболее древние (исходные) сооружения (Байерн Ф.С., 1871, с. 312–315; 1882, с. 10–14).

Впервые раскопками дольменов занялся в 1869–1870 гг. Н.Л. Каменев. Им проводились работы по рекам Белой и Фарс, возле станиц Абадзехской, Даховской и Царской (ныне ст-ца Новосвободная). В результате его раскопок в дольменах были обнаружены предметы раннего облика (проушной топор, тесло, нож и пр.). По его мнению, дольмены в качестве гробниц использовались длительное время и даже в XVIII–XIX вв. во время эпидемий «моровой язвы среди горцев» (Каменев Н.Л., 1870). Интерес к древним постройкам оживлялся с каждым годом. Известный кавказовед А.П. Берже, выступая 9 декабря 1873 г. в Тифлисе на открытии Общества любителей кавказской археологии, уделил дольменам особое внимание, ибо они встречаются в приморских странах всего мира и, по его мнению, могут быть отнесены к «последним годам периода шлифованного камня», т. е. к неолиту (Берже А.П., 1875, с. 1–3, 17).

Огромное значение дольменам как памятникам необычайной важности в изучении прошлого Кавказа придавал А.С. Уваров, требуя тщательно их фиксировать и обмерять (V археологический съезд, 1882, с. 10 и след.). Он мечтал о создании труда, в котором дольмены Кавказа были бы рассмотрены на фоне мегалитов мира (Уваров А.С., 1876, с. 269–290; 1878, с. 245–274). К сожалению, его замысел не был полностью осуществлен. Однако главным исследователем дольменов Кавказа, изучавшим их с 1878 по 1886 г., был казачий офицер Е.Д. Фелицын, создавший сводную работу, посвященную этим памятникам. Он описывает 29 пунктов с дольменными местонахождениями, дает характеристику памятникам, останавливаясь на таких деталях, как ориентация сооружений, обряд погребений, декор. Раскопки, развернутые им, позволили собрать некоторый археологический материал. К сожалению, автор главное внимание обращал лишь на поздние предметы, что заставило его усомниться в достаточно глубокой древности кавказских сооружений (Фелицын Е.Д., 1904, с. 6–12, 36).

Не прошла мимо дольменов в своих научных интересах известный археолог П.С. Уварова. Ею были не только предприняты обмеры и раскопки отдельных построек (Уварова П.С., 1891, с. 21–56), но и намечены группировки дольменных памятников, описаны отдельные местонахождения (Уварова П.С., 1990а, с. 197, 198; 1904, с. 170–175). По ее инициативе изучением дольменов занялся В.М. Сысоев. Им было описано 146 памятников Прикубанья, отмечены типологические черты виденных им построек (Сысоев В.М., 1904, с. 89–140). Он считал, что культура народа, оставившего дольмены, была очень низка: «переходная от камня к бронзе и даже железу» (по его мнению, этот народ мог жить в II–III вв. н. э., «а может быть, и позже»). Обитая в странах «Старого Света, прилегающих к Средиземному морю», строители дольменов, возможно, являлись «кельтическим племенем» (Сысоев В.М., 1898, с. 9). Научные труды В.М. Сысоева важны не теоретическими построениями, а своей фактологической частью. В это же время в Причерноморье работал археолог В.И. Сизов, раскопавший два дольмена у г. Геленджика и ст-цы Натухайской. Здесь были найдены вещи, которые, по его же словам «встречаются в эпоху так называемого каменного века» (Сизов В.И., 1889, с. 1–5). Трудно перечислить всех, кто в той или иной степени интересовался дольменами. Это были местные учителя, журналисты, путешествующие ботаники, географы, геологи, русские и зарубежные ученые-историки (детальнее см.: Marcovine V.I., 1963, p. 42–51; Марковин В.И., 1972, с. 30–46). Собранный материал позволил подойти к первым научным обобщениям. Такие попытки предпринял Э. Шантр. Он создал карту распространенных кавказских дольменов и попробовал сопоставить их архитектуру с памятниками Сирии, Индии и других стран (Chantre Ernest, 1885, p. 54–64). Интересно, что другой ученый Ж. де Морган на предложенной им карте дольменов отметил как «дольменную» территорию Абхазии, хотя к концу XIX в. они здесь еще не были известны (Morgan de J., 1889, p. 190; Морган Ж. де, 1923, с. 236–240).

С обобщающими данными о дольменах Кавказа неоднократно выступал в печати академик Д.Н. Анучин. Первоначально отказываясь как-либо датировать дольмены (Анучин Д.Н., 1884, с. 235), он в дальнейшем считал их довольно поздними — эпохи железа, ссылаясь на находки Е.Д. Фелицына (Анучин Д.Н., 1893, с. 934, 935). По его мнению, не существовало особого «дольменного народа», а в древности практиковался единообразный обычай хоронить в массивных сооружениях. Он был распространен на обширной территории (Анучин Д.Н., 1913, с. 574–577).

Мнение о позднем происхождении кавказских дольменов стало утверждаться в науке, так как их строительство приписывали даже таким племенам, как сарматы, аланы, готы (Толстой И.И., Кондаков Н.П., 1890, с. 97–104).

Резкий поворот в изучении дольменов произошел в результате раскопок Н.И. Веселовского, предпринятых им в Прикубанье в 1894–1914 гг. Исследование двух дольменов у ст-цы Царской позволило выявить большое количество предметов явно древнего происхождения (ОАК за 1898 г., с. 33–38). Первоначально он датировал их скифским временем «за несколько лет до Р.Х.» (Археологические известия…, 1897, с. 289), а затем — этапом «раннего развития микенской культуры до 1500–1200 гг. до н. э.» (Веселовский Н.И., 1910, с. 7). Новосвободненские дольмены (их теперь так называют) привлекли внимание специалистов. Им посвящена огромная литература. Почти все крупные ученые, занимающиеся памятниками эпохи бронзы Юго-Восточной Европы и Кавказа, интересовались и этими древними постройками. Большое внимание изучению древностей ст-цы Новосвободной уделял известный археолог-кавказовед А.А. Иессен (Иессен А.А., 1950, с. 157–200; 1961, с. 19–22). Этим же дольменам посвящена специальная монография (Попова Т.Б., 1963), но, так как содержавшийся в них инвентарь имеет майкопский облик, они представляют интерес для изучения не только дольменной, но и майкопской археологической культуры (Формозов А.А., 1965, с. 65 и след.; Мунчаев Р.М., 1975, с. 241–253, 315 и след.; см. его статью «Майкопская культура» в этом выпуске).

Яркие находки, сделанные Н.И. Веселовским, еще более всколыхнули интерес к дольменным памятникам. Любители старины стали описывать древние постройки, а местные власти принимать некоторые меры к их охране (детальнее см.: Марковин В.И., 1974а, с. 308–311). Среди исследователей начала XX в. следует вспомнить Н.Е. Талицкого и Г.Н. Сорохтина. Первый из них сделал ценные наблюдения по ориентации дольменов, их декоративному оформлению. Датировал он их «каменным веком» (Талицкий Н.Е., 1912, с. 96 и след.), второй дал четкое описание 49 дольменов, расположенных по линии г. Новороссийск — с. Пшада. Им была предложена также типология дольменных построек (Сорохтин Г.Н., 1915, с. 90–104; с. 34 и след.).

После гражданской войны работы по изучению древностей Западного Кавказа были возобновлены. В первую очередь следует отметить открытие дольменов в Абхазии. Это произошло в 1925 г., когда их нашли у оз. Амткел, а затем у сел. Ачандары (Стражев В.И., 1926, с. 125–127). С 1930 г. были начаты раскопки некоторых из них (Ivaščenko M.M., 1932. s. 98-103; Иващенко М.М., 1935, с. 9 и след.). В 30-е годы продолжались поиски и фиксация дольменных сооружений на территории Прикубанья и Причерноморья, что позволило сделать новую попытку обобщить накопленный материал (Лещенко А.Ф., 1925, с. 89–94; 1931, с. 237–257). Однако главное внимание ученых было направлено на выработку хронологической шкалы древностей Кавказа и всего юга нашей страны. Не последнее место среди них занимали дольмены, прежде всего, Новосвободненские гробницы. В эту работу включились советские и зарубежные ученые (А.М. Тальгрен, Ю.В. Готье, А.В. Шмидт, А.А. Миллер, А. Европеус, А.А. Иессен, Ф. Ганчар, Б.А. Куфтин, М.И. Артамонов и др.). Создание такой хронологии растянулось на многие годы. Начатая в 30-е годы, она не закончена по сей день, хотя уже намечены основные хронологические вехи для памятников эпохи бронзы Кавказа. Для дольменных памятников типа Новосвободной А.А. Иессеном была предложена дата 2300–2000 гг. до н. э. (Иессен А.А., 1962, с. 19–22). Ею как своеобразным хронологическим ориентиром и сейчас еще пользуются ученые-кавказоведы, хотя несомненно, что она требует некоторого удревнения.

В 1949 г. вышла книга Б.А. Куфтина, в которой он предложил каждый дольмен рассматривать как семейно-родовую усыпальницу, а наиболее древние из них (и «большие» по величине) датировать рубежом III–II тысячелетий до н. э. Он считал возможным связывать культуру дольменов с «кобаньской культурой», имея в виду колхидскую культуру, которая была выделена несколько позже выхода в свет его книги (Куфтин Б.А., 1949, с. 267–289, 312–323). В последнем утверждении Б.А. Куфтин, очевидно, не прав, так как материалы колхидско-кобанского времени лежат в верхних напластованиях дольменов и часто отделяются стерильными прослойками от из основного содержимого.

Развернувшиеся в Абхазии в 1950-1960-е годы работы по изучению дольменов (Бжания В.В., 1967, с. 102–112) дали Л.Н. Соловьеву повод к выделению особой «южнодольменской культуры», которая, по его мнению, базируясь на абхазской территории, сказалась в дальнейшем на распространении дольменов по Прикубанью и вдоль побережья Черного моря. Он связывал культуру западнокавказских дольменов с предполагаемым движением малоазийских племен «кашков», рассматривая это движение как универсальный культурнообразующий процесс, под влиянием которого возникла даже фатьяновская культура (Соловьев Л.Н., 1958, с. 150–165). Несмотря на то что теория Л.Н. Соловьева была многими учеными воспринята пессимистически (Мелихов А.Н., 1960, с. 28–37; Марковин В.И., 1960, с. 284; Джапаридзе О.М., 1961, с. 215, 231, 232), она еще находит отражение в отдельных научных трудах (Анчабадзе З.В., 1964, с. 125, 126; Федоров Я.А., 1974, с. 75, 76).

Дольмены Абхазии в 50-х годах и позже изучались О.М. Джапаридзе. Им выделено несколько хронологических напластований в дольменах, датируемых от 2400 до 1800 гг. до н. э., систематизированы как сами сооружения, так и сопутствующий им инвентарь (Джапаридзе О.М., 1959, с. 82–103; 1961, с. 215–238; 1976, с. 295 и след.; 1991, с. 196–199, 299).

В 1960 г. вышла из печати сводка всех известных к тому времени дольменов, созданная Л.И. Лавровым. В этой работе имеются таблицы дольменных габаритов, а сами памятники сведены к небольшому количеству типов с вариантами (Лавров Л.И., 1960, с. 102 и след.). Работа эта является важным справочником по дольменам Кавказа. Несомненно, для рассматриваемой темы определенный интерес представляют исследования А.А. Формозова и А.Д. Столяра древних поселений Прикубанья. Они дали возможность выделить этапы майкопской культуры и охарактеризовать ее инвентарь (Формозов А.А., Столяр А.Д., 1960, с. 107–114; Формозов А.А., 1965, с. 108–124, 145–158; 1966, с. 76–87), а это, в свою очередь, позволило в дальнейшем более четко представить чисто дольменный инвентарь. Правда, в последнее время некоторые из памятников, обнаруженных А.А. Формозовым и А.Д. Столяром (Мешоко, Скала), предлагают считать относящимися к более раннему, еще домайкопскому времени (Нехаев А.А., 1992). Это не меняет сути дела — дольменные находки составляют особый круг археологического материала.

Здесь необходимо отметить также создание Ю.Н. Вороновым археологической карты Абхазии, в которой не последнее место занимают дольмены (Воронов Ю.Н., 1969, с. 19 и след.). Среди этнографов в последние годы большое внимание дольменным памятникам уделял Ш.Д. Инал-Ипа в связи с изучением проблемы происхождения абхазского народа (Инал-Ипа Ш.Д., 1965, с. 64, 68, 81–86; 1971, с. 25 и след.; 1976, с. 71 и след.).

С 1967 г. к исследованию дольменов Прикубанья и Причерноморья приступила специальная экспедиция Института археологии АН (руководитель В.И. Марковин), которой были описаны многие дольменные памятники западной части Кавказа. В итоге этих работ были опубликованы отдельные статьи и обобщающие работы (Марковин В.И., 1973а, с. 3–23; 1974б; 1978; 1985а; Markovine V.I., 1974, p. 8–31), которые вызвали ряд откликов (Резепкин А.Д., 1977; Воронов Ю.Н., 179, с. 45–57; 1980, с. 321–325; Формозов А.А., 1980; Цвинария И.И., 1990, с. 61–66). Изучение материалов, полученных этой экспедицией, оживило интерес к дольменным памятникам, что нашло отражение в ряде статей В.А. Сафронова, Н.И. Николаевой, А.Д. Резепкина, М.Б. Рысина и других археологов. Об этих работах будет еще говориться в дальнейшем. Здесь же надо отметить новые полевые исследования, развернувшиеся начиная с 1975 г. в Абхазии (И.И. Цвинария) и в Краснодарском крае (А.Д. Резепкин, В.И. Марковин, М.К. Тешев, А.П. Кононенко, М.Б. Рысин и др.). Особо следует отметить раскопки подкурганных дольменов в урочище Клады у ст-цы Новосвободной и уникального кургана Псынако 1 с дольменом в районе г. Туапсе (Марковин В.И., 1985а, с. 80–88; 1991а, с. 51, 52; 1991б, с. 64–71, табл. XII–XV; Марковин В.И., Тешев М.К., 1986; Резепкин А.Д., 1987б, с. 26–33; Тешев М.К., 1988, с. 164–169). Параллельно с полевыми работами проводились также чисто кабинетные исследования (Марковин В.И., 1979, с. 21–23; 1980б, с. 37–43; 1982а, с. 25–32; 1984, с. 3–8; 1985б, с. 3–15; 1992в, с. 90–94; рис. 4-10; Резепкин А.Д., 1988, с. 156–161; 1989; Рысин М.Б., 1992а; 1992б, с. 215–223).

Подводя итог этому очень сжатому обзору, в котором упомянуты далеко не все исследователи и их труды, следует сказать, что, несмотря на усилия многих поколений ученых, дольмены до сих пор остаются слабоизученными памятниками. Они нелегко раскрывают и свои конструктивные особенности, и свое содержимое. И все же основные данные, характеризующие эти монументальные постройки Западного Кавказа, уже собраны. Ознакомимся с ними.

Картографирование местонахождений дольменов, обнаруженных за весь почти 200 — летний период их изучения, позволило очертить территорию, занимаемую ими на Западном Кавказе. Она простирается вдоль Черного моря, достигая в длину до 480 кв. км, ширина ее варьирует от 30 до 75 км. Наиболее южные из дольменов обнаружены возле г. Очамчиры, по Кодорскому хребту и р. Кодори, северные расположены на Таманском полуострове. Вся эта достаточно обширная территория покрыта горными лесами. В зоне, лишенной гор, можно назвать всего три пункта, где были обнаружены дольмены. Эти мысы Фанталовский и Тузла на Тамани и окрестности аула Уляп на р. Лабе (карта 4). Всего известны сейчас 194 пункта с дольменными постройками (Марковин В.И., 1978, с. 19–54). Последними среди них являются местонахождения близ с. Васильевка (р. Озерейка) в районе г. Новороссийска (Кононенко А.П., 1988, с. 27), в Усть-Сахрае (Джанхот И., 1992, с. 36, 37) и по р. Небуг (Анфимов И.Н., 1992, с. 37–39). К сожалению, во многих из них уже давно нет дольменов, но при картографировании учтены все известные местонахождения. По самым скромным подсчетам (по два дольмена на неизученную группу), можно говорить сейчас о не более чем 2400 древних постройках, некогда воздвигнутых на территории Западного Кавказа. Из них в целом виде возвышается сейчас не более 20 %. Из указанного количества памятников раскопано археологами не более 160 построек.

Карта 4. Распространение дольменов на Западном Кавказе.

а — дольмены и дольменные группы.

1 — сел. Шедок; 2 — ст-ца Баговская, р. Гурмай; 3 — ст-ца Батовская, Серегина Поляна; 4 — ст-ца Баговская, Журовая Поляна; 5 — ст-ца Баговская, Башенковая Поляна; 6 — хут. Кизинка, р. Кизин-чи (Кизинка); 7 — ущелье р. Губе; 8 — ст-ца Баракаевская, р. Губе; 9 — ст-ца Баракаевская, колхозные земли; 10 — местонахождение между станицами Баракаевской и Новосвободной, II — ст-ца Махошевская; 12 — ст-ца Новосвободная, «Богатырская дорога (поляна)»; 13 — ст-ца Новосвободная, р. Фарс; 14 — ст-ца Новосвободная, Клады; 15 — ст-ца Новосвободная, Длинная Поляна; 16 — пос. Махош-Поляна; 17 — ст-ца Тульская; 18 — ст-ца Абадзехская; 19 — ст-ца Абадзехская, дорога к пос. Каменномостскому; 20 — ст-ца Абадзехская, местонахождение между реками Большой Хаджох и Малый Хаджох; 21 — пос. Каменномостский, турбаза; 22 — пос. Каменномостский, р. Белая; 23 — пос. Каменномостский, урочище Мешоко; 24 — пос. Каменномостский, дорога на хут. Бойкина Поляна; 25 — хут. Бойкина Поляна; 26 — ст-ца Даховская, Дегуакская Поляна; 27 — ст-ца Даховская, дорога к сел. Темнолесскому; 28 — сел. Темнолесское (Мезмай); 29 — сел. Темнолесское, р. Курджипс; 30 — сел. Хамышки, Цербелева Поляна; 31 — сел. Хамышки; 32 — р. Сахрай; 33 — пос. Гузерипль; 34 — ст-ца Самурская; 35 — Ульский аул (Уляп); 36 — ст-ца Кабардинская; 37 — сел. Гунайка; 38 — сел. Гойтх; 39 — хут. Перевальный; 40 — сел. Шаумян, р. Пшиш; 41 — с. Садовое, Мильконова Щель; 42 — сел. Садовое, гора Индюк; 43 — сел. Фанагорийское; 44 — сел. Безымянное; 45 — сел. Пятигорское; 46 — ст-ца Саратовская; 47 — ст-ца Крепостная, р. Афипс; 48 — ст-ца Афипская; 49 — ст-ца Убинская, р. Великий Убин; 50 — ст-ца Убинская, гора Убин-Су; 51 — ст-ца Убинская, «Запорожские источники»; 52 — ст-ца Дербентская; 53 — р. Иль; 54 — ст-ца Холмская; 55 — ст-ца Холмская, гора Паник; 56 — ст-ца Холмская, «Сосновый Пост»; 57 — ст-ца Холмская, р. Хабль; 58 — р. Большой Бугундыр; 59 — ст-ца Ахтырская; 60 — ст-ца Эриванская, р. Большой Бугундыр; 61 — ст-ца Эриванская, р. Абин; 62 — ст-ца Эриванская, слияние рек Абин и Крученой; 63 — ст-ца Эриванская, дорога к ст-це Шапсугской; 64 — ст-ца Шапсугская; 65 — ст-ца Шапсугская, хребет Адегой; 66 — ст-ца Нижнебаканская; 67 — б. сел. Чокрай-Кой; 68 — мыс Тузла; 69 — ст-ца Натухайская; 70 — сел. Варваровка; 71 — ст-ца Раевская; 72 — пос. Цемдолина; 73 — ст-ца Гайдук; 74 — хребет Маркотх; 75 — гора Дооб; 76 — сел. Марьина Роща; 77 — г. Геленджик, бухта; 78 — г. Геленджик; 79 — с. Адербиевка; 80 — пос. Спорный; 81 — р. Жанэ; 82 — пос. Бета; 83 — р. Туапсе; 84 — сел. Пшада; 85 — сел. Береговое; 86 — сел. Архипо-Осиповка; 87 — пос. Вуланский; 88 — пос. Джубга; 89 — ст-ца Тенгинская; 90 — сел. Подхребтовое; 91 — с. Новомихайловка; 92 — пос. Каменный Карьер; 93 — Армянский хутор; 94 — ст-ца Кривенковская; 95 — сел. Георгиевское; 96 — сел. Малое Псеушхо; 97 — сел. Анастасиевка; 98 — местечко Адигналово; 99 — урочище «3-я рота»; 100 — р. Псинеф; 101 — сел. Большое Псеушхо; 102 — сел. Дедеркой; 103 — пос. Пасека; 104 — сел. Шепси; 105 — хут. Голубева Дача; 106 — сел. Шхавит; 107 — аул Красноалександровский I; 108 — аул Красноалександровский II, гора Бжекож; 109 — аул Красноалександровский II; 110 — урочище «Болса»; 111 — гора Хунагет; 112 — ущелье Капабье; 113 — местонахождение между аулами Красноалександровскими II и III; 114 — аул Красноалександровский III; 115 — пос. Чертов Мост; 116 — хребет Мезецу; 117 — сел. Кировское; 118 — сел. Тихоновка; 119 — сел. Лазаревское; 120 — сел. Волконка; 121 — р. Чухукх; 122 — сел. Солоники; 123 — сел. Зубова Щель; 124 — сел. Головинка; 125 — сел. Большой Кичмай; 126 — сел. Верхний Кичмай; 127 — р. Бзыч; 128 — сел. Солох-аул, гора Аутль; 129 — сел. Бабук; 130 — сел. Дагомыс, р. Западный Дагомыс; 131 — сел. Дагомыс, р. Восточный Дагомыс; 132 — с. Ажек; 133 — сел. Медовеевка; 134 — пос. Красная Поляна, р. Монашка; 135 — пос. Красная Поляна, р. Кукерту; 136 — пос. Красная Поляна, гора Ачишхо; 137 — дорога в сел. Эсто-Сады; 138 — р. Лаура; 139 — сел. Аигба; 140 — сел. Ковалевское; 141 — сел. Гантиади; 142 — сел. Ачмарда; 143 — сел. Отхара; 144 — р. Мчишта; 145 — сел. Куланурхва; 146 — сел. Ачандара; 147 — сел. Хабью; 148 — р. Агурипста; 149 — сел. Псху; 150 — пос. Санчар; 151 — р. Баул; 152 — хут. Решевей; 153 — хут. Доу; 154 — р. Маденга; 155 — р. Гумрипш; 156 — сел. Анухва Абхазская; 157 — г. Новый Афон; 158 — сел. Верхняя Эшера; 159 — пос. Цугуровка; 160 — сел. Шрома; 161 — сел. Прцха; 162 — гора Ахупач; 163 — сел. Сули; 164 — сел. Азанта; 165 — р. Джампал; 166 — сел. Чхалта; 167 — сел. Ахуца-Джгерда; 168 — г. Очамчира; 169 — сел. Михельрипш; 170 — пос. Троицкий; 171 — у. Пхиста; 172 — сел. Абгархук; 173 — с. Васильевка; 174 — сел. Большие Хутора; 175 — ст-ца Неборджаевская; 176 — р. Догуаб; 177 — хут. Полковничий; 178 — сел. Дефановка; 179 — аул Псебе; 180 — р. Небуг; 181 — р. Челепси; 182 — хут. Шубинка; 183 — сел. Холодный Родник; 184 — р. Шойкопси; 185 — урочище Кубыши; 186 — хут. Алтубинал; 187 — сел. Якорная Щель; 188 — р. Лоо; 189 — р. Маратучка; 190 — хут. Порошки, р. Фарс; 191 — сел. Хуап.

Дольмены большей частью образуют группы с небольшим количеством сооружений (до 10–12), но известны целые дольменные поля. Такие огромные некрополи можно еще видеть на р. Кизинке (Кизинчи) близ ст-цы Батовской (хут. Кизинка), где зафиксировано к 1971 г. 564 постройки. Большинство, к сожалению, представляют развалы (Markovine V.I., 1974). Значительное количество дольменов (не менее 300) было зафиксировано Е.Д. Фелициным на Богатырской дороге (поляне) близ ст-цы Новосвободной (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 72–83) и возле пос. Каменномостского (Хаджох). В этой «Кожжохской группе» он насчитал 210 построек и 50–70 памятников, по его словам, остались неизученными (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 39–54). Известная Дегуакская Поляна у ст-цы Даховской содержала «более 200» сооружений (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 67–71). В 1975 г. здесь еще можно было видеть развалы 140 дольменов (Марковин В.И., 1978, с. 22, 23).

В зависимости от зон простирания тех или иных горных пород (известняки, песчаники, сланцы, кристаллические породы) меняется и материал, из которого сделаны дольмены. Почти всегда это местный камень.

Дольмены встречаются довольно высоко в горах. Так, на хребте Мезецу (Мыжоцыу), почти у самой высшей его отметки, в 1029 м над уровнем моря найдены древние постройки (Шамотульский А.И., 1967, с. 164; Марковин В.И., 1978, с. 40, 41, рис. 14, 1). На значительной высоте, более 1000 м, они расположены по Панавскому и Чхалтинскому хребтам в Абхазии. Однако основная масса дольменов занимает склоны гор, не выше 250–400 м над уровнем моря. Располагаются они по долинам рек, близ горных, но довольно доступных перевалов, по обеим сторонам Главного Кавказского хребта (в пределах очерченной территории).

Дольмены, как и другие мегалитические постройки (менгиры, кромлехи), можно рассматривать как сооружения, на основе которых возникло монументальное зодчество. Изучение архитектуры кавказских дольменов в этом отношении весьма перспективно. Однако попытка связать их типологию с европейскими мегалитами (Резепкин А.Д., 1987а, с. 24–26; 1988, с. 156–160) не представляется удачной, так как при этом заведомо постулируется полная зависимость местных построек от развития галерейных, коридорных гробниц Европы. К тому же типологическая схема А.Д. Резепкина не охватывает всего многообразия западнокавказских дольменных сооружений.

Е.Д. Фелицын еще в начале XX в. предложил дробную классификацию местных дольменов (Фелицын Е.Д., 1904, с. 18–25). Она оказалась малоудобной, но легла в основу последующих разработок. Сейчас принято группировать дольмены по схеме Л.И. Лаврова (Лавров Л.И., 1960, с. 102). Предполагаемая ниже типология западнокавказских построек основана на его разработках.

Все дольмены можно разделить на четыре основных типа (табл. 62).

1. Плиточные. Они встречаются наиболее часто (более чем в 150 пунктах). Л.И. Лавров для простоты называл их «обычными».

2. Составные.

3. Корытообразные.

4. Монолитные. Это редчайший тип дольменов.

Таблица 62. Западный Кавказ. Типы дольменных памятников с разновидностями.

Плиточные дольмены: I–III — варианты (1 — пос. Ильский; 2 — бассейн р. Фарс; 3 — ст-ца Новосвободная; 4, 8 — дольмены 74 и 54 в бассейне р. Кизинка; 5 — урочище Адигналово, район Туапсе; 6 — ст-ца Шапсугская; 7, 9 — р. Аше; а, б-разновидности форм передних плит).

Составные дольмены: I–III — варианты (10, 11 — дольмены 71 и 84 Дегуакской Поляны, ст-ца Даховская; 12 — из той же местности; 13 — окрестности Туапсе; 14 — пос. Лазаревский; 15, 16 — пос. Гузерипль; 17 — с. Адербиевка).

Корытообразные дольмены: I–V — варианты (18, 19 — дольмены 52 и 532 в бассейне р. Кизинка; 20 — ст-ца Шапсугская; 21 — дольмен 5, сел. Солох-аул; 22 — сел. Солоники; 23 — р. Дедеркой; 24 — р. Аше).

Дольмены-монолиты (25 — сел. Береговое; 26 — сел. Волконка).

Рассмотрим архитектурные особенности каждого из них. Плиточные дольмены составляют примерно 94 % из общего числа памятников. Сложены они из массивных каменных плит. Среди них выделяются два конструктивно отличающихся вида памятников: дольмены, образующие камеру с четырьмя углами прямоугольной и трапециевидной формы, и дольмены, образующие камеру многоугольной формы.

Среди плиточных дольменов первого вида можно выделить несколько вариантов памятников, которые позволяют проследить изменения в их архитектуре и строительном мастерстве.

Простейшим вариантом сооружений являются постройки, найденные в Абхазии близ бывш. сел. Рождественского (между горами Ахупач и Прцха), среди упоминавшейся «Кожжохской группы» дольменов (пос. Каменномостский), у пос. Ильского, г. Геленджика и дольмен 215 бассейна р. Кизинки (у ст-цы Баговской). Эти памятники не имели отверстий (лаза), хотя, как правило, все дольмены Западного Кавказа снабжены отверстиями. Абхазские памятники достигали в длину 2,50 и 1,50 м. В меньшем из них был найден довольно архаический инвентарь (Л.Н. Соловьев считал его даже поздненеолитическим): крупный кремневый наконечник дротика с черешком и молотовидная булава (Соловьев Л.Н., 1958, с. 140, 163–167; 1960, с. 72; Воронов Ю.Н., 1969, с. 37).

Более полное представление об этой группе построек дают некоторые дольмены «Кожжохской группы». Их объединяет не только отсутствие лаза, но и прямоугольный и квадратный план камеры (габариты 1,59×1,42; 1,50×1,50; 1,22×1,22 м и подобные им), установка непосредственно на материке без опорных плит (Фелицын Е.Д., 1904, с. 41, 48, 50, 70).

Интересен дольмен 215, обнаруженный на р. Кизинке в 1971 г. (табл. 63, 1–6). Он сложен из довольно грубо обработанных плит известняка, но в боковых стенках имелись пазы, в которых держались поперечные плиты. Пазы проходили и по нижней части массивного перекрытия (в них упирались плиты, образующие камеру), что обеспечивало относительную прочность постройки. Наружные размеры дольмена у основания могут быть даны лишь приблизительно, так как он сложен из плит разной величины — площадь его не более 1,80×1,30 м при высоте до 1,25 м. В этом дольмене была найдена золотая височная подвеска в виде сомкнутого колечка (Марковин В.И., 1974в, с. 64–79; 1978, с. 61–64).

Таблица 63. Дольменные памятники Западного Кавказа.

1–6 — бассейн р. Кизинка, дольмен 215 без лаза (1 — план; 2 — продольный разрез; 3–5 — перекрытие и боковые плиты; 6 — вид до раскопок); 7, 8 — ст-ца Новосвободная, дольменные постройки, вскрытые Н.И. Веселовским (без масштаба); 9а, б — сел. Анастасиевка (урочище Адигналово, район Туапсе), дольмен с приставными портальными плитами; 10 — ст-ца Новосвободная, Богатырская дорога, дольмен с мощными портальными выступами.

1, 6, 9, 10 — рисунки и обмерные чертежи В.И. Марковина.

Ко второму варианту плиточных построек можно отнести два известных дольмена, исследованных Н.И. Веселовским у ст-цы Царской. К сожалению, им были опубликованы рисунки, сделанные по описаниям (табл. 63, 7, 8). Полностью доверяться этим зарисовкам нельзя (ОАК за 1898 г., 1901, с. 33–36, рис. 48, 53; Попова Т.Б., 1963).

Однако ясно, что Н.И. Веселовский раскопал сооружения с несколько трапециевидным планом камер. Они были перегорожены на две части: небольшой величины притвор и погребальную камеру. В камеры вели лазы. У дольмена, прикрытого «двускатной крышей», таковым являлось прямоугольное отверстие (0,38×0,27 м, оно было закрыто плиткой), у другого, с плоским перекрытием — круглое отверстие (диаметр 0,40 м, заложено каменным «кружком»). Притворы не имели специального пола, а в камерах были полы из каменных плит. Высота описываемых построек не превышала 1,50 м, в длину они могли достигать 3 м. Оба дольмена оказались окруженными кольцеобразным валом из речных камней.

С 1979 по 1986 г. в ст-це Новосвободной (урочище Клады) подобные подкурганные гробницы исследовались А.Д. Резепкиным и др. Обнаруженные дольмены были сооружены на уровне древнего горизонта. Особенно показательна постройка кургана 31, состоявшая из притвора и погребальной камеры, имеющей переднюю стену с круглым отверстием. В ней были погребены взрослые и ребенок. Их окружал богатый инвентарь — керамика, бронзовые орудия труда и вооружения, украшения и пр. Стены другого погребального сооружения (курган 35) были покрыты росписями предметов вооружения (лук, колчан, щит —?) и фигур животных (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980, с. 98; Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д. и др., 1983а, с. 82–84; рис. 1; Бестужев Г.Н., Резепкин А.Д., 1983, с. 75–77; Резепкин А.Д., 1990, с. 167 и след.).

Интерпретация упомянутых и близких им памятников очень сложна. Так, А.А. Формозов считает, что дольмены, открытые Н.И. Веселовским, из-за архаичности конструкции могли быть построены носителями майкопской культуры, являясь древнейшими памятниками этого рода (Формозов А.А., 1980, с. 320). В свою очередь, А.Д. Резепкин предлагает отделять новосвободненские древности от майкопской культуры, не связывая их развитие воедино (Резепкин А.Д., 1984, с. 10). Он же, а вслед за ним М.Б. Рысин считают, что сооружение новосвободненского облика не связано с другими дольменными памятниками, рассматривая их как особую категорию мегалитов (Резепкин А.Д., 1984, с. 10; 1987, с. 29, 32; 1989, с. 17–19; 1991б; Рысин М.Б., 1990, с. 18, 19). Аргументация М.Б. Рысина при этом сводится к тому, что в гробницах, находящихся «под курганом, отверстие (лаз дольмена — В.М.) неоправданно функционально» (Рысин М.Б., 1990, с. 19). Данный довод малоубедителен, так как назначение дольменных отверстий нам доподлинно неизвестно, но они характерны для кавказских сооружений и являются почти для всех важнейшим элементом их архитектурного облика.

Дольмены с притвором в дальнейшем несколько видоизменяются. Сохраняя отверстие в передней стене, они приобретают дополнительные плиты, которые фланкируют портальную часть сооружения (табл. 63, 9). Можно назвать 14 пунктов, где они были найдены (станицы Ярославская, Шапсугская, Саратовская, Натухайская, Баговская, Даховская, селения Солох-аул, Пшада, Варваровка, хут. Кизинка, Усть-Сахрай и др.). Приставные плиты у них кверху немного сужаются и перекрыты отдельным камнем, который плотно входит в уступ основного перекрытия, уложенного над камерой. При устройстве портальных дольменов почти не использовались специальные опорные пяточные камни, плиты их ставили на случайные строительные обломки или материк, но сооружены они из близких по форме и величине, хорошо отшлифованных плит, которые скреплены между собой с помощью пазов. Камеры таких построек характеризуются слабой трапециевидностью плана, длина камеры (от передней стены к задней ее величина достигает 2–2,65 м) всегда несколько превышает ширину. Удается установить довольно строгие пропорциональные соотношения ширина камеры в передней части к длине камеры и затем к ее ширине в задней части. Эти соотношения дают такой довольно четкий цифровой ряд — 10:12:8 или 9 (здесь ширина камеры принята за десять единиц соотношения). Естественно, речь идет о приблизительных соотношениях. Отдельные дольмены этого варианта (бассейны рек Кизинки, Пшады) дают несколько иные пропорции 10:10:9 (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 76–78). Следует заметить, что для портальных дольменов характерны прямоугольные, круглые и овальные отверстия, которые в древних памятниках прикрывались случайными плитками, а затем специальными каменными втулками с прямоугольным основанием (табл. 62, 4). Портальные сооружения стоят на возвышениях, иногда окружены каменной курганообразной наброской.

Хорошо сохранившимися образцами подобных дольменов могут служить постройки из сел. Анастасиевки (район Туапсе, Адигналово) и Солохаула (р. Шахе). Первый (его полевой номер 8) имеет в длину (по основанию) 3,22 м, ширину 2,30 м, высоту около 2,60 м (табл. 63, 9а, б). Габариты второго дольмена (1): 2,55×1,75 м при высоте около 2,10 м.

Во время обмеров подобных построек было подмечено, что постепенно портальные сооружения «мельчают» в глубину за счет «размаха» в ширину. Боковые и поперечные плиты у них приобретают резко выраженную трапециевидность, а поперечные пазы в боковых плитах становятся наклонными, что придает продольному сечению камер также трапециевидные очертания (с расширением книзу). Под плиты дольменов подкладываются специальные пяточные камни, снабженные поперечными и продольными пазами. Такие камни, выступая у фасада, образуют портальные площадки.

Дольмены данного варианта обычно стоят на возвышениях или хорошо обозреваемых местах. Они не встречаются большими группами, но хорошо вписываются в ряды, образуемые постройками других вариантов и типов.

Третий вариант плиточных дольменов отличается от предыдущего отсутствием приставных плит у фасада. Их заменяют массивные выступы боковых плит. Они четко выделены, снабжены специальным уступом и возвышаются над постройкой. Дольмены этой категории имели два перекрытия: одно покоилось на уступах и прикрывало фасад дольмена, а другое, расположенное несколько ниже служило крышей для камеры этого же дольмена.

Сооружения с такими портальными выступами редки. Они обнаружены на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная), Дегуакской Поляне (ст-ца Даховская), у ст-цы Шапсугской, в бассейне р. Аше. Их величина поражает. Так, один из дольменов «Богатырской дороги» (100) имел длину (с портальной площадкой) около 3,10 м, ширину более 2 м, высоту в передней части (без перекрытия) — 2,05 м (табл. 63, 10). Не менее велик был дольмен, обмеренный Р. Эркертом в конце XIX в. в районе ст-цы Новосвободной: длина его 3,60 м, ширина около 2,50 м, высота 2,07 м (Erkert R. von, 1887, s. 74). Один из дольменов, стоявших на р. Аше, достигал в ширину около 2,85 м, в высоту 1,78 м (Лавров Л.И., 1936, с. 125).

Конструктивные особенности указанных трех вариантов плиточных дольменов позволяют относить их к ранней группе памятников.

Четвертый вариант плиточных дольменов не имеет особо выделенного портала. Выступы боковых плит у них просто тщательно подтесаны, они узки и слабо выдаются. Данная категория построек составляет основную массу плиточных памятников. Среди них встречаются отдельные гигантские постройки, достигающие в высоту 2 м и более. Таковы дольмены у сел Азанта (табл. 64, 1), Пшада, Адербиевка (табл. 64, 2), в бассейне р. Кизинка у ст-цы Баговской и в других пунктах (Марковин В.И., 1978, с. 96, 97). Среди этих дольменов можно выделить три разновидности. Дольмены первой разновидности при ярко выраженной трапециевидности обладают почти полным совпадением ширины камеры в передней части с ее длиной (пропорциональные соотношения частей плана камеры — 10:10:8(9)). Такие дольмены найдены в сел. Верхняя Эшера, на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная), в бассейнах рек Кизинка, Пшада, Догуаб, у г. Туапсе, в «Кожжохской группе» (пос. Каменномостский) и других пунктах. Интересная деталь: многие из них обладают передними и задними плитами не трапециевидных, а прямоугольных очертаний, что по аналогии с портальными постройками позволяет относить их опять-таки к ранней группе памятников (табл. 62, 8а). Такова основная масса дольменов, обнаруженных в Абхазии (селения Эшера, Псху, Сули, Хабью, р. Пхиста и др.), камеры которых имеют почти квадратные формы (Джапаридзе О.М., 1959, с. 82, 105, рис. 3; 1961, с. 221, 222, рис. 46; Воронов Ю.Н., 1969, с. 34, 35). В Прикубанье они встречаются реже. Таковы отдельные дольмены, найденные в «Кожжохской группе» у пос. Каменномостского, у станиц Баговской и Шапсугской, аулов Красноалександровских и в других пунктах (Фелицын Е.Д., 1904, с. 40–52, 58–62 и др.; Сысоев В.М., 1904, с. 98; Лунин Б.В., 1924а, с. 37).

Таблица 64. Дольменные памятники Западного Кавказа.

1 — сел. Азанта (Абхазия); 2 — сел. Адербиевка (район Геленджика); 3, 4 — дольмены 58 и 64 бассейна р. Кизинка (перед дольменом 64 лежит втулка); 5 — Красноалександровский аул II, р. Аше (ложнопортальный дольмен); 6 — сел. Анастасиевка (урочище Адигналово, район Туапсе) — корытообразный дольмен; 7 — сел. Волконка, р. Годлик, дольмен-монолит.

Вторая разновидность дольменов описываемого варианта имеет наиболее четкие трапециевидные формы как в плане камеры, так и в ее продольном и поперечном сечениях. Ярко выраженную трапециевидную форму приобретают и все четыре плиты, образующие камеру. В связи с этим изменяются и пропорциональные соотношения между частями сооружений (их цифровое выражение 10:9:8). Определенная пропорциональность подмечается и в соотношении величины передних плит (они имеют широкое основание, относительно небольшую высоту и довольно узкую верхнюю часть), что позволяет найти пропорциональные соотношения между ними в виде цифровых рядов — 10:6:8; 10:7:8 и 10:7:9, реже — 10:7:7 (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 106, 108).

Такие памятники обнаружены в бассейне р. Кизинки (табл. 62, 8б) на «Богатырской дороге», в районе Геленджика и в Абхазии (селения Ачандара и Малая Эшера). Представляется, что эти дольмены хронологически составляют среднюю группу среди плиточных дольменов.

Третья разновидность дольменных памятников изучаемого варианта может быть отнесена к хронологически поздней группе плиточных сооружений. Она еще плохо изучена. Как видно, ко времени их сооружения строительное мастерство деградирует. Постройки воздвигнуты наспех, без особого стремления к гармонии, плиты их грубо обколоты, порой имеют разную длину и разную форму, портальные выступы у них почти не подшлифованы, между перекрытием и плитами зияют зазоры (табл. 62, 9). Части камеры имеют беглые пропорции, среди которых, вероятно, более устойчивы отношения порядка 10:8:7–6, т. е. эти постройки, имея широкую, но не длинную камеру, обладают очень узкой задней стеной. Таковы отдельные дольмены в бассейнах рек Кизинки, Аше, в пос. Джубга, на Дегуакской Поляне (ст-ца Даховская) и в районе г. Туапсе. Большей частью эти дольмены невелики (в длину не более 2 м), лишь дольмен в Джубге имеет камеру шириной 3 м (у фасада) при длине 2,40 м. Перед его фасадом крупными камнями ограничен овальной формы «дворик», вероятно служивший для ритуальных действий (Марковин В.И., 1978, с. 120, рис. 61). «Двор» круглой формы имеет дольмен, обнаруженный в сел. Отхара в Абхазии (Цвинария И.И., 1979, с. 9–11, рис. 11, 17, 18; 1990, с. 13, табл. 6, 7). Вероятно, к дольменам этой же разновидности надо отнести геленджикские сооружения, раскопанные И.И. Ахановым и заполненные в основном поздним материалом (Аханов И.И., 1961, с. 141, рис. 1, 2).

Все разновидности плиточных дольменов четвертого варианта имеют отверстия круглой, овальной и аркообразной формы. Ширина — диаметр их варьирует от 0,43 до 0,30 м. К ним вплотную подгонялись каменные втулки, имеющие грибообразную «шляпку» (табл. 64, 4) (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 117–128). Таковы плиточные дольмены. Они являются наиболее массовыми постройками, широко распространенными на территории Западного Кавказа.

Плиточный дольмен второго вида известен сейчас в единственном числе и только по литературе (табл. 62, 2). Он был обнаружен Н.Л. Каменевым в 1869 г. на р. Фарс близ ст-цы Новосвободной. Этот дольмен находился под каменным завалом, имел 11 граней (размах его по диагонали 3 м) и прямоугольное отверстие. Был прикрыт «шатром», сложенным из треугольных плиток, и стоял на каменном цоколе (Каменев Н.Л., 1870; Фелицын Е.Д., 1904, с. 24; Куфтин Б.А., 1949, с. 306, рис. 66; Попова Т.Б., 1963, с. 15, рис. 6). Архаического облика инвентарь, найденный в нем, как и прямоугольная форма лаза, позволяет относить это сооружение к ранним памятникам.

Составные дольмены образуют второй тип сооружений. Сложены они из сочетания каменных плит и блоков. Можно назвать всего 35 подобных построек. Правда, их количество может быть увеличено за счет тех дольменов Карачаево-Черкесии, которые ранее трактовались как средневековые гробницы, и за счет плохо изученных дольменов в Абхазии (Воронов Ю.Н., 1980, с. 322).

Известны отдельные плиточные постройки, которые имеют черты составных дольменов, т. е. в их конструкции, помимо плит, применены небольшие по размерам каменные блоки и даже отдельные булыжники (памятники «Кожжохской группы» у пос. Каменномостского, «Зацепина Поляна» у ст-цы Батовской и др.).

Среди составных дольменов выделяется группа построек (первая разновидность), очертания плана которых и пропорции очень близки плиточным дольменам трапециевидной формы. Блоки передней и задней стен заклинены у них пазами, а с фасада четко выделены портальные выступы (табл. 62, 11). Такие дольмены обнаружены на Дегуакской поляне у ст-цы Даховской и у Пшадского перевала (Марковин В.И., 1978, с. 140, 141; Сорохтин Г.Н., 1916, с. 41, 52, 53). Однако, получая дальнейшее развитие, составные дольмены теряют сходство с трапециевидными прототипами, приобретая округлую и многоугольную формы (табл. 62, 12–14). У таких построек, также имеющих отверстия, фасад как особая архитектурная часть не выделен. Это вторая разновидность дольменов. Сложены они всего тремя-четырьмя рядами каменных блоков, но настолько массивных, что в целом виде подобная постройка превышает рост человека. Таковы дольмены Садового (табл. 65, 1, 2), Лазаревского, на р. Жанэ у г. Геленджика (табл. 65, 3), в районе г. Туапсе и других пунктах (Сысоев В.М., 1904, с. 115–119; Фелицын Е.Д., 1904, с. 21, табл. XI; Талицкий Н.Е., 1912, с. 98).

Таблица 65. Дольменные памятники Западного Кавказа.

1, 2 — с. Садовое, составной дольмен (по В.М. Сысоеву); 3 — р. Жанэ, район Геленджика, составной дольмен (по фотографии Е.Д. Фелицына); 4 — пос. Гузерипль, составной дольмен; 5 — сел. Адербиевка (район Геленджика), передняя часть, поперечный и продольный разрезы составного дольмена (сложен из Г-образных блоков); 6 — бассейн р. Аше, гора Хунагет, передняя часть, разрез и план корытообразного дольмена; 7 — пос. Каменный Карьер у Туапсе, общий вид, разрез и план корытообразного, ложнопортального дольмена; 3–7 — рисунки и обмеры В.И. Марковина.

Совершенно иную группу построек составляют дольмены, которые сохраняют все достоинства своих плиточных прототипов (конструкцию портальной части в первую очередь), но имеют округлый корпус, сложенный из каменных блоков. Эти памятники, образуя третью разновидность составных дольменов, завершаются перекрытием в виде массивной плиты, которая покоится на кладке, образующей подобие ложного свода (кверху величина «свода» уменьшается за счет последовательного сближения камней). Таковы два дольмена, находящиеся в пос. Гузерипль у р. Белой (табл. 62, 15, 16; 65, 4) и дольмен 528 в бассейне р. Кизинки. Постройки эти грандиозны. Так, один из гузерипльских дольменов, стоящий у входа в Кавказский заповедник, имеет длину 5,80 м, высота его у фасада около 3 м (Марковин В.И., 1978, с. 144–149).

Еще более оригинален составной дольмен, стоящий на отроге Маркохтского хребта у сел. Адербиевка (табл. 65, 5). Камни, из которых он сложен, обработаны в виде Г-образных блоков, передняя плита снабжена врезами, в которые входили окончания таких блоков. Поверхность дольмена обработана скребком, дающим волнообразные следы, внутренняя его часть украшена зубчатым узором. Камера его (2,23×2,10-1,80 м при высоте 1,60-1,40 м) имеет трапециевидную форму с расширением в сторону фасада — фигурной плиты с круглым отверстием (Лунин Б.В., 1924б, с. 25; Марковин В.И., 1974г; 1978, с. 149–151). Вероятно, это оригинальное сооружение не было единственным. Известно, что возле Геленджика стоял еще один дольмен, также сложенный из Г-образных блоков (Сорохтин Г.Н., 1916, с. 36, 37). Эти дольмены, близкие по конструкции гробницам, находящимся в бассейне р. Кяфар (Карачаево-Черкесия; табл. 66), позволяют и их отнести к дольменным памятникам (в средние века постройки Кяфара были несколько реконструированы и использованы для аланских захоронений) (Кузнецов В.А., 1959, с. 83–89).

Таблица 66. Бассейн р. Кяфар (Карачаево-Черкесия). Составной дольмен 2.

1 — план (сбоку показаны рисунки на боковых плитах); 2 — продольный разрез; 3 — передняя плита с рисунками (обмеры В.И. Марковина).

Корытообразные дольмены как самостоятельный тип построек имеют весьма характерные черты. Они высечены в скалах или огромных кусках камня, а сверху покрыты отдельной плитой. Внешне эти дольмены напоминают плиточные постройки. Так, фасады их снабжены портальными выступами, но здесь они являются не продолжением боковых плит, а всего лишь их имитацией. Корытообразные сооружения обнаружены в 37 пунктах, в которых учтено к 1975 г. 92 памятника. Среди них можно выделить несколько вариантов построек.

К первому варианту построек можно отнести три разбитых корытообразных дольмена, обнаруженных в бассейне р. Кизинка. При наличии прямоугольных камер и отсутствии отверстий, хорошо выделенных портальных выступов, они очень напоминают наиболее архаичные плиточные постройки без лаза (табл. 62, 18). Камера одного из подобных дольменов имела размеры 1,53×1,37 м при высоте 0,62 м.

Дольмены второго варианта сделаны более тщательно. Стенки у них тонкие. Высекая эти сооружения из огромной глыбы камня, строители хотели, чтобы их постройки со всех сторон походили на плиточные дольмены. Камеры таких дольменов обладают разной степенью трапециевидности (табл. 62, 19, 20). Одни из них по пропорциям узкой камеры (10:12:9) близки плиточным портальным сооружениям, другие с широкими камерами напоминают более массовые категории плиточных построек (с пропорциями камеры 10:9:8). Все эти корытообразные памятники условно отнесены к одному варианту, хотя вполне вероятно, что сооружены они в хронологически разные этапы. Дальнейшие исследования уточнят данный вопрос. Дольмены описанного варианта найдены в бассейнах рек Кизинки, Куопс, у станиц Шапсугской, Баракаевской и в ряде других пунктов. Многие из них в длину достигают 2 м и несколько больше (Марковин В.И., 1978, с. 158–160).

Третий вариант корытообразных дольменов оформлен весьма своеобразно. Высечены они в скальных глыбах, при этом тщательно сделана лишь камера, хорошо проработан фасад, а остальной массив горной породы остался в естественном, сыром виде. Камеры таких дольменов если и сохраняют трапециевидность, то приобретают закругления по углам, подбои, они асимметричны. Известны дольмены этой категории даже с округлыми и кувшинообразными камерами (табл. 62, 22). Эта группа дольменов всегда несет яркие индивидуальные черты. Так, один из дольменов бассейна р. Цуквадже (сел. Солоники) снабжен ритуальной площадкой со стоком, другой дольмен в сел. Солох-аул (гора Аутль) высечен в нависающей глыбе песчаника, а в сел. Пшада дольмен подобного типа сделан из отдельно стоящей глыбы камня. Размеры скал с подобными дольменами велики, они достигают 6–8 м. Длина камер варьирует примерно от 1,50 до 2,30 м, высота камеры до 2 м (детальнее см.: Марковин В.И., 1972б; 1978, с. 160–169).

Четвертый вариант корытообразных дольменов можно назвать ложнопортальным (табл. 62, 23; 64, 5). Впервые на подобный дольмен, стоящий у г. Туапсе (пос. Каменный Карьер), обратили внимание П.С. Уварова, А.А. Миллер и Г.Н. Сорохтин. Он поразил их своим фасадом (табл. 65, 7). Казалось, в отверстие плотно пригнана втулка. Но это была имитация, искусно сделанная в камне. Вход в дольмен находился с задней стороны (Уварова П.С., 1904, с. 175; Миллер А.А. 1909, с. 74, 85; Сорохтин Г.Н., 1915, с. 93, табл. X, 6). В дальнейшем ложнопортальные дольмены стали известны в бассейне р. Аше (Лавров Л.И., 1936, с. 124–126). Подобные дольмены при беглом взгляде ненамного отличаются от уже описанных корытообразных памятников. Правда, они всегда очень тщательно обработаны со всех сторон. Но главная их особенность заключается в том, что в портальной части совершенно отсутствует отверстие, оно лишь имитируется как бы плотно закрытое втулкой («фиктивная втулка» по Л.И. Лаврову). Вход в камеру пробит в задней или боковой стене. В отличие от основной массы дольменов всех типов ложнопортальные сооружения обращены отверстиями не вниз по склону, а наоборот, выходят к возвышенной части рельефа. Создается впечатление, что лазы, ведущие в камеры, хотели замаскировать, отвести от них людское внимание. Величина камеры подобных дольменов не превышает в длину и ширину 2 м, в высоту достигает от 0,80-1,80 м (Марковин В.И., 1973б, с. 90–97).

Пятый вариант корытообразных дольменов крайне редок. Пока их известно два — в местечке Адигналово (сел. Анастасиевка, район г. Туапсе) и по р. Аше (Красноалександровский 1 аул). Оба дольмена высечены в глыбах песчаника, перекрытий у них нет, потолком камер служит скала, но нижняя часть дольменов выдолблена до материка, поэтому естественного, скального пола у них нет, вместо него лежат плиты (табл. 62, 24). Эти сооружения представляют собой «опрокинутые корыта» — устье у них обращено вниз, а цельновысеченный из камня потолок образует подобие купола. У первого дольмена (табл. 64, 6) камера овальной формы (1,58×1,38×1 м), отверстие круглое (0,32 м), у второго (табл. 65,6) камера во всех сечениях трапециевидная, расширяется у потолка (2–1,65×1,70-1,30 м при высоте около 1,50-1,20 м), отверстие также круглое (0,40 м). Оба дольмена можно назвать «ложными монолитами», так как внешне они ничем от них не отличаются.

Дольмены-монолиты, образующие четвертый тип мегалитических памятников, известны больше по упоминаниям в литературе. Они возвышались у ст-цы Холмской, Геленджика, сел. Берегового (табл. 62, 25, 26), Архипо-Осиповки, Волконки (Сысоев В.М., 1904, с. 105; Уварова П.С., 1904, с. 171; Фелицын Е.Д., 1904, с. 25). Из них сохранился только дольмен у сел. Волконка на р. Годлик (табл. 64, 7). Его камера высечена в скале, которая простирается более чем на 15 м, но сама куполообразная камера невелика (1,60×1,90×0,94 м). Величественный портал в виде ниши оформляет вход в камеру.

Изучение дольменных памятников показывает, что древние строители, создавая составные, корытообразные и монолитные сооружения, стремились подражать плиточным постройкам, сохраняя видимость наличия боковых плит в виде большей частью искусственно и преднамеренно созданных портальных выступов, площадок перед фасадом и других, в данном случае чисто декоративных деталей. Такая связь с плиточными прототипами позволяет наметить (очень ориентировочно) относительную периодизацию различных типов и вариантов дольменных памятников, принимая за самые древнейшие постройки плиточные дольные без лаза, а самые поздние — дольмены-монолиты (Марковин В.И., 1978, с. 184, 185).

Даже суммарное описание дольменных построек позволяет заметить, что все они обладают сходством частей и их согласованностью. Обычно построены они по законам зеркальной симметрии, с редкими отклонениями от них. Полагают, что древние строители применяли особую меру-модуль, создавая тем самым достаточно пропорциональные сооружения (Марковин В.И., 1978, с. 187, 188). Прочность дольменов обусловлена хорошей подготовкой строительного камня (прежде всего, предварительной просушкой), тщательностью обработки и даже его шлифовкой. Сборка плиточных и составных дольменов, вероятно, производилась с помощью земляных подсыпок, употребления внутренних лесов, веревок и рычагов (ваг). Особенно трудоемкой была наводка перекрытий. Может быть, для ее облегчения многие дольмены расположены возле склонов гор, у естественных возвышенностей. Общий вес дольменных плит весьма велик. Так, с некоторым преувеличением, пользуясь удельным, а не объемным весом, Б.А. Куфтин считал, что только одно перекрытие дольмена 1 из сел. Верхняя Эшера могло иметь вес 22,5 т (Куфтин Б.А., 1949, с. 267). Вернее было бы принимать ее вес за 18,5 т. Все плиты одного из дольменов на р. Догуаб (район Геленджика) весят: коло 25 т 190 кг. Естественно, сооружение дольменов могли производить только большие коллективы людей. Во время возведения построек они жили неподалеку от дольменных полей. Такие временные становища обнаружены на горе Аутль сел. Солох-аул) и на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная).

Обычно дольмены расположены на ровных площадках (полянах) среди лесов, по водоразделам, на довольно плоских вершинах гор. Как уже говорилось, они образуют довольно значительные группы. Такие обширные некрополи тянутся на несколько километров («Богатырская дорога», дольменные группы на р. Кизинке, Дегуакская поляна у ст-цы Даховской). Здесь можно видеть разнотипные и, очевидно, разновременные сооружения. Как видно, носители культуры дольменов не теряли чувства родства и преемственности с предыдущими поколениями. Такие сочетания известны и по малым местонахождениям (Лазаревское, Солох-аул, бассейн р. Пхиста, Жанэ, Пшада и др.).

Ориентировка дольменов давно привлекала к себе внимание (Ф.С. Байерн, Н.Е. Талицкий, Е.Д. Фелицын, Г.Н. Сорохтин и др.). Сейчас удалось учесть ориентировки около 650 построек. Установлено, что строители дольменов предпочитали свои сооружения обращать в солнечные стороны: к югу более 330 случаев), востоку (более 150 случаев), реже придавали им промежуточное положение. Если же они были расположены в темных ущельях или глухих лесах, то фасады дольменов обращены в стороны, хорошо освещенные солнцем (склоны гор, скалы), будь это даже фактически северная сторона (ущелья рек Дедеркой, Пшада, сел. Солохаула и у сел. Волконка). Интересно, что ложнопортальные корытообразные дольмены своим «ложным» фасадом также обращены в солнечные стороны (Марковин В.И., 1978, с. 206–210).

Форма дольменов, вероятно, отвечала определенным ритуальным требованиям. Массивность постройки, ее непоколебимость, большей частью явно фаллическая форма дольменных втулок (табл. 64, 4), наличие отдельных дольменов с выпуклостями наподобие женской груди (Вьючная гора у сел. Анастасиевка, аул Большое Псеушхо) — все это позволяет думать, что каждый, плотно закрытый дольмен представлял собой вместилище умерших предков, которые способны были магически влиять на будущий достаток и плодородие. В дольмене заключалась сакральная сила всеобъемлющего и обильного воспроизводства. Этой ритуальной идее были подчинены и орнаментальные мотивы, изредка встречающиеся на дольменах, а также чашечные углубления, сопутствующие им.

Наиболее обычен для дольменов узор в виде зигзага. Он обнаружен на стенах и портальных выступах дольменов по рекам Жанэ и Пшада, в сел. Адербиевка (табл. 65, 5), ст-це Шапсугской (Фелицын Е.Д., 1904, с. 31, 32, рис. 15; Сорохтин Г.Н., 1916, с. 36, 37; Лунин Б.В., 1924б, с. 25, рис. 3; Лещенко А.Ф., 1931, с. 249, 250, рис. 11а). Подобный декор обычно интерпретируется как символизация, связанная с водой — «подательницей» жизни и плодородия. Вода, как известно, с древнейших пор считалась также всеочищающим средством. В подкурганных дольменах ст-цы Новосвободной были найдены остатки росписей. Это изображения животных, предметы воинских доспехов, орнаментальные мотивы (ОАК за 1898 г., 1901, с. 36; Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д. и др., 1983а, с. 83, 84, рис. 1, 9; Резепкин А.Д., 1987б, с. 27–29, рис. 1).

Можно отметить еще декорировку дольмена пос. Лазаревское, покрытого сложным узором из солярного знака и зигзагов. Несколькими солярными знаками был покрыт обломок скалы, прислоненный к одному из дольменов на горе Аутль у сел. Солох-аул (Марковин В.И., 1972б, с. 76, 77; 1978, с. 214, 217, рис. 114, 4).

Чашечные углубления, встречающиеся на дольменах и вблизи них, лишь предположительно могли служить для возлияний, так как часто расположены они вертикально. Есть мнение, что сочетания их, иногда покрывающие крыши дольменов, можно рассматривать как своеобразную карту звездного неба (Аутлев П.У., 1968). Несомненно, дольменный декор требует изучения.

Лишь редкие из дольменов окружены кромлехом (известно по одному дольмену в бассейне р. Кизинка и пос. Гузерипль), чаще круговая ограда охватывает только фасад дольмена (дольмены в «Кожжохской группе» у поселков Каменномостского, Джубга, селений Отхара, Солох-аул, Медовеевка и др.). Такими «солнечными» кругами опоясывали неприкосновенное пространство. Очевидно, подобное магическое ограждение не всегда приводило к желаемому, и позже строители дольменов вынуждены были создавать более надежные порталы с фиктивными втулками.

Очень сложно реконструировать погребальный обряд, практиковавшийся в дольменах, к тому же он не был единым. Наиболее ранние погребения были одиночными, в редких случаях — парными. Таковы скорченные захоронения, которые обнаружены в дольменах без лазов и в портальных плиточных постройках в бассейне р. Кизинки (дольмен 215 и др.), у пос. Каменномостского («Кожжохская группа»), на «Богатырской дороге» и у г. Геленджика (Фелицын Е.Д., 1904, с. 41, 42, 48 и след.; Сизов В.И., 1889, с. 60; Markovine V.I., 1974, p. 21). Однако основная масса плиточных дольменов содержит останки множества (до десяти и более) погребенных. Как считают исследователи (Е.Д. Фелицын, Б.А. Куфтин, Л.Н. Соловьев, О.М. Джапаридзе и др.), в таких случаях покойников усаживали по углам и в центре дольменов (табл. 67, 1). Подобные захоронения были зафиксированы во многих дольменах: среди «Кожжохской группы», у ст-цы Баговской, в пос. Красная Поляна (гора Ачишхо), в сел. Верхняя Эшера и других пунктах (Фелицын Е.Д., 1904, с. 45, 50–59; Иващенко М.М., 1935, с. 48, 49; Куфтин Б.А., 1949, с. 275; Джапаридзе О.М., 1961, с. 226; Марковин В.И., 1978, с. 226, 227). Но в плиточных постройках трапециевидного плана и сооружениях других типов перед исследователем довольно часто предстает вместо целых захоронений лишь куча отдельных костей. Такое явление могло произойти при обряде вторичных захоронений. Б.А. Куфтин так и считал, что дольмены могли даже служить оссуариями (Куфтин Б.А., 1949, с. 274). Особенно хорошо подобные погребения изучены для наиболее южных дольменных групп, расположенных в Абхазии (Иващенко М.М., 1935, с. 49; Соловьев Л.Н., 1960, с. 35, 36; Куфтин Б.А., 1949, с. 274, 275, 279, рис. 58, 59). В отдельных погребениях сел. Верхняя Эшера были найдены кости не менее 30 человек (табл. 64, 3, 4). Кости шести-семи погребенных встречались в некоторых дольменах бассейна р. Кизинка, пос. Гузерипль. Особенно интересны результаты вскрытия корытообразного сооружения 2 у Солоники (р. Цукваджа). В его непотревоженной кувшинообразной камере были найдены кости четырех человек (табл. 67, 5–7). Они лежали возле стен без анатомического порядка (многих костей даже не хватало).

Таблица 67. Западный Кавказ. Захоронения в дольменных сооружениях.

1, 2 — бассейн р. Кизинка (ст-ца Баговская), дольмен 26 — план и продольный разрез; 3, 4 — сел. Верхняя Эшера (Абхазия), дольмен II — план и продольный разрез (по Б.А. Куфтину); 5–7 — сел. Солоники, корытообразный дольмен 2 (дольменная группа I) — внешний вид дольмена, разрез, план.

1, 2, 5–7 — работы В.И. Марковина.

Смена погребального обряда, практиковавшегося в дольменных сооружениях, может быть связана с изменениями в идеологических представлениях, что, в свою очередь, свидетельствует и о длительности использования их в качестве усыпальниц. Разнообразие самих дольменных построек также могло сочетаться с определенными особенностями в погребальном ритуале. Достаточно точное соотнесение обряда захоронения с определенным вариантом постройки потребует проведения дальнейших археологических работ.

О сложности заупокойного культа свидетельствует уникальный курган Псынако 1, содержавший целый комплекс сооружений, связанных с дольменной постройкой. В 1972 г. он был обнаружен М.К. Тешевым на правом берегу р. Пшенахо близ сел, Анастасиевка в районе г. Туапсе (Тешев М.К., 1988, с. 164–166). Наиболее результативные раскопки кургана в 1984 г. позволили установить, что дольмен был поставлен на полуразрушенные кромлехи майкопского времени. Он представляет собой сооружение, составленное из грубо обработанных плит туфо-песчаника. Боковые стороны дольмена имеют трапециевидную форму (табл. 68, 5) мягких округлых очертаний. В них врезаны пазы для поперечных плит. Передняя плита с низко расположенным круглым лазом была наклонена внутрь камеры, а задняя стояла почти вертикально. Обе плиты почти прямоугольных очертаний (табл. 68, 4, 6). Отверстие передней части было прикрыто песчаниковой грибообразной втулкой (табл. 68, 7). Внешние размеры сооружения: длина 2,30 м, ширина в передней части 1,83 м, в задней 1,45 м, высота от 1,25 до 0,90 м. Камера трапециевидной формы повторяет его наружную форму (величина у дна 1,55×1,40-1,10 м при высоте 1,15-0,83 м (табл. 68, 3). Дольмен занимал центральную часть кургана. Он был заключен в куполообразную постройку-толос диаметром до 6,60 м. Сохранился он на высоту 3,25 м. В нижней части толос сложен плитами рубленого камня, промазанного глинисто-земляной массой, а выше — речными камнями разной формы, скрепленными там же раствором. Кверху стены постройки нависают, образуя подобие свода. Но, надо думать, они не смыкались, и толос был перекрыт каменными плитами или бревнами. С юго-западной стороны дольмена (от его лаза), пересекая толос, отходит длинный узкий коридор-дромос, строго направленный на северо-восток (табл. 68, 1–3). Длина его 11,70 м. Это своеобразная канава, облицованная каменной кладкой и перекрытая плоскими речными голышами (ширина ее 0,97-0,50 м). Когда были созданы все конструкции, связанные с дольменом, их забросали глиной и там образовалось своеобразное возвышение в центре кургана (19×15 м при высоте более 4 м). Этой «подушкой» не был накрыт лишь участок дромоса с входом в него (он прикрывался тремя плитами). Затем уже курган был завершен огромной каменной насыпью из речных голышей (общий диаметр Псынако I около 60 м при высоте до 5 м). Края были укреплены огромными валунами, от которых к центру, по рассказам местных жителей, отходили выпуклые ребра, аккуратно выложенные все тем же речным камнем (Марковин В.И., Тешев М.К., 1986, с. 102–104; Марковин В.И., 1985а, с. 80–88; 1985в, с. 232–234).

Таблица 68. Сел. Анастасиевка (район Туапсе). Курган Псынако I.

1, 2 — схематический план и профиль главных конструкций кургана (без масштаба); 3 — центральная часть кургана с дольменом; 4–6 — дольмен кургана, передняя плита, продольные разрезы с видами на боковые плиты и задняя плита); 7 — дольменная втулка. Обмеры В.И. Марковина.

К сожалению, толос кургана Псынако 1 был частично разрушен, перекрытие дольмена сброшено и от захоронения в нем остались лишь неясные следы. Это несколько затрудняет полную интерпретацию данного памятника, не находящего себе аналогий на Кавказе. Однако удалось установить, что в древности погребенным в дольмене Псынако 1 поклонялись и их даже посещали: дольменная втулка по краям сильно сточена (ее многократно вынимали), возле нее найдены обломки керамики (остатки приношений), пол дромоса утрамбован, а у входа в него обнаружено большое скопление угля — здесь зажигали огонь, освещавший проход. Радиоуглеродный анализ угля дал дату 2340±40 лет до н. э. (без калибровки). Ею определяется время, когда захоронение в дольмене могло быть уже совершено. В целом курган Псынако 1 является культово-погребальным сооружением, сочетавшим в себе не только гробницу-дольмен, но и чисто ритуальные конструкции (Марковин В.И., 1985а, с. 87, 88).

Ритуал похорон в дольменах требовал сопровождения их различными предметами — погребальным инвентарем. Нам известно не так уж и много вещевого материала, синхронного времени возведения дольменов. Наиболее бесспорные находки позволяют все же представить те предметы, которые окружали строителей дольменов при жизни и сопутствовали им в «загробном мире».

Керамика. Это наиболее массовый материал. Дольменная посуда обычно имеет одну-две ручки, отходящие от устья, некоторые сосуды стоят на невысоких поддонах. Такая керамика тонкостенна, покрыта снаружи и изнутри штриховкой, иногда даже очень глубокой. В глиняном тесте встречаются примеси толченых раковин, кристалликов кальцита, комочков мергеля. Орнамент скупо покрывает сосуды: это пальцевые вдавления, небрежные нарезки в виде углов или полос, пересекающих тулово (табл. 69). Изредка можно встретить керамику со слегка залощенной поверхностью. Сделана посуда ленточным способом, ручки формовались отдельно и вмазывались в тулово (по типу «заклепок»).

Таблица 69. Керамика дольменных памятников Западного Кавказа.

1, 33 — Пшада, дольмен I (группа VI); 2, 11 — Верхняя Эшера, дольмен 2 и 1; 3, 5, 27 — Дегуакско-Даховское поселение (Дегуакская Поляна, ст-ца Даховская); 4 — Геленджикское поселение; 6, 16, 22, 29 — бассейн р. Кизинка (ст-ца Баракаевская), дольмены 74, 54, 64 и 229; 7, 15 — Дегуакская Поляна (ст-ца Даховская): дольмены 84; 8, 14, 18 — Верхняя Эшера (Абхазия), дольмены II и IV; 9, 12, 19, 28 — Красная Поляна, дольмены 1 и 3; 10 — Солох-аул, дольмен 12; 13, 24, 25 — Красная Поляна; 14, 15, 34 — ст-ца Баговская, Зацепина Поляна, дольмен 3; 17 — Сули; 20, 22 — Красная Поляна (округлая гробница); 23 — ст. Абадзехская; 24, 25 — Красная Поляна; 26 — Азанта; 30–32 — Верхняя Эшера.

13–15 (сбоку) — способы крепления ручек к тулову сосудов.

1, 3, 5–7, 9, 10, 12, 15, 16, 19, 22, 27–29, 33 — по В.И. Марковину; 2, 11 — по О.М. Джапаридзе; 4 — по И.И. Аханову; 8, 14, 17, 18, 26 — по Б.А. Куфтину; 13, 20, 21, 24, 25 — коллекция музея г. Сочи; 30–32 — по М.М. Иващенко; 34 — по Е.Д. Фелицыну.

I–VIII — типы сосудов.

Среди сильно фрагментированного керамического материала удается выделить восемь типов посуды, которые дают вариации от крупных, емких сосудов до мисок и чаш. I тип керамики — это довольно крупные, шаровидной формы сосуды с невысокой шейкой (диаметр устья до 16 см), по-видимому, без ручек. Несколько напоминают посуду, характерную для майкопской культуры. В целом виде подобный сосуд найден О.М. Джапаридзе в дольмене 2 сел. Верхняя Эшера. Обломки их найдены в сооружениях бассейнов рек Кизинки, Пшады, в кургане Псынако 1. II тип посуды имеет более вытянутую форму, обладает слегка округлым туловом и устойчивым дном. Венчик плавно отогнут. Сосуды этого типа часто имеют одну-две ручки. Диаметры устьев варьируют от 8-10 до 18–20 см. Обломки и целые образцы такой керамики найдены во многих дольменных памятниках. Керамика III типа напоминает предыдущую, но она более приземиста. К этому типу можно отнести маленький сосудик, возможно, ритуального назначения (найден в дольмене II[63] сел. Верхняя Эшера; см.: Куфтин Б.А., 1949, с. 294, табл. XXXI, 5). Довольно редко встречаются в дольменах (сел. Верхняя Эшера, Адербиевка, пос. Красная Поляна, хут. Кизинка) кринкообразной и грушевидной формы сосуды, образующие IV и V типы дольменной керамики. Приземистые горшки (VI тип) встречаются чаще. Они невысоки (до 10 см), с диаметром устья от 5 до 12 см. Кружки баночной формы и миски, иногда очень широкие (до 25 см в диаметре), являются более обычными находками в дольменах. Составляя VII и VIII типы керамики, они завершают основные керамические находки в дольменах. Вне их остаются обломки плоских «противней», неясной формы сосуды с носиками и пр.

Помимо посуды, среди керамических изделий надо указать дисковидное пряслице (диаметр 4,2 см), найденное в дольмене 23 на р. Кизинке.

Изделия из металла представлены оружием, орудиями труда, предметами быта и украшениями (табл. 70). Среди предметов вооружения можно выделить ножи-кинжалы и топоры, которые могли одновременно служить оружием и орудиями труда.

Таблица 70. Предметы из металла — инвентарь дольменных памятников.

1, 4, 19, 25, 35 — р. Фарс (по Н.Л. Каменеву); 2, 5, 9, 11–14, 16, 18, 20–23, 27, 28 — Верхняя Эшера, дольмены II, IV, VI (по Б.А. Куфтину); 3, 15 — Верхняя Эшера, дольмены 1 и 2 (по О.М. Джапаридзе); 8 — Красная Поляна (по В.И. Марковину); 6, 7, 10, 26 — р. Кизинка, дольмены 75, 305 (по В.И. Марковину); 17 — Верхняя Эшера, дольмен V (по М.М. Иващенко); 25 — Сули (по Б.А. Куфтину); 29, 33, 34 — Дегуакская Поляна (ст-ца Даховская), дольмен 84 (по В.И. Марковину); 30 — Солох-аул, дольмен I (по В.И. Марковину); 31 — Верхняя Эшера, среди дольменов; 32 — Азанта, дольмен II (по Б.А. Куфтину); 36 — Солоники, дольмен 2 из группы I (по В.И. Марковину).

Ножи-кинжалы в основном имеют листовидную форму. Наиболее архаичными среди них являются образцы с расширяющимся и закругленным лезвием, найденные в многогранном плиточном дольмене на р. Фарс и в одном из дольменов сел. Верхняя Эшера (Фелицын Е.Д., 1904, с. 34, рис. 18; Куфтин Б.А., 1942, с. 307). Они находят аналогии среди материалов средиземноморского круга культур.

Другая серия бронзовых ножей, снабженных, как и первые, черенками, имеет приостренно-листовидную форму. Подобные находки, отличающиеся лишь величиной (до 15–17 см в длину), сделаны в дольменах селений Верхняя Эшера, Хабью, пос. Красная Поляна, на р. Кизинке. Изготовлены они из мышьяковистой бронзы с примесью мышьяка от 2 до 4,4 % (Джапаридзе О.М., 1961, с. 236, № 5, 6; Марковин В.И., 1978, с. 268, 269, табл. 17; Кореневский С.Н., 1983, с. 79, 80). Ножи этого типа часто встречаются и среди древностей разных культур. Интересно, что подобные ножи-кинжалы были обнаружены и в дольмене 1 ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, с. 32, 33, рис. 11) и в постройке, исследованной в урочище Клады той же станицы (Резепкин А.Д., 1991б, с. 176, 177, рис. 6).

Бронзовые топоры в дольменах встречаются редко. Среди них можно выделить орудия колунообразной формы (станицы Саратовская и Новосвободная), со скошенным обухом (сел. Куланурхва) и в разной степени изогнутые топоры со свисающим обухом (ст-ца Абадзехская, сел. Верхняя Эшера). Сделаны они из мышьяковистой бронзы (мышьяка от 3,3 до 5,2 %).

Судя по довольно разнообразным и ранним, майкопского времени топорам, найденным в кургане 31 урочища Клады (Резепкин А.Д., 1991б, с. 174–176, рис. 5), топоры, происходящие из дольменов, в определенной степени связаны с ними.

Интересна находка бронзового втульчатого наконечника копья из корытообразного дольмена 2 у сел. Солоники. Этот явно поздний предмет (табл. 70, 37), содержащий в металле 1,2 % мышьяка и 1,5 % олова, очень важен для датировки сооружений, имеющих корытообразную форму.

Среди металлических изделий следует указать на двусторонние шилья (найдены в дольменах ст-цы Даховской, в селениях Верхняя Эшера и Азанта). Их делали из бронзы с 2 % содержанием мышьяка. В дольмене ст-цы Абадзехской найдено клиновидное тесло, в составе его металла 4,56 % мышьяка (Фелицын Е.Д., 1904, с. 33, 34, рис. 17; Джапаридзе О.М., 1961, с. 236). Следы работы подобных орудий встречаются на дольменных плитах (Солох-аул, Солоники и др.). Бронзовые крюки, втулки которых иногда орнаментированы, найдены в сооружениях селений Верхняя Эшера, Сули, бассейнах рек Кизинки и Фарс. Скорее всего, они служили для захватывания мяса на ритуальных пиршествах. Металлические украшения среди дольменных находок нечасты (табл. 71, 1-10). Это бронзовые височные кольца. Обычно они имеют круглую, реже овальную форму и свернуты в 1,5 оборота. Обнаружены в дольменах Красноалександровского аула, селений Верхняя Эшера, Адербиевка, на р. Кизинке. Наиболее архаичным предметом среди них является несомкнутое колечко, сделанное из золотой фольги и найденное в дольмене 215 бассейна р. Кизинки (табл. 71, 1). Украшением прически могли служить длинные спиральки, найденные в дольменах сел. Верхняя Эшера и на р. Кизинке (табл. 71, 10).

Таблица 71. Инвентарь дольменных памятников. Предметы из металла (1-10), камня (11–32), стеклянной пасты (33–39) и кости (40–45).

1, 7, 8, 17, 20, 21 — р. Кизинка, дольмены 215, 64, 54, 351 (по В.И. Марковину); 2, 4 — Азанта, дольмен II (по Б.А. Куфтину); 3 — Верхняя Эшера, дольмен I (по М.М. Иващенко); 5, 10, 16, 38, 39 — Верхняя Эшера, дольмены II, IV (по Б.А. Куфтину); 6, 41 — Адербиевка, дольмен I (по В.И. Марковину); 9 — пос. Каменномостский, Кожжохская группа дольменов; дольмен 26 (по Е.Д. Фелицину); 11 — Красноалександровские аулы (по Б.В. Лунину); 12 — р. Фарс (по Н.Л. Каменеву); 13, 15 — сел. Рождественское (Абхазия); 14 — ст-ца Баракаевская, дольменное поле; 18, 19 — Верхняя Эшера, дольмен 3 (по О.М. Джапаридзе); 22, 23, 28–30, 36, 37 — Красная Поляна, дольмен I (по В.И. Марковину); 24–27, 31–34, 44, 45 — Дегуакская поляна (ст-ца Даховская), дольмены 84 и 37 (по В.И. Марковину); 40, 42 — Геленджик (по В.И. Сизову); 43 — Дегуакское поселение (по В.И. Марковину).

Изделия из камня в дольменах встречаются редко. Это, прежде всего, терочники и абразивные плитки, которыми обрабатывали строительный материал (табл. 72, 1-12). Но известны и отдельные находки каменных орудий труда, предметов вооружения и украшений (табл. 71, 11–32). Орудиями земледелия являются зубчатые кремневые вкладыши от серпов. Найдены они в двух дольменах бассейна р. Кизинки (табл. 71, 20, 21). Обломок каменного пряслица обнаружен в одном из верхнеэшерских дольменов.

Таблица 72. Инвентарь дольменных памятников. Предметы из камня (1-12) и глины (13–16).

1, 2, 7, 15 — р. Кизинка, дольмены 502, 89, 542 и 23; 3, 4 — ст-ца Баракаевская, среди дольменов; 5 — Красная Поляна, гора Ачишхо; 6 — Богатырская дорога; 8-14, 16 — Дегуакско-Даховское поселение, ст-ца Даховская. Исследования В.И. Марковина.

Среди предметов вооружения укажем кремневый наконечник дротика (табл. 71, 15) из гробницы сел. Рождественского (гора Ахупач в Абхазии). Он имеет черешок, общая его длина 10,1 см, ширина 3,7 см (Воронов Ю.Н., 1969, с. 37). Обломок подобного наконечника был найден возле недостроенного дольмена на р. Кизинке.

Кремневые наконечники стрел с черешком и выемками у основания происходят из дольменов сел. Верхняя Эшера (Джапаридзе О.М., 1961, с. 224, 229, рис. 49). В бассейне р. Аше найден просверленный каменный клиновидный топор (табл. 71, 11) (Археологические исследования, 1926, с. 36). Обломок сверленого топорика из змеевика обнаружен среди дольменов р. Кизинка. Булавовидный предмет и грушевидные булавы (табл. 71, 13) известны из построек селений Рождественского, Верхняя Эшера, ст-цы Баракаевской. Завершить описание предметов каменного вооружения можно шарообразными камнями, происходящими из многогранного дольмена р. Фарс (табл. 71, 12) и плиточной постройки р. Кизинки (детально см.: Марковин В.И., 1978, с. 265–271).

Каменные бусы рубленого типа и в виде хорошо обработанных цилиндриков, а также бусы-подвески из разных пород камня, в том числе сердолика (табл. 71, 22–32), были найдены в дольменах пос. Красная Поляна, селений Верхняя Эшера, Отхара, на «Дегуакской поляне» (ст-ца Даховская).

Изделия из кости и рога редко встречаются в дольменах. Таковы подвески из Дегуакской поляны, роговая муфта (табл. 71, 40) для крепления каменного клина из Геленджикского дольмена (Сизов В.И., 1889, с. 62), а также приостренные проколки, найденные в постройках Адербиевки и Геленджика (табл. 71, 42). Отдельные пастовые бусы (табл. 71, 34–39) явно привозного происхождения (сел. Верхняя Эшера, пос. Красная Поляна, Солоники, «Богатырская дорога» и Дегуакская поляна) известны по сей день в единичных экземплярах.

Описанные предметы не позволяют как-либо отделить дольмены, расположенные на территории Абхазии, от основной массы дольменов более северных районов Западного Кавказа. Однако в дольменных постройках встречаются не только вещи, но и костные остатки — части скелетов различных животных. Известны восемь случаев, когда в дольменах были найдены кости лошади, а в шести случаях — кости свиньи, реже встречены остатки крупного и мелкого рогатого скота. Интересен факт нахождения в дольменах костей собак. Скорее всего, они должны были сопровождать своего хозяина «на тот свет» (Марковин В.И., 1978, с. 274–277).

Описанные находки могут быть существенно дополнены материалом раскопок двух поселений, оставленных строителями дольменов. Первое из них, исследованное в 1949–1950 гг. И.И. Ахановым, находится в северо-западной части Геленджикской бухты. Здесь расчищена хозяйственная яма и обнаружены, помимо костей животных (включая кости рыб и дельфина), каменная мотыга и небольшое количество керамики (Аханов И.И., 1963, с. 276–280). В 1970 г. неподалеку от дольменного поля на Дегуакской поляне обнаружено поселение с двумя культурными горизонтами. Древнейший нижний горизонт, датируемый по С₁₄ 2060±80 лет до н. э., содержал следы хозяйственной деятельности человека — ямы, предназначавшиеся для хранения различных продуктов, печь для обжига керамики, а в верхнем горизонте, помимо хозяйственных ям, остатки глиняного утрамбованного пола жилой прямоугольной постройки. Керамические находки, сделанные в обоих горизонтах, позволяют говорить о полной идентичности их чисто дольменным находкам. Помимо обломков посуды, на поселении найдены обломки льячек, форма для изготовления проушного топора (табл. 72, 14), кремневые вкладыши, крупные каменные орудия типа мотыг, обломок каменной булавы и другие предметы (Марковин В.И., 1977, с. 3–7).

Третьим поселением, представляющим определенный интерес для изучения культуры дольменов, является пос. Старчики, обнаруженное у ст-цы Новосвободной. Оно многослойное (М.Б. Рысин насчитывает в нем четыре слоя), хотя, судя по описанию керамических находок, жизнь на нем «эволюционирует» в пределах одной культуры (Рысин М.Б., 1992а, с. 6). Керамика поселения действительно близка, а отдельные сосуды аналогичны той посуде, что была найдена в дольменах (Рысин М.Б., 1992б, с. 215–223). Однако само поселение, устройство его жилищ, костные остатки пока еще остаются фактически неописанными, поэтому сейчас оно дает не так уж много материала для реконструкции быта населения, строившего дольмены. Можно только сказать, обобщая все известные данные, что дольменные племена Западного Кавказа обладали высокой культурой.

Вопрос о времени создания различных типов и вариантов дольменов очень сложен. К нему с разных позиций подходили различные исследователи. Так, Л.Н. Соловьев датировал их (исходя из времени «движения» кашков) 2000–1600 гг. до н. э. (Соловьев Л.Н., 1958, с. 165, 166); Б.А. Куфтин относил их к рубежу III–II тысячелетий до н. э. (Куфтин Б.А., 1949, с. 287); О.М. Джапаридзе самые ранние из дольменов относил к 2400–2200 гг. до н. э.; поздние — к 2200–1800 гг. до н. э. (Джапаридзе О.М., 1961, с. 238).

В последнее время по поводу датировки эшерских дольменов в Абхазии возникла полемика между М.Б. Рысиным и С.Н. Кореневским. Первый датирует их XIX–XVIII вв. до н. э., а попутно создает хронологический ряд для памятников Кавказа, включая Дагестан (Рысин М.Б., 1990а, с. 18–25). С.Н. Кореневский, не меняя данную датировку, приписывает М.Б. Рысину слабую аргументацию в его построениях (Кореневский С.Н., 1992, с. 96–101). Это полемика эрудитов, но она абсолютно ничего не прибавляет к схеме датировок памятников Кавказа, как и самих дольменов. Кстати, замечу, что Ю.Н. Воронов отмечал хронологическое запаздывание «дольменов Абхазии по сравнению с дольменами станицы Новосвободной» (Воронов Ю.Н., 1971, с. 19). Не вдаваясь в более подробный экскурс, касающийся датировок дольменов различными учеными (Марковин В.И., 1978, с. 278, 279), приведем самую общую предложенную нами хронологическую схему.

А. Древнейшим типом дольменных построек являются плиточные сооружения без лазов. Их можно приблизительно датировать 2700–2600 гг. до н. э. Вслед за ними возникают дольмены новосвободненского облика и сооружения портального типа (с приставными плитами у фасада). Время их строительства определяется примерно серединой III тысячелетия до н. э. Одновременно и несколько позднее возникают дольмены с камерой почти квадратного плана. Несколько позже появляются дольмены более четкого трапециевидного плана с мощными портальными выступами. Тогда же был возведен курган Псынако 1.

Почти одновременно с наиболее ранними плиточными дольменами возникают корытообразные сооружения без отверстий, а затем появляются и первые составные постройки. Описанные памятники предназначались в основном для одиночных захоронений (реже два-три покойника), положенных скорчено, при сильной посыпке охрой. Однако среди ранних памятников стоит многогранный дольмен с р. Фарс, который почти синхронен новосвободненским постройкам.

Б. Эпоха расцвета дольменной культуры приходится на конец III — первую половину II тысячелетия до н. э. В это время широкое распространение получают плиточные постройки трапециевидного плана, а также составные и корытообразные сооружения. Вероятно, к концу периода возникают дольмены, близкие монолитам. Погребальный обряд меняется, преобладают захоронения «сидящих» покойников.

В. Поздний период культуры дольменов приходится на середину и начало второй половины II тысячелетия до н. э. Плиточные дольмены теряют четкость пропорций. Вероятно, тогда же появляются корытообразные дольмены с камерами округлых очертаний, составные постройки с нависающими блоками, образующими подобие ложного свода. К концу периода возникают дольмены-монолиты. Теперь в мегалитических гробницах часто практикуется обряд вторичных захоронений.

Наиболее поздними среди дольменов можно считать гробницы того типа, что находятся в верховьях р. Кубань, в пределах Карачаево-Черкесии (табл. 66). Около 1400–1300 гг. до н. э. мегалиты уже не воздвигают.

Несомненно, эта схема потребует тщательной проверки и уточнения (Формозов А.А., 1980, с. 320). Многие ученые пытались высказываться по вопросу о происхождении западнокавказских дольменов. Уже исследователи XIX в. Ф.С. Байерн и П.С. Уварова обратили внимание на то, что местные дольмены в основном тяготеют к Черному морю, значит, по их мнению, они могли появиться только из-за моря (Байерн Ф.С., 1871, с. 312–315; Уварова П.С., 1900, с. 197, 198). Такой большой знаток дольменов, как Б.А. Куфтин, считал, что их прародину надо искать среди «культурно-производственных» групп Средиземноморья, Деканского полуострова и Южного Прикаспия (имея в виду гробницы Талыша), но прежде, по его мнению, необходимо в сравнительном плане подробно изучить типы дольменов в разных странах и их инвентарь (Куфтин Б.А., 1949, с. 288, 289). Выше говорилось об очень шаткой гипотезе Л.Н. Соловьева, который связывал строительство дольменных памятников с малоазийскими «готовыми формами» (Соловьев Л.Н., 1958, с. 151 и след.). Л.И. Лавров сделал предположение, что «дольмены Северо-Западного Кавказа составляют одно целое с дольменами Крыма и Украины», но он не считал возможным рассматривать дольмены вне идентичных построек мира. На Западном Кавказе, по его мнению, они могли появиться «с развитием торгового и военного мореплавания» (Лавров Л.И., 1960, с. 102, 106). По мнению А.А. Формозова, «дольмены строили не только носители особой дольменной культуры Кавказа, но иногда и носители других соседствовавших с нею культур». Он рассматривает далее некоторые каменные сооружения майкопской культуры (оборонительные стены, отдельные захоронения, обложенные плитами) как предшествующие дольменным и натолкнувшие местные племена на их строительство («идея» дольмена, по мнению А.А. Формозова, была «разработана в другом месте и другими людьми», но он не уточнил, где же именно это могло произойти) (Формозов А.А., 1980, с. 319, 320).

Иначе представляют себе происхождение местных дольменов Н.А. Николаева и В.А. Сафронов. У них они связаны с «движением» носителей европейских культур шаровидных амфор и шнуровой керамики (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1974, с. 174–198). Эти племена, неся идею дольмена, «расселились в разных районах от побережья Черного моря до верховьев Терека» (Николаева Н.А., 1981, с. 81, 82). Гробницы новосвободненского облика А.Д. Резепкин пытается сопоставлять с памятниками культуры воронковидных кубков (Резепкин А.Д., 1987б, с. 29, 30; 1989, с. 18–20), тем самым сближаясь с мнением предшествующих авторов. Эти теории не соответствуют, прежде всего, тому массовому археологическому материалу, который характерен для дольменных памятников Западного Кавказа (Марковин В.И., 1982б, с. 25–31; 1985б, с. 14, 15, рис. 1, 2).

Называя «составными дольменами» самые разнородные, разнокультурные и хронологически не связанные памятники, разбросанные к тому же по горам почти всей территории Северного Кавказа, Л.Г. Нечаева и В.В. Кривицкий не выдвигают какой-либо положительной теории для своих построений (Нечаева Л.Г., Кривицкий В.В., 1975, с. 32). Наконец, можно еще упомянуть мнение И.И. Цвинария, которое сводится к утверждению, что дольменная культура возникла в пределах Западного Кавказа и только здесь находит свои истоки (Цвинария И.И., 1990, с. 57–68).

Можно еще рассмотреть вопрос о связи дольменов с памятниками катакомбной культуры. В 1937 г. М.И. Артамонов бегло высказался о необходимости сопоставления материалов дольменной, катакомбной и других культур (Артамонов М.И., 1949, с. 333). Его пожелание нашло свое продолжение в суждении В.Я. Кияшко о наличии параллелей в дольменном и катакомбном обряде захоронений на ранней стадии их существования (Кияшко В.Я., 1991, с. 61). К этому можно добавить находку обломка катакомбной курильницы возле дольмена 497 в бассейне р. Кизинки (Марковин В.И., 1978, с. 251, 252, рис. 127, 1, 2). Все это, видимо, дало повод М.Б. Рысину говорить об особой «дольменно-катакомбной общности» (Рысин М.Б., 1992а, с. 20). Очевидно, поэтому и возник такой географически неоправданный размах через весь Кавказ в сопоставлении дольменов Эшери в Абхазии и катакомб Великента на Каспии, в Дагестане (Рысин М.Б., 1990, с. 24, 25; Кореневский С.Н., 1992, с. 97–99). Выделение историко-культурной общности должно иметь надежную основу. В данном случае такой основой могла бы послужить архитектурная близость дольменов и катакомб, но ее нет. Каменные дольменные конструкции отвечают основным закономерностям высокой архитектуры, в то время как катакомбы, вырытые в грунте, такими качествами не обладают. Далее, население, строившее дольмены по узкому региону Причерноморья, вряд ли могло иметь общую судьбу с племенами катакомбной культуры, жившими на огромных степных просторах Приазовья, Поволжья, Подонья, Приднепровья и т. д. Нет особой близости и в инвентаре рассматриваемых памятников.

За последние годы нами сделана попытка сравнить дольмены Западного Кавказа с дольменами мира. По нашему мнению, наиболее близки западнокавказским сооружения Средиземноморья, конкретнее — Пиренейского п-ова и прилегающих островов. Здесь известны многоугольные постройки и сооружения без отверстий. Дольменные памятники, располагаясь вдоль побережья, следуют как бы за морским течением, проходящим в Средиземном море вдоль Северной Африки, описывая дугу у Малоазийского побережья Турции и затем заходя в Черное море (Марковин В.И., 1987, с. 85; 1988б, с. 96–101). Интересно, что дольмены с приставными выступами также имеются в Средиземноморском бассейне (в Каталонии) и близ западной (фракийской) части Черноморского побережья. Наиболее ранние дольмены указанных областей датируются 4000–3500 гг. до н. э. Таким образом, мы связываем происхождение западнокавказских построек с возможной миграцией средиземноморских строителей дольменов на Западный Кавказ (Марковин В.И., 1974б; 1978, с. 291–316; 1980, с. 38–44; 1982, с. 111–116; 1984, с. 4–7). Пожалуй, следует еще раз вспомнить в связи со сказанным курган Псынако 1. Аналогий ему на Кавказе нет, но среди европейских древностей можно назвать целую серию близких по конструкции курганных памятников. Таковы сооружения Эльдсберг в Швеции, Нью-Грейнж в Ирландии, Ёрдхой в Дании, Барнене-ан-Плуезо и «Бугон» во Франции, Лос-Мильярес и «Малага» в Испании, Алькаларе в Португалии. Среди указанных памятников наибольшее сходство с комплексом Псынако 1 обнаруживают сооружения Испании и Португалии — Средиземноморья (Марковин В.И., 1991). Это сходство проявляется более всего в устройстве толоса и дромоса, в общей композиции курганных конструкций. Думаем, что это не простое совпадение. Конечно, для проверки высказанной нами гипотезы потребуется дальнейшее изучение местных памятников и еще более тщательное сравнение их с дольменами мира и Средиземноморья.

Почти все исследователи, изучая дольмены Западного Кавказа, считали возможным рассматривать их строителей как далеких предков абхазо-адыгов (Соловьев Л.Н., 1958, с. 163 и след.; Лавров Л.И., 1960, с. 102–107; Инал-Ипа Ш.Д., 1965, с. 64–68, 81; 1971, с. 22–56; 1976, с. 71 и след.; Марковин В.И., 1974, с. 48–52; 1978, с. 320–325). Имеются частные мнения. Так, Я.А. Федоров рассматривает дольмены как памятники, оставленные непосредственными предками абхазов (Федоров Я.А., 1974, с. 78–94), а О.М. Джапаридзе склонен не отделять дольменные памятники от общего развития культуры древнегрузинских племен (Джапаридзе О.М., 1976, с. 304). Как видим, и в этом вопросе дольменные памятники еще требуют более полного изучения. При любом решении затронутых вопросов дольмены являются первоклассными памятниками, которые еще полностью не раскрыли себя в качестве исторического источника.

История изучения эпохи бронзы Северного Кавказа сложна. К самому факту ее былого существования ученые подходили робко, исходя иногда из косвенных данных. Так, в 1881 г. А.С. Уваров отмечал высокое мастерство в изготовлении бронзовых предметов, относимых к кобанской культуре. Этот факт, по его мнению, с несомненностью свидетельствует о том, что времени бытования кобанской культуры должна была предшествовать эпоха бронзы (Уваров А.С., 1887, с. 1–9). Подобную точку зрения разделял Жак де Морган (Morgan de J., 1889). Однако не все ученые рассматривали Кавказ как очаг древних культурных достижений. Известный археолог и антрополог Р. Вирхов, например, считал, что для возникновения эпохи бронзы на Кавказе не имелось самостоятельных предпосылок (Virchow R., 1883, s. 127, 142).

Подобным фактам не следует удивляться. Даже Д.Я. Самоквасов, который в 1881 г. вскрыл под Кисловодском и Пятигорском курганы с погребениями, содержавшими явно древние предметы (бронзовые листовидные ножи, булавки и пр.), считал, что они относятся к киммерийской и даже скитской (скифской) эпохам. Эпоха бронзы на Северном Кавказе, думалось ему, «не особенно древняя» (Самоквасов Д.Я., 1887, с. 57; 1892, с. VII–VIII; 1908а, с. 23–55).

Другой ученый В.Ф. Миллер также рассматривал Кавказ как труднодоступное «захолустье, лежавшее вдали от культурных центров» (Миллер В.Ф., 1888, с. 112 и след.). Несмотря на распространенность подобного мнения в научных кругах (И.И. Толстой, Н.П. Кондаков, Г. Вильке и др.), памятники эпохи бронзы Северного Кавказа постепенно обретали свое хронологическое место. Начало этому положил А.А. Спицын. На Кавказе он выделил два района — Кубанский и Терский с захоронениями эпохи бронзы. А.А. Спицын считал, что оставившее их население появилось на Кавказе в результате миграционного продвижения из Ассирии или Малой Азии (Спицын А.А., 1899, с. 53, 74, 81).

Более полному изучению местных древностей эпохи бронзы в это время способствовали раскопки, проводившиеся в разных местах Кавказа (А.А. Бобринский, Н.П. Веселовский, В.И. Долбежев, Г.А. Вертепов, В.Р. Апухтин и др.). Краткие результаты их исследований публиковались в Отчетах и Известиях Археологической комиссии (ОАК за 1882–1914 гг.; ИАК, 1905–1914 гг.). На основе изучения материалов раскопок известный русский археолог В.А. Городцов пришел к выводу, что Кавказ не был историческим «захолустьем», а, будучи частью Передней Азии, «искони жил с нею одною культурной жизнью» (Городцов В.А., 1910а, с. 315–317). Он объединял памятники майкопской культуры с менее древними комплексами, содержащими каменные топорики, бронзовые булавки и другой довольно характерный инвентарь (Городцов В.А., 1910а, с. 315–317), и впервые предложил называть все эти древности не разделяя их, памятниками северокавказской культуры (Городцов В.А., 1927, с. 614, 615). Это название в дальнейшем стало применяться только к древностям эпохи развитой бронзы Северного Кавказа. В 30-40-е годы было сделано несколько попыток хронологически их расчленить. Одной из удачных надо считать периодизацию, предложенную А.В. Шмидтом. Все памятники эпохи бронзы, выявленные в бассейне р. Кубани, он разделил на три временные группы.

1. Раннекубанская культурная группа (связана с памятниками Шумера и Крита) датируется временем около 3000–2500 гг. до н. э.

2. Среднекубанская культурная группа (одновременна степным культурам) — около 2300–1600 гг. до н. э.

3. Позднекубанская культурная группа, доходящая до времени появления железа — около 1000 г. до н. э. (Schmidt A.V., 1929, s. 9-13, 16–21).

Эта периодизация явилась серьезным вкладом в изучение археологического материала Северного Кавказа. Собственно, хронологические построения финских ученых А.М. Тальгрена и А. Европеуса, изучавших древности Кавказа, близки схеме А.В. Шмидта и не получили широкого признания (Tallgren А.М., 1925, s. 70; 1929, p. 22–39; Äyräpää Ä., 1933, s. 14, 55–60). Следует отметить, что А.М. Тальгрен эпоху бронзы целиком относил ко II тысячелетию до н. э. (Tallgren А.М., 1931, s. 141–145). Ценность работы А. Европеуса заключается не в его хронологии, а в обработке большой серии каменных орудий, наделенных на Кавказе, и выделении особого, пятигорского типа полированных топоров, которые, по его мнению, появляются с первой половины II тысячелетия до н. э. и исчезают из употребления в 1300–1100 гг. до н. э. (Äyräpää Ä., 1933, s. 60–86). В дальнейшем в связи с массовыми находками подобных топоров на более широкой территории Е.И. Крупнов предложил называть их топорами «кабардино-пятигорского» типа (Крупнов Е.И., 1949а, с. 207).

Углубленное изучение древностей Северного Кавказа побудило А.А. Миллера в 1932 г. создать постадиальное членение древностей Кавказа. Ко второй (средней) стадии он отнес время бытования северокавказской культуры, когда широко распространилось употребление металла и появилась керамика, украшенная узором из оттисков шнура (Миллер А.А., 1933, с. 47, 48).

Эта периодизация, как и предложенная А.В. Шмидтом, послужила основой для дальнейших хронологических построений. Особенно плодотворными были усилия известного археолога А.А. Иессена. Он считал, что памятники развитой эпохи бронзы приходятся на второй этап в становлении местной металлургии (Иессен А.А., 1935, с. 80 и след.), а в общей периодизации он включил их во вторую стадию (II тысячелетие до н. э.) вместе с памятниками майкопского круга (Иессен А.А., 1941, с. 16–19). В этой стадии А.А. Иессен выделил два этапа: первый — время «больших кубанских курганов» (майкопской культуры) и второй — расцвет северокавказской культуры (у него — «среднекубанская культура» и кабардино-пятигорская группа) (Научная сессия…, 1940, с. 8, 9; Иессен А.А., 1950, с. 198, 199).

Пожалуй, вопросы хронологии северокавказской культуры, как и выделение ее локальных вариантов, надо считать важнейшими в изучении памятников эпохи бронзы Северного Кавказа. В этом отношении интересны работы Е.И. Крупнова, который относил памятники изучаемого круга ко второй четверти II тысячелетия до н. э. и выделял среди них особую дигорскую культуру, о которой он писал, как об «особом культурном очаге, резко отличном от окружающей культурной среды» (Крупнов Е.И., 1951а, с. 31 и след.).

Полевое изучение древностей северокавказской культуры позволило накопить большой археологический материал. С 1929 г. в Нальчике исследуются курганы, которые, по словам Б.Е. Деген-Ковалевского, позволили охарактеризовать «кабардино-пятигорский археологический микрорайон» эпохи бронзы (Деген-Ковалевский Б.Е., 1941, с. 231–267). В 30-е годы А.А. Иессен открывает отдельные древние захоронения в Кабардино-Балкарии (Археологические исследования…, 1941, с. 221–228). В горной части Северной Осетии работает Е.И. Крупнов (Крупнов Е.И., 1938, с. 41–47; 1951а, с. 26–70), у г. Моздок ведет раскопки курганов Б.Б. Пиотровский (Археологические исследования…, 1941, с. 245, 246; Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 15–19).

Великая Отечественная война 1941–1945 гг. прервала археологические исследования. Только с 1946 г. на Северном Кавказе было возобновлено изучение древностей. Они проводились почти во всех уголках Северного Кавказа, включая предгорный Дагестан (исследования Е.И. Крупнова, К.Э. Гриневича, В.И. Канивца, Т.М. Минаевой и др.). Итоги исследований первых десяти послевоенных лет были подведены Ереванской конференцией 1956 г. А.А. Иессен специально остановился тогда на проблеме изучения северокавказской культуры. По его мнению, эта культура может содержать «несколько хронологических подразделений», а ареал ее следует намечать «от Кубани до верхнего Терека и Сунжи» (Иессен А.А., 1956, с. 14).

Вплоть до 1960 г., несмотря на большое количество работ, в определенной степени затрагивающих эпоху бронзы Кавказа (Марковин В.И., 1960а, с. 280–284), не было специального исследования, посвященного интерпретации памятников соответствующей эпохи. Такой работой явилась монография В.И. Марковина «Культура племен Северного Кавказа в эпоху бронзы». В ней привлечен материал старых раскопок и многочисленные случайные археологические находки, хранящиеся в разных музеях. К настоящему времени не все вопросы, затронутые в книге (происхождение культуры, этапы ее развития, локальные варианты), могут считаться разрешенными (Марковин В.И., 1960б, с. 31 и след.), многие из них требуют проверки и уточнения. Попытки в этом направлении уже сделаны. Так, В.А. Сафронов в связи с изучением Бородинского клада и топоров кабардино-пятигорского типа предложил четырехэтапную периодизацию, охватывающую время от XVII до XII вв. до н. э. (Сафронов В.А., 1968, с. 110–114). Несколько позже им была сделана новая попытка классификации и датировки древностей эпохи бронзы Северного Кавказа (Сафронов В.А., 1970; 1974, с. 63 и след.). Примененная В.А. Сафроновым методика датировки кавказских памятников на основе стратиграфических данных, полученных в степных курганах (в Калмыкии), представляется неубедительной (Марковин В.И., 1976, с. 197, 198).

Развернувшиеся за последние десятилетия большие археологические работы на Северном Кавказе позволили собрать значительное количество нового материала, что, несомненно, подвело и к несколько иной его интерпретации и к новым оригинальным научным обобщениям. Здесь следует упомянуть раскопки курганов в верховьях бассейна р. Кубань, на территории Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Результаты работ в верховьях р. Кубань обобщены в монографиях А.Л. Нечитайло. Ею предложена не только трехэтапная хронология изученных памятников (от рубежа III–II тысячелетия до н. э. и до XIII в. до н. э.), но и систематизирован археологический материал (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 14 и след.; 1979, с. 133–143). Не менее важны результаты раскопок, опубликованные сотрудниками Кабардино-Балкарского научно-исследовательского института (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22–47; Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 3–13; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984; Мизиев И.М., 1984; Батчаев В.М., 1984; 1986; Чеченов И.М., 1984). Они расширяют представление о культуре эпохи бронзы на Северном Кавказе и ее локальных особенностях.

Большое научное значение имели исследования памятников Северной Осетии. Помимо изучения отдельных комплексов (Газдапустаи Д., 1969, с. 140–145; Тменов В.Х., 1975, с. 113–131; 1980, с. 11–26), здесь велись крупные раскопки в районе сел. Дзуарикау (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980). Материалы, обнаруженные в местных курганах, а также отдельные погребальные комплексы, вскрытые в селениях Ногир, Хазнидон и других пунктах, послужили основой для выделения Н.А. Николаевой особой «кубано-терской культуры» (Николаева Н.А., 1983, с. 37–40; 1987; 1989, с. 28 и след.). Принятая ею хронология для круга изучаемых древностей опирается на 16-ступенчатую периодизацию В.А. Сафронова, в основе которой покоится уже упоминавшаяся стратиграфия курганов Калмыкии (Сафронов В.А., 1970; 1978; 1979; и др.). Н.А. Николаева время существования «кубано-терской культуры» членит на шесть этапов — от ее становления и до заката, т. е. от XXII–XXI вв. до н. э. и до XIV в. до н. э. (Николаева Н.А., 1981, с. 82–90; 1989, с. 6, 41 и след.). Не останавливаясь здесь на деталях, заметим, что основной инвентарь «кубано-терской» культуры, как и включенные в нее памятники, ничем принципиально не отличаются от того комплекса археологического материала, который характерен для северокавказской культуры. Замена названий ничего положительного исторической науке не дает, оно только привносит в нее излишнюю путаницу.

Несомненно, изучение столь огромного ареала эпохи бронзы, каким являются предгорья и нагорья большей части Северного Кавказа, не представляется легким. Здесь не может быть абсолютно единых критериев для всех памятников, встречаемых в разных высотных зонах и различных географических условиях (карта 5), поэтому, очевидно, не следует говорить о единой северокавказской культуре, а будет более верным всю территорию, занятую близкими памятниками эпохи бронзы, считать культурно-исторической общностью (Марковин В.И., 1976, с. 200)[64].

Карта 5. Памятники северокавказской культурно-исторической общности.

а — археологические памятники, б — условная граница культурно-исторической общности, в — зона стыка культур.

1 — Ульский аул (Уляп); 2 — Хатажукаевский аул (Хатажукай); 3 — ст-ца Воздвиженская; 4 — ст-ца Андрюковская; 5 — ст-ца Казанская; 6 — ст-ца Псебайская (Псебай); 7 — ст-ца Новолабинская; 8 — пос. Александровский; 9 — пос. Геймановский; 10 — ст-ца Келермесская; 11 — хут. Кру на р. Ульке; 12 — г. Армавир; 13 — ст-ца Петропавловская; 14 — ст-ца Северская; 15 — ст-ца Новосвободная (впускные захоронения); 16 — пос. Праздничный; 17 — ст-ца Гиагинская; 18 — ст-ца Некрасовская; 19 — ст-ца Новоджерелиевская; 20 — ст-ца Кужорская; 21 — ст-ца Костромская; 22 — ст-ца Брюховецкая; 23 — ст-ца Роговская; 24 — ст-ца Константиновская; 25 — ст-ца Кубанская; 26 — г. Кисловодск; 27 — колония Николаевская у г. Пятигорска; 28 — колония Константиновская у г. Пятигорска; 29 — с. Летницкое; 30 — аул Адыге-Хабль; 31 — г. Усть-Джегута; 32 — аул Кубина; 33 — ст-ца Суворовская; 34 — пос. Холоднородниковский; 35 — пос. Волный; 36 — ст-ца Урупская; 37 — ст-ца Чамлыцкая; 38 — ст-ца Попутная; 39 — ст-ца Крымская; 40 — гора Машух; 41 — колония Каррас под г. Пятигорском; 42 — г. Георгиевск; 43 — г. Минеральные Воды; 44 — сел. Дивное; 45 — сел. Арзгир; 46 — сел. Александрия; 47 — сел. Благодарное; 48 — г. Моздок; 49 — г. Нальчик, селения Долинское и Соломенка; 50 — сел. Нартан; 51 — селения Чегем I, II; 52 — сел. Камлюко; 53 — сел. Урвань; 54 — сел. Старый Лескен; 55 — сел. Старый Урух; 56 — сел. Верхний Акбаш; 57 — с. Новоосетинское; 58 — сел. Хумалаг; 59 — сел. Заюково; 60 — сел. Хабез (Хабаз); 61 — сел. Каменномостское; 62 — сел. Ардон; 63 — г. Алагир; 64 — г. Владикавказ; 65 — сел. Кораурсдон; 66 — сел. Заканюрт; 67 — г. Грозный; 68 — г. Хасавюрт; 69 — сел. Ачикулак; 70 — селения Кяхулай, Тарки; 71 — сел. Базоркино; 72 — ст-ца Мекенская; 73 — г. Назрань; 74 — сел. Андрейаул (Эндери); 75 — сел. Урус-Мартан; 76 — сел. Кулары; 77 — сел. Миатлы; 78 — с. Привольное; 79 — сел. Донифарс; 80 — сел. Галиат (могильник Фаскау); 81 — сел. Корца; 82 — сел. Верхний Кобан (могильник Загли Барзонд); 83 — сел. Чми (могильник Беахни-Куп); 84 — сел. Кумбулта (могильник Верхняя Рутха); 85 — ст-ца Наурская; 86 — сел. Дзуарикау; 87 — сел. Лечинкай; 88 — сел. Ногир; 89 — г. Терек; 90 — сел. Кишпек; 91 — ст-ца Терская; 92 — сел. Хазнидон; 93 — сел. Арик; 94 — сел. Чикола; 95 — ст-ца Воровсколесская; 96 — хут. Веселая Роща; 97 — сел. Этоко; 98 — сел. Кадгарон; 99 — сел. Дигора.

Памятники эпохи бронзы Северного Кавказа имеют определенные черты сходства с предшествующей им майкопской культурой. Это сходство представляется ряду исследователей не чисто случайным, а, возможно, вскрывающим коренные, генетические связи (Марковин В.И., 1959, с. 3–20; 1960б, с. 106–107; Формозов А.А., 1965, с. 150; Нечитайло А.Л., 1978а, с. 135).

Известно, что для погребальных памятников майкопской культуры характерны сильная скорченность костяков, обильная засыпка их краской и преобладание южной ориентировки. Дно могил часто выложено галькой, много камня замечено в конструкциях курганов (Мунчаев Р.М., 1975, с. 308 и след.). Уже известно довольно много захоронений, в которых сочетаются отмеченные черты и такие, которые станут несколько позже характерными для эпохи развитой бронзы. В подобных могилах отмечены совместные находки ранних предметов с типологически более поздними. Так, в кургане у сел. Соломенка (Кабардино-Балкария) обнаружены сосуды, характерные для майкопской культуры, а металлические изделия, покрытые литым, выпуклым узором, ничем не отличаются от того инвентаря, о котором нам еще придется говорить (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 193–196, рис. 32, 33). А.А. Иессен не смог отнести этот курган ни к одному из выделенных им этапов майкопской культуры (Иессен А.А., 1950, с. 164). Позже В.И. Марковин связывал его с северокавказской культурой (Марковин В.И., 1960б, с. 40–41), и лишь в 1975 г. Р.М. Мунчаев атрибутировал его как поздний памятник майкопского круга (Мунчаев Р.М., 1975, с. 261). Можно вспомнить некоторые захоронения, которые занимают как бы промежуточное положение. Приведем несколько примеров. Погребение 2 в кургане Хатажукаевского аула (Прикубанье) находилось на дне ямы, выложенной булыжником. Скорченный одиночный костяк был ориентирован на юг, при нем была найдена бронзовая молоточковидная булавка — предмет, совершенно не характерный для майкопской культуры (ОАК за 1899 г., с. 50, рис. 98). В ст-це Воздвиженской в подкурганной могиле на «голышах» лежали головами на юг четыре посыпанных охрой скелета. Возле них находились горшок с приземистым дном, бронзовые тесло, долото и топор с выступающей в виде молоточка обушной частью (ОАК за 1899 г., с. 47, рис. 79–81). А.А. Иессен это захоронение относил в «расширенном смысле» к майкопскому кругу памятников (Иессен А.А., 1950, с. 163). Можно было бы напомнить также подобные древние захоронения в кургане 7 ст-цы Андрюковской и в кургане 1 ст-цы Псебейской, в которых среди инвентаря раннего облика находились бронзовые булавки с молоточковидными выступами (ОАК за 1898 г., с. 29, 30, 35). Новейшие раскопки подтверждают эти наблюдения. Так, в ст-це Суворовской в кургане 1 было обнаружено впускное погребение с «заплечиками», яма которого имела вогнутые внутрь боковые стенки (табл. 73, 1; Нечитайло А.Л., 1978а, с. 39, 40, рис. 16, 1; 1979, с. 7, рис. 4, 12). Эта деталь напоминает конструкцию могилы знаменитого майкопского кургана «Ошад». Инвентарь описываемого захоронения сохраняет довольно ранний облик, в том числе полусферическую бляху и посоховидные булавки (табл. 73, 2-10). 11 подобных могил с вогнутыми стенками исследовала А.Л. Нечитайло у пос. Холоднородниковского (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 49).

Таблица 73. Северный Кавказ. Захоронение (1) и предметы эпохи бронзы.

1 — ст-ца Суворовская, погребение 1 в кургане 1; 2-10 — предметы из данного погребения; 11–15 — сел. Дзуарикау (Северная Осетия), предметы из погребения 19 кургана 1; 16–20 — там же, предметы из погребения 15 того же кургана.

1-10 — по А.Л. Нечитайло; 11–20 — по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову.

2–4, 7, 10, 14, 16, 17 — бронза; 5 — белемнит; 8, 9 — кость; 11–13, 15, 18–20 — керамика.

Насыпи курганов северокавказской общности большей частью, как и сооружения майкопского типа, содержат много камней. Таковы курганы у ст-цы Андрюковской (ОАК за 1897 г., с. 22), г. Усть-Джегута, ст-цы Суворовской и другие курганные могильники бассейна р. Кубань (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 47), таковы же некоторые курганные группы Кабардино-Балкарии — могильники у селений Заюково, Лескен, Старый Урух, Хабез и в окрестностях г. Нальчика (Археологические исследования…, 1941, с. 223; Деген Б.Е., 1941, с. 213, 217; Крупнов Е.И., 1949а, с. 230; Гриневич К.Э., 1951, с. 126; Хакуашев Е.Т., 1952, с. 196; рис. 2; Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22, 23; и др.), в Пятигорье — у Николаевской «колонии» и на Константиновском плато (Jegorov М., 1929, s. 58; Марковин В.И., 1971, с. 37), в Северной Осетии — у селений Дзуарикау, Ардон, Кораурсдон, у г. Владикавказа и в других пунктах (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980; Марковин В.И., 1969б, с. 65 и след.).

Если всевозможного вида вымостки (в виде платформ, колец-кромлехов) считаются характерными для памятников майкопского круга, то не менее типичны подобные подкурганные конструкции и для описываемых памятников. Назовем хотя бы кромлехи с включенными в них могилами, обнаруженные в районе Пятигорска (табл. 74, 6) и Кисловодска (Нежинская группа курганов). Здесь обнаружены не только кольцевые кромлехи, но и в виде спиралей, в витки которых вписаны сопутствующие им могилы (Марковин В.И., 1971, с. 35–37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990а, с. 136–138, рис. 12–14). Среди курганов сел. Кораурсдон (Северная Осетия) обнаружен массивный кромлех, камни которого покрыты геометризованными врезами (Марковин В.И., 1969б, с. 66, 68, рис. 4). Наконец, кромлехи в виде колец или широких каменных обкладок вдоль насыпей довольно обычны для курганов Северного Кавказа. Они обнаружены в Кабардино-Балкарии (селения Арик, Чегем I, II, Старый Черек, Лечинкай и др.), Северной Осетии, Чечне (селения Дзаурикау, Чикола, Бамут и др.) и достигают бассейна р. Сулак в Дагестане (Канивец В.И., 1959, с. 33–35; Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1964, с. 97; Чеченов И.М., 1969, с. 30, рис. 9; 1984, с. 196 и след.; Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22, 23, рис. 12, 13; Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 4, 13, рис. 2; Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 36 и след; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 56; Батчаев В.М., 1984, с. 116 и след; Мунчаев Р.М., 1986, с. 33, 34).

Таблица 74. Памятники эпохи бронзы Пятигорья и Прикубанья.

1–3, 7, 9 — Кисловодск, «Три камня» (1 — курган 4; 2, 3 — погребение 8 этого же кургана; 7 — погребение 6 того же кургана; 9 — погребение 7 того же кургана 4); 4, 5 — Пятигорск, колония Каррас, погребение в кургане 1; 6 — Пятигорск, Константиновское плато, курган 1.

Предметы: 8, 10, 16, 17 — из Кисловодска («Три камня», курган 4, погребение 5–8); 11 — ст-ца Петропавловская; 12 — хут. Зубова; 13, 14 — хут. Кру на р. Ульке; 15, 18, 19 — Пятигорск (15 — колония Николаевская; 18 — Константиновское плато, гробница 2 в кургане 1; 19 — случайная находка).

1–5, 7-10, 16, 17 — работы Д.Я. Самоквасова; 6, 18 — по И.С. Гумилевскому; 11–14 — по Н.И. Веселовскому; 15 — по А.М. Тальгрену (2–5, 7, 9, 11, 12, 15, 19 — без масштаба).

Наиболее ранние предметы, которыми пользовались племена северокавказской общности, довольно близки вещам (по форме и декору) майкопской культуры. Таково сходство основных форм сосудов (Марковин В.И., 1960б, с. 112, 113, рис. 48). Шнуровой узор, очень характерный для керамики эпохи развитой бронзы, начинает встречаться еще среди посуды майкопской культуры в виде оттисков, напоминающих елочку (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 30, 32, 34, рис. 12, 4; Кореневский С.Н., 1993, с. 145, рис. 37). Посоховидные булавки, хорошо известные по новосвободненскому вещевому комплексу, встречаются иногда вместе с молоточковидными булавками (Кисловодск, раскопки Филиппова в 1913–1914 гг. См.: Марковин В.И., 1960б, с. 40, 114, рис. 10, 7–9). Вряд ли стоит здесь говорить о том, что бронзовые проушные топоры развитых форм типологически связаны с более ранними топорами майкопской культуры (Кореневский С.Н., 1981, с. 24, 25, 36–38). Многие из металлических предметов северокавказской общности «связываются или прямо выводятся из металла майкопской культуры» (Черных Е.Н., 1966, с. 40).

Однако, бесспорно, становление культуры северокавказской общности нельзя рассматривать только как дальнейшее развитие одной майкопской культуры. Определенное влияние на ее формирование имели и степные племена, в первую очередь катакомбной культуры. Скорее всего, уже упоминавшиеся молоточковидные булавки, отлитые в металле, имеют своими прототипами костяные изделия, часто встречаемые в степных курганах (Milojčić V., 1955, s. 241; Латынин Б.А., 1967). Так, из окрестностей Кисловодска происходит грубо отлитая бронзовая булавка, напоминающая наиболее ранние костяные изделия (Королев В.К., 1962, с. 264, рис. 1). Известны также случаи совместного нахождения костяных и металлических булавок (курган у с. Благодарного).

Несомненно, на формирование культуры племен эпохи развитой бронзы имели определенное воздействие и носители куро-аракской культуры. Влияние их особенно заметно в резком членении профиля некоторых видов керамической посуды, декорировании ее налепным орнаментом, наличии «просверленных» (полушаровидных) ручек, резкого членения профиля сосудов и т. д. Степное и куро-аракское влияние для основных регионов общности вряд ли было ведущим. Здесь оно лишь дополняло основную линию развития, связанную с носителями майкопской культуры. Эту линию мы считаем генетической, хотя, конечно, можно рассматривать сходство культуры племен, входивших в северокавказскую общность, с майкопской культурой лишь как результат сосуществования древнего населения на определенном этапе (Черных Е.Н., 1966, с. 40).

На Северном Кавказе эпоха развитой бронзы представлена в основном курганными и грунтовыми могильниками. Поселения этого времени изучены весьма слабо. Это незначительные культурные слои с находками у селений Этоко, Лесгор, Светловодское, Зольское в Кабардино-Балкарии, у ст. Змейской в Северной Осетии, возможно, у сел. Алхасте в Ингушетии (Крупнов Е.И., 1948а, с. 12; Деопик Д.В., Крупнов Е.И., 1961, с. 12; Чеченов И.М., 1969, с. 20, 21). В Ставропольском крае также имеются остатки древних поселений у сел. Казинка (урочище Шияновы Кучи) и возле сел. Пелагиада (Шахтерская балка). Здесь были обнаружены каменные топоры и керамика (Нечитайло А.Л., 1964, с. 308–310, рис. 1, 2; Охонько Н.А., 1988, с. 248). Исключение составляет жилой комплекс, обнаруженный в сел. Былым у р. Баксан (Кабардино-Балкария). Квадратная постройка (8×8 м) из бревен стояла на каменном фундаменте. Внутренними перегородками она делилась на три части. В самом крупном отсеке обнаружены два очага и трапециевидный жертвенник, расположенный между ними. Постройка была ограждена мощной оборонительной стеной. Найденные при раскопках обломки керамики и другие предметы характерны для памятников северокавказской общности (Батчаев В.М., 1986, с. 57–65).

Наиболее ранние погребения этого времени, кроме упоминавшихся, встречены в основном в западной части региона. Таковы захоронения, сохраняющие отдельные древние, «майкопские» черты погребального ритуала: южную ориентацию, посыпку дна могилы галькой, сильную окрашенность костяков, иногда обкладку захоронения деревом. Такие могилы обнаружены в курганах, исследованных у г. Армавира, поселков Александровского, Геймановского (близ ст-цы Тенгинской), станиц Келермесской, Казанской, Северской, Новосвободной, Петропавловской, хуторов Зубова (близ ст. Марьинской), Кру на р. Ульке (ОАК за 1900 г., с. 43; ОАК за 1901 г., с. 68; ОАК за 1902 г., с. 86–89; ОАК за 1904 г., с. 95; ОАК за 1907 г., с. 9, 89).

В ходе дальнейшего развития культуры местных племен происходит отход от обрядности майкопского типа и появляются новые ритуальные черты: умерших хоронили не только в скорченном положении, но и с вытянутыми конечностями, ориентируя их на запад, восток и даже в северную сторону. Таковы погребения, обнаруженные Н.И. Веселовским в кургане у пос. Праздничного (ОАК за 1903 г., с. 75–77), у ст-цы Новолабинской (ОАК за 1899 г., с. 43, 47) и др. Особенно интересно погребение 1 кургана 5 на р. Ульке. Здесь в вытянутом положении лежали останки подростка, головой он был обращен на север. У его ног найдена красная охра. Сопровождающий инвентарь состоял из глиняных и алебастровых статуэток, миниатюрного сосудика, глиняного предмета, отдаленно напоминающего «повозочку», четырех посоховидных булавок, медных подвесок и бус, а также трубочек, свернутых из листочков меди и обломков керамики (табл. 75, 1-11) (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 152–154). В этом захоронении, вызвавшем в свое время оживленный интерес (Веселовский Н.И., 1910, с. 7; Городцов В.А., 1910б, с. 89 и след.), ярко сочетаются «северокавказские» черты с «майкопскими» — так, булавки, бусы и трубочки близки поздним майкопским комплексам, а керамика и, главное, вытянутое положение умершего указывают на инокультурную принадлежность погребения. Ульские статуэтки, привлекшие внимание А.М. Тальгрена (Tallgren А.М., 1929, p. 39), не являются большой неожиданностью. Сейчас алебастровые статуэтки известны из Пятигорья, ст-цы Суворовской (Ставрополье), сел. Лечинкай (Кабардино-Балкария) и ст-цы Бжедуховской (Прикубанье). Большинство из них (табл. 75,17–22) было найдено с вытянутыми (табл. 75, 12) костяками и в отличие от захоронений майкопского типа ориентированными в северном направлении (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 178–181, рис. 1; 1979, с. 73, 74, 78; Батчаев В.М., 1984, с. 138, 139, 145, рис. 18). Их форма близка культовым «идолам» Средиземноморья (Пиотровский Ю.Ю., 1984, с. 36–42), что можно объяснить общностью верований и торгово-обменными связями, но несомненно эти предметы были изготовлены на месте — на территории Северного Кавказа.

Таблица 75. Северный Кавказ. Комплексы со статуэтками и отдельные находки.

1–7, 13–16 — Ульский аул (Уляп), курган 5, погребение 1 (раскопки Н.И. Веселовского); 8-12, 17 — ст-ца Суворовская, курган 16, погребение 3 (раскопки Н.Л. Нечитайло); 18 — ст-ца Бжедуховская (работы Н.И, Веселовского); 19 — Пятигорск (работы В.Р. Апухтина); 20, 22 — сел. Лечинкай (Кабардино-Балкария, работы В.М. Батчаева, И.М. Чеченова); 21 — Пятигорск, Константиновское плато (работы И.С. Гумилевского).

1–3, 13, 14 — бронза; 6 — серебро; 4, 7, 10 — глина; 11, 17–22 — алебастр; белый известняк; 15, 16 — кость.

Целая серия ранних погребений обнаружена в Устьджегутинском, Суворовском и Холоднородниковском могильниках, расположенных в Верхнем Прикубанье. Всего учтено около 100 подобных захоронений. Для многих их них характерны каменные наброски над могилами и окружающие их каменные пояса шириной до 0,8–2 м, а то и кромлехи диаметром от 9,5 до 34 м. Погребальные сооружения представляли собой ямы с закругленными углами длиной до 3,5 м, шириной до 2,7 м и предельной глубиной в 3,5 м. Некоторые из ям снабжены уступами-заплечиками и лишь однажды в Устьджегутинском могильнике (курган 34, погребение 5) была обнаружена круглая яма диаметром в 5 м. Дно могил уложено древесно-камышовым настилом или каменными плитами. Иногда в могильных ямах можно видеть срубные конструкции из бревен (отдельные могилы среди устьджегутинских курганов), но и такие могилы всегда бывали завалены камнями. Обнаруженные во всех захоронениях скелеты лежат вытянуто, и в отличие от майкопских могил преобладают ориентировки их на запад, север, северо-восток; количество погребенных на юг, юго-восток и восток незначительно (всего 17 случаев на 59 погребений). Многие из покойников засыпаны красной охрой, которая изобилует в области ног, головы и груди. Инвентарь погребений, как уже говорилось, довольно архаичен (табл. 73, 1-10) и количественно невелик (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 35–51; 1979, с. 7 и след.).

В районе Пятигорья и горной части Ставрополья выявлено немного погребений, которые можно было бы отнести к описываемому кругу памятников. Таково погребение, обнаруженное в кургане 4 в урочище «Три камня» г. Кисловодска. Здесь в круглой могильной яме, перекрытой плитой, лежал в скорченном положении костяк, обращенный головой на юг. Инвентарь могилы состоял из ножевидной пластины (табл. 74, 7, 8) (Самоквасов Д.Я., 1980б, с. 27, 28, рис. 9). Это погребение конструкцией могилы напоминает упоминавшиеся захоронения 5 устьджегутинского кургана 34 (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 16).

Несколько более поздними представляются подкурганные захоронения у колонии Николаевской и Провала — в районе г. Пятигорска (Jegorov М., 1929, s. 58–60, fig. 1–6; Tallgren А.М., 1931, s. 135, abb. 24; Марковин В.И., 1960б, с. 37), в окрестностях г. Кисловодска (Самоквасов Д.Я., 1908б, с. 27, 28, рис. 10; Архив ИИМК РАН, д. АК № 35 за 1917 г., л. 22, рис. 4 — отчет А.А. Бобринского; Березин Я.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 325, 326, рис. 2, 13), в ауле Адыге-Хабль на р. Малый Зеленчук (Минаева Т.М., 1954, с. 276–278, рис. 4, 3). Здесь в прямоугольных ямах были обнаружены скорченные погребения с небольшим количеством краски и преимущественно восточной ориентировкой. Инвентарь могил содержал сосуды, покрытые «ногтевым» и «елочным узором», бронзовые посоховидные булавки, четырехгранные шилья, листовидные ножи и пр. (табл. 74, 10, 15).

Возможно, ко времени сложения северокавказской общности эпохи бронзы относится частично и материал, добытый Филипповым в 1913–1914 гг. в районе Кисловодска. В его коллекции (музей г. Пятигорска. Инв. № 744, рис. 3, 7, 8) имеются выпрямленные булавки ульского типа 8 (Деген Б.Е., 1941, табл. XIV, 3).

В центральных районах Кавказа известны целые комплексы, характеризующие непосредственные связи майкопской культуры с северокавказской, — таковы Долинское поселение близ г. Нальчика, курганы у сел. Старый Урух и др. (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 196; Крупнов Е.И., 1949а, с. 230). Однако памятников первого этапа в развитии северокавказской общности известно не очень много. Это отдельные погребения 1, 21, 41 и, вероятно, 97 (табл. 76, 1, 5, 6), обнаруженные среди «неолитического могильника» близ Нальчика (Круглов А.П., Пиотровский Б.Б., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 70, 75, 81, рис. 3, 4, 16, 17, 30, 32, табл. IV), а также в курганах, расположенных у Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 166–169), селений Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 198, 199), Заюково (Археологические исследования…, 1941, с. 224), Чегем I и II, Кишпек и др. (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 57–61). Может быть, к этому же времени можно отнести и могилу, открытую на могильнике «Загли Барзонд» у сел. Верхний Кобан (Крупнов Е.И., 1938, с. 41–43, рис. 1, 2). Данный комплекс (табл. 76, 16–20) Е.И. Крупнов считал довольно древним, уходящим к концу III тысячелетия до н. э. (Крупнов Е.И., 1951а, с. 27, 28, 32). Эти погребения, несмотря на разницу в конструкциях могил (ямы и каменные ящики), могут быть объединены такими признаками, как скорченное положение костяков, преобладание южной ориентировки и достаточно архаический облик инвентаря (табл. 76).

Таблица 76. Центральный Кавказ. Захоронения и предметы эпохи бронзы.

1 — погребение 1 с территории «неолитического» могильника в г. Нальчик; 2 — кремневая пластина из данного погребения; 3 — погребение 10 кургана у сел. Верхний Акбаш (Кабардино-Балкария); 4 — сосудик из этого погребения; 5, 6 — погребение 21 и 41 с территории «неолитического» могильника в г. Нальчике; 7-15 — бусины из мрамора, змеевика и гагата из указанного погребения 41; 16 — погребение в каменном ящике могильника Загли Барзонд близ сел. Верхний Кобан (Северная Осетия); 17–20 — глиняный сосуд, обломок кремневого наконечника стрелы, бронзовые бусы и нож из этого погребения.

1, 2, 5-15 — по А.П. Круглову, Б.Б. Пиотровскому и Г.В. Подгаецкому; 3, 4, 16–20 — по Е.И. Крупнову.

Исключительный интерес представляют погребения 15 и 19 кургана 1, открытые в сел. Дзуарикау. Здесь вместе с бронзовыми проушными топорами и сосудами со шнуровым узором, дополненным штампами, были найдены сосуды на четырех ножках (табл. 73, 11–20) (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 23–26, рис. 3, 4). Подобные сосуды на ножках были найдены в курганных комплексах у сел. Бамут. Р.М. Мунчаев рассматривает эти материалы как отражающие довольно ранний этап в становлении культуры племен северокавказской общности и в таких регионах, где в III тысячелетии до н. э. «„столкнулись“ и пришли во взаимодействие майкопская и куро-аракская культуры» (Мунчаев Р.М., 1986, с. 37, 38).

К более поздней фазе раннего этапа можно отнести небольшую серию памятников — центральные могилы курганов 2 и 4 Кабардинского парка г. Нальчика (табл. 77, 1, 2), ящик 2 могильника «Загли Барзонд» у сел. Верхний Кобан, погребение 2 в кургане у с. Каменномостского. В их инвентаре встречается уже не только керамика, напоминающая посуду майкопской культуры, но и покрытая оттисками шнура (Деген Б.Е., 1941, с. 217–227; Крупнов Е.И., 1938, с. 43–46, рис. 3; 1957в, с. 69, 70). Весьма условно к этому же кругу памятников мы бы отнесли погребения 4, 10, 11, 13 из кургана 10 у г. Моздока (Археологические исследования…, 1941, с. 249; Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 16, 18,19, рис. 1).

Таблица 77. Древности Центрального Кавказа (1, 2, 6-11, 14–23 — Кабардино-Балкария; 3–5, 12, 24 — Северная Осетия).

1, 2 — Нальчик, Кабардинский парк, погребения 4 и 1 кургана 2 (по Б.Е. Дегену-Ковалевскому); 3 — Урух, курган 2, погребение 4; 4 — Ногир, курган 1, погребение 13; 5 — Дзуарикау, курган 3 (по В.А. Сафронову и Н.А. Николаевой); 6, 7, 10, 11, 15–17 — Былым, могильник «Айлама»; 8, 9 — Чегем II, курган 24; 12 — Урух, курган 1, погребение 2; 13 — Ардон (музей г. Владикавказа, № 3872-9); 14 — Чегем I, курган 21; 18–20, 22, 23 — Чегем II, курган 6 (18–22 — из погребения 1; 23 — из погребения 3); 21 — курган в «Большой Кабарде» (по В.И. Долбежеву; ОАК за 1893 г.); 24 — ст-ца Николаевская, погребение (по Д. Газдапустаи).

3, 4, 12 — по Н.А. Николаевой; 6, 7, 10, 11, 15–20, 22, 23 — по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву; 8, 9, 14, 21 — по И.М. Мизиеву, Р.Ж. Бетрозову, А.Х. Нагоеву.

5, 7, 10, 11, 15–18, 20–24 — бронза; 8, 9 — кость; 12–14, 19 — камень.

В северо-восточной части Кавказа ранние памятники северокавказской общности почти неизвестны. С определенной долей уверенности к ним можно отнести центральное подкурганное погребение, раскрытое у г. Хасавюрт с сильно скорченным и окрашенным костяком, лежавшим головой на юг (ОАК за 1902 г., с. 99, 100), остатки захоронения или тризны в кургане 5/11 у сел. Ачикулак. Здесь был найден сосуд, покрытый характерный «елочным» орнаментом. К сожалению, о других погребениях этого кургана трудно говорить более определенно (Крупнов Е.И., 1957б, с. 167). Все эти предметы и отдельные погребения относятся к раннему этапу — становлению северокавказской культурно-исторической общности. Они могут быть лишь дополнены случайными археологическими находками, сделанными на территории простирающейся от Прикубанья и до степного Дагестана (Марковин В.И., 1960б, с. 38–40, 44, 45, 48, 49, рис. 9, 13, 15).

Прежде чем перейти к описанию памятников развитого периода эпохи бронзы, обратим внимание на некоторые стратиграфические наблюдения.

Уже говорилось, что в Ульском кургане погребение со статуэтками перекрывалось более поздними захоронениями, но также относящимися к эпохе бронзы. Раскопки курганов у хут. Новые Аршти (Бамут) в Чечено-Ингушетии позволили заметить, что древнейшими являются майкопские комплексы. Таков, например, курган 3. В нем выше майкопского захоронения следовала могила 16 с вытянутым скелетом, засыпанным охрой, а над ней — могилы со скорченными костяками (Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1966, с. 78). Подобные наблюдения были сделаны и при раскопках некоторых курганных могильников Верхнего Прикубанья. На Устьджегутинском и Суворовском могильниках майкопские захоронения также занимали нижний горизонт. Выше их следовали вытянутые погребения северокавказского типа в грунтовых ямах (средний горизонт), а над ними встречались могилы в виде каменных гробниц (верхний горизонт). Эти данные (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 15–19), дополненные суммарными наблюдениями, произведенными во время раскопок в Кабардино-Балкарии (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 61, 62) и в Северной Осетии (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 22 и след.; Николаева Н.А., 1989, с. 10–12), в определенной степени позволяют выделить захоронения, относящиеся ко второму этапу бытования северокавказской общности. Они большей частью занимают второй стратиграфический горизонт в древних курганах.

Переход от первого этапа ко второму — эпохе расцвета северокавказской общности происходил постепенно. Уже среди погребений соответствующего горизонта, открытых в большинстве древних курганов, спорадически встречалась западно-восточная, реже — северная ориентировка. Меняется в них положение умерших — со скорченного на вытянутое. Изменение ритуальной позы привело отдельных археологов к мнению, что могилы с вытянутыми костяками принадлежат пришлому инокультурному населению — выходцам из среды волго-днепровских племен (Хашегульгов Б.М., 1985, с. 36, 37). Думается, что для такого утверждения нет оснований, так как инвентарь, сопровождающий могилы, открытые на Северном Кавказе, ничего общего не имеет с предметами из Волго-Днепровского бассейна. К тому же в северокавказских курганах встречаются могилы, сочетающие вытянутые и скорченные захоронения. Вероятно, погребальный ритуал был более сложным, чем это представляется на первый взгляд. В связи с поднятым вопросом вполне аргументированные возражения в адрес Б.М. Хашегульгова были высказаны Р.Г. Магомедовым (Магомедов Р.Г., 1987, с. 30, 31).

Следует также отметить, что ко времени второго этапа уменьшается количество краски на покойниках и более четко прослеживаются локальные особенности, характерные для определенных территорий Северного Кавказа.

На территории Прикубанья погребальных памятников второго этапа среди опубликованных материалов известно не очень много. Они обнаружены в курганах у станиц Келермесской (ОАК за 1904 г., с. 96, 97), Новолабинской (Архив ИИМК РАН, д. АК за 1899 г., л. 55), Кужорской (ОАК за 1908 г., с. 117), Костромской (ОАК за 1897 г., с. 17), Брюховецкой (ОАК за 1911 г., с. 43), Новоджерелиевской (там же, с. 45), Роговской (ОАК за 1912 г., с. 50), Константиновской (Schmidt A.V., 1929, s. 10, 14), близ Ульского аула (упоминавшиеся погребения в кургане 5) (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 152). Следует отметить, что в этих погребениях покойные находились большей частью в вытянутом положении, головой на восток или запад. Интересно, что захоронения с восточной ориентировкой (например, ст. Новоджерелиевская, курган 2, погребения 1 и 3) содержат обильную засыпку красной охрой в районе ног умершего и, наоборот, западная ориентация сопровождается засыпкой в области черепа. Может быть, положение умершего и распределение охры находились в зависимости от пола покойного. К сожалению, Н.И. Веселовский, раскопавший большую часть упомянутых курганов, на этот факт не обратил внимания.

В курганных могильниках Верхнего Прикубанья (Устьджегутинский, Суворовский, Холоднородниковский) А.Л. Нечитайло вскрыла более 100 погребений, которые более или менее определенно можно отнести к памятникам второго этапа (табл. 78, 79). Для них также характерно вытянутое положение костяков с преобладанием западных ориентировок. Умершие засыпаны охрой (изредка в сочетании с углями и мелом), которая покрывает их лица и ноги. В отличие от более ранних могил (первого этапа), представлявших собой ямы (иногда с заплечиками), на данном этапе появляются и, по-видимому, преобладают в Верхнем Прикубанье каменные гробницы удлиненной формы (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 85–87). Могильный инвентарь богат. Это касается всего Прикубанья (табл. 78, 79). Следует отметить и тот факт, что курганные памятники второго этапа, как и более ранние, содержат в своей конструкции прослойки из пережженной земли (Хатажукаевский аул; см.: ОАК за 1905 г., с. 72), обилие камня в виде набросок, кромлехов и поясов (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 70–86).

Таблица 78. Верхнее Прикубанье. Подкурганные захоронения и инвентарь (по А.Л. Нечитайло).

1 — г. Усть-Джегута, план кургана 42; 2, 10, 12–18 — ст-ца Суворовская, погребение 11 кургана 11 и его инвентарь; 3–9, 11 — г. Усть-Джегута, погребение 6 кургана 3 и его инвентарь.

4–7, 9, 10, 12–17 — бронза; 8, 11, 18 — глина.

Таблица 79. Верхнее Прикубанье. Подкурганные захоронения и инвентарь (по А.Л. Нечитайло).

1-15 — ст-ца Суворовская, курган 11, погребение 13; 16–29 — пос. Холоднородниковский, курган 2, погребение 3; 30–45 — г. Усть-Джегута, курган 42, погребение 3 (30, 31, 36–40, 42–45) и погребение 5 (32–35, 41).

2–4, 6–9, 12–15, 21–24, 31–15 — бронза; 5, 19 — раковина; 11 — гагат; 17, 18, 27–29 — «белый сплав»; 20, 25, 26 — кость; 30 — керамика.

Для памятников Пятигорья также характерны курганные насыпи с большим количеством камня, а могильные сооружения большей частью представляют собой каменные ящики, сделанные из массивных плит и перекрытые такими же плитами. Встречаются также склепы со стенами из камней, положенных плашмя. Поверх перекрытий обычно возвышается навал из булыжника. Таковы могильные сооружения, раскопанные близ Пятигорска и Кисловодска (Самоквасов Д.Я., 1887, с. 51–57; 1908а, с. 23–27; 1908б, с. 23 и след.; Березин Я.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 322, 323, 327–329, рис. 1, 1, 2, 5), Ессентуков (Архив ИИМК РАН, д. АК № 134 за 1908 г., л. 8, 9). Правда, в кургане 2 у колонии Каррас под Пятигорском каменное перекрытие было заменено настилом из дерева (Самоквасов Д.Я., 1908а, с. 31).

Очень оригинальными оказались упоминавшиеся подкурганные конструкции на Константиновском плато близ Пятигорска и у пос. Нежинского близ Кисловодска: каменные ящики и склепы были «вписаны» в кромлехообразные и спиралевидные выкладки из плитняка и речного камня (табл. 74, 6) или располагались в виде колец и спиралей (Гумилевский И.С.,1951; 1952; Марковин В.И., 1971, с. 35–37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990а, с. 136–138, рис. 12–15).

Погребения в простых ямах на территории Пятигорья, да и вообще в Ставрополье встречаются реже. Иногда они имеют перекрытия из каменных плит. Таковы захоронения в курганах у сел Константиновского под Пятигорском (Самоквасов Д.Я., 1908б, с. 35), Александрия, Орехово, Высоцкого, Старомарьевского (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 159, 160), аула Адыге-Хабль (Минаева Т.М., 1954, с. 277, 278). Инвентарь всех указанных погребений довольно богат (табл. 80).

Таблица 80. Пятигорье. Материалы эпохи бронзы.

1–9, 22, 23, 26, 29–31, 38, 41–44, 47, 52, 54, 55, 59 — район г. Пятигорска — Константиновская колония и Константиновское плато; 2, 3, 22, 23, 26, 42, 59 — по Д.Я. Самоквасову; 3–6, 8, 38, 41, 44 — по И.С. Гумилевскому; 7 — по Н.М. Егорову; 29–31, 43, 47 — по В.И. Марковину.

1, 9, 52, 54, 55 — музей г. Пятигорска; 10–15, 20, 25, 27, 28, 32–37, 39, 40, 45, 46, 53, 58, 61 — район Кисловодска — «Три камня», Минутка, Долина нарзанов (10, 11, 25, 28, 35–37, 39 — коллекция Филиппова; 12–15, 27, 46, 58, 59 — по Д.Я. Самоквасову; 20, 34, 61 — музей г. Пятигорск; 28, 32, 33, 40 — коллекция Е.Д. Фелицына); 16, 18, 21, 51, 52 — район г. Ставрополь (ГИМ и Музей г. Ставрополь); 48 — Горячеводск; 49, 50 — ст-ца Константиновская (по А.В. Шмидту); 56 — район г. Черкесска; 57 — с. Лепицкое; 60 — хут. Родниковский на р. Итока; 62 — с. Михайловка.

1-21 — глина; 22–44 — бронза; 45 — кость; 46–62 — камень (без масштаба).

В центральной части Северного Кавказа в тот же период в предгорьях встречаются вытянутые и скорченные захоронения, а в горах, по-видимому, преобладают могилы со скорченными костяками. Такова, к примеру, основная часть захоронений в каменных гробницах, обнаруженных в могильниках у селений Верхний и Нижний Кобан (Ростунов В.Л., 1988, с. 21–64, рис. 5, 8 и др.). Захоронения в ямах, заваленных камнями, а иногда обложенные ими, с вытянутыми и скорченными скелетами, ориентированными в основном к востоку, были обнаружены в курганах у селений Чегем I, II, Кишпек (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22 и след.; Чеченов И.М., 1984, с. 234–236), Старый Черек (Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 6–8) и Лечинкай (Батчаев В.М., 1984, с. 113–139). Близкие по типу захоронения (1–4 в кургане 2 и 1 в кургане 4) найдены в Кабардинском парке у г. Нальчика (Деген Б.Е., 1941, с. 220–227, рис. 11, 13, 25, 28). Только скорченное положение погребенных зарегистрировано в могилах 3, 5, 7 кургана сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 200–202, 213, рис. 6), во впускном захоронении 1 у сел. Старый Лескен (Крупнов Е.И., 1949б, с. 286–288), в центральной могиле кургана на территории хладокомбината г. Владикавказа (Марковин В.И., 1969, с. 63–65), у станиц Николаевская (Газдапустаи Д., 1969, с. 140, рис. 2, 1), Терская, сел. Дзуарикау (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 38 и след.) и в некоторых других пунктах. Погребения, содержавшие только вытянутые костяки, обнаружены в погребении 2 кургана 2 у сел. Заюково (Археологические исследования…, 1941, с. 227, 228, табл. XXXVIII, 1–4), в погребениях 2 и 9 кургана у сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 199, 200, 204–208, рис. 3, 9, 11, 12), погребении 3 кургана 1 у сел. Старый Лескен (Крупнов Е.И., 1949б, с. 286), в двух погребениях у сел. Каменномостского (работы О.В. Милорадович, Архив ИА РАН, д. № 981 за 1954 г., с. 22–25), в погребении 8 кургана 10 у г. Моздока (Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 18, 19, рис. 4, 1, 2), в трех могилах кургана 4 у селений Хумалаг (Антонович В.Б., 1882, с. 228), Урух, Ногир, Хазнидон и в других пунктах (табл. 77, 3, 4) (Николаева Н.А., 1981, с. 94, 95, рис. 4, 5). В вытянутом положении могли находиться и погребенные в потревоженных могилах у селений Хабаз (Гриневич К.Э., 1951, с. 126–128, рис. 1–4), Нартан (Хакуашев Е.Т., 1952, с. 196–199, рис. 2–6), Старый Урух (Крупнов Е.И., 1949а, с. 226). Во всех случаях зафиксирована ориентировка на запад, либо на восток. Краски мало. Следует отметить, что, несмотря на разницу в погребальных сооружениях (ямы, склепы, срубовидные сооружения) и в позах погребенных, инвентарь во всех случаях единообразен и представляет изделия из бронзы, камня и керамические сосуды (табл. 77, 81). Он может быть дополнен комплексами вещей из разрушенных погребений (селений Дигора, Ардон, Чикола, г. Владикавказа в Северной Осетии, селений Кызбурун III, Былым (могильник Аплама), Безинги в Кабардино-Балкарии) и случайными находками (Тменов В.Х., 1980, с. 11–27, рис. 2–5; Батчаев В.М., 1984, с. 153, 158, рис. 25–27; Марковин В.И., 1960б, с. 60–62, рис. 13, 25).

Таблица 81. Центральный Кавказ (1, 5, 10–14 — Северная Осетия; 3, 4, 6–9 — Кабардино-Балкария). Керамика эпохи бронзы из различных памятников.

1, 11, 12 — ст-ца Николаевская (по Д. Газдапустаи); 2 — сел. Лечинкай (по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву); 3, 9 — сел. Урух (по Н.А. Николаевой); 4 — сел. Старый Лескен (работы Е.И. Крупнова); 5 — сел. Дзуарикау (по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову); 6 — сел. Заюково (работы А.А. Иессена); 7, 8 — Нальчик, Кабардинский парк (по Б.Е. Дегену); 10, 13, 14 — сел. Чикола (по В.А. Сафронову).

Северо-восточная часть Кавказа также дает довольно яркие погребальные памятники эпохи развитой бронзы. Для них характерны наличие скорченной позы и преобладание западно-восточной ориентировки. Таковы захоронения в кургане 1 у сел. Базоркино (Чермен), в кургане 2 у г. Назрани (Антонович В.Б., 1882, с. 216, 217), отдельные могилы в кургане 7 сел. Кулары (Бобринский А.А., 1891, с. CCLXVIII), в кургане у г. Хасавюрт (ОАК за 1902 г., с. 98, 99), отдельные могилы у сел. Урус-Мартан (ОАК за 1900 г., с. 55, 56), погребение в каменном ящике близ сел. Андрейаул (Эндери; см.: Грен А.Н., 1907, с. 136). К описываемому кругу памятников мы бы отнесли отдельные подкурганные захоронения у хут. Новые Аршти в Чечне (Мунчаев Р.М., 1962, с. 190, 197, рис. 3, 7) и у сел. Миатлы в Дагестане. Здесь, под курганами, сложенными из речных валунов, были вскрыты погребения в склепах и ямах с вытянутыми и даже скорченными «сидящими» костяками. Их сопровождал инвентарь из бронзовых изделий и керамики, покрытой налепами и шнуровым орнаментом (Канивец В.И., Березанская С.С., 1959, с. 60–64; Костюченко И.П., 1959, с. 92 и др.). Склеп кургана «Ярти-Тюбе» у ст. Манас (Дагестан) также содержал характерный для данных памятников сосуд, покрытый шнуром (табл. 82) (Смирнов К.Ф., 1952, с. 88; Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 197). Попытки расценивать этот памятник как катакомбный, очевидно, неосновательны. Некоторые из погребений, обнаруженных в курганах у сел. Ачикулак и у ст-цы Мекенской, с полным правом могут рассматриваться как оставленные северокавказскими племенами (Крупнов Е.И., 1958, с. 100, 107–109, рис. 3, 3-10; Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963, с. 10–40). Эти материалы также могут быть дополнены отдельными находками из разрушенных могил (Кяхулай, Ленин-Кент, Шали, Ведено и др.) (Марковин В.И., 1960б, с. 49, 66, 67, рис. 15).

Таблица 82. Восточная часть Северного Кавказа. Погребения и предметы эпохи бронзы.

1–3 — сел. Ачикулак (Ставрополье), погребение 11 кургана 5 (по Е.И. Крупнову); 4, 5, 6, 11 — сел. Миатлы (Дагестан), погребение 2 кургана 1 третьей курганной группы (по И.П. Костюченко); 7, 8 — ст-ца Мекенская (Чечено-Ингушетия), погребение 1 кургана 1 (по Е.И. Крупнову); 9 — ст. Манас (Дагестан), курган «Ярти-тюбе» (по К.Ф. Смирнову); 10, 12 — Андреевская долина у г. Грозный (музей г. Грозного).

Поздний этап эпохи средней бронзы изучен наиболее слабо, что связано с определенной сложностью интерпретации материала (табл. 83). Так, в Прикубанье, как видно, внедрение степных племен (в первую очередь носителей катакомбной — предкавказской культуры) нивелирует местные черты. Оно возникает еще в конце первого — раннего этапа, усиливается во втором и завершается на третьем, когда на значительной части бассейна р. Кубани с ее притоками оседают жители степей. В местных погребальных памятниках появляются инородные черты, характерные для пришлых племен: черепки с углями, лежащие около погребенных, курильницы[65], подстилки из коры и камыша под костяками, возврат к южной ориентировке. Таковы погребения кургана 5 Ульского аула (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 154), «Острого кургана» у Гаймановского поселка (ОАК за 1900 г., с. 45), отдельные захоронения, обнаруженные у станиц Казанской, Кубанской, Келермесской, Северской и др. (ОАК за 1900 г., с. 45; ОАК за 1902 г., с. 31; ОАК за 1904 г., с. 96, 97, рис. 166; ОАК за 1907 г., с. 90; Попова Т.Б., 1957, с. 164 и след.). Нет необходимости останавливаться на чисто катакомбных погребениях, открытых в Прикубанье. Их много. Очевидно, на третьем этапе на какое-то время культура местных племен, населявших бассейн р. Кубани, частично растворилась в среде степных пришельцев. Выделение ее местных специфических черт затруднено тем обстоятельством, что памятники начала I тысячелетия до н. э. до сих пор в Прикубанье плохо изучены и сейчас еще трудно сказать, к чему же привела нивелировка местных черт в материальной культуре с внедрением населения степей.

Таблица 83. Северный Кавказ. Некоторые находки позднего этапа эпохи бронзы.

1 — г. Апшеронск (по П.А. Дитлеру); 2 — ст-ца Черноморская (музей г. Краснодара, № 3821); 3, 4 — Прикубанье (музей г. Краснодара, № 3613/15 и 42); 5–9 — ст-ца Костромская, клад (по А.А. Иессену); 10 — ст-ца Ахметовская (по В.И. Марковину, А.И. Глебову); 11, 12 — Прикубанье, из раскопок Н.И. Веселовского (ГИМ, № 48478); 13 — Карачай (ГИМ, № 54756); 14 — сел. Шпаковское (музей г. Ставрополя, № 12543); 15 — г. Кисловодск, р. Подкумок (находка Е.Е. Ивашнева); 16 — г. Ставрополь (музей г. Ставрополя, № 2861); 17, 18 — г. Кисловодск, Султан-гора (музей г. Кисловодска); 19, 20 — Ставрополье (музей г. Ставрополя и Гос. музей Грузии — № 17–02/86-3356); 21 — г. Кисловодск, ст. Минутка (музей г. Пятигорска, № 2416); 22 — г. Кисловодск (коллекция Филиппова, музей г. Пятигорска, № 744); 23 — Карт-Джюрт, Теберда (музей г. Махачкалы, № 2264); 24 — г. Ставрополь, р. Ташла (музей г. Ставрополя, № 3050); 25 — Колония Константиновская у Пятигорска, «Денежкин курган» (ГИМ, № 76990); 26 — г. Кисловодск (музей г. Пятигорска, № 515); 27 — Северная Осетия (музей г. Владикавказа, № 3688); 28 — сел. Чегем I (по В.Ф. Миллеру); 29, 34, 37, 38, 43, 48 — сел. Галиат, могильник Фаскау (29, 34, 43 — по Е.И. Крупнову; 37, 38, 48 — ГИМ, № 21630-22183); 30, 40 — сел. Чми, могильник Беахни-Куп (30 — ГИМ, № 25276; 40 — по Е.И. Крупнову); 31 — сел. Камунта (ГИМ, № 35179); 32 — сел. Шалушка (музей г. Нальчика, № 1449); 33 — сел. Заюково (музей г. Нальчика, без №); 35 — Нальчик (по Б.Е. Дегену); 36 — сел. Донифарс (по Е.И. Крупнову); 39 — сел. Лескен (по Е.И. Крупнову); 41 — сел. Кобан (Эрмитаж, № 1731-67); 42 — сел. Соломенка —? (музей г. Нальчика); 44, 45, 47, 49–52 — сел. Кумбулта (по П.С. Уваровой); 46 — сел. Чми (ГИМ, № 55738); 53, 56 — сел. Верхний Кобан, Сапата (музей г. Владикавказа, № 3672, сборы Л.П. Семенова); 54 — г. Моздок (музей г. Пятигорска, № 421); 55 — г. Нальчик (музей г. Нальчика, № 1959); 57 — Кабарда (музей г. Нальчика, без №); 58 — г. Грозный, Черноречье (по О.В. Милорадович); 59 — сел. Алды (Эрмитаж, № 1366-12); 60 — сел. Закан-Юрт (по В.И. Марковину); 61 — сел. Шарой (ГИМ, № 54322); 62–65 — сел. Галашки (62 — музей г. Грозного; 63–65 — по Е.И. Крупнову).

На территории Верхнего Прикубанья (в Карачаево-Черкесии) А.Л. Нечитайло обнаружено всего 15 погребений, которые сохраняют и на этом этапе традиционные местные черты в погребальном обряде — способ захоронений в ямах и каменных гробницах, преобладание западно-восточной ориентировки. Возможно, скорченное положение умерших в данном случае является чертой, воспринятой от степного населения (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 96–101). Судя по одному только Суворовскому курганному могильнику, где в 17 курганах обнаружена 51 катакомба, проникновение степняков в данный регион было довольно интенсивным. Шло оно, как предполагает А.Л. Нечитайло, с территории Восточного Маныча (Нечитайло А.Л., 1979, с. 7–71, 83, 84).

На взаимодействие местных и степных племен в различных районах Ставрополья указывают целые комплексы и случайные находки. Таковы отдельные захоронения в ямах и катакомбах, сопровождавшиеся керамической посудой, курильницами и прочим инвентарем, обнаруженные в районе Чограйского водохранилища (Андреева М.В., 1989, с. 80–117, рис. 4, 5 и др.), у хут. Веселая Роща (Державин В.Л., 1989, с. 125 и след., рис. 4, 9, 14 и др.), у ст-цы Воровсколесской (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 197–202 и след., рис. 5, 6, 9, 14) и в других местах. Судя по этим материалам, в степные районы Ставрополья довольно рано стали проникать носители катакомбной культуры. Однако более интенсивным их движение становится в период наивысшего подъема культуры (Андреева М.В., 1989, с. 72, 73; Державин В.Л., 1991, с. 50 и след.). Причиной этого, вероятно, явились поиски новых зон обитания, экстенсивный характер экономики. И если в начале своего проникновения на территорию Северного Кавказа носители катакомбной культуры, смешиваясь с местным населением, по-видимому, были вынуждены подчиняться местным традициям даже в погребальном обряде (Державин В.Л., 1984, с. 90–95), то позже следы подобного влияния исчезают. Только лишь отдельные сосуды и бронзовые украшения, покрытые пышным орнаментальным декором, свидетельствуют о связях с северокавказцами (Державин В.Л., 1991, с. 41, 65, 11-113, рис. 5, 7, 10–12).

Для районов Пятигорья неизвестны столь яркие памятники. Здесь найдены лишь отдельные курильницы степного облика и каменные колунообразные топоры. Они происходят из окрестностей Пятигорска, ст. Предградной, из Минеральных Вод, со склонов горы Бермамыт (Марковин В.И., 1960б, с. 73, 74, рис. 31). По-видимому, в предгорья и горы степное проникновение не было столь интенсивным, и культура северокавказской общности продолжала развиваться, не теряя связей с предшествующим временем. Так, случайные находки металлических топоров из бассейнов рек Этока, Кяфар (Минаева Т.М., 1947, с. 137, рис. 48), погребение литейщика, обнаруженное у станции Скачки близ Пятигорска (Нечитайло А.Л., Рунич А.П., 1984, с. 37–39), остатки древних выработок медной руды на горе Пастуховой близ р. Большой Зеленчук, среди которых был найден бронзовый кинжал довольно позднего облика (Кузнецов В.А., 1966, с. 62–67, рис. 22, 3), указывают на освоение местных полезных ископаемых и на дальнейшее развитие местной металлургии.

Судя по ряду интересных археологических комплексов (могильники Верхняя Рутха у сел. Кумбулта, Фаскау у сел. Галиат, Загли Барзонд у сел. Верхний Кобан и др. в Северной Осетии), исследуемых с конца XIX в. (Уварова П.С., 1900б, с. 206, 207, 231, табл. LVII, XCIV, CIII и др.; Крупнов Е.И., 1951а, с. 43–58), в горах Центрального Кавказа не так сильно ощущалось влияние степных культур. Как и прежде, здесь строили склепы, использовали для перекрытия могил камень и дерево. Многие из захоронений содержат большое число умерших. К указанным древностям, обнаруженных в горах Северной Осетии, примыкают памятники Кабардино-Балкарии — впускные погребения 28 и 31 из могильника близ г. Нальчика (Круглов А.П., Пиотровский Б.Б., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 60, 75 и след., рис. 20, 21, 25), захоронения кургана у сел. Шалушка (Деген Б.Е., 1941, с. 237). Это как раз те памятники, «горский характер» которых особо подчеркивал Е.И. Крупнов, относя их к «дигорской культуре» (Крупнов Е.И., 1951а, с. 60), а А.А. Иессен все аналогичные древности, имевшие определенное сходство с закавказскими памятниками, называл «дигоро-рачинской группой». По его мнению, именно в этих памятниках «сохраняются многие архаические черты более древней местной культуры» (Иессен А.А., 1956, с. 15). Можно думать, что в горах и значительной части предгорий характер местной культуры мало изменялся под влиянием степных кочевников. Однако в тех районах, где они смыкаются с равниной, несомненно, племена катакомбной — предкавказской культуры пытались ассимилировать местное население. Об этом свидетельствуют катакомбные погребения, обнаруженные в курганах у селений Ногир, Чикола и ст. Тарской, отдельные захоронения Нижнеджулатского могильника, у г. Моздока в Северной Осетии, у сел. Бамут в предгорьях Чечни (Сафронов В.А., 1981, с. 51–60, рис. 2, 3 и др.; Николаева Н.А., 1989, с. 13–18; Абрамова М.П., 1961, с. 106, 107; Мунчаев Р.М., 1965, с. 92–96, рис. 1–3). Вероятно, поэтому местная керамическая посуда иногда украшена округлым орнаментом, характерным для декора степного населения. Таковы, к примеру, находки из курганов, расположенных у с. Новоосетинского близ г. Моздока (Тменов В.Х., 1975, с. 113 и след., табл. 2, 3). И все же это влияние не было значительным (среди множества исследованных курганов у селений Чегем I и II лишь в кургане 11 было найдено погребение со срубным ножом) (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 35). Мнение, что в Северной Осетии мог сложиться один «из основных районов обитания катакомбных племен» (Сафронов В.А., Николаева Н.А. и др., 1978, с. 141; Сафронов В.А., 1981, с. 59, 60), требует тщательной аргументации и проверки.

Степная и предгорная часть Северо-Восточного Кавказа из-за своей доступности со стороны так называемых ногайских степей вероятно, довольно рано подверглась вторжению степняков, в том числе и со стороны носителей срубной культуры (Куйбышев А.В., Черносвитов П.Ю., 1984, с. 98–100).

Однако отдельные комплексы, найденные в Ачикулаке, Бажигане и других пунктах, содержат очень смешанный материал, и отнесение его к той или иной культурной группе очень затруднительно (Марковин В.И., 1992б, с. 27 и след.). Лишь в горных районах Чечено-Ингушетии (курган у ст. Нестеровской, грунтовый могильник у сел. Галашки) позволяют говорить о дальнейшем развитии местных традиций. Эти памятники близки центральнокавказским (Крупнов Е.И., 1950б, с. 85–94, рис. 23–25). Обнаруженные в сел. Галашки могилы были завалены булыжником, в них лежат скорченные костяки, обращенные в большинстве случаев на восток. Инвентарь могил, как и в Нестеровском кургане, содержит сосуды приземистых форм и отдельные бронзовые вещи, которые характеризуют поздний этап эпохи бронзы в этом регионе Северного Кавказа.

Территория распространения древних племен, входивших в северокавказскую общность, может быть очерчена весьма суммарно. Еще в 1947 г. А.А. Иессен писал, что памятники эпохи бронзы Северного Кавказа «примыкают к предкавказским степям на всем протяжении от верхней Кубани до района Грозного» (Иессен А.А., 1947, с. 22). К настоящему времени, когда широкий размах археологических раскопок захватил почти весь Кавказ и итоги некоторых работ уже изданы, карта распространения интересующих нас памятников рисуется в следующем виде. На первом этапе территория северокавказской общности на западе примыкает к пространству, занятому дольменами. Южная и юго-восточная границы могут быть помечены очень условно — вдоль Главного Кавказского хребта, а северная граница, проходя по предгорьям, тянется от ст-цы Новоджерелиевской к ст-це Казанской, захватывая Ставропольскую возвышенность и поворачивая в сторону Пятигорья. В ареал общности, несомненно, входили территории современных Северной Осетии и Кабардино-Балкарии. Следует оговориться, что северная граница, как и восточная, соприкасающаяся со степями, намечена приблизительно. Здесь проходила зона, где племена Северного Кавказа могли иметь непосредственные контакты с жителями степей, в первую очередь с носителями катакомбной — предкавказской культуры. Если регион обитания племен северокавказской общности на раннем этапе не может быть установлен достаточно четко, то в эпоху расцвета более конкретизируется. Границы его проходят вдоль Главного Кавказского хребта, состыковываются на западе с дольменным ареалом, а на востоке доходят почти до р. Сулак (такие памятники, как курган «Ярти-тюбе» у станции Манас в Дагестане, лишь указывают на отдельные проникновения носителей северокавказской общности в глубь Прикаспийской низменности). На севере древние племена захватывали даже отдельные участки степей (курганы у сел. Орехово, Высоцкое, Ачикулак и др.).

На третьем этапе территория обитания изучаемых племен резко сокращается за счет массового проникновения носителей катакомбной культуры не только в степную, но и в предгорную часть Кавказа. Ими были захвачены почти все Прикубанье (местные жители продолжали жить лишь в его верховьях), значительные участки прикаспийских районов. Это движение, вероятно, послужило толчком для освоения местными племенами зоны высокогорий. Можно думать, что в дальнейшем к началу I тысячелетия до н. э. местное северокавказское население, вобрав культурные достижения степняков, снова стало широко расселяться, занимая все предгорные районы.

Нам осталось остановиться на наиболее сложном вопросе — времени бытования древних племен — носителей культуры, включаемой в понятие северокавказской культурно-исторической общности. Но для этого необходимо предварительно описать характеризующий ее археологический материал.

Наиболее массовыми находками является керамическая посуда. Сформована она из глиняного теста комковатой структуры, содержавшей незначительные примеси шамота, толченые комочки песчаника, кварца, кальцита, а чаще всего — черного сланца, повсеместно встречающегося на Кавказе. Лепка сосудов ручная, поверхность ровная, иногда даже залощенная, но из-за неравномерности обжига порой пятнистая — от красно-коричневой до черной. Все сосуды плоскодонны и большей частью не имеют ручек. По форме их можно разделить на восемь типов (табл. 81, 84).

Таблица 84. Типы посуды, характерной для эпохи бронзы Северного Кавказа.

I тип: 1, 8, 10 — г. Пятигорск (1 — «колония» Николаевская, по Н.М. Егорову; 8 — Константиновское плато, по И.С. Гумилевскому; 10 — «Денежкин курган», по Д.Я. Самоквасову); 2, 3, 7, 9, 11 — г. Кисловодск (2 — ст. Минутка; 3, 7, 9 — «Три камня», по Д.Я. Самоквасову; 2, 11 — музей г. Пятигорска); 4 — Прикубанье (собрание Н.И. Веселовского); 5 — сел. Заюково (музей г. Нальчика); 6 — сел. Ардон (музей г. Владикавказа).

II тип: 12 — сел. Дзуарикау (по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову); 13 — г. Нальчик, Садки (по Б.Е. Дегену); 14, 15 — Кумбулта (по П.С. Уваровой и Е.И. Крупнову).

III тип: 16 — г. Майский (музей г. Нальчика); 17, 19 — Чегем I (по И.М. Мизиеву, Р.Ж. Бетрозову, А.Х. Нагоеву); 18 — Чегем II (по И.М. Мизиеву и др.); 20 — г. Прохладный (музей г. Нальчика); 21 — г. Нальчик (музей г. Нальчика).

IV тип: 22 — г. Прохладный (музей г. Нальчика); 23, 24, 27, 29, 33 — г. Усть-Джегута (по А.Л. Нечитайло); 25, 26, 28 — г. Нальчик, Кабардинский парк (по Б.Е. Дегену); 30 — пос. Холоднородниковский (по А.Л. Нечитайло); 31 — Ардон (музей г. Владикавказа); 32 — Мостиздах (по Е.И. Крупнову); 34 — г. Армавир (по Н.И. Веселовскому).

V тип: 35 — Галашки (по Е.И. Крупнову); 36 — Верхний Акбаш (по Е.И. Крупнову); 37 — г. Усть-Лабинск (ГИМ, № 48470).

VI тип: 38, 39 — Прикубанье (по Н.И. Веселовскому).

VII тип: 40 — г. Усть-Джегута (по А.Л. Нечитайло); 41, 42 — Галашки (по Е.И. Крупнову).

VIII тип: 42, 43 — ст-ца Суворовская (по А.Л. Нечитайло).

1. Горшки с округлым туловом, почти прямым или слабоотогнутым венчиком, ручки прикреплены чуть ниже устья. В высоту достигают 16 см, диаметр тулова до 20–23 см. Ранние образцы покрыты косым вдавленным узором, нанесенным по всему корпусу в виде параллельных линий или пояска из «елочки». В эпоху расцвета появляется богатый декор из оттисков шнура в комбинациях со спиралькой и вдавлениями различных штампов (табл. 85, 11). Эволюционируя, данный тип сосудов приобретает угловатые формы. Обнаружен по всей территории общности.

Таблица 85. Прикубанье. Предметы эпохи бронзы.

1-10 — ст-ца Андрюковская (раскопки Н.И. Веселовского); 11, 13 — предметы из коллекции Н.И. Веселовского (ГИМ, № 35–38; ГЭ, № 66–37); 12, 15, 16 — г. Усть-Джегута, работы Н.И. Нечитайло (12 — курган 24, погребение 2; 15, 16 — курган 19); 14 — ст-ца Крымская, курган (музей г. Краснодара, № 3613/17).

1-10 — бронза; 11, 15, 16 — керамика; 12–14 — камень.

2. Сосуды более округлой формы с почти не выраженным венчиком (край устья тупо обрезан). Изредка они имеют одну ручку. Характерны для эпохи расцвета, покрыты оттисками шнура, треугольного штампа (реже встречаются отпечатки прямоугольной формы), налепами. По величине сосуды этого типа несколько меньше предыдущих.

3. Сосуды почти биконической формы с ручками «энеолитического» облика (напоминают просверленные полушария) и в виде колец. Очень тщательно отформованы, верхняя часть сосуда (шейка) довольно четко отделена от тулова. Орнамент описанного выше типа встречается иногда и на ручках. Высота сосудов до 17–18 см, диаметр тулова до 20 см. Такие сосуды часто встречаются в памятниках эпохи расцвета, более всего в районе Пятигорья и несколько восточнее.

4. Сосуды вытянутых, кувшинообразных форм, с небольшим дном. Встречаются в памятниках всех трех этапов, хотя типологически близки отдельным сосудам майкопской культуры. Иногда снабжены одной-двумя ручками. Орнамент («елочный» узор, оттиски шнура, вдавления, для третьего этапа — налепы) покрывает только плечики сосудов. Достигают в высоту 30 см, диаметр от 11 до 30 см. Данный тип сосудов хорошо описан А.Л. Нечитайло для памятников Верхнего Прикубанья (табл. 85) (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 53–55). Характерны они и для памятников центральной части Северного Кавказа (Алексеева Е.П., 1971, с. 296, табл. 2, 3; Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 33, 37 и др., рис. 7, 5; 9, 2 и др.; Николаева Н.А., 1981, с. 91, 93 и след., рис. 1, 13; 3, 5 и др.; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 66–69, рис. 22, 1, 2; 23, 2, 3; 24, 3; 25, 6–9; Мизиев И.М., 1984, с. 99, 101, рис. 9, 2, 14, 15; 10, 10, 13, 14, 20; Батчаев В.М., 1984, с. 131, рис. 19, 8, 9; 16, 1–3, 6, 9, 10 и др.). Отдельные экземпляры найдены в памятниках Ставрополья (Мишина Т.Н., 1989, с. 239, 255, рис. 13, 3).

5. Редкий тип сосудов с почти шаровидным туловом и двумя почти вертикально стоящими ручками. По форме напоминают майкопские сосуды. Один такой сосуд был найден в могиле 10 кургана у сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1957а, с. 60, рис. 15, 3), второй обнаружен в погребении 5 кургана 7 у ст-цы Суворовской (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 44, 55, рис. 18, 4), третий — в катакомбном захоронении кургана 1 у Усть-Лабинска (ОАК за 1903 г., с. 68). Кавказский характер этого типа керамики не вызывает сомнений, так как аналогичный сосуд происходит из Азербайджана (сел. Ходжалы, работы И.М. Джафарзаде).

6. Сосуды приземистые, репчатой формы, с почти прямо образованным и сильно утолщенным венчиком. Скорее всего, в местную среду этот тип посуды привнесен в результате контактов со степным населением. Встречаются в поздних памятниках.

7. Сосуды баночной формы (напоминают питьевые кружки). Некоторые образцы имеют сильно расширенное устье (Усть-Джегута) и даже отвернутый край (Галашки в Ингушетии). Высота от 3 до 10 см, диаметр устья 7-12 см, диаметр тулова 6-10 см. Орнамент — ряды прямоугольных вдавлений (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 86, 89, рис. 34, 4; Крупнов Е.И., 1950б, с. 91, 92, рис. 24, 2).

8. Уплощенные сосуды типа плошек с устьем-раструбом и довольно широким дном. Без орнамента. Высота до 6 см, наибольший диаметр 10 см. Найдены во многих курганных могильниках. Помимо указанных сосудов, изредка встречаются миски (Кабардинский парк в Нальчике; см.: Деген Б.Е., 1941, с. 220–222, рис. 12 и 16).

Для первого этапа известны сосуды довольно однообразных форм, затем они становятся более дифференцированными. Это касается и орнамента: отдельные оттиски в виде «елочки» сменяются пышным декором. Интересно, что оттиски различных штампов Т.Б. Попова считает кавказским способом нанесения орнамента, воспринятым в дальнейшем степными племенами (Попова Т.Б., 1957, с. 177). Совершенно уникальны форма и орнаментика сосуды, сделанного из глины в виде четырехугольной коробочки (12,7×12,7 см). Наружная поверхность ее была покрыта оттисками шнура и круглыми отверстиями, образующими несложный узор, которым поверхность коробочки делится на 2–3 зоны. Внутри коробочки лежали обломки фаллической формы «хлебцов» (к сожалению, из чего они сделаны, осталось неизвестным). Этот сосудик был найден в склепообразной гробнице в одном из курганов Константиновского плато близ г. Пятигорска (Ртвеладзе Э.В., 1965).

Металлические изделия среди предметов, характерных для северокавказской общности, довольно многочисленны. Как правило, в состав бронз, служивших основным материалом для их изготовления, входил мышьяк. Медно-мышьяковистые бронзы отличаются неплохой ковкостью и хорошо заполняют линейные формы (Черных Е.Н., 1966, с. 41, 104–113). Однако древние мастера использовали не только мышьяковистые бронзы. Известны изделия из мышьяково-сурьмяных бронз, причем они найдены в горной зоне, примыкающей к территории Грузии. Вполне возможно, что относительное разнообразие сплавов зависело в первую очередь от особенностей ближайших рудных месторождений (Кореневский С.Н., 1984, с. 269–271, 281–285).

Из бронз изготовлялись орудия труда, оружие, украшения. Среди первой категории предметов следует назвать тесла и тесловидные топоры. Наиболее ранние из них коротки, но широки (9×5–4 см) и близки орудиям майкопских памятников. Таковы тесла из станицы Воздвиженской, селений Летницкого, Ведено, Привольного и других пунктов (ОАК за 1897 г., с. 16, рис. 60; ОАК за 1899 г., с. 46, рис. 79). К эпохе расцвета количество их уменьшается, возможно, за счет увеличения производства проушных топоров. Тесла удлиняются, а торец у них сильно зауживается (орудия Костромского клада, ст-цы Абадзехской, сел. Дивного, колонии Константиновской у г. Пятигорска, из Андреевской долины г. Грозного (табл. 82, 12; 83, 8) (см.: ИАК, вып. 65, с. 173, рис. 11; Самоквасов Д.Я., 1887, табл. I, II; Уварова П.С., 1902, с. 144). А.А. Иессен разработал типологическую схему их развития (Иессен А.А., 1950, с. 171, 172, табл.).

Обоюдоострые листовидные ножи, служившие также личным оружием, встречены на очень широкой территории. Среди них можно выделить ножи листовидно-удлиненной формы, с нечетко выделенным черенком. Наиболее характерен этот тип ножей для ранних памятников, но, как видно, употреблялся он в течение длительного времени. В длину ножи достигают 20 см, ширина лезвия у них 3–4 см. Изготовлялись путем проковки и последующей заточки.

Второй тип ножей отличается более четко выделенным черенком. Лезвийная часть у таких орудий иногда снабжена ребрышком (сечение таких ножей удлиненно-ромбическое). В длину достигают 15–18 см, ширина лезвия до 4 см. Характерны для эпохи расцвета бронзовой металлургии. Однако их можно встретить и в некоторых памятниках I тысячелетия до н. э. (сел. Тарки в Дагестане).

Третий тип ножей с черенком и лезвием почти ромбической формы встречается лишь к концу эпохи бронзы. Ножи этой формы особенно были распространены в среде носителей степных культур. Форма их настолько своеобразна, что Е.И. Крупнов считал их наконечниками дротиков (Крупнов Е.И., 1951а, с. 48). Длина их редко превышает 10 см, ширина до 4,5–5 см. Постепенно удлиняясь, листовидные ножи с ребром могли послужить прототипами для кинжалов. Таков известный кинжал из ст-цы Андрюковской (табл. 85, 1) (ОАК за 1897 г., с. 22, рис. 82).

К довольно распространенным предметам следует отнести топоры с проушиной. Наиболее ранним типом среди них надо считать массивные орудия почти клиновидной формы, хорошо известные в памятниках майкопской культуры. В дальнейшем они становятся более изогнутыми, проушная часть слегка свисает. Такие топоры известны в больших сериях (табл. 73, 14). Они, очевидно, послужили основанием для возникновения вислообушных топоров (табл. 82, 10). И наконец, трубчато-обушные топоры, особенно распространенные в Северной Осетии (Крупнов Е.И., 1951а, с. 45–48, рис. 9, 11–14), завершают эту серию (табл. 83, 37, 38). Многие из упомянутых изделий украшены резным орнаментом, иногда даже скульптурными бараньими головками (Уварова П.С., 1900, с. 275, рис. 210, табл. XCIV).

Вне серий пока стоят топоры с кнопкой на втулке (табл. 86, 1). Таков топор из ст-цы Воздвиженской (ОАК за 1899, с. 46, рис. 30), секировидные топорики из сел. Лошкуты и окрестностей Нальчика, ст-цы Андрюковской (табл. 86, 2–4) (коллекции Государственного Эрмитажа, № 329-4 и Кабардино-Балкарского краеведческого музея). Типологическая классификация основной серии бронзовых топоров разработана С.Н. Кореневским (Кореневский С.Н., 1981, с. 23 и след.).

Таблица 86. Северный Кавказ. Предметы эпохи бронзы из металла (1-18) и камня (19–27).

Топоры: 1 — ст-ца Воздвиженская; 2 — Лошкуты (Кабардино-Балкария); 3 — г. Нальчик; 4 — ст-ца Андрюковская.

Булавки: 5 — ст-ца Новосвободная; 6 — Ульский аул (Уляп); 7 — сел. Вольное (ГЭ, № 454); 8, 10 — г. Кисловодск (музей г. Пятигорска, № 744; ГИМ, № 76400); 9 — г. Пятигорск, Константиновское плато (по И.С. Гумилевскому); 11 — сел. Курен-Беной (Чечено-Ингушетия); 12 — г. Усть-Джегута, курган 24, погребение 1 (по А.Л. Нечитайло); 13, 14 — г. Нальчик, Кабардинский парк; 15 — сел. Былым; могильник Айлама (по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву); 16 — г. Нальчик, Садки; 17 — сел. Кумбулта, могильник Верхняя Рутха (по Е.И. Крупнову); 18 — могильник Гатын-Кале (по В.И. Марковину).

1, 5, 6 — по Н.И. Веселовскому; 4 — по А.А. Иессену; 13, 14, 16 — по Б.Е. Деген-Ковалевскому.

I — каменные топоры с огранкой; II — гладкие топоры.

19 — сел. Старый Лескен (Кабардино-Балкария); 20 — г. Пятигорск; 21 — из центральной части Кавказа; 22 — сел. Галашки (Ингушетия, по Е.И. Крупнову); 11 — каменные топоры с мягким контуром: 23, 25 — г. Пятигорск; 24 — сел. Атажукино (Кабардино-Балкария); 26 — сел. Шпаковское (Ставрополье); 27 — сел. Шалушка у г. Нальчика.

Главное место среди украшений занимают бронзовые булавки, служившие для скрепления одежды. Среди них можно выделить шесть типов.

I. Изогнутые булавки в виде «посоха». Наиболее ранние из них встречаются еще в отдельных позднемайкопских памятниках. У них навершие почти не выделено. Затем оно утолщается (Ульский аул, ст-ца Суворовская, г. Усть-Джегута) и даже приобретает сквозное отверстие (сел. Вольное). Вероятно, серию этих ранних предметов завершают выпрямленные булавки, покрытые выпуклым точечным узором (г. Кисловодск). Находки этих булавок в комплексах могут служить показателем относительно раннего признака. В среднем в длину они достигают 10–14 см. Булавки данного типа более всего характерны для Прикубанья и Ставрополья (табл. 86, 5–8).

II. Булавки с молоточковидными выступами имеют разные формы. Наиболее характерны с двумя «молоточками», но известны булавки с тремя-четырьмя парами их. Различна также форма самих «молоточков». Некоторые напоминают направленные вверх и утолщенные рожки. Стержень булавки часто покрыт выпуклым орнаментом в виде имитации шнура, спиралек, змеек с треугольной головкой, волн. В длину они достигают 20 см. В отличие от посоховидных эти булавки чаще всего встречаются в районе Кавказских Минеральных Вод и Карачаево-Черкесии (табл. 86, 9-12).

III. Булавки с отходящими вверх двумя-тремя заостренными отростками. Эти булавки богато украшены выпуклым литым декором. В длину они достигают свыше 40 см, размах отростков до 10 см. Более всего характерны для памятников Кабардино-Балкарии (табл. 86, 13).

IV. Булавки с поперечной перекладиной. Стержень у них слегка перевит, а концы перекладины снабжены дисками. Длина их до 40 см, размах перекладины 7–8 см. Характерны для Центрального Кавказа (Северной Осетии и Кабардино-Балкарии) (табл. 86, 14, 15). Возможно, прототипом для их возникновения явились западногрузинские формы (Сачхере). Одна из местных булавок напоминает стилизованное изображение двухколесной повозки-арбы (Джапаридзе О.М., 1955, табл. XI, 1).

V. Булавки с навершием в виде волют (рогов). Стержень у них круглый, навершие расплющено. У ранних булавок оно мало, у более поздних навершие не только велико (в размахе до 16 см), но и покрыто пунсонным (точечным) узором. Длина стержня у самых крупных булавок до 67 см (табл. 86, 16, 17).

Небольшие волютные булавки встречаются довольно часто по всей территории Северо-Восточного Кавказа, включая Дагестан (как предмет украшения их нельзя приписывать только носителям северокавказской общности). Крупные булавки Е.И. Крупнов считал характерными для намеченной им «дигорской культуры» эпохи бронзы (Крупнов Е.И., 1951а, с. 59, 60, рис. 20).

VI. Булавки с дисковидными навершиями невелики. Найдено их мало. Они характерны для северо-восточной части Кавказа (табл. 86, 18) и здесь приведены только для полноты картины.

Металлические украшения, характерные для носителей северокавказской общности, не ограничиваются одними булавками. Это всевозможной формы подвески, часто имеющие ушко для подвешивания, подвески в виде ложечек, обрывков шнура и т. д., крупные полусферические бляхи с отверстием в центре, височные кольца в 1,5 оборота, многовитковые браслеты, металлические бусы и пронизки. Многие из этих предметов, за исключением браслетов и височных колец, покрыты выпуклым литым узором — шнуром, спиральками, змейками, псевдозернью (табл. 77–80).

Изделия из камня довольно часто встречались в упоминавшихся нами комплексах. Древние жители Северного Кавказа умели прекрасно пилить и сверлить не только относительно мягкие породы камня (змеевик), но и такие, как диорит, кварцит, базальт. Они их подвергали шлифовке и последующей полировке. Особенно поражают красотой и изяществом форм топорики кабардино-пятигорского типа, известные в двух вариантах: гладкие (иногда с поперечным выпуклым пояском) и покрытые легкой огранкой. Лезвийная часть у них хорошо заточена, а молоточная снабжена небольшим расширением (молоточек посажен под углом в 65–75° по отношению к проушине). Они встречаются укороченными (длина их до 9 см) и сильно удлиненными (до 16–17 см). Последние представляются более поздними. Таков изящный топорик, обнаруженный в подкурганном захоронении у сел. Шпаковка в Ставрополье (Минаева Т.М., 1965, с. 96–98, рис. 2). Проушина топориков имеет цилиндрическое или коническое сверление (табл. 80, 83, 85, 86). Пропорциональные соотношения отдельных частей кабардино-пятигорских топоров изучались В.А. Сафроновым (Сафронов В.А., 1968, с. 99–103). Наиболее красивы топорики, сделанные из черно-зеленого просвечивающего змеевика (табл. 83, 58). Один из них найден в районе г. Сочи (Сочинский музей, № 513-Д), другой — у г. Грозного (Милорадович О.В., 1956, с. 133, рис. 57). Конфигурация кабардино-пятигорских топоров, по замечанию Б.Е. Деген-Ковалевского, удобна для пользования как заостренной, так и молоточной частью (Деген Б.Е., 1941, с. 240). Однако следов работы на них почти не заметно. Очевидно, они являлись в основном личным «парадным» оружием.

Среди каменных предметов следует отметить также каменные булавы. Изготовлялись они из твердых горных пород — диорита, кварцита, долерита, порфира, базальта, реже — из мрамора и известняка. Наиболее древними среди них можно считать шаровидные булавы (I тип). Менее древними и наиболее характерными для Северного Кавказа, особенно его центральной части, являются булавы грушевидных форм (II тип). Булавы с выпуклостями (III тип) бытовали особенно долго, в I тысячелетии до н. э. Их в разных вариантах отливали даже в бронзе. Насаженные на древко (булавы имеют конические и цилиндрические сверлины), все типы булав являлись личным оружием (табл. 74, 16; 80, 51, 52; 83, 27–31).

Среди коллекций Северного Кавказа большое место занимают предметы, связанные с земледелием. Это зернотерки, песты, терочники. Они обычны для широкого круга культур эпохи бронзы.

Завершая описание изделий из камня, следует упомянуть бусы «рубленого» типа — небольшие уплощенные цилиндрики с неровными краями. Делали их из твердых минералов красивой окраски — обычно это сердолики разных оттенков. Менее часто встречаются бипирамидальные бусы из гагата (разновидность каменного угля) и бусины-подвески из просверленных речных галечек (табл. 74, 13, 14; 76, 7-75; 80, 49).

Очень редко украшения дополняют привозные (переднеазиатские) мелкие бусы серовато-зеленоватых оттенков, сделанные из стеклянной пасты.

Наиболее сложен вопрос о датировке описанных материалов. В вводной части уже говорилось о сложности любых хронологических членений. И все же необходимо еще раз остановиться на этом вопросе. Попытка В.А. Сафронова определять время бытования северокавказских древностей эпохи бронзы только на основании датировок отдельных кавказских вещей, найденных в степных курганах, в пределах XVI–XII вв. до н. э. (Сафронов В.А., 1974, с. 67, 170) из-за своей узости не может быть принята. Да и сам В.А. Сафронов, раскопавший ряд курганов на территории Краснодарского края и Северной Осетии, сейчас приходит к несколько иным выводам. Средняя бронза, в которой им выделяются два периода (ранний и поздний), дает, по его мнению, не менее шести стратиграфических горизонтов (16 ступеней), которые могут быть датированы от XX в. до н. э. и до конца XII в. до н. э. (Сафронов В.А., 1979, с. 11, 12). В суммарном виде эти датировки мало чем отличаются от хронологической шкалы, предложенной В.И. Марковиным (1960б, с. 48, 69, 84).

В настоящее время для датировки первого этапа можно привлечь две даты по С₁₄: 2160±60 лет до н. э. и 2060±60 лет до н. э. (без калибровок). Они получены для погребения 10 кургана 32 и погребения 2 кургана 24 Усть-Джегуты (в обеих могилах лежали топоры кабардино-пятигорского типа, см.: Нечитайло А.Л., 1978а, с. 58). Майкопские черты первого захоронения и раннего облика могила в «срубе» во втором случае, позволяют относить начало существования северокавказской культурно-исторической общности приблизительно к последним векам III тысячелетия до н. э. (около 2300–2100 гг. до н. э.). Эта дата подтверждается типологическим и сравнительным анализом топоров и ножей. Об этом же свидетельствует сам факт появления к этому времени по всему Кавказу курганов, содержащих каменные насыпи. Интересно и то, что статуэтки, найденные в отдельных комплексах (о них уже говорилось), могут быть сравнимы с пластикой Триполья, Средиземноморья и датированы опять-таки рубежом III–II тысячелетий до н. э. (Марковин В.И., 1960б, с. 50; Нечитайло А.Л., 1978б, с. 182–185). Важен для датировки и тот факт, что среди довольно ранних материалов Чиркейского и Сигитминского поселений в Дагестане были найдены три кабардино-пятигорских топорика раннего облика, гладкого варианта (Гаджиев М.Г., 1975б, с. 25, 26).

Первый этап мог завершиться примерно к 1800–1700 гг. до н. э.

Второй этап, охватывая середину II тысячелетия до н. э. (ориентировочно 1700–1500 гг. до н. э.), дает наибольшее количество бронзовых изделий, которые еще А.А. Иессен и Е.И. Крупнов относили к расцвету эпохи бронзы (Иессен А.А., 1950, с. 198, 199; Крупнов Е.И., 1951, с. 40–43). Сейчас нет оснований как-либо менять подобную дату (скорее всего, любая передатировка может происходить лишь в сторону удревнения). Следует заметить, что на территории Прикубанья развитие местной горской культуры к концу этого этапа несколько меняется в связи с появлением степных племен — носителей предкавказской (катакомбной) культуры. Лишь в верховьях р. Кубань еще можно встретить памятники того времени, не подвергшиеся степному влиянию (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 96–105).

Поздний, третий этап культуры может охватывать примерно 1400–1200 гг. до н. э. Даты этого этапа, несмотря на то что они были подвергнуты В.А. Сафроновым детальному анализу (Сафронов В.А., 1966, с. 23–30), требуют новой проверки в связи с тем, что вехи, завершающие бытование местных племен в эпоху бронзы, детально еще не изучены, как почти не изучено и оформление новой — кобанской культуры, расцвет которой уже приходится на эпоху железа (работы Е.И. Крупнова, Б.В. Техова, В.Б. Виноградова, В.И. Козенковой и др.).

Применение термина «северокавказская культурно-историческая общность» вместо более устаревшего и более условного «северокавказская культура» обусловлено тем фактом, что на столь огромной территории, как Северный Кавказ с его зональными членениями, конечно же, не могло быть единой культуры, которая бы от края и до края развивалась равномерно и одинаково. Внутри общности могут быть выделены отдельные варианты, с накоплением новых материалов и при детальном изучении их можно будет рассматривать как особые, но близкородственные культуры.

К настоящему времени в северокавказской общности намечается несколько локальных вариантов. Условно назовем их прикубанским, верхнекубанским («джегутинским»), кабардино-пятигорским, дигорским и прикаспийским. Каждый из них имеет свои характерные черты.

Памятники прикубанского варианта охватывают в основном центральную часть бассейна р. Кубань с такими мощными ее притоками, как реки Лаба, Белая, Уруп. Именно на этой территории найдены яркие погребальные комплексы, содержащие черты, характерные еще для майкопской культуры (Хатажукаевский аул, станицы Воздвиженская, Андрюковская, Псебайская и др.). До появления новых материалов, уточняющих характерные особенности местных памятников, можно говорить о замене на втором этапе скорченных костяков вытянутыми, об исчезновении гальки на дне могил. Основным типом погребальных сооружений для этого региона следует считать ямы (иногда облицованные деревом — ст-цы Константиновская, Келермесская и др.), но почти всегда в сочетании с камнями, образующими курганные насыпи, навалы над могилами и кромлехи.

К сожалению, до сих пор мало опубликовано материалов новых раскопок, поэтому затруднительно охарактеризовать специфические особенности хотя бы керамического материала. Но, скорее всего, для Прикубанья наиболее характерны стройные высокие сосуды IV типа. Тулово ранних сосудов покрыто сплошным узором (эта черта, пожалуй, характерна для наиболее древней керамики всей территории общности), а на втором этапе — только их плечики, причем превалирует орнамент в виде оттисков треугольного штампа и оттисков «веревочки». Эти декоративные элементы образуют зубчатый узор, покрытый параллельными полосами. Его разновидностью можно считать бордюр из свешивающихся дуг. На третьем этапе с появлением носителей катакомбной — предкавказской культуры, сосуды приобретают приземистые формы. Возможно, некоторые из аборигенов в этот период также использовали для своих захоронений катакомбы — ранее неизвестный им вид могильного сооружения.

Верхнекубанский вариант детально еще не изучен. Раскопки А.Л. Нечитайло позволяют подойти к его выделению. Памятники, характерные для него, вероятно, займут верховья р. Кубани с такими притоками, как Большой и Малый Зеленчук. Местные курганы, как показала А.Л. Нечитайло, содержат большое количество камня. Исключение составляют лишь насыпи в тех районах, где камня практически нет (выходы к степям). Здесь на раннем этапе также чаще всего встречаются погребения в ямах, но снабженные заплечиками (на них клали перекрытия могил). Уже на раннем этапе в верховьях Кубани практиковались захоронения в вытянутом положении. К середине II тысячелетия до н. э. среди погребальных сооружений появляются каменные гробницы и ямы с закругленными углами. Вытянутое положение костяков преобладает и в это время, скорченность, возможно, под влиянием степных культур становится преобладающей лишь на третьем этапе.

Для керамики Верхнего Прикубанья в эпоху бронзы наиболее характерны довольно крупные округлые сосуды самых различных вариантов, относящиеся к IV типу. Орнамент у них располагается по плечикам и самой широкой части тулова. Это зигзаги, треугольные зубцы, сетка и пр. Нанесен он оттисками веревочки и штампами (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 47, 48, 87, 98, рис. 39). Для памятников двух указанных вариантов характерны бронзовые посоховидные и молоточковидные булавки.

Памятников Кабардино-Пятигорья в виде особой локальной группы были намечены уже давно (Марковин В.И., 1960б, с. 125, 126). Однако накопление новых материалов позволяет теперь рассматривать данный регион в виде особого локального варианта. Он охватывает районы Кавказских Минеральных Вод, прилегающую часть Ставропольской возвышенности и степные районы Кабарды. Изученные здесь погребальные памятники представляют собой ямы, которые часто завалены камнями или обложены ими. В насыпи курганов также содержится большое количество камня, а их основания окружены кромлехами (кромлехи в курганах Пятигорья, судя по наблюдениям И.С. Гумилевского, Э.В. Ртвеладзе, В.И. Марковина, С.Н. Кореневского, могут иметь даже спиралеобразную форму с вписанными в них могилами. Возможно, эта черта является узколокальной (см.: Гумилевский И.С., 1951, 1952; Ртвеладзе Э.В., 1965; Марковин В.И., 1971, с. 37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990, с. 138, 139, рис. 14, 15). Могилы этого времени содержат большей частью скорченные костяки, преимущественно с южной ориентировкой. Ко второму хронологическому этапу начинают преобладать вытянутые захоронения в прямоугольных ямах и склепах (ямах, обложенных камнями). Встречаются также каменные ящики (Чеченов И.М., 1969, с. 22–26, рис. 5; Марковин В.И., 1971, с. 40). Ямы, склепы и ящики в качестве погребальных сооружений остаются характерными для данного региона и на третьем этапе.

Наиболее характерны для памятников Кабардино-Пятигорья сосуды первого и третьего типов, т. е. довольно приземистые горшки с отвернутым краем и устьем, обращенным внутрь, а также сосуды «биконической» формы с четко выделенной шейкой. Ручки у них часто имеют полушаровидную форму («энеолитического вида»), декор богат (оттиски шнура, налепы, узоры, нанесенные штампом) и покрывает в большинстве случаев самую выпуклую часть тулова сосудов. Реже встречаются сосуды с небольшим узорчатым пояском возле днища (такие сосуды более всего встречаются в районе Кавказских Минеральных Вод). Среди бронзовых украшений наиболее характерны молоточковидные и посоховидные булавки (Ртвеладзе Э.В., 1965; Газдапустаи Д., 1969, с. 142). Часто можно встретить здесь различной формы подвески и умбоновидные бляхи (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 32, рис. 19).

Некоторые особенности как в конструкции кромлехов, так и в системе орнаментации сосудов позволяют предполагать, что в дальнейшем район Пятигорья, пожалуй, может быть выделен в самостоятельную группу, но это дело будущего.

Дигорский вариант («дигорская культура» по Е.И. Крупнову, «дигорская группа» по В.И. Марковину) охватывает в основном предгорные и горные районы Центрального Кавказа. Местные курганы в предгорных районах содержат групповые могилы, заваленные камнями, иногда перекрытые плитами. Встречаются также каменные склепы и ящики. В горных районах известны бескурганные могильники (у селений Верхний Кобан, Галиат, Чми и др.), содержащие каменные и даже деревянные склеповидные постройки.

Захоронения на всех этапах бытования местных племен почти всегда совершались в скорченном положении. Умерших, очевидно, окуривали, так как в могилах встречаются угольки. Для памятников дигорского варианта характерны сосуды II и III типов, довольно приземистые, с краями, обращенными внутрь устья, и сосуды «биконических форм». Несколько реже встречаются высокие сосуды округлых форм (IV тип). Судя по небольшому количеству опубликованных образцов, орнамент очень богат. На ранних сосудах это — тонкие ленты из оттисков шнура, вдавленных и прочерченных полос («елочный» узор, S-видные мотивы, углы и зубцы). В эпоху расцвета появляется еще более богатый декор, состоящий из самых разнообразных сочетаний отпечатков шнура, мелких налепов (иногда даже имитирующих в миниатюре «энеолитические» ручки). Керамика позднего этапа большей частью не орнаментирована.

Среди металлических изделий, характерных для дигорского варианта памятников, можно назвать булавки с «катушкообразными» навершиями («сачхерского» типа), с огромными роговидными завершениями (с «волютами») и часто покрытые выбитым (пунсонным) орнаментом, а также булавки в виде стержня с двумя-тремя отростками, отходящими от него под углом вверх. Конечно, наименование данного варианта культуры «дигорским» условно. Оно может быть заменено более емким названием в процессе дальнейших исследований местных памятников.

Прикаспийский вариант (ранее «восточный» вариант, по В.И. Марковину) выделяется наименее четко. В основном его памятниками являются отдельные погребальные комплексы и случайные находки. Он занимает предгорную территорию Чечено-Ингушетии и нижнюю часть бассейна р. Сулак (Северный Дагестан; памятники, найденные здесь, требуют еще детального изучения). Вполне возможно, что некоторые группы носителей культуры данного варианта проникали по Прикаспийской низменности далеко на юг (курган «Ярти-Тюбе» у ст. Манас). Погребальные сооружения, характерные для варианта, многообразны. Это грунтовые ямы, подземные склепы, каменные ящики (Атаев Г.Д., 1986, с. 16–20). Керамика не имеет особых, характерных черт (Атаев Г.Д., 1991, с. 39–46). Пожалуй, среди нее преобладают горшки со слабоотогнутым венчиком (I тип), сосуды удлиненных, яйцевидных (тип IV) и баночных (тип VII) форм. Изредка встречаются обломки «биконической» керамики (тип III). В целом для посуды, которой пользовались носители прикаспийского варианта, характерны лощение, ручки полушаровидных (энеолитических) форм, довольно резкая профилировка корпуса. Керамика характеризуется также бедностью декоративных мотивов (это большей частью зубцы) — «шнур» часто дополнен налепами.

Могильники, которые дают описываемый материал, — грунтовый у сел. Галашки, курганные у ст-цы Нестеровской и г. Грозного (Ингушетия), у селений Ачикулак (Ставрополье), Миатлы, Тарки, Кяхулай (Дагестан) — немногочисленны. Изучены они пока слабо, исследование объектов подобного типа еще предстоит. О специфических особенностях местных металлических изделий говорить трудно. Скорее всего, это круглые и овальные височные кольца, подвески в виде ложечек и якорьков, мелкие булавки и подвески с волютами и дисковидными навершиями.

Здесь дана самая общая характеристика вариантов (возможных культур) северокавказской общности, носители которых являлись близкородственными племенами, скорее всего, очень далекими предками современного населения Северного Кавказа. Судить же о том, племена каких вариантов могли конкретно соответствовать тем или иным этническим и языковым семьям северокавказских горцев, довольно трудно, и этот вопрос может стать темой особого исследования. Конечно, надо помнить, что в древности имели место схождения между племенами, когда их культурные особенности могли стушевываться и исчезать, возникали новые группировки со своими своеобразными чертами, поэтому полное сопоставление реконструируемых культурных вариантов с современным населением Северного Кавказа весьма рискованно.

Добытые археологами материалы в общих чертах позволяют представить хозяйство и быт населения Северного Кавказа в эпоху бронзы.

В основе хозяйства местных племен лежали скотоводство и земледелие. Первое документируется отдельными находками костей домашних животных в захоронениях (могильники у Пятигорска, Усть-Джегуты, станиц Суворовской, пос. Холоднородниковского, сел. Чегем, Галашек и многих других). Трудно, пользуясь только материалом погребальных памятников, говорить о составе стад. Предположительно можно думать, что главным богатством у древнего населения являлся мелкий рогатый скот. Имеется ряд предметов, указывающих на это, — металлические изображения овец найдены в г. Кисловодске, в Холоднородниковском, Хасавюрте. Волюты-навершия булавок также можно рассматривать как стилизованные изображения овечьих рогов (табл. 86, 16, 17). Помимо овец, древнее население разводило крупный рогатый скот и лошадей. Среди домашних животных можно отметить еще собаку. Лошади и быки могли использоваться для перевозки тяжелых грузов на телегах, на что указывает находка хижины-повозки в Ульском кургане.

Обилие керамических находок древней посуды свидетельствует об оседлой форме ведения хозяйства, но это не означает, что древние жители Северного Кавказа не могли устраивать временные откочевки со своими стадами на высокогорные пастбища, что в конечном итоге привело к освоению высотных зон Кавказа.

Среди случайных находок и погребального инвентаря можно выделить серию земледельческих орудий — терочников, ладьевидных зернотерок, кремневых вкладышей для серпов, каменных мотыжек. Они являлись орудиями вспашки, уборки урожая и помола зерна.

Уже говорилось, что могильные памятники содержат большое количество изделий из бронзы. По ним можно восстановить все процессы обработки металла — от отливки отдельных изделий в специальных матрицах и даже по восковой модели (предметы, богато украшенные выпуклым узором) до обработки их проковкой и подшлифовкой. Некоторые предметы покрыты также выбитым (пунсонным) узором. Это навершия роговидных булавок, полусферические и трапециевидные бляхи. Последние найдены в подкурганных захоронениях у пос. Нежинского близ г. Кисловодска и у ст-цы Петропавловской (Гей А.Н., Кореневский С.Н., 1989, с. 270–278, рис. 2, 4).

Помимо бронзы, древние жители Северного Кавказа изредка использовали серебро и золото. Так, серебряные полусферические бляхи были найдены в сел. Ардон, колечки и спиральки — в курганах ст-цы Чамлыцкой, пос. Праздничного, с. Летницкого; золотые кольца обнаружены в курганах сел. Нартан, ст-цы Новосвободной (впускное погребение). Можно предполагать, что древняя металлообработка базировалась на местной рудной базе.

При описании инвентаря уже говорилось о мастерстве в обработке камня. Такие изделия, как просверленные булавы и топорики «кабардино-пятигорского типа», выполненные с огромным мастерством, указывают на прекрасный вкус древних жителей Кавказа. Они умели не только подобрать красивый камень (змеевик, кварцит, габбро, гнейс и пр.), но и прекрасно отполировать свое изделие, придав ему законченно-совершенную форму.

Очень трудно судить по отдельным отрывочным данным, полученным в основном только при вскрытии могильных сооружений, о социальном строе первобытных племен. Скорее всего, это были сообщества с патриархальными отношениями. Во главе племен могли стоять вожди, исполнявшие также жреческие функции.

О сложности культов мы можем сейчас только догадываться. Их полное осмысление, вероятно, невозможно. Однако обилие камня в могилах, окружение их охранными кольцами-кромлехами, засыпка могил охрой и угольками, сопровождение умерших различными вещами, указывает на многогранность верований древнего населения Кавказа.

Горцы Кавказа в эпоху бронзы не жили изолированно. Пастовые бусы цилиндрических форм, часто встречающиеся в могилах, являются предметами переднеазиатского и ближневосточного импорта, а антропоморфные статуэтки указывают на не очень еще ясные связи с населением Средиземноморья. Такие предметы могли поступать на Северный Кавказ через посредство жителей Закавказья. Горные перевалы, как и просторы Черного и Каспийского морей, не являлись препятствием. В эпоху бронзы люди уже выходили в плавания. Они также хорошо знали суровые особенности высокогорных дорог. Явно под влиянием закавказских форм появляются у местного населения булавки с навершиями в виде катушек (сачхерских форм), как и кинжальные клинки с отверстиями для крепления рукоятки. В могильнике сел. Галашки (Ингушетия) был даже найден бронзовый топорик закавказского типа (Крупнов Е.И., 1950б, с. 92–94, рис. 25, 3). Об определенной близости закавказских и северокавказских культур свидетельствуют и некоторые общие черты в погребальном ритуале — каменные насыпи курганов, кромлехи и каменные вымостки. Возможно, эти общие черты объясняются близостью религиозных представлений.

Следует еще упомянуть о связях с горным Дагестаном. Описанный выше прикаспийский вариант общности несет явные черты влияния культуры древнего дагестанского населения. Особенно это касается курганов в бассейне р. Сулак и некоторых памятников Прикаспия.

Без учета всех, очень бегло указанных здесь связей древних северокавказских племен трудно представить себе их быт и хозяйство. Население Северного Кавказа не жило изолированно, словно запертое в ущелья и долины, оно общалось и со своими соседями, обитавшими в степях, и с теми, которые находились по ту сторону Хребта — в Закавказье. Дальнейшие археологические работы, несомненно, позволят углубить и всесторонне расширить наши знания не только о повседневной жизни горцев Северного Кавказа, но и о тех исторических ситуациях, которые складывались в эпоху бронзы на всем пространстве Кавказского перешейка.