Въехал в Азию! Никто из вас так не путешествовал, да, наверное, и не придется: мне кажется, никто не пожелает. Сегодня в первый раз умылся после Куйбышева, где в какой-то парикмахерской помыл руки. В Куйбышеве я долго лежал на пустынном берегу и глядел на реку с белыми гребешками волн – на душе было легко. Я даже не прощался – я простился с Волгой еще в Горьком: пятнадцатого сентября целый день на яхте общался с Волгой, быть может, в последний раз. Теперь я в Азии, а здесь, кажется, по местным обычаям можно совсем не мыться.

Сразу после Самары началась степь (так начинаются многие рассказы прошлого века, где описывается, как русские господа ездили на кумыс), с ее ковылем, пылью и осенними ветрами. Ветер сильный, пронизывающий до костей, но дождей пока нет, сквозь облака проглядывает солнце. После Оренбурга помахали рукой Европе.

Здесь, в Азии, все своеобразно. Деревушки маленькие, серенькие, домики-мазанки по типу украинских, но нет ни кустика, ни деревца – кругом голая бесконечная степь. На остановках грязные босые ребятишки продают арбузы, дыни, молоко; по дорогам едут на верблюдах – все как 150–200 лет назад. Настроение у меня прекрасное, я доволен, доволен, вероятно, так же, как какой-нибудь чеховский инженер, ехавший в мягком «пульмановском» вагоне.

На соседней полке под рваным пестрым одеялом все время сопит и всхрапывает старый киргиз, но я мирюсь с этим – ведь не часто приходится ездить с киргизами. На другой полке лежит поляк с замечательными голубыми глазами. Боже, видели бы вы его!

История поляка такова: повоевав с немцами 12 дней (Польша воевала только 12 дней!), он попал в плен и был отправлен под Берлин, оттуда бежал домой, в Варшаву. А дальше – Россия, Сибирь. И сейчас он едет в Актюбинск, где из таких вот «патриотов» генерал Андерс формирует польскую армию. В Актюбинске их уже 100 тысяч, и все из тюрем, и все без семей. На этом поляке с голубыми глазами надето то, что он когда-то надел дома, в Варшаве: брюки уже изорваны, раньше они были черные, а сейчас напрочь вытерты и стали грязно-серыми, белье, когда-то белого цвета, сейчас тоже серое, на ногах – обмотки из каких-то тряпок и рваные лыжные ботинки. Он просит у меня нож, режет арбуз, затем тщательно вытирает его о брюки и вежливо, очень вежливо возвращает обратно.

Я выехал из Горького с военными, кто-то из них ехал до Куйбышева, кто-то дальше, но сейчас уже нет ни одного. Все, связанное с войной, осталось за Волгой, и я не знаю, что делается на свете: нет ни радио, ни газет – и только плач и крики на станциях при проводах мобилизованных напоминают о чем-то неясном и далеком.

В вагоне остались наши русские мужики с Урала, Каспия; эти шумят, ругаются, они – чистые, так как прямо из дома; требуют к себе хорошего отношения, ибо едут на смерть. Один встретился в тамбуре: «Браток, закури!» Закурили. «Ты понимаешь – последний день!.. Не хотелось ругаться, но вынуждают, и я своего добьюсь».

Поляки были тихие и вежливые. Они ничего не требовали, всех называли «пане» и друг друга – «пане Замборский». А посмотрели бы вы на этих панов!

Цены здесь очень низкие: молоко – два рубля литр, арбузы и дыни от рубля до трех.

Здравствуйте, друзья мои! Многим может не понравиться тон моих писем, но что делать: я не по своей воле путешествую, да и без комфорта; конечно, я очень бы не хотел, чтобы мое турне кончилось востоком, а не западом, но это все еще впереди, а пока… тянутся дикие, безлюдные пустыни Туркестана и «голодная степь» Казахстана. Это не Волга, и даже не Урал, и все здесь свое, своеобразно-азиатское, начиная от звездного неба, кончая обычаями. Здесь даже скот не похож на наш – все наше здесь гибнет.

Если вы взглянете на карту, то от Куйбышева до Оренбурга тянется степь. Это обычная степь Южной России с табунами скота, с кумысом, с кумысолечебницами. От Аральского моря начинаются Приаральские Кара-Кумы, уже ничего не растет и почти никто не живет, только скорпионы и ящерицы. Трудно поверить – на тысячи километров нет ни свежего кустика, ни зеленой травинки: или степь с сухой серой травой (до Аральского моря), или сплошные пески – безграничные, сливающиеся с горизонтом, с растущими кое-где низкорослыми колючими деревцами без листьев. Это дерево пустыни называется саксаул. Видел озера из соли; неприятно встретить в пустыне такое озеро жаждущему влаги путнику. Интересно: среди диких песков появляется голубое блестящее зеркало воды, и разве только на расстоянии нескольких метров понимаешь, что это соль.

Я проехал ровно 10 суток – 240 часов. Мне прокрутили кинофильм «Прифронтовая полоса и тыл», фильм в 240 часов, цветной, стереоскопический. Я просмотрел все с неослабевающим интересом и даже не заметил, как пролетело время, то была первая серия, а сейчас антракт.

Алма-Ата! Она меня ошеломила. Я слышал рассказы про этот город, но представлял что-то другое. Я видел Ленинград, Севастополь, Сочи, но Алма-Ату сравнить просто не с чем. Проехав последние 800 километров через Голодную степь (так называется пустыня, тянущаяся вдоль Киргизского хребта) и почти не встретив по пути растительности, я попал в сказку.

Представьте себе лес: большой девственный лес из берез, лип, кленов и пирамидальных тополей, а в этом лесу стоят небольшие белые домики, в основном одноэтажные. Здесь милиционерам не нужно управлять движением, то есть следить за тем, чтобы народ переходил улицу на перекрестках. Идет асфальтированный тротуар, затем изгородь из акаций, арык (канава с проточной ледяной водой), затем аллея высоких деревьев, снова барьер из акаций, и уже шоссе, асфальтированное, так же точно и с другой стороны. Улицы все идеально прямые, пересекаются под углом в 90 градусов, особенно интересно ночью: идешь и слышишь, как со всех сторон журчит вода, даже в туалетах на улицах, в парках, кругом журчат арыки, и вот на таком искусственном питании растет огромный лес, это среди бесконечных, диких, выжженных солнцем степей. Я выходил на станциях на 10–15 минут из вагона и ужасался жаре: температура 40–45 градусов, а здесь, в городе, прохладно.

А какое тут небо!.. Помните картины Верещагина, там небо ярко-бирюзового цвета, смотришь и не веришь, что такое бывает. Здесь оно действительно такое.

Теперь небольшая справка: в Алма-Ате больше солнечных дней в году, чем где-либо в СССР. Здесь и зима своя, собственная, неазиатская, а алма-атинская, почти всегда с солнцем. Парки с фонтанами, с огромными клумбами цветов, как на сельскохозяйственной выставке в Москве, только со всех сторон окружают фантастически величественные снеговые горы. Город находится на склонах Киргизского хребта (отроги Тянь-Шаня) на высоте 800 метров над уровнем моря и окружен горами. Идешь по городу, а его длинные зеленые улицы сливаются вдали с вершинами гор. Какое приятное чувство – глядеть туда вверх. На фоне этого яркого бирюзового неба в какой-то розовой дымке стоят хребты с вечными снегами. Кажется, это совсем близко, но высота их достигает 7000 метров. Описать все это трудно. Правильно сказал один философ: понять можно только то, что прочувствовал и испытал сам. Тут все так своеобразно и необычно, что только приходится вспоминать картины и декорации художников: все эти юрты киргизов в голой степи, эти горы в розовой дымке хорошо воспроизводит Анатолий Мазанов в нашем Оперном. Смотришь на горы, и кажется, что это декорации или что-то искусственное поставлено за городом.

В поезде познакомился с одним биологом, шесть лет назад окончившим Московский университет; он работает здесь. Восемь месяцев в году в экспедициях: был и на Днепре, и на Енисее, ездил по Бугу, по Оби и по Аму-Дарье, был почти во всех городах Союза, облазил здешние горы, степи и пустыни. Видел все, кроме Уссурийского края, как сказал он. Много он мне рассказал, и все-таки я ему не позавидовал и свою работу на его не сменил бы. Почему так? Не знаю.

Ну, а о работе – здесь все произошло, как у Игоря Пузырева. Он написал мне, что они со знакомым пришли, осмотрели радиостанции и поняли, что все «нормально», как и дома. Я тоже мог бы приехать на неделю позже, и ничего бы не изменилось. Пять тысяч километров обстановку не изменяют. Пробуду здесь, вероятно, долго.

Прочел коммюнике Московской конференции, абсолютно ничего не понял, но понравились последние семь строчек в выступлении Гарримана. Я подумал и пошел стричься наголо, под машинку. С волосами фотография приложена к сему. В Алма-Ате красавиц нет, домой, вероятно, попаду не скоро, и посему волосы не нужны. Между прочим, серьезно: в Алма-Ате я не видел ни одной более или менее красивой женщины. В таком красивом городе какие-то серые невзрачные люди. Вот в Ташкенте живут узбечки, так на них приятно посмотреть: яркие, у всех карие глаза и черные косы. Я ведь через Узбекистан тоже проехал. А сколько обычаев здесь интересных, а главное: мужчины, казахи, не работают абсолютно, только ездят по гостям пить чай.

Работа. Сегодня первый раз проводил занятия с радистами полка. Из пушек стрелять, кажется, не придется. Немного обидно!! Командир дивизии сказал мне, что артиллеристов у него достаточно, а вот радиоинженер только один. Пришлось согласиться.

Люди в полку прекрасные, большинство с производства, и все русские. Среди офицеров есть один еврей, хороший парень, но уж очень угнетен, хотя и уверен, что вырвется отсюда. Попал он в армию, как говорит, совершенно случайно, ибо у него кругом свои люди, кругом блат. А теперь у него два выхода: или немцы убьют, или свои за какую-то оплошность. Он прямо говорит, что рожден не для войны. А в остальном душевный человек, я ему очень понравился, и он мне все это рассказывает, уж очень тоскует по дому.

Должность у меня занятная – сам себе хозяин. Главное – за людей ответственности нет, ибо их у меня нет, и техники, правда, тоже пока нет. Начальники у меня сволочные попались, я уже и поругаться успел. Они не хотят понять, что пушки и радио вещи несравнимые, а сами-то понимают только в пушках. Но это все дело дальнейшего будущего, а пока выпал первый дождь, что очень приятно, ибо погода невыносимо жаркая. Дыхание осени дошло и сюда: пожелтели березки и клены, тротуары покрыты упавшими листьями, и ночами дуют сильные ветры.

В город нас теперь не пускают, и лежу я целыми днями у себя на нарах, на третьем этаже, и читаю техническую литературу. Кругом висят сапоги, портянки, полотенца; внизу тренькают на балалайке и гармошке. Вечерами сидим у входа и курим, ночи здесь черные-черные, и звезды такие, какими они могут быть только на юге: все небо в бриллиантах. В 9 часов заваливаемся спать до 7 утра; днем я не сплю, а друг мой еще и днем спит. Иногда ходим в ДК, смотрим кино, но я с большим удовольствием лежу вечерами на нарах и слушаю гармонь.

Тася, я пишу обычно много, но так однообразна моя жизнь здесь, что писать уже нечего. О городе – все, о дороге – все, о людях: о них можно только говорить – это психологические, философские темы.

Сейчас лежу у себя на нарах и дрожу: по полку объявлена химическая подготовка, а я даже противогаз не получил, по пословице: «Пока гром не грянет, русский не перекрестится».

У нас ведь и шинелей нет – здесь стоит ужасная жара. Но самое противное – это пыль и то, что травы нет – вся выгорела. Утром у вас сейчас туман, и здесь такая же картина, но только от пыли, которая поднимается ночными ветрами. А спим как? Кроме пальтишка из дома у меня ничего нет; оно подо мной, а под головой сумка с инструментом и пилотка. Хорошо, что жарко – покрываться не надо; на нарах окурки, бумажки и все та же пыль, но меня это особенно не тяготит.

Да, Таська, я не писал о здешних яблоках, ведь мы выросли среди яблоневых садов, ели, кажется, всякие, но, поверь, здешние яблоки ни с чем не сравнимы. На базаре продают и виноград, и груши настоящие, дюшес, но их я покупал только так, для разнообразия, ибо яблоки много лучше. Представь себе огромный базар и – в основном яблоки; они все или красные, или белые и огромной величины (обычно 200–300 граммов). Если будет возможность, то приедем сюда специально есть яблоки.

И еще о питании: сначала кормили из общего котла, сколько хочешь, как в хорошем санатории (солдатам это не полагается), а теперь с котла сняли и предложили питаться самим. Приходится ходить по ресторанам.

Здесь только в середине октября стали пропадать продукты, ибо карточек до 15 октября не было. Я приехал из Горького сюда, как в другую страну: карточек нет, и продукты, какие хочешь и сколько хочешь. В ресторанах кормят прекрасно, только с деньгами, вероятно, будут нелады, ибо в городе полно пива (при такой жаре!), да и на душе стало тоскливо.

Вечерами почти все ребятишки молоденькие уходят в парк, где полно женщин легкого поведения. А я ухожу в ресторан и пью пиво, но что-то от него не хмелею, а водку пить одному как-то неудобно, возможно, не привык. Лели, жалко, нет, передайте ему – вот где бы я его угостил, а каких здесь вин только нет! Письма пишу не по событиям, даже неловко писать-то. Ну ладно, пишу для себя и для тебя, кому не нравится – не показывай. Может, доведется прочесть самому.

С Горьким все связи лопнули, последняя весточка от 6 октября. Расстояние, правда, большое, но и срок – месяц. Скоро два месяца, как я расстался с заводом. Время просто промелькнуло – потому, что я знаю: очень не скоро увижу Горький.

Когда я был в лагерях 2 месяца или на практике 2 месяца, то они были длинными, длинными.

В октябре, Тася, был десятилетний юбилей моей самостоятельной жизни. В октябре, 31 числа, в грязь, в дождь я пошел на биржу труда в кремле, оттуда на Ленинский завод, на Мызу. Через 10 лет, без месяца, я ушел оттуда и уехал с Мызы; как хорошо, что я успел год поработать инженером: не будь этого года, попал бы сюда с дипломом инженера, но со знаниями и опытом обычного студента. А сейчас я смело разбираю радиостанции, которых никогда не видел.

Занятно у меня складывалась работа: на 21-м заводе был электриком среди электриков, но работал обмотчиком – делал то, чего не понимают и не умеют обычные монтеры. На заводе я делал также самостоятельную обособленную работу. Теперь же я артиллерист среди артиллеристов, но делаю то, чего не может ни один артиллерист.

У вас скоро уже зима, а здесь ничего похожего: пыль, пыль, пыль, по утрам она как густой белый туман, но здесь спасают деревья, а вот в городах Северного Казахстана – там совсем могила.

Был у Пирадовых: они бежали из Киева, где оставили хорошую дачу под городом, новый рояль и шикарную квартиру с обстановкой. В. И. постарел, поседел, а А. Л. такая же. Они сначала проехали в Уфу, затем в Свердловск и теперь – сюда. Шлют всем большой привет. А. Л. Леночку и Миколу вспоминала (где теперь Микола, известно ли?). А сколько здесь народу понаехало, каких только рож не встретишь!! Ну, пока все!!

Давно я не писал, ибо был в пути, да все еще еду и, вероятно, долго буду ехать.

Прошло 72 дня, из которых я в дороге 32: кажется, много, редко кому в жизни приходилось так путешествовать, и поэтому мне хочется, когда я попаду домой, более подробно рассказать обо всем.

Дорога моя завернула сначала опять на восток, и я очутился где-то между Доном и Волгой, в такой глуши, что люди никогда здесь не видели красноармейцев, подчеркиваю – никогда! Сейчас здесь тишина. Поля во многих местах стоят с неубранным хлебом, по дорогам встречаются возы, запряженные ленивыми, флегматичными волами, так гармонирующими с местностью. Стоим в большой, когда-то немецкой колонии. Величиной она с Воротынец, но пустая, без хозяев. Несколько домов заняты эвакуированными, да еще мы. В первый день было очень приятно жить в огромном пустом селе, и страшно захотелось домой, впервые за 72 дня. Но это настроение быстро промелькнуло, и я снова вошел в колею. Сейчас лежу в чистом беленьком домике, на хорошем крашеном полу, и не хочется расставаться с этой квартирой. Когда мы пришли в дом, он был пуст и даже заботливо выметен уехавшими хозяевами (что значит немцы!). Большой высохший лимон напоминал об уюте, когда-то царившем здесь. Хорошо жили, ничего не скажешь!

Домой я послал телеграмму, хочется узнать, что дома, а то мы опять уезжаем. Где-то по дорогам, я думаю, путешествуют письма ко мне. Вероятно, они были во встречных поездах и меня уже не догонят.

Тася, пиши только открытки, чтобы не переводить зря время. Я пишу для удовольствия, но жалко, если это потеряется.

Писал я много, но ведь это все еще не война. Не доехал! Но близко! Мы уже видели разбитые железнодорожные станции. Я, Таська, из книжки вырезки посылаю: занятно, как все повторяется у меня. Привет всем, обязательно, я не перечисляю, кому конкретно – вдруг кого забуду.

Начались наши скитания по маленьким и большим русским селам и деревням. Рязанская область. Под образами мерцает лампадка, на столе передо мной стоит рация. Два лейтенанта, мои друзья, и маленький шестилетний пацаненок слушают радио.

Домик чистенький, что очень удивительно для здешних мест. Живем втроем – доктор, лейтенант и я. Отношение к нам везде замечательное. Делают для нас все. В эту деревню, например, мы пришли в 5 часов утра, ибо обычно ходим ночью (так положено на войне), постучали в первый попавшийся дом и уже через 30 минут лежали на матраце под теплыми шубами.

Несколько дней назад жили в другой деревне, где спали рядом с курами на соломе, там и хозяева всегда спят так. Такой грязи в наших селах я никогда раньше не видел: даже бань нет – зимой практически не моются, а водички погреют в печке и сполоснутся немного.

Между прочим, некоторые мои друзья уже получили боевое крещение, мы же пока пехотинцы, ибо еще не имеем пушек. А судьбу испытаем позже.

Одели нас – лучше некуда: шубняки, валенки, свитеры – в общем, здорово, такая одежда даже от осколков спасет.

Хотелось мне в леса попасть, в привычную природу, да не доехали немного. А здесь абсолютно голая местность и дуют ветры, что очень неприятно. У нас же в лесах тихо, только снег похрустывает под ногами, а здесь и снега-то нет. Сейчас земля почти голая, лишь чуть-чуть припорошило.

Ровно три месяца, как я покинул Горький, быстро же они промелькнули. Вот уже семь дней стоим на одном месте. Фронт уходит от нас, да, да, фронт от нас, а не мы от него. До фронта вместо 20 снова 100 километров. Не забудьте – мы под Рязанью. Когда-нибудь вспомните это. Немцы сейчас в Сталиногорске: мы же пока в тылу, нас все еще берегут; вероятно, для окончательного победного наступления на запад. Сейчас вперед пошли конные корпуса генерала Белова.

Я так привык жить в движении, что семь дней на месте уже многовато, а живем мы прекрасно; даже есть диван, на котором я лежу, вспоминая своих. Думаю поехать в дивизионы, разбросанные по окрестным деревням – починить кое-где станции. Положение по службе очень неважное: я уже имею трое суток ареста, но пока не унываю и верю в свою правоту. Посмотрим, что будет дальше.

Да, у меня есть карта, на которой я нанес первые 8000 километров своего «браушвейга». Занятно будет, если турне закончится там, где началось. Постараемся!

Таська, мы снова грузимся на поезд и снова куда-то едем. По всей вероятности, все-таки уже на войну. Сзади остались Сталинградская, Воронежская, Тамбовская области, а теперь прощай и Рязанская с ее грязью, убожеством и красивыми, надо сказать прямо, женщинами (бабами!). Как все вертится перед глазами: дороги, вокзалы, села, люди – скоро уже сто дней, но мне еще не надоело. Вот здесь, в маленьком городке Раненбурге (какое странное название для Рязанской области), прожив шесть дней, я затосковал и поехал по селам, где расположены батареи. Ездил пять дней, ночевал все время в разных местах, насмотрелся всего – не поверите.

В первый день пришел в штаб дивизиона, открываю дверь – стоит корова, и с нее веником сметают снег. Коровы, поросята, куры в избах – обычная вещь; бывает еще, что для тепла на полу солому стелют, а меняют редко – в хороших конюшнях чище. Я видел села Урала, Азии, наши русские, но здесь – что-то особенное. Говорят, Рязанская область всегда была такой, и вот эти-то села сейчас забиты эвакуированными москвичами.

Интересно бродить по дорогам, по избам; каждую ночь ночевать в разных местах, где на скамье, где на соломе, а иногда ложимся прямо на грязный заплеванный пол; надеваешь варежки, спускаешь у малахая уши и засыпаешь. Вечерами слушаешь баян, гармошку; как-то слушал гитару и соответствующие песни на квартире у сельских учительниц: вот у кого тоскливая жизнь.

Конечно, и без вшей теперь не обходится, но ничего – скоро лето, и с этим будет полегче. Через трое суток начнет увеличиваться день, а через пару месяцев будет таять, но к сентябрю я домой не попаду. Не уложимся!

Сейчас ночь. Я дежурный по штабу полка, только что все утихомирились и ушли. В домике телефон и пара посыльных солдат, под окнами ходят часовые. Что делать, как не писать? Вот еще вспомнил: нас теперь поят спиртом, который по виду похож на керосин, водой разбавишь – делается белым, как молоко. Что это такое, Таська, ты разберись как химик и напиши, ежели очень вредно, то пить не буду. Из Горького никаких вестей. Скажи друзьям – пусть иногда тоже открыточки в ящик бросают по моему адресу.

Бывает ли Надя, катаетесь ли на лыжах? Мне очень хочется покататься, но здесь почему-то мало снега.

Звонит телефон – это приятель из соседней деревушки заскучал, приглашает меня после войны в Тбилиси, в гости. Откуда только нет приятелей, куда только не приглашают после войны: и в Казахстан снова, и на Кубань, и в Крым, а один даже на Енисей зовет, и каждый свое расхваливает.

Таська! Знаешь ли ты, где я? В Москве!! Да-да, в центре Москвы! Вот это да!

Мы были в одной из армий Западного фронта, нас вывели, привезли в столицу, и мы находимся в резерве у т. Сталина. Вот здорово! Но ведь это все как бы путешествие, а люди воюют уже седьмой месяц. Когда мы выехали на большую магистраль, то гадали: юг или север? Мне хотелось на юг. Но с каким чувством я подъезжал к Москве, этого не передашь, ибо считаю ее вторым родным городом.

Было солнечное утро, дымили трубы заводов, на запад девятками уходили тяжелые груженые бомбардировщики. Мы даже не мечтали попасть в город, а как хотелось. И представь себе: на 25-м году революции я проехал по центральным улицам столицы на старинных резных санках, приобретенных для командира полка в какой-то рязанской деревне. Мы, вдвоем с адъютантом комполка, с автоматами, с гранатами, ехали по улицам Москвы, заходили в магазины, переезжали площади поперек, нарушая все правила движения. Мы ж приехали из деревни, из глухой рязанской деревни – что с нас требовать? Было очень приятно.

Все начальство, конечно, верхами уехало, а мне по штату даже конь не положен; езжу всегда на чужих.

Вот я в городе, который, как пишут, имеет строгий подобранный вид. Да, это правда, нет на улицах праздношатающихся зевак, меньше машин, с 8 вечера жизнь на улицах затихает, а в 10 часов улицы и совсем пустеют. Многомиллионный город замирает до утра – это так странно. А в общем, город все тот же, что и 9 месяцев назад, я здесь обошел много, и поверь – никаких особых разрушений, только окна, но ведь это пустяки.

В Москве мне оставаться совсем не хочется – это все-таки неприятно, как говорится, только небо коптить. Если бы на сутки предложили поехать в Горький – не поехал бы ни за что. Посмотрел Москву, и кажется, что лишь вчера уехал из дома и совсем нигде не был. А потому – все ясно!

Единственное, что хочется, – обо всех все узнать; так напиши, Таська, сюда, может, здесь меня письмо догонит. Странно и интересно: когда я был далеко, то казалось, что и времени много прошло, а с сокращением расстояния, кажется, и время сократилось, и я ясно представляю, что в Горьком все так же, как и три с половиной месяца назад – 15 сентября.

Раньше я писал, что увидимся не скоро, а теперь боюсь так писать, ведь я уже почти дома, и не удивлюсь, если туда попаду. Но этого я не хочу!

Письма не рви, когда-нибудь, возможно, их прочту.

Прожив неделю на Калужской улице в Институте стали, мы переехали в школу, в поселок ЗИС.

Новый год встретили довольно оригинально, в классе, за общим большим столом. На столе стояло полведра мутного зеленоватого спирта, а закуска – колбаса с хлебом.

Живем пока в школе, на стенах висят картины, списки учеников. Койка моя стоит у доски, на которой нанесена сетка для правописания. Сейчас во всех классах спят солдаты, да и все коридоры забиты ими.

В город выезжаю часто, но мало что интересного вижу. Бываю в театрах, в лучших ресторанах. В ресторанах и зеркала, и мягкая мебель, встречаются красивые, нарядные женщины, а мужчины в валенках и ватных брюках. Редко кого увидишь в гражданском костюме, тем более молодого, и как-то странно на таких глядеть – уж очень не отвечает времени! Возможно, потому что я ушел из вашей среды, из вашего мира.

Я уже не знаю, что делается в гражданской жизни, а прошло всего только четыре месяца. Писать больше не о чем; это значит, что пора в путь, за новыми впечатлениями. Да и воевать уже пора! Это будет скоро, уже скоро. Вот тогда я снова начну писать. А сейчас я жду каждый день писем, которые гоняются за мной по дорогам.

И снова в путь и, вероятно, уже на войну. Паровоз тащит наши вагоны на Ярославль – на север, в леса, и это приятно, ведь мы уже насмотрелись досыта на голые холодные степи.

Бологое!

Эшелоны стоят двое суток. Моемся в последний раз в настоящей бане и снова гадаем: Ленинград или Торопец. Как долго мы едем. Даже из Алма-Аты в Сталинградскую область нас привезли быстрее.

Тася, представь себе раннее утро, яркое голубое небо, где-то за далекими соснами поднялось солнце. Дорога идет сосновым лесом, все в инее, и только на верхушках елей и сосен золотятся шишки под первыми лучами солнца. Мы вдвоем с приятелем едем верхом далеко впереди всего полка, километра за два. Впереди показалось огромное белое пространство – это озеро Селигер, которым ездили любоваться люди в летнее время.

Здесь берет начало наша Волга. Дорога идет по берегу, где стоит разбитая купальня, я подъезжаю к арке с надписью: «Дом отдыха «Селигер». Тишина – все побито, разрушено, медленно въезжаю на дорожку пустого парка. Дома стоят с пустыми темными впадинами вместо окон, и так везде!

Едем дальше – вдруг неожиданно под мордой лошади появляется маленький пацаненок. «Где немцы?» – спрашиваю я. Он весело отвечает, что месяц как убежали. Разбиты все мосты, по дороге стоят разбитые танки, автомашины, а по обочинам из-под снега торчат руки, ноги оставшихся здесь навсегда фрицев и гансов.

Мы прошли пешком по занесенным снегом дорогам больше двухсот километров. Вы знаете, что такое 122-миллиметровые гаубицы, вы слышали, что такое форсированный ночной марш, но вы совершенно не знаете дорог Калининской и Ленинградской областей. Может, когда-нибудь и расскажу. Идем только ночью, мороз доходит до 40 градусов, пушки тонут (если можно так выразиться) в снегу. Иногда «пробки» останавливают колонну на 1–2 часа, и, чтобы не застыть, приходится бегать взад-вперед; это вместо того, чтобы отдохнуть после уже пройденных 20–30 километров.

Война, в полном смысле этого слова, перед моими глазами…

Я в первые же дни явился свидетелем гибели двух пехотных полков с их командирами. Я сразу увидел войну.

Война – это страшная штука, и запомни, она особенно страшна для пехоты. У нас в артполку убиты единицы. Я живу на НП полка и видел штурм, а теперь созерцаю поле, покрытое серыми шинелями. Долго они еще будут лежать!

Да, наша Третья ударная армия формировалась где-то под Горьким. Нет ли здесь Орловой? Мне кажется, и автобат Легостина где-то рядом. Я жду момента, когда мы встретимся, и чем позднее, тем интереснее.

Недавно во сне я побывал дома, очень приятно было увидеть вас.

А мне, между прочим, никто не пишет. Только на заводе меня не забыли. Таська, тварь, и та не пишет.

Тася, напиши обо всем, а мне писать о войне сейчас просто не хочется. Все кругом дрожит и трясется. Отсюда попасть в ад – это все равно, что от вас попасть в рай. В аду, наверное, тише, чем здесь.

«Война – это высшая школа жизни, здесь выявляется человек полностью».

Скоро будет весна! Скорей бы!

Представьте себе картину: белая чистая рубашка, и на ней несколько десятков вшей. Это так противно, что можно содрогнуться. Этого – не было! Было чистое, голубое небо, оно контрастно выделялось над лесом, блестящим от покрова инея. И вот на небе вертится 30–40 бомбардировщиков – эта картина тоже неприятна, но первого нет, а второе – почти каждый день. Со стороны интересно глядеть, как они колесом, штук по 10 идут друг за другом в пике. А пикируют некоторые точно под 90 градусов.

Вчера еду верхом вдали от леса, вижу – идут три самолета низко-низко, остановился, жду: первый дает очередь из пулемета, за ним оба других делают то же. Попасть в меня почти невозможно, но так они действуют на психику.

Вообще я не воюю, запомните это, и посему не рассказывайте, что я на передовой, рискую жизнью и т. д. и т. п. Меня на данном отрезке времени может убить только шальная пуля или какой-нибудь чудак бомбу на меня сбросит.

Запомните, рискует жизнью пехота, те наши знакомые, что летом ушли добровольцами в пехотные части.

Да, небольшая справка: у Лели Цыбина на стене есть карта, там моей рукой карандашом отмечен единственный город, вот этот город мы и окружили. Я каждое утро смотрю в бинокль на его пустынные улицы, по которым иногда пробегают немцы, натуральные, живые – раньше только замороженные встречались.

Официальное начало весны. Зима кончилась. Через 10 дней будет ровно полгода, как я от вас уехал, время прошло незаметно.

Весь февраль стояла яркая солнечная погода, но вы этого не заметили; я раньше тоже не замечал, работая на заводе. А как это красиво среди огромных лесов, утром, днем, вечером.

Скоро начнет сходить снег, обнажая весь ужас двухмесячных боев, ужас, который сейчас покрыт белым покрывалом. А пока вокруг все чисто и красиво. Только на душе тяжело из-за того, что радиосвязь работает из рук вон плохо. Станциям по 6–7 лет, какой-то хлам, рухлядь. А я обязан сделать так, чтобы они работали и в мороз, и в дождь. Я здесь довольно-таки часто не умываюсь, подолгу не бреюсь, но вроде не старею. А вообще здесь быстро стареют. Да, артиллеристам еще хорошо тем, что часто приходится есть конину.

Я пишу очень часто, но не знаю, получаете ли вы мои письма. Тася, я разрешаю читать их всем, и скажи Леле, что ему писать я отдельно не буду, чтобы не повторяться. Ведь это условности – на чей адрес они пишутся.

Второй день идет снег, пурга. Самолеты почти не летают, и как-то легко; нет того напряжения. Конечно, смешно думать, что в тебя попадет бомба с самолета, но состояние целый день напряженное. На днях было так: мы ехали на санях по большой поляне, когда из-за леса вынырнули два белых бомбардировщика. Представьте себе: яхта, сильный ветер, беляки и предельный крен, на реке очень холодно, и все прижимаются к борту. Так вот – один бомбардировщик развернулся сзади саней, чуть-чуть не задевая снег крылом, даже стало видно верхние плоскости крыльев. Мы, как на яхте, прижались к санкам, было страшно и притягательно смотреть; длинная очередь из пулемета, и они скрылись за елками.

Успел я прочувствовать и что такое бомбы: недавно две разорвались у самой хаты, одна в двух метрах – так не только рамы, но и ставни вылетели со своих мест. Я в это время стоял у окна, заколоченного палаткой и соломой; меня всем этим хламом и накрыло, а у другого окна сидел старший сержант, так ему стекла брызнули прямо в лицо и всего искромсали, пришлось везти в медсанбат.

Но вообще все эти бомбардировки больше психологически действуют на людей. Нужна большая выдержка и самообладание, чтобы сдержать себя; люди в это время начинают метаться и заражают паникой других. Культурные люди обладают все-таки большей выдержкой.

Вчера на нашем наблюдательном пункте был командир дивизии; он залез на чердак маленького домика и долго глядел в стереотрубу на этот полуразрушенный Холм. Его несколько раз просили сойти в укрытие, так как кругом пикировали самолеты и бросали бомбы. Когда комдив уже спустился с чердака и стоял у стола, один из самолетов дал очередь зажигательными пулями; одна попала ему в ключицу и застряла где-то под лопаткой. В очень тяжелом состоянии его сегодня отправили на самолете в Москву.

Пока нас беспокоят только обстрелы с самолетов, ибо артиллерии у немцев в Холме нет.

Некоторые решили, что мне очень тошно, раз уж я упрашиваю, чтобы они писали. Так, во‐первых, мне не тошно, а делом своим я и здесь доволен. Это, вероятно, «дурной» характер, как когда-то говорил Легостин. Да, мне почему-то своя работа всегда нравилась, и когда я лазил по столбам, и когда дежурил на подстанциях, и когда ремонтировал моторы, и когда работал инженером.

А если я иногда пишу, что хочется увидеть Горький и некоторых людей, так это не потому, что мне стало тошно. Я написал всем-всем, и больше просьб моих не дождетесь!

Еще не было ни одной оттепели, и зима порядком надоела, но это не значит, что я ее не люблю.

Кончается март! Никогда с таким нетерпением люди не ждали весны, которая должна принести в первую очередь тепло.

Весна будет страшная, вероятно, самая страшная из всех прошедших, но ведь идет война.

Мы переехали в Ленинградскую область, а проклятый Холм, о котором я писал, что дни его сочтены, так и не взят. По этому маленькому городишку мы выпустили 47 000 снарядов. В кино это красиво смотрится, но в кино видишь, а не чувствуешь.

В пополнении, которое мы получили, было очень много горьковчан, но они не пособили, да их уже и нет…

Тася, я тут как-то письмо довольно резкое написал – так ведь это ночью было, а ночью по-особому пишется. И письма нам часто приносят ночью. Положено сразу разбудить. Распечатаешь и читаешь при мерцающем свете поленьев. Тася, скажи, чтобы шибко не сердились. Я сейчас и не помню, что там написано. Тася, а почему у меня нет адресов Легостина и Миколки Белавина?

Если Легочка был в декабре в Москве, почему мне не сказали? Знаешь, я исписался, что ли – одни претензии. Вероятно, потому, что весна еще не пришла.

О самолетах писать надоело, о том, что мины и снаряды свистят, – смешно. Конечно, можно писать о лесе, сейчас лес начал шуметь; зимой же в лесу тихо-тихо, только похрустывают ветки, резко разносятся выстрелы пушек, а два дня назад было тепло (сейчас опять мороз). Я шел по лесу, и чувствовалось что-то новое, оттаявшее: деревья зашумели, и к этому добавилось пение птиц.

Здорово! Верно! Я обещал писать, когда начнется весна, так вот – она началась, и речка внизу, под горой, у самой хаты, переполнена водой. Речка называется Алешня, она течет в крутых обрывистых берегах, таких речек здесь сотни. Как хороша здесь весна, сколько здесь разных контрастов. Идешь по дороге: огромные сосны, крутые обрывистые склоны оврагов покрыты деревьями.

Мы идем с Лукиновым на передовую, на НП наших батарей; это путешествие нам приходится совершать почти каждый день, ибо живем мы в деревушке, в районе огневых позиций. Я хожу с палочкой и пропускаю воду, которая застоялась в ручейках на дорогах. Это приятно, а раз приятно, то почему же не делать. И вы стали бы это делать, если бы имели время.

Садимся на пригорке, под теплыми лучами солнца, скручиваем цигарки и курим. Светит солнышко, поют птицы. Хорошо описывал такие места Гамсун, но без сегодняшних местных малоприятных реалий. По обочине дороги лежат целые и полуразложившиеся трупы лошадей: кишки, кости, ноги, кровь и т. д. Нам приходится переходить большую реку: лед освободился от снега и теперь весь красный от крови. Здесь это обыденность и не нарушает гармонии первого теплого весеннего дня.

А звуки: сколько новых добавляется к звукам обычной гамсуновской весны. Тишины здесь не бывает. Все время несутся раскаты пушек, стучат за речкой пулеметы, иногда слышатся автоматные очереди (это уже забавляются наши солдаты), и все эти звуки идут помимо сознания, хотя слух все время напряжен, выбирает из этого хаоса свист мин и шуршание снарядов, пролетающих над головой. Ведь если свистит пуля, это значит, что она уже пролетела мимо, а если свистит мина, так ее слышно издалека, и всегда успеешь лечь.

Сегодня курим с Лукиновым под соснами и считаем летящие над головой снаряды. «Вот уже девятый прошел, и опять по нашей деревне», – говорит Лукинов.

Четыре дня тому назад около нас стояла батарея, так вот утром она сменила позицию, а в 6 часов вечера по этому месту стали бить немцы. Стреляли до 12 часов ночи – всю опушку леса и крайние домики сровняли с землей. Один снаряд (самый близкий) упал в 70–100 метрах от нас. Мы сначала глядели с опаской, как на другом краю села рвутся снаряды, а затем легли спать, и я уснул. Спал и во сне видел, как рвутся рядом эти снаряды.

Четыре дня подряд сюда прилетают эти «гостинцы». А вчера везли на санях раненого в санбат через нашу деревушку, так снаряд упал рядом, убил лошадь и оторвал голову этому раненому, а ездовой убежал, и долго лошадь и труп без головы лежали на дороге.

Таська, немного нехорошо получается, что я об этом пишу, вам кажется, что это страшно, что я рисуюсь, описывая такие картины, но это все такие мелочи, когда пехота лежит в снегу под непрерывным минометным обстрелом; где-то тут, в 2–3 километрах от меня, идет настоящая война.

Мы же живем в хате в тылу, как боги на Олимпе (по сравнению с пехотой).

Мила Грекова прислала открытку и пишет, что Игорь Пузырев вот уже три месяца как воюет. Он в армейских мастерских, километрах в 60–80 от передовой. Как Орлова говорила, что Легочка воюет, как Анна Александровна говорила, что Микола у нее на передовой, так вот обо мне, Тася и мама, прошу не говорить, что я воюю – я ремонтирую радиостанции, то есть пособляю людям воевать.

У нас два лейтенанта ходили под Холмом за трофеями, за оружием, один дополз до убитого нашего пехотного лейтенанта и принес с гордостью его пистолет, а другой так и остался там, и лишь через 15 дней принесли его документы. Эти ребята ходили за ощущениями. Я кроме танков уже видел все и многое прочувствовал, но писать об этом как-то нехорошо.

Сегодня ровно семь месяцев, как я в армии!

Был в тылу! Два дня! Сегодня опять на войне, где меня поджидали пять писем.

Я приехал сейчас из таких мест, где живут, то есть смотрят кино, слушают патефоны, даже танцуют. Миколка, кажется, служит так же. И вот что интересно: я шел мимо дома, на крылечке которого сидели шесть девушек, да, шесть чистеньких девушек, каких я не видел полгода. Они были все в военном – связистки, пригласили меня посидеть с ними и рассказать про войну. А поглядели бы вы на меня! Сапоги грязные, рваные, гимнастерка и брюки тоже забрызганы грязью, сам худой и черный от солнца. Я был очень доволен, хотя и сказал: «Да разве с такими знакомятся?!» Они в чистеньком обмундировании, кругом блестящее начальство (это штаб армии), а я?

Девушки забросали меня вопросами, и, знаете, я не смог им рассказать о войне. В письмах кое-что еще пишу, а вот тут смог сказать только то, что все кругом здорово трясется и иногда бывает страшновато.

Сущинский мне немного завидует, что мои письма пышут бодростью, которой у него не хватает. Он удивляется, что я нахожу что-то интересное; он считает, что я видел войну, но не понял ее, не прочувствовал, а он, Сущинский, не видел ее, но понял и прочувствовал. Мама пишет, что из писем видно, будто я здорово устал. Может быть, они оба правы, но ведь глупо писать о внутренних переживаниях, да вроде и некому, но я устал не от войны, а от служебной обстановки – с меня, по законам войны, требуют невыполнимого, а именно безотказной работы раций, которые сделаны в 34-м году. Я сказал, что я из полка уйду. Правда, мне говорят, что легче на небо улететь, чем уйти из полка. Посмотрим!

Сущинский, как и Тася, твердит, что пора войну кончать, а я мечтаю хотя бы к следующей осени (через год) на недельку заглянуть домой. Здорово было бы!

Игорь Пузырев был, оказывается, дома; замечательно. Сегодня получил письмо от Ирины – она все где-то в деревне, ей понравились мои письма и захотелось на фронт. Жалеет, что нет специальности. Но ведь писать можно по-всякому, и это зависит от настроения, а верить написанному полностью нельзя. Сейчас только пришла в голову мысль – Тасеньке пора бы замуж выйти, это для меня была бы самая большая радость. Вот было б здорово! После войны я взял бы Таську с мужем и Лелю с Галинкой и повез бы смотреть Алма-Ату и озеро Иссык-Куль (что в горах у самой границы Китая). Деньги будут. А не выйдешь замуж, Таська, уеду с какими-нибудь бродягами и все прокучу. Мама, выдай Таську замуж, а то срам какой – даже внучат не будет!

Таська! А помнишь ли ты, как делают слоеные пироги? Для этого, кажется, нужен холод, чтобы морозить тесто. Было время, когда мы ели такие пироги: хорошие – с мясом и не очень плохие – с вареньем. Только это бывает зимой, а сейчас весна. И поросят заливных ели, помнишь? Но это было давно. Я уверен, что слоеные пироги нам еще мама сделает. Смешно, Тасенька, – не будет мамы, и ты этого не повторишь.

Я тебе обещаю, что мы посмотрим и солнечную Алма-Ату и поедим узбекских дынь (это вещь особенная, которой в России нет!).

Война – это миг, небольшой этап в жизни. Конечно, она (жизнь) может закончиться и на этом этапе. Она может кончиться даже сейчас, если один из снарядов, которые летают повсюду, завернет сюда.

По-немецки рассуждая, жизнь без войны однобока. Тася, а ты достань и посмотри еще раз «Разбойников» Шиллера, что там Карл Моор говорил насчет воинов, таких как он. У них это получилось. Ты прочти все – здорово и занятно!

В письмах не положено философствовать. Ну, сейчас мы отдыхаем, хорошо бы до мая не воевать, а там с новыми (!) силами – в жаркое дело.

Помните, в январе в «Правде» писали: «Красная стрела легла на юго-запад от Клина, слева леса и справа леса, слева в лесах немцы, справа в лесах их еще больше. А стрела уходит все дальше на запад». Так мы на кончике той стрелы. Ржев далеко-далеко сзади нас, а ведь в Ржеве немцы.

Сейчас весна. Я каждый день умываюсь, хорошо умываюсь, не смейтесь. Опять на мне чистая гимнастерка, только ватные штаны все в лохмотьях – еще не сменил.

Помню, я в Алма-Ате ходил в порядочном виде, в фуражечке, подтянутый, затем опустился шибко – это в декабре, восточнее Тулы, на Западном фронте. У вас фотокарточка должна быть.

В Москве я немного привел себя в порядок и даже каждые два дня менял воротнички. А здесь зимой я был в таком виде: небритый, грязный, ватные брюки, не снимавшиеся всю зиму, расползлись. И только весна заставила всех принарядиться. Вроде ничего не изменилось – и люди те же, и война все так же жестока. У меня есть и шерстяная гимнастерка, и брюки, только все это где-то в мешке. Если годика через полтора попаду домой, то надену их и воротничок пришью. А вообще я теперь порядок люблю. Ежели я попаду домой, то разберусь в сарае, в чулане, на балконе. Один все сделаю. Вы улыбаетесь; подчеркиваю – мне так кажется! Кругом все такие неаккуратные – мне приходится замечания делать и за чистотой следить.

Ну, всего хорошего. Всем большой первомайский привет. Хотелось бы, чтоб письмо к 1 мая пришло. Но почта уже уехала куда-то в тыл, полк почти весь ушел, и мы одни здесь под вечным, несмолкающим ревом моторов и гулом пушек. Вчера Лукинов приехал с нового места, куда отводят дивизию, из тыла. Говорил, что за два дня душа отдохнула от вечного напряжения, там даже якобы пушек не слышно, а здесь сейчас все трясется.

Мама, работать бросай и заводи поросят: им цены не будет!

Таська, ура! Небольшой антракт. Ох, до чего приятно, как легко на душе. Вот и пройдены все этапы. Последний – это тыл, капитальный ремонт.

Тася, теперь я имею полное моральное право сказать, что воевал и буду воевать. Для этого не обязательно стрелять из винтовки, все-таки сейчас война техники. А почему я так написал – потому, что увидел, что здесь, в 15 километрах от переднего края и дальше к вам, находятся 50 процентов всех «воюющих». Тут всякие армейские штабы, армейские госпитали, армейские мастерские, медсанбаты, автобаты, автосанроты, всевозможные склады и т. д. А еще подальше повторяются все эти организации фронтового назначения. Людей – как селедок в бочке. Я им нисколько не завидую, ведь неизвестно, что значит хорошо жить. Поп у Некрасова говорил: «В чем счастье, по-вашему? Покой, богатство, честь!» Он все это имел и был несчастлив. А солдат вечно полуголодный, но оставшийся в живых, был счастлив. Так всех этих людей я могу сравнить с попом, а себя с солдатом.

Мы счастливы, потому что заслуженно отдыхаем, пусть будут 2–3 дня, но это очень приятно после пережитого ада.

Идешь по тихим маленьким деревушкам, а над полями звенят сотни жаворонков, щебечут скворцы в скворечниках и поют петухи на огородах, радуясь первым лучам апрельского теплого солнца. Настоящая деревенская тишина почти не нарушается огромным количеством военных, населяющих здешние деревушки. Эти люди в условиях войны – что-то среднее между вами, тружениками тыла, и нами. Они, извините за грубость, трутни, но ведь без трутней улей обойтись не может; точно так же без этих людей не может существовать воюющая армия. Они спят на хороших постелях, имеют временных жен, высыпаются, по утрам пьют молоко, едят масло, катаются на велосипедах. Они пишут такие же письма с «фронта», и ничего не скажешь – они на Калининском фронте. Но не хотел бы я быть на их месте. Мне на днях одна девушка заметила: «Домой приеду, а о войне и рассказать нечего». Ты понимаешь, ведь они не видели немцев. Ну, я отвлекся, хотелось описать прифронтовой тыл. Тут тоже много опасности, и здесь, конечно, обидно оставить ноги или голову.

Вчера мы переходили на новое место и для сокращения пути пошли по глухой лесной дороге. Дремучий непроходимый лес, узенькая дорожка вся залита водой – здесь кругом вода. Дорога вся завалена деревьями, через каждые 50 метров завалы, заминированные нашими отступавшими прошлым летом войсками. Немцы завалы пропилили и по дороге ездили. Сейчас дорога залита водой, и мы шли по обочине, не обращая внимания на предостерегающие надписи «Мины!». Я и Лукинов шли впереди нашей группы метров за 30. Вдруг сзади взрыв, мы привыкли к этим звукам там, у себя, но здесь? «Откуда могут стрелять?» – спрашиваю я Лукинова. Нам кричат: «Мина, Федотов ранен!» Перепуганные, поворачиваем обратно, стараясь ступать по нашим старым следам. Не дошли пяти метров до лежащего в воде Федотова – снова оглушительный взрыв, кверху летит грязь и вода, обливая всех. Это единственная наша лошадь встала на мину, и ей оторвало ногу – пришлось пристрелить. Федотова я перевязываю, у него обе ноги искромсаны. А затем по середине дороги, по колено в грязи, на самодельных носилках из свежих осинок мы тащили Федотова три километра до ближайшего поселка.

Видишь, Таська, это в тылу, а сколько лесных тропинок исходил я на линии фронта и никогда о минах не думал. Чем больше находишься на войне, тем пугливее становишься. А раньше я ходил в очках и смотрел только вверх.

Люди весьма трусливы, теперь их в лес не затащишь, и по таким дорогам они по собственной инициативе уже не пойдут. Неделю тому назад мы жили в лесу, в маленьком самодельном домике, и единственной неприятностью считали змей, которых здесь очень много.

В лесу я заметил, что совсем разучился смеяться. К нам зашла сестра из медсанбата, веселая, жизнерадостная девчонка Анрида (мать у нее гречанка), и мы с ней вместе много смеялись. Трудно передать легкость этого смеха. Но мы еще будем смеяться, только не знаю, увидимся ли с Сугдинским. Он пока в Москве, но собирается на войну. А если он будет воевать с автоматом в руках, то вы его не увидите.

Иногда получаются сумбурные письма! А писать сел с удовольствием.

Привет из Ленинградской области! Много уже изъезжено и исхожено дорог, а десятая тысяча не кончается, что-то длинная она у меня получается.

Вчера было 1 мая! Я проснулся в 6 утра под каким-то грязным столом на заплеванном полу в первой попавшейся мне ночью избе. Всходило солнышко, на душе было легко и прекрасно, все гармонировало с природой, а 30 апреля был тяжелый напряженный день.

Мы на двух машинах поехали за снарядами на старые ОП (огневые позиции), которые находились у переправы на берегу маленькой речки. Подъехали и прикрыли машины елками, так как над нами кружилось три «Юнкерса» и как бы шныряли из одного конца неба в другой два «мессера». И вот один из бомбардировщиков, немного спустившись, увидел нас. Мы почувствовали это сразу, ибо он дает круг и идет прямо на нас на высоте 300–400 метров.

Таська, это красивое зрелище, ведь над нами не автомобиль, и не У-2, и даже не бомбардировщики, появляющиеся над Горьким на высоте один-два километра. Тут все близко, все видно! Мы разбежались вдоль речки, как сумели, и легли в ямки. Самолет дошел до нас и с крутого виража пошел вертикально в пике, одновременно летчик нажал на все кнопки пулеметов и на держатели бомб. В этот момент, скажу прямо, внутри все замирает. А дальше случилось чудо, и не будь этого, снаряды мы бы не привезли. Из-за леса выскочили три наших, горьковских, курносых «ястребка». «Юнкерс» бросил две бомбы и пошел за горизонт, преследуемый нашими истребителями.

Вот видишь, даже и из беды свои самолеты выручили. В несколько минут побросали мы ящики на машины и обратно, правда, еще два раза самолеты загоняли нас в лес, но это ерунда.

А 1-го утром я уже был в 50 километрах от линии фронта и, сидя в кабинке шофера, глядел, как мелькают леса, болота, деревушки, а дорога уходила все дальше и дальше.

Таська, почему бывает иногда так хорошо?

Вечером было все так напряженно, а утром – яркое солнце, поют жаворонки, извилистая дорога то спускается в овраг, то поднимается, идет полем и все дальше и дальше от фронта.

В 12 часов мы остановились. Спрятали машины, помылись на речке, разожгли костерок и устроили первомайский обед. А к вечеру я уже в ста километрах от старых мест вместе с полком. Мы разделись, вымылись, и, сидя у костра, где варился обед, я с удовольствием курил махорку, а затем, лежа на траве, смотрел на заходящее солнце.

Приятно, даже очень приятно прошел первомайский праздник.

Интересно, а как Леля провел его?

Северо-Западный фронт! Идет девятый месяц. Очень жалко, что все-таки начал я не с Южного фронта, ибо до Северного уже «рукой подать». Ну, какие изменения за восемь месяцев: я писал, что перестал смеяться и у глаз появилось по три маленькие морщинки.

Если вернусь домой, то смеяться буду, как и раньше, а морщинки – они останутся на память о настоящем. Вот 2 мая я написал хорошее письмо: так постараюсь из этих страшных мест писать хорошие письма. Во всем страшном есть своеобразная красота. Нельзя было бы даже предположить, побывав здесь раньше, что сюда докатится война.

Мы прошли по гати из бревен через огромные болота, тянущиеся на десятки километров.

Пока все! Идут самолеты.

Был перерыв на один час, я сидел под крутым берегом речки, по воде кругом шлепали осколки, на голову летела земля. Вначале это было даже интересно, а сейчас я устал, как и все вокруг меня. Бывает, целый день в себя не приходишь.

Мы под вечным гулом моторов и сидим то в канаве, то в воронке, прижимаясь к грязной земле. Заметьте, раньше я так не писал, раньше я не реагировал сильно на самолеты. А сейчас получается что-то вроде лотереи на жизнь.

Отвлекли они меня от нити письма. Так вот, когда мы шли по этим болотам, было жутко смотреть по сторонам; кругом, уходя под мрачные своды деревьев, светится вода, местами она грязно-бурого цвета, местами ярко-коричневого, а где проточная – то черная, как темное пиво. На обочине дороги виден радиатор «Сталинца» – это мощный трактор, который легко вытаскивает из грязи 152-миллиметровые гаубицы, а здесь он не мог вылезти сам. Дальше, в ста метрах от дороги, лежит красивый трехмоторный «Юнкерс-52». Он не утонул, но ведь это и не трактор, он создан для воздуха. Их много здесь по болотам, и они уже никогда не поднимутся в воздух, даже если и не сильно повреждены. Идти можно только вперед или назад, и ни шагу в сторону. Сюда зашли дивизии – десятки тысяч людей, и мне все-таки кажется, что я выберусь отсюда даже при самом плохом варианте. Я недавно где-то прочел стихотворение:

Некому писать мне так, но из песни слов не выкинешь, и я постараюсь, чтобы мне повезло! Лето промелькнет быстро, а вот осени не хочется, кажется, начинает сказываться усталость. Даже письма не пишутся.

Сегодня в первый раз увидел цветок, он рос рядом с дорогой, у полуразложившегося трупа лошади, но я его сорвал и принес к себе в блиндаж. В хатах мы больше не живем, но и в землю здесь закопаться нельзя, и это просто трагично.

Теперь несколько практических советов: пусть мама работу бросает, а то зимой пропадете. Она конца войны ждет, так пусть не спешит – он не близок. Второе – почему вы к военному магазину не прикрепились; если нужно справку, то пришлю. Третье – если кто фотографией занимается, пришлите карточки посмотреть.

Ну, все, писать кончаю, все время напряжен слух.

Тася, еще раз выкладываю мысли на бумагу, но делать это все труднее. Если приеду – расскажу.

Странно, как цепляешься за жизнь! Вот они, инстинкты, вот почему так размножаются люди.

Давно в Алма-Ате я прочел книгу и слал вам вырезки из нее. Там было написано, что в жизни каждого есть незабываемые дни – по два-три. Так один – это первый день на фронте. У меня такого не было. Где я попал на фронт? Встреча с первыми немецкими самолетами – это было за Волгой. Первые воздушные тревоги – где-то в тылах. Правда, были тяжелые ноябрьские ночи, когда мы были в обороне на Западном фронте. По мрачному небу шныряли немецкие самолеты, а ночами слышна была артиллерийская канонада. Немцы с юга обходили Москву. Но это был не фронт. Под Холмом, на Калининском фронте, я увидел войну. Сначала было интересно. Я совсем не боялся самолетов, и друзья шутя говорили, что меня не из пулемета подстрелят, а самолет крылом убьет, ибо очки я не надевал, а они летали, задевая верхушки елок. А теперь я уже очков не снимаю и залезаю от самолетов во все канавы. Значит, хочется жить!

Писем часто не ждите, я уже больше никому не пишу. Опять идут самолеты, даже писать не дают. Это все, конечно, только морально действует – здесь лес, и найди-ка нас да попади-ка в нас. Это не просто.

До чего поганый май: грязь, дождь моросит без конца, идет уже вторая половина этого обычно прекрасного месяца. Мы снова куда-то переезжаем, до Старой Руссы осталось 30 километров, а Ржев и Демьянск с сидящими там немцами – сзади. Эстония уже недалеко, постараемся посмотреть и Прибалтику. Вот тогда я буду писать хорошие письма. А сейчас пусть мама кончает работать и едет в деревню. Скоро осень, и мне хочется домой – я это чувствую. Ведь уезжал с мыслями, что это на год, а не получается.

Ну, всего хорошего, привет всем. Я Леле желал на фронт попасть. Так пусть меня извинит, сегодня я ему этого уже не желаю.

Вот я снова пишу! Писать можно много и без конца, ибо время насыщено переживаниями. Когда-то Легочка писал, что рассказывать не о чем, все скучно и однообразно. Да, он по-своему прав, так как не был здесь и не знает, что вокруг творится. Слово «скука» не подойдет никак! Есть ударные части, и дивизия относится к ним. Сейчас в сводках пишут: «На фронте не произошло ничего существенного». Правильно! Части везде стоят в обороне, но мы всегда там, где наносится очередной удар.

На узком участке сосредотачиваются несколько стрелковых дивизий и бригад, и им придаются артиллерийские части и «катюши». На воздух взлетают сразу целые деревни. Небо, до того спокойное, покрывается самолетами, которые простреливают каждый кустик, бомбят каждую телегу. Земля дрожит, в полном смысле этого слова, от непрекращающихся разрывов бомб и снарядов. Такой ад продолжается недели две, а потом мы уходим с этих рубежей, где в обороне остается старая дивизия. Я два раза посещал прежние места: опять тишина, на уцелевших завалинках сидят вылезшие из погребов старики, дети, старухи. Они смотрят на заходящее солнце, на разбитые дома, на полусгоревшие, разрушенные сараи и обычно молчат. А что говорить? Поздно вечером заунывно играет где-нибудь гармошка, а вдалеке за горизонтом гремит канонада.

Мы снова на новом месте, на берегу красивой Ловати, в 30 километрах южнее Старой Руссы. Последние бои мы вели на реке Пола, между Демьянском и С. Руссой.

Пока тихо, противник нас еще не обнаружил; подходят новые части, кажется, немало. 16-я немецкая армия, окруженная в районе Демьянска, теперь имеет выход, она уже не в кольце. Пользуясь распутицей и бедственным положением наших частей, стоящих среди топких болот, ударная группа, созданная немцами, разорвала кольцо и соединилась с 16-й армией. В окружении было 18 дивизий, а теперь они имеют выход, правда, проход – одна шоссейная дорога на село Рамушево, и вся эта полоска шириной 6 километров простреливается нашей артиллерией. Кажется, мы будем перегрызать это горло. Посмотрим!

Сегодня я шел по красивой дороге, и в памяти проходили картинки детства. Воротынец – наша комната, яркое-яркое солнце, на столе самовар, горячая картошка, и из печки только что вынули сочни с творогом. Наш сад и горы яблок, большие горы, их заколачивают в ящики. Шел, вспоминал и в это время увидел куст цветущей черемухи, вестник весны, символ любви. О, как жалко выглядела сейчас черемуха, она была в полном цвету, на самой дороге, и ею никто не интересовался. Я сорвал кустик, понюхал и бросил. Я хочу есть! Война здесь страшна вдвойне, а сейчас она страшна и голодом. Ведь сотни километров отделяют нас от железных дорог, а кругом непроходимые болота. Люди испытывают то, что описывает Гамсун в одном своем большом романе – голод. А война как таковая отошла на второй план, нам предложены новые испытания.

Вчера поздно вечером со связистами сидели у костра, на котором мой техник Иванов варил щи из крапивы. Мы молча сидели на мокрых бревнышках и смотрели на чарующие язычки пламени. Вдруг из леса, прямо из темных кустов, тихо вышел вымокший до нитки автоматчик и молча встал за нами, глядя на костер. По его щекам текли слезы. «Ты чего плачешь?» – спросил Иванов. «Кушать хочется!» – ответил автоматчик. Мы посадили его поближе к костру и первому налили котелок щей, насыпали на крышку соли, и всем стало теплей. Сознание твоей нужности кому-то повышает собственные жизненные силы.

Было время, я любил туризм, жизнь у костра. А сейчас лицо, брови, ресницы – все опалено огнем, спим под кустами. Вечером, лежа под моросящим дождем, мечтаю о Волге, о большом красивом пароходе, о каюте 1-го класса, о плетеных креслах на его носу, о ресторане с хорошим обедом. Я недавно шел по болоту по колено в воде, да-да, в полном смысле этого слова, два или три километра, и запах напомнил пароход – тихий вечер, садится солнце, и ветерок доносит этот запах с озера. Ну, я думаю, что еще увижу и Волгу, и Алма-Ату. А если писем не будет, ну и пусть. Я выберусь отсюда! Писать перестал всем!

Жалко выглядят письма, ну что в них напишешь? Об этом, вероятно, можно только рассказать!

Май прошел – это был самый противный месяц из десяти. Болота, грязь, бесконечный дождь. Вот прошло шесть дней июня, и сегодня весь день дождь. Может, война влияет на погоду. Это я серьезно – ведь какие происходят сотрясения воздуха.

Сегодня получил пять писем, связь налажена со всеми. Лучше всех живет и работает Игорь Пузырев. Он опять радиоинженер, у него в руках все новинки немецкой техники, он может совершенствоваться как инженер. Но завидовать в моем положении нельзя, ведь я живу лучше большинства. Игорь пишет, что если мы в одной армии, то будем наверняка вместе. Он не знает, как мы мотаемся, переходя из одной армии в другую. Вообще мы где-то рядом. Все устали порядком, мечтают об отдыхе.

Галинка Александрова пишет, что живет воспоминаниями о прошлом, и считает, что это старость. Неверно! Я тоже вспоминаю многие картинки прошлого. Вчера ясно представил себе, как двенадцатилетним мальчишкой вдвоем с двоюродным братишкой Шуркой ехали вечером большими полями с рожью, на горизонте которых садилось солнце. Затем сыроварня, где нас ждал родной Шуркин брат; перед нами большая крынка холодного молока, ком только что сбитого масла и каравай свежего черного хлеба.

Разве тогда я думал, что через 17 лет, где-то на берегу Ловати, мокрый от дождя, с удовольствием вспомню об этом, а может быть (чем черт не шутит), через несколько лет, где-нибудь на палубе волжского парохода, обязательно в тишине, мне вспомнится яркий зимний солнечный день, покрытые инеем елки, засыпанная снегом речка, и как я на лыжах спускаюсь с горы и взбираюсь на другой берег. В это время надо мной появились два бомбардировщика, один дает круг – заметили, я моментально прыгаю на сто восемьдесят градусов и кубарем лечу под елку. Самолет идет низко-низко над рекой и строчит из всех пулеметов. Я сижу под мохнатыми от инея ветками и с замиранием слежу за ним.

Так скажите Галинке, что, если есть что вспоминать, это еще не старость, а самое замечательное в жизни. Значит, не монотонно и не скучно проходит она. Скоро год войне. За этот год многое можно вспомнить, если придется. Сейчас нового ничего нет, где-то за лесом третьи сутки идет большой бой, третьи сутки идет дождь, третьи сутки над головой гудят моторы.

Вчера первый раз за полгода смотрел кино («В тылу врага») – на экране холод, свист ветра, пурга, я не досмотрел и пошел спать.

Стояла довольно хорошая ночь, где-то справа стреляли пушки, за рекой бомбили наши самолеты – «короли воздуха», так зовут У-2. Немцы все небо исполосовали трассирующими пулями. Вот зрелище! От земли к небу под различными углами тянулись красные, синие, белые следы пуль. В воздухе на парашютах висели белые яркие фонари, дающие свет на несколько километров. Разве это не интересно? – Но к чему привыкаешь, тем не восхищаешься. Действительно, прав был тот проводник-татарин, который о красотах Военно-Грузинской дороги выразился так: «И чего в этих каменюгах проклятых хорошего?»

А Волька Сибиряков в солнечной теплой Грузии, в Тбилиси, ходит в кино, пьет пиво и понемногу преподает радиотехнику.

Но я ему не завидую! Это точно!

Таська, читала, что англичане начали бомбить немцев? Правда, нам здесь от этого не легче. Как бы англичане войну не выиграли в 43-м году. Но тогда все равно домой. У вас там будущего так не ждут, как здесь. Уж очень не хочется провести осень в этих местах: лета мы не видели, а что будет осенью?

Вот только сегодня, кажется, началось лето, а дни пошли уже на убыль. Прошли белые ночи Ленинградской области.

Ох, как не хочется провести в этих болотах осень. Таська, вот теперь я с удовольствием бы уехал работать в тыл. Шесть месяцев непрерывных боев за глаза, а больше уж, кажется, лишку. Правда, я понимаю, что большинство окружающих меня устали сильнее. Теперь редко, очень редко можно услышать звуки гармошки, они тревожат душу и напоминают о чем-то далеком, недосягаемом. Перед сном в памяти проплывает все, даже мелкие детали. Этот перерыв в жизни (война) как огромная перегородка, все осталось за ней. А впереди что-то неясное и призрачное, во что трудно верить. Даже нельзя представить, как, когда, каким образом можем мы попасть домой. Это будет единственный, особенный день в жизни каждого.

А туристом я больше никогда не буду. До чего осточертел этот дым от костров, который съел все глаза, руки и лицо. Костер – наша подмога, даже от комаров спасает «родной» костерок. Да, представьте себе, это при наличии непрекращающихся дождей.

Тася, получил от тебя письмо. Почему мама не пишет? Деньги – 700 рублей – послал на тебя. Таська, смотри, пусть мама едет в Воротынец и сделает запас до следующего июля. Загоните все и доставайте продукты. Между прочим, и сейчас есть сказочные уголки в нашей стране. Некоторые получают письма с границы, из Южного Казахстана, так там масло 25 рублей кило, сало 30 рублей, свинина 10 рублей, яйца 8 рублей, мука пшеничная 40 рублей пуд, курица 15 рублей, но это места, куда без пропуска не пускают. А в Алма-Ате теперь денег столько, сколько и в Горьком, но цены все-таки раза в 1,5 ниже. Вообще, конечно, о жизни и о войне вы знаете больше нас, ведь здесь нет радио и очень редко бывают газеты. Мы знаем только то, что делается на фронте в пределах 10–15 километров, но войну немцы, кажется, уже не выиграют, большие шансы имеют американцы и англичане.

Тася, а я завидую Ольдекону. Скажи ему, что он в сорочке родился. Не желаю им попасть сюда, а когда-то Леле желал, не помню, почему. Пусть извинит! Ведь они туризм не любили. А я стремился сюда и не жалею об этом.

Леле скажите, что мы с ним прокатимся еще на пароходе и попьем пива в хорошем тихом ресторане или на палубе, но только обязательно в тишине. Денег достанем, пусть не беспокоится. После войны займемся сельским хозяйством или чем-либо подобным.

А то, что Лелька мне писал, так это свист, но я на него не обижаюсь – ему, вероятно, не до писем.

Двадцать дней непрерывных боев. Дорого нам обходится Старая Русса. Бой завязался такой, что на каждую дивизию приходилось два-три километра фронта. Войск было столько, что не найти кустика, под которым бы не жил солдат.

Приказ был: перерезать дорогу и замкнуть снова кольцо вокруг 16-й армии немцев. Целая армия (11-я) наступала на эту маленькую шоссейку с севера, и еще армия (1-я ударная) наступала с юга. А для немцев это был вопрос жизни и смерти. Они засыпали нас, кроме снарядов, листовками, в которых писали, чтобы мы помнили Холм и не думали об этом шоссе.

Двадцать дней, не прекращая, била артиллерия. Несколько раз наши части выходили на это шоссе, но с 11-й армией так ни разу и не соединились. Все снабжение немцев шло, как и под Холмом, по воздуху: с утра до темноты и в туман, и в дождь гудели «Юнкерсы», доставляя все, начиная от снарядов и мин и кончая лошадьми и живыми свиньями.

Я двадцать дней провел на наблюдательных пунктах полка, часами просиживал на вершинах огромных густых сосен, откуда прекрасно просматривалась вся панорама боя. Можно было даже видеть артиллерийскую подготовку 11-й армии, наступавшей с севера; интересно смотреть, как буквально мимо носа, на уровне этих сосен, вдоль речки плыли груженые тяжелые «Юнкерсы». Они летели к своим, низко-низко над самой рекой, чтобы не быть подстреленными, ибо наши артиллеристы били по ним изо всех стволов.

Немцы засыпали нас минами так, что земля в лесу была сплошь покрыта зелеными ветками, сбитыми осколками. На некоторых наблюдательных пунктах невозможно было выйти из укрытия по нужде. Цвет лиц у людей стал землистый от напряжения. И вот в этой обстановке приходилось ремонтировать радиостанции. Было не до того, чтобы носить их куда-то. Приходишь на место, залезаешь в шалаш на животе, закуриваешь махорку, и тебе объясняют в полутьме дефект рации, а над головой в верхушках сосен рвутся мины. Как только прекращается обстрел, вылезаешь вдвоем с помощником на свет, расстилаешь плащ-палатку и начинаешь ремонт: отвернешь несколько винтов, а где-то над головой опять уже рвутся мины и падают на землю зеленые ветки. А мой радиомастер Иванов, удивительного спокойствия человек – он даже под артобстрелом продолжает мотать свои катушки, – усядется спиной к сосне так, чтоб фронт был сзади, и крутит чего-то. Иванов на два года старше меня, у него жена и трое детей где-то в деревне под Костромой. Он как заговоренный – неделю назад шальная пуля, на излете, видимо, попала ему в грудь, пробила ватник и упала за пазуху, только синяк на груди остался. Иванов провертел в этой пуле дырку и носит, как образок, на веревочке. Вот благодаря таким людям и выигрывает войны Россия. Его уже два раза представляли к ордену, но оба раза давали медаль «За отвагу» – рядовым пока ордена не дают.

Людей в полку порядком поубавилось, многие, уже калеками, отправились в тыл. А ведь воюем сущий пустяк. Мой друг, помначсвязи полка, с которым мы неразлучны, первый раз был ранен под Холмом и только успел вернуться, как вчера с перебитой кистью руки отправился окончательно в ваши края. Возможно, ему повезло, по крайней мере, многие так считают. Люди кончились, и война автоматически умолкла.

Что-то редко я стал получать письма из дома. Сначала они шли через 10–15 дней, я считал это нормой, затем интервал увеличился до месяца, а теперь второй месяц пошел, и ни привета, ни ответа – негоже получается! Правда, время летит с головокружительной быстротой, сначала летели дни, я их считал, затем пошли месяцы, а скоро, возможно, пойдут года. Да, эти быстрые месяцы являются сгустком чего-то большого, непередаваемого. Как хочется попасть домой, но отсюда, до тех пор пока здоров, это невозможно. А мне пишут, что дома побывали почти все, но про войну вам рассказали мало, ведь они немцев-то видели, как льва в зоопарке.

Маме хочется на меня посмотреть, так это будет очень, очень не скоро. Между прочим, 8-я гвардейская – наша предшественница – легендарная Панфиловская дивизия, уехала на переформирование в Алма-Ату. Вот это повезло! Ох, как нам хочется повторить их маршрут. Пусть чужой, неродной город, но как бы было приятно. Оттуда «земляки» шлют нам подарки, хорошие папиросы, прекрасный табак, жалею – Леле не могу прислать. Да, а интересно было бы попасть мне в Горький в моих обносках. Вероятно, Легочка и Игорь ходили там в военном обмундировании, и на них приятно было смотреть. А я только ночью смог бы пройти по городу. Моя шинелька – она мне все: и одеяло – расстегнув хлястик, я завертываюсь в нее весь с головой и ногами, – и подушка. Я вытираю об нее и лицо, и руки, режу на ней хлеб и селедку, вытираю ею ложку и котелок. Она подпалена, пробита осколками мин, и пола ее прожжена зимой на костре. Сапоги в вечной непросыхающей грязи. И вот так бы попасть на Свердловку.

Занятный день! Когда нет войны, когда кругом тихо, переживания бывают более выпуклы. Вот двадцать дней очень тяжелых боев прошли, как все прежние дни войны, а сегодняшний день, вероятно, навсегда останется в памяти. Была гроза, дождь загнал меня в деревушку. Жителей, конечно, нет, их давно всех эвакуировали из этих страшных мест, только в некоторых полуразбитых домах живут наши. В одном из таких домишек с выбитыми ставнями я встретил полкового гармониста. Лил дождь, он играл мне грустные мелодии, я закурил, снял ремень, пилотку, так как после бега очень вспотел. Он заиграл «Синий платочек», и я вспомнил наши пластинки (крутите ли вы их?). Дождь стал утихать, и в середине этой песенки вдруг слышу свист, шум, и первый снаряд разрывается под окном. Я падаю на пол, в ушах звон, на голову летят доски, земля с разбитого потолка, а снаряды рвутся один за другим. Гармониста как ветром сдуло. Я бросаюсь в дверь – открытая со всех сторон площадка, снова доски летят, – спасаясь от осколков, ложусь на пол, затем залезаю под крыльцо, но что такое гнилое крыльцо, а снаряды продолжают со свистом лететь. Я не знаю, куда деться, бегу в сарай – соломенная полураскрытая крыша; новый разрыв снаряда укладывает меня на навоз, где я и лежал какое-то время. Налет закончился, и все стихло.

Дождь перестал, на улице, наряду с приятным запахом после грозы, пахло пороховым дымом, который стлался вдаль сизой дымкой. Вылезали из-под домов люди, несли в санчасть раненых, во дворе в предсмертных судорогах билась лошадь – осколок распорол ей живот, и все кишки вывалились наружу. Из-за уходящих рваных облаков выглянуло веселое солнышко: я вбежал в дом, взял ремень, пилотку – и мигом из села. Через несколько минут я уже шел вдоль ржаного поля, под ногами текла быстрая речка, в небе после грозы пели десятки жаворонков. Кругом было все так обычно для теплого июльского дня. Только сзади, в деревушке, остались суетящиеся, немного побледневшие люди. А война здесь вообще-то окончилась, и мы находимся в относительно спокойном месте. И вот, когда я шел по полю, со звоном в ушах, мне стало неприятно от только что пережитого и очень не хотелось, чтобы это повторилось.

Тасе хочется в лес и на речку, а мне надоели эти кругом шумящие речки и эти нигде не кончающиеся леса. Правда, по мирному времени это красиво, но жить в болоте и под непрекращающимися дождями надоедает. Лето кончается, а дороги так и не просохли, о лесе и не говорю. Ходить приходится так, что иногда зачерпываешь полные сапоги.

Вот теперь я могу написать, что все кругом монотонно и однообразно. Каждый день похож на прошедший, бывают изредка неприятные дни, но мне кажется, что, если рядом рвется снаряд, к этому все равно не привыкнешь. А снаряды сейчас падают по принципу «на кого бог пошлет»: стреляют не по целям, не по дорогам, а равномерно по всем лесам, по-артиллерийски это называется обстрелом по площадям. Вот и вся здешняя война. Самолеты исчезли и стали в диковинку. Все взоры направлены на юг. Скоро осень, а лета так и не было. Восьмой месяц я не слышал гудка паровоза и с зимы не видел автомашин. Полгода не видел людей, обычных, как вы, полгода без кино, без театра. Недавно пришел на батарею, там была женщина-врач; я что-то стал объяснять человеку и сказал нецензурное слово, и только после сообразил, что по старой, забытой морали, которая существовала там, дома, которая, вероятно, существует и сейчас, такие вещи говорить не положено. Самое интересное теперь – это сны; в них повторяются недосягаемые картины прошлого, и вот под впечатлением снов я пишу письма. На днях я во сне возвращался домой, приплыл на пароходе и подымался по лестнице наверх. На скамейке сидели Леля и Леночка, и мы пошли тихонько по Откосу. За Волгой, как всегда, красиво садилось солнце. И вдруг, возможно, близкий разрыв снаряда перебросил меня во сне сразу из прошлого, через 1000 километров, как бы в настоящее. Я во сне видел летящие самолеты и разрывы падающих бомб, залезал под корни какой-то сваленной сосны, а осколки летели медленно-медленно, сбивая на пути большие сучья, которые накрывали меня. Внутри опять все напрягается – даже во сне, сколько резких переходов.

В общем, я переключился на сны, писем не жду ни от кого и только мечтаю о письме из дома. Сначала мне хотелось, чтобы писали друзья и знакомые, и я просил об этом, а получал такие ответы, что мне стало тошно. Во мне сейчас ничего не пошевельнется, если на глазах снаряд разорвет человека. Маме не нравилось, что я много смеюсь, так вот, мама: Лукинов людям говорит, что за все время лейтенант смеялся один раз – и это верно. Конечно, я улыбаюсь, но это не прежний беззаботный смех. Не подумайте, что я изменился, я такой же, как и год назад. Только потолстел и пожирнел трошки, стойку на руках, пожалуй, не сделаю, но знаю, что в день могу проходить, не уставая, по 40 километров.

Таська! Без меня замуж не выходи. Чуток обожди, говорят, все-таки нечестно сейчас устраивать свою личную жизнь, когда так много, очень много хороших людей рискуют ею для всех остальных.

Вообще сама жизнь заставляет людей приспосабливаться, а посему я стараюсь быть в стороне от осуждения других. Таська, здесь с презрением относятся к женщине, которая родила во время войны, но большинство из этих людей ничем не лучше осуждаемого ими человека. Когда-то давно Иисус Христос сказал толпе, бросающей камни в блудницу: пусть бросит камень тот, кто самый чистый, и такого, кажется, не нашлось.

Так было, так есть, так будет всегда!

Но все-таки лучше подождать еще годок-два, я в этом уверен, и все кончится, и мы должны увидеться. Я Лукинову говорю, если мы не вернемся, то кто же вернется; ему это не нравится, и он всегда говорит обратное. Леля все думает, что мне плохо, да мне лучше вас всех. Под ногами в двух метрах речка, кругом лес, тишина, никого нет.

Где-то далеко слышны раскаты рвущихся бомб. До наших наблюдательных пунктов 10 километров, война там и еще чуть дальше. Делать нечего, и я хожу везде, бываю на всех батареях, которые разбросаны по лесам, проверяю рации. Часто, идя с батареи, собираю грибы. Лес – глухой сосновый бор, кругом ковер из мха и масса брусники. Тихо-тихо, только прыгают птицы на ветках, иногда защелкает белка на вершине сосны. Идешь обычно напрямик по телефонному проводу, дороги здесь не нужны, да и неприятно по ним ходить. Сегодня набрал прекрасных белых грибов. И, как раньше в детстве, ночью перед глазами мелькали красноголовики, подберезовики и на толстых ножках боровики. В лесу очень много малины, но я увлекаюсь грибами. Август все-таки выстоял замечательный, дороги почти просохли, но мое болото уже не высохнет, ходить по нему приходится по щиколотку в воде.

Война застряла в лесу, а километрах в 10–15 от «передка» стоят ржаные неубранные поля. Убирать некому, жителей нет, все так и останется.

Между прочим, это те места, природа которых вдохновляла Левитана, под впечатлением от них из-под его кисти выходили лучшие произведения. А природа не изменилась, только кое-где ее попортили бомбежка и артиллерийские налеты.

Где стоят батареи, там просто дачи: высокие сосны, под ними столики, скамейки; приходишь – тебя угощают обедом, чаем, ставят на стол целые котелки малины, черники. Посидишь, попьешь чайку, покуришь махорочку, затем полежишь в блиндаже полчасика (там прохладно) и 1–2 километра по телефонному проводу идешь до следующей батареи. Правда, иногда и на батареи бывают огневые налеты: падают срезанные сосны, летят в воздух столики и скамейки. Люди залезают в блиндажи и пережидают эти неприятные минуты. Но ведь это ж война!

Рации у меня работают хорошо, и я в полку теперь на привилегированном положении. Иногда хочется уйти из полка, проходит пара дней, и снова жалко расставаться со всеми. Еще много здесь друзей осталось с Алма-Аты.

Год! Ровно год назад в это время я вышел с завода. То был один из самых хороших дней в моей жизни. Я вышел из проходной в 2 часа дня, и на душе стало легко и свободно. Дул теплый ветер, на Оке была небольшая рябь, погода радовалась в этот день. Я прошел по крутому берегу до Караваихи и поехал домой.

Меня радовало в тот день все: и солнышко, и река, и ветер.

Парадоксально, но это факт.

Люди могли удивляться, пусть – меня это не касалось. Мне могли сказать, что я не знаю, что такое война; нет, я предполагал.

Прошло 365 дней, сзади осталось 11 000 километров и 4 фронта; этого мне хотелось. Почти все уезжали с тяжелым настроением, и люди сильно изменились за год, они постарели на 5–6 лет. Я гляжу на их лица и вспоминаю Алма-Ату, там это были молодые ребятишки, а сейчас – взрослые люди, увидевшие и пережившие многое, почувствовавшие дыхание смерти. О себе я молчу, как напишешь? Но мне кажется, что я изменился меньше всех.

В этом артполку я, похоже, последние дни – уже есть приказ о переводе меня в дивизию, в батальон связи. Видите, какая хорошая годовщинка. Делал я попытки попасть в армейские мастерские, но теперь очень рад, что не уехал. Попасть в тыл мне было бы очень неприятно. Я все же не понимаю Миколку. Вчера получил от него открытку – пишет, что после полудюжины рапортов он вырвался из ВВС. Пишет из Мурманска, и даже адреса нет, шлет вам всем привет. Виделся с Генкой Калиновским, но где он, не понял – или в Севастополе, или в Ленинграде, артиллеристом. Но и артиллеристов убивают, Валентин Легостин убит где-то здесь на нашем фронте, может, рядом, где был я, – не знаю.

Тасе, вероятно, неприятно от этого, но ведь война, а на войне это обычно. Когда-то Борис Логдилов писал, что удивляется тому, что еще жив; это было написано точно и без прикрас, ведь он был в пехоте. Артиллеристы писать так не имеют права, ибо у них лотерея немного другая. Ну, письмо мое съехало не туда!

10 сентября должно быть всегда чем-то отмечено. Сегодня первый день надели шинели, кажется, наступает осень, а в прошлом году мы катались на яхте, ели помидоры, огурцы там, под Печерами, на песках. Было тепло, я снимал из «лейки», что получилось – так мне и не прислали. С Орловой прощались тогда, но уговорились выпить после войны. Мы не пехотинцы и уже не артиллеристы, а посему будем мечтать о будущем.

Год тому назад я лежал ночью у нас во дворе на площадке и глядел на звезды, а Леля дежурил и, извините за выражение, воровал с чужих грядок огурцы; он совмещал приятное с полезным. После огурцов переключился на морковь и все угощал меня, а я лежал и думал, попаду ли еще на наш двор. Леле я сказал, что не увидимся минимум год, он не верил. Так скажите ему, что этот минимум передвигается еще на 1,5–2 года. Но мы молоды, а год или два – это миг в нашей жизни; ведь год уже промелькнул.

Помню, как ночью я простился с Лелей, а утром на вокзале с Тасей. Год прошел; я видел все, что мне хотелось.

Началось все это с 26 сентября. Утро было тихое, солнечное, ни выстрела, ни ветерка, мы привыкли уже к тишине.

Мы смирились с тем, что эта узкая шоссейная дорога к Демьянску осталась за немцами. В 11.00 я на курсах радистов рассказывал о работе выходного каскада приемника, как вдруг все насторожились: в небе послышалось мощное гудение моторов, и на земле поднялась невообразимая трескотня из всех видов оружия: били зенитки, пулеметы, винтовки, автоматы, каждый стрелял, из чего мог. Мой голос потонул в этом шуме и грохоте. В небе крутилось до 50 «Юнкерсов». Стрельба с земли стихла – все залегли в блиндажи. Земля дрожала от разрывов авиационных бомб и снарядов – это немцы вели авиационную и артиллерийскую подготовку – решили наступать!

С последними лучами солнца ушли за горизонт «Юнкерсы», люди вылезли из земли на воздух, вид был у всех как после последнего экзамена большой тяжелой сессии: за день люди устали, как за полгода зубрежки. На Кавказе, в горах, альпинисты, о которых рассказывает Микола, за всю жизнь столько ощущений не получат.

С уходом самолетов артиллерия немцев стала бить интенсивней, но потемнело, поэтому не так страшно. Обстановка прояснилась к середине ночи, когда немецкие танки вышли на дорогу и разъединили нас со стрелковыми полками; танки били в нашу сторону с дистанции 150–200 метров, так что выстрелы и разрывы сливались вместе. Оказалось, что основной удар немцы нанесли по 7-й гвардейской дивизии, прорвали там фронт и вышли в тыл нашей дивизии. Нам в 3 часа ночи приказано было выйти из окружения, точнее, из этой неразберихи. Мы выбрались из пекла и утром были на нашем сенокосе (каждая часть имела участок заготовки сена) километрах в 25 от своих полков. С утра – еще не успело подняться солнце – в воздухе появились «Юнкерсы» и «мессера». Это был ад: «мессера» на бреющем полете парами проходили вдоль дороги, около которой прятались мы, и простреливали каждый куст, «Юнкерсы» бомбили каждую кочку. Немцы наступали как обычно – с техникой. Мы целый день только курили и ничего не ели (в таких случаях, между прочим, что-то не кушается). День прошел, о судьбе полков ничего не знаем, они остались где-то вместе со штабом дивизии. Ночью мы отступили еще километров на 15 от нашего сенокоса, спрятались в овраге и под обстрелом провели еще один день. С дивизией связи нет, даже армия не знает ничего о судьбе наших полков.

Вечером было решено разыскать штаб дивизии, ибо с нами (часть батальона связи) убежали два помначсвязи дивизии, а старичок начсвязи остался в штабе. Помощники (два капитана, молоденькие ребята) приказали снарядить бричку с кабелем и телефонными аппаратами, и мы двинулись «вперед к немцам» налаживать связь с дивизией.

Дойдя до сенокоса, начштаба батальона, спокойный парень, предложил выслать разведку, а всем ждать в теплых шалашах из сена. Один из помначсвязи, мой приятель, сказал: «Рябов, берем автоматчика и идем втроем!» Мы положили в карманы по паре гранат и с автоматами на шее двинулись в черную ночь. В другом направлении ушли трое радистов с рацией, а остальные залегли спать в теплых шалашах из свежего сена. Мы прошли километров 10 до переправы через Ловать, перешли реку и узкой тропкой, боясь нарваться на немцев, двинулись дальше. На другой стороне реки шла перестрелка, летели трассирующие пули, некоторые перелетали реку, сзади нас вдалеке рвались снаряды. Мы шли по земле, где не было стрельбы и не было пока ни своих, ни чужих. Мы ориентировочно знали, где нужно переплыть реку и выйти к нашим полкам.

Сейчас, после многих мытарств, мы находимся в каком-то глухом, заброшенном овраге, где на деревьях висят остатки вороньих гнезд.

Живем в вырытых наспех норах, в крутых склонах оврага, а какое счастье было бы поспать сейчас в хорошем блиндаже с железной печкой! Вот в этих мокрых и холодных норах мне и приходится ремонтировать станции; много их прошло через мои руки – уже имею некоторый опыт.

Писать, между прочим, трудно, сверху, не знаю, как выразиться точнее, ну с потолка, что ли, все время капает, коптилка трещит и тухнет.

Тася, напиши числа, когда получили мои письма. Я с новым адресом всех растерял, и из дома нет вестей. Возможно, письма в полку, но до него не добраться. Значит, они где-то далеко, и их я пока не читал.

Большой привет моей бабке. Пусть молится за меня. Я послал вам 500 рублей, так вы ей выделите деньжонок.

Писать кончаю – дождь не дает.

Жизнь течет без особых перемен! Живем мы теперь в маленькой бане. Это не та баня, что вы видели в наших бедных деревнях, «по-черному». Нет, эта баня была военная, самодельная. В овраге (здесь вся жизнь в овраге проходит) выкопана нора, она накрыта тонкими деревьями и ветками, в ней стояла кадка. Сейчас мы кадку выкинули, на березовом чурбаке стоит коптилка из консервной банки, с потолка течет вода, отопления никакого – отопительный сезон еще не начался. Жизнь идет в разговорах, особенно по вечерам, обсуждается все: начиная от классической литературы и кончая вторым фронтом. Мы забыли о домашнем тепле, дым от махорки и копоть от лампы висят в воздухе нашей землянки, скрывая наши лица.

Мама как-то писала, что если ранят, то есть покалечат, – ерунда. Так вот, один приятель в этой «уютной» обстановке описывает возможную картину будущего.

Огромный зал, гремит оркестр, молодежь танцует вальс «Отечественная война». Ты входишь на костылях и садишься, на тебя никто не смотрит – это так обычно. Закурив, ты вспоминаешь другую музыку, под которую танцевала земля, под которую мы зарывались в землю. Так вот, мама, я этого не хочу, и мне этого не желай. Хороши только крайности, компромиссов быть не должно.

Сейчас я здорово полюбил жизнь. Был один момент, когда мне жизнь надоела; это было нехорошо, но это краткий отрезок времени; сейчас я от дурных настроений освободился полностью. За последние 13 месяцев не было ни одного дня с так называемым «интеллигентским» плохим настроением. Было много тяжелых, неприятных часов, но это не тоска, которая бывает от внутренней пустоты или, точнее, от «повышенного культурного уровня». Ну, хватит философствовать! Сейчас снял машинкой все волосы. Думал, на отдых попадем, так берег прическу, но теперь об отдыхе уже не мечтаем, и потому подстригся на зиму. Между прочим, попадаются и седые волосы.

Стоит настоящая осень! Эти черные ночи даже не описать: абсолютная чернота, идешь, как слепой, по грязному крутому оврагу, и нет никаких ориентиров. А вообще жизнь в земле, точнее, под землей, осенью совсем непривлекательна. Говорят, что от этих сырых блиндажей даже здоровье портится, но я подчеркиваю – говорят, ибо по себе не чувствую. На днях глядел кино – на открытом воздухе, под моросящим дождем. С экрана пела Кэто Джапаридзе что-то цыганское, что-то тоскливое, а над горизонтом, в черноте ночи, висели белые осветительные ракеты немцев, и иногда пролетали случайные трассирующие пульки. Вечерами, при свете коптилки, читаем вслух Лермонтова. Я всегда любил Лермонтова, но сейчас особенно. Вечера длинные-длинные, а ночи и того больше – устаешь спать. С каким, вероятно, удовольствием вы поспали бы так. Теперь, для разнообразия жизни, я решил отрастить бороду и усы. Буду растить до первого приезда на «большую землю», то есть до первого города. Вот если годика через два я попаду в Горький, то приеду с бородой, и вы скажете: «С войны возвращаются стариками!»

Почти месяц не получаю писем! Сегодня одна открытка от Орловой. Пишет, что видела вас, настроение у всех хорошее, и выглядите лучше, чем весной. У нее за один год в семье четыре смерти: отец, Виктор, Валентин Л. и??? – я не знаю его.

Меня моя жизнь не тяготит, и 3–4 года я вынесу легко. Видите – я постепенно увеличиваю сроки. При первом прощании с Лелей и Таськой год казался слишком большим периодом, а теперь вам, вероятно, не понравится новая цифра и вы поморщитесь. Ничего, увидимся.

Сейчас о другом: вот уже пять дней живем под крышей; прекрасно – на улице дождь, а у нас сухо. Конечно, хата без окон, без дверей, но главное – крыша. Правда, под такими крышами жить рискованно: на них кидают бомбы, и по этой причине нас все-таки попросят выехать в лес.

На фронте стало тихо, как и месяц тому назад. Немец мог бы далеко отогнать нас, но почему-то удовлетворился 30–40 километрами. Коридор на Демьянск теперь имеет ширину в 40 километров вместо 50. Только пушки, несмотря на дождь, продолжают стрелять.

Таська, мои письма – что-то похожее на дневник, только он получается не при мне, а отсылается домой. Приеду, прочту, вспомню еще раз всю эпопею; не приеду – вам на память останется. Живем опять под землей, в норах: 10 дней жили в полуразрушенном доме, но приказали зарыться. Начальство нас жалеет и не разрешает рисковать жизнью. Если бы вы знали, как изрыли, ископали Калининскую и Ленинградскую область. Все речки, точнее их берега, все овраги, все леса – все раскопано под блиндажи. Мы только и делаем, что переезжаем с места на место, больше 10–15 дней на одном месте не живем. Война утихла, здесь и летом-то не особенно развоюешься.

Теперь немного о письмах: я иногда жалел, что некому написать то, что пишется единственной, а через полтора года понял, что самое лучшее сейчас – не иметь обязательств перед будущим. Убьют – не оставлю ни вдовы, ни сирот. Так что мне писать никто не обязан, а на родную сестренку я не обижаюсь и на то, что ей надоело писать письма (последнее письмо было в августе, да маленькая открытка от 15.09, где она беспокоится о моем молчании). Вообще, Таська, на тебя я не сержусь, где-то встречал строчки: «Увидеться – это б здорово, а писать майор не любил».

Регулярно пишет только мама, но говорят, что материнские чувства самые сильные. Не знаю, читаете ли вы газеты (вероятно, нет), так в «Комсомолке» от 19.10.42 была очень интересная статейка: письмо какой-то Лиды из Саратова на фронт. Не хотелось бы получить такое письмо, живя здесь под землей на положении крота. Хорошо, что будущее у меня пока неопределенно! Маме хочется увидеть меня, так для нее есть песня:

А сон мой, Таська, – в начале войны – кончался где-то на юге Европы. Длинный путь предстоит.

Самое приятное на фронте – водка, баня и табак! О первом говорить не приходится, ясно без слов. Второе – баня, но фронтовая баня – это вам не обычная баня. Она устраивается в блиндаже, топится «по-черному», когда «поддадут», то получается крепко. Даже в мороз приходится вылезать наружу и отпыхиваться минут пять, а затем снова на полок. Ну а табак – это на любителя. 8 ноября я имел все три удовольствия. Попарился, выпил, хотел письмо написать, но уснул. Под вчерашним впечатлением пишу сегодня.

Вообще праздники прошли в мирной обстановке. Здесь наступает зима: речка замерзла, но снега еще нет. Наконец-то мы дождались сухой погоды, а ждали ее с апреля. Все лето и осень провели в непросыхающих лесах. Писать становится не о чем – опять будни войны. Я пишу много, когда события вертятся и нарастают, когда близко смерть, когда жизнь становится дороже и интересней. Вероятно, поэтому и мне мало пишут, регулярно пишут мама и Орлова.

Такие хорошие конверты мне дает Лукинов, и только для писем домой!

Таська, ты пишешь, что не получаете писем – очень жалко и обидно. Вновь их не напишешь, повторяться – не хочется. Я писал 25.10 и 1.11.42 года.

Сегодня выпал первый снег – хорошо!

Приятно, что Миколку начальство ценит и не отпускает на фронт. Правда, и здесь побывать необходимо, но для него это очень рискованно. Самое хорошее для его родителей то, что он на старом месте.

Тася, ты раньше писала о друзьях, а теперь перестала. Как Леля, Леночка, Галинка? Напиши, мне все о них очень интересно; ведь только эти маленькие строчки связывают меня с вашим миром. Напиши о городе, о театре, о кино, о дворе, о яблоках, о картошке. Прошло лето, а я не видел ни одного огурца, ни одного яблока. Таська, если писать редко, то можно писать о многом и интересно. Бывает, что и отсюда писать нечего, когда нет особенных впечатлений, которыми так богата война, письма получаются сухими и скучными.

Сейчас я задаю только один вопрос: «Где и с кем воюют «академики» Аська и Кирик?»

Вчера пришел приятель из артполка, пом. по радиосвязи, говорит: «Рябов, Рябов, ведь у тебя души не осталось, тебя интересует только то, что надо для войны!» Это он в смысле работы – мне ничего не хочется делать, что не требует обстановка. Он утверждает, что если его не убьют, то он обязательно замерзнет зимой (здесь это тоже нетрудно), все вспоминает, что пропала их молодость, что они ничего не видели и завидуют тем, кто в тылу. Мне смешно его слушать, как по-разному мы мыслим. Я пропал бы с тоски, если бы был сейчас дома.

Правда, мне иногда хочется, очень хочется попасть домой и посмотреть на всех вас, но и только.

Наша молодость не прошла, она идет и сейчас, хотя дома мы будем очень не скоро. Я бы не выкинул из жизни ни одного года: школа – 9 лет, работа – 3 года, и это была школа жизни, и совсем не напрасно. Был лишний год в институте, но он дал один кубик на петлицу, без которого я не попал бы на фронт. И о последних полутора годах – если вернусь домой, я никогда не пожалею. Пока все.

Скажите Галинке Александровой, что на фронт еще не поздно, война только разгорается, что война не игрушка – пусть прочтет Черчилля от 13.11.42 о том, сколько немцев еще на Западе.

Все, снег продолжает падать, коптилка догорает, люди спят.

Тася, ты пишешь, что 8-го выпили – так это замечательно! А почему Леля с вами не гулял? Я доволен, что на горизонте появился Сущинский, почему он мне не пишет? Да, а Легочка, кажется, тоже начал воевать – он в танковой части, но это не совсем хорошо. У вас в Горьком теперь все побывали, кроме меня и Миколки, нас отделяют 2000 километров, и плюс к этому я нахожусь в такой глуши, как никто.

Здесь очень красиво, особенно ночью. Вылезаешь из-под земли, а кругом покрытые инеем сосны и ели. Вспоминается жуткий январь, озеро Селигер: я верхом, один, объезжаю разбитый разрушенный дом отдыха «Селигер». А сейчас здесь, в блиндаже, тепло, как дома, играет брошенный фрицевский приемник, марш сменила гавайская гитара. Вот как ваш Рябов здорово воюет, не каждому так приходится. От передовой мы отодвинулись, и давно я не слышу свиста мин и разрывов снарядов, уже скучать начинаю по ним.

Приемник играет прекрасное танго. Вы давно, вероятно, не слыхали такой музыки, а мне почему-то сейчас очень захотелось попасть в большой зал с публикой.

Таська! Пьер говорил: «Надо верить в возможность счастья, чтобы быть счастливым…»; «оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым». Это прекрасные мысли. Они тебе нравятся? Это мудрая философия – постарайся придерживаться ее. А в артполку на моем месте теперь земляк из Горького; куда ни сунься – все из Горького, на рациях «зав. Ленина», «зав. Фрунзе», на столе калибратор стоит, так Саша Салин его при мне только еще разрабатывал, пушки в полку с «92-го», танки из Сормова, а люди если не горьковские, то все там побывали. А мой радиотехник – лесовод из Красных Баков, так он с радио дела никогда не имел (война!), – что я с ним делать буду? Был у меня хороший мастер, учиться уехал, и теперь я один на всю дивизию; по штату людей много положено, а в действительности никого нет. Работой и положением я очень доволен и никому уже не завидую, потому что я на фронте; есть и другие причины.

Тася, я не прошу тебя писать письма, кроме обязательной открытки один раз в месяц. Это необходимо для внутреннего успокоения; в людях есть хорошая и плохая черта – это вечная тяга, привязанность к Родине. У меня она выражена сильнее, чем у других. Я сегодня имел разговор на такую тему: плохо быть человеком, потерявшим родину (в широком смысле), а среди молодежи много таких.

Во сне я сегодня плыл по Волге (спал 13 часов) на большом пароходе. Где-то за лугами садилось солнце, у перил стояла Надя, и я ей рассказывал об Азии, об Урале и говорил, что Волгу ни на что не променяю. Тася, ты ни разу не написала о Волге. Все-таки хочется посмотреть на Горький. Раз во сне я был там, и занятно – стоял в коридоре перед зеркалом и думал: надеть пальто или шинель (мою родную шинельку). Тася писала, что видела Кирика и Аську, Абрама А. И вид у них «тот»! У нас у всех здесь вид далеко не тот!

Таська, теперь я – коммунист! Два месяца назад, когда наша часть попала в окружение, меня разыскал политрук со словами: «Нам, Рябов, надо серьезно поговорить. Пойдем погуляем!»

Мы отошли к лесу, и по дороге он сказал, чтобы я написал заявление с просьбой принять меня в партию, на что я ответил: «У меня отец арестован как враг народа».

Мой собеседник жестко парировал: «Это там, на гражданке, пускай разбираются, а здесь идет война, и ты, Рябов, нужен партии! Понимаешь, всех людей можно разделить, независимо от происхождения, образования, положения в обществе, на тех, кто считает, что им все должны, и тех, кто считает, что они сами всем должны: должны помогать, должны руководить, должны нести ответственность. Должны служить Родине! И это самое главное!

Институт дворянства уничтожен, и это правильно: дворянство выродилось и перестало должным образом служить Отечеству, что являлось его основной обязанностью. На фронтах империалистической войны трудно было найти столбовых дворян.

Но во все времена на Руси существовала надсоциальная и надклассовая прослойка народа, глубоко преданного Родине. Сейчас эти люди в коммунистической партии».

Таська, его слова убедили меня: наш дед был дворянин, а папа – член ВКП (б) с 1907 года.

Вот и все.

Кажется, война началась и для меня! Нас разбудили в полночь. Мы в темноте шли по сугробам на передовую. Люди, уставшие от метели, уснули, а я решил вам написать. Где-то над головой шумит буран, а мы в маленьком блиндаже с печкой, но ветер временами попадает и сюда, задувая пламя коптилки. Вчера съел впервые за год шесть яблок, присланных из далекого Казахстана; они проехали около 6000 километров, но яблоки настоящие, алма-атинские.

Когда брел по сугробам, то вспоминал, как много лет назад в лагерях в Гороховце я шел по раскаленному песку под палящим солнцем. От пота промокли и гимнастерка, и брюки, но я шел в полузабытьи, представляя, что иду по песку, а не по снегу под пронзительным свистом ветра, и было совсем не холодно.

Это получается как у межзвездного скитальца Джека Лондона.

Во сне в начале ночи я видел наш сад и цветы. Здесь снится только хорошее. Шел по снегу, а в глазах (точнее, в памяти) стояли мохнатые, красные анемоны.

Люди мечтают увидеть родных и близких, я же мечтаю посмотреть на город, улицы, дом, сад. Попади я в Горький, пошел бы от вокзала до дома пешком, останавливаясь через 100–200 метров, и каждый перекресток мне напомнил бы что-то хорошее. Плохое все забылось и само вычеркнулось из памяти. Анри Барбюс в «Огне» полностью прав.

Да, Таська, вам не позавидуешь, вы живете прозой тяжелой жизни и даже мечтать некогда.

Фраза Пьера о счастье к вам мало подходит, и в газетах пишут только для нас: «Будет и на нашей улице праздник. Вернутся домой победители. До чего будет хорош белый свет! Какие звезды будут в тот вечер. Как ярко будут освещены улицы, как будут сверкать глаза любимой. «Что это?» – спросит фронтовик, привыкший к темноте и маленькой коптилке. Ему ответят: «Это победа!»

Вот будет здорово, и чем дольше будет разлука, тем приятнее будет встреча. Между прочим, Галинка наша написала мне несколько больших писем (спасибо). Обещала написать что-то о моих настроениях, и вот уже несколько месяцев не пишет, почему?

Заканчиваю, через 22 дня будет прибывать день, а там – весна. Вот быстро как. Не правда ли? Но на самом деле зима – зверь страшный, хотя писатели и пишут о ней как о нашей союзнице. Это – вторая зима войны, и люди кое-чему научились, но в прошлом году здесь были села с домами, а сейчас их нет на сотни километров.

Все – дым выедает глаза!

Живем, как прежде – в том же блиндаже. Мама пишет, что, когда очень холодно, вспоминает нас. Запомните, в блиндажах холодно не бывает: они под землей, а дров здесь хватит, даже при такой варварской эксплуатации, на десятки лет. Печка обычно топится всю ночь. Неприятно на улице, наверху, да когда пурга, особенно ночью. А так, как сейчас, жить можно. В прошлую зиму обстановка была другая. Мама беспокоится, тепло ли я одет, но даже если бы у нее были все возможности, она не придумала бы, что послать мне. Я имею новые валенки, меховую шапку, меховую шубу, два полушерстяных свитера, шерстяные носки, шерстяные портянки, меховые варежки, ватные брюки и всякое теплое белье.

Интересно, что бы она пожелала мне еще?!

Таська писать совсем перестала: открытки пошли в два месяца одна, редковато вроде (по мирному времени, конечно). А в войну, может, это и нормально, ибо сейчас даже смерть – обычное явление. В общем, здесь, в лесах, в этом не разберешься. Все течет, все изменяется, а интеллектуальная структура людей, да еще во время войны, особенно.

Ровно год я вижу только военных, с самой Москвы, откуда я с такой радостью уехал, написав письмо о москвичах. Теперь мне хочется снова посмотреть Москву, но только не на москвичей. Они большие эгоисты, думаю, ими и остались. Таськины письма – подтверждение моих слов. Хорошо, что будущее пусто; ведь Таську я не ревную, а если бы так редко писала любимая девушка, это было бы мученье. А Таська что: не хочется – не пиши. Увидимся наверняка!

Я не писал о плохом настроении. У меня оно бывает только из-за каких-либо неприятностей на работе. А здесь у многих, очень многих часто бывает плохое настроение, просто так, из-за высокого интеллектуального развития и из-за пустоты их здешнего существования.

Так вот, сегодня – пустой день. В блиндаже течет со стен, капает с потолка, на полу грязь, все мокрое, на улице сыро. Делать ничего не хочется. С нетерпением жду вечера, почитаем газетки, да и спать.

Мой душевный покой нарушен. Вчера приехал один из госпиталя, из Ярославля, и мне захотелось, очень захотелось к нормальным людям. Мы, кажется, и воюем не как все: везде война у железных дорог, у городов, кругом гражданское население. А я год не слыхал свистка паровоза, год не видел мирных людей. Но я хоть имею возможность слушать их голоса по радио. А вчера по радио услышал знакомые звуки, родные, здешние, от которых на мгновение остановилось сердце, – свист мин.

Таська, это ощущение могут представить многие. Тот, кто был влюблен, знает, как на мгновенье может останавливаться сердце, аналогия полная. Всем так и скажи: у кого любовь прошла, а хочется снова испытать этот эффект, тому надо на фронт.

Дней пять назад иду в 7 утра по лесной дороге: тихо-тихо, только снег скрипит под ногами. И вдруг я остановился, и остановилось сердце, но не от ощущения присутствия любимой, а от шороха приближающегося снаряда, и через секунду – разрыв сзади меня. Я прибавил шаг, над головой пролетело еще несколько снарядов, и все кончилось – тишина леса больше не нарушалась.

Теперь мама нарушила мой душевный покой: у вас был Волька Сибиряков, Игорь Пузырев, и мне захотелось к вам. Все, кроме меня и Миколки, побывали дома, но он-то живет на людях в каком-то городишке. Заходившие к вам, вероятно, блестящие офицеры с кокардами на фуражечках, в хороших шинелях. А Рябов – самый обычный радиотехник в одной из многих обычных серых дивизий. Они вырвались вперед, но жизнь – это соревнование, и надо верить в свою звезду.

Только что помылся в подземной бане, приятно. Обстановка в бане следующая: на полу стоит коптилка и одно корыто для всех (моются обычно 3–4 человека). Весь пол – две доски, а под ними грязь. Поддают так, что стоять нельзя: один лежит на полке, а остальные сидят на досках, в грязи, и беседуют.

Мама все пишет, что холодно. Холодно может быть на фронтах Средней России, где я уже был, – там нечем топить, а здесь необъятные леса. Я мерз когда-то в Рязанской и Тульской областях, там топят соломой, навозом. А мы в ту зиму топили печи домами, сараями – жили в дому, а заднюю пристройку на дрова пускали. В эту зиму привыкаем к сырой березе.

Тася, ты хоть напиши, кто там кем работает; мне очень интересно. О некоторых я знаю: Шура Зевеке – солдат, много он испытает и мало шансов вернуться домой. Севка был тоже солдат, сейчас уже ст. лейтенант. Костяня Барабанов может немного управлять своей судьбой, он вылезет. А кто теперь Сугдинский, я так и не знаю. Миколка почему-то давно не пишет.

Вам, вероятно, Тасенька, хочется, чтобы я о войне рассказывал, а я все ерунду какую-то пишу, вы можете говорить: «Вот воюет…» Недавно тов. Сталин поздравления всем фронтам объявил, а три фронта не удостоились, в том числе и наш.

Вчера разобрался в своем чемоданчике из Горького; кружка белая цела, путь ее давно за 50 000 километров перевалил: два раза была в Средней Азии, побывала на Беломорско-Балтийском канале, пол-России проехала. Еще я храню как коллекцию интересные письма, их около десятка; если доеду до дома, они приедут со мной. Есть среди них одно твое, одно мамино и, конечно, все Галинкины. Письма интересные, когда-нибудь вы их прочитаете (для Галинки это будет очень-очень не скоро, когда можно будет дать ей их почитать). Тася, сохрани мои письма, а то я уже стал забывать позднюю осень 41-го года, когда мы месили грязь Рязанской области и на душе было так же противно, как и под ногами. Мне будет интересно когда-нибудь оглянуться назад, на весь этот большой, иногда страшный путь. Путь, состоящий из дорог, которые мы не выбираем, в отличие от тех, о которых писал О. Генри.

Получил от Миколки письмо – ой, дурак, что-то ему на роду написано?.. Сообщает, что он в пехоте, если бы он только знал, что такое война и что такое пехота.

Получилось глупо, а пишет: «Поздравляй». Да с чем?!

Жалуется на вас, что его все забыли. Ну, пришлось все сплетни горьковские ему написать. Я, кроме Легочки, приблизительно знаю обо всех. На заводе меня не забывают и приглашают. Там все работают по-прежнему и «дрожат», как выразился Пузырев. Один Севочка воюет, кажется, а Вайнштейн где-то в тылах «воюет». До войны меня все агитировал: «Алексей Алексеевич, как только война начнется, первыми поедем!»

Мы у ворот Прибалтики!

Последняя железная дорога осталась позади, скоро Латвия.

Трудно передать то, что я вижу сейчас. У меня нет таких красок. Сегодня мы в три села вошли впереди стрелковых полков. Когда проходим по дороге, изо всех соседних сел бегут люди, плачут, обнимают всех. Это слезы радости, плачут не только мамаши, нет, плачут молоденькие девушки, сначала смеются, а потом в слезы. Как бледны мои фразы, эти сцены не описать, постарайтесь вдуматься и понять. Мы идем по дороге, светит замечательное весеннее солнышко, а нам навстречу все бегут и бегут ребятишки, старики, женщины. А когда идешь по селу, тебя несколько раз остановят: «Сыночек, дорогой сыночек, дождались, наконец дождались!» – и со слезами бросаются на грудь.

Позавчера один стрелковый полк получил задание обойти Новоржев и взять его с юга. Это тот город, о котором много писал Пушкин. Мы в пушкинских краях, впереди Михайловское, Тригорское.

Вечером мы видели зарево над Новоржевом, а утром стало известно, что наш полк сбился с дороги, и в город вошла соседняя дивизия.

Идем дальше, перед нами Пушкинские Горы.

Война для нас снова кончилась, постараюсь описать последние дни.

Мы попали в край, где нас очень ждали, но не верили в наш приход. В последнее село нашего зимнего марша мы вошли ночью. По нему била артиллерия, половина села простреливалась вражеским пулеметным огнем из соседнего леса. Мы вошли в первую свободную хату, затопили печь и сразу легли спать. На улице иногда разрывались снаряды, домик вздрагивал, но нам необходимо было уснуть, ибо мы уверены были, что с утра двинемся дальше в путь. До Пушкинских Гор осталось 30 километров.

Настало утро, бой затих, пехота покинула село и ушла вперед.

К домам из леса подтянулось местное население.

В Задолжье, в избе, где мы остановились, жило три семьи с маленькими ребятишками.

Так уж сложились обстоятельства, что в этом доме мы прожили около месяца, ставшего сплошным праздником для молодежи. Вечерами полы трещали от пляски. В соседнем доме жила красивая, выражаясь по-калинински, молодуха Зина, перед самой войной вышедшая замуж. Мы с ней каждый вечер ходили на танцы.

В избе, что напротив нашей, жила другая девушка, которую я просто называл сестренкой; она была молоденькая, очень симпатичная, и я ее переносил на руках через улицу. Родители девушки любили меня и полностью доверяли.

Целый месяц светило весеннее солнышко, целый месяц мы гуляли в этом селе, а потом был дан приказ, и мы переехали в соседнюю деревню Седговец.

На новом месте мы поселились в самом большом и красивом доме.

Одновременно с нами к хозяевам приехала знакомая семья из соседней, только что сожженной деревни – мать с двумя дочерьми. Я сразу же подружился с младшей, 15-летней Марусей. Старшая сестра, Женя, очень умная девушка, окончила десятилетку. У Жени было много подруг, и они вечерами часто заходили к нам на электрический огонек. Я приглашал гармониста, и начинались танцы. В Калининской области больше пляшут национальные – «семеновну» и «цыганочку». Пляшут все, начиная лет с шести. Лучше всех плясала Женя. У нее прекрасная фигура, и Женей в танце все просто любовались.

Из-за своеобразного Жениного характера мы часто ссорились с ней, и она по нескольку дней не входила к нам в комнату, даже когда у нас бывали ее же подруги. Сердится, сердится, а потом вдруг как-нибудь в сумерки позовет со своего любимого места мечтаний – печи: «Леша, иди сюда». Я подхожу – просит посидеть с ней и поговорить. И мы подолгу, как хорошие друзья, сидели и разговаривали.

В Благовещенье мы собрались съездить за дровами. Женя сказала, что поедем вдвоем. Конечно, мне хотелось с ней прокатиться, но я ответил, что опять поругаемся и ей лучше остаться дома. Приказал запрячь лошадей, и поехали вдвоем с Марусей. Это моя вторая калининская сестренка, о первой вкратце я писал раньше. Таська, это замечательные девчонки.

Разве можно будет когда-нибудь забыть, как мы с Марусенькой где-то в глухой деревушке Калининской области, в 6–7 километрах от «переднего» края, ездили в лес за дровами. Едем по шоссе, а навстречу нам идут знакомые и улыбаются. Я плеткой помахиваю, а сзади Маруся хохочет.

Бывало, возвратишься откуда-нибудь домой мокрый, уставший, Маруся кричит: «Быстро все скидай с себя, садись, сапоги сниму», – и стаскивает грязные сапоги. А вечером сидит и гадает на картах: «Ты любил – она сомневалась, ты от нее отстранялся – она ревновала».

Вот в этом разрушенном войной домике впервые за три года войны справили мои именины. Утром просыпаюсь, входит мамаша и говорит: «Леня, ты сегодня именинник, надо отпраздновать».

Эти простые деревенские люди меня любили и, ничего не имея, все-таки вечером устроили праздник, где были блины, самогонка и все из скудного солдатского меню. Был, конечно, баянист, и Женечка снова лучше всех плясала «цыганочку».

Не могу не написать и про свою Зину. Подходила Пасха. По селам стала бить немецкая артиллерия. Люди уходили из села в окопы. Задолжье, где живет Зина, ежедневно обстреливалось немецкой артиллерией, но Зина не боялась снарядов, она похожа на тех женщин, о которых писал Некрасов: «Есть женщины в русских селеньях… Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет».

Таких женщин совсем немного, но Зина относится к ним.

Маруся обижалась: «Эх, парень, парень, разве мало девок вокруг, а ты к молодухе ходишь!» А молодухе всего 23 года.

Потом в Седговец стали залетать снаряды, и даже пару раз село бомбили зажигательными бомбами, одна упала за домом в огороде. Нам приказали срочно выехать в лес, это было в Страстную субботу, и Пасху мы встречали в лесу.

На второй день Пасхи я пошел в Задолжье – опустевшее село, тишина, а ведь совсем недавно, в марте, сколько здесь было людей, сколько веселья и радости. Когда я туда собирался, мне все говорили: «Рябов, а ведь тебя там легко убить могут». Прихожу, Зина успокаивает, что если убьют, то она меня похоронит на их очень красивом кладбище и на могиле моей всегда будут расти цветы. В какой-то степени это тоже приятно, на войне такое редко кому обещают. Их кладбище на высоком отдельно стоящем кургане, под вековыми липами, и видно его со всех сторон на десятки километров.

Я уже писал вам, как текла моя жизнь этой весной. В обе описанные ранее деревушки я продолжаю заглядывать и по сие время. Сколько горя, сколько страданий несут сейчас здешние люди: они три года не чувствовали войны, но это ничего не значит – можно прожить 30 лет, а потом умереть. Леди Гамильтон в конце сказала: «А потом не было и дальше не было!» (это значит – жизни!) Так получилось и здесь, а расскажу когда-нибудь после. Пока что я являюсь немым свидетелем людского горя; жалко, что я не писатель: редкие видят такое…

Ночь, слышен свист приближающихся снарядов, Зина прижимается ко мне, ждем, дом вздрагивает, земля сыплется с потолка, все в порядке: снаряды рвутся где-то на огородах. За стеной, в сенях, лежат трупы двух убитых днем капитанов. Зина вспоминает, что только утром один из них разговаривал с ней и весело смеялся, а сейчас его уже нет. И тут же обещает, что в случае подобной неприятности похоронит меня под их красивыми липами.

Таська, здесь жизнь, смерть и любовь связаны, как нигде. Прошлой весной я писал, что запах ландышей и черемухи будят умершие было чувства, и тогда я старался не замечать цветов, а сейчас временами думаю – зря мы попали в эти деревни: когда придется отсюда уходить, вероятно, затоскуем.

Таська, молодец, наконец-то ты ожила! Вместе с твоим письмом получил письмо с далекого Днестра от Вали Камаевой. Меня оно возмутило, ведь Валя в таком же положении, как все, а письмо пронизано страшной, безысходной тоской. Пишет, что едва ли увидимся, что шансов вернуться домой нет.

Жизнь моя идет все так же тихо и спокойно. Встаем по желанию, сбегаем на озеро умыться, не торопясь позавтракаем за столиком под кудрявыми березками, покурим. Меня опять никто не беспокоит, работы немного, и она в удовольствие – точно так же, как охота и рыбная ловля. Рыбу ловим сетями, глушим гранатами – ее здесь исключительно много. Изредка с винтовкой хожу в лес пострелять или просто послушать тишину.

Вот и июнь! Скоро 4-й год войны. А помните, как недавно был 41-й год? Что изменилось? И многое, и можно сказать, что ничего – это лично у меня.

Сегодня был в деревне, в бане. На бревнышках жал стойку: получается, как и три года назад, а на турнике даже лучше. Что такое молодость? – это, если можно так сказать, динамика тела и души. А получая письма, я вижу, что второе у моих друзей умирает. Правда, последним Тасиным письмом я доволен.

Что делаю я? – увлекся чтением и на охоту перестал ходить. Прочел всего Пушкина, Гоголя, Салтыкова-Щедрина и все, что попадается под руку. Сегодня все-таки собрался было на охоту, но передумал и решил поделиться с вами своими последними впечатлениями. У меня все повторилось: был в деревне – ни души, дома без окон, без дверей, все заросло травой, люди ходят туда только попариться в бане. Снаряды иногда залетают. Вся война сейчас в артиллерийской дуэли – пушки ведут методичный редкий огонь с раннего утра до позднего вечера и в дождь, и в хорошую погоду. Целый день можно слушать то шелест далеких, то свист близких летящих снарядов.

Тасенька, ты мне о Миколке напиши, он вроде стал привыкать к войне и уже не спрашивает, когда она кончится. А то все писал, что к весне ждет конца.

А как там мои сестренки живут? Скажи Азе с Галинкой: пусть по примеру Наташи по ребенку родят (читать это им не давай – обидятся). Да, Миколка пишет, что ты, Таська, возможно, скоро замуж выйдешь – дай бог! Между прочим, получил месяца два назад письмо от одной девицы. Зачем? Не понимаю! И даже фотокарточку!!

Мы опять на реке. Как и в прошлогоднее лето. Теперь это – Сороть. Очередные пушкинские места. О ней он пишет:

В Михайловском – немцы, на его кладбище вырыты окопы. Сороть – она принадлежит и нам, и им. Большие зеленые луга окаймляют речку, иногда встречаются сосновые перелески, в которых размещаются наши части, а вдали виднеются огромные ржаные поля.

Воевали мы с ноября по март, потом стояли в обороне, а сейчас отдыхаем во втором эшелоне. Хотя по-настоящему мы отдыхали в обороне. Это было ступенью выше коммунизма: ели по потребности, спали по способности и работали по желанию.

У солдат вся работа – это наряд, а сейчас – учеба. Подъем в 7.00 (уже непривычно), затем общая зарядка и 10 часов учебы. Меня не учат – я сам провожу занятия, 4–5 часов ежедневно, а в остальное время занимаюсь изготовлением измерительной аппаратуры. Даже статью в технический журнал написал, в Москву.

Орлова сейчас в Тирасполе, большой вам привет от нее. Легочка тоже где-то там.

Снова цыганская жизнь. Ночь идем, с утра до полудня спим, а затем загораем под солнцем. Прошли 150 километров на юг, ржаные поля кончились, и мы находимся в царстве озер и холмов, покрытых лесами. Если Ниночка пишет, что на Украине плохо, то здесь замечательно. В 4 часа 10 минут всходит солнце, по лощинам клубится туман, дорога идет все время по холмам, и с них видны десятки озер, окаймленных лесами. Вечером, когда садится солнце, с озер доносится знакомый запах – запах родной далекой Волги. И вот только в эти единственные моменты в душу заползает смутное волнение; это не тоска, нет, просто нарушается душевное равновесие, полученное от дневных пейзажей.

Мы все черные от загара, как когда-то на Волге, в походах, на яхтах. Опять проходим по опустевшим селам, где когда-то бурлила жизнь. Как-то вечером на высоком холме, откуда горизонт виден, по крайней мере, на 30–40 километров, у одинокого домика на скамеечке сидела старушка и смотрела на заходящее солнце и на нас, всех в пыли, идущих по дороге. Я вспомнил «Мой Париж» Эренбурга – «О чем она думает, что она вспоминает?». Подошел, попросил попить и сказал: «Как у вас хорошо здесь». Старушка заплакала: «А каково вам, сыночек?»

В другой раз, въезжая в село, мы увидели удивительную картину: большая площадка, и на ней под гармошку танцуют девушки, человек пятьдесят, все в разных пестрых платьях. Среди пустых разрушенных сел, среди пыльных, серых гимнастерок, окружающих ежедневно нас, это было просто восхитительно. Сделали привал, посмотрели на девушек, послушали гармошку, успели познакомиться, потанцевать и через 30 минут снова тронулись в путь.

А где-то идет война, и мы тоже, конечно, идем на войну.

Когда вы будете читать это письмо, то мы уже будем участниками начавшейся большой битвы. Мы первыми войдем в Германию. До Балтийского моря 320 километров, до Германии – 400.

Тася жалуется, что редко пишу. Приведу статистику за год: написал 116 писем, получил – 114, домой написал 31, получил от Таси 4, от мамы –11, от Леночки – 2, а от Нины Орловой – 19.

Писать чаще не о чем, мы все идем и идем, каждая ночь – на новом месте. Следующее письмо, вероятно, будет из Латвии. За нами следите по газетам.

Таська, недалек тот день, когда у нас во дворе будет сплошной цветник. Это точно! Мы воюем, а вы страдаете! Но терпеть осталось недолго.

В 6 утра начался бой.

Первая черта – нейтральная зона, ее мы перешли после мощной артиллерийской подготовки. Интересное чувство: стоять на земле, по которой за 1–2 часа до тебя ходил и властвовал немец.

Опять все кругом в огне, мы проходим горящими селами, весь воздух пропитан дымом. Тут нас встречают не так, как зимой, – чем ближе к границе, тем это заметней. Были и слезы, и радость, хотя мы уже видели людей, которые не подходили к нам, а смотрели издали, не выражая ничего.

Вторая черта – она ничем не отмечена, это наша старая советская граница. Мы прошли ее быстро, без задержки, только видели издали противотанковые заграждения. Сзади остался маленький зеленый Себеж, последний русский город на нашем пути.

Латвия – это третья черта. С нашей стороны все горит, дым стелется на десятки километров, скот угнан или застрелен. А у них – цветущие села, мирное население и много скота. Это – политика. Это сделано немцами для того, чтобы восстановить население против нас, если мы будем его обижать. А ведь последние села Калининской области жгли исключительно латыши, так приказали им немцы. Мы шли и мечтали за это отомстить Латвии! Что теперь делать?

Тасенька, здесь все другое: нет диких лесов, нет таких деревень, как у нас, лес – густые березовые рощи, разбросанные среди полей, прекрасные шоссейные дороги, красивые хутора по одному, по два домика, кругом пасутся стада и трудятся люди.

Немец бежит, мы сидим на плечах отступающего в панике противника, фрицы разбегаются по лесам, где их собирают наши тыловые части. Немцы грязные, оборванные, в пыли – это уже не завоеватели 41-го года, но самоуверенности хоть отбавляй – сказывается воспитание.

До Пруссии осталось 350 километров, до Балтийского моря – 250.

Письма, отправленные мной к Вале Камаевой, вернулись обратно.

Второй день стоим на одном месте, выспались. До этого шли без отдыха, без сна по страшным дорогам войны: сколько людей, сколько машин взлетает на воздух ежедневно. Кругом все минировано: пройдет 1000 человек, а на 1001-м – взрыв, пройдет 100 машин, а 101-я – взлетает в воздух.

Недавно на хорошей шоссейной дороге меня обогнали две тяжелые машины с людьми, первая прошла, а вторая перед самым моим носом взлетела в воздух, людей раскидало на 10–15 метров… посмотришь и идешь дальше.

По обочинам дороги растет масса земляники, ее не рвут, только смотрят, как в заповеднике, и идут дальше.

Вчера имел удовольствие познакомиться с двумя девушками, очень грамотными. Здесь все говорят по-русски, это их второй родной язык. Разговор сразу переходит на политику: говорить с ними трудно – слишком смело рассуждают.

До нашего прихода они имели приемники, на этажерках лежат журналы и на русском, и на английском языках. Беру английский журнал, лондонское издание, 1942 год, на обложке: Красная площадь, Мавзолей и улыбающийся танкист на «тридцатьчетверке». В домике, как на хорошей подмосковной даче, одна девушка прекрасно играла на рояле, было очень приятно слушать музыку после грохота непрерывного боя. Затем мы сидели на веранде, выходящей в садик, заполненный цветами. Девушки окончили гимназию, обе очень крупные и некрасивые. Они считают нас чужими, вспоминают свою свободную Латвию, но предупреждают, что из двух бед выберут русских. Говорят, что всегда имели больше симпатии к нам, чем к немцам.

Таська, вы несете на своих плечах всю тяжесть войны, и недалек тот день, когда вы будете жить лучше всех. Война сделала нас беспощадными, и это плохо, но это факт!

Знаменательный день – первый раз нам салютовала Москва.

«27 июля 1943 года войска 2-го Прибалтийского…»

В городе мы не были, а брали его довольно оригинально. Он оказался на стыке двух дивизий и двух армий. Рано утром наш 1280-й стрелковый полк прошел по пустому городу и двинулся дальше. Командир дивизии радировал в армию, а там передали на фронт, что 391-я стрелковая дивизия взяла Резекне. В 12 часов дня в город входит стрелковый полк соседней 8-й гвардейской дивизии, они сообщают об этом в свою 10-ю гвардейскую армию, а дальше сообщение идет командующему фронтом (Еременко), что 8-я гвардейская дивизия в 12 часов взяла Резекне. Еременке не понравилась путаница, он расшумелся и приказал вернуть наш полк обратно и оставить гарнизоном в городе.

До моря 200 километров.

Мы наносим по Латвии второй удар. Война становится все тяжелей. Когда после артподготовки мы начали наступать и пришли в движение все огромные силы, спрятанные по лесам, то пыль поднялась до облаков и смешалась с ними. Сейчас по дорогам на запад идут бесконечные колонны машин, танков, пушек, и все это движется в непроницаемых тучах пыли. Столько машин Латвия никогда не видела, и удивляться ей действительно есть чему.

Снова начались леса и болота, и жилища стали какие-то сырые. Местного населения больше не видим: все дома пустые, заглянешь – красивая обстановка, трюмо, трельяжи, огромные библиотеки. Каждый входит, каждый смотрит, все перевертывает – книги и журналы обычно валяются под ногами. Мы как своеобразные туристы, перед нами открыты все двери, и везде свободный вход.

Только что ходил в костел, за полкилометра; на дороге ни души, но изредка проносятся легковые машины с сумасшедшей скоростью, потому что немецкие самолеты бомбят и простреливают дорогу.

Они-то и наводят «порядок», а то обычно шоссейка забита людьми и повозками.

По костелу ходили солдаты, на балконе играли на органе. Я с палочкой обошел весь Божественный дом, слазил на самый верх, откуда в бинокль видны немецкие хутора. В костеле ничего не разбито, все нетронуто, даже разноцветные стекла дверей целы. Вокруг костела стоят несколько разрушенных домов, а у самого его входа лежали два убитых немца, уже со снятыми сапогами и мундирами.

Латвия впервые за три года увидела войну. Идут бои, все горит, как когда-то в Калининской области, а бои здесь сейчас идут непрерывно, за каждый хутор, за каждый перелесок. Немец не хочет расставаться с Латвией, каждую ночь на западе полыхают огромные зарева, все красивое и ценное немец взрывает и жжет.

Очень много книг, все интересные забираем. Прочел «Дни Турбиных», почему по этому роману МХАТ поставил пьесу, я смотрел ее, – не понимаю, это глупейшая, абсолютно бездарная книга..[1]

Пошли большие леса. Я не думал, что тут есть такие огромные массивы. Латвия – это лес и красивые озера. Сколько ягод мы здесь поели, да и яблок хватает, но они еще зеленые, а малины, черники я столько никогда не видел.

Война ушла немного вперед, нас хватило ровно на 15 дней, ждем пополнения и отдыхаем. Наш батальон связи в Латвии потерял столько людей, сколько в сумме мы потеряли от Москвы до границы. Немец из Прибалтики уходить не хочет, каждый маленький хуторок превращается в опорный пункт; латыши почувствовали, что такое война. Конечно, коров у них хватит не только нас прокормить, а и для вас бы хватило. О населении ничего написать не могу: мы не видим гражданских людей совершенно. Все время идем в полосе жестокого боя, местные разбегаются по лесам и возвращаются в свои дома, когда мы уходим и война уходит вместе с нами. Где находимся мы, дома стоят без людей, с открытыми дверями, с распахнутыми окнами; в комнатах шкафы с посудой, гардеробы с одеждой, и никто не знает, где хозяева всего этого. Перед домами фруктовые сады, цветники, клумбы, развороченные воронками от снарядов, земля перерыта окопами. В некоторых садиках стоят пушки, под колесами которых смятые цветы: георгины, астры… Проходишь мимо и остро чувствуешь, что здесь еще недавно кипела жизнь; в Калининской области такого чувства не было. О, как бы вас ошеломило это зрелище, попади вы в эту обстановку.

А самое для нас хорошее то, что стоит прекрасная погода.

Снова война. Мы уже глохнем от грохота боя. Сегодня рано утром нас поднял старшина со словами: «Не понимаю, что еще нужно, чтобы разбудить их?» Действительно, прямо над нами в розовом утреннем небе один за другим идут в пике немецкие двухмоторные бомбардировщики. Они бомбят переправу, в полукилометре от которой мы спим. Земля вздрагивает от рвущихся бомб. Мы с Ивановым потягиваемся под теплой плащ-палаткой, и я надеваю очки посмотреть на интересное зрелище.

Немецкая авиация с утра до вечера висит над нами, всеми силами пытаясь задержать наступление. По дорогам стало страшно ходить: мы теряем людей на дорогах. Кругом все разбито, все придорожные хутора уничтожены, и только цветы около них напоминают о прошлой жизни.

Среди клумб стоят пушки, по цветникам идут танки, обозы. А сколько побито скота – коровы и овцы валяются десятками.

И всюду мы встречаем русских людей: сколько человеческого горя, которого не передашь и не перескажешь. Вчера разговаривал с одной старой женщиной: она с маленькой внучкой попала сюда из Порхова, муж где-то в Литве, дочку только что схоронила, сын воюет, а может уж… У нее нет ни дома, ни семьи – одна с внучкой среди чужих людей, – даже поговорить на родном языке не с кем было. Пока вокруг шел бой, они сидели в подвале разбитого дома. Куда им теперь идти? Много таких судеб.

Что делает Леля? Как Галинка? Между прочим, около города Мадоны я видел указатель у дороги: «К Занозину». Возможно, это Колька!

Помнит ли мама, что 13 сентября 1941 года при прощании она выпила за мой будущий орден. Так вот: через три года ее желание сбылось, очень долго мама ждала, надо прямо сказать. Орден Отечественной войны 2-й степени мне вручил командир батальона в разгар тяжелого боя, в лесу, под непрерывные разрывы снарядов, то есть без всех тех церемоний, которые положены при этом. В прошлом году медаль мне вручал командующий армией, генерал.

Два дня тому назад в батальоне из 150 человек мы потеряли за день 12, а ведь это батальон связи.

Шел бой, дивизия справа никак не могла продвинуться. Наши два стрелковых полка ушли вперед километров на 20, комдив уехал вместе с ними, правый фланг оказался открытым. Штаб дивизии в это время стоял в огромном помещичьем доме в 300 метрах от соснового леса. Я и Иванов с большим трудом пробрались туда – шоссе, идущее к дому, на протяжении двух километров простреливалось немецкими самоходками. Вошли в дом, и на душе стало легче; шикарная обстановка, мягкая мебель, огромная библиотека, размещенная в двухсветном зале (здание трехэтажное).

Мы заняли прекрасную комнату, правда, с большим недостатком – окно выходило в сторону противника, и приступили к ремонту двух радиостанций. Через час приходит начальник связи и приказывает быстро собирать аппаратуру и на бричке ехать к РСБ, расположенной в километре от штаба. Мы ничего не понимаем, я выхожу во двор – там никого, только пули повизгивают. Оказывается, это немецкие автоматчики с опушки обстреливают дом. Тут паника-то и поднялась: ведь это ж штаб, где всякие топографы, шифровальщики, связисты, но нет настоящих солдат. Мы с Ивановым схватили автоматики свои, у него, правда, еще была полная пилотка черной смородины (к чаю собрал), так и ее прихватили и с разрешения начальника связи начали без паники «отходить». А вокруг такое зрелище: политработники, шифровальщики, все с бумагами, бегут, падают, опять падают и опять бегут. Мы метров 200 отбежали, слышим – снаряды кругом рвутся, это немцы из самоходок дали. Как только в ложбинку спустились, сели дух перевести; Иванов, конечно, со смородиной не расстается.

Слушаем: артиллерия не стреляет, пули посвистывают где-то высоко над нами. Мы закурили, съели всю смородину и пошли по этой ложбинке к РСБ. Проходит 30 минут, приезжает конный с приказом начальника штаба – немедленно всем явиться в штаб для обороны.

Мы с Ивановым берем снова автоматы и все той же ложбинкой с замиранием сердца возвращаемся в дом. Там полный порядок: всех, кого можно, начальник штаба положил с винтовками, идет редкая перестрелка.

В штабе над нами начальства нет, ибо командир батальона с двумя взводами уехал с командиром дивизии. Мы из любопытства залезаем на чердак: вечереет, садится солнышко, в нескольких километрах от нас последние немецкие самолеты бомбят дорогу, на опушке леса полная тишина. Я принимаю решение лечь спать. На третьем этаже находим спальню и на мягких постелях засыпаем до утра.

Чехов

По-осеннему зашумел лес. Десять дней подряд живем, не вылезая на дороги, в глухом сосновом лесу, даже солнце к нам не заглядывает.

Но тишины все равно нет, где-то там, на дорогах, рвутся снаряды, а самолеты бомбят даже ночью. Как неприятно вечером лежать под бричкой и все время слышать над головой урчание немецких «керосинщиков». Только и думаешь, скорей бы заснуть: во сне не слышно. А эти «керосинщики» бросают уже не бомбы, а большие железные ящики с маленькими гранатами; гранаты высыпаются и накрывают довольно большую площадь. Недавно шесть человек солдат, правда, они были немного пьяные, сидели ночью около брички и курили, так их накрыло этими гранатами, и все погибли.

Война за Прибалтику настолько жестока, что с прежними боями сравнивать нельзя. Нам приходится разгрызать очень крепкий орех, и зубы не терпят – крошатся.

Третий удар в Прибалтике начался совместным наступлением Ленинградского и 1-го, 2-го, 3-го Прибалтийских фронтов.

Задача нашего фронта – рассечь немецкую группировку и выйти к морю севернее Риги. Руководит совместной операцией фронтов маршал Василевский.

Все четыре фронта начали наступать одновременно, все было подготовлено. Столько техники вижу впервые. Артподготовка была настолько мощной, что на небе в это время возникли перистые облака, по которым проходили колебания воздуха в виде ряби. Затем пошла авиация: двухмоторные пикирующие бомбардировщики бомбили, что является роскошью, передний край немцев. А дальше пошла пехота, полки продвинулись на 2–3 километра, но залегли, прижатые минометным огнем противника.

И так каждый день: с кровью продвигались на 3–5 километров. Пять дней мы не знали, что делают соседние фронты, и только на шестой день общего наступления по радио был зачитан приказ: Ленинградский фронт взял Таллин, 3-й Прибалтийский продвинулся на 80 километров и взял Пярну, 1-й Прибалтийский подошел с юга к Риге, а мы, имея основную задачу, как стояли в 100 километрах от Риги, так и остались, продвинувшись на 15–20 километров и потеряв почти всех людей.

А что это была за битва: на 4-м году впервые на стоянках не только людей, но и лошадей закапывали в землю. Вам, вероятно, это непонятно: приезжаем, сразу подбирают маленькую лощинку и для лошадей роют окопчики, куда можно заводить их.

А сколько друзей схоронили мы в этих чужих для нас лесах, и никто уже не найдет их могил. Среди леса на полянке роют яму, опускают тело, и присутствующие дают прощальный залп. Вот и все! Ну, иногда старшина Федор Терентьевич столбик заколотит, а мой телефонный мастер, старичок Можаров, табличку из дюраля вырежет. Я ему как-то сказал: «Да вы, Можаров, запасите этих табличек с десяток сразу!» Он на меня очень рассердился. Несколько радистов хороших похоронили, которых я учил и воспитывал, там далеко: на Ловати и Соти. А впереди, кажется, будет еще тяжелее: твердыню Германии – Пруссию штурмовать поручат нам.

Орлова давно не пишет: с тех пор, как у них началось наступление, но, судя по газетам, у них это вроде прогулки или туристического похода получается.

Тася, мама пишет кошмарные письма, терпите. Воля к победе и желание жить – это главное сейчас. Таська, у нас будет все! Знай это!

Море нам улыбнулось! А хотелось покупаться, хотя бы в холодной воде. Старшина Федор Терентьевич все портянки мечтал в море постирать. Прекрасный он человек, годов 50 ему, весь седой, вообще, пожалуй, самый пожилой среди нас. А сколько выдержки в нем; как-то сидели мы на полянке, беседовали, а в это время обстрел начался; мы все в кювет легли, а он встал, поднял ездовых и побежал ловить пасущихся вокруг лошадей. Все похороны, иногда страшно изуродованных людей, лежат на нем.

Война затихла после взятия Риги.

Давно не писал: существенного ничего нет. Старые места покинули, проехали немного по тылам, посмотрели добротные красивые дороги: мы ведь редко на таких бываем, они нам в диковинку. Посмотрели Даугаву (Западная Двина), переехали ее – не такая уж она большая, вроде нашей Ветлуги, пароходы по ней никогда не ходили. Течет она среди лесов; теперь я убеждаюсь, что их здесь больше, чем в Калининской области – огромные лесные массивы. Опять живем в сосновых лесах, они простираются до самой Риги. Неделю путешествовали по тылам и как-то отвыкли от войны, чего-то не хватает – странное состояние, не объяснить.

Сейчас мы находимся в 30 километрах южнее Риги. Война затихла, как когда-то на Ловати, – бывает, за целый день не услышишь выстрела. Хожу за грибами, их очень много; приятно бродить по этому глухому темному бору. К яблокам мы опоздали: первый раз наступали – они еще не совсем созрели, а второй раз – их уже не было. Утешаемся брюквой и морковью.

А русских людей здесь, вероятно, будем встречать до самого конца. Как они рады нам. Сегодня идет старушка, подходит ко мне и говорит: «Не могу насмотреться на вас, сыночки», – и заплакала. Откуда их только нет: из-под Орла, из-под Тулы, и калининские, и ленинградские – маленькие ребята и старые женщины. Шестилетний пацан мне хвалится, что может говорить по-латышски, только предупреждает, мол, у них все слова неправильные: дом называется не дом, а майа.



Молодежи латышской здесь нет: ее угнали немцы; редко встретишь девушку, а парней совсем не видно. Между прочим, народ некрасивый, и даже чувства к красоте нет: в их журналах не увидишь красивой женщины, а вот немецкие журналы заполнены их фотографиями. Когда идет наступление, то дорога может служить читальней. Журналов полно в каждом доме, солдаты их перелистывают, бросают, следующий поднимает, смотрит и тоже бросает.

Снова война! Это четвертое сражение за Прибалтику и, вероятно, последнее. Только что совершили марш-бросок на запад: 86 километров прошли за 26 часов. Раньше бы я не поверил, что можно так и столько ходить, правда, из этих 26 часов полтора часа поспали.

Вы уже потеряли мой след, но я все еще в Латвии. Продвигаемся вдоль моря, а моря так и не видели. Были под самой Ригой, а в городе опять не побывали. Не суждено нам осматривать города, обидно – сколько их мы обошли стороной.

Были в Елгаве (Митава). Это большой город, но прошли мы его ночью по окраине, ибо в другой половине засели немцы. Зато страну эту изучили лучше самих латышей. Кажется, делаем последнюю прогулку по Латвии. Здесь уже все надоело, все одно и то же, все та же брюква, все та же морковь. Говорят, и в Пруссии брюквы с морковью предостаточно.

Теперешняя война уже похожа на те войны, что описываются в старинных романах. Нет той обороны, что осталась сзади, с проволокой, с противотанковыми рвами, с железобетоном. Война идет по отдельным хуторам и фольваркам. На юге, конечно, интереснее! Пока все.

Вчера получил письмо от мамы. Ну, потерпите, как-нибудь перезимуете. А там всех выгоним, это точно!

Снова праздник, четвертый праздник в пути! Выпили, затосковали. С утра моросил дождь, лежу в блиндаже, топится печка, мерцает маленькая электрическая лампочка, потому что окон нет. Кругом сыро, с потолка капает вода, в общем – обычная осень. В болотах Ленинградской области было хуже. С утра до вечера читаю книжки, жизнь спокойная, монотонная. Я писал, что конец виден, но к празднику пришли ни с чем. Мы перед всеми в долгу – ведь только мы остались на своей территории. Срам! Немцы называют свою группировку здесь волнорезом на путях к Пруссии.

В газетах пишут красиво о войне на юге и ничего не пишут о нас. Я тоже ничего не могу написать, что вас бы порадовало.

Таська, даже обидно: приедет Орлова, чего она только не посмотрела. А ваш Рябов будет вспоминать грязь и болота от Москвы до Балтийского моря.

Если ближе к жизни, то утром жарили белку. Вы не ели белок, и я могу вас уверить, что они очень вкусные. Иногда охотимся на диких коз. В смысле питания входим в норму: овцы и свиньи кончились, а чтобы они были, нужно наступление. Осталось много брюквы и моркови, вот Лелю бы сюда, он любит «эту овощь».

Мельком посмотрели гражданских людей в небольшом городке Добеле. Интересно: городок маленький, вроде Бора, но здесь асфальт, красивые заборчики, решетки, кругом садики.

Посылаю немецкие фотографии города Орла, это историческая ценность; чего только здесь нет из России. Карточки сохраните как документ: смотрите, как женщин сфотографировали. Вот сволочи!

Снег еще не падал на здешнюю землю. Несколько дней стоял мороз, а сегодня опять дождь. Лежу в блиндаже, целый день топится печь, жара – дышать трудно, здесь ведь все по-особенному: то целые месяцы мерзнем, то, если есть возможность, жаримся. Ночью, к утру, температура ниже нуля опускается, а как затопят печь, то опять хоть дверь открывай. Писать абсолютно не о чем, а в газетах пишут, что доколачиваем немцев.

Вообще живем, как в 1942 году: читаю книжки, смотрю кино, пишу письма. Несколько раз смотрел фильм «Серенада Солнечной долины». И мне захотелось встать на лыжи, как никогда, и повеселиться. Правда, от всех вас я получаю письма, в которых нет ни искорки таких желаний; выходит, попади я сейчас к вам, так и компаньона не подберу для такого мероприятия.

Орлова пишет, что они с Легочкой живут в Болгарии, оба в тылу, живут неплохо.

Вернулся из Горького в часть! По пути сюда я посмотрел и Резекне, и Ригу; в Резекне сходил в баню, а в Риге – в кино. Здесь у нас идет война, снова «доколачиваем» немцев и «доколачиваемся» сами.

Живем в хорошем фрицевском блиндаже; вчера выпал снег, а сегодня опять сыро. Я второй день только и рассказываю о своей поездке домой, и люди меня слушают и понимают полностью. Фронтовики, Таська, тоскуют по дому, по теплу, по уюту, по семье, по всему тому, что вам надоело. Вам неинтересно слушать про войну, да еще со всякими прикрасами, а здесь каждому приятно узнать, как живут и выглядят люди в городах, что на улицах и, конечно, как меня встретили дома и как я к знакомым ходил. И каждый после думает, как бы съездил он, – ведь у каждого есть кто-то дома, а у большинства родни даже больше, чем у меня, Рябова, которому вроде можно было и не ездить домой (это не мысли людей, а мои собственные). Здешние зависти не имеют, ты их, Тася, не видела, а всяким Орловым не верь, она с этим кругом людей не общалась (точнее, бок о бок не жила).

Время у нас очень неспокойное – сильно расшевелили мы осиное гнездо немцев. Теперь сами боимся: каждую ночь на стол гранаты заряженные выкладываем. После поездки домой очень не хочется воевать, но со временем привыкну.

Тася спрашивает «доволен ли я поездкой?» – очень доволен и встречу нового 1945 года буду помнить долго.

Еще раз о поездке в Горький! Это можно сравнить с опьянением: пьяный делает все не так – иногда плохо, иногда безобидно. Смотри: на завод попрощаться не сходил, ковер не вытряс, маме ключ не сделал, а обещал. Даже книги не посмотрел, а ведь когда ехал, планировал. Я здесь об этом рассказал, и меня поняли. За 21 день самый мой нетактичный поступок – после Нового года девчонок домой не проводил. А во всем виноват Леля: его разбудить не могли, и до сих пор он не знает, как все нехорошо получилось.

Ну ладно, гляди на юг, Таська: как там пошло! О нас опять старый анекдот рассказывают, как мальчишка письмо пишет: «Папа, напиши, где воюешь, если на 1-м Украинском, то сколько ты немцев убил, а если на 2-м Прибалтийском, то кто будет наша новая мама?»

Наконец-то в Курляндии наступила зима, правда, мягкая, но выпал снег, и ходим мы в валенках. Здесь стало тихо, как в тылу. Живем в глухом сосновом лесу, кругом бегают зайцы, лисы. Я пишу, конечно, не под впечатлением этих пейзажей, а под впечатлением газет. Вроде, Таська, виден конец. Сажать картошку я не успею, а собирать есть шансы.

Вот только в глупом положении мы очутились – писать-то неинтересно, а читать-то еще неинтереснее. Кончится война, и что мы расскажем? – разве анекдот, который про нас сочинили. Срам! Да, конец нас застанет на неинтересных рубежах, но мы смирились с этим, посрамите нас немного.

Привет всем, можете говорить, что ваш Рябов не дошел до тех рубежей, о которых мечтал, – Пруссии.

В конце января была настоящая зима, все завалило снегом, холодно было, как в Горьком, а мы мотаемся ночами вдоль фронта. Сколько сменили мест, где только не спали. А сейчас второй день идет дождь, земля оголилась, похоже, что здесь наступает весна. При такой погоде одни неприятности: блиндажи текут, кругом грязь.

Получил открытку от Ниночки Орловой с красивым видом какого-то особняка, точнее, виллы, в которой она якобы живет. Все в цветах и увито виноградом. У нас здесь есть не хуже места, только нам в них жить не положено.

Ура! Прощай, Прибалтика с недобитыми фрицами! Мы «доколотились» полностью, солдат не осталось. Едут только штабы полков.

Маленький городок Лида, стоим целый день, светит яркое солнышко, чувствуется весна. Ходили по городу: везде прошла война. Разбитый вокзал, сгоревшие дома, на путях искореженные паровозы, а на полях, по дорогам стоят мертвые сгоревшие танки; и сколько же их стоит на земле Латвии, Литвы и бывшей Польши.

Я не писал о Литве. Посмотрели Вильнюс (это за войну четвертая столица), город как город, а вот сама Литва – как российская деревня, только с хуторами – хаты в три окошка, крыши из соломы. В Западной Белоруссии пошли большие деревни, и полилась родная самогонка.

Барановичи! Все разбито, стоит остов когда-то красивого вокзала. Город разрушен. Четвертый год одно и то же на протяжении десятков тысяч километров. Перед глазами прошли Вильнюс, где в прошлом году был окружен немецкий гарнизон, Лида – где 25 июня 1941 года погибли наши земляки – пропала горьковская дивизия, Молодечно – в прошлом году в боях за Белоруссию сюда прорвались наши танки в глубокий тыл к немцам.

Город Лунинец, и Белоруссия позади. Проехали знаменитые Пинские болота, они напомнили мне Приаральские Кара-Кумы: ни жилья, ни животных, только птицы летают. Поезд идет сотни километров, а кругом все зеленый ковер, что сливается с горизонтом, лишь где-то виднеются карликовые березки. А сколько красивых мостов лежит в воде бесчисленных здешних речек.

Проехали Сарны, и началась Украина с ее белыми мазанками и пирамидальными тополями. Родные уютные леса, кажется, остались позади, и начались бесконечные поля. Снега уже нет, мы едем к солнцу. В Литве шли дожди, в Белоруссии шел снег, а сейчас и его нет.

Вот это путешествие!

Я уже далеко-далеко! Отсюда в отпуск не доедешь. Скоро Львов! Смотрю на настоящую Украину: большие села, белые домики, бесконечные поля.

Был в Ровно, это большой город с широкими улицами, но, как и везде, все разбито.

А все-таки Латвия пока ни с чем не сравнима: ни строениями в хуторах, ни городской архитектурой, ни укладом жизни. Она похожа на ту страну, в которой мы пока еще не жили.

Все медленнее и медленнее движемся на Запад!

Львов: разбитый вокзал, большой, довольно своеобразный и в свое время, вероятно, красивый.

Скоро Перемышль, это уже не Россия, это в прошлом Галиция. Видишь, Таська, подъезжаю к местам того, довоенного, сна, значит, скоро конец.

А далеко я уехал – степи Украины закончились, началась каменистая почва. Близко Карпаты – мечта Миколки 41-го года.

Много я уже посмотрел, осталось только остаться жить.

Перемышль! Осмотрели последний наш город, недалеко река Сан, граница, и пойдет Польша. Не доезжая до города, стояли на перегоне и ходили смотреть старые форты Перемышля, построенные еще в ту войну. Все в цементе, а поверх – бурьян, который растет уже 30 лет, в трещинах стен – деревья. Будем вспоминать когда-нибудь, читая старые книги, что видели знаменитые форты Перемышля.

Тасенька, путь закончен! Что только не промелькнуло перед глазами. Идя по улицам Кракова (старинная столица Польши), я вспоминал вас, в тех заплатанных валенках и потрепанных шубах.

Здесь идут красивые полячки в красивых шляпках, в туфельках, идут, смеются, щебечут по-своему, они не знают, как вам достается война. И тут же мимо прошла замызганная полуторка ГАЗ, она сделана вами, она прошла, возможно, от Москвы до Балтийского моря, а сейчас месит грязь где-то на юге Германии. Ваши танки прошли по всем дорогам Европы, так неужели ты не веришь, что они не завоюют того, что нам захочется?

Представьте: город, черная ночь и никакой власти.

Живем так, что даже окна не маскируем: город-то их, но, правда, логики в этом мало. Сейчас сижу в мягком кресле и слушаю музыку, на столе работает прекрасный приемник, кругом горят люстры, настольные лампы, в комнатах шикарная мягкая мебель. В городе, а называется он Прешов, работает электростанция, и трудятся на ней немцы. Уходя, враг ничего не взрывал, все осталось в порядке.

Мне не хочется повторяться: я уже Леночке описывал себя в качестве оккупанта. Днем идешь по улице, и тебя каждый приветствует, каждый кланяется – и это те люди, которые хотели завоевать мир. Жаль, что не могу хорошо говорить по-немецки, но, может, это и к лучшему, потому что, говори я по-ихнему, они меня, возможно, полюбили бы, а так они ко мне относятся иначе.

Интересно, что после жизни под землей в течение трех с половиной лет, из болот и лесов, мы стали полновластными хозяевами роскоши.

Но именно сейчас, под эти красивые звуки танго, что льются из приемника, еще сильнее захотелось домой. В болотах это чувство глушилось оторванностью от всего земного, а сейчас передо мной на стене висит портрет красивой девушки, правда, чужой, но все-таки девушки, и все-таки красивой. Как хочется домой! Я видел все, и больше мне ничего не нужно. Летом будем заканчивать: нас готовят к встрече с союзниками, мечтаем встретиться на Эльбе. Дивизия сформирована, как когда-то давно в Алма-Ате в 41-м году.

Таська, ждать осталось недолго, чтобы насладиться жизнью.

А писем в этом году я еще не получал!

Прочел статью Эренбурга «Из Германии». Он осмотрел Восточную Пруссию, которую мы мечтали штурмовать год тому назад. Как у нас с ним все одинаково: я в Верхней Силезии наблюдаю то же самое и могу написать то же, что и он. Здесь можно увидеть людей со всего мира, по дороге мы встречали и орловских, и курских, и своих калининских «земляков». Где-то под Премышлем встретили целый эшелон украинок, состав долго стоял, концерт совместный устроили. В Катовицах (Польша) – эшелон с французами, они едут домой через Одессу, сколько смеха, сколько веселья; француженки накрашенные и красивые, вероятно, от безграничной радости. В Кракове встречаемся с англичанами и американцами, это военнопленные: опять разговоры, говорим, конечно, не по-английски, а просто так. Один из Тобрука (Африка) объясняет, что с Роммелем воевал в 41-м году, другой тычет в грудь: «Крит, Крит!» Угощают табаком, смеются, а когда их эшелон пошел, такое было прощанье, что всем все ясно без языка. Иностранцы едут на Одессу и через Средиземное море домой.

Ну, вернемся к Германии – вчера был в деревне, если можно так выразиться, здесь нет деревянных домов, как в Литве, и нет крыш под черепицей, как в Польше, – кругом большие каменные дома под железом. Угощали обедом в немецкой семье, с их порядками, конечно: тарелки, ножи, вилки – все, как положено в городе. Здесь деревня и город не различаются по культуре внутреннего обихода: те же белоснежные перины, то же огромное количество посуды, немного разве меньше буфетов и красивых шифоньеров.

Эренбург пишет: «Не от бедности они пошли воевать, а от жадности». Все сходится с его описанием Восточной Пруссии: в кухнях полотенца с надписями, у постелей коврики с надписями, и в ванной коврик с надписью; такое он видел у Балтийского моря, а я вижу на юге Германии.

Единственное, что здесь некрасиво – это женщины: они со вкусом одеты и обуты, в шляпках, но фигуры, не дай бог, – даже в Латвии женщины лучше. Недаром немцы увозили наших девушек. Вы можете конкурировать только с польками, но если вас так же красиво нарядить, вы будете вне конкуренции.

Скажите девушкам: фронтовики, кто останется в живых, здесь не женятся, а Украину прошли, и Славка Моторин, кажется, там женился.

Германия начинает плакать!

Правда, трудно их заставить плакать: слишком много у них всего. За 15 дней в одном поселке мы не смогли съесть всех гусей и индюшек, не говоря уж о курах. Вас от снабжения фронта освободили, кажется, окончательно, теперь проживем как-нибудь на подножном корме. Прогулку по Германии проделали порядочную, и все мечты солдата о разрушении Германии рушатся. Вспоминается 41-й год, переводчик Джамбула, комиссар стрелкового полка легендарной Панфиловской 7-й гвардейской дивизии, при встрече с нами (обе дивизии алма-атинские) произнес зажигательную речь и закончил тем, что пообещал немцам, что они узнают запах гари их земли. И с этими мыслями мы прошли тысячи километров, но увы – Германия не горит; да, это факт: сгореть может только один дом. Разве солдаты мечтали об этом? Все остается целым; нужны большие усилия для разрушения, и «пустыни» Калининской области неповторимы.

Я видел деревянные Великие Луки, так их сровняли с землей, я видел Митаву, выстроенную из камня, так там не укроешься от дождя. А здесь, даже у переднего края, мы живем в дому, правда, в стене дыра от снаряда – заткнули подушкой, стекла побиты – закрыли тряпками, и полный порядок.

В земле уже не живем и, вероятно, уже жить не будем, но ведь здесь и природы нет, в полном смысле этого слова, куда ни глянет глаз – кругом столбы с проводами, кругом прямолинейные стрелы дорог. Что для вас дороги? Людям, живущим в городе, на одном месте, они не нужны. А для нас в течение четырех лет самым главным были дороги. Здесь они прямые, как стрелы, без перекрестков: одна по земле, другая над ней по мосту.

Первый бой на территории Германии. Нас перебросили на маленький плацдарм на западный берег Одера. Мы имели территорию 15 километров по берегу и 4 километра от него вглубь. Вся эта площадь простреливалась немецкой артиллерией. И знаете, все-таки прежних ощущений нет, немцы уже дрожат. После двухчасовой артподготовки началось наступление. Наша дивизия шла во втором эшелоне, то есть бой вела впереди идущая 101-я дивизия. За первые два дня продвинулись на 12 километров, это немного – 101-я дивизия слабела. В ночь на третьи сутки нас ввели в бой, рано утром полк «1024» погрузился на танки, и за один день он прошел 34 километра, взяв город Нейштадт, где соединился с 3-й танковой армией, наступавшей с севера. Этим завершилось окружение большой группировки южнее Оппельна.

Мы целый день шли по пятам за своими танками, в 12 ночи прошли станцию Рассельвиц – стоят железнодорожные составы, целые паровозы, как обычно, все в порядке. В 2 часа ночи на станцию выскочили немецкие танки и заняли ее – дорога назад захлопнулась. Мы услышали сзади непонятную стрельбу, но продолжали идти вперед. Только рано утром выяснилось, что впереди немцы, сзади немцы, тылы наши отрезаны, боеприпасов почти никаких.

Так продолжалось трое суток: мы окружили немцев, немцы окружили нас – как слоеный пирог. Начали собирать немецкое оружие и боеприпасы; выхода нет – учились стрелять из фаустпатронов, настроение с каждым днем падало. Командир дивизии для охраны поселка вызвал противотанковый дивизион, на околице стояли пушки, стрелявшие каждую ночь по немцам, которые в темноте выходили из окружения и, как бабочки на свет, лезли на наш поселок. Ночью слышали, как рявкали пушки и строчили по поселку немецкие автоматчики. Рано утром на четвертые сутки в поселок вошли наши «самоходки», я увидел их в окно, вышел: говорят, что станцию взяли и дорога полностью свободна. Затем приехали наши и стали выяснять, кто попал ночью под немецкие танки. Троих радистов потеряли.

Мы у подножья гор: перед нами Судеты, а за ними Чехословакия. Стоит прекрасная погода, земля просохла.

Война закончилась для нас после того, как 22 марта нам салютовала Москва.

Людей мы растеряли и, кажется, останемся сторожить эти красивые горы, на которые залезли немцы.

Немецкие дороги, которые стояли веками, все-таки не выдержали тяжести советских танков – не только асфальт, даже булыжник не терпит. Занятно глядеть, как тяжелые танки ИС заходят в поселок и прямо по железным решеткам заборов вползают в садики, подминая под себя цветы, кустарники и деревья толщиной в 10–15 сантиметров. Танкисты выходят и под распускающимися черешнями располагаются на отдых. Кажется, летом будет конец, слабоват стал немец, легко разрывается цепочка его обороны. Кульминационные точки боев остались далеко позади в болотах у Старой Руссы и в лесах подо Ржевом.

Тасенька, вы хотели, чтобы я довоевал в Курляндии. А что я тогда мог бы рассказать, провоевав четыре года? Орлова вернется, скажет, что всю Европу проехала, а я теперь могу сказать, что там воевал, а не ездил. Мы, конечно, все исключительно рады, что наконец покинули те проклятые богом места. А между прочим, многим бойцам родные писали, что молят бога, чтобы нас оставили в Латвии. Бог не послушал молитв и подарил нам маленькую радость.

Мама пишет, что у вас очень холодно, я же первую зиму не мерз. По радио слышал, что в Горьком проходят Всесоюзные соревнования по конькам, а здесь в это время снега уже не было. Вероятно, и сейчас еще Волга стоит, а здесь – яркие солнечные дни, кругом зеленые поля. Только что катался на велосипеде: кругом поют птицы, дует теплый ветерок. Потом походил по двору и покормил голубей, которые налетают огромными стаями. Вчера ездил в полк: сколько здесь гибнет ценностей – мы разрушаем уют и роскошь, созданные веками несколькими поколениями людей.

В нашем распоряжении здесь есть все, и ничто не имеет цены. По дорогам валяются велосипеды, мотоциклы, автомашины. Велосипеды как бы общие – едешь на одном, оставляешь около дома, выходишь, берешь другой, который понравится. Если в полк попадешь пешком, то берешь велосипед и обратно уже едешь.

Девушки себе такие чемоданы добра наложили, что на всю жизнь хватит. Нам теперь второй оклад марками платят, только не нужны они, разве после войны в Берлине или в Дрездене в ресторан сходим. Однажды в Кракове в магазине я набрал кучу открыток, даю свои деньги, а с меня злотые требуют – но пистолет же не покажешь?!

Пишет Миколка, что приступы тяжелой гнетущей тоски все чаще находят на него и терзают душу. Ни работа, ни спорт, ни женщины, ни вино не могут их подавить.

В подарок вам припас хороший приемничек, он сейчас в чемодане лежит.

Тасенька, я всегда к праздникам присылал поздравления, но сейчас не имею представления, сколько времени идут письма. Получил от вас только февральские.

Начинаем опять готовиться к войне, правда, людей уже всех порастеряли, но мы на хорошем счету и думаем, что снова будет пополнение. Горы сторожить неплохо, но не то время: пора заканчивать войну. Можешь сказать бабке, пусть за меня помолится, ибо недавно нам выдали противогазы и приказали с ними не расставаться, а это означает одно…

Посылаю открытки: если получите, то буду и дальше посылать их вам для развлечения.

Нас оставили сторожить горы. Время потянулось и стало длинное-длинное.

Светит солнышко, распустились цветы в садиках, около дома течет речка. Недалеко начинаются большие леса, покрывающие предгорья Судет, мы находимся на самой кромке этих лесов. Война ушла от нас, только изредка пролетают истребители. Снова катался на велосипеде: поля, лес, птицы поют, на душе покой. А Миколка опять пишет, что даже вино не глушит его тоску.

Чем дальше, тем больше я уверен, что вторую половину жизни вы проведете лучше (а возможно, и мы), чем провели молодость, а она была неплохая, если этого вы не забыли.

Тася, остался пустяк; я Миколке раньше этого не писал, а сейчас написал и ему. Орлова особо интересуется Лелей, ты это ему, Тасенька, передай, пусть ей напишет.

Миколка все о какой-то Викторине распространяется, которую я никогда не знал и не видел.

Тася, ты написала адрес Игоря Пузырева, так я твою бумажку потерял. У меня все адреса в голове, а этот не запомнил.

Да, послал вам семян «фрицевских» ради шутки, разводите германские овощи.

Живем, как боги, но очень домой захотелось! Все разговоры о том, как возвращаться будем. Уже подсчитали, что на поездах нас не отправят – эшелонов не хватит. До родной земли, вероятно, пешком пойдем.

Поселок, где живем, – маленький, уютный, цветут сады, а в газетах пишут, что по родной Оке только что пошли пароходы.

Немцев выгнали из Германии в Чехословакию – пусть там защищают свой «фатерлянд».

Недавно ездил в полк пить старинные, до шестидесяти лет, выдержанные вина – их наши радисты в монастыре в тайнике нашли, целый погребок, более 1000 бутылок, – прекрасные напитки.

В общем, так воевать можно, только нас очень мало: все поехали на последний штурм Германии. А мы кочуем вдоль фронта, только переезжаем не как в Латвии – налегке, а как цыгане: с собой кур, поросят возим. Когда вопрос решился, что мы остаемся в обороне, Степанец (нач. базы) сказал Иванову (радиомастер): «Иванов, пойдем кур запасем себе на период обороны». Взяли мешок и пошли по курятникам (жителей в поселке нет), которые имеются при каждом доме. В первую очередь они стащили всех кур у ординарца комбата, а утром ему сочувствовали и сожалели, как же он теперь будет командира яйцами кормить. Утром они привели меня в наш курятник, а там штук 60 кур и 5 петухов. Повозочный Король кур наших кормит, яйца собирает, к обеду жарит, а когда надо, то приезжает, ловит их, кладет в мешки и в фургон немецкий с тормозами.

Мы уже 1500 лошадей отправили на родину и много хлеба. Теперь, кажется, вы кормите армию только в нашей «родной» Курляндии. Как хорошо, что мы оттуда уехали; правда, люди там остались целы, а нас хватило здесь только на 15 дней, но мы еще мечтаем встретиться с союзниками и поменяться хотя бы часами.

Война постепенно заканчивается!

Наши к немцам в окопы ходят, уговаривают к нам идти, побеседуют друг с другом и расходятся. Вчера иду по улице, вижу два фургона – это фрицы к нам приехали насовсем, рады, смеются, я тоже им улыбаюсь. Сегодня они ходят по улице, беседуют с нашими солдатами – настоящий праздник.

Уже несколько дней нет стрельбы, тишина и покой. Только слева слышна далекая канонада, это наступают войска 2-го Украинского фронта, и над головами проходят десятки пикирующих бомбардировщиков, но нас это уже не касается.

Все! Конец 2-й части!

С 9 по 12 мая мы наступали, преследуя не капитулировавшие части фельдмаршала Шернера, но догнать их мы не смогли. 9 мая мы вошли в Чехословакию. О, если бы вы могли видеть, как Чехословакия встретила победителей. Это были цветы, цветы и улыбки. Мы проходили городами, поселками, и тысячные толпы рукоплескали нам, засыпали нас цветами. Маленькие дети беспрерывно несли их и дарили каждому солдату.

Мы вспоминали Латвию и те взгляды, которые дарили нам латыши. Здесь совсем не то, совершенно ничего похожего, по-моему, за всю войну только здесь, далеко от Родины, так замечательно проходят дни. Мы за три дня прошагали около 150 километров, и я точно не знаю, где находимся: по-моему, в каких-то Силезских горах.

Небольшой немецкий поселок, отцветают яблони, груши, земля побелела от цвета, шумят горные речки с холодной как лед водой, а кругом возвышаются зеленые горы. Пытаюсь разговаривать по-немецки: настоящее время освоил, а прошедшее и будущее еще нет. Девушка одна, дочь нашей хозяйки, Эдит, меня обучает: сидим на крылечке и беседуем, а к вечеру голова пухнет от разговоров.

Вчера было воскресенье, и я уже с другой знакомой девушкой (зовут ее Анлиз) поехал кататься на велосипедах. Едем, смеемся, я вопросы задаю, она отвечает, а дорога вниз идет (кругом горы), так с ветерком километров шесть и пролетели. Она говорит: «Наиз», и когда обратно поехали, я и осрамился: она, девушка, маленькая, тоненькая, жмет на педали, колеса крутятся и пестренькое платьице все дальше и дальше от меня, я жму на педали – колеса не крутятся. Жара, ноги отваливаются. Слез с велосипеда, да и вез его почти всю дорогу: чтоб на велосипед еще в этих горах сесть – никогда! Вот на машинах здесь еще ездить можно: пищит, трещит, а все-таки в гору влезает.

Недавно был в немецком городе, не тронутом войной и русскими солдатами. Хорошо, сколько зелени, сколько цветов, и на публику поглядеть приятно – какие костюмы. Даже в поселке, очень маленьком, где мы живем, ежедневно метут улицы и каждый вечер их поливают.

Я приеду домой, и все будет не так; но здесь все чужое, и в душу заползает тоска. Пора домой! Однако войну мы кончали последними и, вероятно, последними поедем домой. Те, кто остался в Курляндии, наверное, уже уехали на родину.

Таська, во имя Родины я объезжаю Европу.

Чехословакия завалена абрикосами. Столица Словакии – Братислава заплевана косточками. Абрикосы продают на рынках, в магазинах, на улицах. А мне хочется на Волгу, пусть без абрикосов и без персиков.

Я осмотрел столицу Моравии – Брно, где купался в одном из красивейших бассейнов Чехословакии. Потом загорал на солнышке на берегу голубого Дуная, где лежал и смотрел на красивую Вену и на взорванные мосты, и понял, что лучше, чем на Оке, пляжей, кажется, в Европе нет.

Я любовался красивыми памятниками и дворцами. Вена цела, но если присмотреться, то многие здания стоят без стекол и в трещинах, как после землетрясения. Знаменитый собор Святого Стефана, былое украшение Вены, стоит с выбитыми стеклами, весь покрыт пылью окрестных разбитых кварталов, и когда смотришь на него, то в душе все замирает от прелести, былой прелести. Знаменитая Опера зияет пустыми впадинами окон, внутри все выгорело.

А какие висели мосты над Дунаем: четыре лежат в воде, один цел, он похож на Крымский мост в Москве, правда, в несколько раз больше. Но хороша только Вена, а об Австрии рассказывать больно-то нечего. Это не «маленькая красивая Латвия» (так ее называли латыши), похожая на Германию.

Относительно людей – не поймешь, самые разнотипные: и тонкие немки, и здоровенные чешки, и австрийки всех мастей и пород. А вот русскую женщину во всей Европе узнаешь сразу по ее бюсту. Как много еще наших девушек мыкается здесь по городам и поселкам.

Сейчас живу в курортном городке Баден: красиво, все красиво, но я все бы отдал, чтоб прекратить осмотр Европы. С каким бы удовольствием я уехал бы в грязные, захудалые родные города. Не дай бог во имя Родины осматривать еще Болгарию.

На протяжении четырех лет Миколка в каждом письме задавал вопрос: «Когда же конец?» И вот теперь мы произносим ту же фразу: «Когда же конец?»

Глупо писать, что на войне было лучше, но ведь то была война. Четыре года живя в лесу, я был свободен. А вот в условиях города жить в казарме, не имея местных знакомых, – ужасно.

Сегодня воскресенье, выходной, но куда пойдешь? В город? Что там делать, не зная языка?

Я часто бываю в Вене, изъездил ее и на машинах, и на метро, и на трамваях, но это все по делам, а гулять туда ехать уже не хочется, там усугубляется чувство подавленности. Сейчас лето, город полон народа, все красиво одеты, а ты даже поговорить ни с кем не можешь: смотришь, как дурак, и все. А смотреть ох как надоело.

Я всегда вам писал о людях и об их жизни. Из Австрии я еще, кажется, об этом ничего не писал. Недавно на Южном вокзале Вены стою на площадке вагона (возвращался в Баден) и разглядываю публику: вдоль поезда идет замечательно одетая девушка, по фигурке вижу, что русская (я не шучу, таких в Германии и Австрии нет). Точно, подходит и говорит: «Разрешите». Я сказал ей, что заранее понял, что она русская, и объяснил, почему. Часа полтора не было паровоза, полтора часа мы с ней ходили по перрону и болтали. Она, конечно, военная, они все здесь разоделись в трофеи, вид подходящий стал. Но я хочу сказать другое: вот она, грамотная, даже очень, рассказала мне, почему здесь жарко, почему в Чехословакии холоднее, какие горы кругом, какие хребты, где проходят и много чего другого.

А потом, когда ехал в поезде и стоял у окна, глядя на страшные разрушения, которые произвели американские бомбежки, ко мне подошла скромно одетая девушка (в этом отношении вы вне сравнений, я до конца жизни буду помнить зиму 45-го года и Марину Алексееву в заплатанных валенках), мы разговорились: она чешка, окончила 10-летнюю среднюю школу, жила всегда в Австрии, хотела учиться в университете – помешала война, пришлось работать. Сейчас хочет уехать в Прагу, где есть дядя. Она считает, что здесь люди жить нормально уже никогда не будут. Разговаривали по-немецки; говорить трудно, но мы говорили. И вот параллель: в этой чешке было что-то женственное, мягкое, даже немецкий язык, наполовину мне непонятный, было приятно слушать. А в той русской чего-то женского уже нет!

Помните, Симонов в пьесе «Так и будет» устами полковника сказал, что хорош тот человек, который не видел войны. Это он ответил девушке, которая жалела, что не видела войны.

Писать перестал всем. Написал Орловой, думал увидеться с ней здесь, но ответа нет.

«Война» продолжается!

Едим австрийский виноград. Здесь все засажено виноградом, это хлеб австрийцев. Виноградники тянутся на десятки километров вдоль всех шоссе. А каких только нет сортов: и белый, и желтый, и черный, и фиолетовый, в Крыму таких нет. Но знаете: ни виноград, ни абрикосы, ни персики удовольствия не дают; наслаждаться ими приятно только в соответствующей обстановке, при полной свободе. Когда-то на яхтах, в походах, мы с удовольствием ели зеленые кислые яблочки.

Люди едут домой в отпуска, но лично меня это не интересует: единственная мысль – совсем домой. Выходит, к фрицевским огурчикам я опоздал, ну засолите – все равно приеду. Скоро осень, а ведь я весной все побросал: и шинель, и плащ-палатку, в общем, к отъезду подготовился полностью. Когда в резерве нас возили по городам Германии, у меня был только небольшой чемоданчик, костюм гражданский, и тот домой отослал, а друзья здесь в выходные дни в гражданском ходят. Все мои ценности – это бинокль, двое часов да куча открыток.

А интересно получилось: те, кто воевал, ничего не имеют, а у людей в радиодивизионе чего только нет, какие у них чемоданы всякого барахла, целые коллекции немецкого ширпотреба. Радиодивизион (он обслуживал фронт) за 4 года войны не потерял ни одного человека, даже раненых не было. А вот девушек в положении они много в тыл отправили, так что видите: на войне были части, которые давали прирост населения. Обслуживающие шли сзади и собирали то, что втаптывали в грязь мы. Я не хочу хвалиться, что я воевал, но могу сказать с чистой совестью, что прожил 4 года под землей с теми людьми, которые воевали, я пережил все вместе с ними. И вот, по-настоящему воевавшие люди, перед которыми были богатства Германии, ничего не имеют. Только 9 мая они подумали: «Неплохо бы хоть костюмчик домой захватить». С каким теплом я буду их вспоминать всегда, и как неприятно мне сейчас жить с этими, извините за выражение, шакалами, которые писали письма с фронта и собирали барахло после нас. В книгах этого никогда не напишут, ибо без тыловых армия воевать не может.

Посылаю несколько открыток! Смотрите! Я живу в том городе, где пруд красивый с лодочкой сфотографирован. Это Баден. Живу, как в зверинце, звери из угла в угол ходят по клетке, а я так же хожу по комнате. Хоть бы обратно, что ли, воевать с кем – с удовольствием бы в Японию поехал. Вот тебе и конец войны!

Напишите, кто вернулся домой, где Миколка, я в Германии от него писем уже не получал. Где он? Может, в Японию подался, дай бог.

Недавно был на концерте в Вене, в королевском дворце, в честь командующих войсками СССР, США, Великобритании и Франции. Присутствовали все командующие. Это было исключительно интересное зрелище: у входа, на площадках, стояли часовые всех стран, кругом красовались союзные флаги, а каких только не было офицеров, каких тут не было орденов. У дворца стояли сотни блестящих машин – ни один офицер не пришел пешком и не приехал на лошади, как бывало в дивизии. Выступала наша Украинская капелла: им так хлопали, такой теплый прием. Были довольны все!

Ровно 4 года, как я уехал из дома! 15.9.41 года я сидел на подножке вагона, мимо промелькнули Мыза, Ройка – я был свободен, и на душе было легко. Четыре года я был свободен в своих действиях и поступках, а сейчас схожу с ума. Я не знаю, что желать, – я не выдержу жизни в казарме. Четыре года я получал благодарности, а сейчас одни неприятности. Ну, пусть выгонят, я к этому готов.

Когда-то в Германии я учил немецкий и уже разговаривал, а вот уже месяц, как слова по-немецки не произнес. Разве что, когда в Вене бываю, адреса иногда спрашиваю, теперь в Вене ориентируюсь лучше, чем в Москве. Интересно кататься ночью по разбитому городу: едешь, только фары автомобиля освещают путь, и ярко выступает вся катастрофа когда-то красивого города: ты видишь не дома, а только асфальт мостовой и собранные два высоких вала из битого кирпича по сторонам. Можно ехать километр, десять, двадцать по улицам, по маленьким глухим переулкам, и везде на переднем плане, в свете фар – только битый кирпич. Чтобы убрать его весь, нужны тысячи машин, а Германия и Австрия сейчас не имеют ни одной. Правда, и дома стоят, и в них живут люди, я не знаю, что нужно, чтобы сровнять такой город с землей.

В Сталинграде была война, а вот в Дрездене ее не было, но люди, которые видели оба города, говорят, что Сталинград выглядит лучше. В Дрездене, этом ранее красивейшем городе Европы, домов нет абсолютно. Там нет ни домов, ни мостов через Эльбу, ни улиц, ни переулков – только щебень и пыль. Американцы бомбили Дрезден всего три раза, но бомбили непрерывно по 10–12 часов, до пятисот самолетов. Погибли лучшие города Европы. Во Франции и Англии такого нет: наши были в Париже – не то что здесь!

Годиков через десять интересно будет сюда приехать, посмотреть; не улыбайтесь – это легче, чем добраться до Алма-Аты. Имея медаль «За освобождение Праги», да не навестить этот город. Таська, учи немецкий: Прагу я вам покажу, а Вена и Будапешт по пути, а обратно Бреслау, Краков, Львов.

Домой я вырвусь!

Стало холодать, начинают идти дожди. Вы писали, что было плохое лето, а здесь с апреля по сентябрь стояла изумительная погода, но нам она была не нужна, впервые за пять лет. Я радовался только в мае и июне, а дальше началась тоска. Сейчас холодно, а я в мае все побросал, так и хожу без шинели. Вспоминаю, как когда-то на войне мы спали в шубах и в валенках; жалко, что в шубе уже не походишь!

Таська, мне писать нечего, так отвечай хоть на вопросы: кто приехал, их вид, мысли, желания. Выходит, многие домой не собираются, но я, конечно, никогда не мыслил оставаться здесь. Два года как мне пытаются третью звездочку на погоны прицепить, что могло бы помешать возвращению домой, но я не ругался, уладил мирным путем. Когда был в резерве, мне много должностей предлагали, но я категорически заявил, что все равно в армии не останусь. Направляли в Чехословакию работать в посольстве, но выяснилось, что нужен майор. А в радиодивизион, служить начальником радиоотдела ЦГВ, меня уговорил генерал Алисковский, пообещав, что при первой возможности демобилизует. Этот генерал, оказывается, был вместе с Игорем Пузыревым на Калининском фронте и хорошо его помнит. В радиодивизионе я исполняю должность инженера: станции все поставлены на консервацию, и меня пытаются законсервировать. Но это не выйдет.

Таська, как ни печально, на твой взгляд, но я, кажется, прощаюсь с этой страной и скоро поеду домой. Генерал дал согласие.

25.10.45

Собирался домой, но не демобилизовали. Я продался и уезжаю в Чехословакию. Осталось дело за Коневым: если он подпишет мою демобилизацию, то я еду не на Будапешт, а на Прагу.

Дело обстоит так: в Чехословакии наши захватили берлинский, лучший в мире телевизионный завод, где и сейчас работают немцы, и есть постановление правительства к 1 января 1946 года перевезти институт в Москву. У нас был представитель оттуда, и демобилизуют только желающих работать у них.

Ерунда получается: гражданской одежды у меня никакой, недавно даже последние хорошие военные брюки променял.

Значит, Румынию не увижу, потому что отсюда возвращаются в Россию обычно через Будапешт и Яссы. Правда, там нищета, и даже клопы с тараканами есть, а в Австрии понятия не имеют об этих животных.

Пока жизнь идет, как прежде, – ездим иногда коллективно в Вену. Недавно смотрели футбольный матч: играли команды оккупационных войск СССР и Англии. Смотреть было очень интересно: кругом национальные флаги четырех стран, французский оркестр исполнял все гимны, музыканты в какой-то смешной форме тирольских стрелков. Наши выиграли со счетом 7:1, ну, об этом в газетах писали. Потом играли американцы с французами в регби, это какое-то смертоубийство, абсолютно непонятное.

15 ноября я снова стал гражданским лицом! Как хорошо чувствовать себя свободным. В октябре многие уехали в Чехословакию, а я демобилизован не был. Снова пришлось ждать. В это время у меня завязалось очень интересное знакомство, а именно с главнокомандующим оккупационными войсками в Австрии генерал-полковником Курасовым. Его сын служил у нас в радиодивизионе, молодой парнишка, обычный радист. Папа хотел его демобилизовать под марку телевизионного института и отправить со мной в Чехословакию. Меня приглашали на семейные советы, иногда просто к чаю, 8 ноября я присутствовал на семейном просмотре новой, присланной к празднику, кинокартины «Без вины виноватые». За мной обычно генеральша присылала лучшую в Австрии машину, которую, конечно, в военном городке, где мы жили, знали все. Было приятно! Генерал в это дело не ввязывался, делала все мама, только несколько раз он выходил к чаю, обсудить деловую сторону поездки. Когда первая моя попытка расстаться с армией не удалась, генерал обещал после удачной демобилизации отправить нас в Судеты на собственной машине (у него две машины в Москве и две в Австрии, не считая «Виллиса»).

14 ноября я пришел к генералу и доложил, что свободен и могу ехать на все четыре стороны. Сын у него болел, но, выполняя свое слово, генерал сказал, что я могу отправляться, машину он пришлет.

В Чехословакию мы собрались ехать с приятелем, который также демобилизован. Лежим в дивизионе на койках и ждем, проходят сутки – генеральской машины нет, проходят вторые – нет. Я предлагаю Сергею ехать на Будапешт и далее домой, принимаем такое решение и ложимся спать. В два часа ночи дежурный по дивизиону меня будит и зовет к телефону. Звонит адъютант генерала, подполковник, и говорит, что машина двое суток стоит полностью заправленная и что ему от генерала сильно попало за то, что мы не уезжаем. Я отвечаю, что машину мы не видели; подполковник обещает, что через 30 минут он ее пригонит нам, а дальше мы можем распоряжаться ею, как хотим.

В три часа ночи машина уже была у нас, а утром мы с Сергеем начали свое послевоенное турне. В последний раз посмотрели Вену и повернули на северо-запад, где на горизонте виднелись горы, за которыми была Чехословакия.

Первая неприятность с нами случилась на границе: войска из Чехословакии выведены и проезд разрешен только по пропускам начтыла и начштаба оккупационных войск. Я два часа доказывал, что едем на машине главнокомандующего и с его разрешения, – наконец с большим трудом пропустили.

Вторая неприятность произошла в первую же ночь в чешском городе Табор – у нас возле хорошей гостиницы выкачали весь бензин из бака машины. Остался только в двух запасных канистрах, но до Праги хватит.

Ехали прекрасно, не торопясь, останавливаясь во всех городках, красивых поселках, посещая маленькие ресторанчики. Отдыхали, полностью наслаждаясь новизной обстановки, а главное – свободой.

Проехали Эльбу. Когда-то мы мечтали о встрече здесь с союзниками. Встретились, но не мы лично, теперь хоть на речку посмотрели!

Через трое суток, к вечеру, с высокого берега Влтавы мы увидели Прагу с десятками красивых мостов через реку. Переночевали в гостинице и целый день мотались в поисках бензина; с трудом в 20 километрах от Праги нашли какие-то оставшиеся склады, где нам дали бензин. Время потратили, и город пришлось посмотреть только из окон машины.

После ослепительных улиц Праги, этого «золотого города», как он назван в немецком фильме, я попал в глухие горы – тут среди ущелий спрятался маленький телевизионный институт. Замечательное, красивое трехэтажное здание с огромными окнами стоит в узком ущелье, где внизу летом бурлит горная речка, а нынче все засыпано снегом.

Сейчас шел домой: кругом тишина, падает снег, все засыпано им, нет ни полиции, ни милиции, ни военных. А у вас, говорят, даже в больших людных городах ночью ходить страшно.

Сегодня познакомился с соседями: поднялся на второй этаж, живут чехи, начинаю разговаривать по-русски, они кое-что, кажется, понимают (языки немного схожие), отвечают по-чешски, я ничего не разберу. У них девочка, тринадцати лет, понимает, когда я по-русски спрашиваю, потом между собой поговорят, и она мне отвечает по-немецки, в общем, разговор идет на трех языках. Смех! По-немецки чехи говорить не желают принципиально, понимают все, но говорить ни за что не будут. Мне это кажется смешным, и я нарочно иногда веду разговор на немецком, это их злит, но из уважения к русским приходится отвечать.

В институте все демонтировано, заколачивается в ящики и готовится к погрузке. К Новому году будем дома, мне предложено лететь самолетом.

Здесь наши столько мебели красивой набрали, и все имущество разрешено погрузить в эшелоны. Из-за этого знакомый капитан предложил мне вместо него остаться начальником отдела кадров, а затем прилететь в Москву самолетом. У меня барахла нет, и я дал согласие. Трястись в поезде не хочется, а самолетом, думаю, эшелоны догоню.

Мне приходилось видеть и руины Карфагена и Самарканда. Я осматривал омытые кровью твердыни Соловецких островов и Дубровника. И как на спиле старого дерева легко можно разглядеть годовые кольца, я различал лишь столетние кольца кровопролитий.

Попытка пройти дорогами отца – бессмысленна, уже по одной лишь причине, что нет мотивации.

То есть нет такой мощной мотивации.

Праздное любопытство, авантюризм, удовлетворение собственного тщеславия? Может быть!

Но эти строки последние, которые я пишу для этой книги. И я могу честно ответить, что во всех небольших сценках и эпизодах, описанных во второй части этого эссе, я ощущал фантомную боль.

Объясняю: во всех описанных ниже эпизодах мне мнилось, что мы с папой рядом.

Но мне хотелось пройти дорогами отца 1941–1946 гг. рядом с ним и ощущать его рядом с собой в моих несуразных, а подчас смешных поездках.

Потому что, если ты сумеешь постоянно ощущать дорогого тебе человека рядом (а этому надо учиться!), жизнь будет постоянным праздником.

И фантомные боли останутся в фантомном мире.

Шура закончил свою войну лишь в начале сорок седьмого, но не очень жалел об этой задержке, а скорее радовался: лишние полтора года дали ему полноценное офицерское звание – лейтенант, орден Красной Звезды и право поступать в университет, несмотря на сгинувшего неизвестно где, а точнее, известно где, отца.

В сороковом Шуре было четырнадцать, и на всю жизнь он запомнил, как в последний раз видел отца. Был ясный выходной день, светило солнце, Шура возвращался со стадиона «Водник» с Костей Барабановым, новым чемпионом города по теннису, и несколько удивился, почти столкнувшись у крыльца своего дома с отцом в сопровождении двух незнакомцев, одетых в стандартные страшные длиннополые серые летние пальто.

Отец, выдающийся конструктор-кораблестроитель, автор десятков книг, заметно волновался, поправляя очки на переносице безымянным пальцем левой руки.

– Шура, – обратился он к сыну, – маме и бабушке скажешь, что я скоро вернусь. А если что – помни: у тебя есть не только мама и папа, а и бабушка с дедушкой. Культурным можно считать лишь того человека, который помнит, что было до него, и думает о том, что будет без него.

Все как-то замешкались и остановились. Василий Карлович, отец Шуры, поднял голову и увидел за оградой соседского палисадника женщину, склонившуюся над клумбой.

– Вера Николаевна, какие у тебя обалденные цветы! Вера, скажешь моим?

– Скажу, Вася, скажу. А эти товарищи наши или из Москвы?

– Из Москвы, Вера.

– Это плохо. Очень плохо.

Последние слова расслышал только Шура.

Состав был литерный, секретный и остановился не на Московском вокзале, а на Сортировочной станции, за несколько километров от города. Долго выставляли оцепление, а потом пропустили сквозь него Шуру с таким напутствием, что хотелось все забыть и бежать домой без оглядки.

После трех лет отсутствия понять, почувствовать, что через час-два, ну, через три он протопает по булыжным мостовым, которые помнят его шаги, ощутит запах полыни из родных оврагов, будет стоять на знаменитом волжском Откосе, вид с которого не с чем сравнить, и дышать воздухом Волги!

Когда он промаршировал мимо Московского вокзала, часы показывали три. Через пятнадцать минут напротив горсовета, бывшего Главного ярмарочного дома, вскочил на заднюю подножку трамвая. Дребезжа на стыках рельсов, тот уверенно потащился через Оку в город. Шура висел, держась за деревянный поручень на нижней ступеньке задней площадки, и радостно смотрел, как оттуда, где Волга уже соединилась с Окой и, широкая, перетекала через горизонт, выползало алое светило.

От Черного пруда он шел уже не торопясь: здесь ему были знакомы каждый двор, каждая воротина, подпертая сломанной оглоблей, каждая водоколонка. Шура даже остановился около одной, на углу Грузинской, попил и ополоснул лицо и шею. Во двор он вошел с Белинской, с трудом открыл тяжелую калитку, висящую на одной петле, и зашагал мимо соколовского дома, вдоль молоденьких, но уже рослых кленов, которые он сажал с мальчишками десять лет назад. Шура уже видел окна своего дома, и крыльцо, и веранду. На веранде стояла мама, она улыбалась и плакала.

– Мама! Ты почему не спишь? Ночь на дворе!

– Я недавно проснулась. Я чувствовала, что ты приедешь!

Знаете, как пахнет бедность? Нет, не грязным телом и не дешевым табаком, не луком и не селедкой. Бедность пахнет свежевыстиранной, непросохшей и непроглаженной одеждой: чистая белая рубашка, с серым оттенком, чуть-чуть влажная, чистые штаны-шаровары, с утяжеленными мокрыми швами. Кроме всего прочего, бедность – понятие субъективное. Это ощущение возникает внутри человека, он пытается бороться с ним. Тогда и появляются вымытые полы, вытертая и выскобленная до белизны, прожженная утюгом столешница, залепленное замазкой, треснутое стекло, карта мира в виде двух полушарий на бревенчатой стене и ничего лишнего.

Шура был очень чувствителен к запахам. Он мог различать даже те, которые многим недоступны: запах смерти, или страха, или вообще удивительный запах болезни, состоящий одновременно из неуверенности, кислоты и усталости. Шура безошибочно определял, кто симулирует, а кому срочно надо к врачу.

Запах бедности, который назойливо доходил до Шуры от его новых соседей, был внове для этого дома и этого двора, сформированного пятью большими деревянными двухэтажными домами, построенными в конце двадцатых годов крупными инженерами и профессорами-водниками на кооперативной основе. Здесь, во дворе, имелись не только детские качели и барабан с песочницей, но и волейбольная площадка и даже травяная лужайка для игры в крокет. Здесь в квартирах убирались домработницы, а детей лечили частные врачи Пальмов и Симолин.

Новые соседи появились недавно, по словам мамы, с год назад, в порядке уплотнения. Во время войны уплотняли многих, особенно не церемонились с семьями, в которых были репрессированные. Беженцы с Украины, Белоруссии, эвакуированные из блокадного Ленинграда – ими был заполнен город, и возвращаться к себе они не торопились.

Семья новоявленных Шуриных соседей состояла из Дуняши, маленькой молчаливой трудолюбивой женщины, которая работала с утра до вечера в Оперном театре, пытаясь кое-как содержать семью. В Оперном она была уборщицей, прачкой и белошвейкой и еще подрабатывала на Сенном рынке, откуда регулярно приносила то кусок рубца, то сумку картошки, то воблы, то семечек. Муж ее, Александр Иванович, был инвалид без обеих ног, но с двумя орденами Славы; с утра он, чисто выбритый, на подшипниковой тележке «вставал» у проходной Оперного театра и тихонько мурлыкал арии из всех ведомых и неведомых опер – где только он их выучил? К вечеру его, пьяненького, привозили мальчишки во двор и оставляли, пристегнутого ремнями к тележке, спать около крыльца. Был у Дуняши с Александром Ивановичем десятилетний сын Колька. Колька-инвалида – звали его все во дворе, чтобы не путать с другим Колькой, Колькой-лысеньким.

Колька-лысенький и Колька-инвалида считали себя закадычниками. Это означало, что они не просто друзья – у них было и общее имущество: три склада и штаб.

Первый склад у закадычников находился под крыльцом у Кольки-инвалиды. Там они хранили свой самый несерьезный игровой инвентарь: биты и чушки для городков, лапты для игры в чижа, ходули большие и малые, водилку с колесами. Об этом надо поподробнее. Любое колесо: велосипедное, крышка выварки, обруч от бочки, а самое лучшее – большое чугунное кольцо с печки-голландки – можно катать крючком-водилкой, сделанным из проволоки-катанки. Сначала от ржавой бухты толстой катанки отрубается кусок с метр длиной. Потом он отжигается на костре, чтобы стал мягким. Из него сгибается крючок на одном конце и ручка на другом – так получается водилка.

Под крыльцом хранились и луки со стрелами, и мечи, обитые жестью, и щиты из фанеры, и копья, и дротики, и просто половинки кирпичей.

Но главный склад мальчишек был в сарае-дровянике Кольки-лысенького. Мать доверяла ему ключи от сарая, потому что он ходил за дровами и в погреб. В сарае у пацанов хранились уже настоящие ценности. Во-первых: полтора велосипеда – один полноценный, на нем можно было кататься, правда, он был дамский, с низкой рамой, восстановленный, с остатками красивой розовой сетки, закрывающей задние колеса. Это было даже хорошо: Колька-лысенький был небольшого роста, и на взрослом велосипеде ему приходилось бы ездить под рамой. Вот для второго велосипеда пацаны никак не могли подобрать руль. И рама, и вилка, и оба колеса отличные: камеры заклеены, восьмерки выправлены специальным ключом для спиц, а руль подходящий нигде не могли найти. Чуть ли не через день они обходили все местные свалки: и за Сенной в Татарских оврагах, и в Лапшихе, и в Пушкинском садике, куда свозили разный мусор и отходы производства с заводов. Там, кстати, можно было найти авиационную резину для рогаток, а иногда даже такую ценность, как подшипники для самоката.

С самокатами у закадычников тоже была проблема: у Кольки-лысенького хороший полноценный самокат на трех подшипниках, а у Кольки-инвалиды имелся только один маленький подшипник, который никуда не присобачишь. Зато у него были настоящие финские санки, не финки-железки, согнутые из полудюймовой трубы, а фирменные, с деревянной наборной сидушкой и тормозом-скребком. Правда, у санок было отломано одно лезвие, но дядя Леля из углового дома обещал к зиме приварить новый полоз у себя на заводе.

Вообще с зимним оборудованием все было в порядке: двое лыж со скобками и полужесткими креплениями; новенькие, в коробках крепления «ротофелы» и «кандахары», но под них нужны были специальные дорогие ботинки, или норвежские, или американские; были три пары коньков-снегурок, два десятка железок-черепиц, и ржавых узких, и оцинкованных широких. Если у такой железяки загнуть один из концов двойным замком и закрепить потом на валенок, то можно, отталкиваясь другой ногой, катиться по утрамбованному снегу или наледи не хуже, чем на коньках.

Но гордостью закадычников были две «рулетки»: это небольшие деревянные платформы, сколоченные из двух досок и поставленные на два конька сзади, а впереди, в прорезанную дыру, вставлен руль с направляющим коньком, да еще между коньком и платформой заряжены две или три пружины от матраса для амортизации. Если разбежаться и запрыгнуть на эту платформу-рулетку, поджав ноги, то можно пролететь со свистом и тридцать, и пятьдесят метров под горку.

Третий склад находился у ребят на чердаке дома, где сушили белье. Чердак запирался на ключ, и попасть туда незаметно было нелегко. На чердаке хранился общий инструмент: пассатижи, кусачки, ручная дрель, коловорот и прочий инструмент, а также куски кожи и резины для рогаток, медная проволока из трансформаторов и другие ценности, которые держать в сарае было рискованно.

А самым секретным объектом у друзей являлся штаб. Ребята с год назад заприметили заброшенный сарай, которым никто не пользовался и который был забит всякой рухлядью, вроде изодранных кресел, диванов и сундуков с журналами «Нива». Они его тщательно обследовали: расшатали, оторвали и раздвинули доски в стене, проникнув в соседний сарай, принадлежавший Марии Александровне, хозяйке-соседке Кольки-инвалиды. В этом сарае порядок: вдоль одной стены стояла двухрядная поленница дров, напиленных и наколотых на два года вперед, а вдоль другой – стеллажи из неструганых досок, заставленных книгами, которые таскал и расставлял сам Колька-инвалида: ведь вселили-то их с матерью в бывший кабинет-библиотеку пропавшего хозяйкиного мужа.

Но путь пацанов лежал дальше: отодвинув полупустой буфет с банками из-под варенья и отодрав очередные две доски, они пробрались в барабановский сарай с дырявой крышей, через которую и вылезли наружу.

Двери в заброшенный сарай мальчишки заколотили крест-накрест четырьмя досками: так у дружбанов образовался самый что ни на есть засекреченный штаб. Тут у них хранились карты, планы, документы, два финских ножа (перочинные они носили с собой и рогатки тоже), один «эсэсовский» нож со сломанной ручкой, но с немецкой надписью на клинке «Адольф Гитлер» и пулемет «Максим» без одного колеса, но с тремя коробками пулеметных патронов.

Недолго гулял и куролесил Шура; помывшись, побрившись и убрав поглубже в сундук свою армейскую форму вместе с наградами, он оделся во все цивильное: полотняные брюки, белую рубашку с распахнутым воротом и бежевые комбинированные штиблеты. Долго Шура с мамой и бабушкой пил чай, узнавая городские и дворовые новости: кто погиб, кто без вести пропал, кто инвалидом пришел с войны. А одноклассников-то не осталось в живых никого. До полудня Шура ходил по двору: по гостям, по друзьям, по соседям – где чаю выпьет, где рюмку, а где просто пять минут посидит, погрустит. Многих дома не оказалось – день был будний.

После обеда он сходил в военкомат и встал на учет, затем принялся не торопясь разбираться на веранде, где были свалены в огромные штабеля, под потолок, связки книг – остатки отцовской библиотеки. Мама последние два года писала, что регулярно продает книги какому-то Смирнову – тот раз в два-три месяца приходит, не глядя набивает мешок и платит тысячу рублей. Не ахти какие деньги, но все равно подспорье. Да и непонятно: кому они теперь понадобятся, эти книги, их вон целый сарай, да веранда забита, да и в квартире книжные шкафы, расставаться с содержимым которых никак нельзя.

Сейчас Шура радовался, что книг осталось много, что мама не все продала: через книги он ощутил связь с папой, которого уже начал забывать. Отдельные книжки он доставал, развязывая стопки, гладил корешки, разглядывал картинки, и напряжение войны только теперь начинало отпускать, уходя в небытие, оставляя Шуру свободным и опустошенным.

Весь день, и когда ходил по двору, и по дороге в военкомат, и эти несколько часов на веранде, Шура ощущал не просто пристальное, а какое-то заинтересованное внимание соседского мальчишки Кольки. В конце концов Шура окликнул его:

– Ну-ка, сосед, иди сюда! Хватит под верандой прятаться. Пора знакомиться.

Пацан довольно шустро выкарабкался из-под веранды и, пробравшись в дыру под крыльцом, резво прошлепал по ступенькам:

– Чего звали?

– Меня все зовут Шура. Ну, ты можешь звать Александр Васильевич. А тебя?

– Колька-инвалида.

– Почему «инвалида»?

– А потому что во дворе есть еще Колька – Колька-лысенький. Он живет в угловом доме, и мы с ним закадычники.

– Откуда ты с родителями к нам прибыл?

– Из Питера. Ленинградские блокадники мы!

– Ну, Николай, давай сбегай за отцом. Скажи ему, чтобы не напивался – я жду его для знакомства.

Шура с Александром Ивановичем беседовали, сидя на веранде, до позднего вечера, сначала выпив весь Шурин спирт, что был во фляжке, – граммов триста, а потом просто пили кипяток и курили. Судьба Александра Ивановича была удивительной, как, впрочем, и большинство человеческих судеб в эти страшные годы.

Перед войной он был доцентом Ленинградского университета и готовил докторскую диссертацию. На фронт попал в звании майора и в должности редактора армейской газеты. Глупый конфликт с командиром по политическим мотивам – штрафбат – легкое ранение – рядовым в пехоту – два ордена Славы – осколочные ранения в ноги – ампутация – год в госпитале – своих нашел здесь, в Нижнем, в Бурнаковских бараках, – после пожара, год назад, дали эту комнату.

Уже через день Шура оформил все документы в университете, где был сразу зачислен на первый курс биофака и принят на работу инженером-лаборантом. Должность совершенно непонятная: то есть ответственность как у инженера (все-таки офицер, командиром был и ответственность на себя может взять), а вот зарплата как у лаборанта – самая мизерная. Правда, Шуру сразу включили в августовскую орнитологическую экспедицию. Там Шура должен стрелять разных птичек, а ученые-биологи будут их обмерять, потрошить, а главное, зарисовывать акварельными красками и гуашью, стараясь передать истинные «живые» расцветки оперения и глаз пичужек, пока они не остыли. Однако эта экспедиция была впереди, а пока на него свалилось море работы.

Последние полтора года, в армии, Шура выполнял полусекретный приказ командования и охранял в маленьком городке в Альпах, название которого ему приказано было навсегда забыть, лучшую в мире типографию. По крайней мере оборудование и отработанные технологии были уникальными.

От нечего делать командование печатало изредка в этой типографии разные замечательные книги: то «Василия Теркина» с рисунками Верейского, то «Сказки» Гауфа, то двухтомник «Консуэло» в совершенно фантастическом и необычном оформлении на дорогих эстетских сортах бумаги: или «верже», или «лен», а то и с водяными знаками. Название издательства, время и место в выходных данных книги при этом отсутствовали, их заменяла одна скромная, но многозначительная фраза: «набрано и отпечатано под наблюдением майора Кузенкова А. В.» – это был творческий псевдоним Шуры там, в Европе.

Командование доверяло Шуре, точнее, его вкусу. Советовались с ним по любому пустяку. Шура давно мог бы стать и капитаном или даже майором, но чем выше звание, тем труднее было бы уйти на гражданку после войны, и он буквально умолял своего генерала не прибавлять ему звезд. Тот понимал лейтенанта, брал его в поездки с собой по окрестным замкам, где они занимались разбором коллекций картин, бронзы, фарфора, мебели. Все, что отбиралось, грузилось в контейнеры и отправлялось на Родину. От Шуры требовалось только одно – кивать головой: брать – не брать, нравится – не нравится. Кроме того, Шуре разрешалось за счет Министерства обороны в неограниченном количестве отправлять в Горький на склады городского архива книги по истории, археологии, биологии и другим естественным наукам. Вывозились разного рода гербарии, собрания минералов, бабочек, птичьих яиц, окаменелостей, античных гемм, монет и других земных чудес, подлежащих коллекционированию. Шура не стеснялся, и раз в месяц в далеком родном ему городе получали объемный контейнер с устрашающей надписью: «Документы Министерства обороны! Вскрывать в присутствии представителя».

За полтора года этих контейнеров скопилось около двадцати – они занимали приличное полуподвальное помещение на Свердловке, куда и ходил теперь Шура ежедневно. Вскрывал он эти контейнеры сам, потому что почти в каждом из них имелись небольшие секреты: помимо описи, по которой составлялся акт передачи всех этих книг и коллекций в библиотеку и музей, имелись три-четыре книжки, или рукопись, или альбом с фотографиями, которые после рабочего дня Шура под мышкой любовно уносил домой. Руководство не возражало.

Полтора года вынужденный заниматься в Европе одним и тем же: перебирать и просматривать картотеки и каталоги библиотек, коллекций замков, музеев, университетов, Шура сумел по определенным значкам (плюс, знак восклицания, два креста или простая, как вспышка молнии: «rare!») выуживать из многочисленных шкафов и стеллажей какие-то необычные книжечки. Он от роду не был ни библиофилом, ни книжником, а тут от нечего делать вдруг обнаружил, что существует недоступный для него информационный мир книг с автографами. Он понимал интуитивно, что русские книги с автографами русских людей любым путем должны оказаться в России, он чувствовал, что эти книги являются одной из основ культуры его Родины. Так Шура начал отдельные издания, альбомы и рукописи, что помечались в немецких каталогах как «раритет», тоже упаковывать в контейнеры для отправки.

И вот теперь, спустя месяцы, за тысячи километров от Альп, Шуре благодаря случайному знакомству с безногим Александром Ивановичем открывались странные и замечательные истории, скрытые за каждой закорючкой, памяткой, автографом на книгах, прибывших в контейнерах из далекой поверженной Германии.

Сосед на подшипниковой таратайке теперь по вечерам ждал Шуру на крыльце с потухшей козьей ножкой в изуродованных пальцах и с загадочным выражением лица: смесь любопытства и превосходства, заискивания и покровительства.

Шура быстро взбегал на крыльцо, не глядя, совал сверток с книжечками или альбомом с фотографиями в руки инвалиду и пробегал в дом, чтобы переодеться и умыться. Через некоторое время в домашних брюках, в майке, с бутербродом он выходил на крыльцо, где его ожидал новый сосед с уже готовой лекцией.

– Вы посмотрите, Шура, какая замечательная связь. Вот на этой французской брошюрке, изданной в Женеве в 1865 году и являющейся какой-то библиографией каких-то журнальных статей по римскому праву, написано, что ее дарит князю Владимиру Черкасскому некий А. или Н. Лисаневич, товарищ по лицею.

Замечательных Лисаневичей в начале XIX века было двое: один – генерал Дмитрий Тихонович – герой, в течение двадцати лет державший в кулаке весь Кавказ и прозванный там «Дели-майором» – бешеным майором, пока его в 24-м году не зарезал какой-то горец. Ему на смену пришел Ермолов. А вот автор этих каракулей на обложке брошюры, по всей вероятности, сын другого генерала Лисаневича, Григория Ивановича; в отличие от первого он был белой костью – друг Кутузова, брал Париж, император пользовался его советами; позднее вместе с Аракчеевым он занимался проектами переустройства России. А проекты эти осуществил через пятьдесят лет, только уже в другой стране – в Болгарии, адресат этой брошюрки – князь Черкасский, друг Чаадаева, Самарина, Киреевских, один из образованнейших людей середины девятнадцатого века. Он принял непосредственное участие в освобождении и создании независимого государства Болгарии. Его должны помнить и Плевна, и Шипка, и Тырново, и Габрово. Он создал и утвердил для Болгарии всю систему государственного устройства, по которой она живет уже семьдесят лет. Когда он умер, его гроб был привезен в Москву, и упокоился его прах между могилами Гоголя и Хомякова в Даниловом монастыре.

Инвалид говорил быстро, сбивчиво, но очень логично и законченно, и поэтому все было для Шуры похоже на рассказ из чужой жизни: как будто Гомера читаешь: какие-то имена знакомы, какие-то – нет.

– Шура! Вы посмотрите, – сосед протянул ему, сидя на тележке, хохоча и тыча пальцем, оттиск какой-то журнальной статьи. – Вот уж не думал, что этот Трехзвездочкин тоже был корреспондентом Огарева. А вот здесь черным по белому да по-французски: «Дорогому Николаю Платоновичу».

– Александр Иванович, а кто такой Трехзвездочкин?

– Да это легко! Трехзвездочкин – это Макаров. В библиотеке вашего папаши, а точнее, уже в вашей библиотеке, есть десятка полтора его книг. Это все макаровские словари: русско-французские, французско-русские, немецко-русские, словари латинских выражений и так далее. Знаете, о чем я говорю?

– Да-да! Конечно!

– Так вот, интереснее другое. Ну, для справки: Макаров был чухломским помещиком, но долгое время жил в нижегородском родовом имении Болтина, на дочери которого женился, и поэтому он почти что ваш земляк.

В тридцатые годы я преподавал в Ленинградском институте истории искусств, где сблизился с опоязовцами Тыняновым и Эйхенбаумом. Юрий Тынянов к тому времени уже выпустил свою книгу «Архаисты и новаторы» и очень гордился ею. Книга прекрасная – там есть чем гордиться. Лучше в советском литературоведении не было ничего, ну, может быть, две монографии Миши Бахтина, которые он выпустил под псевдонимами, взяв для них фамилии своих учеников Павла Медведева и Волошинова.

И вот однажды в коридоре института я стал свидетелем замечательного пари, которое было заключено между этими чудесными литературоведами – Тыняновым и Эйхенбаумом – после заявления Юрия Тынянова о том, что, дескать, ученые кормятся от литературы, а сами ничего приличного написать не могут. Я был приглашен в качестве рефери и разбил их рукопожатие. А через год на свет появились замечательный «Малолетний Витушишников» и чудо-роман Эйхенбаума «Маршрут в бессмертие», герой которого – Николай Петрович Макаров, типичный русский дворянин и помещик средней руки со всеми нашими достоинствами и недостатками.

А знаете, Шура, какой национальный недостаток русских? Зависть! У каждой нации есть персональный скрытый, но объективно выраженный на протяжении столетий недостаток. Еврей – меркантилен, татарин – вороват, кавказец – мстителен! Русский – завистлив: не надо мне новой коровы – пусть у соседа корова сдохнет.

Но это к слову, а возвращаясь к роману: Макарову хотелось славы! Сначала он решил стать полководцем, как Суворов. В шестнадцать лет он был лейтенантом, а в двадцать, при подавлении польского восстания, попал в плен после того, как его треснули саблей плашмя по башке. В звании майора ушел он в отставку и уехал к себе в деревню, поняв, что генералами становятся как-то по-другому.

Пять лет Макаров сидел у себя в деревне и выучился виртуозно играть на гитаре: лучше всех в мире! Поехал с концертами: Москва, Петербург, Рига, Варшава, Вена, Париж, Лондон, Нью-Йорк. Он покорил эти города, но до мировой славы не дотянул.

Забросил он тогда гитару, переехал в Петербург и начал писать романы под псевдонимом «Трехзвездочкин». И ругали их, и хвалили. И Писарев, и Кокорев. Неплохие романы, а славы не было. Настоящая слава – это такая, от которой прятаться приходится.

И славы все же Макаров добился, и не прижизненной, сиюминутной, а настоящей, посмертной, «вечной»: уже почти как столетие вся Россия пользуется его словарями, которые он великолепно составил и напечатал в последние годы своей жизни.

Да еще, к слову сказать, выпустил он весьма примечательную книжку «Энциклопедия ума».

Составляя свои словари, Николай Петрович параллельно делал картотеку выписок из книг, которые прорабатывал. Он был не только полиглотом, но и великим эрудитом. Десятки тысяч изречений тысяч авторов из сотен стран. Так родилась эта великая книга, ставшая прототипом сборников афоризмов, которые до сих пор в различных видах издаются во всех цивилизованных странах.

И еще – в «Энциклопедии ума» есть несколько афоризмов, помеченных тремя звездочками.

Бывают дни, так наполненные событиями, что потом, спустя некоторое время, не можешь разобрать, что и в какой последовательности произошло в этот день. Важному событию должен отводиться целый день, а тут получается все как-то скомканно.

Началось с того, что, несмотря на выходной день, Шуру рано утром разбудил Колька-инвалида. Пробравшись через палисадник, вскарабкавшись на завалинку и подтянувшись на руках, он перегнулся через полуоткрытое окно в Шурину комнату и громким шепотом-речитативом задолдонил:

– Дядь-Шур – Дядь-Шур – Дядь-Шур…

– Что тебе? – Шура поднял голову.

– Дядя Толя из соседнего дома привез убитую волчицу и трех волчат. А в мешке у него что-то шевелится. Он велел тебя звать.

– Иди на крыльцо и жди меня, – Шура протер глаза.

Дядя Толя, Анатолий Иванович из соседнего дома, был знатным охотником. Шура помнил, как до войны тот с большой компанией охотников на трех санях, запряженных заиндевевшими «сивками-бурками», въезжал во двор, и на сугроб из саней в ряд вываливались шесть или семь здоровенных волков, около которых вся компания выпивала водку, весело разговаривала и фотографировалась.

Любимой охотой дяди Толи была медвежья. Каждую зиму он брал с компанией две-три берлоги. Под Новый год приезжали к нему деревенские егеря-охотники из Фундрикова, Татарки, Полома – глухих лесных краев между Семеновом и Ковернино – и докладывали о разведанных ими берлогах. В Фундрикове у него был свой дом, бывшая церковная школа или дом священника; дядя Толя приплачивал местным, чтобы за домом следили. Он вообще любил приплачивать, за что его все и везде считали большим барином.

Анатолий Иванович не имел нижегородских корней, поэтому точно про него никто ничего не знал, но старухи говорили, что дед его был суздальским купцом первой гильдии. Только с сынком тому не повезло: стал революционером-народовольцем, да и сгинул в тюрьмах, а вот внук купеческий, Анатолий, стал инженером. Дед выхлопотал ему тепленькое местечко: следить за всеми инженерными коммуникациями царского дворца в Ливадии. Это и водопроводы, и фонтаны, и канализация, и электричество, и дизели, и дороги, и архитектурные проекты – всем пришлось заниматься молодому инженеру. Правда, оставалось время и для охоты, к которой он пристрастился в Крыму.

В связи с этим увлечением ему дважды удалось участвовать в «императорских охотах», после которых Анатолий Иванович помогал кулинарить на кухне в Ливадийском дворце; один раз готовил фазанов, другой – козленка, трофеи императора, и оба раза удостаивался высочайших похвал.

Когда началась первая немецкая война, перебрался Анатолий в Нижний работать в судоремонтном затоне у крупного судовладельца, с которым дед его стал на какое-то время компаньоном. Этим судовладельцем был дед Шуры. Хотя об этом давно уже все забыли.

Шура с Колькой-инвалидой пробрались сквозь кусты малины и смородины к крыльцу соседнего дома, перед которым на пожухлой пыльной траве лежала убитая волчица. Рыжая, маленькая, со свалявшейся шерстью, ввалившимся брюхом, окровавленным боком, мертвыми глазами и синим вывалившимся языком. Рядом валялись три бесформенных серых комочка шерсти: ее убитые щенки-волчата.

Шура остановился как вкопанный и стал нервно шарить по карманам.

– Не кури при мне, – сказал дядя Толя, – ты же знаешь мои принципы. И не смотри на меня, как на изверга. Сам думал, что до осени подожду с этим выводком. Пока она кур давила да собак резала – все ничего. А вот неделю назад при всем честном народе в Татарке девчушку семилетнюю схватила и потащила, руку ей почти оторвала. Не знаю, спасут ли! Мужики кольями девочку-то отбили. Так что молчи.

Шура молчал.

– Тут что-то неправильное получилось, – продолжил дядя Толя. – Судя по щенкам, она месяца на полтора-два позже, чем положено, ощенилась. А почему? Зимой мужики из Ключей, что по соседству с Татаркой, застрелили прямо в деревне здоровенного волка. Радовались: говорили – вожака стаи. – Дядя Толя кивнул на траву: – Они ведь верными парами по многу лет живут. Значит, она смогла найти себе нового мужа на два месяца позднее времени. А может, и другая какая причина была. Шура, вон одного я не додавил, – дядя Толя кивнул на мешок, который шевелился рядом с серыми комочками, – возьми для забавы да отнеси в университет. Я слышал: там это для науки может потребоваться. Только надо его сегодня и молочком напоить, и мясцом накормить.

Пока возвращались от соседнего дома до своего крыльца, Шура давал задание Кольке-инвалиде на весь день:

– Сначала попроси Марию Александровну, маму мою, нагреть на примусе булыжники так, как она делает, если ноги греет, когда от насморка лечится. Она их нагревает на огне сильно-сильно, потом снаружи охлаждает на ветру или под холодной водой. А тепло, которое остается внутри, булыжник будет отдавать в течение суток. Тем временем, пока она булыжники калит, сбегай в сарай и найди на стенке мою стеганку старую, ватник. Возьми его, сбегай еще раз к дяде Толе и потри ватолку со всех сторон о шкуру волчицы, только кровью не запачкай. Пусть для щенка этот ватник пахнет мамкой. В него потом завернешь горячие булыжники и положишь на пол в моей комнате. И волчонка на этот ватник выпустишь. Затем позови своих друзей-приятелей: Кольку-лысенького, Покровского, Семерикова, Толика Мальцева, и перетаскайте или перевезите на тележке все книги с веранды в сарай. Там их аккуратно поставите на стеллажи в три ряда, они там все уместятся, я смотрел!

Да не гляди на меня так: все ваши лазы в вашем штабе я видел и все равно их заколочу. Так что заранее решайте, как вам быть. А потом уже вместе будем благоустраивать веранду под нашего щенка.

– А как мы его назовем?

– Герой!

– А если это сучка?

– Тогда имя придумаешь ты.

Далеко за полдень, ближе к вечеру, благоустроили веранду для Машки, как теперь звали волчонка. Пацаны подтащили старую скамейку к веранде дома и, забравшись на нее, не отрываясь смотрели сквозь щели деревянных штакетин на дрожащего всей шкурой звереныша, пытающегося плотно прижаться к круглому валуну, покрытому ватником.

Александр Иванович, инвалид на тележке, тоже что-то целый день «шишлил» и то и дело отрывал сына Кольку: то вторые пассатижи ему принеси, то подай ремни из-под кровати. Но когда жара стала спадать, он тоже угомонился и, позвав закадычников, отдал им четыре подшипника от своей таратайки со словами: «Завтра же сделайте себе хорошие самокаты!»

Разломанная таратайка валялась рядом. Инвалид сидел, пристегнутый ремнями, на обычной фанерке, обитой толстой свиной кожей.

– Бать, а ты как же?

– А я как все! Не всем же на таратайках кататься! Так что давайте за работу. Я проверю, чтобы все дощечки были строганые и шурупы из петель не торчали. А сейчас позовите-ка мне Шуру.

Но Шура и сам, наскоро пообедав, уже выходил на крыльцо с папироской в руках.

– Шура! Я вчера был не в себе и поэтому не смог с тобой поговорить о двух важных делах. Точнее, одно не важное и почти приятное, а второе очень важное и очень неприятное. Начну я с первого: это с книжечки, которую ты вчера принес, «Русские заветные сказки».

Скажу, что этой книжки, как я ранее считал, не существует на свете вот в таком виде, что я держу в руках. Мне казалось, это просто литературная мистификация. Все рассказы про эту книжку заканчивались одним: либо ее теряли, либо ее воровали у рассказчика. На своем экземпляре один великий писатель якобы начертал: «Не крадите, пожалуйста, эту книгу из моей библиотеки. Н. Лесков». И в этом есть какая-то мистика, которой пропитана вся Россия.

Народ целомудрен по определению. И народная культура целомудренна, и – фольклор! Именно поэтому скабрезные анекдоты, и скабрезные частушки, и похабные сказки имеют право на существование. Народ знает, где им место: и в Италии, и в России, и в средневековой Фландрии эти частушки будут исполнять лишь во второй день свадьбы, потому что за ними скрыт сакральный смысл плодородия во всех его проявлениях.

То же происходит и с похабными сказками, которые рассказывают мальчишки друг другу в сараях в десятилетнем возрасте, и с анекдотами, над которыми ржут мужики, рассказывая друг другу в банях, а широкое вынесение этих жанров «на люди» является признаком, ну, что ли, разрушения культуры.

И вот Владимир Иванович Даль, опять почти что ваш земляк! А как же! Больше десяти лет он ходил по этим улицам, по которым теперь ходите вы. Так вот, великий Даль, а как же не великий, если его захотел видеть у своей постели умирающий Пушкин, если ему передал свой талисман, владельцу которого покровительствуют музы, – перстень с изумрудом.

Даль оказался человеком широкой души. Готовясь к работе над своим ставшим знаменитым словарем и понимая, какой колоссальный объем работы придется выполнить, он все свои замыслы и наброски раздает знакомым писателям и драматургам: тексты собранных песен – Киреевскому, сказки и прибаутки – замечательному фольклористу Афанасьеву со словами: «Гонорара мне не надо. Дай тебе бог, чтоб они свет увидели».

Смысл этих слов Даля становится понятным, когда уяснишь очень важную деталь. Собирая бывальщины, сказки, Даль как ученый записывал их до слова. Поэтому многие из них не могли быть изданы в России не только из-за содержания – ведь среди их героев были попы и попадьи, – но и из-за неприличных слов, которые не прошли бы цензуру. Поговаривают, что из-за этих двух книжонок, изданных за границей, он и академиком-то не стал.

Афанасьев же изменить в народной сказке ничего не мог – он был истинный ученый и ценил «народное слово».

В 1859 году Афанасьеву удается издать в Лондоне «Русские народные легенды», которые были запрещены церковной цензурой до 1914 года. А вот в середине семидесятых годов прошлого века появилось это удивительное издание – «Русские заветные сказки», которые ты умудрился притащить из самой Австрии. Тут напечатано: «Валаам. Типографским художеством монашествующей братии. Год мракобесия». А чего стоит маленький экслибрис на немецком языке – «Букинистический антикварный магазин Карла Хальфа в Вене». Титульный лист в красной рамке: «Отпечатано, единственно для археологов и библиофилов, в небольшом количестве экземпляров; из них 10 на цветной бумаге». А вот оглушительная статья, подписанная псевдонимом Филобибл, это – Афанасьев. Смотри, что он пишет, – инвалид перелистнул две странички и, сощурив близорукие глаза, внятно прочитал: – «Да последуют нашему примеру другие уголки нашей отчизны, пусть сойдут с заветных станков всякое свободное слово, всякая свободная речь, к какой бы стороне русской жизни ни относилась она».

Эта книжечка вышла в Женеве в 1864 году и почти семьдесят лет оставалась загадкой для библиофильской России, пока к нам в издательство «Асаdеmiа» в 33-м году не принесла наследница Афанасьева рукопись 164 сказок эротического содержания. Она предложила нам напечатать их, но у издательства не нашлось средств, и в 39-м году рукопись приобрел Институт русской литературы Академии наук – «Пушкинский дом». Сличили рукопись с текстами книги «Русские заветные сказки» и установили авторство последних: Афанасьев. Но встал другой вопрос: кто сделал копии 77 сказок рукописи, именно столько их в «заветных», и кто переправил их за границу? Афанасьев в 1860 году путешествовал по Европе: Италия, Швейцария, Германия. В Англии он встречался с Герценом, который мог помочь ему издать сказки, но рукопись-то писатель закончил только в 1862 году.

Так вот, я сейчас позволю себе предположить, что человеком, заботами которого издан был сборник заветных сказок, был Виктор Иванович Касаткин, русский революционер, член общества «Земля и воля», а кроме того, известный библиофил и обладатель коллекции в двадцать тысяч томов. Он и Афанасьев основали журнал «Библиографические записки».

Свою библиотеку, в которую входило много запрещенных изданий, Касаткин вывез из России, эмигрировав в Женеву в 1862 году.

Кстати, могу похвастаться своей памятью и сообщить, что у Афанасьева в библиотеке тоже были уникальнейшие редкости, книги петровской эпохи: «Краткая реляция о счастливых успехах московетян» и «Речь одного из знатнейших турецких министров султану Ахмеду II». Точнее, это были не книги, а отдельные оттиски ведомостей за 1711 год, которые выходили и в Москве, и в столице, но некоторых номеров не сохранилось ни одного экземпляра.

Шура молча сидел, как-то отрешенно вырезая перочинным ножиком на липовой тросточке замысловатый узор. Сосед-инвалид замолчал, не ощущая поддержки своей лекции.

– Александр Иванович, с твоим энциклопедизмом тебе лекции в университетах ребятам читать! А ты, пьяненький, арии около театра поешь! Как же так?

– А так вот, Шура. Свою последнюю лекцию я сегодня прочитал. Тебе! А теперь я плохую новость расскажу, как обещал. Мужскую. Так что выслушай ее, сделай выводы и забудь!

От каждой большой войны государству-победителю достаются две трудноразрешимые проблемы: толпа профессиональных убийц, не готовых к созидательному мирному труду, и армия героев-инвалидов, которым страна обязана своей победой. И тех, и других сотни тысяч, если не миллионы. Ты чуть-чуть припозднился со своим возвращением и поэтому не знаешь, какой разгул бандитизма, грабежей, убийств был в городе год назад. Но в один прекрасный день, месяца три назад, город от блатных и бандитов был очищен. Ну, не в один день, а за неделю их тысячи человек переловили и, как говорят злые языки, в баржах посреди Волги утопили. С тех пор в городе тишина и порядок. Это было сделано по всей стране.

На днях среди наших, то бишь обрубков, прошел слух, что скоро от таких, как мы, тоже избавятся. Хозяин уже принял решение. У победившей страны не должно быть такого страшного и горького напоминания, как миллион инвалидов. Трубы над разбитыми заводами новые вырастут, а вот ноги у меня – уже никогда!

И я хотел тебе, Шура, сказать – даже не попросить, – когда я пропаду и не вернусь домой, Дуняша тоже долго не протянет. Она держится на любви ко мне. А без меня ее скрутит чахоточка. Сразу же! У нее застарелая туберкулезная предрасположенность, еще с Питера. Эта болезнь у них в семье по вертикали идет. Шура, присмотри за мальчишкой! Он не дурак и к тебе тянется. Своих у тебя пока нет. А сейчас не возражай. И даже лучше забудь весь этот разговор до поры до времени.

Инвалид-филолог пропал вскоре после этого разговора – через пару дней. Никто не понял, куда он делся. Просто его не стало ни дома, ни во дворе, ни в городе. Так же не стало в городе и в стране тысяч и многих тысяч других инвалидов, которые до этой поры сидели с пилотками и фуражками у продовольственных магазинов и побирались по всем пригородным вагонам, заполняя платформы и вокзалы.

Дуняша недолго ахала и причитала, а просто написала заявление в милицию. Там это заявление приняли без удивления и без вопросов. Потом она не пошла на работу, а уселась на скрипучий венский стул на крыльце. Так и сидела день за днем и смотрела пустыми глазами непонятно куда, скорее всего внутрь себя, до вечера, пока Колька-инвалида не отводил ее спать.

Потом Дуняша стала понемножку кашлять, и на белых платочках-тряпочках, с которыми не расставалась никогда, комкая очередной в руке, появились капельки алой крови. Мария Александровна под руку отвела соседку в поликлинику, откуда ту отвезли в больницу.

Вся эта беда с Дуняшей произошла в августе, когда Шура с плановой университетской экспедицией уехал в один из южных заповедников. Вернулся он к первому сентября, к началу академического года, и с некоторой досадой узнал, что комната соседей-блокадников опечатана, точнее, заклеена какими-то узкими бумажками с синими и зелеными печатями, а Колька-инвалида как сирота был сдан в детский дом, или, как его еще называли в округе, в дом одаренных детей. Хотя каждый день с утра он являлся к Марии Александровне, справлялся, не надо ли чем помочь, и со своим закадычником Колькой-лысеньким кормил Машку, потом гуляли с ней, бегая по двору.

Шура проявил невероятную активность, подключив всех друзей, соседей и руководство университета, чтобы оформить опекунство, и скоро Колька-инвалида, сохранив за собой комнату, в которой жил еще с родителями, стал почти полноправным членом семьи Шуры.

Наступила осень. Шура начал учиться в университете, а Колька – ходить в школу. Учился он хорошо, лучше всех в классе, домашние уроки делал за двадцать минут.

В знак благодарности Колька хотел даже поменять фамилию, взяв Шурину, но тот убедил его, что родительская фамилия – это всегда честнее, солиднее и культурнее.

Хотя во дворе мальчишки уже стали выяснять у Кольки-инвалиды: не еврей ли он теперь? Но «еврей» не было ругательством и даже не означало принадлежности к национальной группе или социальной, а как и «татарин», или «косой», или «электрик», было лишь эпитетом, выделяющим личность. Ругательств в русском языке, за которые можно было получить либо в рожу, либо нож в бок, было два: «пидарас» или «педераст», у кого как получалось, и «фашист». Кому что за эти ругательства полагалось – зависело от компании, но в стране, где каждый пятый сидел или имел родственников-«сидельцев» и в каждой семье были погибшие от немецкой, точнее фашистской, пули или бомбы, это было логично.

Колька-инвалида пытался терпеливо объяснять друзьям по двору, с которыми играл в ножики и в чеканку, что Вильгельм и Карл, а так звали отца и деда Шуры, имена совсем не еврейские, а скорее немецкие или французские. И только Колька-лысенький авторитетно заявил, что фамилия у Шуры – английская и переводится на русский язык как «рабочий». Это им сказала учительница по английскому на первом же уроке. Так что у Шуры самая классная английская фамилия, и всяким Волковым, Соколовым и Ершовым надо молчать, потому что животные фамилии – это самые деревенские, мордовские и давались по духам тех животных, которые охраняли их деревни, и Ивановы – это вообще отбросы, у которых не было родителей.

Сложнее было с Тамарой, которую привел Шура осенью и как бы подженился. Почему подженился? Да потому что официально в загсе они зарегистрировались, а вот свадьбы не было. Но тут Мария Александровна, Шурина мама, хранительница русских традиций, все решила: жениться надо – это долг перед Господом и перед природой, а вот праздник устраивать, пока горе людское не затянулось, нельзя.

Тамара была очень красивая. Это понимали не только взрослые мужики, но и мальчишки, и относительно нее решались два вопроса: беременная ли она и не еврейка ли. Относительно еврейки: у нее были черные волосы, маленький, но орлиный нос, глаза чуть-чуть навыкате, и в гости к ним с Шурой стала часто приходить большая семья Глассонов. Национальный вопрос опять радикально решил Колька-лысенький: Глассоны – шведы, потому что спортсмены, ходят на лыжах, катаются на коньках и прыгают с трамплина, а что касается Тамары – то это имя грузинской царицы, и Сталин никогда не разрешит носить такое имя еврейке, а черные волосы и орлиный нос – как раз типичные грузинские приметы.

Вот насчет беременности у мальчишек было много примет, но все неточные: смотрели на Тамару сзади, как она идет: заводит ли она носки внутрь или наружу при ходьбе. Взрослые пацаны говорили, что у молодой беременной женщины должна появиться ямочка на втором подбородке. А Юрка Коржавин говорил, что когда живот выпятится дальше груди – только тогда верняк.

Загадку разрешила сама Тамара. Когда мальчишки сидели на куче березовых дров, сваленных со «Студебеккера», всей большой компанией человек в восемь, она подошла, раздала всем по классной астраханской воблине с икрой и очень просто сказала: «Я рожу в конце мая, если это вас волнует!»

Для Кольки-инвалиды Тамара стала несчастьем. Он ее невзлюбил. Хотя Тамара, которая с утра до вечера сидела и что-то строчила на ножной красивой, сияющей латунными накладками швейной машинке, сшила ему первые в жизни шаровары из зеленого вельвета на резинке. Швейная резинка была дефицитом. Старые Колькины штаны, в которых он гулял по двору, были на помочах – это такие бретельки, натянутые на плечи, как у Гекльберри Финна, чтобы штаны не сваливались. В них ширинки не было, и, когда приспичит, приходилось сдвигать штаны в сторону и использовать в качестве ширинки карманную прорезь. А у кого, кроме наджопника, карманов не было, то приходилось задирать одну из штанин прямо доверху, если удавалось. Но и обретение замечательных новых штанов не помогло – отношения у Кольки с Тамарой не налаживались.

Но зато у него уже давно были прекрасные отношения с Марией Александровной. А теперь она повесила в его комнате небольшую красивую иконку святого Николая в серебряном окладе и сказала Кольке:

– Николай! Креститься – можешь и не креститься, а будет трудно – посоветуйся с ним. Вслух!

Сама же она каждый день, повязывая нежданному внучонку пионерский галстук, крестила его и крестилась сама, глядя на образ Николая-угодника и докладывая ему:

– Я прочитала их пионерскую клятву: там ничего плохого нет. И раз они, эти пионеры, такими хорошими растут, значит, они Господу угодны.

Осенью менялись и забавы, и заботы. Во дворы завозили дрова на грузовиках и на телегах. Березовые бревна в кучах переплетались в фантастические конструкции, по ним можно было лазить, устраивать в них квартиры, штабы с тайниками и переходами. С утра до вечера по дворам разносилось: «Кому пилить? Кому пилить?», «Пилим, колем! Пилим, колем!». И стоял в ушах несмолкаемый звон пилы и размеренные гулкие удары колуна. Дров надо было много, в огромных квартирах было по две-три печки, да еще колонку для ванной надо топить коротышками.

Дрова покупались под политехом, у Курбатовской слободы, куда приходил паром с борской стороны. Многие во дворе просили оказать помощь в выборе дров хромого профессора-хирурга Владимира Владимировича Соколова. Высоченный, статный, в кожаном коричневом пальто, он выкидывал из своего «Виллиса» сначала деревянную ногу, щелкал где-то там внутри запором, выпрямляя ее, потом вставал из машины, опираясь на палку с серебряной головой сеттера и серебряной насечкой по основанию, и, глядя на него, каждый понимал, как силен человек. Тембр его голоса был не просто покровительственным – его интонации звучали успокаивающе: я приехал, можете больше не волноваться. Поэтому, когда он приезжал на берег, никто с ним не торговался, он сам выбирал машину с березой, сам назначал цену и говорил, куда везти дрова.

Мальчишки обожали его, потому что каждый день он сажал двоих или троих на заднее сиденье своего трофейного «Виллиса» и вез их до бензозаправки на площади Ошары, откуда те бежали бегом назад домой до Оперного театра. Пацаны готовы были мыть этот трофейный «Виллис» с утра до вечера каждый день, и он сиял у одноногого хирурга, как начищенный самовар. Кроме того, мойщики знали, что сбоку у крышки капота есть четыре отверстия от шурупов и виден след от когда-то бывшей на этом месте накладки-таблички. Кто-то будто видел, что на накладке было английскими буквами выгравировано: «Русскому герою Соколову от генерала Монтгомери». А вот злой Вадик Коржавин говорил, что на этой накладке была немецкая надпись: «Герингу от Гитлера». И если кое-где узнают об этом, то хирургу не поздоровится.

Но была еще одна причина, по которой пацаны всего двора уважали хромого хирурга. По поручению каких-то высоких инстанций, может, даже обкома партии, он занимался организацией санатория для инвалидов войны в Зеленом городе, пригородной зоне отдыха. Для этого санатория было решено использовать туристическую базу «Ройка», которая располагалась в больших дачных особняках, бывших когда-то собственностью замечательных семей Рождественского, Евгения Чирикова и помещика Ройского. Да-да, того самого Ройского, которому до революции принадлежала крупнейшая городская типография, превратившаяся потом в «Нижполиграф».

Ройский считался большим любителем птиц, и десятки клеток, которые хирург Соколов выгреб из сараев и подсобок бывшей усадьбы, были просто фантастическими и царскими. Клетки для жар-птиц!

Он все эти клетки раздал пацанам, и в каждой квартире каждого дома чижи и щеглы, снегири и клесты сидели, прыгали и пели в круглых колоколах, древнерусских теремах и двухъярусных дворцах из медных спиц, бамбука и крученой скани.

Ловля птиц была всепоглощающей страстью послевоенных городских окраин. Длинными бамбуковыми удилищами с петелькой из лески на конце чалились глупые чечетки, висящие вниз головой на березовых косах. Чапок с подсадным старым желтым чижом ставился прямо наверх самого большого сугроба, чтобы его было видно со всех сторон. Но ловля птиц по-взрослому – это ловля сеткой, когда на ровной площадке среди репейников и полыни устраивалась декорация с веткой рябины или калины. Рядом ставилась клетка, в которой сидела хорошая певчая подсадная пичуга: щегол, чиж или снегирь. Певчие птички скидывались целой стаей на живой манок, и тогда, накрыв их сеткой из засидки, можно было взять сразу несколько штук.

К зимним развлечениям относились также еженедельные воскресные лыжные прогулки в Лапшиху, Кузнечиху и дальше – в Марьину Рощу, на которые Тамара с Шурой брали сначала только закадычников, а потом и других ребят. Так что компания собиралась большая – до десяти человек.

Машка в этих прогулках не участвовала. Еще в ноябре произошел казус, после которого Шура был вынужден изолировать выросшую волчицу. Как-то раз, заигравшись с ребятами, она случайно толкнула малого ребенка, и тот, упав, поранил стеклом руку, потекла кровь. Колька-инвалида заорал на Машку благим матом и ударил ее палкой – та прижала уши, как-то страшно зашипела и, схватив мальчика за руку, повалила его. Глаза ее горели. На руке у ошалевшего Кольки-инвалиды остались лишь синяки: Машка предупредила его. Но все присутствовавшие поняли, что Машка – больше не щенок. Она превратилась в большого и опасного зверя.

Вечером Шура укрепил веранду, утеплил построенную на ней в углу зимнюю конуру и затянул металлической сеткой верхнюю открытую часть. Проблема была решена.

Но не до конца…

В конце февраля, уже после последних власьевских морозов, когда яркое солнце начало спешно выращивать на крышах сараев сосульки и воробьиное чириканье подчас заглушало все остальные звуки, проснулась Машкина волчья природа, и ясной лунной ночью она завыла. Наутро в сугробах под верандой, свернувшись калачиком, лежало и, тупо перебирая ногами и дрожа шкурой, стояло полтора десятка больших и маленьких кобелей со всей округи.

Шура, собравшись утром на работу и выйдя на улицу, сразу понял, в чем дело. Он зашел в дом, взял охотничье ружье и, вернувшись на крыльцо, выстрелил в воздух. Вся свора – кто поджав хвост, кто нехотя и оглядываясь – бросилась наутек в разные стороны. Под верандой в сугробе, не поднимая глаз на Шуру, остался лежать, свернувшись клубком, небольшой черный кобель. Шура выстрелил из второго ствола в сугроб рядом с влюбленным дураком, как назвал он его про себя. Кобель только вздрогнул и остался лежать. Машка завыла. Шура чертыхнулся, занес ружье в дом и отправился на работу.

Поздно вечером, вернувшись с работы домой, Шура застал всю свору из пятнадцати кобелей на прежнем месте. На этот раз стрелять пришлось при свете луны. Стая разбежалась, Машка не выла.

Утром Шура пошел покормить свою питомицу и, зайдя через сени на веранду, увидел, что волчицы нет. Две фигурные доски, плотно запиравшие нижнюю часть веранды, были изгрызены в щепу, и в эту дыру Машка убежала. Она вернулась лишь через четыре дня, поджав хвост, с прижатыми ушами, с какой-то непривычной неопрятной шерстью и с желтым блеском в глазах, новым и непонятным для Шуры, Кольки, Тамары.

Говорят, что в мае погода обманчива: воздух прогрелся, а земля холодная, – надо быть осторожным. Да любой месяц, любое время года обманчиво и опасно, если ты будешь с погодой да природой панибратствовать.

Шура, уезжая в конце апреля в экспедицию, уговаривал Кольку не спать с открытым окном до мая. Апрельский воздух сырой, грязный и тяжелый, он очень вреден для дыхания во время сна. Это ведь не февральский – морозный, озонированный, и не июльский, очищенный грозами.

Но если идешь наперекор природе и мудрым советам, обязательно напорешься на неприятность.

Колька проснулся неожиданно, по непонятной для него причине, рано – рассвет чуть-чуть брезжил, но угадывалось: день будет солнечным. Ему показалось, что он проснулся от выстрела, однако стояла полная тишина. Потом ему показалось, что слышны какие-то шорохи на крыльце.

Колька встал, подошел на цыпочках к открытому окну и высунулся из него наружу. Было холодно и тихо. И тут он почувствовал знакомый запах дешевого табака, точнее, махорки, такой, какую курил его отец. На крыльце курили и говорили шепотом. Колька, стараясь не шуметь, натянул на себя шаровары, надел на босу ногу сандалии и осторожно вылез через окно в палисадник. Переступая с кирпича на кирпич и стараясь не попасть в грязь, он добрался до угла дома и выглянул. Зубы стучали и от страха, и от холода.

На крыльце сидели два незнакомых мужика и курили. Один был с ружьем, другой держал за мутовку мешок, который лежал у его ног. Тамара стояла, притулившись к косяку входной двери, запахнувшись в зимнее пальто и пряча нижнюю часть лица в воротник.

– А Шуре я скажу, что приезжали из Подмосковья из питомника и забрали волчицу. Он ведь договаривался, и из зоопарка или зоопитомника обещали приехать в июне. Я скажу, приехали сейчас. Неожиданно.

– Тамара, – чувствовалось, один из сидящих упорствует, – может, честно Шуре скажем, вырвалась, боялись, что покусает кого-нибудь, пришлось застрелить.

– Нет, никаких застрелить. Шура этого не поймет. Да и вообще… Давайте – идите! Мне еще пол на веранде надо замыть.

Тут Тамара неожиданно встретилась с испуганным, потрясенным взглядом, упершимся в нее из-за угла дома.

– Господи! – пролепетала она как бы про себя. – Коленька, Коленька! Как же тебе опять не везет.

– Что такое? – удивленно произнес мужик, сидящий с мешком, и повернулся к Кольке: – Эх, ты! Да ведь пацан обязательно расскажет Шуре обо всем.

– Нет! Ничего он и никому не расскажет, – тихо и задумчиво произнесла Тамара, – он и Шуру-то больше не увидит. Он сегодня уедет отсюда, убежит. Он больше никогда в жизни не захочет вернуться в этот дом. Ах, Коленька, Коленька, горе ты наше луковое. Как же мне жалко тебя. Ну, прости.

Тут Кольку как взорвало. Он стремглав бросился к крыльцу, прыгая через ступеньки, ворвался в открытую дверь дома, которую чуть успела освободить Тамара, влетел в свою комнату и, схватив табуретку, засунул ее ножку в ручку двери, заперев. Кольку трясло, его душили рыдания, но слез не было, его колотило и от холода, и от пережитого. Придя немного в себя, минут через пятнадцать, он включил свет, занавесил окно узенькой задергушкой (слышал, как встала Мария Александровна и, накачав, зажгла на кухне примус, поставила на него чайник), после отодрал плинтус, идущий вдоль печки, и вытащил оттуда отцовский пистолет, трофейный «Вальтер», отцовские ордена и финский нож.

Финский нож он сунул в карман, а пистолет и ордена положил назад, аккуратно вернув плинтус на место. Мария Александровна подходила к двери и, деликатно постучав, будто ни к кому не обращаясь, произнесла: «Прежде чем что делать, Коленька, посоветуйся с иконкой, которую я тебе подарила». Потом он вытащил из тумбочки «Русские заветные сказки» и положил книжку на стол; пододвинув тумбочку и забравшись на нее со стула, снял со стенки образок и положил его рядом с книгой. Они лежали, одного размера, чем-то очень похожие, но совершенно разные по содержанию и предназначению.

Колька вытащил из кармана нож и несколько раз примерялся, как он двумя ударами пробьет сначала книгу, потом образок, но что-то его остановило. «Не надо ничего этого!» – прошептал он.

Колька осторожно вылез через окно в сад, оттуда через дыру в заборе на улицу Ошару и побежал в сторону Черного пруда.

Через полчаса он уже трясся на подножке трамвая, идущего через Окский мост на Московский вокзал, и со злостью смотрел на красную зарю, поднимающуюся над Дятловыми горами.

Каждый год, как только майские праздники на носу, я имею в виду День Победы, так у всех библиотечных работников и школьных учителей одна проблема: где найти ветерана войны, чтобы тот выступил перед ребятишками. Всем этим ветеранам, которые если и воевали, то уже за девяносто, – чего они помнят? Насмотрятся кинофильмов по телевизору, а потом про себя и фантазируют. А ведь и те, кто родился после войны, могут вспомнить много чего интересного, к той великой войне отношение имеющее.

Случилось дело это, про которое я хотел рассказать, прямо после войны, ну, может, там несколько лет прошло. Жила у нас во дворе противная тетка, тетка Мария. Сама была она маленькая, но титьки и жопа крепкие такие, прямо торчали, и голос визгливый, когда орет на кого – до сих пор помню. Три дочки было у нее: одна довоенная, вторую родила в сорок втором, чтобы на рытье окопов не посылали (с двумя детьми не посылали), а третья получилась на радостях, что муж живой с войны пришел, ее Ольгой звали, и она мне ровесницей была. Муж тетки Марии на заводе работал, а она сама нигде не работала – по двору целые дни шлялась и порядок наводила.

Дворы те деревянные, послевоенные, в центре крупных старых купеческих городов, надо знать, какие были: и домком обязательно был, и дворник свой, и участкового своего все знали. Двор, в котором жила тетка Мария, был проходным между двумя центральными городскими улицами и состоял как бы из трех разных дворов, сильно различавшихся своими жильцами в социальном плане и соединенных тропинками. В центре этого жилого массива стоял щитковый двухэтажный довоенной постройки дом, который назывался «дом специалистов». И двор этот назывался «двор специалистов».

Проходным между сараями он соединялся с другим двором, вокруг которого стояли несколько деревянных развалюх с сырыми подвалами, в которых кое-как кто-то жил. К этим развалюхам или баракам лепились сортиры и помойные ящики, выкрашенные белой известкой, покосившиеся сараи, наспех сколоченные из горбыля, и назывался он «грязный двор». На другую улицу из «двора специалистов» можно было пройти через третий двор, в центре которого стоял двухэтажный полукаменный купеческий особняк.

Если скандал какой или драка пьяная, то это – в каждом дворе самостоятельно происходило. А как ребятам играть в прятки или в снежки, то это во «дворе специалистов» все дети собирались. В этом дворе и дорожки к подъездам красным кирпичом были выложены, и песочница с грибком была, и детские качели, и турник, и клумбы с цветами всякими: если в других дворах – золотые шары да лупиносы только, то тут и циннии, и аквилегии, и пионы, и всякие другие благородные цветы. И у каждой хозяйки – свой палисадничек, или грядка, или клумба хотя бы.

Вот о такой клумбе и пойдет у меня речь.

Жили в «доме специалистов» кроме тетки Марии еще две замечательные женщины. Может, жили какие-то еще известные люди в том доме, только я никого больше не запомнил конкретно. А вот Нину Веревочкину из второго подъезда с первого этажа и Юлию Павловну, которая жила над Ниной и занимала две комнаты с дочкой своей, помню хорошо.

Юлия Павловна была женой полковника Кроля, летчика, который служил где-то на Севере в засекреченной части и приезжал к своей семье раз в год. Тогда они с Юлией Павловной и дочкой втроем покупали путевки и ехали на месяц отдыхать в какой-нибудь санаторий на юг: или в Гагры, или в Пицунду. А целый год Юлия Павловна, женщина яркая и кокетливая, шила себе наряды и гуляла по городской набережной. Ну, правда, и дочкой своей занималась. Из-за мужниной фамилии звали все во дворе эту полковничиху «королевой».

Раз в неделю к Юлии Павловне приходил мужчина – крупный, самостоятельный, в костюме и кепке. Правда, костюм был у него всегда потертый и на локтях лоснящийся. Дядька этот садился во дворе на скамеечке, выкуривал папиросу и уходил. А почти сразу же из подъезда выплывала Юлия Павловна: потупив взор, на каблучках, виляя круглым задом, пряча руки в черно-бурую муфту зимой или придерживая под мышкой крокодиловую сумочку летом, она, как бы извиняясь перед всеми присутствующими во дворе, улыбалась, кивала головой и, не глядя в то же время ни на кого, уходила, семеня, вслед за тем – в кепке.

Женщины во дворе почему-то относились к этому ее развлечению снисходительно. Почему – не знаю! Видимо, жалели ее: при живом муже такая красота без употребления пропадает, да и больно уж жалостливо и виновато Юлия Павловна посматривала на соседей своих по дому, когда торопилась на свидание со своим инженером. Мы были уверены, что он инженер. Полковник Кроль с ней все равно развелся потом, и инженер этот ее по фамилии Давыдов переехал жить к ней в «дом специалистов».

К чему я так подробно про Юлию Павловну? А потому, что в том же подъезде, но на первом этаже жила в такой же коммунальной квартире Нина Веревочкина, с дочкой тоже, но в одной комнате. Все во дворе эту Нину Веревочкину уж больно не любили. Хотя и женщина она была не скандальная, и вдова фронтовика, и аккуратная такая. Не нравилась всем женщинам из «дома специалистов», да и с соседних дворов, Нина Веревочкина за то, что заходил к ней изредка очень солидный мужчина в шляпе, которого мы, ребята, между собой называли «шкаф».

Его всегда подвозил черный ЗИМ, который останавливался на улице перед воротами, а «шкаф» шел к Нине Веревочкиной через весь двор, ни с кем не здороваясь. И обязательно он нес с собой заказной торт в специальной квадратной кондитерской коробке из щепы.

Однажды, не знаю по какому поводу, тетка Марья и Нина Веревочкина подрались. Подрались они крепко, в кровь, да еще и по-злому как-то. И вот вся разодранная и окровавленная тетка Марья сидит на земле возле входной двери в подъезд и кричит благим матом на весь двор своей младшей дочке Ольге:

– Беги бегом в милицию, веди их сюда, скажи, что мать твою убивают!

Маленькая пятилетняя Ольга тоже вся в слезах стоит перед мамкой своей и плачет:

– Мамочка, миленькая, я не пойду в милицию, я боюсь.

– Иди, дрянь паршивая, а то я сама тебя сейчас убью.

Вот так примерно разговаривала тетка Мария со своей дочкой.

Бежала пятилетняя Оленька через две улицы мимо водной колонки, мимо магазина, где в очереди много раз стояла или сидела она на ящиках, разглядывая и запоминая циферки, написанные химическим карандашом на ладошке, мимо Дома связи. Прибежала она в отделение милиции, а там, в отделении, столпотворение какое-то и смесь из мужиков страшных и милиционеров сердитых. Стоит Ольга в уголке, в коридоре, и плачет, слезы размазывает по щекам. Но тут заметил ее какой-то начальник в красивой форме и спрашивает:

– Кто тебя, девочка, обидел?

– Меня никто не обижал, а мамку мою сейчас убивают, и она велела мне милиционеров привести, а то она сказала, что меня сама убьет. А она – убьет, я знаю и боюсь.

– Тебя как зовут-то, девочка?

– Оля, – ответила Оля.

– А где ты живешь, Оля, и где твоя мама?

Но тут вышел в коридор Коля Крестов, наш участковый, и узнал Олю.

– Крестов, а ты знаешь эту девочку, что ли? – спросил у Крестова его начальник.

– Конечно, – ответил милиционер Крестов, – это с моего участка девочка, и зовут ее Оля.

– Так вот, Крестов, – говорит ему начальник, – возьми табельное оружие и пойди разберись: кто и кого у тебя во дворе там убивает.

– Хорошо, – отвечает Крестов, – только зачем мне табельное оружие? Я и так всех там знаю.

– Я сказал, возьми оружие, значит – возьми. Мне лучше знать, куда с оружием ходить, а куда без оружия.

– Слушаюсь, возьму, – ответил Крестов и пошел брать из сейфа оружие.

– А что, дядя Коля, – спросила Оля у своего участкового, которого она, конечно, хорошо знала, – вы в маму и в Нину Веревочкину из пистолета стрелять будете?

– Нет, Оленька, не буду, – отвечал Костров, – у меня и патронов-то нет.

Когда участковый Крестов с пятилетней Ольгой пришли во «двор специалистов», то, конечно, никакой тетки Марьи у подъезда, где видела ее родная дочь в последний раз, уже не было. Но очень быстро выяснилось, что тетка Марья вместе с Ниной Веревочкиной сидят у Веревочкиной дома и пьют чай с тортом. Пришли туда участковый Крестов с девочкой Олей, а те две смотрят на них, как дуры наивные – будто и драки не было.

– Я чего-то не понял! – говорит Коля Крестов. – А кто кого из вас убивает и почему я здесь?

– Ой, Коля, а ты присаживайся, – говорит Нина Веревочкина участковому нашему.

И достает она при этом из шкафчика графинчик с беленькой, а в беленькой, в графинчике том, лимонные корочки плавают, настаивают ее. Видимо, этот графинчик предназначался для «шкафа», но вот – и участковому нашему перепало.

– Хорошо, я выпью с вами, женщины хорошие, только вы мне должны рассказать, что за причина была у вашего конфликта, а то не ровен час он повторится, а я и не буду знать причин. Опять же – дите в слезах, – говорит наш участковый Коля Крестов.

– Да глупость все это, – говорит тетка Марья, – не бери в голову, Коля.

– Ну, если я не буду такого в голову брать, то зачем я?

– Тогда слушай. Вот у нас тут во дворе под окнами все кусочки земли поделены, и у каждого тут клумбочки и палисаднички с цветочками. У меня нарциссы с тюльпанами, у Юлии Павловны – куст шиповника благородного. А у Нины нашей каждый год космеи цветут, самые простенькие цветочки на свете, ромашки разноцветные. Ну, я не знаю, как еще это назвать. Она каждую осень семечки соберет, а весной в ладошках их потрет, бросит в землю просто и бездумно, и снова эти космеи растут, как ромашки полевые, только разноцветные. Вот и сказала я ей не подумавши, что на тот год ее клумбу перепахаю и засажу сортовыми тюльпанами. Не знала я, что это за космеи у Нины! Оказывается, Нинин муж в танке сгорел на Курской дуге, под Прохоровкой, в сорок третьем. Оказывается, она после войны туда на братскую могилу на Прохоровское поле ездила и семечки у отцветших уже космей собрала и здесь во дворе у себя под окошком посеяла. Так что эта клумба – как бы могилка ее мужа. А «шкаф», который к ней ходит, у него в Белоруссии в войну всю семью: и жену, и детей – в деревне фашисты заживо сожгли. А воевал он с Нининым мужем. Он начальником большим сейчас стал, и там, на работе, его никто не пожалеет, а Нина жалеет. Мы его тыловой крысой звали, а он тоже танкистом был. Так что не помню – за что Нина меня, но за дело, наверное, поколотила. А что же ты, Колюнюшка, не выпил-то?

– Тогда давайте, дамочки, вместе выпьем, помянем не вернувшихся! Я один не смогу.

На следующее утро весь двор увидел, что клумба Нины Веревочкиной наглухо вытоптана, старательно, ровно-ровно, хоть паркет клади.

Решили дрянные ребята с «грязного двора» наказать Нину Веревочкину, отомстить ей за отцов своих погибших и за мужа ее, не вернувшегося с фронта, за то, что встречается она со «шкафом», ну, и за то, что она тетке Марье нос разбила. Были там такие братья-близнецы Кучкины, шпана перспективная, да еще один с ними, Ванята, им всем лет по двенадцать или тринадцать было, все трое – безотцовщина. У милиции до них пока что руки не доходили: жалели детей фронтовиков погибших, а так, конечно, по ним уже колония плакала.

Рано утром сидела Нина Веревочкина на нашей дворовой скамеечке около своей вытоптанной, как выбритой, клумбочки и плакала, глядя сухими глазами поверх крыш сараев в голубое летнее небо. Не плакала Нина, а тихонько выла.

Нина сидела и час, и два, и больше.

Потом пришел наш участковый, Коля Крестов, привел пацанов с соседнего двора. Пацаны пришли, гордые и независимые, и остановились рядом с участковым, когда он встал перед клочком еще влажной, в тени густого куста сирени, земли, хранящей следы детских башмаков.

– Вот вы втроем, – начал свою короткую речь участковый Коля Крестов, – ночью совершили, по вашему мнению, подвиг – вытоптали маленькую клумбу с простенькими цветочками. Вы решили так наказать Нину Веревочкину. Ну, не любите вы ее, ну не нравится вам, что ходит к ней этот «шкаф». Только эти цветочки Нина привезла с братской могилы на Курской дуге, с Прохоровского поля, где ее муж-герой сгорел в танке. Вы иногда вспоминаете своих отцов, которые не пришли с фронта, – они погибли! Вы сегодня ночью растоптали братскую могилу, в которой могли лежать ваши отцы.

Коля Крестов ушел.

Потом ушла Нина Веревочкина.

А пацаны не знали – когда и куда им идти.

Как хочется поговорить с папой. Проснусь ночью: он молчит, и я молчу. Так и молчим: он там молчит, а я тут молчу. Ведь я был внимательным – все слушал, все помню, а делал, наверное, не так, как он хотел. И получилось совсем не то, чего ему хотелось. А может, и должно было получиться что-то другое.

Иногда даже возьму ружье (а я уж и не стреляю), так, для видимости, для сближения душ, и поеду в лес, туда, куда с папой на охоту когда-то ездил, в Елистратиху. Деревушка в пяти километрах от трассы, что идет от Семенова до Ковернина. Пять верст по грязи в сапогах, от столба до столба, выйдешь на красивый угор, вокруг двадцать домов, крепких пятистенков, и большое озеро-запруда посредине.

Самый красивый и большой дом посреди деревни егеря Юрки Заводова, у него и отец егерем был, застрелился по пьяни. Дверь закрыта – хозяин в лесу, на окошке – стреляные гильзы да мусор какой-то. Пройду задами, огородом, мимо баньки черной – и в лес. Перейдешь речку Улангерь, дойдешь до старого, столетнего скита, сядешь.

Сидишь – молчишь, и папа рядом где-то сидит, молчит.

Когда я его потерял, мне было тридцать.

А когда ему было тридцать, он потерял все!

44-й год! Друзей закопал, веру не нашел, Родина позади осталась.

Как хочется поговорить с папой!

Помню: с Козленца как-то выбирались, заблудились, восемь часов плутали, дождь сечет, а он мне говорит: «Отогни обшлага с сапог-то – пусть обветрят чуток!» Вышли к Ключам, километров за двадцать от Татарки. Баньку нам соорудили, самогоночки плеснули, на печи местечко отвели. Утром – как ни в чем не бывало.

Как бы мне с ним поговорить-то. Неправильно! Просто помолчать и знать, что он тебя понимает!

Говорят, души умерших часто облетают те места, где им хорошо было. Вот я в лес-то и повадился. А может, это не то место, где ему хорошо было? Просто спокойно?

Может, я с ним столкнусь там, где ему было хорошо!

Берлин – вот та точка, где папа не выкопал ни одной могилы для своих друзей, а победителем, пусть хоть в 1968-м, себя почувствовал!

Я прилетел в Берлин 9 Мая. Праздника там и в помине не было.

В новых для меня городах я привык для начала посещать местные кладбища и «блошиные рынки». Ну, вместо кладбища я попал на мемориал жертвам Холокоста из черных и серых холодных уродливых глыб, установленных на месте бывшего бункера руководства фашистской Германии. Ничего мне в нем не понравилось: даже заблудился. А берлинская «толкучка» меня подтолкнула к дикой провокации, за которую я чуть было жестоко не поплатился.

Захотелось мне на память о посещении осиного гнезда, породившего коричневую заразу, купить какой-нибудь амулетик с непристойной символикой, то есть свастикой. Но лишь стоило мне шепотом произнести сакральное слово «Хакенкройц», как тут же я услышал не только пшики, крики и визги, но и противный свисток. Лишь одна добрая душа со славянской простотой крикнула мне через всю свою дурь: «Беги!»

Я бросился сломя голову вдоль аллеи, да еще получил дополнительно под зад тяжелой ногой, когда выбежал на специальную велосипедную дорожку.

Кто может спасти простого русского мужика в чужом городе, кроме красивых русских баб? Соня и Надя работали проститутками в двух маленьких официальных борделях «Эдем» и «Соня», которые находились рядом с моим маленьким отельчиком в районе Шароттенбурга, это один из самых дорогих и фешенебельных районов города, излюбленный успешными людьми, в том числе и нашими бывшими согражданами.

В Германии официально разрешена проституция, и я знал в лицо этих девочек, с которыми, бывало, выкуривал по сигаретке в ожидании экскурсионного автобуса. Но четкое соблюдение инструкций или субординации никогда не позволяло им чего бы то ни было неприличного по отношению к нашим туристам.

Но тут Соня и Надя подхватили запыхавшегося меня под руки и, руководимые каким-то родственным седьмым преступным чувством, спасая от беды, втолкнули в свой подъезд. Я им был безумно благодарен, узнав, что шутки с нацистской символикой караются по местным законам очень сурово. Девочки приехали сюда на заработки с Украины, я порадовал их напоследок:

– Мой папа, пройдя пол-Европы, считал, что только польки, да и то, если их нарядить, и вы, украинки, можете конкурировать с русскими женщинами. Девушки же других стран ему казались некрасивыми, нескладными, и он был уверен, что никто из фронтовиков не оженится за границей. А вот один из его друзей не вернулся домой, найдя свою судьбу в Закарпатье – женился на хохлушке.

Девчонки хохотали.

В Берлине, в городе, где все две мои недели небо было стальным, мой папа не мог быть счастлив. Нет!

Ах, как тоскливо, когда нет рядом родственной души, вот если бы была у меня родная сестра, она любила бы меня бескорыстной любовью, она погрустила бы вместе со мной. Считается, что дочери походят на своих отцов. Красивая, высокая, стройная была бы моя сестра.

В центре Праги в два часа ночи я стоял посреди пустынной большой площади и с содроганием вслушивался в хлопанье огромных плохо натянутых планшетов с черно-белыми портретами человека с изможденным лицом и пронзительным взглядом – Франца Кафки.

Вдруг на площадь вырулил здоровенный желтый старый «Мерседес». Он встал перед гостиницей, и из открытой форточки высунулась типично грузинская веселая большая усатая морда и с типичным «вай-вай-вай, ждете меня, вы?». После чего грузин засовывает свою огромную кепку-аэродром, в каких ходили у нас в начале 60-х, назад в машину.

Прага была темная, почти без огней, фары «Мерседеса» светили очень тускло, и только яркие желтые глаза грузина с буденновскими усами горели, освещая нам путь. Георгий оказался очень разговорчивым.

Я коммуникабелен и люблю поддерживать разговоры с водителями.

– А почему у вас весь город завешен портретами этого черного человека? Нельзя ли было его как-нибудь покрасивше нарисовать?

– Это писатель Кафка. В последнее время он стал одним из главных маскотов Праги. А чего его красивее-то рисовать, если он всю свою жизнь в кошмар превратил. Им только детей пугать. И вот что интересно – с комплексом неполноценности был, а оставил след во многих женских сердцах, одна фрау много лет спустя после его смерти утверждала, что ее сын от него. Странный он, конечно, был, этот писатель, боялся подолгу жить на одном месте, постоянно кочевал, в Праге много о нем памятных досок на домах. Вон и там, – водитель махнул рукой куда-то в сторону, – жил у родной сестры, после, во время войны, она погибла в нацистском лагере. Дом ее под номером 22 на Злата улочке.

– Его сестра что, была замужем за ювелиром?

– Чудо ты, юдо, рыба-кит! А еще из России. Это улица Золотарей, на ней говновозы жили, и тут они свое золото вываливали.

– Я думал, он жил в еврейском квартале – он же еврей, правда, в годы моей молодости мы считали его австрийским писателем.

– Да, еврей, бо`льшую часть жизни прожил в Праге, писал по-немецки, умер в Австрии. Почти как у меня, я – грузин, бо`льшую часть жизни прожил в СССР, умру, наверное, в Чехии.

Грузин рассмеялся:

– Я расскажу тебе, почему мне, уважаемому в Кутаиси человеку, пришлось уехать с Родины и даже не поймешь куда: в какую-то Чехию.

– И как здесь, в Чехии?

– Нормально! Только праздников мало!

– ?..

– Вы ведь знаете Мессерера?

– Да! – Я вздрогнул и подумал: откуда ему известно?

Я даже хотел что-то вякнуть про то, что Борис Мессерер и Белла Ахатовна Ахмадулина не дальше как месяц назад были у меня дома в гостях и я сварил специально для них уху из нашей волжской стерляди. А также весело хотел рассказать, как лет двадцать назад Беллочка в мастерской у Бориса на Малой Грузинской в Москве, вся радостная и растрепанная, вышла к народу и честно спросила: «СССР (она так Мессерера называла) меня замуж зовет! Идти?» – и все пьяно хором завопили: «Идти!» Так родилась эта богемная счастливая супружеская пара.

Но что-то насторожило и остановило меня.

– А его родственник, Алик Мессерер, работал в Кутаиси на автозаводе. Он переехал к нам из Горького, на вашем ГАЗе работал.

И мне опять стало не по себе: откуда этот водитель знает, что я из Нижнего Новгорода?

Таксист продолжал:

– Алик в Советский Союз приехал из Франции, где жизнь скучна – праздников мало, а в Горьком праздников много: зарплату получил – праздник, колбасы купил – праздник и так далее. Вот и у меня в родном Кутаиси, знаешь, как много было праздников! Но в 1991 году Грузией завладел человек с понятиями – Звиад Гамсахурдиа, и праздники кончились – завод наш встал. Жить не на что, женщины в проститутки пошли, только бы детей прокормить. Нам пришлось уехать всем, а у нас семья – сто десять человек. Где мы все?

– Георгий, а как к вам относятся здесь местные жители? Ведь была же «пражская весна», вы же советский человек, ощущаете какое-то особое отношение?

– А я здесь никому и не говорю, что я с завода Кутаиси. Знаете почему? В военной акции «Дунай», когда ввели войска Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году, были впервые использованы бронетранспортеры БТР-60. А в их разработке участвовал СКВ и нашего Кутаисского завода. А делали-то их только, да и сейчас продолжают шлепать, в вашем Горьком, или, по-новому – Нижнем Новгороде.

Мы подъехали к вокзалу, Георгий предупредил меня быть осторожным, мало ли что…

Когда я хлопал дверцей, мне показалось – на заднем сиденье без пальто, но в шляпе сидел, ссутулившись, худой, долговязый, с костлявым пустым лицом мастер литературы абсурда двадцатого века.

С раннего детства, когда другие детишки уже раскрашивали потрепанные учебники и прочие старые книжки цветными карандашами, подрисовывая феям и снегурочкам усы, моим самым заветным увлечением было разглядывание заграничных открыток. Они были вставлены в дорогие альбомы с незнакомыми буквами, спрятаны по пакетам и просто лежали в коробках. Отец непонятно зачем присылал домой со всей им освобождаемой Европы эти открытки – жалкие трофеи войны.

На фотографиях красовались сказочные замки в горах, озера и реки с плывущими по ним яхтами, пароходиками, многочисленные дворцы.

Я собирал на столе, как современные дети из пазлов, из этих карточек с дворцами, церквями и красивыми домами целые улицы и площади, у меня получались целые города. Я мог уже отличить Прагу от Вены, а Дрезден от Берлина.

Вена была мечтой всей моей архитектурной фантазии.

У многих мужчин наступает возраст, когда они становятся способны исполнить какие-то свои детские и юношеские мечты, например, купить фотоаппарат, автомобиль или побывать в местах, которые им казались в детстве сказкой.

Вена! Мечта осуществилась – мой путь к Вене, как и путь моего отца, пролегал через Прагу.

Я прибыл на пражский закопченный, с выбитыми стеклами железнодорожный вокзал, мухи на него гадили, по-моему, с тех пор, как его построил великолепный Альфонс Муха. Было четыре часа ночи. На перроне стоял мужик, по-моему, значительно старше вокзала. Он уверенно подошел ко мне и на чистейшем русском языке произнес:

– В Вену? – И, не дожидаясь ответа, доложил: – Вагон 431! Он будет через 30 минут! Стой здесь. Я – кондуктор. Купе последнее, запрись и не выходи, откроешь, когда постучат!

– А вы русский? – почему-то мне захотелось пообщаться.

– Нет, я поляк. Я научился говорить сначала по-русски, а потом уж по-польски. После войны у нас в Кракове квартировали советские офицеры, они были добры ко мне, давали хлеб. А еще один маленький толстый офицер с огромными ладонями, как лопаты, колол большим ножом белый шар и клал нам, мальчишкам, маленькие кусочки в рот. Они были липкие и противные, белые комочки. Многие их выплевывали. Но мама мне сказала, что это вкусно и называется цукр.

– Мой отец освобождал Краков. Он тогда был холост и молод, поэтому вспоминал старую столицу Польши как город, где прямо по проезжей части улиц выгуливали себя, держась под руки, нарядные девушки, человек по десять. Их цепочку объезжали, бибикая, полуторки, сделанные на заводе в моем городе. Девушки были порядочными, домашними. Отец говорил, что в Польше красивые женщины.

– Польские женщины красивы, зато польские вагоны – тьфу, сейчас увидишь.

После тоскливых минут ожидания наконец-то подогнали и прицепили к поезду вагон № 431: темно-синий, несуразно высокий, фанерный. Я, следуя инструкции, прошел в единственное открытое купе, заперся.

В Вене меня встречал таксист болгарин Иван.

– Ваня?

Он захохотал.

– Ваня – у нас девушек зовут!

Это веселое настроение сохранялось у нас на все время моего пребывания в Австрии. Иван оказался очень дотошным и любознательным гидом. Он окончил Софийский и Венский университеты, оба по отделению экономики, но работы по специальности в Австрии не нашел, зато знание русского языка позволило водить экскурсии для «новых русских». Иван поделился со мной, что если бы он знал, что ему придется зарабатывать на жизнь с помощью русского языка, он бы в школе, где русский раньше в Болгарии был обязательным, учил бы его лучше, а он предмет этот ненавидел.

С Иваном я исколесил всю столицу и пригороды. Разглядывал с вершин Альпийских гор красивейшего цвета озеро Мунзее (Лунное озеро), заглянул в Зальцбурге в домик Моцарта. Посещал многочисленные соборы, дворцы, бродил с Иваном по великолепным австрийским паркам.

В одном из центральных парков Вены Иван, раскинув свои большие руки, как бы охватив ими похожие на поля гигантские клумбы с самыми фантастическими цветами со всех стран мира, произнес (возможно, в нем проснулся экономист):

– Когда русские солдаты вошли в Вену, то перекопали все эти клумбы и вместо цветов посадили картошку и разные овощи, а солдатские козы паслись возле королевских дворцов. Венцы обиделись, но за картошкой ходили и за молоком тянулись гуськом со своими бидончиками сюда к оккупантам, а те не жадничали, наливали – детям же нужно молоко, ну и что, что они австрийские дети, дети же – им расти надо. Зашел разговор о войне.

– Иван, – спросил я парня, – а как случилось, что твоя Болгария оказалась в 1941-м на стороне Германии? Воевали против нас.

– Воевали? – Иван расхохотался. – Когда Гитлер предложил нашему царю собрать две дивизии болгар и послать против СССР, царь Борис ответил, что болгары через две недели все окажутся на стороне русских. Шипка у нас, болгар, в генах. Например, первые данные о подготовке немцами операции «Цитадель» советская разведка получила от болгарского генерала. После того как советские войска освободили Болгарию, была создана Болгарская освободительная армия, она вошла вместе с советскими войсками в Вену.

– У моего папы, он связистом прошел войну, высококлассным, здесь, в Вене, в группе среди тех, кому он передавал свой опыт и знания, был болгарин из Пловдива, они подружились. Этот парень при расставании очень благодарил моего отца – он же стал специалистом, и теперь ему легко будет найти хорошую работу, которая всю жизнь будет кормить его.

– А как звали папу?

– Алеша!

– Забавно! А знаете, что на горе в Пловдиве стоит памятник, известный на весь мир «Алеша»?

– Конечно, чай, я был в Болгарии!

– Поставить памятник советским освободителям решили сами жители Пловдива, указаний сверху не было. Собрали пожертвования на мемориал. Помогать устанавливать скульптуру пришли многие жители города, один из них на пьедестале под воином написал мелом большими буквами «Альоша». Так вот этот, что написал имя, был высококлассным связистом с телефонной станции.

Расставшись с Иваном, я медленно шел по Mariahilfer Strasse. Возле отеля «Cummer» играл на аккордеоне уличный музыкант, наши взгляды встретились, бросив монетку в его коробочку, я побрел дальше. Музыкальным сопровождением мне была «Катюша».

Каузалгия. Другого названия я не придумал, чтобы описать состояния миллионов людей, живущих на земном шаре уже десятки лет и мучающихся от нестерпимой боли. Болят те части твоей души, твоей совести, чего-то твоего общего с человечеством, что ты потерял навсегда и никогда не восстановишь.

Это не вырванный зуб и не потерянная в бою рука: это может быть близкий тебе человек, с которым ты, волею судьбы, больше никогда не встретишься, дорогая тебе безделушка и даже фотокарточка, с которой на тебя посмотрит милое и почти забытое лицо.

Часто перебираю фотоальбомы своего отца, в них карточки, которые отец присылал с фронта десятками, так – на память. У меня рука не поднимается их выкинуть. Это – история, история моей страны, моей семьи. На них чужие улицы, чужие кирхи, дома, с них на меня смотрят красивые лица, нарядные люди, они улыбаются, радуются, у них праздник. Многие фотографии подписаны незнакомыми мне немецкими, а может, румынскими или чешскими словами и именами, они мне ни о чем не говорят…

Одна фотография всегда вызывала у меня особый интерес: молодой красивый старший лейтенант в длиннополой дорогой полураспахнутой шинели, с яркими горящими погонами на плечах сидит на высоком уже полуоттаявшем апрельском стогу сена в обнимку с интересной румяной хохочущей девушкой, одетой тоже в какую-то форменную полукуртку-полушинель. Это – мой отец, как он был красив и элегантен. Оккупант! Но как же они обнимались и как были счастливы. Но как же они хохотали, как им было хорошо. И милая по своей нескладице надпись: «Нежнаму и любимому Алеши. Мирослава. Сморжовка. Дудень. 1946 г.».

Весна 1968-го, и я – не Алеша, и девушка в мини-платьице из крепдешина, такая стройная, что я могу обхватить ее за талию, как липку, сомкнув пальцы двух рук, и пахнет от нее цветущей липой, а вкус слюны ее слаще липового меда, и поэтому я зову ее Липок. И в кинотеатрах – «Андрей Рублев» Тарковского, и в магазинах – «московская колбаса» по четыре рубля, за сорок копеек можно попросить нарезать тонко-тонко и высасывать эти кусочки, сидя на скамеечке, болтая, целуясь, а строго в одиннадцать разбегаться по домам.

Мы были студентами, а наши одноклассники служили: кто в Германии, кто в Венгрии, кто в Болгарии, регулярно присылая нам фотографии красавиц в ярких купальниках. Мы наклеивали эти картинки на спортивные сумки и бензобаки «Явы-350». Правда, Женька Полещук, который учился в инязе на переводческом, и его отец был полковником и служил в ГДР, дарил нам дорогие открытки: моей Липок – красавицу Брижит Бардо с надписью: «Липуська, ты помнишь Венецию!», а мне цветное фото «Битлз» с язвительным: «Папа договорился – они приедут к тебе на день рождения!»

У каждого в жизни был самым прекрасный счастливый период, и он связан не с колбасой, не с цветущими липами, не с беззаботностью. Этот период – молодость. Это когда в тебе столько адреналина и тестостерона, что они выбрызгивают через край. Слез от радости не хватает! И все плохое – впереди, и самое прекрасное еще будет! И забывались и послевоенные безотцовщина и беспризорщина, с которыми пришлось вот-вот, только что столкнуться, и они еще свежи. И «сорок восемь – половину просим», когда кто-то выходил во двор с куском хлеба, посыпанным сахарным песком. Все это было тогда так близко, так рядом, но уже – как эхо. Потому что были и комсомольские слеты, и парады, и демонстрации, и праздник, который назывался Юность.

И вдруг, где-то далеко-далеко, – «пражская весна», «социализм с человеческим лицом»?

И – неожиданная открытка из далекого, давно забытого, праздничная, с золотом, зайцами, елками. Открытка из Чехословакии:

«Дарагой Алеше! С Праздником Вас Христовым! Счастья Тебе в твой дом и всем твоим близким. Мирослава». И дальше адрес: тот же, Сморжовка.

Через двадцать лет.

Не знаю – что там решали и где? Понимали ли уже тогда – что произойдет в августе? Но включили моего отца в туристскую группу на июнь месяц – ГДР, ЧССР. Зачем, почему, был ли в этом какой-то смысл? Но «пражская весна» пришла нежданно-негаданно: немецких танков еще не было, советские десантники еще не срывали майорские погоны в пражских пивных с захмелевших чешских расхрабрившихся офицеров, но пятиконечные звезды, внутри которых рисовались фашистские хакенкройцы, уже рисовались по ночам на улицах.

Экскурсии по Праге не получилось. Фотоаппараты отобрали. Что произошло с отцом дальше, он рассказал только мне и только через десять лет, когда мы сидели в парке при областной больнице Семашко, в которой ему должны были делать на следующий день операцию.

Полковник в штатском пришел к моему отцу в гостинице.

– Никаких оперативных данных об этой Мирославе у нас нет. Семьи нет, детей нет, родителей нет. Работает на телецентре. Что ей от тебя надо – непонятно. Если бы она была завербована во время войны, мы бы знали. У тебя – два дня. А еще капитан с погонами сидит в «уазике» перед гостиницей, и никаких документов. Что получится – то и получится. Понял?

– Что-то с трудом, товарищ полковник, – промямлил отец.

– Думай! В лучшем случае тебя ждет работа в полпредстве, а в худшем… вспомнишь молодость. А если ничего не придумаешь по пути, можешь жить дальше так, как будет тебе легче. А придумаешь – зачем тебя сюда выдернули, нам всем будет легче. И думай, ты – не дурак. Иначе инструкций бы надавали.

Прага летом: липы в цвету, утки на Влтаве любовью занимаются. Дребезг трамваев, цокот подкованных лошадиных копыт, во всех пивных мужики сидят, о политике только и разговаривают.

А какая она сейчас, Мирослава? Замужем или нет? Ему за пятьдесят, ей – за тридцать? А зачем позвала? Вербовать?

– Капитан, тебя как по батюшке?

– Николаич.

– Николаич, как я понял – ты служил здесь, и тебя неплохо понимают. Хотя сегодня нас здесь никого не хотят понимать. Придумай, устрой сам все как надо, я ведь не по этой части. Мирослава после войны работала по вывозу пленных еврейских ученых в США. Да ты же в курсе, наверное. Ну, иди, за меня не волнуйся – я буду сидеть здесь, ждать и пить пиво.

Николаич вернулся через час, молча сел за столик и заказал пива.

– Ну, и что?

– Мирослава ждет тебя. Повыше запруды у Карлова моста есть озерко. Она будет там одна, кататься на лодочке.

Отец волновался: сколько за войну было этих вдов, молодок, немок, девок, просто вешались от сухоты, а эта – девочка с влюбленными глазами, велосипедистка, горнолыжница. Смелая – евреев выдирала из газовых камер зубами, американскому полковнику пощечину дала. Вот такая девочка.

Перед расставанием Мирослава вдруг сказала моему отцу:

– Подари мне ребеночка. На память о себе.

Двадцать лет прошло, больше. Он, пятидесятилетний мужик, стоял перед ней как несмышленыш. Мирослава – красивая здоровенная баба, чувствуется, что влюбленная в него по уши до сих пор. Они стояли, раскачивая узенькую шлюпку. Обнимались, плакали и смеялись.

– У тебя кто есть?

– Есть. Жена и сын. А у тебя?

– Не-а. Служба. Алеша, я – однолюбка. Помнишь, о чем я тогда тебя просила?

– Ну, не мог же я вот так… Тебе шестнадцать было, а я боевой советский офицер.

– А теперь, если попрошу, сможешь? Ты уже не офицер, да и у меня года поджимают – последний срок. Хочу девочку родить, назову Тася, как звали ту, которой ты все письма отсылал. Ох, сколько ты ей их написал!

Почти полтора дня я потратил на то, чтобы подобрать себе жилье в Латинском квартале. Я уже привык к этому району, к его небольшим улочкам с домашними кафе, неряшливо одетым его жителям, рыбному рынку на улице Паскаля. И вообще…

Я составил по старому разговорнику, который у меня был с собой, одну-единственную фразу, выучив ее наизусть. «Же шерше ун шамбр пур муа». Я специально ее сейчас написал по-русски. Потому что произносил ее так по-русски, что с первого раза меня даже не понимали в тех маленьких частных гостиницах и пансионах, куда я заходил. В конце концов мне удалось снять крохотный номер в плохоньком отельчике.

Комната – метров восемь, без душа и туалета, даже стула не было, только кровать, раковина и маленькая тумбочка. Общее место – в конце коридора. Когда я раскрыл свое единственное окно, то обнаружил перед собой на расстоянии четырех метров глухую кирпичную стену – больше ничего нельзя было разглядеть из него. Колодец.

И голуби. Их было просто много. Они сидели на карнизах, подоконниках, на крышах, где-то наверху, на выносной штанге фонаря. Они перелетали с места на место, чистили перышки, ворковали, целовались, но, кажется, занимались любовью только на моем подоконнике. Видимо, он был достаточно широкий и плоский для этого дела, и поочередно все голубиные пары использовали его, и это было удивительно и смешно.

Раньше я жил на квартире у Лизы, пожилой старой девы, учительница русского языка в престижном дорогом колледже, к ней меня пристроили друзья – физики из университета Сорбонна-2. Я спал у нее на полу, на надувном матрасе с сорокалетним стажем, и должен был совершенствовать ее русский. Если наши школьные учителя знают французский так, как она русский, то это – ужас.

Когда она говорила о Достоевском или Гумилеве, то просто закатывала глаза. Но те звуки, которые извергались из нее, не были похожи на русские слова. Каждый раз мне приходилось долго думать: что это такое?

Зато я очень благодарен ей за пешие прогулки, которые мы совершали вместе по ночному Парижу. Лиза показывала мне остатки самых старых замков XIV века в аристократическом квартале Маре, римские термы Клюни, сохранившиеся со времен Лютеции, древнего города, стоявшего когда-то на месте Парижа. Моя спутница могла остановиться вдруг на незнакомой темной пустынной площади и, показывая на одинокий мрачный дом пальцем, говорить: «Десять окон на втором этаже – там жил кардинал Ришелье, а над ним окна – это квартира Бальзака, а справа, симметрично от нее, это – окна артиста Бельмондо», ну, в общем, что-то в этом духе.

Нереальная смесь эпох и имен вызывала странное чувство. Экскурсии продолжались: остановившись на набережной напротив Сите, главного острова Парижа, Лиза, внимательно что-то высматривая, вдруг говорила: «Этот дом – особняк Ротшильдов. Сегодня горит свет, приехали, а вчера было темно, уезжали в Англию». Она это говорила не отстраненно и обыденно, как экскурсовод, а заинтересованно, по-хозяйски.

Для нее Париж был наполнен не людьми, а персонажами, жившими здесь несколько последних веков.

– Вот в этом кафе Хемингуэй писал свой «Праздник, который всегда с тобой», а напротив кафе – в нем любила сидеть Марина Цветаева.

Это Лиза заставила меня посетить Мулен-Руж, считая его национальным достоянием Франции. В подтверждение она приводила тот факт, что знаменитый американский гангстер Аль-Капоне, пожелав пригласить часть труппы на какую-то свою пьянку в Чикаго, не сумел договориться с руководством театра и остался ни с чем. Я заплатил шестьсот франков. И хотя в эту стоимость входила бутылка ледяного шампанского, которую я с удовольствием выпил в полумраке зала, наполненного овациями и парфюмом, для меня это были большие деньги: сто долларов! Эмоции, переполнявшие меня после спектакля, сравнить было не с чем. «Жизель» в Большом театре растаяла, как ледышка на весеннем окне.

Съехать от Лизы пришлось: она уезжала в отпуск, и теперь я жил в маленькой грязной дешевой гостинице в центре Латинского квартала.

На ужин я покупал себе рогалик, две сосиски и банан, а завтракал капитально, в «Макдоналдсе», съедая большую булку с котлетой и запивая ее кофе.

И утром, и вечером, и направляясь на очередную экскурсию или прогулку и возвращаясь с них, я встречал у входа в мое новое жилище, эту паршивую гостиницу, одного и того же типа. Иначе я его не могу назвать. С одной стороны, это был настоящий парижанин, с другой – представитель всемирного неофициального братства пьяниц.

Его звали Люка. Он был всегда одет в оранжевый клубный пиджак с золотыми пуговицами, невероятно яркие синие брюки, его шею украшал такой же синий платок, торчавший из-под рубашки апаш в петухах. Завидев меня, он подходил лениво, чуть прихрамывая, но с заговорщицким видом, и начинал что-то тихо говорить. Не шептать, а очень солидно, но тихо говорить. При этом один глаз у него не открывался. Потом внезапно, но не резко он выставлял перед собой руку, и я понимал, что требуется человеку в его состоянии на любом конце Земли. Я давал ему пять или десять франков, и парижанин, с достоинством наклоняя голову, благодарил: «Мерси, месье!»

Через два дня я к нему уже привык и искал его взглядом. Радуга красок Ван Гога и уродство форм Матисса – Люка был очень сочен и ароматен, от него исходил запах путешествия и приключений.

Я пытался мысленно представить, кем он был в молодости, пока разум и силы не покинули его: моряком, инженером, художником? Но все это почему-то отвергалось. В конце концов я решил для себя, что Люка – бывший сутенер. Все его рабыни умерли или состарились. А завоевывать новых – нужны силы. Так и остался он ни с чем: сын улицы, но уже не хозяин, уверенный и бессильный.

Я знал уже к тому времени, что нормальное вино в Париже стоит от пяти долларов за бутылку и выше. Но можно купить и за доллар что-то совсем-совсем несъедобное.

Однажды я дал Люка десять франков и кое-как объяснил, что хочу с ним выпить.

– Порто? – спросил он.

– Порто, – ответил я с улыбкой.

Минут через десять он вернулся с литровой бутылкой. Этикетка гласила, что напиток называется малага: на фоне развалин средневекового замка было изображено что-то среднее между вишней и яблоком.

Выпивали мы на стройке. По вкусу малага напоминала юность, точнее, «Солнцедар», который я помнил со студенческих лет и про который говорили, что им можно красить заборы. После каждых двух глотков, которые я делал из горлышка, меня передергивало, и спасали только кислые сливы, которые Люка принес на закуску. Наше молчаливое общение продолжалось минут двадцать.

Более невообразимым у меня было только общение с одним немым парнем. Мы с ним оба чуть не опоздали на поезд в Казани, вскочив на подножку в последнюю минуту. Вагон был общий и полупустой. Усевшись друг напротив друга, мы радостно улыбнулись, и парень вытащил бутылку водки, вопросительно кивнув мне. Я кивнул ему в ответ и вытащил свою бутылку водки и два пирожка с луком. Парень налил два стакана и протянул один мне. Я взял и чокнулся с ним со словами: «Твое здоровье!» Мой собутыльник левой рукой и мимикой пожелал мне того же. И тут я понял, что он – немой. Замечательный, добродушный, умный парень, мы с ним молча выпили за два часа литр водки. А на станции Шумерля еще выскакивали во время стоянки, чтобы выпить по сто пятьдесят на вокзале.

У меня еще оставалась обширная программа невыполненных мероприятий по Парижу, которые я мог осуществить и один, без Лизы. Но накопились и вопросы, которые хотелось обсудить с парижанином.

Например, я не мог понять: отчего так неряшливо и небрежно одеваются парижанки. Если ты видишь шикарную красивую женщину, то это – или туристка, или проститутка. Настоящие парижанки стояли в очередях в лавочках, не освободившись от бигудей, с полуспущенными чулками, не вынимая сигарет изо рта. Они вели себя в обществе, на улице так же, как дома: обыденно, не приукрашивая свой внешний вид и манеры.

Теперь, без Лизы, мне не с кем было это обсудить.

Теперь, без Лизы, я развлекал себя сам. Я открывал газету «Русская мысль» и сам определял свои интересы.

Как-то раз мне даже повезло, и я таким образом попал в какую-то «Русскую тургеневскую библиотеку» на встречу с Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. Сначала он доходчиво и подробно объяснял, чем отличалось мировоззрение средневекового человека от современного. Потом искусственно внятно и не торопясь читал свои стихи, предупредив, что он писал их от имени средневекового схоластика.

После выступления мы с ним познакомились.

Пили чай в уютном гостевом зальчике. Сергей Сергеевич рассказывал о существовании замечательной книги русского масона Жеребцова, участника заговора против Павла I. Книга называлась «История цивилизации в России», вышла она в Париже на французском языке в начале XIX века. В отличие от тургеневской «Россия и русские», написанной и напечатанной в то же время в Париже, она не переводилась на русский язык ни при царе, ни в советское время: слишком одиозна, апокрифична и неудобна для любого русского режима.

С Аверинцевым было легко – он не умничал и не принижал своего образовательного уровня, и осталось ощущение, что я общался с чем-то неземным, воздушным и очень глубоким.

Я в очередной раз, теперь уже в одиночестве, решил посетить Лувр. Первый раз был неудачным: «Мона Лиза», этот мировой шедевр, был заряжен настолько негативно по отношению ко мне, что я почувствовал себя плохо, и мне пришлось срочно покинуть музей. Я дал себе слово – никогда больше к этому полотну не возвращаться.

Мое второе посещение Лувра привело к знакомству, без которого не был бы написан этот рассказ.

Выстояв очередь и спустившись в «пирамиду», я выбрал себе новый маршрут для экскурсии и спокойно подошел к входному эскалатору. Тут меня рукой задержал молодой человек не старше двадцати лет, с напуганными круглыми глазами, кудрявенький, и что-то заговорил. Я по-хамски отмахнулся от него со словами: «Я ни хрена не понимаю!» На что получил невероятную скороговорку, произнесенную без малейшего акцента и на одном дыхании, как из пулемета: «Тыничегонепонимаешь –затоявсехорошопонимаюсполиэтиленовым пакетомпроходитьвзалнельзяилизасуньегозапазухуилисдайеговраздевалку!!!»

Я вылупился на него, ошарашенный, и, засунув пакет за пазуху, прошел в зал.

Мы познакомились с ним случайно вечером этого же дня на улице. Его звали Жак, по-русски – Яша. Родители – художники. Они эмигрировали во Францию всей семьей пять лет назад, а устроили его работать в Лувр по блату какие-то дальние родственники. Он ведь даже школу не окончил. Жаку не хватало вполне определенного личного общения с соотечественником, и он вызвался съездить со мной на следующий день на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, которое, по его словам, знал как свои пять пальцев.

Я был ему признателен. На кладбище меня интересовало несколько точек, и найти их самостоятельно я никогда бы не смог. В благодарность я даже купил с вечера бутылку хорошего вина, чтобы мы с Жаком могли ее по русскому обычаю выпить на могилке любимого мною Ивана Алексеевича Бунина.

Проснувшись ни свет ни заря (договорились с Жаком встретиться на Лионском вокзале рано), я просто забыл, что на улице меня встретит мой отставной сутенер Люка. Я столкнулся с ним, выскочив из гостиницы, и он тут же начал мне что-то говорить тихим хорошо поставленным голосом. Мелочи в карманах не было ни франка. А он уже уверенно протягивал руку. От неожиданности я сунул ему приготовленную для Жака бутылку. Люка вынул ее из пакета и, внимательно разглядев, поднял на меня открытые глаза и рот.

Мне было некогда.

На кладбище я увидел все, что хотел. Бутылку я купил новую, и мы распили ее на могиле моего Бунина. Тут Жак стал читать стихи:

Каждое место, куда бы ни забрасывало меня любопытство, невольно начинало у меня ассоциироваться с какой-то музыкой. Даже композиторов-то таких не знаю. В Ташкенте, Бухаре, Самарканде просто пророс их заунывными каменными мелодиями и привык, и даже нравилось – так и должно быть. В Париже в каждом кабачке поет какая-нибудь Жаклин Франсуа или Жильбер Беко, и хочется остановиться и слушать. Посреди заснеженного поля встану и буду радоваться Свиридову.

Мы случайно остановились посреди огромной площади, пыльной, раскаленной, пустынной, перед величавым собором, построенным королем-разбойником Рожером II, и замерли, услышав нежнейшую, непонятно откуда исходившую музыку. Это был Нино Рота. Мы с супругой Леной обернулись друг на друга и молчали, не веря, что слышим эту печальную мелодию вместе.

– Помнишь?

– Помню!

Также мы одновременно услышали колокольный звон, когда вдвоем обходили наш нижегородский Светлояр. То была такая тайна, которой делиться нельзя.

Вдруг открылись двери храма, в который мы и желали попасть, и оттуда выпорхнули на только что пустынную площадь Чефалы, большого морского сицилийского города, десятки нарядных веселых ребятишек, все в рюшечках и кудряшках, появились и благообразные католические служки в белых облачениях, а вслед за ними крупные мужчины в черных костюмах и шляпах, и все приобрело в мгновение ока какое-то символичное значение. Мне стало почему-то весело, и я захотел даже как-то сострить, но моя Лена, поглубже запрятав лицо в свой шарф, очень резко и грубо сказала:

– Молчи. Омерта!!

И тут до меня дошло, что это не праздничное театрализованное представление, а самая настоящая жизнь, куда мы попали волею случая. Здесь каждому слову, каждому жесту отведено определенное место, а если нас не замечают, то так надо. Доны подходили друг к другу в строгой иерархии, целовали перстни, обнимались, пожимали руки, знакомились и не торопились расходиться. Сорокалетняя невеста (наверное – тридцать лет жениха из тюрьмы ждала) была безобразна. Про жениха говорить не хочется – громила-вампир из фильма ужасов. И вдруг вся эта мимолетная, почти кинематографическая мизансцена растворилась в течение десяти минут: и голуби, и цветы, и дети, и усатые доны с пальцами толще сарделек. Они уселись в американские лимузины и разъехались. И только музыка Нино Рота, если прислушаться, звучала.

Пообедали мы в каком-то маленьком кафе-ресторанчике, где столики стояли между огромными камнями волнорезов, и брызги моря долетали до нас, и крики чаек были похожи на крики наших, волжских чаек. Рыбаки вытаскивали огромными крючьями из своих вонючих лодок шевелящихся рыб, и мы пальцем показывали, какая нам нравится.

Рыба была приготовлена великолепно, приправлена какими-то морскими ежами, осьминожками, ракушками и каракатицами, и только от кувшина бесплатного местного вина мы отказались, опасаясь за свои желудки: в молодости я мог, конечно, выпить бутылку «Волжского» за «рубль-семь», но здесь мы не рискнули и заказали бутылку розового хорошего вина за десять долларов. Наш официант оказался настоящим полиглотом: вместо мандаринов принес виноград. Но с большим трудом все-таки сумел обслужить нас довольно хорошо. А когда он узнал, что мы – русские и хотим не купаться, а прокатиться в горы, где растут апельсиновые рощи и живут настоящие крестьяне и где есть знаменитый городок Корлеоне, он взмахнул руками и вскрикнул совсем по-русски: «Уже – едем!»

Маленький грузовичок «Шевроле» с трудом пробирался по горным тропкам, пропуская коз, овец, пастухов, со страхом мы оглядывались по сторонам. Водитель останавливал нас около каких-то заросших базилик, часовен и, прилично объясняясь по-русски, называл великие полузабытые с детства имена: Мантенья, Антонелло да Мессинья, Сан Калладжеро, Микеле Чони, словно опускаешься в забытую купель настоящего итальянского Возрождения и со стыдом выкарабкиваешься оттуда.

Истинную, ничем не приукрашенную радость доставил обед, где нам зарезали барашка и, пока мы кормили местных кошек, пьяненький аккордеонист наигрывал нам что-то. Потом пели песни, играли на гитарах, мощнейшие мужские голоса пели а капелла. Пришел хозяин, позвал двух сыновей, которые явились с ружьями, этакие обрезы времен нашей Гражданской войны двенадцатого калибра, достал бутылек вина и выпил со всеми.

Когда мы спускались с гор к морю, меня заинтересовал все же вопрос:

– А когда же будет Корлеоне?

– По-моему, это был Корлеоне! – водитель махнул рукой. – А зачем тебе? У тебя там родственники?

– Омерта! – одними губами прошептала жена.

После каждой дальней поездки, если это не командировка или деловая встреча, возникает вопрос, простой «быковский вопрос мужика к Путину»: «А зачем?» Купаешься, лежишь на лежаке, играешь в теннис, пишешь эсэмэски, ешь мороженое, пьешь кофе, по вечерам куришь сигарету и слушаешь цикад, а может, и хорошее пение. Днем на пляже к тебе, услышав твою речь, подходят незнакомые люди и пытаются на незнакомом языке выяснить: откуда ты?

На третий день ко мне подошел сухопарый немец, который, как выяснилось, пытается изучать на Сицилии английский язык. Я не знаю ни немецкого, ни английского, ни итальянского и не хочу пока что их изучать. Я лежу и читаю «Крестного отца» по-русски. Он пытается завести со мной знакомство на ломаном английском, мы с супругой на трех переломанных: русском, английском и французском объясняем ему, что у нас ничего не получится, тут он достает полиэтиленовый файлик с тремя старинными бумажками и сует их нам в руки. Мы недолго в них разбирались: все три документа были составлены в XIX веке чудесным каллиграфическим почерком, и говорилось в них о том, что герр Хельмут Штольц венчался в санкт-петербургской лютеранской церкви в 1909 году. Дальше разговор стал приобретать и смысл, и интерес: Штольц, а так звали нашего нового знакомого, интересовался, как бы ему узнать, жива ли эта церковь и можно ли как-то получить какие-нибудь ксерокопии ее документов. И нельзя ли попытаться сфотографировать эту кирху, если она есть. В общем, такой живой, изысканно-интеллигентный и тем не менее практичный разговор.

Трудно в таких случаях чего-то обещать. Я не думал о провокациях, честно, хотя вырос в СССР. Просто зная, что произошло в нашей стране за эти годы, понимал, что выполнение любых подобных обещаний нереально или это потребует безумных усилий.

Прощались с Штольцем через два дня, я подписал ему маленькую книжечку своих стихов, где на задней страничке написал адрес своей электронной почты.

Письмо-бандеролька пришло к Рождеству. В него была вложена миленькая открыточка с шарами, Дедом Морозом и зайцами, а еще детская книжка «Бременские музыканты», изданная в Германии на русском языке. Штольц сообщал, что он живет в этом замечательном и знаменитом городе. Памятуя, что, по европейским обычаям, каждый подарочек требует отдарочка, я вынул из старого отцовского «фрицевского» альбома пяток красивых фотографий с видами города Бремена и, сочинив приятные и подобающие случаю слова, отправил посылочку в город Бремен.

Восторгам в ответном письме не было конца. Некоторые идиомы мне пришлось просить перевести друзей из иняза. Смысл заключался в следующем: на одной из открыток был сфотографирован дом близких родственников нашего немецкого нового друга, в котором ему часто приходилось бывать и отдыхать. Штольц писал: «Наверное, эти старинные открытки Вы купили в антикварном магазине, я понимаю, как это дорого, и готов компенсировать Ваши затраты».

Вот уж простота – хуже воровства. Надо мне было дождаться супругу – посмеялись бы, придумали бы с ней чего-нибудь этакое безобидное, а получилось, что наша дружба оборвалась, не успев завязаться.

Я просто и по-русски (он же изучает русский язык) ответил:

«Дорогой Штольц!

Мой отец прошел пол-Европы и везде, во всех городах, которые они освобождали от фрицев, во всех домах на полу валялись такие замечательные фотокарточки. Он их подбирал и слал домой своей маме. У меня этих карточек полный ящик письменного стола. Жму руку, Олег».

Развернувшись веером из дюжины машин, мы мчались на белых «Лендкрузерах-сотках» по песчано-каменистому участку Сахары по направлению к маленькому городку Дуз, расположенному в самом сердце великой пустыни.

После каждого мельчайшего приступочка машина пролетала по воздуху несколько десятков метров, и как водители этих агрегатов умудрялись не сталкиваться друг с другом, одному богу известно: ревущие, они расходились буквально в метре друг от друга. Наши спутницы визжали и причитали при каждом полете:

– Я сейчас описаюсь!

– Я уже!

И мы им верили. Мне думалось, что если остановимся – я выйду, куплю самого паршивого верблюда и поеду дальше на нем. По всей вероятности, наши дамы, так же, как и я, удовольствия от поездки не получали.

Хотел соблюсти политкорректность и назвать нашего шофера афроамериканцем, но не получилось: Гасан был самым настоящим негром из Мали, иссиня-черным, пухлым и улыбчивым. Я думаю, что он бы даже обиделся за «афроамериканца». Он был участником трех последних ралли Париж – Дакар и совершенно невозмутимо вел свой аппарат, умудряясь при этом слушать музыку, жевать резинку и переговариваться по мобильнику со своими коллегами. Я его звал Гансом.

Остановку все же сделали. Наши «Тойоты» встали причудливой звездой на небольшой площадке между барханами, как стадо больших уставших животных. Все повылезали из машин, неуверенно ступая и ощупывая ногами почву. Невдалеке виднелось большое голубое озеро, до него было рукой подать. Это было соляное озеро. Я с этим явлением уже сталкивался и не пошел с нашим групповодом и переводчиком осматривать его.

Я подошел к Гасану и на ломаном английском попытался объяснить ему, что хочу найти «розу Сахары». Он долго не понимал, но потом ему что-то подсказали коллеги-водители, и он радостно кивнул мне «о’кей», махнув рукой в сторону автомобиля.

Мы ехали совсем недолго. Сначала Гасан попытался перебраться через бархан, но на середине очень крутого склона машина забуксовала, и ее начало заваливать плывущим сверху песком. Я заволновался, но мой водила замурлыкал какую-то свою песенку и, резко развернувшись, дал газа. Мы поползли вниз по бархану вместе с кучей песка, пока не остановились почти внизу, где он уверенно развернулся и поехал в объезд через узкий перевал с довольно плотным грунтом.

Как только скрылось из виду соляное озеро и наш автопоезд с туристами, пейзаж наполнился тревогой и безысходностью, которые понятны любому чужаку. Отвесные стены барханов с нависшими гребнями, отсутствие ориентиров, понимание, что назад дороги нет: мы спускались по этим склонам, почти прыгали. И то, что дорога была недолгой, минут пятнадцать, не спасало. Гасан встал неожиданно и молча, показав рукой куда-то вперед.

Я вышел из машины и пошел в указанном направлении. Слепящее солнце, жаркий воздух, который обжигал легкие, головокружение от непривычного ралли сделали меня слабоумным, и я почти наткнулся на высокий, почти с меня ростом пенек, весь состоящий из причудливых золотистых, полупрозрачных лепестков.

Этому чуду природы не хочется давать научного объяснения – хотя я его знаю. Все равно что первую любовь измерять химическими процессами и гормонами. Те лепесточки из гипса и соли, которые нам предлагались на курортных базарах и пляжах Туниса, да и небольшие бутоны из нескольких лепестков, да и большие, с ладонь величиной, не могли в моем воображении вырасти до этого шедевра, созданного природой пустыни. Мне на миг показалось, что это дерево из круглых лепестков-кристаллов звенит и благоухает. Я стоял очарованный несколько мгновений, пока не понял, что упаду от жары.

То, что я единственный из всей группы увидел это чудо, меня чуть огорчало. Я машинально поднял с земли друзу: полураспустившуюся оранжевую розу с острыми дисками из теплых кристаллов и пошел к машине, к спасительному кондиционеру.

Группа была уже в сборе, и ждали только нас. Я ехидно поинтересовался у наших дам: поменяли ли они трусики? На что получил ответ, что все готовы к очередному марш-броску. Следующая передышка была в небольшом поселке, название которого я позабыл и врать не хочу.

Это была деревушка-оазис. Как возникают такие оазисы, для меня загадка, хотя мне и пытались это объяснить. Но здесь живут люди, они что-то выращивают на своих огородах, пасут верблюдов, рожают детей, торгуют сушеными скорпионами, маленькими бананами, финиками, дешевыми сувенирами. Здесь есть автомобили.

Центр оазиса – это небольшая бурная речушка длиной всего несколько десятков метров. Она вырывается из живописной невысокой скалы кипящим потоком и водопадом срывается в довольно приличное по размерам озеро, из которого снова уходит под землю. В этом озере мы все выкупались. С нами вместе плавала утка. Обычная шильня. Видимо, она летела со стаей от нас, из Европы, зимовать на озеро Чад, да решила передохнуть, увидев маленький водоем. Она осталась здесь навсегда: одной, без стаи, ей не преодолеть эти несколько сотен километров.

И все-таки до Дуза мы в этот день так и не доехали. На парковочной стоянке, где отдыхал наш караван из «Тойот», стояли еще несколько туристических автобусов и авто. Водитель Гасан стоял с несколькими местными жителями тут же, что-то горячо обсуждая. Изредка они весело улыбались и громко хихикали. В ожидании, пока соберется вся группа, я подошел к нашему групповоду.

– Что так обрадовало этих мужчин? Я не знал, что местные могут так веселиться.

– Им нравится название автомобиля, который они в первый раз видят.

– А что за название? Какой автомобиль?

– «Туарег», вон – видите, стоит?

– Ну и что тут смешного? «Фольксваген Туарег». Я уже ездил на таком. У меня приятель – хозяин автосалона, и он дал мне возможность провести тест-драйв на таком аппарате. Но проходимость у него неважная.

– Да, но не в этом дело. Туареги – это местное племя, хозяева пустыни, они занимаются разбоем, набегами и поборами.

– А я думал, что хозяева пустыни – берберы.

– Да, это так. Но туареги – одно из племен берберов, а может, даже каста. Это – пираты Сахары.

– Что, до сих пор?

– Вы знаете, тему туарегов мы не обсуждаем с туристами. Ведь берберы очень миролюбивый народ, с тысячелетними традициями и культурой. О них разбились римские легионы, войска Наполеона и современные колонизаторы с их меркантилизмом.

– А как бы посмотреть на этих берберов?

– А чего на них смотреть? Вон они, торгуют сушеными скорпионами, верблюжьими подстилками и выделанными овечьими шкурами.

– Но я не это имел в виду. Хотелось бы посмотреть, как они живут.

– Пожалуйста. Сегодня на вечер запланирована прогулка на верблюдах, выбирайте – мы вместо верблюдов можем съездить в поселок берберов. Это километров тридцать.

Желающих поехать в поселок берберов оказалось немного: я и две молодые англичанки. Мы заплатили нашему гиду, который оказался полиглотом, по пятьдесят долларов, и тот отправился договариваться с водителем джипа. Меня порадовало, что через несколько минут я сидел рядом с моим Гансом: от него веяло бодростью, уверенностью и теплом.

Дорога шла плавным широким серпантином куда-то вверх, иногда совсем пропадая, иногда превращаясь во вполне конкретную колею.

– Атласские горы, – наш гид показал рукою на горизонт, – мы туда не поедем. Присмотритесь, видите на склоне черные дырки? Это пещеры, в них живут троглодиты.

– А берберы – это тоже троглодиты?

– Конечно, раз они живут в пещерах. Только мы едем к тем, что живут под землей. А вон, смотрите: на горизонте пять верблюдов. Это – дикие верблюды.

На фоне неба силуэты больших животных выглядели эффектно.

– А я думал, что диких верблюдов уже не бывает.

– Нет, здесь встречаются большие стада диких верблюдов.

Наш джип снова сполз куда-то в песок и по большой дуге потащился среди барханов. Гид утомлял нас рассказами о матриархате, который испокон веков признают за основу берберы, что, несмотря на ислам, многоженства у них нет, и как свободны их женщины, как совет семьи или племени решает – кто отец ребенка. Когда мне не хватало моего английского, он переходил на русский, и англичанки молчали, делая вид, что все понимают.

Остановились мы неожиданно, и когда вылезли из машины, поняли, что под ногами не песок, а довольно плотная почва.

– Песчаник, – пояснил гид.

В течение всего рассказа пытался вспомнить, как его звали, нашего гида. Не помню. Пусть будет – Жак.

Мои спутницы-англичанки всю дорогу молчали, не проронили ни слова. Это были довольно интересные молодые женщины, и если вначале я и хотел с ними пококетничать, то теперь уже понял, что это за типаж: холодность, граничащая с безразличием, и высокомерие. Вспомнилась чеховская «дочь Альбиона», которая удочкой ловила рыбу. Теперь Жак говорил только по-русски, и мы с ним шли впереди, а англичанки, слипшись, шествовали за нами – только что за руки не держались.

По широкому пологому желобу мы сначала куда-то спускались, потом начался подъем, и вдруг оказались перед небольшим проемом, входом в пещеру, занавешенным плотной тряпкой со специфическим местным рисунком. Нас встречала хозяйка: открытое, умное, но неулыбчивое лицо, местная национальная одежда, к которой мы уже привыкли, и ни «здравствуй», ни знакомства, ни рукопожатий. Она по-деловому перекинулась парой слов с Жаком и откинула полог.

Мы перешагнули через порог, широкий и высокий, вырубленный из песчаника; в пороге была прорублена дыра, заткнутая свернутой в рулон овчиной.

– Это от змей и скорпионов, – пояснил Жак. – Когда идет дождь, из этой дыры вытекает вода, а чтобы живность в дом не заползла, ее закрывают.

Мы оказались в зале этого необычного жилища, как на дне стакана: над нами сияло бирюзовое африканское небо. На полу стояли несколько кожаных потертых топчанов и шатких стульев, на неказистом столике был приготовлен местный чай – видимо, Жак заранее по мобильнику связался с хозяйкой и нас ждали. И я, и англичанки с отвращением выпили напиток и оставили небольшие денежки. Жак подробно стал объяснять устройство жилища.

В стенах этого большого зала-стакана было проделано довольно большое количество отверстий: это были входы в маленькие пещеры-комнатки. Они служили и спальнями, и кладовками. Я заглянул в одну такую пещерку: там на корточках сидел молодой мужчина и смотрел футбол по телевизору. Заметив меня, он обернулся, буркнул «бонжур» и снова уставился в экран.

Довольно быстро закончилась наша экскурсия, и не было в ней ничего замечательного. Мы снова стояли у нашего «Лендкрузера», я курил, англичанки молчали, Жак с Гансом о чем-то спорили. И тут произошло непонятное: из-под земли, «из норы» выбежал тот молодой мужчина, который со мной поздоровался, он забрался на ближайший самый высокий холм, выхватил полосатую тряпку и стал орать.

Он радостно плясал, подпрыгивал, а я заметил, что метрах в ста от нас пляшет, и подпрыгивает, и орет еще один, похожий на нашего, мужчина. А дальше я увидел – еще и еще. Я подумал, что это религиозный обряд – проводы солнца на ночной покой. Потому что это действительно очень красиво и описать трудно: заход солнца в Сахаре. Это надо видеть: как меняется цвет неба, цвет пустыни, как бегают оранжевые и малиновые тени между барханов.

– Что произошло? Кого они зовут? – спросил я Жака.

– Они никого не зовут. Они радуются, что Зидан забил гол.

– Какой Зидан? При чем тут Зидан?

– Футболист Зидан. Зинедин Зидан. Зидан – бербер. Хотя он родился в Марселе, его родители отсюда. И все местные называют Зидана своим братом, или дядей, или племянником.

Постколониальная Индия.

Мне повезло узнать ее, вздрагивающую. Я видел, как она пришибленно оглядывается на трехсотлетнее английское беспардонное владычество.

Миллиардное население с умопомрачительной по численности, все подавляющей кастой неприкасаемых: нет ни паспортов, ни родителей, ни места жительства, они родились в придорожных канавах и там же умрут. Из одежды – только набедренная повязка. Машины-фургоны с черными крестами собирают их останки вдоль дорог, определяя место или по запаху, или по стаям огромных грифов. Столбы черного дыма от погребальных костров можно увидеть во всех больших городах.

Угольные худые велорикши – кожа и кости, к ним страшно подходить. Трехколесные мопеды с тентами от солнца: за простой карандаш или ластик он повезет вас куда угодно, рассчитывая еще на что-нибудь.

Ювелирные лавочки, где сапфиры, рубины и даже бриллианты меряют стаканами и записывают ваше имя в книгу почетных гостей.

Дели, Агра, Хайдарабад, океанские пляжи Бенгальского залива и фантазии Тадж-Махала – мы небольшой группой катались почти месяц по этой непонятной и волшебной стране, не уставая удивляться. Природа, животный мир, исторические объекты, обычаи, кухня – все это составляло наши ежедневные впечатления.

И как бесплатное приложение, подозрительным шлейфом, как мираж, вызванный тропической жарой, – во всех этих местах мы сталкивались с одним и тем же человеком. Это был Джонни.

Джонни-американец – прозвали мы его между собой.

Джонни. Мы с ним познакомились, точнее, впервые столкнулись, в Нью-Дели, где жили в полупустом пятизвездочном отеле, огромном дворце без каких-либо удобств. Мы, советские граждане, тогда еще не представляли, что в отелях тропических стран должны быть кондиционеры, должны меняться простыни, а в барах можно требовать холодное пиво и лед.

Мы играли в темном мрачном огромном холле в карты, когда мимо нас навеселе куда-то на выход прошествовала небольшая группа: два джентльмена и дама. Один из мужчин с сигаретой в зубах остановился, всем своим видом изображая заблудившегося школьника, около нашего массивного стола из синей яшмы, за которым мы играли. В этот миг я, выругавшись матом и смахнув пот со лба, в очередной раз обругал тропическую жару и нерасторопных индусов, у которых буфет работал час в сутки.

Незнакомец каким-то незнакомым небрежным жестом вынул сигарету изо рта и оглушительно свистнул. Тут же повернувшись в бездонный полумрак холла, он громко и хрипло крикнул:

– Бой!

Буфетчик в золотой чалме, белых шароварах и золотых тапочках появился в тот же миг.

– Айс энд колд вате, – так же хрипло, но уже вполголоса произнес незнакомец.

Буфетчик обернулся в мгновение ока, вернувшись с большим серебряным подносом, на котором стояла большая запотевшая бутылка минеральной воды и большая серебряная салатница со льдом. Незнакомец жестом показал на наш стол, и индус, бормоча что-то вежливое, поставил поднос.

– Гоу эввей, – уже совсем тихо, но по-прежнему хрипло произнес незнакомец. Буфетчик, не переставая кланяться, спиною вперед зашаркал в темноту холла.

Теперь уже мы все трое, сидевшие за столом, удивленно воззрились на благодетеля.

– Меня зовут Джонни. А вы – русские?

– Да, – за всех ответил я, поднимаясь. Незнакомец оказался неожиданно маленьким.

На нем была белая широкополая шляпа, черная шелковая рубашка с закатанными до локтей рукавами, белые удлиненные шорты и светло-кофейные лаковые босоножки с узкими носами. В общем, одет он был дорого и стильно. За худощавостью его ощущалось натренированное сильное тело.

– Джонни! Я – из Америки, – произнес незнакомец и протянул руку.

Я представился и пожал ему руку.

– Не удивляйся, что я хорошо говорю по-русски: я несколько лет работал в России. Я был разведчиком, был на нелегальном положении до провала. А теперь, как и вы, – просто турист. Я правильно все говорю по-русски или что-то не так?

– Правильно, только…

– Значит – что-то неправильно! А как по-русски точно выразить «гоу эввей»?

– Пошел вон! – на миг задумавшись, ответил я.

– Замечательно! Конечно – «пошел вон!». Спасибо. Я побегу догонять своих друзей, извините, что обеспокоил вас своим вниманием.

Джонни ослепительно улыбнулся и, развернувшись на каблуках, пошел на выход. Не было слышно только звона шпор.

Я ничего не могу интересного рассказать об Америке или американцах, потому что никогда не был там. Все мои представления о них чисто интуитивно собирательные и, скорее всего, поверхностны. Вся моя Америка – это четыре встречи с Джонни.

Второй раз он попался на нашем пути, когда мы с директором Облпотребсоюза и героем обороны Сталинграда, членом КПСС с 1943 года Николаем Ивановичем Шилковым стояли в ботаническом саду города Хайдарабад под большой кокосовой пальмой и старались определить – зрелые орехи или нет. Неожиданно к нам подошел третий, это был Джонни. Он подошел к нам, как к старым знакомым: улыбаясь и протягивая руку. В другой он держал свернутые в трубочку листья бетеля. Он старательно, не торопясь откусывал от зеленой трубочки и, пожевав, смачно сплевывал густую струю в сторону.

Я знал, как готовится это местное экзотическое снадобье, своего рода легкий наркотик. Обычно черный полуголый индус, сидя на корточках, набирает своими грязными щепотями из маленьких жестяных коробочек протертые в порошок местные травы, а потом, поплевав на ладонь, растирает все это на своей жилистой ляжке, превращая порошок в тонкую колбаску. Эту колбаску он завертывает в листья бетеля, заклеивая полученную трубочку своей липкой слюной. Вот эту трубочку и жевал сейчас Джонни.

– Джонни, как вы можете это? Это же опасно! – спросил я.

– Ну, что вы! Чепуха! Я использую лучший антисептик в мире. Его разрабатывали по заказу ЦРУ, а я верю американским лекарствам. В тропиках я регулярно его потребляю и жру все, что попало, а в Париже я регулярно вкалываю себе в ляжку пенициллин. Пять миллионов единиц – и не страшны ни сифилис, ни триппер. Опасно?! Это что же: быть в Париже и не попользовать парижанок? Дудки! Я правильно использовал это слово?

– Правильно, – успокоил я Джонни. Джонни очень хорошо использовал русский язык, чувствовался легкий акцент, но было и легкое недоверие к его американскости.

– А вы, как и все русские, опять задумываете что-то противозаконное?

– Да нет, – ответил я, – мы просто думаем: созрели эти орехи или нет?

– Не надо думать! – и тут я услышал уже знакомый хулиганский свист, на который мгновенно, как из-под земли, появились несколько худеньких маленьких и испуганных подростков-индусов.

– Так надо же лестницу, – недоуменно пролепетал Николай.

– Не надо, – сказал Джонни. И уже обращаясь ко мне: – Скажи им!

– Я вонт зис нат, – произнес я, стесняясь своего английского и показывая пальцем на вершинку пальмы. Джонни к тому времени уже вертел в пальцах долларовую бумажку.

Мгновенно мальчик-индус, как-то необычно обхватив ствол и перебирая голыми ступнями перед собой, полез на пальму. При этом он умудрился прихватить еще и длинную палку, засунув ее под набедренную повязку.

Через три минуты я держал в руках огромный орех, не зная, что с ним делать дальше.

Пляжи Индийского океана прекрасны, а Бенгальский залив – это все равно океан. Мы здесь несколько дней купались, ныряли и учились кататься на длинных и узких, похожих на маленьких акул, досках. Здесь же на пляже мы ели какие-то ракушки, креветок и вкусных маленьких жареных рыбок, покупали в ларьках солнцезащитные очки, бейсболки. Каждый день наша гид Пушпа пересказывала нам мировые новости, которые мы выслушивали, подремывая на плетеных лежаках. Ее папа был новым миллиардером, владельцем огромных плантаций конопли на границе с Пакистаном, и это давало ей свободу и право быть отвязанной в своих мнениях и комментариях. Мы слушали ее с интересом.

Джонни появился в третий раз на моем горизонте в самый ответственный момент. Я собирался купить за двести долларов «каратник» – бриллиант хорошей чистоты и огранки с сертификатом ювелирного магазина. Два солидных индуса в белых полотняных костюмах уговаривали меня полдня на ломаном англо-французском языке. Иногда они пытались подключить Пушпу, но та только улыбалась. За это время я успел несколько раз искупаться и поужинать. К вечеру я был готов: цена упала с пятисот до двухсот долларов. Пляж уже пустел.

Я лез за деньгами, когда над нами вырос низкорослый Джонни. Он даже не поздоровался, а просто и безапелляционно взял у «ювелиров» камень, аккуратно уложенный в синюю коробочку, и, чуть-чуть повертев его перед носом, стал оглядываться. Увидев на соседнем лежаке брошенную кем-то маску для ныряния, он взял ее и презрительно спросил у индусов:

– Кварц?

– Кварц! – ответил индус.

Джонни провел по стеклу камнем и покачал головой с удивлением и удовлетворением: царапина была убедительной. Он с минуту с подозрением разглядывал ювелиров, и вдруг лицо его посветлело. Он отошел на пару шагов и наклонился над большим валуном-булыжником.

– Кам хиэ, – позвал он нас.

Мы подошли. Джонни положил бриллиант на булыжник и, взяв второй, поменьше, но все равно с полголовы, спросил у индусов:

– О’кей?

– О’кей! – ответил один.

– Ноу! – нерешительно закачал головой другой.

– О’кей! – более решительно повторил первый.

Джонни с бесшабашной веселостью ударил булыжником по «каратнику». Камень рассыпался в пыль, и Джонни с детской радостью стал оглядывать нас.

– Я тебе завтра все объясню, – успел сказать он мне.

Дальше над пляжем понеслись дикие крики и ругань. Орали все трое. Из всего произносимого я разбирал только слово «фак», которое произносилось так часто, что я устал считать. Потом Джонни замолчал, продолжая слушать визги индусов, но уже через минуту он вытащил откуда-то пистолет и выстрелил в песок. Индусы в белоснежных костюмах убежали.

– Я тебе завтра все расскажу, – с улыбкой сказал мне Джонни и, засунув пистолет в карман брюк, пошел по берегу.

Я впервые видел, как стреляют из пистолета на улице.

На следующий день Пушпа поведала нам, что ограблен большой ювелирный магазин и полиция ищет тех двух индусов, которые приставали ко мне на пляже, и возможных покупателей бриллиантов, которые успели продать бандиты. Она с подозрением поглядывала на меня, но я скромно молчал.

Когда все разошлись и мы остались вдвоем с Николаем Ивановичем, он, очень холодно и независимо посмотрев на меня, заметил:

– Вы вчера могли попасть в очень и очень сомнительную и неприятную историю.

– Да, Николай Иванович, если бы не американец Джонни, я бы крепко влетел.

– Не говорите мне про этого Джонни: я терпеть не могу ни Америку, ни американцев, ни этого Джонни. Америка – это утроба человечества, регулярно изрыгающая в мир своих ублюдков. Америка – это источник гибели человеческой цивилизации, а Джонни – классический типаж.



– Ну, что вы, Николай Иванович, Америка являет собой пример для подражания всему земному шару, и скоро все человечество будет стремиться жить так, как живут американцы.

– Перестаньте, Америка в течение веков давала приют всем этим забитым венграм, полякам, евреям, итальяшкам, которым при монархиях, демократиях, тираниях не находилось места в родных странах, и в табели о рангах для них не имелось даже низшей строчки. Все эти отбросы человеческого общества создали новую нацию, нацию каннибалов, вырезав коренное население целого континента. Теперь они готовы грызть друг друга и пожирать друг друга, как загнанные в угол смертельной опасностью маленькие дикие зверьки. И вот, уже в наше время, как граждане великой супердержавы, они, полные подлости и предательства, расползаются по Земле, давая самоуверенные назидательные советы и поплевывая на местные обычаи и культуры. И есть у них единственное отличие, заметное при пристальном наблюдении: полное отсутствие страха смерти, что встречается лишь у сумасшедших и животных, больных бешенством. Ваш Джонни – лишь образец классического американца. А их наглое утверждение, что они выиграли Вторую мировую войну, в подтверждение своего заявления они пишут об этом книги, снимают кино. Фу, как противно.

– Николай Иванович, они не войну выиграли, они в выигрыше от войны. Разве я не прав? Посмотрите, какой у них уровень жизни и какой у страны-победителя.

Немного помолчав, я продолжил:

– Поведение американцев их писатель Стейнбек, точно не помню где, возможно, в записках «Путешествие с Чарли в поисках Америки» оправдывает тем, что пионеры, заселявшие этот континент, были из самых беспокойных в Европе, а потомки это унаследовали, да и корни их, как считает Стейнбек, ушли в американскую почву совсем недавно и еще не успели в ней укрепиться.

После месячной прогулки по Индии мы возвратились в Дели, откуда должны были лететь на родину. Всегда во время длительных поездок какие-нибудь ЧП случаются. Не обошлось и в этот раз. Мы на два дня, оставшиеся до отъезда, оказались заложниками в своем огромном отеле, а вместе с нами и другие туристы из Японии, Италии, Франции.

Как нам объяснили, во время пикета или демонстрации полицейские убили своими палками одного студента. И теперь тысячи студентов из всех делийских институтов и университетов с черными повязками на рукавах взяли в осаду несколько крупных объектов, в том числе и нашу гостиницу, не выпуская никого в город, даже снабженцев ресторанов. Студенты требовали расправы или суда над полицейским-убийцей.

Вместо экскурсий мы оставшиеся два дня купались в гостиничном бассейне и ели ананасы, обсуждая с юмором и некоторой тревогой, как будем выбираться из отеля и добираться до аэропорта. Тревога рассеялась, когда нам вовремя был подан автобус, в котором кроме водителя в белой чалме сидел долговязый студент с черной повязкой на рукаве. Он нас сопровождал, пока мы ехали через центр города, разруливая конфликтные ситуации, возникавшие у стихийных блокпостов и импровизированных небольших баррикад. На окраине он неожиданно вышел, и мы продолжили свой путь самостоятельно.

Уткнулись мы в большую пробку, тянувшуюся на несколько километров, уже на подъезде к аэропорту. Водитель заглушил двигатель, и они вместе с нашей Пушпой вышли, чтобы выяснить ситуацию. Обстановка оказалась патовой: восставшие студенты заблокировали подъезды к аэропорту, как и нашу гостиницу и еще несколько крупных городских объектов.

Так мы стояли уже минут двадцать, обливаясь по`том и не предпринимая ничего, когда мимо нас по встречной пустой полосе в направлении аэропорта прошелестел огромный открытый малиновый «Кадиллак». Пролетев метров сто, он остановился и задним ходом, мягко покачиваясь на рессорах, вернулся, остановившись около кабины автобуса. На сиденье, рядом с водителем «Кадиллака», развалился с сигарой в зубах мой Джонни-американец. Он небрежно перебросился парой слов с гидом Пушпой и махнул нашему водителю-сикху: «Кам он».

Мы с недоверием и надеждой ехали вдоль длиннющей тупой молчаливой очереди из автобусов, такси, моторикш, пока не встали перед бетонным телеграфным столбом, поваленным поперек дороги. С той стороны столба стояла такая же пробка. Столб охраняли два полицейских в форме и с карабинами, а также два худых индуса-студента с траурными повязками на руках.

Джонни вышел из лимузина и небрежной походкой подошел к полицейскому. Так ходить умеют только американские киногерои. Не вынимая сигары изо рта, он стал что-то говорить полицейскому. Полицейский пожимал плечами, разводил руками и показывал куда-то вдаль. Тогда наш Джонни выплюнул остаток сигары в сторону и, с сожалением покачав головой, развернулся и хуком профессионального боксера ударил полицейского в ухо. Тот упал, выронив свое ружье.

Дальше все было картинно красиво. Два полицейских и два студента очень дружно и без понуканий оттащили в сторону огромный бетонный столб. Джонни махнул нашему автобусу, и мы проехали, а за нами проехал и Джонни на своем большом красивом автомобиле.

Мы видели, как за ним четверо индусов корячились, снова перегораживая шоссе большим бетонным столбом.

Вот и все про Джонни, которому мы даже не сказали спасибо.

Беременная негритянка из Шри-Ланки по имени Пипа сшила мне рубашку из черного легкого шелка на старой машинке «Зингер» за одну ночь в сарае, собранном из сухих коричневых пальмовых листьев, на пустынном цейлонском пляже.

На километровом песчаном плато пляжа не видно было никого, кроме трех маленьких шоколадных ланкийцев, куривших взатяжку по кругу одну сигаретку-самокрутку, набитую резаными листьями коки. Они сидели под пальмами, похожими на гигантских стрекоз.

Англичане и французы торчали в гостинице, где читали свои толстенные «покеты» и играли в карты.

Чем сильнее ветер и выше океанские волны, тем дальше от берега отходит прибой, и сейчас белые гребни его рассыпались где-то далеко-далеко, почти на горизонте. Я шел по твердому, почти каменному песку, распугивая маленьких крабов и разглядывая зеленые тропические орехи, приплывшие издалека и оставленные здесь приливом.

В конце бухты начинался старый коралловый риф. В отлив было интересно по нему побродить, разглядывая небольших морских ежей, сидящих в своих лунках, и чудных змееподобных рыбок, копошащихся в образовавшихся лужах. Мне хотелось на память о поездке на этот остров взять кусочек коралла, и я нашел замечательный розовый отросток, напоминающий дамский мизинец с наманикюренным ногтем.

Я нашел его прямо на песчаном берегу и был доволен. Перебираться теперь на риф было незачем, да и не хотелось рисковать: я был босиком, и можно было порезаться или просто наступить на ежа. Тут я увидел, как на самом широком участке черного, с зелеными от водорослей подпалинами рифа что-то шевелится. Довольно большое.

«Крупная рыба», – подумал я и, перейдя по пояс вброд через небольшую, но бурную протоку, направился полюбопытствовать. То, что я принял за рыбу, оказалось рваным полиэтиленовым пакетом. На ежа я все-таки наступил, и обломок его грязной и тупой иглы пришлось выковыривать перочинным ножом. Потом я кое-как доковылял до этого сарая, где красивая негритянка Пипа торговала футболками и огромными женскими парео. Она-то и перевязала мне кое-как ногу, чтобы я смог добраться до своего номера. Я пообещал ей десять долларов и попросил сшить мне рубашку из черного шелка.

Медицинская помощь у меня была персональная в лице спутницы Таси. В этой красивой высокой стройной чешке было что-то женственное, мягкое, родное.

Я с ней познакомился в Карловых Варах, где проходил реабилитацию после инфаркта. И внешне, и физически я вошел в полную форму, хотя иногда по ночам и накрывал безотчетный страх одиночества. Еще я не знал, как перенесу перелет, которого почему-то тоже боялся.

Тася была медицинской сестрой, и я пригласил ее слетать со мной на Цейлон. Мне нужен был спутник, и мы заключили устный контракт сроком на неопределенное время. Тася довольно сносно говорила по-русски и еще на нескольких языках.

Постельные забавы меня не интересовали: то ли возрастное, то ли последствия инфаркта. Моя спутница была в курсе мужских проблем критического возраста, и попыток к интимной близости между нами не возникало. С Тасей было легко, по-домашнему. Просыпаясь ночью от какого-то тревожного ожидания, я слышал ее легкое дыхание и снова засыпал. Так уютно было в детстве, рядом с мамой.

Я читал на пляже только что вышедшую новую книгу Маркеса «Вспоминая моих грустных шлюх» о любви девяностолетнего старика к пятнадцатилетней девочке. Книга была правдива и автобиографична, многие эпизоды я примерял к себе и обсуждал их с Тасей. Будучи медиком, она к сексу относилась как к физиологии и чему-то естественному, вроде вечернего чая или чистки зубов.

Маркеса я любил, особенно я полюбил его после скандальной истории, распространенной в окололитературных кругах в виде анекдота.

После выхода у нас в стране «Осени патриарха», ставшей культовым романом, Габи, как его звали эстеты, приезжает в СССР для получения какой-то важной премии. Формат вручения премии предполагает обязательную встречу с генеральным секретарем Брежневым. Однако в аэропорту Маркес узнает, что его переводчик на русский язык, практически написавший русский шедевр, с инсультом лежит в больнице. Великий писатель просит встречающих его официальных лиц извиниться перед организаторами и товарищем Брежневым, он шесть часов сидит в больнице у «своего друга» переводчика Тараса и улетает домой.

Прежде чем пойти и показать свою испорченную ногу своей личной медсестре, я кое-как дохромал до кучки маленьких сухопарых смуглых местных мужичков бич-боев, которые сидели на корточках под тремя пальмами. Пальмы пригибались под упругим ветром и вращали своими огромными листьями, как вертолеты. А может, стрекозы. Но – не пальмы.

Я разглядел среди них плохорусскоговорящего гида Нуана, который постоянно обслуживал меня как таксист. Я давал Нуану заработок, и он немножко лебезил передо мной. Ежедневно он предлагал какие-то экзотические развлечения: то рыбалку в океане, на который было страшно смотреть, то – девушку «шри-ланка».

Увидев меня, с трудом идущего, Нуан поспешил навстречу, а мужички замолчали. Я дал Нуану деньги и попросил, чтобы ребята сбегали за выпивкой. Худенький, похожий на мальчика ланкиец с бельмом на глазу взял деньги и побежал в поселок, а кто-то из сидящих на корточках услужливо протянул мне «козью ножку», набитую листьями коки. От этой самодельной сигареты никакого кайфа не было, и я продолжал курить «Мальборо». Хотя местные, покурив, начинали что-то петь и даже пританцовывать.

Я спросил у Нуана про Пипу, и тот рассказал мне ее историю.

Муж Пипы работал на «тук-туке» – трехколесном мотороллере с будкой, возил рыбу из порта в местный ресторанчик. Во время цунами его зажало между двух автомашин и раздавило ноги. Ноги отняли. Началась гангрена. Он умер. Пипа осталась с двумя детишками и должна вот-вот родить третьего. Она вынуждена работать, хотя, по ланкийским понятиям, женщина не должна работать.

Из магазина принесли большую бутылку дрянного джина и литровую – пива «Лев», которое мне очень нравилось и к которому я привык. Я выпил из горлышка три больших глотка этого местного джина – пойла, от которого меня передернуло, и запил пивом. Бутылку с недопитым джином я отдал местным, а пиво оставил себе.

В номере Тася обработала мою рану по всем правилам и назвала меня кобелем. Я не понял почему. После объяснений выяснилось, что у меня все заживет как на собаке.

Рубашку Пипа отдала мне утром. Она глядела на меня круглыми розовыми глазами и прижималась большим животом к ноге, пока ножницами отстригала откуда-то торчащие маленькие кончики ниток. Я шкурой ощутил, что в этом прижимании было влечение. Ее большая атласная цвета шоколада грудь соблазнительно выглядывала из выреза платья. Еще я чувствовал, как в животе у Пипы сучит ножками ее малыш, и даже пожалел, что у меня не будет больше детей.

Я вытащил из шорт пачку с сигаретами, в которой хранил скомканные в трубочку мелкие купюры, и, выбрав десятидолларовую, протянул Пипе. Она разгладила ее на белесой ладошке и поцеловала. Я успел разглядеть купюру, она была очень затертая, и рядом с малиновым банковским штампиком в углу шариковой ручкой была написана цифра 97. Мелькнула мысль заменить бумажку, но что-то остановило меня.

Нуан пришел поздно ночью. Мы спали. Нуан очень тихо постучал, почти поскребся в дверь. Я даже не проснулся, но Тася встала и открыла. Нуан говорил только с ней и по-французски. Когда я открыл глаза, моя медсестра была уже одета.

– Куда ты? – спросил я.

– В поселке рожает женщина. Надо помочь. Они узнали, что я медработник.

– Я с тобой!

– Нет, этого делать нельзя.

Тася вернулась под утро радостная, довольная, что-то мурлыча.

– Все прошло удачно. Мальчик – крепкий, красивый. Родился в рубашке.

– Что значит – в рубашке?

– Да зачем тебе? Значит – околоплодный пузырь не разорвался. Вот и все.

– Это хорошо?

– Нормально. Проколола пузырь. А я еще и заработала, – и она, что-то положив на торшерный столик, ушла в душ.

Освещенная мягким светом, на столике лежала десятидолларовая купюра. Малиновый банковский штампик и цифра 97, написанные шариковой ручкой, были очень знакомы.

Когда бывшая моя одноклассница Танечка Нефедова сказала, что Коля Каштанов – сын Славки Каштанова, а дядя Боба – Славкин отец, я не удивился, а скорее, обрадовался: интересно сталкиваться в жизни с фактами, сравнимыми с эхом давних, хорошо забытых событий. Дядя Боба со своим внуком Колей появился у нас во дворе недавно по какому-то муниципальному обмену. Получили они квартиру по программе «ветхое жилье» или заслужил ее старик, как ветеран войны, – не знаю. Был дядя Боба стариком бодрым и крепким и нравился нам, его новым соседям по дому. Но спрашивать его про Славку я не стал: я и по школе-то Славку плохо помню. В памяти сохранилось два или три мелких эпизода, в которых он сыграл какую-то роль.

Ну, во‐первых, когда по нашей улице проложили трамвайную линию восемнадцатого маршрута, к нам на Белинскую прикатил, зацепившись крючком из катанки за «колбасу», из Лапшихи смешной маленький пацан, в валенках и солдатской шапке-ушанке без хлобыря, переднего отворота. Так мы познакомились. Было это морозной зимой. А через какое-то время он, Славка Каштанов, уже сидел со мной за одной партой.

Был у Славки один противный недостаток: из носу у него постоянно выползал зеленый пузырь. Он его никогда не высмаркивал и не вытирал: он его всасывал с противным звуком, но через десять минут он у него снова выползал из ноздри. Не подумайте дурного: Славка дебилом не был – скорее, он был мальчиком сообразительным.

Помню, как на школьных соревнованиях по прыжкам в высоту Славка перепрыгал всех мальчишек в школе, даже старшеклассников, и почти занял первое место. Он прыгал не перекатом и не перекидным – он просто подходил к висящей планке перед коробом с песком и, как циркач, кульбитом перекувыркивался через нее. Он почти занял первое место, но Вовка Кожиков, который жил в соседнем дворе и мечтал стать спортивным комментатором, успел сбегать домой и принести нашему учителю физкультуры книжку «Справочник по легкой атлетике», где черным по белому было указано, что при прыжках в высоту толчок производится одной ногой. Еще Вовка Кожиков тогда же рассказал, как на Олимпиаде в Лондоне один китайский спортсмен поставил мировой рекорд по прыжкам с шестом чуть ли не на семь метров: он просто подходил с шестом к планке, ставил его и карабкался по нему, чтобы потом перевалиться через перекладину. После этого в правилах проведения соревнований по легкой атлетике появилось уточнение, что руками во время попытки прыжка шест перебирать нельзя.

Ну и еще уже совсем парадоксальный или скандальный случай: на какую-то торжественную пионерскую линейку Каштанов пришел не в пионерской фуражке, а в настоящей офицерской, и при этом у него на груди красовался приличный набор медалей и пара орденов. Старшая пионервожатая отвела его к директору школы, и что там было, неизвестно, но на линейке Славка Каштанов не появился. Хотя чего особенного: после войны многие из нас таскали боевые награды родичей, и наши родители не возражали. Помню – и я носил отцовские.

Вот и вся моя память о Славке Каштанове.

А вот про дядю Бобу и его внука Колю я хочу рассказать поподробнее. Старику было под восемьдесят или около того, а Коле лет двадцать пять. У старика была приличная пенсия, как у ветерана войны, а Коля занимался в частной фирме новейшими компьютерными технологиями. Жили они неплохо, я бы сказал, даже с достатком: у Коли был новенький «Форд Фокус», и они с дядей Бобой раз в неделю ездили в торговый центр на шопинг. А по будням старик ежедневно выходил во двор на прогулку, обязательно в костюме, в холодное время – в плаще или добротном пальто, с клюшкой, правильнее назвать ее тростью, в шляпе, и при этом он был высоким и стройным, даже сухопарым. Не было в нем ни зазнайства, ни высокомерия: он легко знакомился с местными мужиками, старухами, детьми и мог в течение какого-то непродолжительного времени поддерживать разговор на любую житейскую тему.

Я как-то неожиданно сдружился с Каштановыми, и иногда по выходным они меня приглашали съездить с ними по магазинам. Я соглашался часто просто из вежливости, а иногда мне было любопытно понаблюдать за их одновременно суровыми и нежными отношениями. Да, вот такое странное сочетание чувств и качеств во взаимоотношениях у них выработалось в связи с тем, что всю жизнь дяде Бобе приходилось одновременно выполнять роли и ласкового деда, и строгого заботливого отца. Как я косвенным путем выяснил из разговоров, Славки Каштанова в их семье не существовало никогда в качестве постоянного персонажа.

И вот в одну из таких поездок, а дело было в середине зимы, старик спросил у меня:

– А вы помните, как праздновался День Победы в шестьдесят пятом году?

– Конечно, помню, – ответил я, – это же был первый парад Победы после того знаменитого в сорок пятом, и день девятое мая с того года стал выходным, красным днем календаря.

– Да, да, и песню эту про праздник со слезами на глазах тогда сочинили!

– Нет, песню «День Победы» сочинили в семьдесят пятом. Я все помню. И воздух в этот день всегда был наполнен легким звоном, как будто колокольчики. Будто колокола где-то далеко-далеко звонят. По ним звонят. Это медали на груди ветеранов позвякивали. А вы, дядя Боба, надеваете в такие дни свои награды или нет? Вот мой отец, например, никогда их не надевал.

– Я тоже не вешаю на себя весь этот иконостас, только орден Отечественной войны. Он мне особенно дорог. Так о чем же я хотел вам рассказать? Ах, да! Знаете, ко мне вчера пришли из военкомата майор и девочка-лейтенант. Говорят: в этом году будет особенный парад на Красной площади в Москве, и всех стариков-ветеранов, которые еще могут ноги таскать, приглашают. Так вот, посмотрели майор с девочкой из военкомата на меня и решили, что я «еще ничего». Велели готовиться! Для нас будут форму в специальном ателье шить, жить в Москве будем в лучших гостиницах, прием в Кремле будет. А вот какую форму будут шить: современную или тех времен? Не знаю. А приятно! Наверное, поеду, если силы не оставят до 9 Мая.

Так бы и забыл я весь этот разговор, если бы не обратился ко мне уже в начале весны Коля Каштанов. Он пришел запросто ко мне домой, но отказался заходить, а вызвал меня на площадку:

– Не знаю, как мне вас просить, но случайно я узнал, что у вас есть знакомые, которые могут мне помочь.

– Коля, что вы так витиевато? Я даже не понял ничего.

– Да мой дед совсем расклеился.

– А что так?

– Стал он готовиться к этой своей поездке в Москву на парад: все на месте, все готово, и вдруг – пропала медаль «За освобождение Праги». Куда – понять не можем. То ли мой батька еще по молодости ее кому-то сбагрил, то ли при переездах затерялась. Только дед мой места себе не находит, все по квартире бродит или на диван свалится и лежит. Говорит: ни на какой парад не поеду. И вот мне стало известно, что в Москве на черном рынке можно купить любую медаль. Правда ли это? И как это сделать? Ведь есть статья уголовная за торговлю советскими медалями?

– Есть такая статья, 324-я УК РФ, «торговля государственными наградами». Получается: что автомат Калашникова продашь, что килограмм героина, что медаль «За освобождение Праги» – все одно: тюрьма! Но сейчас вроде бы какое-то послабление вышло: были бы они, эти награды, из драгметаллов – их бы государство назад приняло, а они латунные, кому нужны! Наследники дома держать не хотят, на помойку выкидывать – грех, вот они и готовы эти медали хоть задаром отдать. Вон медаль к пятидесятилетию Победы: их столько нашлепали, что лишние прямо из военкоматов на свалку грузовиками вывозили. Стыдоба! Журналисты писали, как эти медали тысячами, в картонных коробочках прямо, в оврагах валялись. Но найдем мы для твоего деда эту медаль «за Прагу».

– А сколько она стоит?

– Да рублей пятьсот!

Кто не был на блошином рынке в Измайловском парке в Москве, тот много потерял. Хотя эти люди столько же потеряли, если не побывали на развале в Вене или на рынке Монтре в Париже. Конечно, это дело вкуса! Сотни магазинчиков, ларьков, лотков, столов, забитых всякой всячиной со всей страны, и тысячи покупателей со всего мира. Ассортимент, а правильнее, наверное, уже говорить – диапазон, как присутствующих товаров, так и персонажей настолько широк, что останавливаться на нем не имеет смысла: это и винтажный хлам, и шедевры живописи, фальшивые монеты и ворованные иконы, искушенные коллекционеры и оперативные работники в штатском.

Я, конечно, не поехал за медалью для дяди Бобы в Москву. Просто у меня есть хороший знакомый, который туда еженедельно отправляется как на работу: у него на вернисаже, как этот рынок называют завсегдатаи, есть свой ларек. Вот к нему-то я и обратился с нашей незамысловатой просьбой. Через неделю желтенький кружок «За освобождение Праги» на фиолетовой колодке вместе с удостоверением были у меня в руках, и я, довольный, ждал появления Коли Каштанова. Передавая ему медальку, я не хотел отдавать удостоверение, но почему-то отдал, правда, со словами, что деду не надо его показывать. Коля радостно улыбался и кивал головой.

Проблема образовалась поздно вечером того же дня. Коля Каштанов позвонил ко мне в дверь во второй раз, и на этот раз он был очень озабочен.

– Дед очень просит зайти к нам прямо сейчас. Пожалуйста, пойдемте.

– А что случилось-то? – спросил я у Коли, пока зашнуровывал ботинки.

– Вы же меня предупреждали, а я почему-то забыл и отдал деду награду вместе с удостоверением. И вы знаете, это фантастика, но медаль эта принадлежала дедушкиному сослуживцу, и вручали им медали «за Прагу» одновременно.

До меня дошло, какую глупость совершил Коля и в какую неприятную историю втянут я. Надо было что-то выдумывать, но в голову ничего не приходило.

Дед был одет по-домашнему: в какие-то потертые штаны и свободную полотняную куртку. Он сидел за столом и держал в руках злополучную медаль. Увидев меня, дядя Боба не выразил никак своих эмоций, он поднял на меня глаза и вновь опустил их, чтобы рассматривать злополучный предмет.

– Коля, поставь, пожалуйста, чайник, – произнес старик тихо и уже мне: – Садитесь, надеюсь, вы его не убили?

– Кого?

– Сережу Круля! Того, чья эта медаль!

Я попытался расслышать иронию в этом последнем замечании старика, но у меня не получилось. Я понял, что дядя Боба говорит серьезно, и у меня в голове пронеслось сразу несколько картин, в том числе и то, как неизвестный мне ветеран обнаруживает пропажу, если уже не обнаружил.

– Надо найти его!

– Кого? – спросил я.

– Сережу Круля, – он протянул мне удостоверение к медали, в котором стояла фамилия награжденного, – это наш радист, мы с ним вместе получали эти награды в Праге в конце сорок пятого. Увидеть бы его! Не для всех война закончилась девятого мая: эсэсовские части фельдмаршала Шернера отказались признать капитуляцию Германии и продолжали отчаянно сопротивляться. Мы их добивали в Судетских горах еще почти год. Группировка фельдмаршала в Чехословакии составляла миллион человек, судетская община немцев насчитывала четыреста тысяч, до войны Чехословакия была самой промышленно развитой страной Европы, и последний танк с конвейера завода «Шкода» пошел в бой 9 мая. Так что наши ребята из Берлина и Варшавы, потирая руки, собирались ехать воевать с Японией, а у нас еще было полно проблем с фашистами в Чехословакии.

Коля принес на стол чайник с кухни, расставил чашки.

– Заберите это, – старик подвинул ко мне медальку и удостоверение.

На парад победителей дядя Боба не поехал.