Многие века румынский народ жил на перекрестке культур, и в их взаимном влиянии сформировалась причудливая картина румынской мифологии. Многое в ней кажется знакомым, а многое — непривычным. В ней есть свои драконы — балауры, колдуны — соломонары и жар-птицы — маястры. В ней Бог и дьявол создавали землю сообща. А за маской знаменитого графа Дракулы скрывается переплетение нескольких фольклорных мотивов, одинаково далеких от образа аристократического кровопийцы.
Писательница и переводчик Наталия Осояну берет на себя задачу показать эту замысловатую красоту и самобытность, открыв читателю дверь в неизведанный мир.
1.0
Осояну, Наталия
Румынские мифы. От вырколаков и фараонок до Мумы Пэдурий и Дракулы / Наталия Осояну. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Мифы от и до).
ISBN 978-5-00195-819-2
© Осояну Наталья, 2023
© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023
Было бы преувеличением заявлять, что нынешний российский читатель совсем ничего не знает о румынской мифологии и румынском фольклоре. Во-первых, поколения, заставшие советскую печатную продукцию, почти наверняка знакомы с молдавскими и румынскими сказками, включая как народные, так и литературные, и с некоторыми произведениями, основанными на фольклорных сюжетах (даже давно не переиздававшийся «Андриеш» Емилиана Букова имеет, как выяснилось, преданных поклонников). Такие авторы, как Ион Крянгэ и Василе Александри, знакомы довольно многим, а имена Фэт-Фрумос, Иляна Косынзяна и Лаур-Балаур для ряда читателей вовсе не пустой звук. Во-вторых, университетская среда не теряла интереса к румынской литературе разных эпох, народному творчеству и традициям, и статьи с результатами исследований в этой области продолжают появляться в профильных академических журналах. Монографических трудов очень мало, энциклопедических совсем нет, и все-таки отдельные темы и вопросы изучены весьма глубоко в рамках статей, пусть временами и в более широком, региональном (например, балканском) контексте.
Но с точки зрения массовой культуры и среднестатистического читателя, не заинтересованного в посещении университетских библиотек, ситуация выглядит совсем по-другому. Фактически румынский фольклор, мистика и магия свелись к образу Дракулы, как будто Трансильвания — это и есть вся Румыния, что неверно и несправедливо еще и по той причине, что роман Брэма Стокера (со всеми продолжениями, подражаниями, экранизациями и адаптациями) даже с первой имеет мало общего, не говоря о второй. Однако не будем забегать вперед, дорогой читатель: в этой книге есть особый раздел о том, какой мощный фольклорный пласт на самом деле скрывается под образом графа-кровопийцы, и он таит сюрпризы, для которых еще не настал нужный момент.
И это не единственный аспект румынской мифологии, способный заинтересовать исследователя фольклора или любознательного читателя. Даже поверхностный анализ позволяет выявить в ней неожиданные, но достаточно крепкие культурные связи с другими регионами, странами и даже личностями: если образ героя, побеждающего дракона, общеизвестен и традиционен, то образ Александра Македонского в контексте румынского фольклора кажется, мягко говоря, неуместным — однако он там присутствует, и отнюдь не случайно!
Благодаря роману (и сериалу, снятому по мотивам) известного американского писателя Нила Геймана «Американские боги» идея о том, что сверхъестественные существа способны путешествовать в другие края вместе с теми, кто в них верит, приобрела широкую известность и вряд ли сможет кого-то застать врасплох. Румынская мифология — пример «Американских богов» в реальной истории, поскольку территория современной Румынии издавна находилась на перекрестке культур и на ней сменились как минимум три мифологические эпохи: фракийская, римская и христианская. Взаимовлияние религиозных культов (так называемый религиозный синкретизм) в итоге привело к формированию пантеона, состоящего из вроде бы христианских святых во главе с христианским же Богом, но стоит копнуть чуть глубже, и выясняются удивительные вещи: взять хотя бы тот факт, что мир и человечество, если верить румынским преданиям, создавали сразу два демиурга — светлый и темный, тот самый враг рода человеческого, или дьявол.
Если учесть, что на всем протяжении своей истории культура народа, который ныне именуется румынским, испытывала еще и влияние соседних культур, в том числе славянской, картина становится еще более сложной и красивой. Показать эту замысловатую красоту и самобытность — главная задача книги, которую вы держите в руках, ведь мало просто открыть дверь в доселе неизведанный мир, надо еще заманить читателя и удержать его.
С этой целью мы сперва узнаем, что собой представляют фракийский и римский мифологические субстраты, из которых во многом выросла румынская мифология, какие в ней существуют космогонические мифы и кто входит в квазихристианский пантеон (см. главу 1 «Мир румынского фольклора: ориентиры для первооткрывателей»). Далее нас ждет обзорная экскурсия по мифическому миру, включая те его части, что предназначены для сверхъестественных существ и усопших, а также его опоры: Мировое древо, Субботнюю Воду и четыре столпа мифического самосознания румынского народа, четыре важнейших мифа (глава 2 «Где обитают герои румынских мифов и сказок»). Мы познакомимся с духами, которые населяют и олицетворяют четыре общеизвестные главные стихии — огонь, воду, землю и воздух, — а также природу, время и болезни (глава 3 «Духи стихийного мира»). Нам предстоит встретиться с главными и второстепенными героями румынских сказок — это уже упомянутые Фэт-Фрумос и Иляна Косынзяна и их многочисленные волшебные помощники и противники (глава 4 «Пути героев и героинь») с урситоареле, стригоями, соломонарами и кэлушарами (глава 5 «Колдуны и ведьмы: особенности румынской магической традиции»), с чешуйчатыми, крылатыми, мохнатыми и бестелесными созданиями (глава 6 «Монстры и прочие небывалые существа в румынских мифах и сказках»). Закончится наше путешествие кратким рассказом о румынской повседневной магии, включающей множество обрядов, традиций и правил (глава 7 «Ритуалы и поверья»).
К настоящему моменту массив литературы на фольклорную тематику, опубликованной в Румынии, выглядит весьма впечатляюще. Принято считать, что в социалистический период исследования фольклора и мифологии развивались слабо, и действительно — после свержения режима Чаушеску в 1989 году их стало намного больше. Но кое-какие работы все-таки вышли в период господства социалистической идеологии и сохранили свою значимость после всех перемен, хотя мы начнем обзор все-таки с более ранних трудов.
На рубеже XIX–XX веков была проведена важнейшая работа по сбору материала на местах, который впоследствии был неоднократно опубликован. Исследователи фольклора кропотливо записывали и анализировали традиции румынского народа, в тот период имевшие практическое применение. Ион Крянгэ, Василе Александри, Тудор Памфиле, Симеон Флоря Мариан, Лазарь Шэиняну, Елена Никулицэ-Воронка, Траян Герман и многие другие вошли в историю как те, кто помог сохранить для потомков сказки, предания, песни, колядки и многочисленные обычаи румынских крестьян. Были и те, кто уделял основное внимание сказкам, как Петру Испиреску или Ион Поп Ретеганул.
Начало прошлого века ознаменовано деятельностью этнографа, философа, религиоведа и писателя Мирчи Элиаде, чья сфера интересов не ограничивалась румынским фольклором, но повлияла на его изучение. Труд, посвященный Залмоксису и затрагивающий некоторые другие темы из области румынского фольклора, до сих пор не переведен на русский полностью, и хотелось бы верить, что это досадное упущение однажды будет исправлено.
Среди исследователей мифологии и фольклора, трудившихся позднее Элиаде, назовем Овидиу Бырля, чья «Энциклопедия румынских сказок» (1976) — достойный путеводитель по неизведанным землям для того, кто всерьез заинтересовался этой темой, а также Марчела Олинеску, Ромулуса Вулкэнеску, Андрея Оиштяну, Иона Гиною и Виктора Кернбаха, чьи труды отличаются своеобразным подходом, но читаются с неослабевающим интересом.
Среди современных авторов выделяется Антоанета Олтяну — автор новейшего трехтомника «Румынская мифология», нескольких монографий с более узкой тематикой и множества статей. Есть также немало авторов, изучивших в деталях конкретные темы, как Иоанн Поп-Куршеу (Magie și vrăjitorie în cultura română; «Магия и колдовство в румынской культуре») и Петру Адриан Данчу (Demonologia basmului popular românesc. Motivul zmeului; «Демонология румынских народных сказок. Мотив змея»). С подобными трудами проблема заключается лишь в том, что адресованы они людям науки и написаны довольно сухим, академичным языком.
Сказки как таковые издавались с того самого времени, когда в Румынии появились первые типографии, но в контексте нынешнего века обращает на себя внимание десятитомная серия Basmele românilor («Румынские сказки»), увидевшая свет в 2010 году в результате сотрудничества издательства Curtea и румынской газеты Jurnalul Național. В эти десять томов, конечно, не уместилось все сказочное (в прямом и переносном смысле) богатство Румынии, но все равно коллекция получилась очень хорошая.
На темы, так или иначе связанные с румынским фольклором и мифологией, опубликовано множество статей на самых разных языках, и многие из них также сыграли свою роль в написании этой книги. С полным списком можно ознакомиться в заключительных разделах («Примечания» и «Рекомендованная литература»), но надо предупредить, что в реальности их намного больше и тому, кто задастся целью изучить эту область как следует, откроется мир, изобилующий волшебными подробностями.
Хочется верить, что этот факт многих обрадует.
А теперь, дорогой читатель, в путь!
С точки зрения этнографии румыны — группа носителей румынского языка, проживающая преимущественно в Центральной и Восточной Европе. Относительно этногенеза (происхождения) румын существуют разные теории с соответствующей интерпретацией исторических и археологических источников, но все они вызывают полемику, в том числе и в связи с воздействием политического фактора и влияния могущественных империй и культур, с которыми румыны взаимодействовали в разные исторические периоды.
До XIX века румыны были известны за пределами региона проживания как влахи, валахи или волохи, а язык, соответственно, назывался валашским. Происхождение термина «влах» традиционно связывают с конфедерацией кельтских племен под названием «вольки» (лат. Volcae). В разное время и в разных регионах он мог применяться к кельтам в целом или к романским народам в частности, а проживающие на Балканах меглениты (мегленорумыны) до сих пор сами себя называют «влахами» (vlași).
Название rumân/român в период Средневековья обозначало зависимого от феодала крестьянина (серва), но с течением времени два указанных термина перестали быть синонимами: rumân сохранил смысл «серв» и после отмены крепостной зависимости господарем Константином Маврокордатом вышел из употребления, а român остался в качестве обозначения национальной принадлежности. Любопытно, что в русском языке сохранился именно вариант «румын», и при этом потерялось явное указание на то, что румыны — romaнизированный народ.
Самый старый документ, в котором зафиксировано название Цара Ромыняскэ, Румынская Страна, — написанное кириллицей письмо боярина Някшу от 29–30 июня 1521 года (дату установили приблизительно, путем соотнесения текста и реальных исторических событий).
Формирование румынского народа началось с романизации даков и закончилось появлением румынского языка. Указанные процессы охватили в первую очередь бывшую римскую Дакию, а также территорию между Черным морем, Балканами и долиной реки Тимок. Впоследствии оказались вовлечены регионы Кришана, Мунтения и Молдова (Западная или Румынская Молдавия). Надо отметить, что в Трансильвании на заре первого тысячелетия обитали также кельты и позднее гепиды, что подтверждается многочисленными археологическими находками и свидетельствами историков. Неудивительно, что даже в наше время этот регион Румынии отличается значительной самобытностью с культурной точки зрения. В период VI–VIII веков произошла миграция славянских племен, пришедших с севера. Взаимодействие народов повлияло на культуру и язык (и по сей день в румынском существует немало славянских заимствований на уровне целых тематических пластов), но в итоге славяне, поселившиеся бок о бок с предками современных румын и не продолжившие путь на юг, были в основном ассимилированы.
Таким образом, в самом кратком из возможных изложений современный румынский народ сформировался на дакском/фракийском/кельтском/древнегерманском субстрате, который сперва подвергся влиянию римлян, а позже — славян.
Обратимся к истокам: пантеон даков и фракийцев
Историческими предками современной румынской нации были даки (или гето-даки, как их называют некоторые историки) — народ индоевропейского происхождения, часть более широкой совокупности фракийских племен. Сохранившиеся артефакты дакийских времен и свидетельства древних историков, в частности Геродота, Страбона и Плиния Старшего, позволили многое узнать о том, как жил этот народ, но с нематериальным наследием — включая фольклор — все гораздо хуже. Проблема в том, что после завоевания Дакии, полутора веков римского владычества с соответствующей романизацией и прихода христианства в начале IV века от религиозных воззрений даков мало что осталось, поэтому их верования исследователи нашего времени и недавнего прошлого восстанавливали буквально по крупицам. Получившийся результат содержит немало спорных выводов и вопросов, ответы на которые, возможно, уже не найдутся. Поскольку о ряде дакийских богов и мифических героев сохранилось ничтожно мало упоминаний, некоторые авторы склонны считать их имена титулами каких-то других сверхъестественных сущностей; есть боги, заимствованные даками — или фракийцами в целом — у греков и римлян на раннем этапе взаимодействия народов, но также есть орфизм, зародившийся на фракийской территории (да, да, знаменитый Орфей был фракийцем!) и распространившийся за ее пределами. Иными словами, в вопросах религиозных воззрений и мифотворчества даков существует прискорбная путаница, и все же необходимо выделить хотя бы основные божественные персоналии, чтобы отследить их предполагаемое влияние на сформировавшийся позже румынский фольклор.
Мраморная статуя дакийского воина на Триумфальной арке императора Константина в Риме
Фракийский бог молнии Зибелфюрдос и богиня Ямбадула
Прежде всего, есть основания предполагать, что от даков румыны унаследовали культы волка, земли и солнца, что косвенным образом подтверждают некоторые фольклорные источники, включая балладу «Миорица», и греческие историки во главе с Геродотом. Религия даков была генотеистической, то есть во главе пантеона стоял один бог, который удостаивался максимального почтения и обладал всей полнотой власти, но при этом существовали и другие божества, которым тоже поклонялись.
Главой пантеона был, вероятно,
Вероятно также, что Гебелейзис — дакийская версия фракийского бога молнии
Бендида (слева) и Аполлон. Изображение на кратере. 380–370 годы до н. э.
Дерзелас. Голова терракотовой статуи. III–II века до н. э.
Фракийский всадник. III век до н. э.
Ритуальный предмет, используемый в рамках культа Сабазия. I–II века н. э.
Рельеф с изображением оргиастического праздника. III век н. э.
Культы Римской Дакии
После двух войн с римлянами Дакия была завоевана и стала частью Римской империи на период 106–271 годов н. э., то есть почти на 170 лет. Не будем вдаваться в экономические, политические и социальные аспекты римского владычества, поскольку они выходят далеко за рамки интересующей нас темы, но все же отметим, что эти и другие факторы, связанные с влиянием римлян, обусловили выход римского пантеона на передний план. Юпитер стал в провинции главным божеством, чье имя запечатлено на многих археологических находках. Соответственно, Юнона сделалась главной богиней, хотя в отдельных городах и регионах больше поклонялись Минерве. Другими римскими — и греческими — богами, которым удалось заполучить последователей в Римской Дакии, стали Марс, Сильван, Диана, Фортуна, Асклепий, Меркурий, Аполлон, Нептун и т. д. Нашлось место и для божественных существ более низкого ранга, связанных с культом Диониса-Сабазия, а также для нимф, ларов и некоторых других духов.
Но проникновение римской религии вместе с ее греческими корнями в мифологический пейзаж Римской Дакии представляет собой лишь часть процесса, который имел место на захваченной территории. Возникновение новых торговых путей — а также в буквальном смысле
В частности, из Сирии в Римскую Дакию попал культ Юпитера Долихена — бога молнии из местности Долихия, — чьи следы сохранились в таких городах, как Апулум (совр. Алба-Юлия), Потаисса (совр. Турда) и Ульпия Траяна (после ухода римлян пришла в запустение и больше не возродилась). Взлет и падение популярности этого культа связывают с политикой в самом Риме и событиями, происходившими в Сирии во II–III веках н. э. Он был популярен среди римлян, сирийцев и греков, которые жили в Дакии. Другие сирийские боги, упоминания о которых хоть изредка встречали румынские археологи: Атаргатис, она же Дея Сирия, Юпитер Гелиополитан, Юпитер Турмасгад, Балтис (древняя арабская богиня, эквивалент месопотамской Иштар).
Скульптура Юпитера Долихена из Археологического музея Джердап в Кладово
Из Пальмиры в Дакию попали культы Белуса, которого исследователи отождествляют одновременно с Юпитером и вавилонским Мардуком; следы поклонения ему обнаружены в Поролиссуме и Тибискуме. Из Египта — культы Изиды и Сераписа, а из Персии — культ Митры, бога света, истины и справедливости. Как и многие другие, это был мистериальный культ, требующий семи ступеней инициации. Богослужения осуществлялись под землей. Попали в Дакию и некоторые кельтские боги — к примеру, Эпона, покровительница лошадей, которую также отождествляли с богиней-матерью.
Итак, даже самая краткая из возможных характеристик позволяет увидеть, что религиозный и мифотворческий пейзаж Римской Дакии представлял собой удивительно сложную мозаику, отдельные фрагменты которой, как мы увидим дальше, сохранились в преображенном виде.
Одна из особенностей космогонической стороны румынской мифологии, отмеченная почти всеми фольклористами, заключается в том, что мир в этой картине извечно дуален: в начале времен повсюду была только вода, и по водам ступали Бог и дьявол, как пишет, например, Елена Никулицэ-Воронка. Однажды их пути пересеклись, и дьявол сказал, что имя ему — Nifărtache или Nefârtatul, что можно перевести как «враг» или «недруг», но следует отметить, что это слово встречается только в религиозном контексте, для обозначения
Впрочем, есть и другая версия легенды, тоже основанная на идее изначального дуализма созидающих сил. В начале не было ничего, кроме воды, и Господь парил над нею в облике голубя, а нечистый, у которого было три пары крыльев, взбивал воду в пену.
— Что ты делаешь? — спросил Бог.
— Хочу создать твердь, чтобы мне было на чем сидеть.
— Не надо так, добра не выйдет. Сделай, как я велю: ступай на дно морское и принеси земли, да сделай это от моего имени.
Как и в предыдущей версии, нечистый принес землю только с третьей попытки, под ногтями, и Бог сотворил из нее остров, на котором оба легли спать.
— Завтра, — сказал Господь, — мы землю благословим.
Когда нечистый увидел, что Господь заснул, он взял его тихонько на руки, чтобы бросить в море, но земля начала расти, а вода — отдаляться. Дьявол бросился бежать, насколько хватало сил, но берег уносился прочь быстрее. Побежал он сперва на восток, и возникло столько земли на востоке, сколько есть сегодня; потом вернулся к изначальному месту ночлега, думая, что другая часть берега все еще там, близко. Побежал на запад, но и тут земля начала расти под его ногами, и не было ей ни конца ни края. Нечистый еще дважды пробежался на север и юг, столь же безрезультатно, а потом уложил Господа на то же место, откуда его взял. А тот, оказывается, знал о случившемся. Когда настало утро, дьявол сказал Богу:
— Ну, давай теперь будем благословлять землю.
— А мы уже это сделали! — ответил Господь. — Ты же чем этой ночью занимался — ты совершил крестное знамение, да со мною на руках!
Есть и менее почтительный вариант той же легенды, который Елене Никулицэ-Воронке рассказал «один цыган из Михалчи»: дескать, нечистый не на руках носил Господа, а таскал его во все четыре стороны, ухватив за лодыжку. Как-то больше похоже на то, что мог сделать враг рода человеческого (в этой ипостаси назвать его князем тьмы язык не поворачивается — поступок совсем не княжеский), но результат в любом случае не изменился: землю благословили, и началась новая эра. Точнее, началось само Время, сама История!
Еще детали, которые пересказывает Елена Никулицэ-Воронка: нечистый изначально был уткой (в той версии, где Господь был голубем), мог ходить по воде, и потому теперь утиную голову человеку не следует употреблять в пищу. Там, где по новой земле ступал Господь, появлялись трава и цветы, а там, где ступал нечистый, — камни и песок. Место, где Господь и дьявол улеглись спать в первую ночь после сотворения земли, — как нетрудно догадаться, Иерусалим. В продолжение истории о сотворении мира уместно упомянуть также о том, что человека (точнее, мужчину) в румынской мифологической версии создал нечистый, но вышла у него просто кукла из глины, которую пришлось передать Господу (именно передать, со словами «Да будет он твой!»), и тот вдохнул в дьявольское творение святой дух, наделил речью. Еву он создал позже, то ли классическим способом — из ребра, — то ли весьма нетривиальным, о чем пойдет речь в разделе, посвященном сотворению человека.
Дальнейшие легенды об эпохе Адама и Евы в той же степени поразительны и непохожи на большинство привычных нам библейских историй. Например, что рассказывается о событиях непосредственно после сотворения мира? То, что Господь удалился на девятое небо, а нечистый остался на первом, и Господь сотворил себе двенадцать помощников очень простым способом: намочил руки и встряхнул ими, так что каждая капля превратилась в архангела. Нечистый сделал то же самое, и чертей появилось несчетное количество — столько же, сколько листвы и травы. Они устроились на своем первом небе, стали строить дома, города, ярмарки, а потом спросили Господа, можно ли им стрелять из пушек. Господь позволил, и они попытались выстрелами достать его на девятом небе. В ответ он… пальнул из собственной пушки всего один раз, и черти все с первого неба на землю упали, многие погибли, а выжившие так с той поры среди людей и ходят.
Можно пересказать немало других историй, которые сохранил румынский фольклор, но главное уже сказано: Господь и нечистый существовали в начале времен как равные силы, и без участия дьявола мир никогда бы не был сотворен. Это определенно не христианский взгляд на мир, под привычными терминами замаскировано — иногда лучше, иногда хуже — нечто иное. Возможно, следы все той же римской религии? Если уж культ Митры так пришелся по нраву обитателям Дакии, что из него (по одной из версий) вырос фольклорный персонаж Фэт-Фрумос, то почему бы не случилось то же самое с каким-то другим религиозным течением? Вопрос довольно сложный, потому что, хоть мы знаем достаточно много о Митре и его поклонниках, нам гораздо меньше известно о религии и мифологии даков, которые стали плодородной почвой для митраизма, пустившего глубокие корни.
Стела с барельефом Митры, приносящего в жертву быка
Еще бытует мнение, что на румынский фольклор в том виде, в каком его записывали этнологи в XIX — начале XX века, сильно повлияли манихейство и богомильская ересь. Строго говоря, этот вопрос заслуживает отдельного, более подробного рассмотрения, и единогласия по нему в современной румынской литературе нет. Но все же заметно, что два из основных постулатов манихейства — равноправие Добра и Зла и сотворение мира при непосредственном участии последнего — в пересказанных легендах соблюдаются. Возможно, причудливый облик румынских мифов и легенд и впрямь связан не только с митраизмом.
Каким бы ни был способ создания земли, легенды сходятся в одном: сразу же после своего возникновения — и даже после расширения, против собственной воли предпринятого темным демиургом, — она была плоской, как стол. Эта деталь, как и многие другие, наводит на странную мысль: получается, что у светлого демиурга (впрочем, на самом деле, у обоих) не было никакого долгосрочного плана и цели. Разболелась спина и надо полежать? Хорошо, вот и ровное место, будущий Иерусалим, пуп земли. Пространство для ночлега выросло до внушительных размеров благодаря усилиям Нефыртата? Так и быть, воздвигнем для него небеса, займемся подгонкой «основы» и «крышки» — задача непростая, сил и времени потребует много. Земля оказалась неустойчивой? Что ж, всегда можно соорудить подпорки из того, что попало под руку. Например, пусть это будут огненные прялки или столбы из воска. А разве воск чем-то хуже любого другого материала? И да, прибавим четверку беспокойных рыб. Все эти акты творения происходят как-то буднично и спокойно, в них нет того грозного трепета, коим обычно наполнены священные тексты.
Трудно удержаться от иронии, когда в столь важном деле, как создание мира, Всевышний ведет себя подобно ребенку, который этот самый мир только познает. Сказочность космогонического мифа усиливается в тех его версиях, где нет темного демиурга, зато есть животные, к которым Господь обращается за помощью и советом. Их обычно три: лягушка, пчела и еж. Первая ныряет и достает землю со дна; вторая отправляется к ежу с вопросом о том, что же делать дальше; а собственно еж сперва говорит, что ничего посоветовать не может, а потом растерянно бормочет себе под нос, что кому как не Богу знать о необходимости гор и долин, чтобы по ним потекли реки, собрались озера… Иногда сам еж и творит эти горы и долины, забираясь под землю и выставляя иголки наружу; а еще в ряде легенд дает советы Господу сжать землю, которая оказалась слишком велика для сотворенного небесного купола, и теперь уже косвенным образом принимает участие в сотворении разнообразных форм рельефа, которые возникли из-за этого сжатия.
Но не верьте мордашке ежа, привычного персонажа множества сказок для самых маленьких. Прежде всего, в этих легендах он явно заменяет темного демиурга — и хотя не пытается обмануть Бога или сбросить его с края сотворенной земли, сам факт такой подмены явно неслучаен.
У ежа двойственное символическое значение: в средневековых бестиариях его сравнивали то с рачительным и благочестивым хозяином, то с дьяволом, который крадет виноград из тайного сада (то есть плоды духовности и добродетельности человеческой души). Он мог быть как олицетворением христианского смирения и скромности, так и образцом дьявольской злокозненности. Такой неоднозначный образ хорошо сочетается с космогоническим мифом, в котором Бог вынужден хоть отчасти, но все-таки положиться на дьявола.
Известный философ, этнограф и религиовед румынского происхождения Мирча Элиаде пересказывает болгарскую версию легенды, в которой при виде земли, ставшей слишком обширной для неба, Господь посылает за советом к дьяволу одного из своих ангелов, но тот не может пробиться к нечистому, и тогда вместо него Бог отправляет только что созданную пчелу. Она садится дьяволу на плечо и слышит, как он бормочет: «Ну до чего глуп Господь, если не знает, что надо взять палку, сотворить крестное знамение и сказать: “Достаточно земли!”» В другом варианте пчела слышит, как дьявол говорит ежу: «Господь должен много раз ударить палкой по земле, чтобы появились горы и долины, — тогда он сумеет накрыть ее небом».
Подчеркивает ли еж влияние на румынский фольклор богомильской ереси, о которой уже упоминалось ранее? Если положиться на авторитет Мирчи Элиаде, то нет: дело в том, что в богомильской традиции не существует аналогичного мифа (и потому Элиаде говорит о дуализме славянском, а не манихейском)[1]. Зато он присутствует в литовском фольклорном корпусе, который вовсе не попал под влияние манихейства, причем, если сравнить сюжеты, сходство окажется поразительным. Д. Разаускас и Т. Цивьян предполагают, что существует лишь один способ связи между Балканами и Балтикой: Великий янтарный путь, известный с древних времен торговый маршрут, упомянутый Геродотом и Тацитом. Только вот в каком направлении «двигался» еж по этому пути — с юга на север или наоборот, — пока что мы можем лишь гадать[2].
Изображение ежей, крадущих виноград, в Рочестерском бестиарии XIII века
Итак, земля выросла из «семян», принесенных со дна космической бездны то ли дьяволом, то ли заменившей его лягушкой, и все по велению Господа, который почему-то не смог или не захотел все сделать сам. Сперва была она маленькой, размером с кровать, слишком тесную для двоих, но в результате безуспешного коварства дьявола разрослась и стала достаточно обширна, чтобы впоследствии на ней хватило места даже великанам. Господь же сотворил небесный купол, не угадал с размером и вынужден был воспользоваться советом все того же темного демиурга — или ежа, — в результате чего на плоской, как стол, тверди возникли горы и долины, а сама она поместилась под небом. Чтобы землю не колыхали космические воды, Всевышний подпер ее столбами из огня. В другой версии предания это были не столбы, а прялки — точнее, столбики от ручных прялок с верхней частью, у славян именуемой «лопасть». Еще одна легенда гласит, что столбы/прялки сделаны из воска и их постоянно грызет Иуда; однако подпорки постоянно восстанавливаются, и он не успевает дойти до последней, как первая уже цела. Кроме подпорок есть еще рыбы — они не названы в легендах китами, хотя, конечно, учитывая титанический груз, взваленный им на спины, ничто другое не представляется. С точным количеством рыб не все ясно: поначалу, если верить преданию, их было четыре — рыба-мать и три детеныша. Но два из трех были принесены в жертву ради того, что известно нам как «чудо пяти хлебов и двух рыб», описанное в главе 14 Евангелия от Матфея. И если бы двух мальков не хватило, Иисус вполне мог забрать третьего, только вот в этом случае рыба-мать наверняка взбунтовалась бы, покончив с этим миром раньше срока, ибо всякое движение ее хвоста или плавников заставляет земную твердь содрогаться.
Что было дальше? Господь и дьявол сотворили природу, людей (точнее, сперва великанов) и все, что им могло понадобиться. Современная исследовательница румынского фольклора Антоанета Олтяну отмечает, что Всевышний был более склонен творить красивое (например, цветы), а нечистый — полезное (например, пшеницу и рожь). Так или иначе, легенды путаются, противоречат друг другу, и если не вдаваться в подробности, то честнее всего подчеркнуть, что творили они совместно. И даже человек, пусть и в первой, не лучшей версии, в плане затраченных физических усилий творение дьявола, поскольку тот вылепил фигурку из глины, а вот душу или дух в эту мертвую глину вдохнул Господь.
И вот так вселенная обрела относительно четкие контуры: округлый мир, покрытый горами, долинами, реками и озерами, покоится на спинах рыб, которых то ли две, то ли четыре; и подпирают его столбы (или ручные прялки) из огня (или воска); трижды по периметру его огибает река, именуемая Апа Сымбетей (Субботняя Вода), чтобы в конце концов низвергнуться в ад, где обитают падшие ангелы, то есть дьяволы, черти и бесы; а где-то посреди Субботней Воды таится Остров блаженных, где издавна живет благочестивое племя, узнающее о наступлении Пасхи по скорлупкам, которые приносит к их берегам эта мать всех рек. А над миром простирается небо, на самый верхний ярус которого удалился в конце концов Господь, устав от зловредного характера своих творений, предпочтя наблюдать за ними — за нами! — с высоты.
Антоанета Олтяну пересказывает интересный вариант космогонии: земля круглая и сплющенная, как булочка, и расположена на воде, но не напрямую. В середине нижней части из земли торчит
Среди легенд, записанных румынскими фольклористами на рубеже XIX–XX веков, можно отыскать и другие варианты с поразительными деталями: преображенными народным воображением отрывками Священного Писания, следами дохристианских фракийских верований, иноземными заимствованиями — как греко-римскими, так и более дальними и экзотическими. В этой главе представлена лишь общая картина, которая призвана быть ориентиром в запутанном и загадочном мире румынского фольклора. К финалу, надеюсь, стойкий и любознательный читатель сумеет соткать в своем воображении полноразмерный гобелен, необыкновенный и очень красивый.
С одной стороны, в румынской мифологии черт — такая же персонификация зла, как и, например, в славянской. Он, безусловно, существо инфернальное, связанное с хаосом, строящее козни и творящее беду. Да и вид у румынского черта вполне привычный: он похож на человека, только черный, словно уголь, и с уродливым лицом; у него рожки, красные глаза и копытца. В аду он всегда голый, ну а в мире людей может принарядиться по своему усмотрению.
И все-таки, говоря о роли черта в румынских преданиях, всегда надо помнить о его двойственной природе. С одной стороны, он зло; с другой — как уже неоднократно демонстрировалось, черт (лукавый, нечистый, Нефыртат; а еще его называют Иудой и Скараоцким) принимал непосредственное участие в сотворении мира, пусть даже без Всевышнего эта задача оказалась бы ему не по плечу. Иными словами, стоит уточнить, что он
Следует также учитывать иерархию чертей. Темного демиурга, как мы помним, в легендах называют Нефыртатом, что буквально означает «враг»; в его отношении правильнее использовать термин «дьявол», а вот существа рангом пониже и есть черти или бесы. Предание о происхождении чертей уже упоминалось: Господь продемонстрировал Нефыртату способ сотворения ангелов, взмахнув влажной рукой, — враг повторил, и из каждой капельки возник черт. Поскольку Нефыртат горделив и амбициозен, он не ограничился одним взмахом и сотворил для себя многочисленную свиту.
Изображение дьявола на фреске монастыря Тисмана
Некоторые предания упоминают о том, что изначально между чертями и ангелами было мало различий; первые были черными, вторые — белыми, только и всего. И те и другие жили на небе, однако ангельское воинство вместе с Господом мало-помалу переселилось «на девятый этаж», в то время как черти остались поближе к людям, на «первом небе». Таким образом, если в преданиях отслеживается тенденция к постепенному отдалению разочарованного и уставшего Всевышнего от своих несовершенных, грешных творений, к вознесению на самый верхний уровень небес, то темный демиург и его подручные, напротив, остались поближе к людям. И это было еще до того, как часть бесов оказалась низвергнута в преисподнюю, до того, как между темным и светлым создателями назрел конфликт, в описании которого предания неточны: можно лишь примерно предположить, что недовольство Всевышнего своеволием Нефыртата достигло пика, в особенности с учетом того, как легко последний перетягивал на свою сторону людей. В преддверии конфликта в воинстве Всевышнего появились не только ангелы, но и святые, и одному из них — святому Илии — выпала честь одержать победу над дьяволом, саблей отрубив ему все двенадцать крыльев.
Итак, были времена, когда черти тоже обитали на небесах, пусть и на несколько уровней ниже, чем ангелы; в ту пору они внешне мало отличались друг от друга. Но гордыня темного демиурга и его порождений привела к войне, в которой они проиграли и были низвергнуты. Легенды твердят, что некоторые — вероятно, речь идет о демонах довольно высокого ранга, находящихся между самим дьяволом и обычными чертями, — остались на небе, повешенные вниз головой; когда с неба падает звезда, на самом деле падает один из таких висельников, чья веревка наконец-то истерлась. Ничего не говорится об их судьбе: убить демона непросто, хотя они и не бессмертны, так что кто знает, каковы последствия падения с подобной высоты? Впрочем, очень многие из чертей, упавших с неба во время той давней войны, на самом деле выжили и отыскали себе укромные уголки на земле, под землей, в лесах, пустошах и пещерах — словом, они распространились повсюду, и потому их пути с людскими пересекаются гораздо чаще, чем хотелось бы. С некоторой натяжкой можно сказать, что злые духи, обитающие повсюду — от полей до жилищ, — это именно те выжившие в древней битве черти; как пишет Антоанета Олтяну, каждый из них исполнил свое тайное желание и стал повелителем собственного маленького царства[4]. Но все-таки лучше отделять малых божеств и духов от падших ангелов и их владыки — тем более с его легендой не все так просто, в определенный момент она в каком-то смысле раздваивается.
В описанном выше варианте война между войсками света и тьмы случилась из-за гордыни темного демиурга, желавшего властвовать над людьми и в целом над миром, который они со светлым демиургом сотворили вместе. Однако есть и версия легенды — по духу она ближе к христианским канонам, — согласно которой нечистый возжелал уничтожить мир, и только вмешательство Господа, святых и ангельского воинства не позволило этому случиться. Теперь, если следовать этому варианту истории, дьявол пребывает в темнице на дне морском, закованный в цепи, которые неустанно грызет (по другой версии, упомянутой в разделе об устройстве мира, он сидит в бездне, у основания столпов, на которых держится земля, и грызет их — но столпы неизменно восстанавливаются в прежнем виде благодаря тому, что благочестивые христиане соблюдают все назначенные церковью посты). О судьбе цепей заботятся кузнецы: издревле им поручено в воскресенье, на рассвете ударить молотом по наковальне просто так — и эти удары в совокупности восстанавливают оковы, благодаря которым враг рода человеческого остается в заточении.
Кузница в Национальном музее Буковины
А вот средним и мелким бесам удары молота по пустой наковальне и соблюдение поста не наносят никакого вреда. Эти духи способны принять почти любой облик — помимо человекообразного, с рожками и копытцами, черт может стать огромной черной собакой или козлом — и напугать даже очень сильного духом человека. Зато они боятся пения петухов и не могут поворачивать направо. Рассказывают, один старик шел куда-то ночью, как вдруг слева (с той стороны, которую так любят черти) от него появился монах. Шел следом, шел, о чем-то говорил, а потом на развилке старик свернул направо.
— Вот, значит, как? — рассердился «монах». — Знал бы я, куда ты собрался, не стал бы с тобой церемониться!
И след его простыл.
На праздник Богоявления (рум. Bobotează) по румынской традиции в реку или море бросают деревянный крест и проводят иные обряды, призванные освятить воду; считается, что благодаря этим обрядам черти вынуждены покинуть укромные места, где они обосновались годом ранее (обычно это всевозможные
Наконец, еще одно распространенное поверье: нельзя идти за чертом след в след, иначе неприятностей не оберешься. Когда спотыкаешься на ровном месте, это значит, что до тебя по той же дороге прошел нечистый, а может случиться и кое-что похуже: поднимется туман в голове, забудешь, где ты и куда идешь, весь день станешь кружить по одной и той же тропе и даже не приостановишься на миг, чтобы опомниться. Один землевладелец ездил кругами по своим полям — может, тысячу раз миновал знакомую развилку, а толку никакого, потому что всякий раз он сворачивал не туда, пока не повстречал каких-то людей, которые его и выдернули из чертовой петли. Еще люди говорят, что нельзя строить жилище там, где убили демона, и даже там, где его сразил какой-нибудь недуг, ибо это опасно; вот если построиться там, где нечистый упал, потом вскочил и убежал, то у хозяина всегда будет дом — полная чаша.
Итак, в румынской мифологии историю оставшихся на земле чертей можно разделить на два этапа: до падения и после. До падения, которое стало результатом то ли неудачной революции, то ли попытки уничтожить мир, и сам темный демиург был сильнее, и его воинство во многом напоминало ангельское, с которым вполне могло потягаться. Но лукавый допустил ошибку, всерьез недооценив силы deus otiosus — праздного или пассивного бога, как будто безразличного к своему творению, — за что поплатился личной свободой. А в более широком мифологическом плане его подручные-бесы сильно измельчали. Хотя они способны серьезно навредить людям, заморочив голову иллюзиями, заведя в опасные места или спровоцировав на безрассудные поступки, их сохранившаяся сила скорее заключается в способности задавить числом или воззвать к греховности, которая таится в человеческой душе испокон веков. Ни один из них не унаследовал от темного демиурга силу творения, и теперь они могут только наказывать людей за прижизненные грехи — эпоха легендарных чудес так или иначе осталась в прошлом, а последним мифом — пусть и литературным — про демона, который был бы подлинным ангелоподобным существом, а не мелким бесом, стала поэма «Лучафэр» Михая Эминеску, о которой чуть подробнее поговорим во второй главе.
Первые люди, как гласит предание, были черного цвета, потому что Адама вылепили из черной земли (или глины), а Еву сделали из ребра Адама, и она, конечно, была того же цвета. Кожа людей побелела — от ужаса! — после того, как Каин убил брата, то есть причиной появления белой расы стал грех (не первородный). Это кажется необычайно злободневным, но действительно записано Тудором Панфиле для книги о легендах про конец света, изданной в 1913 году.
Двойственность божественной силы, присутствие двух демиургов проявляется и в вопросе сотворения первого человека: в этом процессе принимали участие, если верить большинству легенд, и Бог, и дьявол. Например, в одной из легенд дьявол, сидя на берегу реки, вылепил фигурку человека, и Бог, проходя мимо, спросил:
— Что это ты сделал, черт?
— Человека, Господи!
— Ну так оживи его, раз сделал!
— Но как, Господи?
— Дохни ему в рот.
Черт попытался, но ничего не вышло. Тогда Бог велел ему высосать обратно весь воздух, который удалось втиснуть внутрь вылепленной фигурки, и черт послушался. Бог приблизил свое лицо к глиняному созданию и лишь слегка дохнул — как оно ожило. Но на самом деле черт не слишком старался, когда высасывал собственный дух из глиняной фигурки, и поэтому, когда человеком овладевает гордыня, он делает плохие вещи. Гордыня от дьявола. Если бы внутрь фигурки не попало ни крупицы дьявольского духа, человек был бы очень хорошим.
В другой легенде говорится так: вылепил черт человека из глины и начал с ним разговаривать, но глиняный болван не отвечал. Проходил мимо Господь и спросил, в чем дело.
— Да вот я все стараюсь, а он молчит!
— Дай-ка его мне.
— Да будет он твой!
Бог вдохнул в глиняную фигурку душу, и человек заговорил. Расстроился черт и плюнул — тьфу! — так что человек весь покрылся слюной. Бог тогда взял и вывернул человека наизнанку, и стал он таким, каков сейчас. Вот почему люди внутри нечистые, и плюемся мы, потому что когда-то оплевал нас черт.
На порядок непривычнее, однако, выглядит одна из версий сотворения женщины, которая лишь начинается знакомо, а дальше главное действующее лицо — Всевышний, Создатель — вновь предстает до странности неумелым и забывчивым. И надо заметить, если черная кожа первых людей кажется чем-то на удивление злободневным, то легенда, которая последует дальше, способна возмутить даже тех женщин, которые не считают себя феминистками. Увы, из фольклорного комплекса предание не выкинешь.
Итак, Господь сотворил землю с помощью ежа, а потом — и человека, точнее, мужчину. Результат усилий Всевышнему понравился, он развеселился и отвлекся на ласкового пса (сотворенного неведомо когда, но явно раньше женщины). Потом Бог вознамерился создать пару мужчине, но вдруг понял, что забыл, как действовал в первый раз, — или засомневался, что новое творение получится таким же удачным, как предыдущее. Он постоял, подумал и решил, что будет действовать по-новому, для чего пришлось новоявленного мужчину усыпить. Нетрудно догадаться, что «под наркозом» у Адама извлекли ребро, которое Господь положил рядом, чтобы исцелить рану.
И в этот миг ласковый песик, наблюдавший за происходящим, сделал то, что на его месте сделал бы любой представитель собачьего племени: схватил кость и помчался во всю прыть.
Господь сперва растерялся, потом стал звать пса, но, как отмечает предание, в те времена собаки еще не были обучены выполнять приказы хозяев. Да тут еще и вкусная косточка… Звал-звал Господь, потом побежал следом, но не так уж просто догнать резвого четвероногого зверя. Еле-еле через полдня удалось приблизиться достаточно, чтобы схватить беглеца за хвост. Но если вы думаете, что пес выпустил ребро из пасти, то глубоко ошибаетесь! Он все рвался и рвался вперед, а Бог держал его за хвост, и ни в какую не желал лохматый подлец отпускать добычу. Закончилось это тем, что Бог остался с собачьим хвостом в руке, а пес как безумный умчался прочь, только его и видели. До сих пор где-то бегает.
Уставший и раздраженный после всей этой беготни Господь постоял-постоял, поглядел то вслед псу, то на его хвост в своей руке, а потом с отвращением швырнул этот самый хвост оземь и крикнул в сердцах:
— Да будет женщина!
Ну она и возникла.
И наконец, еще одну интересную легенду пересказывает Антоанета Олтяну, и это легенда о происхождении древнейшей профессии, то есть проституции. Говорят, у Адама дочерей было на одну больше, чем сыновей. Парни выбрали себе по невесте, а одна осталась незамужней и пошла к отцу жаловаться на судьбу: что же делать-то? А он ей в ответ: да ты просто туда-сюда ходи среди остальных. Вот она и начала прогуливаться туда-сюда, «совсем как шлюхи в наши дни», и в конце концов ее примеру последовали другие, так что в мире стало много женщин легкого поведения. Сестрам это надоело, и они ее выгнали. Она отправилась на берег моря, построила там хижину и стала жить с фараоном (напомним, что «фараон» в румынских преданиях — синоним дьявола), который к ней каждую ночь приходил (легенда не уточняет, но, по-видимому, он выходил из моря). Она родила фараону множество детишек, все они были темнолицые и уродливые, в отца, и от них произошел цыганский народ.
Заметим, что в каноническом тексте Библии у Адама нет дочерей, а есть три сына: Каин, Авель и Сиф. Дочери Адама и Евы упоминаются в апокрифах, агадических текстах, трактатах ересиархов и других источниках; везде их разное количество.
Так и заселило землю человечество, только надо уточнить, что это случилось еще до Потопа и они были совсем не те люди, что в наше время, — «не те» в физическом смысле, поскольку жили намного дольше и ростом были… намного выше.
Предшественники человечества
Говоря о «сотворении человечества», в случае румынского фольклора следует учитывать, что люди древнейшей эпохи были совсем не такими, как современные. Строго говоря, это не уникальный случай: в легендах и мифах самых разных народов упоминаются особые, давным-давно вымершие племена. Очень часто среди них попадаются великаны: так, в славянских преданиях есть волоты (велеты), а в Ветхом Завете — нефилимы, потомки союзов между ангелами и земными женщинами.
Первое из сотворенных человеческих — и великанских — племен в румынских мифах и легендах именуется jidovii, что в буквальном смысле означает «евреи» или «жиды». Адам тоже был из этого племени. По аналогии с героем былины «Илья Муромец и чужеземный богатырь-нахвальщик» назовем их жидовинами. Современные фольклористы в один голос твердят, что эти гиганты никак не связаны с настоящим еврейским народом, но объяснить, откуда взялось это название, не могут. Легенды о жидовинах встречаются в разных регионах Румынии: Олтении, Мунтении, Добруже и т. д. Они, по преданию, были людьми огромного роста, способными без труда таскать на спине целые деревья и перешагивать овраги. Жидовины были многочисленным народом, построившим немало городов. Согласно одной легенде, пришел как-то черт из тех, что обитали на поверхности земли, навестить сородича в подземном мире, и тот его спросил: отчего земля над головой постоянно трясется, грохочет? Первый черт объяснил, что это жидовины трудятся, а поскольку они такие огромные, то и отзвуки достигают глубоких подземелий… «Знаю, в это трудно поверить, — сказал подземный черт, — но как стукнет этому поколению пятьсот лет, так и вымрет оно; и дальше каждые пятьсот лет народы будут вымирать, уступая место потомкам, которые будут мельчать телом, но расти духом. Через десять тысяч лет они станут такими маленькими, что дюжина поместится в одну печь; зато научатся летать, словно птицы».
По легенде, Господь истребил жидовинов за зловредный нрав: они не боялись божественного гнева, подвергали сомнению любые решения Всевышнего, постоянно с ним спорили — словом, проявляли грех гордыни. Сперва Бог наслал на них засуху, с которой они пытались бороться, «сооружая глиняные небеса» и докапываясь до тех слоев земли, где еще сохранилась влага; так или иначе, за семь лет их численность уменьшилась вдвое. Потом Господь устроил Потоп, а выживших добил с помощью кусачей мошкары, которая ослепила жидовинов, и когда мир погрузился во тьму, то все они умерли, не в силах разыскать себе пропитание.
Возможно, уриаши и жидовины — одно племя с разными названиями, распространенными в разных регионах Румынии, но в их описании есть различия: например, подчеркивается, что исполины были очень уродливыми, поэтому нельзя исключать, что в мифологическом пространстве те и другие существовали одновременно. Вероятно, прообразом исполинов стали ветхозаветные нефилимы (хотя не исключается и влияние древнегреческих титанов), то есть эта разновидность великанов возникла от союза между первыми людьми (жидовинами) и ангелами. Поскольку гордыня уриашей была не менее впечатляющей, чем у жидовинов, они разделили с последними печальную участь.
Голова каждого исполина была размером с гору, конечности — толщиной с бочку; они, как и жидовины, без труда перешагивали через овраги. В силу своих колоссальных размеров исполины завладевали территориями, где могли бы разместиться целые страны, и на костры изводили целые леса. Как и жидовины, исполины были очень богатыми: они всю жизнь собирали золото и драгоценные камни и свои сокровища уносили в могилу, потому что верили в загробную жизнь как продолжение жизни земной.
Надо заметить, нрав у исполинов был не такой уж простой: подчиняться Всевышнему они не желали, но обычных людей — а те уже существовали до Потопа — не трогали по меньшей мере до той поры, пока не размножились так, что им стало не хватать места для жизни и ресурсов для пропитания. Есть легенда о том, как один человек заблудился в пустоши и угодил в гости к великану. Тот принял его радушно, посадил за стол и угостил чем-то горячим. Человек стал дуть на еду, а когда исполин удивился, объяснил: горячее, надо остудить. Чуть позже эти двое повстречались вновь, зимой, и исполин увидел, как человек дует на ладони. Объяснение, как вы уже догадались, на этот раз было противоположным: холодные, надо согреть. Великан запутался, рассердился и заявил, что с таким двуличным существом дружбу ему водить не с руки. А ведь, по сути, ничего плохого в тот раз они друг другу не сделали! Позднее отношения между двумя народами испортились, исполины стали захватывать людские земли, стада, на самих людей охотились и съедали их. Потому Господь и наслал на это племя Потоп: им было поздно искупать свои грехи (да они и не желали).
По одной из версий легенды, Господь не справился с исполинами: он насылал на них семь потопов один за другим, но ничего не вышло! Тогда пришлось взяться за дело темному демиургу, врагу, и вот он-то — почти по «Фаусту» — всех утопил. Говорят, царь исполинов вместе с войском ждет своего часа где-то на дне морском, и, когда наступит конец света, эти последние исполины выйдут на сушу, чтобы уничтожить все живое. Никто не сможет с ними справиться, потому что — как уже было отмечено чуть раньше — род людской к тому моменту измельчает до такой степени, что «дюжина поместится в одну печь».
Если жидовины или исполины, будучи гигантами, нередко уродливыми, обликом все же напоминали людей, с кэпкэунами все иначе: в них сочетались человеческие и звериные черты. Зачастую трудно понять по описанию — два «лица» у кэпкэуна (человеческое и собачье) или все же две головы. Упоминается, что у него один глаз во лбу, другой — на затылке; одна ноздря человечья, одна собачья; пасть от уха до уха; ног не то три, не то пять. По одним легендам, говорить они не могли, только рычали по-звериному; по другим — дар речи у них все же был. Поймав какого-нибудь бедолагу, кэпкэуны откармливали его орехами и хлебом, после чего жарили и съедали. Однажды они выкрали трех девушек и оставили старухе-кэпкэунке, чтобы зажарила. С двумя людоедка справилась, а третья девушка притворилась, что не понимает, как надо сесть на лопату, чтобы отправиться в печь… Бабу-ягу так тоже обманывали; история завершилась печально для кэпкэунки.
Легенды о людях с песьими головами — киноцефалах существовали во многих культурах. Иллюстрация из «Нюрнбергской хроники» (1493)
В отличие от жидовинов и уриашей, кэпкэуны не погибли во время Потопа, они просто куда-то ушли после того, как на протяжении некоторого времени терроризировали румынские земли. Как отмечает Антоанета Олтяну, народ поверил, что их прогнал сам Александр Македонский, который пользовался в Румынии большим почетом. Исследователи фольклора предполагают, что в облике кэпкэунов отразились — причудливо искаженные народным воображением — воспоминания о татаро-монгольских захватчиках, их жестокостях, «лающей» речи и прочих неприятных особенностях.
Рохманы — мифологический народ, о котором повествуют не только румынские легенды. Прошлое этого народа туманно. По одной из версий, рохманы жили на земле до нас, а потом Всевышний по каким-то своим соображениям поменял местами верх и низ, так что мир рохманов стал подземным, нижним — но при этом его не следует отождествлять ни с потусторонним миром, где обитают монстры и духи, ни с преисподней темного демиурга и его бесов. Согласно другому преданию, рохманы провалились под землю всей страной из-за каких-то прегрешений — настолько страшных, что о них не сохранилось даже воспоминаний. Тезис плохо сочетается с молвой о том, что блаженные — очень благочестивый, истинно верующий народ. И это далеко не вся путаница! Есть и вариант, согласно которому рохманы — ошибка Всевышнего, племя послушных и благочестивых лилипутов, созданное одновременно с гигантами, потому что последние оказались слишком громадными и неповоротливыми, неспособными делать что-нибудь полезное. Но и от рохманов было мало толку — слишком маленькие, двенадцать насытятся одним яйцом! — поэтому Господь перенес их под землю, где течет Субботняя Вода, да там и оставил.
Получается, что землю рохманов проще всего включить в довольно широкую категорию Островов блаженных (даже название частично совпадает), где уже нашли свое место Авалон, Элизиум, остров Буян, гора Пэнлай и множество других. Этот народ, как было сказано, чаще считают благочестивым, чем наоборот, и мало того: рохманы празднуют Пасху. Однако в столь отдаленных краях трудно следить за ходом времени, поэтому блаженные считают, что Пасха наступила, когда по Субботней Воде к ним приплывают красные (особенно красные!) скорлупки от пасхальных яиц, что и случается примерно через неделю после праздника. Как отмечают этнологи, предание о рохманах и их затерянной обители совместилось в народном воображении с поверьем о циклическом возвращении душ умерших, которые тоже празднуют так называемую Пасху мертвых. Соответственно, Радоница у славян — это Пасха блаженных (Paștele Blajinilor) в Румынии и Молдавии.
Пасхальные яйца-писанки с традиционным румынским орнаментом
В румынской народной традиции очень часто используются знакомые имена православных или католических святых, но при ближайшем рассмотрении можно обнаружить, что многие из этих, казалось бы, очень известных персон выглядят необычно. Одни фигуры переосмыслены полностью (например, Симеон Столпник), другие приобрели новые качества, потому что фактически слились с какими-то дохристианскими божествами, у которых были схожие (или нет) функции (например, Богоматерь или святой Петр), а кое-кто полностью преобразился (Иуда Искариот, ставший Скараоцким). По каждому святому есть некая степень религиозного синкретизма; строго говоря, то же самое можно сказать и о христианских праздниках, которые будут рассмотрены в седьмой главе: у каждого из них имеется языческая подоплека, и тот факт, что до христианства на территории Румынии практиковались как римская религия, так и митраизм и богомильская ересь, а еще раньше — религия даков и на протяжении веков местное население взаимодействовало и со славянами тоже, конечно, ничуть не упрощает ситуацию.
Святой Петр
В румынском фольклоре святой Петр не просто главный апостол и обладатель ключей от рая, но в некотором смысле правая рука Господа, его доверенный слуга и спутник во время прогулок по земле в тот период, когда таковые еще случались. Но еще святой Петр обладает рядом свойств, которые явно не имеют отношения к канонической христианской традиции: прежде всего он считается повелителем волков. Волки — его псы, они послушны ему до такой степени, что пройдут мимо еды, если он не разрешит ее есть. Говорят, что, когда волки собираются в стаю и воют, это они просят у святого Петра, чтобы он послал им добычу. Что касается ключей, то в ведении этого святого не только райские, от врат, но вообще все ключи от Господней обители на девятом небе — то есть он, помимо друга и спутника, еще и кто-то вроде эконома божественных чертогов.
Думитру Амзэр выделяет несколько особенных качеств святого Петра в румынском фольклоре. Помимо уже названных, из того, что представляет интерес, стоит отметить функцию Прометея: святой Петр, по легенде, принес людям огонь, изобретенный чертями в аду. Это явное наследие языческого периода. Что касается волков и владычества над ними, Амзэр уточняет, что святой Петр защищает Церковь от врагов, которые хотят ее погубить, и в рамках христианской символики именно эти враги считаются волками. Святой Петр — единственный апостол, который, по мнению народа, способен на некоторое время подменять Господа в том, что касается управления сотворенным им миром.
Как будет сказано дальше, святым, ответственным за гром и молнии, считается святой Илия, однако святой Петр связан с градом: он три дня «варит» (видимо, имеется в виду перемешивает в котле) град, чтобы измельчить его в достаточной степени и не нанести непоправимого вреда урожаю и жилищам, а потом отправляет на землю с помощью балауров. Еще у святого Петра есть бич, при каждом ударе которого получаются искры — они падают на землю и превращаются в светлячков, озаряющих путь тем, кто заблудился в лесу.
В те времена, когда Господь и святой Петр ходили по дорогам земным, последний стал кумом одному крестьянину. Как-то раз, когда шли они по очередной тропинке, Господь сказал Петру:
— Петре, в этом году на землю не упадет ни капли дождя.
Святой Петр, услышав эти слова, тотчас же подумал про своего кума и решил ради его же блага предупредить, что в этом году не надо тратиться: ни пахать, ни сеять нет смысла. Когда дошли они до ярмарки, он немедленно пересказал крестьянину то, что узнал от Всевышнего. Тот, конечно, все слышал. И так было предначертано, что в том году, пусть на самом деле на землю не упало ни капли дождя, урожай вышел просто поразительный, все едва успевали его убирать, и только у кума святого Петра поля заросли сорняками. Святой Петр понял свою ошибку и признался Господу, что рассказал куму об услышанном. Всевышний попенял ему за болтливость.
— Ну что мне было делать, Господи, у него полный дом детишек, и в засушливые годы им вечно грозит голод.
— Я с самого начала знал о твоем поступке, Петре. Негоже вмешиваться не в свое дело, но, раз уж все так сложилось, я тебя прощаю. Ступай к своему куму и скажи, пусть соберет все, что на полях выросло, и сожжет. Что найдет, пусть себе забирает.
Святой Петр поблагодарил Господа за то, что тот решил спасти крестьянскую семью от гибели, и научил кума, как следует поступить. Тот подчинился, хоть и не верил, что получится нечто хорошее, и собрал на полях чертополох да болиголов, которых за время засухи столько выросло, что хватило на несколько стогов. Их и подожгли. И каково же было его удивление, когда там, где полагалось быть кукурузе, она и возникла, высотой с дом; там, где надо было сеять пшеницу, колосья золотились, как в сокровищнице у боярина; и так на каждом поле взамен пустоты возникло изобилие, ибо такова была Господня щедрость. Люди в том селе, завидев такое, тоже принялись собирать и жечь бурьян в надежде, что и им достанется от щедрот, но Господь никого не вознаградил, ибо жадному всегда не хватает.
Святой Илия
Святой Илия в румынской народной традиции ассоциируется с громом и молнией и в целом представляет собой довольно воинственную персону, которой, как гласят предания, не раз случалось сойтись в бою с кем-то из воинства Нефыртата или с ним самим. Все атрибуты святого Илии так или иначе связаны с погодой: его небесная колесница окружена грозовой тучей, а ее продвижение по небу вызывает дождь. При этом поверье различает плохие и хорошие дожди: плохие (с градом) творят злые духи, ну а за хорошие следует благодарить Илию.
Согласно одной из легенд, раньше святой Илия мог бросать молнии правой рукой, и когда он это делал, то содрогался весь мир от земли до неба, все живое — и люди, и скот — застывало в ужасе. Когда Богоматерь была беременна младенцем Христом, он в утробе испугался грома и проклял Илию, так что правая рука у того усохла, а силы, соответственно, вполовину уменьшились. Теперь он может бросать молнии только левой рукой, и, если верить молве, ни одному левше удар молнии не грозит: святой Илия оберегает тех, с кем в каком-то смысле разделил участь.
А еще предание гласит, что святой Илия особенно ненавидит чертей и потому во время грозы охотится на них, пытаясь убить при помощи молнии. Едва заслышав его громовую колесницу, черти прячутся где могут, поэтому нельзя во время разгула стихий позволять, чтобы рядом были псы и козы (черти в них вселяются), не стоит прятаться в дупле дерева (вот там уж точно сидит черт) и обязательно следует закрывать окна и двери в доме.
Еще одна легенда объясняет, почему зимой, как правило, не бывает гроз с громом и молниями. Всевышний созвал всех святых, чтобы каждый перед ним отчитался о своих делах. Святой Илия прибыл последним и объяснил, что был на седьмом небе, где пересчитывал свои молнии, как вдруг порывом дьявольского ветра их все швырнуло на землю — это случилось так быстро, что святой не успел ничего предпринять. На земле по этой причине воцарился жуткий мороз, от которого трещали и ломались стволы деревьев, а птицы замерзали прямо в полете. Господь простил его за недосмотр, но велел больше не трогать молнии зимой — иначе вон со службы. Святой спустился на землю, чтобы самому ощутить мороз, но долго не продержался — не понравился ему холод.
Румынская икона с изображением святого Илии в колеснице
Надо отметить, что Илия-громовержец не специфически румынский феномен; у его мусульманского аналога пророка Ильяса есть власть над дождем, ну а в славянской традиции образ Ильи-пророка слился с Перуном.
Святой Георгий (Сынджеорз) и святой Димитрий (Сымедру)
Святой Георгий — один из самых важных святых в христианской народной мифологии. Прежде всего, в паре со святым Димитрием он делит год пополам, и не только в сельскохозяйственном смысле: на святого Георгия заключаются договоры и сделки, а на святого Димитрия — утрачивают силу. В контексте годового колеса они представляют два унифицированных времени года, лето (святой Георгий) и зиму (святой Димитрий). Когда Георгий скачет вокруг земли на своем коне, все вокруг начинает зеленеть и цвести, приходит весна; а в случае Димитрия — наоборот, природа засыпает, опадают листья, начинается первый снег. Все дело в том, что они получили от Господа ключи времени, берегут их как зеницу ока — ведь если кто-то украдет эти ключи, нарушится структура года — и передают друг другу в назначенное время. Говорят, эти двое дали друг другу слово, что если 23 апреля лес не зазеленеет, Сымедру убьет Сынджеорза, а если 26 октября Сынджеорз обнаружит на деревьях листву — наоборот.
Скульптурное изображение святого Георгия в Клуж-Напоке, столице Трансильвании
Антоанета Олтяну пересказывает легенду, в которой святые Георгий и Димитрий присутствуют в момент, когда урситоаре предсказывают судьбу маленькому мальчику. Младшая из них решает, что погибнуть ему суждено при пересечении реки, от воды, во время свадьбы. Святые просят родителей, чтобы те позвали их на свадьбу; через много лет так и происходит. Димитрий меняется конями с женихом, поскольку конь святого несравнимо лучше. Но во время перехода через реку скакун взмахивает мокрым хвостом, и нескольких капелек воды оказывается достаточно, чтобы жених умер. Святые отправляются к Господу и просят, чтобы он смилостивился, но даже Всевышний не может изменить решение владычиц судьбы… разве что кто-то из членов семьи поделится с юношей временем собственной жизни. Все родственники отказываются. Только невеста согласна поделиться жизнью с любимым, но ей нельзя разговаривать на свадьбе — так заведено у балканских арумын. Тогда она расплетает косы и делит волосы надвое: половина себе, половина жениху. Потому у арумынок принято носить волосы на прямой пробор.
Румынская икона с изображением святых Георгия и Димитрия. Первая половина XIX века
Святой Симеон
«Столпником» называют святого, который в качестве аскезы избрал непрерывную молитву на открытой возвышенной площадке, например башне; общеизвестный христианский Симеон Столпник, как принято считать, основал столпничество. Но в румынской фольклорной традиции образ этого святого очень сильно отличается от канона: он больше похож на греческого титана Атласа, поскольку все его существование неразрывно связано со столпом, который поддерживает землю, а в некоторых версиях и небесный свод.
Икона с изображением Симеона Столпника
На столпе святого Симеона обдувают ветра, и все та же народная традиция называет его их повелителем. Говорят, у Симеона был ребенок, который умер, и от великой скорби святой связал все ветра, не выпустил их в мир, сказав:
— Ты, Господь, отнял у меня дитя, а я отниму у мира ветер!
Сколько ни просил его Всевышний, сколько ни посылал других святых — все безуспешно. Симеон припомнил Господу, как умолял не забирать ребенка и тот не послушался, — дескать, теперь очередь святого проявить твердость характера, что и было сделано.
Тем временем в мире без ветра распространилось множество разных болезней, и в конце концов Господь стал посылать к Симеону всяких живых существ, чтобы они его уговорили. Все было без толку, пока не настала очередь петуха.
— Странный ты! — сказал петух, когда узнал, в чем дело. — А у меня сколько детишек отнял Господь? Что было бы, окажись я таким же гордым, как ты? Но мне плевать: если умирает один, я другого сделаю!
Тотчас же петух клюнул в голову цыпленка, который бегал рядом, и пробил ему череп.
— Видал? Прямо сегодня зачну другого, и через три недели сам увидишь, какой у меня будет цыпленочек. Вот и ты сделай то же самое!
Святой Симеон посмотрел на петуха и рассмеялся.
— Никого я не слушал, а к тебе прислушаюсь, — сказал он.
И отпустил ветер на волю.
Но семь лет на земле ветра не было, и с той поры повелось так: когда кто-то умирает, о нем семь лет жалеют, а после забывают. Господь же призвал к себе петуха и сказал, что в благодарность за услугу разрешает иметь сорок жен и ходить с ними по селу. Вот потому-то петух и ведет себя так горделиво.
Потусторонний мир и загробный мир
Как упоминалось ранее, в румынской космогонии над миром простираются девять небес, при этом на первом небе обитают солнце и луна, а на девятом — Господь, его свита и прочее светлое воинство. Но такова лишь самая распространенная, упрощенная картина. Есть другие — надо заметить, куда менее христианские, — предполагающие, что видимый небесный свод на самом деле представляет собой нижнюю сторону иного мира; если бы мы могли туда перенестись, то увидели бы, соответственно, еще одно небо/мир — и так до самых божественных чертогов. Под нашим миром, если верить этой версии предания, лежит мир рохманов, еще ниже — мир душманов, а под ними обитают люди со свиными головами.
Помимо пространственной системы координат, которая дает возможность очертить то ли один мир с девятью небесами над ним, то ли девять миров и одновременно небес, существует иная, более абстрактная, и она говорит о трех мирах:
1) мир людей, принадлежащий (в основном) живым;
2) загробный мир, мир мертвых (Lumea de Apoi, Lumea celor drepți), куда попадают только души умерших, и даже могущественные волшебные существа, как правило, не в силах преодолеть его границы;
3) упоминавшийся ранее потусторонний мир (Tărâmul Celălalt), который можно приблизительно сопоставить с понятием «Волшебная страна».
Реконструкция старинного колодца в историческом музее города Сибиу
Итак, мифический край, в котором обитают волшебные существа из румынских сказок — змеи, балауры, пажуры, згрипцоры и многие другие, — называется иным или потусторонним миром (Tărâmul Celălalt). Принято считать, что он расположен под землей и попасть в него можно, например, через пещеру, овраг или колодец. Некоторые создания, впрочем, обитают в небесах, но чаще всего считается, что над землей живут лишь Господь и христианские святые (хотя последние в румынской фольклорной версии, как уже было показано, выглядят не очень-то канонично).
Иногда в потусторонний мир можно попасть, не спускаясь под землю, а преодолев некую границу или совершив очень длительное путешествие со множеством приключений. Например, Фэт-Фрумос в сказке «Молодость вечная, жизнь бесконечная» в конце концов попал в желанную обитель бессмертных, когда верхом на крылатом коне преодолел темный лес, в котором — по словам все того же коня, волшебного помощника, — обитали чудовищные монстры, неуязвимые для любого оружия или магии.
В потустороннем мире есть места, где властвуют определенные создания — чаще всего змеи, о которых подробнее будет рассказано в шестой главе, — но имеются и особенные локации, существующие сами по себе. Это, например, монастырь Калу-Гастру, что подвешен на волоске и опирается на соломинку, или Белый монастырь на острове Змеином, возведенный Святым Солнцем и состоящий в особых отношениях с пространством:
Не будем забывать и о том, что границы между будничным и сверхъестественным очерчены не только в пространстве, но и во времени, которое в потустороннем мире протекает не так, как в мире людей. В сказках очень часто встречаются герои, которые растут не по дням, а по часам (например, герой сказки «Дитя судьбы и Иния Диния» вырастает за год на двенадцать лет), да и путешествия на дальние расстояния почти всегда случаются куда быстрее, чем могли бы в реальности. В этом плане выделяется категория мифических сюжетов про выпадение из нормального хода времени в связи с кратким — как обычно кажется герою — визитом в Волшебную страну. Таких сказок немало в самых разных странах; в частности, британские обитатели холмов нередко утаскивали к себе людей с поверхности, которые потом, вернувшись спустя несколько часов или дней, обнаруживали, что в их мире прошли года, а то и столетия. В уже упомянутой сказке «Молодость вечная, жизнь бесконечная» Фэт-Фрумос, чья мечта о бессмертии исполнилась, нарушает запрет и проникает в место под названием Долина Плача, после чего начинает страдать от тоски по миру людей. Поддавшись ей, он возвращается (внушая себе, что это будет лишь краткий визит) и вновь оказывается во власти «нормального» времени: быстро стареет и в конце концов умирает, получив пощечину от иссохшей смерти, которая триста лет ждала его в руинах родного дома.
Субботняя Вода: река, которой нет равных
В первой главе в контексте космогонических мифов не раз упоминались бескрайние воды, на которых, если верить румынским легендам, стояла и стоит земная твердь, опираясь то ли на столбы из воска, то ли на спины гигантских рыб, то ли на нечто иное, столь же удивительное. Помимо космического моря-океана существует еще одно важное место, связанное с водой.
Субботняя Вода (Apa Sâmbetei) — это река, которая трижды огибает наш мир, словно змея, а потом низвергается в бездну и попадает прямиком в ад. По другой версии, она вытекает из-под корней Мирового древа и огибает мир семь или девять раз. Субботняя Вода представляет собой границу между землей живых и краем мертвых, в этом контексте напоминая как о реках древнегреческого Аида, так и о великой реке Океан.
Субботнюю Воду также называют прародительницей всех рек мира, но фактически она скорее завершение их пути: упомянутые реки рано или поздно сливаются с нею, и потому она неустанно бурлит (а может быть, сомневается молва, ее кипение связано с близостью пламени ада). Живому человеку не по силам преодолеть Субботнюю Воду, но для невозможных миссий, как известно, существуют герои. В сказках вода из этой великой реки выполняет функции
Поскольку все реки рано или поздно сливаются с Субботней Водой, а она попадает в мир мертвых, значит, всякая текущая вода ведет именно в этом направлении. Согласно преданию, души грешников собираются над текущей водой, следуя вместе с нею прямо в ад. Именно поэтому народная мудрость подсказывает, что, перед тем как искупаться в реке, ее надо осенить крестным знамением, а прежде чем выпить колодезной воды из ведра — подуть на нее или вылить немного на землю, чтобы вместе с толикой водицы ушли и скопившиеся над нею грешные души. В текущую воду бросают скорлупки от пасхальных яиц, чтобы они — миновав Субботнюю Воду — примерно через неделю после Пасхи прибыли на остров рохманов и подсказали им, что пришла пора праздновать Светлое Христово воскресенье и одновременно Пасху мертвых.
Напомним, что в Аиде было пять рек: Стикс, Лета, Ахерон, Коцит и Флегетон. Некоторые из них описаны как замкнутые в кольцо или низвергающиеся в Тартар — греческий вариант адской бездны, расположенной еще ниже, чем Аид. Но непосредственных аналогий между какой-то из пяти рек и Субботней Водой нет.
Что касается реки Океан, то вот что говорит про нее Гомер в «Илиаде»:
Фольклорист Ион Гиною дополняет вышесказанное: за Субботней Водой стоит дворец из золота, окруженный лесами, где не ступала нога человека. В этом дворце обитает Думиника (Воскресенье) — мифическая святая чудотворица, которой подчиняются все прочие олицетворения дней недели и которая время от времени отождествляется не то с Богородицей, не то с «живой богиней», кем бы та ни была[6]. Подробнее о днях недели будет рассказано в третьей главе.
Претенденты на роль Мирового древа
Мировое древо — широко распространенный мифологический архетип, встречающийся в культуре самых разных народов и, как правило, интерпретируемый в качестве «мировой оси», центра равновесия, незыблемой опоры, которая корнями уходит в землю, а ветвями касается небес.
Нельзя сказать однозначно, какое именно дерево в румынской мифологии можно сопоставить с Мировым — легенды в этом смысле очень неточны, — но можно перечислить те, которые явно наделены сакральным значением и выделяются на общем фоне. К таким разновидностям относятся яблоня (măr), дуб (stejar), ель (brad) и три разновидности клена: остролистный (arțar), белый (paltin) и полевой (jugastru). Перечисленные деревья встречаются в сказках, легендах, мифах, а также в песнях, колядках, балладах и т. д.
Особенно любопытная роль у ели, и вовсе не в связи с тем, что в Румынии это дерево, как и в других странах, исповедующих преимущественно христианскую религию, наделено широко известной рождественской символикой. Ель очень часто встречается в самых разных румынских ритуалах и обычаях, сопровождающих человека от рождения до смерти, и в последнем случае ее присутствие подразумевает и посмертное участие — сопровождение души в загробном мире. Последнее считалось особенно важным, если умерший/умершая был(а) не женат / не замужем: в этом случае ель выполняла роль невесты или жениха. Кроме того, в некоторых легендах и песнях, включая погребальные, упоминается волшебная ель (bradul zânelor, в буквальном смысле — «ель, принадлежащая зынам», о которых подробнее будет рассказано в третьей главе). Эта ель растет на границе между миром живых и миром мертвых, и ее функция заключается в том, чтобы по просьбе души наклониться и стать мостом или лестницей, по которой она пересечет предел. Не зная, как читать символы, практически невозможно правильно истолковать, например, эту народную песню:
Да, это не лесной разбойник тоскует по брошенной семье — это душа пытается дотянуться до родного дома и детей, которые уже обзавелись собственными семьями, чтобы узнать, все ли у них хорошо…
В некоторых балладах наклониться перед просителем может яблоня или дуб, но с ними не связано такое количество обычаев и ритуальных песен, как с елью, поэтому в «состязании» космологических деревьев-психопомпов последняя однозначно побеждает.
У клена, особенно белого, иной сакральный смысл: прежде всего, из его древесины было изготовлено било Ноя — деревянная доска, по которой ударяют молотком, — чьи звуки помогли преодолеть дьявольские козни и закончить ковчег. С той поры, как уточняют предания, в любой церкви било вырезают из древесины белого клена, и звук била предшествует звону колоколов, прогоняя нечистую силу (одно из имен дьявола — Ucigă-l Toacă — в буквальном смысле означает «убей его, било»). Кроме того, предание об основании одного из самых известных и важных румынских монастырей — Путны — гласит, что построили его на месте старого клена, в который вонзилась стрела господаря Штефана Великого. Предположительно, фрагмент ствола этого дерева до сих пор хранится в монастыре как одна из священных реликвий.
Монастырь Путна
Клен причастен не только к истории Путны. Относительно монастыря Слатина, построенного господарем Александру Лэпушняну, легенда повествует следующее: к господарю явился отшельник, которого во сне навестила Богоматерь и велела построить монастырь на том самом месте, где растет известный ему белый клен. Что и было сделано.
Что касается яблони, то она как дерево и плод — частый персонаж сказок и легенд. Золотые яблоки пропадают из царского сада, и когда Фэт-Фрумос берется поймать вора, то им оказывается птица майастра. Два яблоневых деревца вырастают на могиле детей, убитых злобной девкой-кухаркой, вознамерившейся погубить царицу. Подаренное могущественной покровительницей (святой Думиникой) яблоко катится перед героиней, указывая путь к любимому; коварная змеоайка предлагает герою отведать плодов волшебного дерева, зная, что они ядовитые; съев одно яблоко на двоих, бездетные супруги получают исполнение давней мечты о ребенке. Яблоко возвращает жизнь, здоровье или дар речи; зловредные феи-иеле танцуют вокруг яблони с раскидистой кроной… и так далее и тому подобное. Яблоня, как видим, безусловно волшебное дерево.
Румынская мифическая и сказочная ботаника вовсе не ограничивается перечисленными деревьями — фольклорист Симион Флоря Мариан посвятил этой теме исследование, занявшее три тома! А наше путешествие по румынскому потустороннему миру затронет еще один ботанический вопрос: растение mătrăguna, чье название перевести сложнее, чем кажется. О нем поговорим подробнее в седьмой главе.
«Миорица» и «миоритический народ»
«Миорица» (Miorița) — пасторальная баллада, которая считается одной из вершин румынского народного творчества. Писатель Алеку Руссо записал ее в 1846 году в монастыре Собежа, где находился в ссылке, а потом отправил писателю, поэту и публицисту Василе Александри, который занимался фольклорными исследованиями. Александри опубликовал балладу в журнале «Буковина» в 1850 году, а после смерти Руссо отыскал и записал другой вариант «Миорицы», который также был опубликован. Впоследствии было установлено, что существуют сотни версий баллады, которые хоть чем-то друг от друга отличаются, и вариант, который записал Алеку Руссо, — самый распространенный в устной народной традиции.
Советская марка 1989 года, посвященная поэме «Миорица»
Точно неизвестно, когда возникла «Миорица»: по этому поводу есть очень разные предположения, варьирующие от сравнительно недавнего появления баллады (примерно в XVIII веке) до XIV–XV веков. Попытки датировать «Миорицу» включали даже изучение реальных конфликтов между пастухами, сезонной миграции и различных аспектов экономических отношений, свойственных, как определил фольклорист Адриан Фоки, периоду развитого феодализма. Другой исследователь, Думитру Каракостя, пришел к выводу, что «Миорица» появилась во время относительного единства румынских народов (то есть до отделения арумынов, проживающих в южной части Балкан), в конце первого тысячелетия нашей эры.
Многие исследователи, пусть и в рамках разных теорий, не исключали присутствие в «Миорице» дохристианских элементов, что позволяет говорить о по-настоящему глубоких корнях баллады.
Сюжет «Миорицы» довольно простой и отчасти напоминает сказки разных народов, в которых про тайное убийство невинной жертвы рассказывает какое-нибудь животное или неодушевленный предмет — например, пастушеская дудочка (флуер). Но сходство кажущееся, потому что в балладе все происходит наоборот: когда вещая овечка Миорица предупреждает своего пастуха, молодого молдаванина, о том, что собратья по ремеслу — трансильванец и вранчанин — собираются его убить из зависти, он ничего не предпринимает, чтобы спастись, а просто дает ей инструкции относительно того, что надо сделать после свершившегося убийства. Прежде всего похоронить рядом с кошарой:
Говорящая овечка-знахарка (или «вещая овечка» — oaie năzdrăvană) кажется совершенно сказочным персонажем, как и вещий конь Нэздрэван, однако стоит заметить, что такие были в каждой отаре! «Вещей» называлась самая смышленая овца, к которой пастух присматривался, чтобы лучше понимать стадо целиком. Следуя той же логике, словом «нэздрэван(э)» могли обозначать очень умного пса или коня. А то, что в сказках эти существа еще и разговаривают, на самом деле, не такая уж важная деталь.
Пастух в национальном костюме. Рисунок Кароля де Сатмари (1880)
Но вернемся к балладе. Пастух также попросил, чтобы все три флуера поместили у изголовья его могилы, и пусть на них играет ветер, а овцы плачут, собравшись вокруг. Миорица не должна была никому рассказывать о случившемся, а для старушки-матери пастух сочинил отдельную историю: ей надо было поведать о том, что он женился на прекраснейшей в целом свете принцессе и во время свадьбы с неба упала звезда. Венцы для жениха и невесты держали луна и солнце, вместо священников были гигантские горы, а вместо свидетелей — буковые деревья; дескать, живет он теперь в удивительном краю на другой стороне рая.
«Миорицу» изучали очень тщательно, и в итоге философ Лучиан Блага в своей работе «Миоритический космос» (Spațiul mioritic, 1936) пришел к выводу, что она выражает стремление к смерти, любовь к смерти — мортидо, как выразился бы Фрейд, — либо смирение перед смертью. Эта черта, как ее ни называй, поныне считается одним из характерных свойств румынского народа и одной из важнейших характеристик румынской народной духовности. Именно ее подразумевает выражение «миоритический народ» (poporul mioritic), которое, впрочем, может употребляться как всерьез, так и с долей иронии или сарказма. Обреченность и трагизм — вот суть румынского мировоззрения по Лучиану Благе; конечно, эту идею каждый индивид воспринимает в рамках собственных культурных и личных установок, и далеко не все с ней согласны.
Докия и Траян… или все же Дакия и Траян?
Имя Докия широко известно в Румынии и Республике Молдова благодаря распространенному и очень стойкому поверью, согласно которому возвращение холодных дней в начале весны связано с тем, что «баба Докия/Евдоха трусит свои кожушки», все двенадцать штук. Лишь после того, как дни Докии закончатся, можно ожидать настоящего тепла (примерно так все и происходило до того, как климатические изменения отредактировали календарь). В этой версии легенды Докия — пожилая женщина, но в литературе укоренился иной вариант, о котором и пойдет речь (а к кожушкам Евдохи вернемся в седьмой главе).
Эта другая, молодая Докия, согласно разным версиям предания, была то ли дочерью, то ли сестрой царя даков Децебала, очень умной и красивой девушкой, в которую влюбился император Траян, завоевавший Дакию. Не желая становиться женой того, кто погубил ее страну, Докия сбежала в горы вместе со своей отарой овец и воззвала к богу Залмоксису, чтобы тот ее не покинул и помог навсегда остаться в родном краю. Божественное вмешательство превратило девушку вместе с отарой в камни, которые, по легенде, до сих пор стоят где-то в горах Чахлэу.
Поскольку легенда о Докии — мартовской старухе — широко распространена на Балканах и имеет множество вариаций, в которых главная героиня почти всегда в годах, нельзя исключать, что вышеизложенная версия относительно молода и возникла под влиянием романтизма как литературного направления благодаря поэме Георге Асаки. Не зря среди четырех главных мифов румынской литературы «Докия и Траян» —
Главный поэт румынской культуры Михай Эминеску замыслил, но так и не написал эпическую поэму «Децебал», в которой Докия одновременно любит и ненавидит Траяна, а превращается в камень оттого, что не может сделать выбор между чужбиной, куда ее хотел увезти император, и родным краем — покоренной римлянами Дакией.
Битва римлян с даками. Часть Колонны Траяна
Мастер Маноле, или Миф о самой страшной жертве
Миф о мастере Маноле, по сути, представляет собой повествование о жертвоприношении при строительстве — сюжет, надо признать, совсем не уникальный: аналогичные истории стали частью фольклора других стран, на Балканах и не только. В абстрактном смысле этот миф называют «эстетическим», и он очень часто приводится в качестве примера в тех случаях, когда речь идет о необходимости платить за шедевр чужой кровью и собственными страданиями.
В том, что касается формы, миф нашел свое отражение в балладе «Монастырь Арджеш», однако суеверие, согласно которому некое строение избежит превращения в руины, лишь если в фундаменте будет замурована жертва — желательно человеческая, — возникло гораздо раньше. Сюжет баллады довольно простой: сперва господарь Негру-Водэ в сопровождении мастеров с подмастерьями ищет на берегу реки Арджеш подходящее место для того, чтобы возвести там непревзойденный монастырь, и встреченный пастух рассказывает им про некую древнюю стену. Воевода решает, что ее расположение — как раз то, что надо. Он обещает мастерам все богатства земные, но требует, чтобы построенный ими монастырь не имел себе равных в целом мире по красоте и величию. Расплатой за неудачу будет смерть.
Далее накал повествования нарастает: все, что мастера успевают возвести за день, ночью рушится само по себе, без видимых причин. В конце концов мастер Маноле слышит некий сверхъестественный голос, который сообщает ему, что для удачного завершения работы надо замуровать в фундаменте монастыря первую женщину, которая следующим утром принесет мужу или брату завтрак. И разумеется, этой женщиной оказывается его беременная жена Анна, которую не в силах остановить даже внезапно испортившаяся погода.
Процесс строительства, во время которого Анна постепенно осознает, что за участь ее ждет, описан в балладе очень подробно и по-настоящему драматично. Эту часть баллады обычно превозносят за воплощение жутковатого лейтмотива расплаты: любовь в обмен на творчество и успех. Гибель Анны можно считать кульминацией истории, но это не конец. Негру-Водэ, впечатленный результатом, замышляет убийство мастеров. Узнав о его планах, они взбираются на самую высокую точку крыши и оттуда пытаются улететь на собственноручно изготовленных крыльях из тонких дощечек, но все — включая Маноле — падают и разбиваются. Там, где разбился мастер, появляется источник, символизирующий жизнь и бессмертие творческого начала: власть господаря погубила Маноле, но с тем, что он создал такой дорогой ценой, Негру-Водэ ничего не может сделать.
Конечно, мы знаем немало примеров, опровергающих последнее утверждение, и все же яростный и искренний пафос баллады мало кого оставит равнодушным, а мастер Маноле — символ, достойный того, чтобы задержаться в народной памяти на века.
Монастырь Арджеш
Существуют три версии легенды в обработке Василе Александри, Тудора Памфиле и Георге Дем Теодореску.
Среди легенд с аналогичными сюжетами можно упомянуть венгерскую «Жену каменщика Келемена», сербскую о строительстве Скадарской крепости тремя братьями Мрнявчевичами, греческую о мосте в городе Арта.
Иллюстрация к легенде о Маноле из журнала Magasin Pittoresque (1869)
Збурэтор, или Главный ловелас румынской мифологии
Збурэтор (также «сбурэтор») в буквальном смысле означает «летун». У этого сверхъестественного существа три облика: во-первых, он может быть крылатым змеем, небольшим драконом. Во-вторых, он может превращаться в огонек или искру и в этом виде перемещаться со всеми удобствами, попадая в запертую комнату, например, через щель между дверью и порогом или через дымоход, который становится в нужный момент и путем к отступлению. А вот третий облик — самый интересный…
В третьем облике збурэтор — копия юноши, которого разлучили с возлюбленной. Оригинал к моменту появления збурэтора, как правило, уже погиб от руки разбойника, коварного родственника или как-то иначе, и единственным результатом этой несчастной любви становится нечистый дух, приходящий по ночам к девушке, чтобы ее ласкать и терзать, покуда хватит сил, — «бесчестить запретной любовью», как выразился Дмитрий Кантемир, упомянувший о збурэторе в «Описании Молдавии» (1769). Несчастная постепенно чахнет, от стыда не в силах объяснить, что с ней происходит (а иногда она этого и не помнит), и в конце концов умирает.
Иными словами, збурэтор — разновидность инкуба.
Распутные злые духи, совращающие женщин (к мужчинам приходили суккубы), известны под теми или иными именами с давних времен и у разных народов, начиная с демонов лилу у шумеров. Славяне знали этих существ как «огненных змеев»: «Суеверные думают, что к некоторым женщинам и девицам летают ночью огненные змеи, то есть воздушные дьяволы, и имеют с ними сообщение, отчего те женщины очень худеют»[10].
Несчастную, к которой по ночам прилетает збурэтор, можно опознать по ряду примет: она грустнеет, чахнет, ведет себя странно, разговаривает с пустотой, кидается к каждой тени, словно заметила там любимого. Предания подсказывают несколько вариантов действий в подобной ситуации: прежде всего, збурэтора можно отогнать, хотя это непросто. Он способен просочиться в любую щель, поэтому таковые необходимо смазать особым снадобьем, в котором главный ингредиент — жир змея (не ползучего гада, а другого магического существа), добытый из его лопнувшего трупа. Годится и жир самого збурэтора, но для этого надо его выследить до дупла в глухом лесу, где эта тварь прячется днем, и сжечь дерево — весьма непростая задача.
Помимо избавления от злого духа, сложным представлялось и исцеление пострадавшей женщины. Для этого, если верить все тем же преданиям, годились некоторые снадобья (не такие уж замысловатые и включающие, например, растение иван-чай — по-румынски одна из его разновидностей называется как раз zburător или zburătoarea) и ритуалы, в том числе исполняемые
Подробнее о кэлушарах расскажем в пятой главе.
В литературе образ збурэтора встречается нередко в романтическом ключе, поскольку с его помощью так просто исследовать чувственные переживания: примером служит стихотворение Иона Элиаде-Рэдулеску Zburătorul (1844). Еще любопытно, что некоторые черты збурэтора есть у Лучафэра, героя одноименной поэмы Михая Эминеску, — его ночные визиты к возлюбленной хорошо вписываются в сценарий, — хотя как таковой Лучафэр явно не заурядный инкуб, а существо куда более высокого порядка, как Демон в поэме Лермонтова.
Иллюстрация к поэме «Лучафэр». Художник Октавиан Смиджельски
Классификация румынских мифических и фольклорных существ — дело непростое, потому что предания, легенды, сказки часто противоречат друг другу не в деталях, а в самых важных характеристиках действующих лиц. Иногда «иеле» и «зынеле» — это одно и то же, а иногда нет; «дочерями Александра Македонского» называют то иеле, то урситоареле, хотя они совсем непохожи друг на друга (много же у него было дочерей!); предания о появлении на свет балауров разнятся и частично совпадают с преданиями о збурэторах, у которых совсем иная специфика и роль, и т. д. Отчасти несовпадения объясняются тем, что фольклорный ландшафт Румынии очень пестрый, разные регионы в отдельные исторические периоды были подвержены влиянию разных культур — немецкой, венгерской, балканской, — да и национальных меньшинств в стране немало; потому-то одни и те же истории повсюду рассказывали на свой лад, отличия постепенно накапливались и стали в итоге кошмаром для тех, кто и по сей день усердно анализирует материалы, в огромных количествах собранные фольклористами XIX–XX веков.
Но в меру устойчивая структура все-таки лучше полного хаоса, поэтому в настоящей главе в качестве критерия для деления волшебных созданий на группы были избраны стихии, в которых они обитают — пусть не постоянно, но все-таки достаточно долго, чтобы возникли соответствующие ассоциации.
Согласно одному из преданий, иеле когда-то были служанками Александра Македонского. Однажды царю вручили в дар три сосуда с водой, дарующей вечную молодость; так сложилось, что они ее выпили — а потом преобразились и взлетели, да так и летают, пока не разыщут коня Александра Македонского, вместе с которым и отправятся в рай. По другой версии, они изначально были сиротами, получившими бессмертие и волшебную силу в дар за благочестие и усердные молитвы.
Слово «иеле» — иносказание, в буквальном смысле означающее «эти»; еще бывших служанок Александра почтительно именовали госпожами, красавицами, владычицами воздуха, девами леса или поля, дивными и т. д. Время от времени их называют зынами, и тогда возникает ужасная путаница, поскольку зыны рождаются из цветов, не летают и не тратят все свое время на песни и танцы, никого не крадут из мира людей (но подробнее об этом — в одном из следующих параграфов). Возможно, частичное совмещение двух понятий — явление в историческом смысле позднее и связанное с тем, что и те и другие с точки зрения западной культуры похожи на фей. Иногда у иеле есть имена: Рудяна, Ружа, Трандафира, Косынзяна, Сынзяна, Магдалина, Ана, Тиранда, Руксанда и т. д. Предания говорят разное об их количестве — две, три, девять, а то и бесчисленное множество. У них порой есть крылья; они летают с распущенными волосами, в венцах, одетые в белое, но увидеть их можно только ночью.
Иеле живут в воздухе, в лесу, в горах, у воды или на перекрестке, а могут поселиться и просто на стропилах. Они трапезничают на зеленых лужайках, пьют воду из колодцев, купаются в ручьях и озерах. В основном иеле заняты тем, что поют и танцуют, не касаясь земли; иногда они воруют музыкантов, особенно тех, кто хорошо играет, а если кому-то случится узнать мотив их песни и сыграть его на скрипке в полночь, иеле его точно унесут, чтобы некоторое время с ним позабавиться, а потом отпустить со строгим наказом забыть и песню, и все, что с ним было. Там, где танцевали иеле, остается пожарище, и растут на нем в лучшем случае грибы.
Иеле в представлении английского художника Генри Джастиса Форда. Иллюстрация к «Фиолетовой книге сказок» Эндрю Лэнга
Добры иеле или злы, вопрос не такой уж простой. Их можно назвать проказливыми и злокозненными: по своей воле они не трогают того, кто не причинил им зла и с кем не довелось столкнуться в самый разгар потехи. И все же иеле приносят несчастье, с ними нередко связаны пожары, стихийные бедствия (град), падеж скота, а также личный ущерб: человек, которому довелось привлечь внимание иеле, может утратить дар речи, остаться парализованным или обезуметь на время или навсегда. Та же беда настигнет того, кто прошел через поляну, где они ели или развлекались, пил воду из сосуда, которого они касались губами, купался в том же водоеме или просто услышал их музыку и песни ночью. У славян этот недуг известен под названием «русалочья болезнь».
Чтобы защититься от иеле в период Русальной, или Троицкой, недели, румынские крестьяне носили при себе чеснок и полынь; еще говорили, что если кого украдут эти шаловливые духи, то надо молчать как рыба — в конце концов им станет скучно забавляться с жертвой, и они ее отпустят, не сильно навредив. В этот период также действовали ватаги парней, исполняющие ритуальный танец — кэлуш. О кэлушарах и кэлуше подробнее рассказывается в пятой главе.
Таким образом, иеле — существа из той же попахивающей адским пламенем когорты, что и русалки, мавки, вилы, богинки, босорки и некоторые другие персонажи преданий, легенд и сказок восточных славян. Но кто из них появился на свет раньше — это мы вряд ли узнаем.
Черти и водяные
По легенде, с тех времен, когда Бог изгнал с небес восставшее против него племя, в болотах и прудах поселились черти. Они живут там припеваючи в своих палатах, где люди-прислужники занимаются всем необходимым: готовят еду, следят за огнем в очаге и т. д. Чертовское пламя под водой ведет себя совсем как обычное на суше. Болотным и подводным чертям прислуживают ведьмы. Иногда от скуки они устраивают водовороты или заманивают к себе путников, принимая облик дорогих им людей. И конечно, искушают смертных, стараясь заполучить их души.
Жил-был один парень, такой нищий, что однажды стало ему невмоготу.
— Если бы я точно знал, что черт способен исполнить мои желания, я бы ему с потрохами продался! — сказал он вслух.
Черт тут как тут.
— Вот он я, и коли будешь мой, то я дам тебе все, что захочешь, но сперва давай подпишем договор.
— Будь по-твоему, — сказал парень.
Черт составил договор, они его подписали, после чего он разрезал себе икру, сунул договор внутрь — и рана тут же заросла, как не бывало.
— Когда тебе чего-нибудь понадобится, — сказал черт, — приходи к пруду и стукни по воде палкой. Я сразу появлюсь!
Парню понадобилась одежка — ну он и пришел, стукнул.
— Ступай-ка ты, братец, по лавкам и бери все, что захочется, никто тебе даже слова не скажет.
Так все и вышло.
Потом парню понадобились деньги — он пришел к пруду, стукнул.
— Ступай-ка ты, братец, к евреям и бери сколько вздумается!
Пошел да и взял.
И со скотиной то же самое получилось.
Вот так парень разбогател, а потом осознал: близится час, когда придется ему лезть в петлю, как он черту пообещал. Пошел он к одной мудрой бабке и рассказал ей обо всем, что случилось. Бабка сказала, что если он даст ей кушму, полную монет, да корову с теленком, то она его научит, как от черта избавиться.
— Все дам, что пожелаешь! — сказал парень.
— Иди-ка ты, — начала объяснять бабка, — и выкопай подле пруда глубокую яму, да сооруди рядом виселицу, на которую надобно прицепить пугало из соломы, одетое в твои же собственные вещички. Как все закончишь, стукни палкой по воде три раза и тотчас же прячься. Черт наружу вылезет и увидит, что ты больше не в его власти.
Парень все сделал, как велели. Вышел черт, смотрит.
— Тьфу! — сплюнул в сердцах. — Ты чего здесь-то повесился, дурень? Я думал, ты повесишься среди людей, чтобы все увидели, а не вот так!
И исчез.
Счастливый парень вырыл могилу соломенному пугалу, закопал его, да и был таков.
Черта из пруда — то есть из водоема с преимущественно стоячей водой, на грани топи или болота, питаемого за счет талых и подземных вод, в отличие от озера, у которого есть постоянный приток и спуск воды (cel din baltă — букв. «тот, кто из пруда»), — так и хочется назвать водяным, но дело в том, что водяных в румынском фольклоре несколько.
Прежде всего, есть колодезный (cel din puț) — тоже нечистый дух, довольно опасный. Колодцы, в которых кто-то обитает, можно узнать по звуку: они периодически свистят или завывают. К таким колодцам не стоит ходить ночью, потому что колодезный может дернуть за ведро и без труда утащить к себе ребенка, а то и взрослого (впрочем, детям не стоит к ним приближаться даже днем). Любопытный факт: румынская поговорка a cădea (a sări) din lac în puț, буквально означающая «упасть (прыгнуть) из озера в колодец», — по смыслу полный аналог русского выражения «из огня да в полымя».
А еще есть водяной в строгом смысле слова — сорбул апелор (букв. «глотатель вод»). Он хранитель, регулирующий уровень воды во всем мире, чтобы уберечь его от наводнений; надо заметить, круговорот воды в этом фольклорном макрокосме, где есть Субботняя Вода, куда впадают все реки, но нет объяснения, откуда они берутся, и впрямь кажется неустойчивым. По преданию, сорбул живет там, где собираются все воды мира, но где конкретно — не уточняется: под землей или среди туч? Сорбул апелор иногда отождествляется с сорбул мэрий, живущим в море. Случается, сорбул пьет воду из рек слишком жадно, осушая их до дна, поглощая рыб и лягушек, но те в конце концов возвращаются с дождем.
Обычно говорится, что сорбул покрыт чешуей и вообще похож на огромную рыбу, но в тех преданиях, где его помещают на небо, он нисходит оттуда в виде столпа из черных туч, чтобы залить землю водой.
Дух реки — штима апей
Штима апей — одно из сверхъестественных существ, чьи описания очень разнятся, и если уж давать краткую характеристику ее внешнему облику, то вернее всего сказать, что выглядеть она может как угодно. Чаще всего штиму изображают в виде высокой статной женщины в белом, то с бело-голубыми, то с золотыми волосами до земли, которые сияют так, что на них больно смотреть; но иногда штима может быть наполовину рыбой или — что самое интересное — наполовину мужчиной. Еще в некоторых преданиях уточняется, что груди у штимы настолько большие, что она закидывает их на спину.
Штима обитает в основном в проточной воде, в реках и ручьях, и каждый день ей требуются человеческие жертвы. Когда случается разлив, поля покрываются водой, штима ступает впереди, и там, где она проходит, воды взламывают земную твердь, разрушая все на своем пути. Лишь собрав дань — то есть столько жизней, сколько сочтет нужным, — штима возвращает воды в положенные русла и успокаивает течения. А если случается засуха и воды отступают, значит, в полночь необходимо кого-то принести в жертву.
Говорят, Олт — одна из главных рек Румынии — так полна демонами, что каждый день требует как минимум одной жизни. Если случается, что Олт рычит и ревет, это значит, что за минувшие сутки никто в ней не утонул, и человеку, который по какой-то причине должен подойти близко к воде, стоит быть осторожнее.
Штима, в отличие от черта из пруда, может покидать реку и даже прогуливаться по ночам по улицам ближайшего города, раз за разом повторяя:
Она не может никого принуждать в физическом смысле, но призыва достаточно: Тудор Памфиле приводит несколько свидетельств того, как молодые люди, заслышав эти слова, по собственной воле бросались топиться. Вот такую историю записали со слов одной женщины про штиму реки Бистрица:
— Была я молодая, но помню, как сейчас: летом заготавливали мы сено, и надо было собрать несколько стогов во что бы то ни стало, потому что завтра было воскресенье. Когда мы управились, уже была почти полночь. После того как с сеном было покончено, пришлось еще отыскать коров, которые разбрелись по окрестностям, и подоить. Идти надо было вдоль русла Бистрицы, потому что так быстрее; иду, значит, с ведрами и пою. И возле самой запруды вдруг слышу, как кто-то прямо из воды кричит:
Крик повторился трижды, и на третий раз я увидела воина, красивого, как Лучафэр, верхом на коне, который был точно змей. Воин погнал коня прямо к воде да пришпорил, когда тот заартачился. Когда конь понял, что хозяин не смилуется над ним, он заржал так, что горы вздрогнули, и в три прыжка оказался посреди Бистрицы, где погрузился полностью в воду. Потом он выбрался на другой берег, но уже без всадника. Штима Бистрицы попросила жертву — и получила ее.
Женщины-рыбы, фараонки
Общеизвестный литературный перевод сказки Ханса Кристиана Андерсена Den Lille Havfrue на русский язык так исказил фольклорные понятия в сознании массового читателя (а позже, при участии «Диснея», и зрителя), что теперь необходимо прилагать усилия, разъясняя отличия между русалками и морскими девами. Фольклорные славянские русалки — духи, опекающие реки, леса и поля, а иной раз — души девушек, которые там расстались с жизнью (соответственно, в большинстве случаев с ними лучше не иметь дела). Морское племя никак с ними не связано, и да, русалочка Андерсена на самом деле «маленькая морская дева». Но тут уже поздно что-то исправлять…
Румынские фараонки — тоже морские девы, а не русалки в фольклорном понимании. Если иеле и зыны заставляют вспомнить о наядах, дриадах, нимфах и т. д., то фараонки напоминают сирен. По преданию, они шесть дней, пока море волнуется, сидят себе тихо на дне морском и только на седьмой день, когда набегающие на берег волны становятся разноцветными, выбираются на сушу и начинают петь, иногда разбрасывая жемчуга и прочие драгоценности, которые потом находят счастливчики. Их песни распространяются среди людей, которые в конце концов полностью забывают о первоисточнике. Но если уж о нем говорить, то ходят слухи, что где-то далеко на востоке обитает существо, наполовину рыба, наполовину женщина, которое и есть автор слов и мелодий. Твари, в чьем сердце нет зла и чьи помыслы угодны Богу, запоминают ее песни и разносят по всему свету, а моряки, услышав их, могут и за борт свалиться, убаюканные такой красотой.
Фараонка. Резьба по дереву. Поволжье. XIX век
Некоторые твердят, что женщины-рыбы на самом деле такие огромные, что и сотня быков не сдвинет их с места (с быками, конечно, преувеличение, но нельзя не вспомнить о том, что гипотетический прообраз морской девы — вымершая стеллерова корова — и впрямь была очень крупным животным, семь-восемь метров в длину). А еще есть поверье, что за владениями фараонок лежит Страна людоедов, которые каждую субботу, пока море успокаивается, тщатся построить мост, чтобы попасть в наши края. Но пока что у них ничего не получилось.
Вероятно, у румынских женщин-рыб имеются славянские корни, поскольку фараонка — славянский персонаж, связанный с легендой XVI века, согласно которой люди-рыбы произошли от утонувших в водах Черного моря египтян, которые преследовали уходящих из Египта евреев.
В румынской мифологии нет какой-то определенной категории существ, у которой прослеживалась бы четкая связь с землей. К примеру, мир змеев расположен под землей, да и сами они, будучи чешуйчатыми тварями, как будто имеют к ней непосредственное отношение. Однако на самом деле было бы недопустимым преувеличением назвать змея «духом земли» — он ближе к народу холмов из кельтской мифологии (хотя и это сравнение притянуто за уши). В румынских мифах, легендах и сказках нет гномов (за исключением единственного злобного карлика Тартакота) или какого-нибудь другого народа, который бы хоть отдаленно их напоминал.
Однако есть категория волшебных созданий, которая, не будучи связана с землей целиком, пересекается с ее сферой влияния по крайней мере в таких значимых местах, как горы, рудники, шахты и т. д. Эти создания — вылвы.
Румыны верят, что вылвы есть у всего: у поля и нивы, у леса и воды, а также у рудника или горы. Слово «вылва» женского рода, но пусть этот факт не введет читателя в заблуждение: сам дух может быть и мужчиной, хотя чаще это и впрямь женщина. Вылва, будучи духом шахты, воплощает в себе одновременно богатые возможности и серьезные опасности, и увидеть ее могут только отважные. Если у других перечисленных выше вылв в плане одежды действует (почти всегда) простое правило «к той, которая в черном, лучше не приближаться; ту, которая в белом, можно не опасаться», то вылва рудника одета по-шахтерски, только чище и красивее, чем истинный трудяга. В одной руке она держит лампу, в другой — кирку и может этой киркой орудовать, как и положено шахтеру. Согласно поверью, если в шахте нет вылвы, золота в ней тоже нет. Дух, будучи настроенным благодушно по отношению к людям, может им помогать, в том числе принимая облик животного, которому в шахте не место, тем самым подавая знаки. Если вылва покажется рабочим в виде мышки или черного кота, значит, следует ждать обвала или пожара. В человеческом облике вылва выходит пообщаться в особых случаях: к примеру, она может пожалеть какого-нибудь нищего шахтера и напрямую указать ему, где в недрах рудника следует искать золото; главное, чтобы он никому другому об этом не поведал. Впрочем, общение с духом шахты не всегда оценивалось молвой как нечто само собой разумеющееся и благое: в отдельных преданиях вылва рудника имеет немало общего с дьяволом, а за ее золото платить приходится, конечно же, душой. И если с вылвой не повезло и она оказалась злой и обидчивой, то неприятности в шахте будут случаться куда чаще, чем в других аналогичных местах.
Описанное во многом напоминает уральский фольклор, приобретший широкую известность благодаря произведениям Павла Бажова: совсем нетрудно мысленно подставить на место вылвы рудника вымышленную автором Хозяйку Медной горы или Малахитницу, Азовку-девку — ее прототип. Сходство и впрямь есть: вылва рудника, как и Азовка-девка, — в первую очередь
Например, существует предание о том, что непосредственно после сотворения мира, когда начали появляться на свет человеческие младенцы и детеныши разных зверей, вылва камней построила дом и велела каждой паре новоиспеченных родителей бросить свое дитя через него. Котята, щенки, медвежата, волчата и прочие опускались на все четыре лапы и дальше бегали наравне со взрослыми. А вот молодая женщина кинулась по другую сторону дома и поймала ребенка в фартук — вдруг расшибется? Вылва, которая на самом деле раздавала всем юным существам силы, в которых они нуждались, сказала: «Раз ты жалеешь свое дитя, носить тебе его на руках целый год». С той поры дети до года сами не ходят, а могло быть иначе…
В другой легенде рассказывается о том, как муж и жена построили себе дом на пустыре, где нашлась груда подходящих для строительства камней. Когда они поселились в новом доме, всякий раз, стоило женщине остаться одной, она видела незнакомца в белом, который сидел за столом и играл на скрипке. Ни муж, ни соседи его не видели, и только одна старушка сказала:
— Душа моя, вы с мужем построили дом там, где обитала вылва камней. Даже не знаю, что теперь делать — от вылвы непросто избавиться. Живет на горе Бэишорий одна старая ведунья, иди-ка ты к ней, она подскажет.
Ведунья первым делом велела женщине пойти домой и поставить на огонь новый, непользованный глиняный горшок, а потом вновь отправиться на гору Бэишорий. Все так и было сделано, и тогда ведунья промолвила:
— Как пойдешь опять домой, в Дялу-Тыкулуй из-за скалы выйдет навстречу тебе высокий мужчина в белом. Это и есть вылва камней. Он тебя спросит: «Где ты была, хозяйка?» Ни словечка ему не говори и с пути не сходи, иначе он тебя убьет.
И действительно, когда женщина приблизилась к нагромождению скал в Дялу-Тыкулуй, появился незнакомец в белом и спросил, где она побывала. Она прошла мимо с таким видом, словно ничего не увидела и не услышала. Вошла в дом. Ведунья ее предупредила, что дальше надобно снять крышку с горшка и если выскочит оттуда мышь, то прикончить ее, потому что в этой мыши спрятаны сила вылвы камней и власть над тем местом, где нынче располагался дом. Так все и вышло: выпрыгнула из горшка мышь, женщина стукнула ее скалкой да и вышибла дух. С той поры вылва ей больше не мешала.
А вот еще одна легенда про вылву рудника: жил-был один бедный шахтер. Как-то раз отправился он трудиться и был так расстроен своим несчастливым положением, что вышла к нему вылва в облике старика и отвела в некое место, где было много золота. Велела взять, сколько получится удержать в руках, отнести в банк и продать, а деньги поделить.
Шахтер поступил как велели и попытался разделить выручку пополам, но оказалось, что сумма нечетная. Он посомневался, а потом все-таки пошел к вылве со всеми деньгами, что получил. Горный старец отвел его в туннель, посреди которого зияла пропасть с чем-то вроде водоворота, пересеченная мостом. У начала моста старец велел шахтеру пересчитать деньги, и, когда тот признался, что имеется монета, которую никак не выходит поделить надвое, ответ был такой:
— Если бы ты не принес мне эту монету и не попытался честно поделить деньги, я бы сбросил тебя в водоворот. Но раз уж ты поступил правильно, забирай себе все, целиком!
Шахтерские инструменты в Музее золота (г. Брад)
Поскольку в румынской мифологии нет аналога саламандры, живущей в огне, и нет других духов, которые избрали бы пламя своей средой обитания, остается лишь поведать о преисподней, населяющих ее чертях и персоне, которая всем там заправляет. Отметим для начала немаловажный факт: дьявол, владыка ада, — это не темный демиург, о котором шла речь в первой главе. С течением реальных веков и мифологических эпох образ Нефыртата преобразился, измельчал, из манихейского сделавшись христианским. Он остался врагом, но утратил способность творить, дополняя то, что воплотил в жизнь усталый и старый Фыртат; теперь его удел — преисподняя, мертвые грешники и козни в адрес живых. (Быть может, все дело в том, что два творца уже создали все, что могли создать?..)
Скараоцкий — самый причудливый из эвфемизмов дьявола, которых в румынском существует не один десяток. Без подсказки вы вряд ли заметите, откуда взялось это слово, хотя оно может показаться смутно знакомым: Скараоцкий, И-скариот-ский… Да, Иуда Искариот. При этом легенды не утверждают, что адом руководит тот самый Иуда; по одной из версий, например, Скараоцким сам Господь назвал своего слугу Никиперчу (еще одно имя дьявола, на этот раз имеющее комический оттенок), который вопреки запрету пробрался в комнату в небесных чертогах, где хранилась книга божественной премудрости, и попытался ее прочитать. Когда новоявленного предателя вышвырнули с небес, он искусил Еву, а потом, удирая от Илии-громовержца, проник в самый центр земли, где погрузил все в пламя, да там и остался.
Однако версия, согласно которой ад находится в центре земли, не единственная, которую предлагают румынские мифы и легенды. Согласно другим вариантам, он на небе, но не там, где рай или чертоги Господа, а выше или ниже; на краю земли или в самой глубокой ее части; на далеком севере, в такой глубокой яме, что если бросить в нее камень, то он будет лететь тридцать лет и три года. Иногда ад изображают похожим на колоссальную пещеру, погруженную во тьму и заполненную дымом — именно дым не дает пламени хоть как-то осветить пространство, поэтому, хоть в преисподней повсюду пламя, она остается царством тьмы. Вокруг ада — бесплодная пустошь, выжженная огнем, и где-то посреди этого унылого поля протекает Субботняя Вода, чтобы в конце концов низвергнуться в преисподнюю. Ад также уподобляли неприступной крепости — впрочем, расположенной все там же, в пещере глубоко под землей. У крепости тяжелые кованые ворота, через которые удалось войти и выйти лишь Иисусу Христу, Богоматери и святому Илии. Стерегут эти ворота самые жуткие с виду черти, а за ними в три ряда выстроились мертвецы, имитируя воинства ангелов и серафимов у входа в чертоги Всевышнего. У ворот растет мак — по легенде, он лишает воли и заставляет войти в ворота ада даже тех, у кого есть возможность этого не делать. Симион Флоря Мариан в качестве иллюстрации этого поверья приводит отрывок из буковинской дойны (лирической народной песни):
Не исключено, что эти вызывающие забвение маки проросли корнями в древние греческие поля асфоделей, по которым блуждали души, оказавшиеся недостаточно грешными и недостаточно праведными. Чудовищ у врат ада, будь они хоть как-то описаны, наверняка можно было бы отследить до монстров Аида — например, Гидры, которая сторожит порог Тартара, да и сам Тартар явно в родстве с описанной выше идеей ада как огромной ямы. Вспомним Вергилия:
Повелитель преисподней в представлении Гюстава Доре. Иллюстрация к «Божественной комедии» Данте
Дорога в ад заросла терновником, но все равно по ней грешники попадают в обитель Скараоцкого в тысячу раз быстрее, чем в рай. Опять же, Симион Флоря Мариан приводит в пример буковинскую поговорку, согласно которой «далеко до рая, а до ада — один забор [перепрыгнуть], и тот сломанный».
Завершим короткую экскурсию по румынской преисподней впечатляющим образом железного трона, на котором восседает сам владыка тьмы Скараоцкий, окруженный миллионами чертей и чертовок, разделенных на воинства и отряды, занятые мучением грешников. Кого-то они держат в огромной и раскаленной докрасна печи или кипятят в смоле, кого-то неустанно избивают кнутами или иным способом причиняют немыслимые страдания в зависимости от грехов. Вот оно, царство тьмы и огня, в значительной мере тяготеющее к христианской части румынской мифологии и все же сохранившее зыбкое сходство с более древними верованиями, включая греко-римский Аид с его реками (пусть у румын река всего одна) и фракийцев с их пещерами, открывающими проход в иные — сверхъестественные — миры.
Зынеле: загадочные красавицы из румынских преданий
В начале главы шел рассказ про иеле — летающих существ в облике прекрасных дев, склонных к злым шуткам и небезобидным проказам, — и надо заметить, что путаница между иеле и зынеле не такое уж редкое дело как в преданиях и сказках, так и в трудах исследователей фольклора, не говоря уже о переводах. Впрочем, в последнем случае обе категории волшебных существ чаще всего удостаиваются нейтрального именования «феи».
Кто же они такие, эти зынеле (или зыны)?
Прежде всего, по статусу они скорее полубожества, чем духи с довольно узкой специализацией, как иеле. Они делятся на добрых и злых. Первые выглядят всегда как ослепительно красивые, стройные девушки, наделенные волшебными силами. Они помогают героям — чаще всего герою, то есть Фэт-Фрумосу, — и нередко одна из них в конце истории становится его супругой, отказываясь от бессмертия и волшебства. Зыны рождаются из цветов и в целом считаются цветочными божествами (в некоторых случаях даже упоминается о том, что цветы распускаются там, где прошла зына). Но бывают и лесные зыны, живущие в кодрах (обширном, густом и старом лесу), водяные, зыны-птицы и т. д. Зыны не ходят поодиночке, их может быть три, двенадцать или больше. Если зыну обидеть, она (вместе с сестрами или подругами) отомстит: наказывают злодея или героя, совершившего злой поступок, слепотой.
Бендида, вероятный прототип зыны. Кипр, ок. III века н. э.
Зынами повелевает царица-зына (Zâna Zânelor, Craiasa Zânelor), и живут они в особом мире — точнее, в особой местности потустороннего мира, куда смертным путь заказан, а немногие нарушители границ превращаются в зверей или каменные столпы. Фэт-Фрумос, конечно, особый случай, и нередко именно ему случается застать зын купающимися и украсть волшебное одеяние одной из них, что представляет собой сюжетный ход, известный далеко за пределами румынских сказок.
Злые зыны могут быть злобными, скрюченными старухами или, опять же, прекрасными девушками, но склонными обижать смертных. Не исключено, что именно эту категорию путают с иеле — и, быть может, она и возникла из-за их влияния гораздо позже, чем та разновидность зын, которых называют добрыми. Например, в области Марамуреш есть поверье о Маморнице, ворующей детей, ее считают злой зыной и даже называют «невестой Скараоцкого», «матерью чертей».
Что касается происхождения слова «зына», Дмитрий Кантемир предполагает, что «по звучанию наименование кажется восходящим к Диане»[14]. Мирча Элиаде развивает мысль: образ римской Дианы мог слиться с образом местной, дакийской богини — вероятно, Бендиды, — благодаря чему ее культ в некотором смысле пережил и романизацию Дакии, и последующий приход христианства.
Мума Пэдурий: совсем как Баба-яга, но в молодости
Мума или Мама Пэдурий («Лесная мать»), она же Пэдуряна, Пэдуроайкэ, Сурата-дин-пэдуре и т. д., — ближайшая родственница славянской Бабы-яги. Как правило, она выглядит уродливой старухой, очень высокой и с волосами до земли, но в некоторых случаях оказывается наполовину женщиной, наполовину мужчиной; иногда — наполовину деревом; в целом же ей доступен любой облик.
В краю Цара Хацегулуй верят, что Мума Пэдурий — опасная старуха и что если наломать в лесу ветки особо пышного кустарника, похожего на метлу, а потом бросить их в огонь, то пламя перекинется на дом и вреда от колдовства в любом случае не избежать. В Буковине считают, что Мума Пэдурий — очень красивая женщина, и там ее называют штима или Потка Пэдурий («Лесное лихо»). Она умеет принимать любой облик. В Олтении кое-где тоже верят в красивую лесную ведьму и называют ее Сурата-дин-пэдуре («Лесная подруга»).
Мума Пэдурий обитает в лесной чаще, в хижине или прямо в дупле какого-нибудь дерева. У нее есть дети — очень тихие дети, поскольку Мума Пэдурий ворует чужие сны и отдает им, ведь иначе эти малыши очень несносные. Как-то раз, если верить преданию, детишки так взбесили маму, что она их прокляла и превратила в рой ядовитых насекомых.
Поскольку Мума Пэдурий в лесу главнее всех, она заботится о деревьях и взращивает их, кормит своим молоком, как младенцев, а также решает, кому из них жить, кому нет. Именно поэтому не стоит удивляться, что иной раз в лесу с виду здоровое дерево падает, а какая-нибудь коряга знай себе растет — просто так решила Мума.
Людей Мума Пэдурий не любит и не упустит возможности причинить им зло, однако чаще всего ей требуется какой-нибудь повод. К примеру, если ночью в лесу путник услышит, как плачет старая женщина, ему следует спросить: «Почему ты плачешь, матушка?» А когда Мума ответит, что ей нечего есть, надо угостить ее хлебом — и можно спокойно идти дальше своей дорогой. Еще говорят, что как-то раз один солдат заблудился в лесу и что пришлось ему заночевать под старым дубом. Он проснулся ночью, услышав, как кто-то зовет его по имени, огляделся по сторонам и увидел, что на ветвях дуба сидит женщина — и от ее голоса собственное тело отказалось ему повиноваться, так что он с огромным трудом сумел вытащить из-под рубахи крестик. Мума Пэдурий, увидев такое, расхохоталась до слез, после чего вытерла глаза длинными патлами и сказала: «Эх, служивый! Пошел бы ты со мной, были бы мы счастливы вместе до скончания веков, а теперь не знать тебе в этой жизни радости!» Так оно и вышло.
Еще одна история про Муму Пэдурий лучше иллюстрирует ее злобный нрав и отчасти напоминает сказку, знакомую всем без исключения, — но, как водится, есть нюанс. Жили-были лесник с женой, и была у них дочка лет десяти-двенадцати. Однажды им понадобилось оставить девочку одну дома, в глухом лесу, и они ей строго-настрого велели за порог не выходить и двери никому не открывать. Но когда стемнело, девочке стало страшно, она расплакалась. Тут с растущего неподалеку дерева спустилась Мума Пэдурий и ласковыми речами уговорила дочку лесника впустить ее. Как вошла Мума в дом, сразу преобразилась. Глаза у нее стали большие, как плошки, и девочка испуганно спросила:
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
— Тетушка, почему у тебя такие большие глаза?
— А это чтобы лучше видеть, — ответила Мума.
Потом ноги у нее стали такие длинные, что одна ступня оказалась на пороге сеней, а другая — в дальнем углу.
— Ох и длинные у тебя ноги, тетушка!
— Это потому, — сказала Мума, — что я много хожу пешком!
И наконец, зубы у нее сделались как серпы, а рот — такой, что бочонок влезет.
— Ох, какой у тебя большой рот и какие зубы, тетушка!
— Это чтобы тебя съесть!
Что и было сделано. Остался от девочки только ухмыляющийся череп, который Мума поместила на окошке, так что утром родители издалека решили, будто дочка на них глядит и улыбается. Мать даже помахала ей бусами, которые купила на ярмарке. Лишь когда приблизились, поняли они, что натворило Лесное лихо…
Мошул Кодрулуй: лесной дед, с которым лучше не встречаться
Сверхъестественное существо мужского пола с такими же способностями, как у Мумы Пэдурий, называется Мошул Кодрулуй, Татэл Пэдурий, Пэдурарул, Пэдуройюл или Мареш-татэ. Все эти имена так или иначе обыгрывают эпитет «Лесной дед», «Лесной отец», «Леший», «Лесовик» и т. д.
Рассказывают про него такую историю. Давным-давно — в те времена, когда повсюду были только леса, — жили-были муж и жена, и была у них дочка лет десяти от роду. Однажды родители отправились в город на ярмарку и, поскольку собирались остаться там ночевать, велели девочке позаботиться о доме, о птице и скотине, а потом позвать кого-нибудь, чтобы не сидеть одной в темноте. Вечером, переделав все дела и почувствовав, как слипаются глаза, она вышла на крыльцо и крикнула:
— Эге-гей! Кто тут есть, кто меня слышит, — приходи ко мне домой!
Мареш-татэ ответил из леса:
— Иду, маленькая моя, иду!
Крикнув еще несколько раз, девочка вошла в дом и стала ждать, думая, что придет дочка ее дяди, который жил неподалеку. Но через некоторое время явился из леса Мареш-татэ: глаза как сита, голова как корзина плетеная, зубья как серпы, а ноги — словно вилы.
— Какой ты большой, дяденька!
— Большой, маленькая моя, большой! Столько всего в целом мире я съел, ты одна осталась!
Когда девочка его увидела и услышала, от страха чуть не окаменела. Как же ей спастись? Тут пришла на ум одна хитрость, и девочка сказала Мареш-татэ, дескать, надо запереть теленка в хлеву, иначе родители из города вернутся и поколотят ее, а чтобы он не сомневался, что она вернется обратно, пусть-де привяжет ее за ногу веревкой.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Мареш-татэ, который не отличался большим умом, согласился. Оказавшись на улице, девочка отвязала веревку и привязала к ступе, а сама побежала в дом к дяде. Мареш-татэ долго ждал, потом начал дергать за веревку — и, как почувствовал на том конце что-то тяжелое, обрадовался: значит, будет много мяса! Дотянув ступу на веревке до крыльца, жадный монстр вонзил в нее длинные кривые зубы, да и застрял намертво.
Когда старики на следующее утро вернулись из города, на крыльце они увидели дохлого лесовика и очень обрадовались тому, как все вышло и какая смышленая у них оказалась доченька. А труп уволокли в лес, и там его хищные твари съели.
Время суток в румынском фольклоре
В рамках суточного цикла румыны выделяли несколько важных периодов и моментов, наделенных особым значением или силой. Прежде всего это полночь и полдень — может сложиться впечатление, что их смысл должен быть противоположным, поскольку временем нечистой силы во многих культурах традиционно считается ночь, однако на самом деле время вблизи от двенадцати часов одинаково опасно в любое время суток, так как сила дьявола к полуночи и полудню делается почти безграничной, хоть и ненадолго.
А вот
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Кроме Амиазы и Миазэноапте есть еще два олицетворения времени суток, которые встречаются только в сказках (а не в поверьях, относящихся к «реальной» жизни):
Особые ночи — те, которым придает необычность луна с ее меняющимися фазами, и в этом контексте важны
Для людей свет луны нередко становится катализатором перехода в потусторонний мир, что может произойти добровольно в случае колдунов и магов и против воли в случае оборотней и сомнамбул, которые способны оказаться под властью ночного светила даже в дневное время. В Буковине бытует поверье, что если беременная женщина выпьет воды, в которой отразилась луна, то ее дитя станет сомнамбулой. Лунный свет приносит несчастье, особенно детям, а взрослым следует беречься от лунных лучей ночью, чтобы не заболеть. Если человек, подозреваемый в лунатизме, умирал, то во время его похорон иногда предпринимались почти такие же меры безопасности, как и при похоронах вероятного стригоя (см. главу 5).
Новолуние в магическом смысле считалось благоприятным временем для многих занятий, включая, например, посадку цветов (но ни в коем случае не фруктовых деревьев, иначе от них будет лишь буйный цвет, но никакого урожая). Однако не забудем о зловещих свойствах этого периода: ночь до появления новой луны была опасной, потому что злые силы тоже обновлялись! Именно поэтому в ночь новолуния стригои, морои, утопленники, висельники и прочие прислужники нечистого бродили по дорогам, навещали родные дома, пытались уволочь за собой в потусторонний мир хоть кого-нибудь; люди особенно старались избегать в это время мельниц. Так продолжалось до утренней церковной службы. Как бы то ни было, существовали и заговоры, в которых к луне обращались как к живому существу, как к ведунье и просили о каком-нибудь благе — например, о здоровье или деньгах. Еще были приметы, касающиеся погоды: если рожки молодого месяца направлены один вверх, другой вниз, будет дождь, а если оба смотрят вверх — жди засухи.
Полнолуние в символическом смысле отвечало за любой прирост, поэтому в соответствующий период предпочитали сеять овощи, созревающие под землей, и сажать фруктовые деревья.
Дни недели
Жизнь румынского крестьянина испокон веков была подчинена календарю. Год делился на сезоны и периоды со своими особенностями и требованиями относительно того, что можно и нельзя делать. Что касается ограничений, то первым делом вспоминаются посты, которые обязан соблюдать каждый верующий христианин, но кроме них существует великое множество правил, регулирующих занятия мужчин, женщин и детей, определяющих плохие и хорошие дни, часы и минуты. Для каждого праздника, будь он христианским или исконно языческим, существовали и существуют многочисленные ритуалы, несоблюдение которых чревато гневом сверхъестественных сущностей. Ко всему прочему, у каждого святого есть свой день, когда необходимо его почтить; в принципе, почти весь год пестрит праздниками, и бывают отрезки времени, когда, соблюдая все ограничения, поработать не получится (на самом деле, крестьяне этому не слишком радовались). Тема сакрального календаря очень обширная, и мы не будем ее рассматривать в деталях, однако продемонстрируем мифологическое восприятие времени на примере недели — которая, по сути, тоже календарный цикл, просто очень короткий. Но сразу отметим, что описание будет неполным, потому что сочетание дней недели с другими атрибутами годового цикла, праздничными днями и/или периодами, дает массу возможных комбинаций.
Итак, неделя — срок, за который Господь создал землю и первых людей, вследствие чего первое правило кажется простым: шесть дней отводятся для труда, а седьмой (воскресенье) — для отдыха и молитвы. На самом деле все гораздо сложнее, и прежде всего отметим, что у каждого дня есть святой покровитель (можно даже сказать, олицетворение этого дня), а святому покровителю сопутствуют правила. Если верить преданиям, когда-то зилеле (Zilele, «дни недели») во плоти ходили по земным тропам, но теперь они могут явиться к человеку только во сне: с оттоком сельского населения в города стало невозможно соблюдать прежние традиции, особенно самые строгие из них.
Персонификация этого дня недели — мужчина. На первый взгляд кажется, что понедельник — совершенно обычный день, поскольку существует не так много традиций, которые выводили бы его на авансцену. Понедельник хорош для любых новых дел, но при этом не годится для того, чтобы отправляться в путешествие. В качестве святого он иногда считается владельцем ключей от небесного свода и покровителем мира мертвых. Говорят даже, что святой Понедельник вместе со Смертью нисходит к тому, чей жизненный срок подошел к концу, и забирает его душу после того, как мрачный жнец взмахнет косой. Тем не менее хоронить по понедельникам не принято, а вот лечить (народными средствами) можно.
У понедельника двойственный характер: он отчасти воскресенье, поэтому до рассвета работать нельзя — как уже было сказано, воскресный день (дополненный утром понедельника) годится лишь для отдыха и молитвы.
Понедельник считается символом благих начал, особенно первый понедельник месяца. У этого утверждения есть следствие, которое может показаться забавным: считается, что ребенка, рожденного в понедельник, ждет долгая и удачливая жизнь.
Что касается ограничений, то понедельник считался постным днем (кто в понедельник отведает мясо, тому волки погубят стадо). В этот день нельзя стирать белье и мыть голову; незамужняя девушка, помыв голову в понедельник, рискует заполучить пожилого мужа, а замужняя — остаться вдовой.
Олицетворение этого дня, как и понедельника, — мужчина (зато его дух-хранитель женского пола).
Этот день считался — не только у румын, но также, например, болгар и сербов — необычайно неудачным. С точки зрения космогонических аналогий во вторник была сотворена земная твердь, и отсюда произрастает категорический запрет на прядение. Связь между тем и другим в каком-то смысле абстрактно-лингвистическая, потому что румынский глагол a urzi переводится и как «создавать», и как «прясть»; владычицы судьбы урситоареле (аналогичные славянским рожаницам) по роду занятий — наследницы древнегреческих мойр, прядущих, отмеряющих и отрезающих нить жизни. Прясть во вторник считается признаком чудовищной гордыни, попыткой соперничать с божественными существами, а за такое — как и за любой другой труд — наказывают. Покаранием гордецов и гордячек в румынской мифологии занимается демон Марць-Сярэ (букв. «Вечер вторника»), или Марцоля, — старуха ростом под два метра, с клыками, как у кабана.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Марць-Сярэ, Марцоля (Marți Seara, Marțolea)
Итак, Марць-Сярэ — Марсяра, Марцоле, Марцоля — злобная старуха, которая вечером во вторник ходит по домам и ищет хозяек, которые в это время работают. Отсюда в некоторых регионах есть простая поговорка:
Если Марцоля обнаружит дверь открытой, то войдет, в противном случае попытается проникнуть внутрь обманом. Про Марцолю рассказывают, что еще с тех времен, когда можно было повстречать по пути кого-то из зилеле во плоти, это существо было самым пакостным из всех. Рассказывают, как-то раз вечером во вторник одна женщина занялась выпечкой, и тут к окну подошла Марцоля, да не одна — с ней были еще Мьеркуря (Среда) и Винеря (Пятница).
— А давайте, — говорит Марцоля, — мы ее ребенка в печке зажарим!
Женщина это услышала и перепугалась, но потом вспомнила, чему ее учила подруга: перевернула в доме все вверх дном и заперла дверь. Марцоля дернула за ручку — не открывается!
— Ну-ка, кастрюля, открывай! — скомандовала она.
— Не могу, она меня бьет!
А хозяйка и впрямь — бац! — палкой стукнула по кастрюле.
Марцоля звала по очереди всю кухонную утварь, и только деревянная кружка ей подчинилась: кружке удары палкой были нипочем. Зилеле вошли в дом, развели огонь в печке, достали бадью для замешивания теста и посадили в нее ребенка. Хозяйка выбежала наружу, заглянула в окно, а потом возьми да и закричи:
— Спасайся кто может, загорелись горы Канагальские!
И зилеле поспешно покинули ее дом.
Отметим, что никаких Канагальских гор в Румынии нет и никогда не было; эта деталь в сказке библейская и отсылает она к Кане Галилейской — месту, где Иисус Христос совершила первое из своих чудес.
А еще есть такая история, которую рассказывают в уезде Текуч про Марцолю, что живет в горах Гэргэуца. Жила-была одна очень бедная девушка-сирота. Она сама заботилась о доме и вот как-то раз не успела с пряжей, осталась у нее конопляная кудель, и потому она решила прясть когда получится, не обращая внимания на все женские праздники. Эти самые праздники сжалились над сиротой, кроме Марцоли, которая никак не желала оставить бедняжку в покое.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
И вот однажды, в ночь со вторника на среду, увидев сироту с ручной прялкой за поясом, Марцоля вихрем промчалась по сельской дороге и вошла в дом.
— Добрый вечер, хозяюшка!
У сироты от неожиданности глаза сделались размером с тележные колеса. А баба Марцоля, не дожидаясь ответа, продолжила:
— Пришла я с того света, радость моя, чтобы помочь тебе прясть. Ну-ка, тащи мою прялку с чердака! Что? Не признала меня? Эй, вот мало я тебя лупила! Я же мать твоя родная!
Сирота принесла прялку, и Марцоля взялась за дело. Пряла она с такой скоростью, что сирота еле-еле успевала цеплять кудель. Когда с прядением было покончено, Марцоля заявила:
— А теперь ставь на огонь самый большой казан, будем кипятить пряжу — уж я-то знаю все обязанности хозяйские!
— Но, матушка, казан прохудился, а другого у меня нету!
— Так иди скорее по селу и ищи, кто даст взаймы!
Сирота убежала, а Марцоля осталась довольная: думала она, что скоро будет достаточно кипятка, чтобы ошпарить негодницу, что осмелилась трудиться перед наступлением среды. Девушка в это время все рассказала соседям, и те за голову схватились:
— Ох, лихо-то какое приключилось… Где это видано, чтобы покойник с того света вернулся? Эта баба, деточка, не твоя мама!
— Нет, она моя мама, — возразила сирота, — потому что точно знает, где в доме что лежит!
Собрались остальные соседки, посудили-порядили, и самая сообразительная из них в конце концов сказала:
— Это, деточка моя дорогая, Марцоля из гор Гэргэуца к тебе пришла, чтобы погубить. Беги-ка ты домой и кричи во все горло, что горят ее хоромы. А когда она уйдет, в доме все переверни и сдвинь с места, потому что эта злобная баба вернется, как только поймет, что ее обманули.
Так оно и вышло. Когда Марцоля, словно вихрь, умчалась прочь, сирота все в доме сдвинула с места и перевернула, даже иконы перевесила образами к стенке, а затем дверь подперла колесом и к колесу привязала черную корову.
Когда Марцоля поняла, что ее обвели вокруг пальца, от уязвленной гордости покраснела она, словно рак, и как ураган понеслась назад, к дому сироты. Но там узрела она колесо да черную корову, поняла, что внутри все перевернуто и с места сдвинуто; прикусила губу и поплелась в безлюдные горы Гэргэуца, где и живет до сих пор.
Румынские запоясные прялки (годные для того, чтобы прясть в любых условиях, даже на ходу)
Третью историю рассказывают в Ардяле, и она такова.
Жили-были старик со старухой, и были у них две дочки: одна старикова, другая старухина. Старикова дочь была красивее старухиной, и к ней женихи приходили свататься так, что хоть дверь не закрывай. Старуха была на падчерицу в ярости и все пыталась придумать, как бы ее извести.
Однажды вечером во вторник старуха нацепила падчерице на запоясную прялку побольше кудели, замотала в платок кусок остывшей мамалыги со шкварками и отправила в отцовский дом в дальнем конце села — ибо старик-то пришел жить в дом к старухе, когда они сошлись, — да и велела не возвращаться, покуда вся кудель не превратится в нить. Дочь старика взяла то и другое, а чтобы не было скучно, прихватила с собой еще и кошечку. Пока шла к дому, собрала хворост и сорвала два-три больших листа хрена; в доме развела огонь в печи, разделила мамалыгу на кусочки, завернула в листья да согрела на углях — сама поела, кошечку угостила и взялась за прялку. Кошка села ей на колени — помогать.
Уже почти настала полночь, как кто-то постучался в дверь. Девушка — она была трусовата, водится такой грешок за девицами — тихонько спросила:
— Кто там?
— А это я, Марцоля, пришла вытрясти из тебя душу.
Бедняжка от ужаса растерялась, и тут кошка на коленях, которая была совсем непростым зверьком, негромко сказала:
— Хозяйка, не открывай ей дверь. Скажи, пусть сначала принесет тебе жакетку, целиком золотыми нитями расшитую.
Девушка так и поступила. Марцоля ушла и вернулась с жакеткой. Пока ее не было, кошка научила хозяйку всякий раз просить какой-нибудь еще более замысловатый подарок. Так и вышло, что к утру у дочери деда было полным-полно готовых мотков, словно она их и спряла, а к моткам самые распрекрасные одежды, которые притащила Марцоля, вынужденная в итоге убраться несолоно хлебавши.
Женский национальный костюм
Пришла домой старикова дочь веселая, с мотками да подарками, и все рассказала. Как наступил следующий вторник, старуха послала собственную дочь в стариков дом, дала ей кудель и мамалыгу — в общем, все случилось вроде бы по-старому, только вот кошечке вместо угощения достались тумаки, да такие, что летала она по дому, словно мяч для игры в ойну (румынскую лапту). После ужина начала старухина дочь прясть и к полуночи уж пригорюнилась — как вдруг раздался стук в дверь!
— Кто там? — спросила дочь старухи.
— Это я, Марцоля, пришла вытрясти из тебя душу да показать кузькину мать, будешь знать, как работать вечером во вторник!
Старухиной дочери нечем было на это ответить — она же неученая была. Ворвалась Марцоля в дом, схватила девушку за руку и принялась крутить. Так крутила, словно бедняжка попала во власть урагана, сотворенного иеле-вынтоаселе, а после, как надоело, схватила за волосы и так тряхнула, что сразу дух вон. Труп Марцоля сунула в окошко и была такова.
Утром, когда дочь старухи не вернулась домой, та в страхе побежала к дому старика. Как увидела издалека дочь в окне, начала ее звать, но разве могла мертвая ответить? Оказавшись поблизости, старуха все поняла и завыла от горя, а затем узрела на дереве неподалеку кошечку, про которую от падчерицы знала, что непростой она зверек.
Ну, кошка обо всем поведала, а потом прибавила:
— Если бы она просто меня не угостила мамалыгой со шкварками, оно и ладно, я бы все равно ее научила, как себя вести. Но она же меня ногой ударила — да так сильно, что я думала, до утра не доживу.
— Будь ты проклята, кошачье отродье! — продолжала плакать и кричать старуха. — Пусть тебя Господь накажет за то, сколько ты мне боли причинила!
— Эге-ге, — сказала кошка. — Марцоля с твоей дочкой обошлась так же, как твоя дочка со мной, поэтому мы квиты. И запомни на всю жизнь: за добро платят добром, а за зло — злом.
Но помимо всего вышеперечисленного, у вторника есть и другие нехорошие качества. В Румынии и на Балканах верили, что родиться во вторник — дурной знак; заболеть во вторник — немалый шанс не выздороветь; начать какое-то дело во вторник — с большой вероятностью попасть на «плохой час» (никто точно не знает, когда он наступает), после чего о хорошем завершении начатого можно даже не мечтать. А вот колдуны, особенно темные, часто творили свои чары именно во вторник — можно сказать, что в этот день напряжение сакральных полей взлетает до предельных значений и нужны особые навыки, чтобы с таким совладать.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Кстати, во вторник можно стирать, но замужней женщине по-прежнему нельзя мыть голову, если она не хочет остаться вдовой.
Олицетворение этого дня — женщина.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Среда обычно считается благоприятным днем, связанным с солнцем и Богоматерью, вследствие чего надо соблюдать пост. В среду можно, например, начать вспахивать поле, но при этом нельзя ткать, шить, стирать, стричь ногти и устраивать праздники. В своеобразной иерархии дней недели среда на третьем месте после воскресенья и пятницы. В этот день категорически запрещается стирать.
Среда — старая святая, слабая и болезненная, одетая в белое или голая и с распущенными волосами. Она обитает в небесах, в пустоши, в лесу или в огромном дворце. Заботится о диких зверях, а когда является во снах, то исцеляет больных.
Как и в предыдущие дни, женщинам нельзя мыть голову: незамужняя получит в мужья вдовца, замужняя — овдовеет.
Олицетворение этого дня — либо мужчина, либо андрогин. Четверг считается благим днем и подходит для гаданий и чар на любовь, а еще — для стирки, шитья, мытья головы (ну наконец-то!) и причесывания. Считалось, что одежда, которую кроили во вторник, четверг или субботу, носится дольше всего. Но была у четверга и опасная сторона: с христианской точки зрения Великий четверг — день предательства Иуды, и именно в этот день появлялся еще один демон женского пола, бдительный страж всех румынских прях.
Жоймарица (Joimarița)
Про Жоймарицу в уезде Мусчел говорят, что она — как и Марцоля — старуха, страшная, как смертный грех, с распущенными патлами и торчащими изо рта зубищами. Она приходит к молодым женам и незамужним девушкам вечером в Великий четверг, когда по обычаю полагалось выпрясть все запасы конопляной кудели, и проверяет, сделали они все как надо или нет. Если нет — выходит, поленились, и за нерадивость Жоймарица наказывает прях, бьет по пальцам и ломает ногти, вынуждает совать руки в горячий пепел; а если разозлится совсем сильно, может поджечь оставшуюся кудель.
Тудор Памфиле рассказывает, что в былые времена, когда мир был не таким, как сейчас, вечером в Великий четверг все девушки сидели перепуганные за закрытыми и обмазанными чесноком дверьми в ожидании Жоймарицы. Она приходила, топала под окнами и спрашивала, сколько мотков они напряли, не осталось ли пакли. Если какая-нибудь из девушек врала, ни одна сила не могла помешать существу пробраться внутрь, чтобы отлупить лгунью.
Иной раз особо придирчивая Жоймарица лупит и тех, у кого рубахи не стираны и не штопаны, заборы покосившиеся или дырявые. Трудолюбивые хозяюшки ее не боятся, а вот ленивые пытаются обмануть это существо: они выставляют напоказ результаты прошлогоднего труда (если есть чем прихвастнуть, конечно), а то и сами сжигают паклю и негодную кудель. Но у Жоймарицы отличный нюх, поэтому чаще всего победа остается за ней. В некоторых регионах Румынии верили, что Жоймарица приходит не один раз в год, а каждый четверг. Хозяйкам в тех местах, конечно, приходилось несладко…
Есть версия, что Жоймарица — выродившийся образ жрицы, которая следила за кострами в честь памяти предков, а потом стала сражаться с лентяями и лентяйками. А еще, по преданию, Жоймарица — сестра Мумы Пэдурий, то есть Бабы-яги.
Олицетворение этого дня — женщина, сестра святой Думиники (Воскресенья), сочетающая в себе качества божества и простой смертной. Она самая пожилая из всех женских олицетворений дней недели; обитает в горах, в пустоши, на островах, в потустороннем мире, в небе. Она заботится о диких зверях и защищает женщин во всех вопросах, которые касаются замужества и замужней жизни. Говорят, она неустанно молится Всевышнему, чтобы он сжалился над миром, греховным и заблудшим. Почтение к Пятнице связано с христианской традицией: в Великой седмице это день, когда был распят Иисус Христос. Пятница также имеет обыкновение наказывать женщин за труд в неурочное время (хоть и без жестокости, свойственной Марцоле и Жоймарице, — она все-таки не демон), но лишь когда речь идет о Страстной неделе. В некоторых регионах, однако, запрет расширился и на прочие пятницы в году: нельзя готовить, шить, прясть, мыться, подметать и даже выносить мусор из дома — его заметали в угол и прикрывали веником с оговоркой, что если выкинуть сор, то он попадет святой Пятнице прямо в очи. В пятницу считалось правильным поститься, а мыть голову разрешалось только до рассвета.
Олицетворение субботы может быть мужчиной или женщиной.
Этот день считался несчастливым и был по традиции посвящен мертвым, поэтому родиться в субботу — жребий в высшей степени неудачный. В субботу можно стирать и гадать на любовь, зато нельзя все остальное, в частности отправляться в дорогу и что-нибудь начинать, даже если речь о шитье: «Одежду шить не начинай, поносить ее не успеешь — помрешь». По преданию, суббота — день, когда можно попасть в рай, и души, которые приходят к вратам раньше, вынуждены ждать, пока они откроются (причем ждать надо в аду!). По этой же причине суббота считается самым подходящим днем для приношения поминальных даров в той или иной форме — иногда даже считается, что любой дар, совершенный в субботу, становится поминальным. Зато дары в другие дни недели не считаются таковыми никогда. В субботу нельзя выметать мусор из дома, поскольку из него родятся черти.
Самый важный и самый благоприятный день недели представляет святая с тем же именем — Думиника, — олицетворяя радость воскресения. Иногда ее называют Богоматерью. Родиться в воскресенье — большая удача. Трудиться в этот день христианам практически запрещено, и даже заниматься магией нельзя, хотя некоторые поверья твердят, что гадать на любовь все-таки можно, а еще — ходить в поле за мэтрэгуной.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
В легендах и поверьях святая Думиника пользуется необычайным уважением. Говорят, в ее чертогах в одной из комнат есть стол и стул, на столе — зеркало, а перед ним — свеча. В этом зеркале можно увидеть происходящее в любом месте на земле, и святой Илия, прежде чем куда-нибудь ударить молнией, приходит к святой Думинике, чтобы с нею посоветоваться и заглянуть в него. До того как святая выскажется, Илия придержит свои молнии.
В те времена, когда Господь и святой Петр еще ходили по дорогам земным, как-то раз подошли они к дому святой Думиники. Спросили у ворот, где хозяйка, и прислужник ответил: «На винограднике». Господь и Петр отыскали Думинику посреди виноградных лоз: она сидела на табурете, в тени инжирного дерева, полного спелых плодов. Когда оба подошли к святой, Петр заметил, что одна лоза отцепилась от колышка и упала наземь. Он хотел ее поднять, но Думиника предостерегающе вскрикнула:
— Постой! Пусть лоза лежит на земле до завтра, ибо сегодня мой день рождения, который празднуют все святые, даже Четверг и Пятница.
Святой Петр послушался, и, получив от святой угощение — просфору и стакан воды, — они с Господом ушли, чтобы разнести по миру весть о дне рождения Думиники, о празднике, который и сама святая праздновала.
В сказках святая Думиника часто становится волшебной помощницей (доброй феей-зыной), которая дарит герою полезные вещи для преодоления грядущих испытаний, дает советы или просто приют под своей крышей.
Тудор Памфиле рассказывает, что если в каком-нибудь селе случались эпидемии тяжких недугов — чумы или холеры, — то местные жители думали, что во всем виноваты святые женщины, которые бродят, сердитые, где-то рядом. Чтобы их ублажить, крестьянки собирали поману (поминальный дар) и вручали самой бедной девушке. Для такого действа лучше всего подходила Суббота мертвых — день поминовения, приходящийся на рождественский пост, — но при необходимости годилась любая среда или пятница.
Чума
В некоторых регионах Румынии верили, что у Чумы зубы в виде монет, которые иной раз попадаются кладоискателям; такие монеты, что весьма логично, брать нельзя — можно навлечь на себя заразу.
В Буковине говорили, что у Чумы очень уродливая физиономия и при человеческой голове — бычьи рога и змеиный хвост, увенчанный шипами. В уезде Брэила молва называла чуму «турецкой болезнью» и представляла в виде женщины с непокрытой головой, с жидкими волосами, заплетенными в косички. У Чумы много детишек, она возит их с собой на тележке, которую сама же и тащит. Собаки чуют ее суть и не перестают лаять ей вслед.
Народные поверья о Чуме так или иначе связаны со святым Харлампием, который единственный не дал себя уколоть зараженным хвостом, а схватил тварь, связал ее тяжелой цепью и лишил всякой возможности освободиться и нести заразу дальше, если на то не будет воли святого. Еще говорят, что, когда пришел час святому умирать, за его жизнь, полную страданий, Господь предложил любую награду, но Харлампий сказал, что сперва спросит у народа, чего тот хотел бы получить. Народ возжелал, чтобы святой взял под контроль Чуму, которая в те времена (а Харлампий, по преданию, умер в начале III века н. э., прожив 113 лет) как раз бесчинствовала. Святой сообщил об этом Господу, который сдержал слово: Чуму передали Харлампию, тот посадил ее на цепь и спускает лишь в те периоды, когда люди забывают его должным образом почитать. Чума, у которой в этой версии легенды есть крылья и ятаган, тотчас же мчится убивать недостаточно благочестивых людей.
Еще одна версия предания гласит, что Харлампий был когда-то простым пастухом, но очень тяжело заболел, и его спас заезжий доктор, к которому будущий святой из благодарности поступил в услужение и за несколько лет выучился всевозможным лекарским премудростям, после чего сам стал хорошим врачевателем. Вернулся в родительский дом, обзавелся женой и детьми, прославился — а потом случилась эпидемия, во время которой все его близкие умерли. Он решил покончить с собой, ибо жить ему было незачем, но был вознесен Господом живым на небо, где в ответ на вопрос «Какой силы ты для себя желаешь?» попросил о возможности властвовать над Чумой. С той поры он и держит эту тварь за волосы, только она иной раз вырывается и давай бесчинствовать, точно волк в овчарне, пока святой Харлампий не спохватится.
Святой Харлампий
И наконец, третий вариант легенды рассказывает о том, как в одном селе от чумы вымерли почти все, осталась лишь горстка жителей и все они, преклонив колени, стали молиться святому Харлампию, который через три дня явился в облике красивого юноши. Схватил этот юноша Чуму — весьма уродливую старуху, которая бродила по селу, — за волосы, да и засунул в орех.
— Эй, а чего мне тут делать-то? — спросила баба, икнув от досады.
— Посиди-ка и отдохни, ты и так достаточно людей погубила!
Три года и шесть месяцев святой Харлампий носил этот орех на груди, а потом, после долгих уговоров, выпустил Чуму погулять с наказом, чтобы ела только коренья.
— Ну зачем ты меня так мучаешь, Харлампий? Дай мне волю, мяса человечьего желаю!
— Нет, жри что дают. Похудеть тебе надо!
И три года Чума ела только коренья, так что у нее ныли все зубы.
Потом он ее еще три года мучил, позволив есть желуди в лесу, и еще три года — молодые деревья. В конце концов он посадил ее на цепь на берегу речки, и там она сидит до сих пор, а святой Харлампий ее стережет. И лишь когда он видит, что людей в мире стало многовато, а сами они творят немало зла, спускает Чуму с цепи, чтобы она нанесла им короткий визит.
Иногда святого Харлампия на иконах изображают попирающим Чуму, которая неосведомленному зрителю может показаться просто бесом или каким-то химерическим монстром, не имеющим определенного названия.
Холера
Холера приходит в села под видом уродливой старухи с серпом в руке.
Говорят, в одном селе ближе к вечеру хозяин дома вместе с семьей отдыхал на завалинке (да, в румынских домах такая тоже есть — называется «приспа», prispă), как вдруг откуда ни возьмись появилась страшная баба со всклокоченными патлами.
— Добрый вечер! — говорит эта уродина. — Вижу, вы тут едите. Может, и меня угостите чем-нибудь?
— Ну конечно, тетушка, не сердись, — сказала хозяйка. — У нас еще еда осталась! В нашем доме всегда найдется чем угостить!
Баба села за стол, поела от души, потом суровым взглядом окинула собравшихся и встала.
— Знайте же, люди добрые, что имя мое — Холера. Я пришла в ваше село, чтобы погубить все живое. Вас, раз уж вы пустили меня за стол, я обойду. Спите спокойно, вреда не причиню. И ничего не бойтесь — помните, что страх частенько творит больше зла, чем такие, как я.
Сказав это, она ушла.
Прошло всего несколько дней, и в местной церкви устали отпевать покойников: каждый час приносили шесть-семь новых трупов. Даже тому хозяину, который принял уродину за стол, пришлось заплатить десятину. Примерно через месяц село опустело, и лишь тогда болезнь оттуда ушла.
Холера выходит на жатву, когда Господь хочет наказать мир за творящиеся беззакония. Такое часто происходит после войн, когда на небе возникают знаки, часто сопровождающие великие испытания — затмения солнца и луны, явления хвостатых звезд. В самых разных регионах Румынии поется немало песен о том, как путники встречают по дороге Холеру (или Чуму), которая радостно сообщает им, что идет в такое-то селение и собирается там бесчинствовать:
Для избавления от Холеры существовало народное средство: рубашка из конопляного полотна, которую вывешивали на колу на границе села. Если Холера приходила и обнаруживала подношение, она забирала его и шла другой дорогой. Иногда тем же способом пытались прогнать и Чуму. В некоторых случаях правила создания этой искупительной рубашки более подробные: к примеру, они могут предусматривать, что в процессе должны принять участие все женщины села и что за один день надо успеть спрясть конопляную нить, соткать полотно, скроить и сшить рубаху.
Ткацкий станок
Были и другие способы борьбы с Холерой и Чумой, по результативности, как легко догадаться, не превосходящие искупительную рубашку, но иной раз требующие значительных усилий и жертв.
Главный мужской архетип: Фэт-Фрумос
Богатырь Фэт-Фрумос, возможно, самый популярный персонаж румынских сказок, и это неудивительно: он настоящий герой, паладин светлых сил, защитник слабых и обездоленных, наделенный сверхъестественной силой, отвагой, самоотверженностью, стойкостью и моральной чистотой. Фэт-Фрумос постоянно сражается с разнообразными чудовищами, будь то змеи, балауры или Мума Пэдурий, а одна из его самых частых миссий — освобождение прекрасной дамы, то бишь Иляны Косынзяны, из плена злых сил. В роли волшебного помощника Фэт-Фрумоса обычно выступает Нэздрэван, говорящий, летающий и весьма мудрый конь, с которым они странствуют по миру людей и потустороннему миру.
Фэт-Фрумос, как пишет исследователь фольклора Марчел Олинеску, воплощает одновременно красоту телесную и душевную, а также безграничную отвагу. Он не просто прекрасен — он безупречен и в силу своей безграничной доброты и чистоты помыслов во время странствий пользуется поддержкой не только вышеупомянутого Нэздрэвана, но и множества представителей волшебного мира (в первую очередь тех, которых в кельтской мифологии назвали бы «благим двором»). Олинеску отмечает, что обстоятельства появления Фэт-Фрумоса на свет необычные: например, он может быть предсказанным ребенком или единственным сыном какого-нибудь властителя, рожденным в пору жизненного заката, когда все надежды на дитя уже растаяли. Впрочем, он вполне может быть ребенком, рожденным в свой черед, без магии или каких-то из ряда вон выходящих особенностей. Фэт-Фрумос зачастую растет не по дням, а по часам, удивляя окружающих недетской мудростью. В финале сказки (за редким исключением) его ждет брак с прекрасной Иляной, а то и вовсе зыной, полцарства в придачу и счастливая, долгая жизнь.
Фракийский всадник. Античный барельеф
Фэт-Фрумос — архетипический герой геркулесовского типа, как отмечает Виктор Кернбах в «Словаре общей мифологии». Он же считает, что одна из важнейших функций Фэт-Фрумоса — выбор одного из двух путей, которые в истолковании сказочного же оракула (например, святой Пятницы) выглядят одинаково непривлекательными: «Направо пойдешь — пропадешь, налево пойдешь — тоже пропадешь». Кернбах считает выбор героя онтологическим и проецирует его на судьбу народа как такового, в историческом смысле вынужденного постоянно сталкиваться с захватчиками и решать жизненно важную задачу: покориться им или восстать, рискуя полным уничтожением? Ценность Фэт-Фрумоса как мифического героя, говорит Кернбах, заключается именно в том, что он всегда оказывается победителем и находит достойный выход из де-факто безвыходной ситуации[17].
Пастух со свирелью. Фотография Эмиля Фишера
Но есть и другие мнения. Этнолог Ромулус Вулкэнеску подводит читателя к выводу, что Фэт-Фрумос — антропоморфная ипостась солнца, а потому вполне допустимо предположить, что на становление этого образа повлиял митраизм, завезенный в Дакию легионерами в ходе ее покорения и присоединения к Римской империи (на территории современной Румынии сохранилось некоторое количество древних святилищ Митры). В качестве прообразов и эталонов, повлиявших на нашего героя, упоминаются также культы Фракийского всадника и святого Георгия (поражающего, как мы помним, змея — в румынской сказочной интерпретации балаура). Солнечная природа Фэт-Фрумоса проявляется даже в описании облика: нередко на груди воителя сияет солнечный диск, а на плечах — звезды; да и кудри у него, если следовать канону, золотые. Один из вариантов истолкования термина făt-frumos предполагает, что в его основе лежит имя Фаэтон — а так звали, как мы помним, сына древнегреческого бога солнца Гелиоса[18]. Впрочем, у этой версии мало сторонников; большинство скорее согласится с тем, что «фэт» (от латинского foetus — «эмбрион, нерожденное дитя») — так называемый апеллятив, подчеркивающий необыкновенные качества ребенка и его героическую участь, или же с тем, что на самом деле «фэт-фрумос» — имя нарицательное, которое по-русски точнее всего передать как «добрый молодец».
Румынская почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса
Интересно, что среди атрибутов Фэт-Фрумоса — в целом довольно типичных, включающих блистающий меч, волшебного коня и сокола-посланника, — есть один не очень-то распространенный в стане героев-воителей: волшебный флуер, то есть пастушеская дудочка. Герой, играющий на флуере, вынуждает вновь вспомнить о древнегреческих мифах, где было немало прекрасных музыкантов и просто ценителей музыки: Аполлон, Дионис, Орфей, Пан… Последний, кстати, своей игрой зачаровывал дриад, нимф и менад, а Фэт-Фрумос так же поступает с иеле, их дальними родственницами. Таким образом, его доблесть не ограничивается воинскими подвигами.
Главный женский архетип: Иляна Косынзяна
Иляна Косынзяна — еще один широко известный персонаж румынских сказок, который, как и Фэт-Фрумос, может показаться простым, но таит в себе немало секретов и загадок, в том числе неразгаданных. Она зына (даже если об этом не говорится напрямую), волшебница и вещунья поразительной красоты: «очи ее сияют, тело ее из моря, одежды — из цветов». «Тело из моря» трудно истолковать как-то иначе, нежели с отсылкой к Афродите Пенорожденной; устойчивая связь Иляны с цветами (помимо одежд есть еще цветы, вплетенные в косы, а также распускающиеся там, где она прошла, — но последнее свойственно, как мы теперь знаем, очень многим зынам) наводит на мысли о Флоре, а тот факт, что живет она со своими сестрами или подругами, без мужчин, отчетливо напоминает царство амазонок. Как уже было сказано в первой главе, корни румынской мифологии уходят отчасти в греко-римский субстрат, поэтому таким совпадениям вряд ли стоит удивляться.
Формально Иляна представляет собой любовный интерес Фэт-Фрумоса, она его похищенная невеста или волшебная помощница, которую он встречает в потустороннем мире. Ее функция в сюжете — в лучшем случае вспомогательная, нередко она совершенно пассивный персонаж. Однако это не значит, что образ Иляны лишен любопытных нюансов.
Прежде всего, возлюбленную героя могут звать по-разному: иногда она не Иляна Косынзяна, а Яна Сынзяна, Иляна Сымзяна, Кира Киралина, Иния Диния и т. д. Влияет ли имя на ее роль в повествовании? В сюжетном смысле нет, однако некоторые авторы предпочитают копнуть поглубже.
Так, например, в сказке «Дитя судьбы и Иния Диния» эквивалент Иляны Косынзяны живет в монастыре Калу-Гастру (возможно, сильно искаженное греческое καλό καστρο — «красивая крепость») вместе с двенадцатью девушками, которые весьма напоминают весталок. Она умеет летать и в целом похожа как минимум на волшебницу Цирцею или средневековых фей вроде Морганы или Мелюзины, а как максимум — на богиню, уже упомянутую Диану и слившуюся с ней Бендиду или Афродиту, Флору, Цереру, Селену…
Виктор Кернбах делит главный женский архетип румынских мифов и сказок надвое: он различает Иляну Косынзяну, условную богиню цветов, хтоническую могущественную волшебницу, и Яну Сымзяну, столь же условную богиню луны. Последнюю он «поселяет» в Черном море, на острове Левка (Змеиный), где, по преданию, для нее был построен храм[19]. Да, действительно: у героини сказок, как правило, устойчивые связи с растительным миром, а у героини баллад, песен и колядок — с луной, однако их имена могут и совпадать. Как бы то ни было, Кернбах называет образ Иляны-Яны «мифическим реликтом времен Римской Дакии»[20], и с этим трудно спорить. Возможно, реликт еще старше, хотя бы в некоторых своих аспектах.
Неужели в румынских сказках совсем нет деятельных главных героинь? Конечно, есть, но парадоксальным образом это обычно не могущественные зыны и даже не царевны, а простые крестьянские девушки, которым приходится столкнуться с коварством волшебных существ и одолеть их лишь благодаря отваге, уму и сообразительности. В этом ряду особняком стоит сказка «Иляна Сымзяна» из сборника, составленного фольклористом Петре Испиреску. Ее героиня, с первого взгляда очень похожая на китайскую Мулан и итальянскую Фантагиро (а на самом деле на Арегназан из одноименной армянской сказки), ничего не боится, воюет с монстрами, посрамляет принцев, царей и колдунов… но финал переворачивает историю вверх дном, заодно делая ее необычайно современной: когда героиня выполняет очередное поручение царя, ее проклинают, и в результате она становится мужчиной. Мера, задуманная как жуткое наказание, оказывает прямо противоположный эффект: герою, которого лишь теперь повествователь называет Фэт-Фрумосом, в новом облике весьма комфортно, и еще ему становится доступной главная награда — та самая зына Иляна Сымзяна! Одним словом, эту историю вполне можно назвать «сказкой о трансгендерном переходе».
Вспомним еще раз об ослепительной красоте Иляны Косынзяны, поскольку с этой красотой не все так просто: у нее золотые кудри, заплетенные в косу; там, где она ступает, «зеленеют поля и расцветают цветы» — эта деталь на самом деле не элемент сказочного украшательства, а нечто более глубокое. Дело в том, что с этимологической точки зрения эпитет «косынзяна» (да, это вновь имя нарицательное, а не собственное, как и «фэт-фрумос») — слившееся в одно слово «зына Иляна с [золотой] косой» (zâna Ileana cea cu cosița [de aur]; слово «коса» слышится неспроста — славянских заимствований в румынском языке и впрямь немало). А при чем тут коса и почему золотая? Дело в том, что девушка с золотой косой — точнее, с косой, в которую вплетены золотые пшеничные колосья! — это Дрэгайка, самая красивая из сельских девушек, которую на один день, в честь одноименного праздника, который также именуют Сынзене (24 июня — да, да, на Ивана Купалу), выбирают олицетворением богини плодородия. Другие девушки украшают себя цветами подмаренника (по-румынски это растение называется «сынзянэ»), мифологически тесно связанного со скандинавской Фригг и христианской Девой Марией. Где-то здесь и прячется истинная этимология слова «сынзяна»: по одной из версий, Sînz («святой») + Ion («Иоанн») = праздник Ивана Купалы[21]; по другой, как уже было сказано, — San(cta) Diana, совмещающая римскую Диану и фракийскую Бендиду[22]. Но если уж говорить о произрастании и созревании даров природы, а также о плодородии в более широком смысле, то стоит еще упомянуть другую древнеримскую богиню — Цереру.
День Ивана Купалы. Рисунок Кароля де Сатмари (середина XVIII века)
Румынская почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса и Иляны Косынзяны
Иными словами, [Иляна] Косынзяна — самая красивая из девушек в венках из подмаренника, аватар богини плодородия (как ее ни называй), то есть магическое существо, а не просто красавица и даже умница. Сказочное путешествие Фэт-Фрумоса в таком контексте приобретает явные отголоски какого-то очень древнего ритуала, осененного золотой ветвью.
Нэздрэван, вещий конь
Вещий конь Нэздрэван — самый верный соратник Фэт-Фрумоса, без которого герой не смог бы совершать свои знаменитые подвиги. Обычно Нэздрэван скрывается в царской конюшне под видом самой исхудалой и ободранной клячи, и Фэт-Фрумос обнаруживает его либо благодаря интуиции, либо из-за подсказки какой-нибудь зыны. Чтобы конь приобрел истинный облик, за ним нужно много дней ухаживать собственноручно, не жалея сил, кормить отборным зерном, мыть и причесывать — зачастую это становится первым испытанием для царского сына, привыкшего к помощи слуг.
Когда Нэздрэван сбрасывает маскировку, выясняется, что он крылат — причем в некоторых сказках у него не два крыла, а четыре, семь или двенадцать, — питается углями, летает со скоростью ветра или мысли и может предсказывать будущее. Из одной ноздри выдувает холодный ветер, из другой — горячий. И разумеется, умеет говорить и давать мудрые советы, которые иной раз намного важнее прочих волшебных особенностей. Нэздрэван — умелый боец (недаром его опыт битв со змеями и прочими монстрами зачастую превосходит опыт Фэт-Фрумоса) и вполне способен сражаться самостоятельно, если хозяин ранен или убит.
Năzdrăvan в буквальном смысле означает ne zdravăn, «ненормальный», «не такой, как все». Фактически всех волшебных помощников героя любой румынской сказки можно назвать «нэздрэванами», пусть они и не слишком похожи друг на друга.
Крылатые кони. Этрусская терракотовая скульптура
В целом образ коня в румынских сказках, преданиях, песнях и так далее встречается очень часто. В мифологическом смысле у этого животного противоречивый статус. С одной стороны, конь считался проклятым (обреченным вечно испытывать голод), и версий проклятия было несколько: то ли в ту ночь, когда Богоматерь рожала младенца Христа, конь непочтительным образом продолжал поедать овес; то ли первым, кто его оседлал и тем самым лишил чистоты, была Ева; то ли дьявол вылепил его из земли, которую добыл со дна мира (и потому, если идет речь о том, что дьявол вселился в какое-нибудь домашнее животное, конь окажется первым в списке подозреваемых). С другой стороны, в румынском фольклоре лошади занимают очень важное и во многом почтительное место: они прислуживают святым, им посвящены песни, баллады, колядки, и мало какая сказка про Фэт-Фрумоса обойдется без верного говорящего скакуна. Возможно, почтение к лошадям уходит корнями в давние времена, предшествующие римскому завоеванию, и связано с уже упоминавшимся культом Фракийского всадника.
Овидиу Бырля делит остальных второстепенных персонажей на две группы, выделяя категорию «Необычные товарищи» (tovarășii năzdrăvani), в которой у каждого героя какое-то определенное качество усилено до нечеловеческих масштабов[23].
Флэмынзилэ, воплощение голода
Это существо великанского роста, иссохшее, словно копченая рыба, — кожа да кости. Глаза у него запавшие и сияют, как светлячки во тьме. Флэмынзилэ постоянно в поисках еды, он пожирает все, что увидит, — даже землю — и все равно стонет, дескать, умираю от голода. Он такой худющий, что всякая одежда с него падает, ребра можно без труда пересчитать, а желудок кажется прилипшим к хребту. Там, где прошел Флэмынзилэ, начинается голод.
В фантастической поэме Емилиана Букова «Андриеш» образ Флэмынзилэ совмещен с другим персонажем — слепым Окилэ, о котором расскажем чуть дальше, — но неимоверный голод великана передан безупречно.
Сетилэ, воплощение засухи
По сути, похож на предыдущее существо — они в каком-то смысле братья, — но выглядит иначе. Сетилэ — коротышка, похожий на бочонок, а живот у него словно бурдюк. Губы постоянно потрескавшиеся от жажды, язык вывален, словно у пса в разгар летней жары. Где увидит реку — выпивает, оставляя пересохшее русло с прыгающими рыбами. Он способен выпить море и, согласно одному из преданий, именно это и делает раз в семь лет (поскольку надо долго ждать, чтобы снова собралась вода).
Сетилэ и Флэмынзилэ — гроза любого края, ибо там, где эта пара побывает, остается лишь пустошь, и все живое стремится покинуть ее как можно скорее.
Емилиан Буков в «Андриеше» написал и про Сетилэ, только вот совместил его образ с сорбулом — уже упоминавшимся водяным из совсем других преданий. Получилось тем не менее зрелищно:
Джерилэ, повелитель зимних ветров и морозов
Постоянно сидит у большого костра, не переставая кричать о том, как же ему холодно. Выглядит как человек, но очень уродливый: у него большие уши и огромные вислые губы. Когда он с силой выдыхает, верхняя заворачивается до самой макушки, а нижняя удлиняется до живота. Когда он перестает дышать, все вокруг покрывается слоем инея толщиной с ладонь. К нему даже подойти трудно, потому что он все время дрожит, словно его черти трясут, и все живое и неживое вокруг от его присутствия страдает: ветер воет как безумный; деревья в лесу стонут; камни кричат; даже поленья в костре трещат от мороза. Существа, которым не повезло оказаться вблизи от места, где он окопался, проклинают час, когда появились на свет.
Окилэ, всевидящий циклоп
Его еще называют Уйтэ-н-луме — «Смотрящий в мир». С виду похож на старика с лицом морщинистым, безбородым и похожим на непропеченное тесто. По одной версии, у него один глаз размером с луну, второй — нормальный; по другой — глаз всего один, огромный и посреди лба; по третьей — у Окилэ три глаза, причем третий на затылке. Когда волшебный глаз открыт, Окилэ ничего не видит — слеп как крот. А вот если глаз закрыт, то нет для этого волшебного существа никаких секретов ни на земле, ни под землей, ни в воздухе. Все он видит, будто смотрит в прозрачный ручей, и ему открывается даже то, что простому смертному недоступно. Он видит, как растет трава и как солнце движется по ту сторону горизонта, как луна и звезды погружаются в море. Он даже видит, как вверх тормашками растут деревья по другую сторону земли!
Пэсэрилэ-лаць-Лунджилэ, непревзойденный стрелок
С виду Пэсэрилэ (от слова pasăre — «птица») выглядит обычным человеком, который вооружен луком и стрелами и занят тем, что охотится на птиц. Но если случится так, что какая-нибудь добыча ускользнет от его стрелы или взлетит слишком высоко, то начнутся чудеса… Этот сверхъестественный лучник может вырастать до самого неба: руками трогает звезды, локтем задевает луну, а затылком — солнце. Еще он столь же легко способен увеличиваться в ширину — точнее, раскидывать руки так, что мог бы и всю землю обнять (второе и третье имена персонажа происходят от слов lat — «широкий» и lung — «длинный»). Словом, бедные те птицы, которые попались ему на глаза! Если ускользнут от стрелы, то от загребущих рук — вряд ли. Ко всему прочему, этот охотник настолько голоден, что добычу поедает сразу же, в сыром виде и вместе с перьями.
Овиду Бырля упоминает и других персонажей — например, другого Пэсэрилэ, который взмахивал посохом, и на свет появлялись сотни птиц, а также Драгостилэ, который в более приличной версии летал вместе с ветром и все спрашивал, кого бы полюбить (его имя происходит от слова dragoste — «любовь»), а в неприличной — дырявил землю детородным органом невообразимых размеров.
Далее следуют персонажи, у которых нет гипертрофированных качеств.
Вредный карлик Стату-Палмэ-Барбэ-Кот (Тартакот)
В буквальном смысле полное имя этого персонажа переводится как «ростом с ладонь, борода с локоть» — или, как привычнее его называть, опираясь на русские сказки, «мужичок с ноготок, борода с локоток». Тартакот — довольно частый гость в волшебных историях; он предводитель племени карликов, обитающий в недрах земли, где под его руководством собраны сокровища, находящиеся под неусыпной охраной. Иногда он ростом с ребенка лет пяти-шести, иногда — в буквальном смысле с ладонь, с головой размером с орех, глазами размером с крупную серебряную монету (в некоторых сказках напрямую говорится, что это талер). Тартакот всегда готов устроить козни и чаще творит зло, чем добро. Он разъезжает верхом на хромом зайце или летает на взнузданном бочонке, который повинуется мысленным приказам.
У Емилиана Букова «злой сморчок длиннобородый» ездит верхом на волке и является одним из злодеев, противостоящих герою поэмы.
Стрымбэ-Лемне, гроза деревьев
Это еще один великан, к тому же наделенный колоссальной силой, но, в отличие от Флэмынзилэ и Сетилэ, добрый — он нередко помогает Фэт-Фрумосу преодолеть какие-нибудь испытания. Вредит Стрымбэ-Лемне только лесам, потому что в свободное от участия в подвигах время занимается тем, что голыми руками сгибает деревья, словно прутики. Такое уж у него хобби…
И вновь обратимся к поэме Букова:
Сфармэ-Пятрэ, гроза камней
Этот колосс тоже на стороне добра, но у него иной род занятий: он без особого труда крушит скалы, валуны и прочие камни, швыряя осколки в какой-нибудь водоем и заставляя его поверхность волноваться. Так он коротает время от героя до героя, внося радикальные изменения в пейзаж.
В «Андриеше» великан выглядит вот так:
Геоноайя и Скорпия, сильные и независимые злючки
Для слишком самоуверенных, непослушных, гордых девушек, склонных к дурным поступкам, в румынском фольклоре припасена особая, жутковатая стезя: вследствие родительского проклятия или недовольства какой-нибудь зыны они превращаются в омерзительных чудовищ. «Геоноайя» в буквальном переводе означает «дятел». Чем птица так не угодила народу, что стала именем нарицательным для обозначения склочной и коварной бабы, а в сказочном контексте — чудовища женского пола, с неопределенным (но неописуемо уродливым) обликом, фольклористы объяснить не могут. «Скорпия», как нетрудно догадаться, — это «скорпион», однако сказки сообщают, что чудовище многоголовое, как Гидра, а значит, и здесь никакой связи с этимологическим прообразом нет.
Так или иначе, Геоноайя и Скорпия — одинаково злые и опасные твари, пару обеим может составить лишь черт, от которого они иной раз рожают таких же уродливых детишек. От нечистого им дарованы сверхъестественные силы, которые можно использовать лишь во зло. Обитают Геоноайя и Скорпия где-то на краю мира, и если кто-то из простых смертных к ним забредет, то они чарами превратят его в камень или дерево, а то и зажарят, чтобы съесть. Если же случится им повстречать Фэт-Фрумоса, то герой либо прикончит бедолаг в ходе поединка, либо пощадит — в последнем случае, как заведено в сказках, они ему послужат делом или словом, но это не избавит их от проклятия и никак не повлияет на их участь.
Урситоаре(ле), урсите, урсоайче — три (по другим источникам, их может быть семь или девять) девушки или зыны, которые предсказывают новорожденному судьбу (урситу). В преданиях и поверьях говорится, что они ее «кроят»: глагол славянского происхождения «a croi», помимо очевидного смысла, имеет еще значения «намечать», «проектировать», «измышлять». Урситоаре приходят либо в первую же ночь после появления ребенка на свет, либо три ночи подряд, либо на третью, пятую, седьмую или восьмую ночи — как уже было отмечено не раз, румынские фольклорные традиции не отличаются избытком единообразия.
Изредка в преданиях встречаются мокань — персонажи с функциями, идентичными урситоаре, но мужского пола.
В разделе, посвященном иеле, упоминалась легенда, согласно которой они когда-то были служанками Александра Македонского, испившими воды, дарующей вечную молодость. Точно такую же историю рассказывают и про урситоаре, хотя эти волшебные существа явно отличаются от иеле по функциям и роли в жизни людей. Возникает закономерный вопрос: откуда взялась легенда и каким образом Александр Македонский стал персонажем румынского фольклора, пусть и не слишком важным?
Всему причиной книга «История Александра Великого», или «Александрия», псевдоисторический греческий роман о великом полководце, в котором отдельные моменты из подлинной истории сочетаются с абсолютно фантастическими приключениями в неведомых землях. Первая версия текста появилась во II–I веках до н. э., и она считается утраченной. Но в результате многочисленных переписываний, дополнений и исправлений возникли многочисленные альтернативные редакции «Александрии», одна из которых — сербская — была переведена на румынский в XVI веке. По многочисленным свидетельствам, после появления доступных технологий книгопечатания роман обрел зашкаливающую популярность: экземпляр «Александрии» можно было найти в каждом сельском доме, даже если жители не были обучены грамоте. Встретив образованного гостя, они просили его почитать немного о приключениях Александра Македонского, а сами с удовольствием слушали… хотя многие знали историю наизусть. Прочитанное или услышанное пересказывали на сельских посиделках, в меру собственного таланта что-то добавляя или переделывая, и вот так реальное историческое лицо из другой страны и культуры стало неотъемлемой частью румынского мифологического пейзажа.
Разворот «Сербской Александрии». XVII век
В некоторых регионах Румынии верили, что урситоаре не прядут нити человеческой жизни, а заботятся о лампадах, их символизирующих. Однажды вышло так, что у горца-чабана почти каждую ночь бесследно исчезал ягненок. Чабан отчаялся отыскать вора и устроил засаду. Глубокой ночью какая-то женщина забралась к овцам, схватила ягненка и собралась бежать.
— Стой! — крикнул чабан. — Тебе от меня не уйти ни за что на свете. А ну говори сейчас же, кто ты такая, иначе прощайся с жизнью!
— Не стреляй в меня, храбрец, — взмолилась женщина. — Я тебя отблагодарю!
— И как, спрашивается, ты меня отблагодаришь? Ты кто вообще?
— Так ведь я урсоайка, и твоя жизнь в моих руках. Если ты меня отпустишь — все будет хорошо, а если нет — несдобровать тебе!
Чабан отпустил урсоайку, но пошел за ней по пятам, потому что хотел знать, где ее жилище и что там происходит. Шли они долго и в конце концов очутились перед громадным замком, в котором горело бесчисленное множество лампад: сотнями тысяч они то гасли, то загорались вновь.
— Что это? — спросил чабан.
— Жизни тех, кто появляется на свет и кто умирает, — ответила урсоайка и стала подливать масла в лампады: кому поменьше, кому побольше, в зависимости от того, чей час уже настал или маячил где-то в отдалении.
— Покажи мою! — взмолился чабан.
И урсоайка показала ему лампаду, в которой масла оставалось совсем чуть-чуть, а потом наполнила ее доверху. Обрадовался чабан — был он, наверное, единственным в целом мире, кто знал наверняка, сколько ему еще суждено прожить, ибо увидел свою лампаду собственными глазами!
Золотая нить. Джон Мелуиш Струдвик. 1885
Готовясь к приходу урситоаре, необходимо накрыть стол: самое меньшее, что должно на нем быть, — соль, вода и простые лепешки; в некоторых местностях список обязательных предметов намного шире и может включать муку, зерно, масло, отрез новой ткани, три красные шелковые нитки, книгу, бумагу и перо, стакан вина или цуйки (самогона), свечи, монету, гребень, наперсток или ножницы (большинство подарков, как нетрудно догадаться, гендерно-специфичные). Все подарки на следующий день забирает повитуха и раздает нуждающимся или гостям. Если урситоаре не найдут угощения, они напророчат ребенку дурную судьбу. Если как следует спрятаться или притвориться спящим в комнате с младенцем, можно подслушать их разговоры, но от этого, как правило, никакого толку. Рассказывают про одного человека, коему во сне ангел подсказал, что решили урситоаре относительно его сына: дескать, когда мальчику исполнится девять, он утонет в колодце во дворе. Человек этот сразу же засыпал колодец, но как прошло девять лет, его сын вышел во двор, положил голову на каменное ограждение засыпанного колодца, да так и умер, без всякой воды.
Урсоайки были почти у каждого народа, начиная с древних времен. Греки называли их мойрами (Клото пряла нить жизни, Лахесис определяла длину, Атропос перерезала), римляне — парками (Нона, Децима и Морта выполняли аналогичные роли). У славян, особенно южных, также существовали три существа женского пола, чьей задачей было определить судьбу новорожденного: их называли рожаницами, судженицами, судицами, наречницами и т. д.
Не будет преувеличением заявить, что когда про Румынию упоминают в контексте сверхъестественного, то подавляющему большинству слушателей, зрителей, читателей приходит на ум одно и то же имя: Дракула, а также один и тот же регион (Трансильвания) и магический феномен (вампиризм). Благодаря Брэму Стокеру и многочисленным произведениям, так или иначе основанным на его романе 1897 года (который, кстати, вовсе не был первым творением на означенную тему), трансильванский граф обрел множество обличий и считается ныне прародителем целого сонма литературных и кинематографических кровопийц.
Но сколько в этой книге настоящего фольклорного субстрата Румынии, можно ли на основе Дракулы как персонажа и типажа делать выводы о румынских вампирах как фольклорной категории? Вопрос гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.
Брэм Стокер никогда не бывал в Трансильвании и изучил ее по книгам — но по меньшей мере Эмили Джерард, автор травелога «Страна за лесом» (буквальный перевод названия «Трансильвания»), знала, о чем пишет, поскольку вместе с мужем-офицером прожила несколько лет в Германштадте (Сибиу) и Кронштадте (Брашов).
Фронтиспис к книге «Страна за лесом» Эмили Джерард. Иллюстрация Элизабет Тор
Впрочем, книга Джерард посвящена не только и не столько вампирам, поэтому те сведения, которые она излагает, довольно выборочные и немного предвзятые: акцентируя внимание читателя на том, что «носферату» пьют кровь, автор упускает из вида, что это лишь одна из множества особенностей этого колдовского племени. Но следует отдать должное Джерард — она хотя бы делит вампиров на живых и мертвых. Фольклористы знают, что на самом деле разновидностей намного больше.
Итак, начнем с того, что существа, которых принято называть румынскими вампирами, — на самом деле они в большей или меньшей степени вампиры, колдуны/колдуньи, упыри и оборотни — в общем смысле чаще всего именуются
Эмили Джерард в «Стране за лесом» назвала румынских вампиров «носферату» — во многом благодаря ей этот термин впоследствии получил широкое распространение через «Дракулу» Стокера и экранизации, в первую очередь «Носферату, симфония ужаса» (1922) Мурнау. Но в современном румынском такого слова нет, и ни один этимологический словарь не содержит его с пометкой «устаревшее» или «регионализм». Предполагается, что Джерард могла заимствовать термин из статьи Вильгельма Шмидта, опубликованной в 1865 году на немецком языке, но это мало что проясняет. Трудно понять, что именно авторы не расслышали как следует. Nesuferitu («невыносимый»)? Necuratu («нечистый»)? А может, речь о нашем старом знакомом — Nefârtatu (Нефыртат, букв. «враг [рода человеческого]»)? Увы, теперь можно лишь строить предположения…
К настоящему моменту этнографы различают региональные вариации стригоев (шишкои, морои, босоркои, приколичи), а также, как уже упоминалось, живую и мертвую разновидности. Остановимся на второй классификации, поскольку первая очень специфична и заинтересует, скорее, профессиональных исследователей фольклора (но к приколичам еще вернемся в следующей главе).
У стригоя, как правило, есть хвостик — необязательно в самой логичной части тела, — который он прячет от посторонних взглядов. В некоторых случаях к внешним признакам стригоев относят плешь, рыжие волосы, чрезвычайную худобу, но, в отличие от хвоста, ни одно из этих подозрительных свойств не может считаться определяющим.
Стригои способны превращаться в зверей, но… вовсе не в летучих мышей. На самом деле предпочтительные варианты — собака и кошка; гораздо реже встречаются быки, петухи, бараны, лошади, волки, куры, свиньи, лягушки и даже тараканы! Для превращения стригой должен трижды кувыркнуться, и то же самое требуется для того, чтобы вернуть себе привычный облик.
По ночам стригои разъезжают на бочонках, метлах (да, мужчины тоже) и мялицах (мялках для льна и конопли), а если случается на перекрестке встретить конкурента, дерутся трепалами до крови, пока не иссякнет молодецкая удаль; победитель становится главным стригоем, а раны у всех участников такого побоища заживают сами собой. Если обычному человеку довелось застать стригойскую битву, он может принять в ней участие и даже выжить: всего-то и надо, что взять обычную саблю вместо трепала.
Стригои могут пить кровь, но чаще они довольно нетипичные вампиры, которые высасывают жизненную энергию — ману — как у людей, так и у животных и даже растений. Погодные стригои могут провоцировать засуху, выпивая дожди. В тех селах, где они живут, часто случается град — причем не по их вине, а потому что Всевышний пытается таким способом очистить землю от нечисти. Если идет слепой дождь, люди говорят, что стригойка выходит замуж.
Чтобы поближе познакомиться со стригойками, надо первую увиденную в марте змею убить и отрезать ей голову. В пасть головы вложить чеснок и посадить в День святого Георгия, до восхода солнца. Урожай собрать и сохранить до следующего года, а там намазать грудь маслом, выдавленным из этого чеснока, и забраться на дерево: все стригойки соберутся вокруг него, чтобы поклониться заклинателю, признав в нем старшего.
А как же
Мертвые стригои выбираются из земли в полночь и бродят по окрестностям, нередко таская с собой гроб. Они разносят болезни животных, а также чуму и холеру; кроме того, они могут задушить или загрызть кого-нибудь. Если мертвые стригои застанут на кладбище девушку, которая пришла навестить какую-нибудь могилу, они утащат ее и, скорее всего, съедят. Наткнувшись в селе на свой бывший дом или жилище кого-то из родственников, мертвый стригой сперва высосет души через окно, а потом войдет и выпьет кровь, съест сердце у каждого бездыханного тела. Если раскопать могилу мертвого стригоя, его тело окажется нетронутым гниением: говорят, одного старика так раскопали — и увидели, что сидит он по-турецки, а сам весь красный, ибо сожрал почти всю свою родню.
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Прототипом аристократа-кровопийцы, которого подарил мировой культуре Брэм Стокер, считается господарь княжества Валахия, правивший в XV веке, — Влад III из династии Басарабов, более известный как Влад Цепеш или Влад Дракула (1428/31–1476/77). Прозвище Цепеш (Țepeș) происходит от румынского слова țeapă («кол») и по смыслу означает «Колосажатель» — таков был излюбленный Владом III Басарабом метод казни врагов, один из определяющих моментов его грозной репутации. А что касается более известного прозвища, то Влад III унаследовал его от отца — Влада II, именуемого Дракул. Румынское слово dracul в XV веке означало «дракон» (к нашему времени оно практически всегда означает «черт», «бес», «дьявол» и так далее). Влад II за пять лет до того, как стать господарем Валахии (в 1436 году), был посвящен королем Венгрии Сигизмундом I в рыцари ордена Дракона (Ordo Draconis), основанного для защиты государства от всевозможных врагов и сплочения лояльных аристократических семей. Таким образом, Дракула в буквальном смысле — «сын дракона» (а может, и «чертов сын»), что весьма красноречиво в любом случае.
Пребывание Влада Дракулы у власти, отношения с врагами и союзниками — история крайне сложная, выходящая за рамки этой главы и книги в целом. Резюмируем ее следующим образом: он был жестоким правителем даже по меркам своего времени, часто проливал — но не пил — кровь и обрел репутацию злодея, в которой тем не менее не было ничего сверхъестественного. Кстати, в литературного персонажа — точнее, в героя памфлетов, поэм и песен странствующих музыкантов, высмеивающих и преувеличивающих его деяния, — Влад III Басараб превратился еще при жизни, в 1463 году.
В народе существует множество обычаев, чье предназначение — не дать покойнику превратиться в стригоя или, если избежать этого нельзя, как-то минимизировать ущерб. Они очень разные: например, в некоторых краях принято затыкать покойнику ноздри и уши, заклеивать веки, чтобы он не видел и не слышал дьявола и чтобы тот не смог высосать из него душу. Иной раз заклеивают и губы, чтобы покойник не рассказал дьяволу, как зовут его родных. Помимо смолы, годится мед, камешки или чеснок, который втыкают во все телесные отверстия, какие только могут прийти на ум. Где-то покойника покрепче связывают, где-то вонзают длинную спицу в живот или в сердце, а где-то отрезают голову и кладут в ногах. Это отнюдь не исчерпывающий список!
Интересно, что после смерти живого стригоя или стригойки их души не улетают на небеса и не попадают в ад, а остаются на земле и могут переродиться в том же облике, но без малейшего проблеска воспоминаний. Однако стоит кому-то «из прошлой жизни» их повстречать и узнать — пусть это даже будет не человек, а собака, — как стригой упадет замертво, и на этот раз навсегда.
Хора — танец, напоминающий русский хоровод. Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Другой весьма любопытный факт: стригои не только чинят вред, они могут совершать и добрые поступки. Однажды один мужик шел с мельницы, неся мешок кукурузной муки, и увидел стригоев, которые собрались неподалеку танцевать хору.
— Славно вам повеселиться! — крикнул мужик без задней мысли.
— А у тебя славный мешок! — весело ответили стригои.
И с той поры в мешке у мужика никак не заканчивалась кукурузная мука — пока он в конце концов не рассказал жене о случившемся. Правда, это напоминает скорее проделки кельтских эльфов, чем подлинный контакт с нечистой силой?
А вот еще одна сказка про стригоя, которую рассказывали в местечке Мусчел.
Говорят, пришел как-то стригой танцевать с парнями хору. Тут один сельчанин заметил, что из-под шапки свисает стригойский хвостик, да и сказал об увиденном самому стригою. Тот обрадовался: раз, говорит, ты не выдал меня людям, я тебя вознагражу. Приходи туда-то и тогда-то, но приводи с собой лучшего друга!
Парень пришел, привел молодую жену — кто же еще будет ему лучшим другом? Стригой же усыпил его волшебным дыханием, сам обратился в красавца, заморочил девушке голову и предложил мужа убить. Когда она уже стояла над спящим мужем с топором, стригой его разбудил и объяснил, что случилось. На второй день парень привел с собой брата; стригой вновь его усыпил, обернулся девицей-красавицей, и история повторилась. На третий день, сам не зная, как быть, парень пошел на встречу один, и в пути за ним увязался пес. Когда стригой усыпил сельчанина, четвероногий защитник принялся лаять и кусаться — словом, горой стоял за человека, не подпускал к нему колдуна. Вот тогда-то стригой, разбудив парня, похвалил его и пса, после чего отблагодарил, как обещал: вдохнул ему в рот языки всех птиц и зверей мира, затем предупредил, что если сельчанин с кем-нибудь поделится секретом, то его ждет смерть.
Какое-то время жил наш герой припеваючи, только жена его молодая все время удивлялась тому, как он хорошо понимает, чего желают их домашние животные. Он все отнекивался, дескать, чутье такое! Но если упрямой женщине что-нибудь втемяшится в голову, тут уж пиши пропало. Так она его пилила, так изводила, что он был уже готов все рассказать. И вот однажды, пока рубил дрова, услышал ссору пса и петуха:
— Да что ты распелся, подушка расфуфыренная! Разве не видишь, хозяин вот-вот помрет?
— Тьфу, а мне-то что, коли он дурак? Позволил бабе взять над собой верх!
— Как?
— Ну сам-то посмотри: у меня двенадцать жен, и я их всех приструнил, а у него всего одна — и он не может с нею справиться. Встал бы, да взял кнут, да огрел бы ее по спине: «Что хочу, то и говорю!» — да и дело с концом!
Услышал это мужик и сделал, как подсказал петух.
С той поры любопытная жена к нему с расспросами больше не приставала.
И все-таки гораздо чаще стригои причиняют откровенное зло любому, кто с ними столкнется, потому что такова их природа. Живые стригои не чураются дневного света, но наиболее привольно чувствуют себя в ночи, а вот если идут по селу, то для своих козней выбирают дома с освещенными окнами, поэтому таковые надо прикрывать ставнями. Стригой не скован запретом на вход без приглашения, но если по какой-то причине ему не удастся найти дверь или иной способ попасть в дом, он будет звать, имитируя чей-то знакомый и родной голос, пока кто-нибудь не ответит, на свою беду: если не выждать третьего зова, этого хватит, чтобы онеметь или лишиться силы в ногах. Кстати, такова еще одна гипотеза относительно происхождения слова «стригой» — a striga по-румынски «кричать, звать».
В «Дракуле» Брэма Стокера дважды упоминается загадочная школа магии Шоломанса, расположенная в горах над Германштадтским озером. Руководит этой школой сам дьявол, «каждый десятый ученик по соглашению становится подручным своего инфернального учителя». Сам граф в ней тоже учился, «и не было такой науки в его время, которой бы он не превзошел»[26]. Что же это за школа?
Описание Стокера довольно точное с учетом двух нюансов: во-первых, конкретный «регламент» школы описывается по-разному в разных преданиях (хочется верить, читатель уже привык к внутренним противоречиям румынского фольклора), во-вторых, по-румынски она называется Шоломанцэ, или Школа соломонаров (шоломонаров).
Соломонары (по одной из версий, название произошло от имени царя Соломона, которого считали мудрецом и волшебником) в румынской фольклорной традиции — это колдуны, немного похожие на шаманов, но в строгом смысле слова ими не являющиеся. По преданию, соломонары способны управлять погодой: в основном они призывают или уводят прочь от полей тучи с градом. Они летают на балаурах, знают языки зверей и птиц, общаются с духами, читают книги на древних языках, а одну такую (написанную «по-соломонарски») даже носят с собой. Выглядят при этом совсем непохожими на ученых людей, скорее, наоборот: настоящий соломонар, как правило, одетый в рванье нечесаный попрошайка с безумным взглядом. Но боже упаси его обидеть или отказать в просьбе — за это он накажет не только проштрафившегося хозяина, но и всю деревню!
Как любой пеший странник, каждый соломонар носит при себе трайсту (сумку), а в ней спрятаны важнейшие инструменты колдовского ремесла: топор, чтобы раскалывать лед на озере и творить из него град; уздечка из березовой коры, чтобы управлять летающим балауром; било, чтобы призывать вынтоаселе (духов ветра), а с ними и грозу; и уже упомянутая «Соломонарская книга» со всеми премудростями колдовского ремесла.
Портрет Влада Цепеша, которого часто называют прототипом графа Дракулы
Этим премудростям соломонары обучаются в той самой волшебной школе, которая действительно находится под землей, и управляет ею дьявол (в некоторых преданиях он назван балауром, но это не меняет сути). Семь лет кандидаты в соломонары учат языки всех живых существ в мире, волшебные формулы, заклинания и прочие
Те, кто выдержал все испытания, выходят из подземной школы и сразу призывают балауров, которые своим дыханием замораживают озера. Уделом выпускников становятся скитания, нищенская одежда, простая еда и одиночество. Народ неизменно боялся соломонаров и говорил о них разное: этих колдунов считали то почти монахами, святыми и учеными, как минимум благочестивыми людьми, то грешниками, продавшими душу нечистому, который заплатил за нее властью над грозовыми тучами. При этом нет ни одного предания, легенды или сказки, где бы прямо и недвусмысленно говорилось о том, что соломонары занимались именно черной магией в традиционной для нее форме: воскрешали мертвецов, наводили порчу и т. д. Зло, исходящее от соломонара, неизменно было связано все с той же погодой (но, стоит признать, она представляла собой весьма эффективное орудие).
После смерти соломонара надо было обязательно исполнить особый обряд, чтобы он не превратился в стригоя (на этом этапе уже можно заметить, что вероятность стать стригоем была выше у тех людей, которые хоть как-то соприкасались с потусторонним миром и его обитателями). Любопытно, что приметы, позволяющие предсказать, что младенец вырастет и станет соломонаром, отчасти совпадают со стригойскими: рождение «в шапочке» и с хвостиком.
Если какой-нибудь соломонар грозил селу потопом, простые люди могли обратиться за помощью к контрасоломонару — бывшему колдуну, который жил обычной жизнью, но сохранил все знания и кое-какие навыки. Считалось даже, что контрасоломонары могущественнее, потому что им известны все тайны соломонаров, да и опыта, как правило, намного больше, чем у какого-нибудь молодого и дерзкого выскочки. Контрасоломонар мог остановить приблизившийся к селу вихрь, бросив нож точно в середину. Если это удавалось, то лезвие рассекало сердце балаура, и тот падал замертво вместе с оседлавшим его соломонаром. А еще контрасоломонар мог взять в руку что-то железное, перекрестить сгустившиеся тучи и сказать:
В другой версии заговора фигурирует не крест (crucea), а било (toaca). Смысл от этого не меняется — как уже было сказано ранее, звук била считался очистительным, изгоняющим нечистую силу, то есть действовал аналогично кресту.
Название «соломонар» появилось в Средние века, однако колдуны существовали раньше. Согласно распространенной версии, у соломонарского ордена по-настоящему древняя история, уходящая корнями во времена гето-даков, предшествующие римскому завоеванию: когда-то их предшественники назывались капнобатами и были кастой фракийских жрецов.
Вернемся к цитате из «Дракулы». Верна ли она? Касательно школы — в целом да, но граф вряд ли в ней учился: родословная не та, да и специализация, скажем так, совсем другая. Да и к чему стригою магия? Он сам по себе совершенно магическое существо.
По отдельности фрагменты соломонарских преданий выглядят похожими на аналогичные феномены, существующие в других культурах, как европейских, так и азиатских: например, в китайской мифологии царь драконов Лун-Ван еще и заведует облаками и дождями. С одной стороны, погодная магия как таковая совсем не уникальна для Румынии, а с другой — соломонар как комплексное явление выглядит довольно необычно, ему трудно подыскать аналоги. И все же они есть: в послании «О граде и громе» (815) епископ Агобард Лионский осуждает еретиков, занимающихся именно такой магией, называя их
Цыган. Фотография Леопольда Адлера
Рассмотрим подробнее тех самых кэлушаров, которые, как уже упоминалось, способны исцелять женщин, чьи жизненные силы выпил збурэтор, и в период Русальной (Троицкой) недели исполняют танец под названием кэлуш, противодействующий коварным иеле.
Вновь обратимся к «Описанию Молдавии»:
Помимо таких танцев, затеваемых на торжествах, имеются и другого рода, суеверного, требующего нечетного числа танцоров — семь, девять и одиннадцать. Их называют кэлушарь (Caluczeri), и они собираются один раз в году, одетые в женские платья: на голову возлагают венок, сплетенный из листвы полыни и отдельных цветов; они подражают женским голосам, чтобы их не опознали, и свои лица скрывают за белой тканью. Каждый держит в руке обнаженный меч, способный мигом пронзить любого простолюдина, дерзнувшего отодвинуть с лица покрывало. Ибо такая привилегия дарована им древним обычаем, так что и обвинить их в убийстве по той же причине невозможно. Вожак группы именуется старицей (Staricza), второй [в ней] — примичер (Primicerius), чья обязанность в том, чтобы вызнать, какого рода танец хочет исполнить старица, и тайком сообщить о том товарищам, чтобы люди не узнали названия танца раньше, чем его увидят воочию. У них же более сотни различных тактов и составленных по ним танцев — иные из них столь искусны, что кажется — танцоры едва касаются земли, как бы летая в воздухе. Так, танцуя и прыгая, они непрерывно выполняют свою работу в течение десяти дней в промежутке между Вознесением Иисуса Христа (assumtionis Iesu Christi) и празднованием Пятидесятницы (Pentecostes), объезжая все города и села. Все это время они спят лишь под кровом какой-нибудь церкви и верят, что, если бы они ночевали в ином месте, на них сразу бы напали старухи, которых называют фрумоасе (frumosos). Далее, если одной группе кэлушар случится встретить в пути другую, им предстоит биться, и побежденные уступают дорогу победителям, а при заключении условий мира первые должны признать себя ниже второй группы на девятилетний срок. Ежели кого-либо убьют в подобной схватке, никого не предают суду, и судья даже не станет расследовать, кто это был. Кого однажды приняли в группу, обязан разъезжать с ней каждый год в течение девяти лет: про того, кто этим пренебрежет, говорят, что им овладеет злой дух и его замучают фрумоасе. Суверные люди приписывают им способность изгонять застарелые болезни. Исцеление же происходит таким образом. После того как больной лег наземь, они начинают пляску, а в установленный момент заговора по очереди наступают на страдальца — от головы до ног; затем шепчут ему на ухо особо подобранные слова, а болезни велят выйти. Если три дня повторять это трижды, чаще всего успех обеспечен и тяжелейшие недуги, исстари осмеивающие умение опытнейших лекарей, таким способом легко изгоняются. Так сильна вера даже в суевериях[27].
Тудор Памфиле описывает кэлушаров подробнее, уделяя внимание региональным различиям, деталям ритуального костюма и разновидностям танца. В частности, он упоминает о жезле с вырезанной из дерева головой коня, о сумке с девятью растениями по количеству иеле — правда, не указывает все девять («бузина, любисток, бархатцы, чеснок, полынь и т. д.»), о биче из ивовых ветвей длиной в три-четыре метра, сплетенном в начале Русальной недели[28].
У кэлушаров, согласно Памфиле, двенадцать танцев и двадцать одна танцевальная фигура. Три танца предназначены для женщин, «заболевших от тоски», называются они сбэтута, сэрита и чокана. Они могут исполняться и для исцеления мужчины или ребенка, но немного меняются роли отдельных кэлушаров — двое из них должны стоять у головы и ног больного, — и добавляются действия, не предусмотренные первым сценарием. Есть также танцы урсул («медведь») и чоара («ворона»), остальные не имеют особых названий.
Кэлушары. Фотография Костики Акцинте
По поводу происхождения кэлушаров и кэлуша существуют разные мнения. Наличие похожих феноменов в Португалии (pauliteiros de Miranda) и Великобритании (Morrice Dance) подтолкнуло некоторых авторов искать общие корни этих танцевальных традиций в римском наследии всех трех стран. В то же время в коммунистической Румынии продвигалась идея о том, что кэлуш — обычай дакских (фракийских) времен, связанный с почитанием некоего божества с лошадиной головой. У обеих теорий нет достаточного документального подтверждения, и происхождение кэлуша остается туманным.
Самоотверженная деятельность братства кэлушаров на протяжении долгого времени означала, что из-за близости к потустороннему миру их не допускали к причастию на протяжении трех лет после ритуальных танцев. Но в конце концов церковь с ними смирилась, а к настоящему времени сакральный танец кэлуш уже давно исполняется на сцене — в частности, еще в советское время это был один из номеров известного молдавского танцевального ансамбля «Жок».
Балаур
Балаур наряду со своим вечным противником Фэт-Фрумосом — один из самых популярных персонажей румынских сказок, и почти наверняка человек, который в детстве прочитал хоть одну, запомнил именно его, поскольку мы вообще склонны хорошо помнить драконов. Кажется, что с этим существом все ясно без всяких объяснений, но на самом деле балаур не так прост.
С одной стороны, в сказках он действительно чаще всего выглядит как дракон: колоссальных размеров рептилия, иногда с семью головами, обитающая нередко у воды и терроризирующая окрестные села и даже города, которые вынуждены жертвовать балауру юношей и девушек, чтобы не умереть от жажды. Таков расклад, при котором какой-нибудь герой — упомянутый Фэт-Фрумос в одной из своих ипостасей — его убивает. В этом контексте известный румынский этнолог и фольклорист Тудор Памфиле отмечает сходство балаура с древнегреческой ламией[29]. Стоит уточнить (поскольку образ ламии популяризирован в основном как схожий с ведьмой), что речь идет о «чудовище огромной величины, которое одни называли Ламией, а другие — Сибаридой», обитавшем в пещере на горе Корфида. Каждый день оно воровало людей и скот, вследствие чего местные жители приноровились подкармливать его человеческими жертвами. Очередной должен был стать Алкионей, сын Диома и Меганиры, но герой Еврибат, сын Евфема из рода Аксия, его спас, сбросив Ламию-Сибариду со скалы, вследствие чего она превратилась в родник[30]. И да, с балаурами в некоторых сказках тоже так бывает!
Ламия в книге 1658 года «История четырехногих зверей и змеев»
Тудор Памфиле также систематизировал балауров по местам обитания: водные, сухопутные и воздушные. При этом второй и третий виды рептилий все равно тянет к воде: сухопутные балауры обитают в темных, сырых оврагах, а воздушные связаны с грозами. Они еще называются «алэ» или «халэ» (ală, hală — архаичный румынский синоним как для «монстра» или просто «сверхъестественного существа», так и для «вихря, урагана»; возможно, это слово с точки зрения этимологии восходит к греческому χαλάζι — «град»). Говорят, халэ рождаются из людей очень злых и с нечистой совестью, которые ложатся спать во время грозы и видят дурные сны. Душа спящего превращается в халэ и улетает в небо, где находит вторую такую же, и они начинают драться, разрушая все подряд. Они выдергивают с корнем деревья, разносят постройки, хватают живое и неживое, чтобы забросить куда-нибудь подальше; они управляют громом и молнией, вызывают град. Тот факт, что халэ напрямую связаны с грозами, порождает красивое следствие: радуга — это не что иное, как
Уничтожение Левиафана. Гюстав Доре. 1865
Балаур в представлении Генри Джастиса Форда. Иллюстрация к «Фиолетовой книге сказок» Эндрю Лэнга
Вспомнив соломонаров из предыдущей главы, уточним: они летают не просто на балаурах, а именно на халэ. Говорят, один такой соломонар выманил из глубокого озера змея, оседлал его и улетел в далекий Иерусалим. В румынской исторической области Хацег (Țara Hațegului) верили, что только благодаря соломонарам не идет град всякий раз, как небо покрывается тучами, ведь эти тучи и есть балауры.
Таким образом, балаур — или Лаур-Балаур, как его называют в некоторых сказках, — не просто ползучий гад с крыльями, несколькими головами и неумеренным аппетитом, а существо довольно многоликое, явно состоящее в родстве с Ёрмунгандом, Уроборосом, а может, даже Левиафаном.
Змей
Змей — довольно популярный персонаж румынских сказок, которого часто путают с балауром и збурэтором, и время от времени исследователи фольклора даже не удостаивают его отдельной статьи в словаре.
Румынский змей (в сказках он чаще всего присутствует в единственном экземпляре и потому обзаводится заглавной буквой, но это все же имя нарицательное) — человекоподобное существо, всегда наделенное неимоверной физической силой и нередко великанского роста, вовлеченное в конфликт с Фэт-Фрумосом или каким-нибудь другим героем. Время от времени змей может принимать облик огненного вихря. В двуногом облике у змея на челе может блистать невиданный самоцвет; еще у монстра есть хвост, а тело покрыто чешуей. Змеи владеют вещими конями и разными волшебными предметами, но сами предпочитают воевать с буздуганом (палицей) в руках, что, по мнению некоторых исследователей фольклора, указывает на их связь с духами плодородия. Обитают змеи в потустороннем мире, где в блистающих палатах держат в плену украденных девушек, за которыми и приходят, как правило, герои. Если у змея есть семья, то обычно она подразумевает маму, то есть змеоайку, что можно буквально перевести как «змеюка».
Змеоайка в представлении Генри Джастиса Форда. Иллюстрация к «Фиолетовой книге сказок» Эндрю Лэнга
В целом змеи — существа хтонические. Нетрудно заметить, что слово zmeu имеет славянское происхождение, и можно даже процитировать строки Николая Гумилева, которые вы наверняка тоже вспомнили:
Поверья о змеях, збурэторах и балаурах часто пересекаются: где-то считают, что обычный ползучий гад, не видевший человека семь лет (или дольше, вплоть до ста), сперва теряет хвост, потом превращается в балаура или змея. Рассказывают также, что осенью в так называемый Змеиный день змеи сплетаются в тугие клубки и покрываются пеной, из которой рождается волшебный камень. Та змея, которая его проглотит перед тем, как уйти в спячку, станет волшебным змеем (отметим, что по-румынски здесь было бы два разных слова — șarpe и zmeu).
Любопытный факт: в сказке «Иляна Сынзяна» героиня в целом повторяет путь итальянской принцессы Фантагиро, только вот испытывать ее с целью выяснить, какого пола этот славный воин, будет змеоайка, а потенциальным женихом — змей. Но ничего у них не выйдет.
Маястра
Маястра — румынский эквивалент жар-птицы или феникса. В сказках маястра выступает в роли посланницы зын, царицы птиц, обитающей в потустороннем мире, чьи пределы она редко покидает. Она отличается поразительной красотой и излучает небесное, божественное сияние, а от ее пения к людям возвращается молодость. Кроме того, маястра может предсказывать будущее и чувствовать истинные душевные порывы смертных.
Принимая во внимание роль маястры как повелительницы птиц, можно сравнить ее не только со славянской жар-птицей или архетипическим фениксом, но и с симургом, царем всех пернатых из иранской мифологии, известным в том числе благодаря философской поэме суфийского мистика Аттара «Логика птиц». Как и симург, маястра — вещая птица, символизирующая благодать и справедливость, воздающая герою по заслугам.
Птица Симург, иллюстрация к поэме «Шахнаме»
Кстати, серия скульптур «Птица в пространстве» Константина Брынкушь (Бранкузи) во многом опирается именно на образ маястры, одновременно птицы и зыны, хотя в более поздних — и более абстрактных — версиях скульптор пытался передать уже не облик волшебного существа, но ощущение полета.
Пажура
Если заглянуть в «Румыно-русский словарь», то слово pajură в нем переводится как «беркут», то есть самая крупная разновидность орла. Но этнолог Ромулус Вулкэнеску считал, что реальный беркут и мифическая пажура друг с другом не связаны и даже тот факт, что у пажуры могут быть две головы, как у геральдического орла, тоже всего лишь совпадение[31]. Исследовательница фольклора Елена Никулицэ-Воронка также утверждает, что пажура «еще больше, чем орел», тем самым подчеркивая, что это разные птицы.
Пажура, в отличие от маястры, существо демоническое, очень опасное, пусть и не всегда злое. Она летает очень быстро, ни один всадник не может за ней угнаться, и потому именно ей отведена роль посланника и курьера: пажура доставляет сообщения зын, демонов и их приспешников, а также ворует девушек по поручению змеев. Так или иначе, эта птица всегда связана с коварными, темными созданиями.
Обитает пажура в Седых горах. Она никогда не стареет, потому что каждые тридцать лет купается в живой воде, получая тем самым вечную молодость. Как отмечает Вулкэнеску, после проникновения в мифологию христианских элементов пажура стала купаться в водах реки Иордан. Помимо впечатляющей физической силы эта птица наделена также кое-какими магическими способностями: она может менять как собственный облик, так и чей-то чужой. Елена Никулицэ-Воронка включила в свой труд о румынских обычаях короткую сказку «Явор и хмель»[32], в которой сперва пажура с телом балаура (!) и крыльями, полюбив смертного, рожает от него сына, очень смышленого и отважного. Повзрослев, сын приводит домой невесту из смертных, перед этим взяв с матери честное слово, что ее не съедят. Как водится, свекровь испытывает к невестке сильную неприязнь, и после нескольких провалившихся попыток подловить девушку на невыполнении просьб и неуважении к пажуре молодая пара решает сбежать в мир людей, где им будет спокойнее. Во время побега они, чтобы обмануть преследователей, превращаются сперва в двух синиц, потом в двух мельников с мешками муки, но когда в погоню отправляется сама пажура, которую магией не обманешь, ее сын-полукровка обращает свою молодую жену в явор, а сам оборачивается хмелем, своими побегами оплетающим дерево целиком, вследствие чего разъяренная мать не может сожрать невестку, не навредив сыну. Увидев такую самоотверженную любовь, она смягчается и наконец-то благословляет пару от чистого сердца, отпускает на все четыре стороны, а сама возвращается в потусторонний мир.
С оборотнями в румынском фольклоре приблизительно та же самая проблема, что и со стригоями: существует множество преданий, которые пересекаются друг с другом и с рассказами о других сверхъестественных существах, иногда совпадая лишь чуть-чуть, иногда полностью, и несколько терминов с региональной спецификой, усугубляющих путаницу. Попытка хоть как-то систематизировать это буйство мифологических стихий сродни стараниям выпить море, поэтому предложенная типология не претендует на абсолютную истину, а отличается значительной долей условности.
Иными словами, из всех румынских оборотней выделим три формы, которые встречаются чаще всего, хотя описаны они в разных источниках на свой лад: приколич, триколич и вырколак.
Приколич, согласно преданиям, распространенным в румынской Молдове, Мунтении, Олтении и Трансильвании, — это человек, который превращается в пса или волка, потому что ему такую судьбу наворожили урситоаре или потому что он был проклят. Приколичи бродят вместе со стаями обычных волков, пока не иссякнет проклятие, и говорят, что стая, в которой есть такая тварь, практически неуловима и очень жестока по отношению к людям.
Приколичем может стать седьмой или девятый ребенок в семье, дитя союза близких родственников или внебрачное, а также рожденное с каким-нибудь необычным физическим признаком, особенно «в шапочке», «в рубашке», с волосами или с хвостом. Еще приколичем станет тот, кто выпил — добровольно или вследствие чужого злого умысла — волчью мочу.
Особая разновидность приколича — восставшая из могилы неправедная душа, которая способна бесчинствовать в окрестностях кладбища в волчьем облике столь же успешно, как и настоящий зверь.
Конкретный способ превращения в пса или волка может быть разным: иногда несчастный оборотень сам не понимает, что с ним происходит, потому что превращается ночью, во сне, и уходит из дома, чтобы проявить свирепую волчью натуру где-то еще, после чего возвращается не замеченным домашними. В других случаях приколич, ощущая волчий зов, прячется там, где его никто не увидит, и трижды кувыркается. Чтобы снова стать человеком, как правило, необходимо повторить ту же процедуру. Считается, что большинство приколичей, выражаясь современным языком, вменяемы (насколько вообще можно говорить о свободе воли и осознанности поведения в том случае, когда судьба человека предрешена с первого дня его жизни).
Приколича невозможно расколдовать, его можно только убить. Самый сложный этап в этом смысле — выследить и ранить оборотня в волчьем облике, потому что он, как правило, даже после легкой раны превращается в человека.
Согласно некоторым преданиям, приколич-волк всегда белого цвета.
Что касается триколича, то нередко этот термин употребляется как синоним первой разновидности оборотней или же в таком контексте, что разница между триколичем и приколичем неясна. Например, Дмитрий Кантемир пишет в «Описании Молдавии», что триколич — «то же, что у французов Loup-garou [оборотень]: по поверью, он чародейством может обращать людей в волков и других прожорливых зверей, придавая им такой норов, что они нападают на людей и стада и терзают их»[33]. Но есть и другая версия, согласно которой триколич — дитя союза между человеком и демоном-волком или волчицей, наполовину зверь, не умеющий превращаться и обреченный всю жизнь странствовать со стаей. Впрочем, он действительно способен чародейством — то есть укусом — превратить в оборотня не только мужчину или женщину, но и, например, жеребенка, который потом перекусает и погубит весь табун. Кстати говоря, губительное воздействие приколичей и триколичей было связано не только с тем, что они кусали и пожирали все, что не успевало удрать, но и с тем, что оборотни считались разносчиками всякой заразы, как и стригои.
Волки, преследующие Соль и Мани. Джон Доллман. 1909
Но о каком волке-демоне речь в предыдущем абзаце? О третьей разновидности оборотней — так называемом вырколаке. Вырколаки могут получиться либо каким-то из ранее перечисленных способов (из некрещеных и/или внебрачных детей, а также детей, рожденных от близкородственных связей и т. д.), либо «просто так» в результате нарушения запрета на прядение в установленные дни (например, во вторник). «Живой» вырколак не превращается в волка в физическом смысле, зло творит лишь его душа, отделяясь от тела во сне. По нитям, спряденным в запретное время, вырколаки поднимаются из пустоты и взбираются на небо, где пожирают луну, солнце или звезды. Во избежание непоправимого катаклизма такие нити следует порвать, а лучше всего, конечно, не нарушать сакральные запреты.
Знамя даков с головой волка и телом змеи. Колонна Траяна
Похожие на румынских вырколаков волки-демоны есть в других культурах: например, варги Сколль и Хати у скандинавов. Отметим также, что образ волка в Румынии пользуется особой популярностью с очень давних времен: еще в эпоху даков существовало боевое знамя в виде полой волчьей головы из металла, которая издавала на ветру воющие звуки, пугая врагов. Это знамя также называют «драконом», поскольку у волчьей головы было продолжение в виде змеиного тела. Изображения «дракона» неоднократно встречаются на Колонне Траяна.
Домашний змей
Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Если в летний день войти в дом с глинобитными стенами и в полной тишине прислушаться, не раздастся ли какой-нибудь необычный звук, можно услышать еле уловимое тиканье, как будто кто-то забыл в комнате карманные часы. По преданию, это тикает сверхъестественное существо, у которого много названий: шарпеле касей — домашний змей, домашняя штима, домашние часы (речь, конечно, не про механизм) и часы смерти.
Домашний змей выглядит как обычный змей, только белого цвета, поскольку обитает он в тех местах, куда не проникает солнечный свет, — в основном в пустотах внутри стен. Он добрый, не кусается, и его смерть приносит дому несчастье. В Трансильвании говорят, что удача отдельно взятого дома целиком и полностью зависит от его змея и убить его было бы преступлением.
У каждого дома есть свой змей, но кое-где верят, что особый змей имеется у каждого жильца и вместе с жильцом это существо умирает. А главный змей живет до тех пор, пока не снесут сам дом. Если случается так, что змей покидает дом, значит, скоро там многие умрут и строение останется пустым. Взрослые его, как правило, не замечают, а вот детям он показывается охотно и даже развлекает малышей время от времени.
В уезде Дорохой верят, что если домашние часы тикают под полом или где-то между окнами, то это ничего не предвещает, а вот если тиканье раздается вблизи двери, то кому-то суждено вскоре покинуть дом (умереть).
Тудор Памфиле отмечает, что в Буковине кое-где верят, будто у каждого человека есть штима, дух-покровитель, который принимает облик жабы. И если кто-то убьет эту жабу, то и человеку придет конец.
Домашний змей — по сути, домовой, и у западных славян такой облик домашнего божества отнюдь не редкость. Например, у чехов есть had hospodáříček, змей-хранитель дома. Литовцы и вовсе считали ужей священными, говорили, что «при виде мертвого ужа и солнце плачет». Практически везде верят, что если обращаться с домовым уважительно, то он принесет удачу или по меньшей мере не будет вредить; ну а если поступить наоборот — пеняйте на себя. Загадочная особенность румынского шарпеле касей вовсе не в том, что он пресмыкающееся, а в том, что он тикает, перенимая функции кукушки, отсчитывающей оставшееся время жизни.
Трудно сказать с уверенностью, откуда «приполз» в традиционный румынский дом шарпеле касей, но отметим, что в Древнем Риме дух-покровитель некоего места — genius loci — имел как раз змеиный облик.
Древнеримский ларарий (алтарь для поклонения домашним ларам) с изображением змеи
Спиридуш
Спиридуш или спиритуш — сверхъестественное существо (кое-где его прямо называют нечистым или чертом), которое способно как являться во плоти, так и вселяться в какое-нибудь другое создание. Спиридуш приносит удачу хозяину того дома, в котором обитает. В уезде Арджещ верят, что с его помощью можно даже изменить предначертанное урситоаре.
Появляется спиридуш из брошенного курицей яйца, которое надо, по одной из версий, сорок дней носить под мышкой. Цыпленка, который появится на свет, помещают в новую красную миску, засыпанную луковой шелухой. Когда хозяин спиридуша умирает, существо продают за символическую сумму. В Буковине предлагают еще один способ получения такого сверхъестественного помощника: желающий его обрести должен девять дней до Пасхи носить под мышкой первое яйцо, которое снесет черная курица, а когда во время воскресной литургии провозгласят «Христос воскресе!», тихонько прибавить: «И мой тоже воскрес!» Из яйца вылупится спиридуш, который обеспечит хозяину богатство при жизни, а после смерти… вы же догадались, что случится с его душой?
Румынские жилища в Трансильвании. Из рисунков Адриана и Марианны Стокс
Есть и те, кто считает, что необходимо девять месяцев носить под мышкой яйцо, чтобы из него вылупился нечистый, который будет служить заклинателю всю жизнь. По преданию, это существо опасно, лишь когда ему не поручают никакую работу.
В Буковине еще верят, что брошенное курицей очень маленькое яйцо может быть тем, которое она снесла после того, как ее топтал сам дьявол. Такое яйцо надо аккуратно обложить угольками и подождать, пока из него вылупится чертик со змеиной мордой.
Рассказывают, в буковинском селе Добрэноць жила-была одна бедная вдова с шестью детьми. Взяла она брошенное яйцо и девять дней и ночей грела его под мышкой: не мылась, не молилась, про Господа даже не вспоминала. На девятый день вылупился цыпленок и спросил:
— Хозяйка, что тебе притащить?
Она и сказала: денег.
Он всю ночь таскал ей монеты, пока она не сказала, дескать, хватит. На следующее утро она поехала с ним в соседнее село и там обменяла на обычную курицу. Так вдова избавилась от спиридуша и осталась при деньгах.
Но жила неподалеку еще одна несчастная женщина, у которой тоже было много детей, и она принялась упрашивать односельчанку, чтобы та посвятила ее в тайну своего внезапного обогащения. Плакала она, умоляла, и в конце концов первая женщина объяснила все про брошенное яйцо, про то, что нельзя ни мыться, ни молиться, ни вспоминать про Господа и что цыпленок исполнит любое желание. Проносила вторая вдова яйцо восемь дней, да и лопнуло ее терпение: видать, подумала она, кума все соврала! Это ж надо было такое придумать! Да и бросила яйцо в мусорную кучу.
Наутро еще одна женщина шла мимо кучи и услышала, что там пищит цыпленок.
— Бедняжка! — сказала она. — Видать, отстал от квочки, промок и замерз. Возьму-ка я его домой.
В полночь в комнате раздался голос:
— Хозяйка, хозяйка, что тебе притащить?
Женщина промолчала, зная, что дома никого нет. Цыпленок спросил еще и еще раз, и тогда хозяйка в сердцах ответила:
— Говна притащи!
И заснула опять. Утром оказалось, что комната вся в нечистотах, так что даже выйти из дома удалось с большим трудом. Еле выбравшись, хозяйка побежала к попу, и тот спросил — может, собака или кошка пробрались внутрь, нагадили? Женщина вспомнила про цыпленка, и поп сказал:
— Ох, неладно что-то с твоим цыпленком…
Собрали хворост колючий, посадили цыпленка под него, подожгли. Все село стояло кругом с топорами и цепами и ждало, что выскочит из огня — да хоть муха, — чтобы его прикончить. Но ничего не выскочило. Когда пламя утихло, остался только пепел, который высыпали в такую глубокую яму, что до дна и самой длинной палкой не достать.
— Это был не цыпленок, — заявил тогда поп. — Это был сам черт.
Есть, однако, и такое поверье: спиридуш не существо, а монета, которая обладает свойством притягивать к себе другие, настоящие деньги. Или не отпускать их от хозяина. Если взять денежку у того, кто владеет спиридушем, когда доберешься до дома, окажется, что в карманах пусто. Хозяин спиридуша, конечно, потом поплатится за все, но простым смертным-то как быть? В Буковине такая монета-спиридуш называется «анклуз», и там говорят, что чеканят такие монеты демоны, появившиеся на свет из брошенных яиц.
Или же делают анклуз следующим образом: колдунья собирает воду из девяти колодцев, потом кладет в нее обычную, чистую монету, читает заговор и в конце концов говорит, что вместе с этой монетой отдает такому-то и нечистого, чтобы тот ему служил до конца дней. Хозяин монеты должен положить ее под пятку и девять дней не мыться, не кланяться и ни с кем не разговаривать. Анклуз, вопреки тому, что говорят про монеты-спиридуши в других частях Румынии, не приманивает деньги: он просто возвращается в родной карман, будучи потраченным. Впрочем, и здесь не обойтись без уточнений: кое-кто верит, что анклуз все же притягивает другие монеты, если они сделаны из того же металла, что и он сам. Говорят, один торговец в Сирете наменял денег и все сложил в один узелок, а как развязал его, то выяснилось, что бумажные и медные на месте, а серебро исчезло, хоть никто к нему не прикасался. Видать, не повезло торговцу — попалась ему зачарованная монета, к хозяину вернулась, да и увела за собой те серебряные денежки, что рядом лежали.
Этимологически слово «спиридуш» обычно связывают с латинским spiritus («душа, дух»), хотя в контексте монет можно вспомнить о том, что был когда-то один фракийский царь, который чеканил собственные монеты, — и звали этого царя Спарадок. Впрочем, народная этимология не объясняет, каким образом в монеты вселились черти.
Стафия
Стафия — так в Румынии называют дух покойника, который остается прикованным к тому месту, где расстался с жизнью, и превращается в некотором смысле в его хранителя или — если речь идет про водоем — в штиму. Очень важен тот факт, что душа может расстаться с телом при разных обстоятельствах, соответственно, итогом будут разные стафии. Особое место среди них занимают призраки тех людей, которых целенаправленно принесли в жертву.
Самая знаменитая румынская история в этом контексте — легенда о мастере Маноле, который вместе с другими каменщиками никак не мог возвести на берегу реки Арджеш стены будущего одноименного монастыря: все построенное днем разваливалось ночью. Так продолжалось до той поры, пока ему не приснился вещий сон: мастерам надлежало замуровать в стену ту жену, сестру, подругу, дочь, которая первой придет утром с завтраком. Конечно, первой пришла молодая и беременная жена самого Маноле. Он не сумел воспротивиться пророчеству, да и сам ненадолго пережил жену: мастера былых времен, соорудившие нечто уникальное, редко жили долго и счастливо, а то вдруг им пришло бы в голову повторить чудесный храм, но уже под эгидой другого владыки? Подробнее этот миф описан во второй главе.
Так или иначе, живая душа, плоть и кровь в основании какого-нибудь грандиозного строительства — популярное суеверие, уходящее корнями в подлинные, а не символические жертвоприношения вроде современного разбивания бутылки о борт нового корабля. Бывает, в фундаменте нового дома заживо закапывали петуха, но случалось и по-другому. Обычай никак нельзя назвать специфически румынским. Помимо истории с монастырем Арджеш можно упомянуть про крепость Дева, которую строил венгр Кемювеш Келемен, потерявший в итоге жену и сына, и про албанскую крепость Розафа, где три брата пожертвовали сестрой; и это лишь два примера из множества. Поэт Василе Александри, автор поэтической версии легенды о мастере Маноле, рассказывает про еще один древний обычай: воровство тени. По его словам, каменщик украдкой измеряет чью-то тень с помощью тростинки или веревки, а потом бросает ее в фундамент. Через сорок дней тот человек, чью тень измерили и забрали, умирает, а его душа превращается в стафию — незримого хранителя и защитника здания. При этом тень могут похоронить в фундаменте и случайно, с аналогичными последствиями.
Тудор Памфиле уточняет, что схожий обычай есть у македонцев: в фундаменте нового дома нужно оставить чей-то отпечаток стопы. И да, этот человек тоже через сорок дней умрет, чтобы превратиться в духа-хранителя, без которого ни одно строение не продержится долго.
Любопытный момент: первый кандидат на то, чтобы стать жертвой во имя еще не возведенных стен, — мужчина по имени Опря или Стан или женщина по имени Стана. Имя Опря созвучно с глаголом a opri, то есть «остановить», а Стан/Стана — имена славянского происхождения, имеющие тот же смысл. Считается, что призраки таких людей будут особенно эффективны в том, чтобы не подпускать нечистую силу к жителям дома или прихожанам храма.
Итак, стафия (а также умбра или фантазма) — привидение, обреченное бродить вокруг строения и защищать его от других духов, жаждущих его уничтожить или причинить вред обитателям. Сами по себе стафии не опасны, они просто пугают неподготовленного человека. А как быть с призраками людей, которые были убиты, а не принесены в жертву? Их называют по-разному: ведений, арэтэрь, нэлучь и т. д. Вот они-то могут навредить, потому что от живого человека у них лишь облик, а внутри — дьявольская сила и дьявольская же воля.
У ворот румынского дома. Фотография из альбома «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Если маястра и пажура при всех своих волшебных качествах с точки зрения облика выглядят обычно как птицы, то со згрипцором и его женской версией згрипцороайкой все обстоит намного сложнее. «Румыно-русский словарь» подсказывает варианты «орел» (в том числе двуглавый), «хищник» и «гриф» (с пометкой «в сказках»). Згрипцороайка — «самка орла», «ведьма», «злюка» и «мегера». Ни один из этих вариантов ничего не объясняет и сказочной истине не соответствует. Путаница усугубляется тем фактом, что иногда слова «згрипцор» и «пажура» оказываются взаимозаменяемыми.
Изображение згрипцора на серебряном перстне (Средние века)
http://clasate.cimec.ro
Ромулус Вулкэнеску собрал разные варианты згрипцоров, опираясь на их сохранившиеся изображения на предметах домашнего обихода и фресках: тело у этого существа может быть змеиным, четвероногим, птичьим; голова — иногда птичьей (причем похожей как на голову ястреба, так и на голову какой-нибудь домашней птицы), а иногда человечьей; у него заостренные уши, перья, длинный хвост, который оканчивается змеиной головой, внушительные когти хищника… Одним словом, згрипцор — это химера, у которой нет стандартного, общепризнанного облика. Как пишет Вулкэнеску, внешний вид згрипцора — «инфернальный, абсурдный, странный», он плод буйного воображения, которое не страшится несообразностей и сочетания несочетаемого[34].
Возвращаясь к теме сотворения человека, отметим интересный нюанс: согласно румынским преданиям, человеческое жилище придумал темный демиург, дьявол. Однако в его архитектурный план закралась досадная ошибка, связанная, видимо, с недостатком опыта: первый дом в истории нашего мира не имел окон, и поэтому внутри было очень темно. Дьявол подошел к решению проблемы нетривиально и попытался наполнить жилье светом, таская последний при помощи мешка; нетрудно догадаться, что даже в условиях, близких к космогоническому хаосу, где возможно абсолютно все, попытка не привела к успеху. Тогда светлый демиург попросил отдать дом ему, дескать, он знает, что надо делать.
Он действительно знал: он прорубил в стенах окна, а оконные рамы уподобил кресту, и с той поры темный демиург не может просто так попасть внутрь собственного творения, хотя очень стремится.
Итак, центр мира — центр жизни румынского крестьянина, который постоянно пребывает в шаге от сверхъестественного, одновременно остерегается его и старается воспользоваться теми благами, которое оно может предоставить, — это
Традиционное румынское жилище
Прежде всего
Печь в традиционном глинобитном доме
Следующее место сосредоточения магической силы —
Под
Детская кроватка с традиционным орнаментом
Деревянные троицы. Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
За пределами дома находились другие места, наделенные особым — магическим — значением, иногда благоприятным для человека, но чаще подразумевающим какую-то опасность. Непосредственно за порогом она не была выражена так уж отчетливо, потому что между жилищем и настоящим внешним миром простирался срединный, сельский мир. А вот за пределами села начиналась
Из мест, которые находились за пределами дома/села и представляли определенную опасность для человека, отметим напоследок
Мельницы. Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Итак, даже очень краткая характеристика материального мира, в котором испокон веков жил румынский крестьянин, позволяет составить некоторое представление о том, насколько его жизнь была насыщена магией. А ведь помимо мест и предметов, имеющих символическое, сакральное значение, существовали растения, животные, феномены природы — все это запечатлелось в народной памяти и породило огромное количество ритуалов, как повседневных, так и праздничных. О некоторых из них пойдет речь далее.
Из всех растений, которые произрастают в Румынии, мандрагора безусловно лидирует с точки зрения колдовской значимости, и это сподвигло Мирчу Элиаде назвать эссе, посвященное ей, «Культ мандрагоры в Румынии». Воистину, если какое-то растение и заслуживает культового статуса, то именно она.
Но в основе культа мандрагоры лежит… забавный лексический обман. Современные словари объясняют без всякой двусмысленности: mătrăgună — это белладонна (красавка), а не мандрагора. Если обратиться к более старым источникам (например, к толковому словарю 1929 года под редакцией Лазаря Шэиняну), они окажутся не столь категоричны и предложат для того же слова два значения: белладонна и мандрагора. Как же такое стало возможно?..
Изображение мандрагоры с человекообразным корнем в издании «Гравюры по истории растений» (1701)
Разгадка проста: подлинная, не фантастическая мандрагора в Румынии, как и во многих других странах Европы, относительно далеких от Средиземноморья, не растет. Зато в изобилии растет белладонна, которая входит в то же семейство пасленовых и имеет схожие свойства, хотя и несколько отличается по внешнему виду. Именно поэтому в народной ботанике одно растение исподволь подменили другим, сохранив волшебные функции, вследствие чего культ «мандрагоры» продолжал развиваться веками без особых проблем не только среди румын, но и среди чехов, поляков, украинцев.
Корень мандрагоры используется и в целительстве, и в любовной магии, и в вопросах улучшения финансового благополучия. Его можно обратить и во зло, все зависит от воли и мастерства колдуна или колдуньи. Так или иначе, сперва корень надо выкопать.
Согласно поверьям, мандрагора растет в глухих лесах — там, где не слышно пения петухов из окрестных сел, — поэтому знахарки сперва ее отыскивают и повязывают на верхнюю часть растения красную ленту, а после рано утром отправляются выкапывать корень. Когда они уходят из села, никто не должен их заметить — ни человек, ни какое-то другое живое существо, — иначе собранная мандрагора потеряет магические свойства. При себе у знахарок пища: яйца, освященные в церкви (!), пирожки, голубцы, а также вино. Отыскав помеченную красной лентой мандрагору, они выкапывают корень, кладут на землю, вокруг раскладывают принесенное и садятся пить и есть. За трапезой, что немаловажно, знахарки обнимают и ласкают друг друга, читают заговоры и говорят о том, для чего нужен корень мандрагоры — какого эффекта они надеются добиться с его помощью. Женщины легкого поведения выкапывают мандрагору обнаженными.
В дыру от корня кладут несколько кусочков сахара и пару монет, после чего льют туда вино. Сам корень также обмывают в вине. Когда трапеза закончена и все заговоры сказаны, та, кому потребовалась мандрагора, прячет корень за пазухой. Возвращаясь в село, женщины ведут себя очень любезно со всеми, кого встретят, но если им не посчастливится наткнуться на драку — или кто-то просто уронит что-нибудь на землю, да при этом выругается, — свойства корня изменятся на противоположные от задуманных и заклятье будет непоправимо испорчено.
Иная версия ритуала по сбору мандрагоры — для девушек, которые хотят, чтобы их чаще всего приглашали танцевать, а потом взяли в жены быстрее, чем остальных, — выглядит следующим образом: искательницы отправляются в нужное место в полночь, обнимая друг друга. Там, где растет мандрагора, они снимают обувь и трижды ложатся ниц. У каждой из них во рту серебряная монетка, которая должна касаться языка и зубов. Они склоняются над верхней частью растения, не дотрагиваясь до него руками, и откусывают несколько листочков, после чего возвращаются домой, продолжая обниматься, и стараются, чтобы их никто не видел. Листок мандрагоры аккуратно, по-прежнему не касаясь руками, заворачивают в лоскуток ткани и носят амулет при себе — считается, что этого достаточно для успеха на танцах и скорого предложения руки и сердца.
Пример заговора на любовь, который повторяют участницы ритуала:
Или еще проще:
А вот так звучит заговор на ненависть:
Не будем пересказывать все существующие ритуалы по сбору корней и листьев мандрагоры-мэтрэгуны — желающие могут ознакомиться с ними в книге Мирчи Элиаде «Залмоксис, исчезающий бог», — отметим лишь некоторые общие черты. Если сбор мандрагоры нацелен на успех у мужчин и замужество, то он обычно предполагает танцы, частичное или полное обнажение и иногда элемент любовной игры — причем лесбийской, поскольку в ритуале участвуют, как правило, только женщины (исключения крайне редки). Заполучить мандрагору можно глубокой ночью, без свидетелей и в тишине, хотя если заговор обращен на то, чтобы вызвать направленную на кого-то ненависть или навлечь на него/нее невезение, а то и смерть, то вместо тишины сборщицы намеренно переругаются и могут даже подраться; при этом они могут сознательно одеться во что-то грязное и не станут слишком церемониться, доставая корень из земли, — не побоятся его повредить или даже сломать. За мандрагору платят вином, пищей (иногда особо оговаривается соль) и монетами, которые приносят туда, где она растет, а также покорным соблюдением всех правил. В целом обращаться с растением следует с такой почтительностью, словно оно, во-первых, все слышит и понимает и, во-вторых, относится к знатному сословию — в некоторых регионах традиция напрямую требует обращаться к мандрагоре как к «великой госпоже» или даже «императрице». Мандрагора всегда женского рода.
Если цель колдовства благая, мандрагору лучше по возможности не трогать руками; когда корень или листья используются не для зелий, а в качестве амулетов, их оборачивают в ткань, иногда пришивают где-то внутри одежды или головного убора — это обеспечивает владелице амулета если не любовный интерес со стороны противоположного пола и успехи на сельских танцах, то всеобщее уважение и удачу. Особо удачливым знахаркам удается высадить мандрагору в собственном саду, но следует помнить, что для обретения магической силы растению необходима тишина, которой трудно добиться там, где живут люди.
В случае некоторых серьезных недугов больного могут напоить отваром корня мандрагоры, вызывающим бред (что неудивительно, поскольку и мандрагора, и белладонна ядовиты), и считается, что дальше он либо придет в себя через три дня и все будет хорошо, либо ему уже ничто не поможет. С помощью мандрагоры лечили разные болезни — от суставных и зубных до магических (к числу последних относится «липитурэ» — нервное возбуждение, которое, предположительно, могло возникнуть вследствие ночных визитов збурэтора), причем разными способами: помимо отваров, делали припарки или окуривали больного дымом из листьев. Иногда, отмечает Элиаде, даже помогало! Но на самом деле этому не стоит удивляться: гиосциамин и скополамин, которые придают мандрагоре психотропные свойства и делают ее опасной, используются в современной медицине. Как писал мудрый Парацельс, все есть яд, и все есть лекарство — дело лишь в дозе. Видимо, иной раз румынским знахаркам случалось ее угадать.
Румынский культ мандрагоры не знает поверья о том, что она рождается из семени повешенного, или о том, что выкапывать ее следует при помощи черного пса и веревки, привязанной к его хвосту. О вопле, который растение издает, когда его извлекают из земли, почти не упоминается, хотя многочисленные сложнейшие ритуалы и утрированная почтительность в обращении с «великой госпожой» подразумевают, что в случае несоблюдения ритуала сборщицы будут наказаны не только провалом и недостижением желанной цели, но и навлекут на себя недовольство могущественного создания. Таким образом, нет ничего удивительного в том, что мандрагора-мэтрэгуна в Румынии считалась — а местами до сих пор считается — чудесным растением, имеющим власть над жизнью и смертью.
Значительное количество праздников, которые отмечали в Румынии на протяжении веков (а кое-что продолжают отмечать в наше время), совпадает с православной традицией и может отличаться лишь названием — так, например, Вербное воскресенье именуется Цветочным. Отметим лишь те дни, которые представляют особый интерес в силу своей необычности.
День святого Василия
В народном румынском календаре этот день — аналог Нового года. В канун Дня святого Василия зажигают свечу у иконы, чтобы в новом году дела шли хорошо, и гадают о том, какие месяцы будут дождливыми, а какие — засушливыми. Для этого свежую луковицу разбирают на двенадцать лепестков (по одному на каждый месяц года), в них кладут по щепотке соли и прячут в сухом месте, где никто не найдет. Утром проверяют: в каком луковом лепестке соберется жидкость, в тот месяц и жди дождей, а где соль так и останется сухой — соответственно, засухи. В ночь на святого Василия дети ходят колядовать: поют песни или читают наизусть длинное стихотворение «Плугушор», в котором подробно описан процесс приготовления хлеба. Чтение сопровождается взмахами бича, звуками колокольчика и бухая — фрикционного барабана, который звучанием напоминает пение выпи. За старания колядующим достаются деньги, бублики, орехи или мед. Есть много разновидностей коляд, но «Плугушор» в настоящее время превосходит по популярности их все.
Праздник в румынском селе. Фотография из альбома Курта Хильшера «Румыния. Пейзаж, постройки, народный быт» (1933)
Богоявление, Крещение (Boboteaza)
Румынское название праздника происходит от слова botez — «крещение». В Крещенскую ночь, если верить преданиям, открываются небеса и любые желания могут исполниться, поскольку Господь их узрит. Церковные обряды в этот период так или иначе связаны со святой водой, которая в румынском языке именуется греческим словом «агиазма» (agheasmă). Если в день Крещения дует сильный северный, северо-восточный или восточный ветер кривец, то год будет урожайным. После Крещения две недели нельзя заниматься стиркой, потому что вся вода считается святой. Непосредственно агиазмой, освященной в церкви водой, обрызгивают дома и скот, чтобы уберечь их от неприятностей. А кто сам погрузится в воду в этот праздник — будет здоровым весь год.
Колядки в Бухаресте. Гравюра 1842 года
Драгобетеле
С этого дня — 24 февраля — считается, что началась весна. Если погода хорошая, молодежь отправляется собирать подснежники. Это праздник влюбленных (фактически аналог Дня святого Валентина), он не предназначен для работы в поле или мастерской, а вот в доме можно сделать уборку, вытряхнуть ковры, что принесет удачу. Драгобетеле празднуют даже птицы: они собираются стайками и чирикают, а позже разбиваются на пары и отправляются вить гнезда.
Жирный вторник (Lăsatul Secului) и Великий пост (Postul Mare)
Эти праздники известны христианам, как католикам, так и православным (аналогом Жирного вторника у восточных славян выступает Прощеное воскресенье), поэтому стоит отметить лишь особую традицию в рамках Жирного вторника: после праздничного ужина (который обязательно должен включать вареные яйца) стол не убирают, на особую тарелку собирают понемногу от каждого блюда, добавляют щепотку соли, ломоть хлеба и стакан вина. Все оставляют до утра, чтобы и мертвецы смогли на свой лад отпраздновать.
Сынтоадер (Sân Toader)
Этот праздник всегда выпадает на первую субботу Великого поста. Принято готовить кутью — или коливо (colivă), еще одно слово с греческой этимологией (Κόλλυβα). В этот день также подстригают хвосты лошадям, а девушки моют головы, чтобы волосы росли густые и длинные (а если кому-то мытья недостаточно, есть магические ритуалы, преследующие ту же цель). За девять дней до Сынтоадера вступает в силу запрет на прядение, у нарушительниц болят руки и появляется туман в глазах. Да и в сам праздничный день нельзя не только работать, но и ходить в лес, потому что, согласно поверьям, дикие звери выходят из зарослей и приближаются к человеческому жилью. Легенда гласит, что Сынтоадер открывает ворота весны.
Мэрцишор (Mărțișor)
Этот праздник всегда выпадает на 1 марта и считается первым днем периода Zilele Babelor — Бабиных дней, во время которого главенствует баба Докия или баба Марта. Мэрцишор — это амулет, который традиционно изготавливали из серебряной или золотой монеты и двух переплетенных ниток, красной и белой. Его принято носить на груди, пока не зацветут розы, и тогда красную нить повязывают на стебель цветка (по другой версии, на ветку цветущей вишни, и в этом случае надо с нее сорвать три цветочка, по одному за каждое ухо и еще один — на грудь), а монету тратят на сладкий сыр, чтобы жизнь была сладкая, кожа белая, румянец — как розовый цвет и т. д.
Мэрцишоры
Существует очень много легенд, объясняющих возникновение мэрцишора как амулета и как праздника: в Румынии и современной Республике Молдова он может символизировать кровь Весны, защищающей первоцвет от зимних холодов и поранившейся о терновник, либо кровь храброго юноши, который спас солнце, воплотившееся в облике прекрасной зыны, от злобного змея, а сам погиб от ран. Болгарская легенда восходит к временам Булгарского ханства и рассказывает о бегстве из плена брата и сестры хана, во время которого брат погиб, о чем возвестил ястреб, принесший хану две нити: белую и смоченную в крови. У болгар и македонцев мэрцишор называют
Докия, она же Евдокия или Евдоха, знакома всем славянским народам под тем или иным именем, в той или иной форме. Ее легенда связана с пробуждением живой природы и обычно содержит намек на то, что мартовской погоде нельзя доверять, потому что яркие солнечные лучи в любой момент могут смениться пронизывающим ветром, а то и снегом. Одна из самых распространенных версий легенды состоит в том, что баба Докия/Евдоха отправляется пасти коз в горы, одетая в двенадцать кожушков, которые она постепенно снимает — жарко же! Но потом начинает холодать, и всякий раз, когда Докия подбирает с земли припорошенный снегом тулуп, чтобы снова его надеть, погода портится и случается небольшая метель. Зато когда кожушки у Докии закончатся, придет настоящая весна. (Впрочем, местные помнят, как в 2017 году эта легкомысленная дама отыскала последний тулуп аж в конце апреля и снега хватило всем…)
Тулуп с национальной вышивкой
Говорят, была у бабы Докии невестка, которую послала баба в марте в лес за земляникой. Ступай, говорит, и без земляники не возвращайся! И пошла невестка, заливаясь слезами. Ну откуда зимой взяться землянике? Шла она, шла через лес и увидела костер, а у костра — двух пожилых мужчин. Это были Господь Бог и святой Петр. Они спросили, почему невестка плачет, и она объяснила… Господь Бог велел подставить подол, бросил туда пригоршню углей и строго-настрого запретил на них смотреть, пока она не дойдет домой. Как вернулась невестка, и впрямь угли превратились в землянику! «Эка невидаль!» — прорычала злая баба, а потом собралась пасти коз. Поела земляники, нацепила двенадцать кожушков, прихватила веретено и ушла. Но Господь так велит, что за каждой тучей следует солнышко. Баба начала снимать кожушки, поскольку ей было все жарче, и это тянулось до той поры, пока не осталось ни одного. А когда не осталось, погода резко сменилась, ну она и замерзла.
Говорят, до сих пор лежат ее кожушки где-то в горах, и сама она лежит, от холода окаменелая, и течет вода из ее тела. Как отмечает Елена Никулицэ-Воронка, в Буковине и румынской Молдове говорят конкретно, что замерзшее тело Докии лежит в горах Чахлэу.
В местечке Бурла к этой истории добавляют пикантную деталь. Говорят, когда баба Докия уже сняла все свои кожушки и почти замерзла, заметила она тот самый костер и тех самых мужчин, которые до того помогли ее невестке. Подошла, куда ж денешься. Ее обогрели, накормили, а она заявила: вот бы еще… мужика! За такие слова Господь Бог обратил ее в камень.
Так прославилась эта самодовольная и злая баба, что в местечке Роша женщине, которая ведет себя чересчур нахально, говорят, что она похожа на Докию. А в селе Стэнешть, если в день Докии идет сильный снег, надо взять кусок холста и вытряхнуть его за порогом, приговаривая: «Я не холст вытряхиваю, я вытряхиваю из дома все злое, пусть оно уйдет вместе с зимой и с плохой погодой, а в доме моем останутся лишь покой и все хорошее».
Вырезанная в скале на берегу Дуная голова Децебала, правителя даков
На самом деле версий этой легенды очень много: есть такая, в которой Докия — дочь Децебала, правителя даков, и в горы она уходит, чтобы спрятаться там и не выходить замуж за римлянина Траяна. Так или иначе, это конец ее человеческой жизни (она превращается в скалу), и в этом предании некоторые исследователи видят отголоски трагических судеб дриад и наяд, пытавшихся скрыться от любвеобильных богов и полубогов греко-римского пантеона. Еще один вариант легенды включает сына Докии, юношу по имени Драгобете, который привел домой невесту, — с ним связан уже упомянутый праздник влюбленных, 24 февраля. По легенде, злая свекровь поручает девушке отстирать в горном ручье черную шерсть добела, что удается лишь благодаря участию сверхъестественных сил, по одной из версий — самого Иисуса Христа. Докия отправляется в горы, чтобы самой разобраться, как же это нахалка сумела совершить такой подвиг, а дальше все по старому сценарию: кожушки, резкая смена погоды, камень. Март, знаете ли, коварный месяц.
Вернемся к праздникам и обрядам.
Мынекэтоаре (Mânecătoare)
Так называется канун Дня святого Георгия. В этот день до рассвета надо пройти по полю с росой, чтобы обеспечить себе здоровье на целый год. А в ночь на святого Георгия творится колдовство: к примеру, колдуньи также ходят по полям, но с иной целью: они крадут урожай и, собирая росу, отнимают молоко у коров. Ослабить эти чары может только колокольный звон или звук удара кнутом.
День Сынджеорза, День святого Георгия (Sân Giorgiu, Sânjiorzul, Sfântul Gheorghe)
День святого, который одержал победу над драконом-балауром, празднуют 23 апреля. Сынджеорз считается противником всякого злого колдовства и всех нечистых духов, поэтому во время его праздника все двери, ворота и любые места, через которые можно войти в дом, необходимо украсить только что сорванными зелеными ветками. В праздничную ночь ищут клады, поскольку предание гласит, что закопанным деньгам неспокойно под землей. Никому ничего из дома не отдают, поскольку отдавать придется весь год. Утром тем, кого заботит собственное здоровье, желательно умыться росой!
Русалии, или Троица (Rusaliile)
С одной стороны, румынское название этого праздника не должно отсылать к русалкам, поскольку этимологически оно происходит от латинского Pasqua rosatum, Rosalia (Пасха роз), связанного то ли с обычаем разбрасывать лепестки роз, то ли с цветом церковных облачений на богослужениях. С другой стороны, народная традиция предлагает довольно внушительный перечень мер по защите от русалок — точнее, от зловредных иеле. Можно носить при себе чеснок, а также прятать за поясом или на груди веточку полыни; можно принести домой ветки ореха, липы или просто любые цветы; не стоит залезать на деревья, подниматься на высокие места и даже путешествовать, особенно не стоит выходить из дома ночью, а тот, кто ляжет спать под открытым небом, рискует потерять дар речи или остаться без ноги или руки, опять же по вине иеле. Но заметим, что магия работает не только в пользу злых духов: именно в это время начинают свои танцы кэлушары, и они же могут исцелять тех, кому не посчастливилось встретиться с русалками.
Дрэгайка, Сынзенеле (Drăgaica, Sânzienele)
Этот праздник, отмечаемый 24 июня, совпадает с Рождеством Иоанна Предтечи и с днем Ивана Купалы — летним солнцестоянием. По сути, он очень древний, аграрный, связанный с традициями, которые были в силе задолго до появления христианства на территории современной Румынии. Наполовину языческий характер праздника объясняет множество ритуалов и примет, которые его сопровождают. Например, в этот день плетут венки из донника и вывешивают снаружи окна или ворот. После церковной службы венки бросают на крышу дома, по одному на каждого члена семьи: чей венок соскользнет с крыши, тому суждено умереть в этом году. Бросать каждый венок можно три раза. Донник для венков собирают рано утром, пока цветы еще в росе, а потом их сушат и целый год используют для лечения разных недугов, как реальных, так и магических. Вечером в подходящем месте устраивают большой костер, через который все прыгают. Купаться в реке или озере в этот день нельзя, сынзенеле утопят нарушителя запрета. Знахарки и колдуньи в ночь праздника уходят в поля, собирая травы на весь предстоящий год.
Сынтилие, День святого Илии (Sântilie)
В этот день (20 июля) несут в церковь виноград, а после службы отдают его в качестве поманы (поминального дара) в память о мертвых. До 20 июля виноград никто не пробует, сперва его должны отведать мертвецы. Женщины несут в церковь веточки базилика и кладут на иконостас, а после окончания службы его сжигают, чтобы использовать золу, когда понадобится вылечить какие-нибудь язвы у детей. Любимый фрукт святого Илии — яблоко, поэтому до его праздника яблоки тоже запрещено пробовать и нельзя подбрасывать в воздух, чтобы не вызвать град.
Рэпчуне, День святого Симеона Столпника (Răpciune)
Это праздник ветра, поскольку в румынской народной традиции Симеон Столпник управляет ветрами. Какой будет погода в этот день, такой и жди до конца года.
Воздвижение Креста Господня, День Креста (Ziua Crucii)
Этот праздник интересен поверьем, что все цветы обретают дар речи и жалуются, что им пришла пора высыхать. Еще один магический обряд — сбор мандрагоры-мэтрэгуны, с которой потом проводят обряды на любовь и замужество.
Сымедру, День святого Димитрия (Sâmedru)
Считается, что в этот день (26 октября) начинается зима. Как и на Ивана Купалу, принято прыгать через костры парами, и у кого получится — те поженятся в течение года. Лошадям в этот день подстригают гривы, чтобы росли густыми и красивыми. Пастухи, желая узнать, какой будет зима, расстилают посреди отары сарику (пастуший плащ) и ждут, какая овца уляжется: если черная — зима будет мягкая, хорошая; если белая — жди сильных снегопадов.
Филипповки зимние (Filipii de Iarnă)
С этого праздника начинаются шезэториле (șezătorile) — посиделки, традиционный способ зимнего досуга после окончания всех аграрных работ. Во время посиделок кто-то мог чем-то заниматься (ткать, прясть, шить), а кто-то развлекал остальных песнями, байками, загадками. Посиделки проводились примерно три раза в неделю или чаще.
Можно рассказать и об остальных зимних праздниках, но они мало отличаются от славянских. Так что будем считать, что общее представление о румынском календаре, ритуалах и поверьях читатель получил и теперь уже точно знает, чем Сынджеорз отличается от Сымедру.
Вот и подошло к концу наше недолгое путешествие по мифической Румынии.
Изучение румынской мифологии и попытки систематизации мифов, преданий, легенд, отделения древнейших фольклорных явлений от тех, которые возникли позже или были привнесены извне, — тема, которая вряд ли когда-то утратит актуальность, и дело не только в исследовательском любопытстве отдельных ученых. Румыния, понимаемая в самом широком смысле, ищет в прошлом опору, корни, истоки своей идентичности, которые — как принято считать — должны помочь преодолеть трудности и противоречия, чтобы возродиться в новом качестве, словно искупавшись в молоке (знакомый сюжет с точки зрения славянских мифов и сказок). Упомянутый во второй главе термин «миоритический народ» вызывает у многих фрустрацию, но он, по крайней мере, действительно предлагает некую парадигму национального самосознания.
Хочешь понять страну — пойми ее мифы.
А еще, конечно, изучение мифологии позволяет избавиться от стереотипов. Как вы теперь знаете, реальный Дракула — Влад Цепеш — не пил кровь, да и румынские вампиры как таковые пили не кровь, а ману, волшебную силу, что совсем не так эффектно, зато куда более результативно. Румынская магия далека от аристократизма стокеровского графа-отшельника, она близка к земле и проста по своей сути, невзирая на кажущуюся сложность некоторых ритуалов. Она, как и вся жизнь крестьянина, зависит от природы с ее милостями. Кажется, если бы по волшебству исчезли расстояние и языковой барьер, румынский крестьянин понял бы славянского без особого труда.
Знание предмета позволяет отследить его взаимодействие с другими областями, сопряженными в концептуальном смысле, близкими либо далекими — в географическом. Поскольку фракийские предки румын существовали не в изоляции, а контактировали с другими народами, между ними появлялись связи, оказавшиеся достаточно крепкими, чтобы и в румынской, и в славянской мифологиях встречались схожие предания и образы, возникшие, быть может, под влиянием какого-то общего для двух культур фактора или как итог их столкновения с частичной ассимиляцией. Изучение этих процессов в случае румынской мифологии серьезно осложняется тем, что мы не можем сказать наверняка, была ли у фракийцев (а также у даков) письменность: слишком мало ее гипотетических образцов сохранилось до наших времен. Именно поэтому о том, как же на самом деле выглядел мифологический фундамент, можно судить лишь по свидетельствам греческих историков, археологическим находкам и надписям на вотивных табличках — либо строить предположения, пытаясь сложить из осколков (в том числе сохранившихся
Система символов, существующая в румынской мифологии, сочетает в себе знакомые и непривычные элементы, и зачастую они сливаются так, что с первого взгляда можно и обмануться, приняв зыну за обычную западноевропейскую фею или поверив, будто стригои и вампиры — одно и то же. Конечно, если копнуть достаточно глубоко, мы найдем универсальные, общеизвестные культурные коды и образы вроде героя, убивающего змея/дракона/балаура, но дьявол, как известно, кроется в деталях. А деталей в румынских мифах, преданиях и сказках так много, что они и не могли уместиться в одной книге.
Да, увы, мы не увидели всех красот мира людей и потустороннего мира. Например, остался неосвоенным пласт колядок, дойн и особенно погребальных песен, в которых закрепились и дошли до наших дней некоторые особенности ритуального характера, тесно связанные и с мифологическим мировоззрением в целом, и с отдельными преданиями, поверьями, легендами. Иногда в таких стихотворных памятниках народного творчества исследователи находят подлинные древние сокровища. Не попали в книгу отдельные персонажи сказок и легенд, мало что удалось рассказать о роли животных и совсем ничего — о региональных и национальных особенностях (ведь, как уже было сказано, в Румынии немало этнических меньшинств, чьи легенды и сказки отличаются своеобразием).
Почти о каждой теме, затронутой в этой книге, можно прочитать по меньшей мере статью, а нередко и монографию на румынском — как уже было сказано в самом начале, литература о мифологии и румынском фольклоре в наше время издается весьма активно, и заинтересованным читателям доступно множество источников (хотя они и не равноценны). Но относительно невысокая популярность румынского языка за пределами Румынии и Республики Молдова сильно усложняет доступ к этому изобилию для тех, кто не может на нем читать.
Хочется верить, что эти семь глав отчасти развеяли туман, окутывающий ландшафт мифологической Румынии, открыли одни тайны и указали на другие, тем самым положив начало чьим-то историям исследования и поиска, который закончится удачей.
Общего характера
Bîrlea O. Mică enciclopedie a poveștilor românești / O. Bîrlea. — București: Editura științifică și enciclopedică, 1976. — 478 p.
Ghinoiu I. Mitologie română: Dicționar / I. Ghinoiu. — București: Univers Enciclopedic Gold, 2013. — 351 p.
Kernbach V. Dicționar de mitologie generală: Mituri, divinități, religii / V. Kernbach. — București: Albatros, 1995. — 702 p.
Kernbach V. Universul mitic al românilor / V. Kernbach. — București: Lucman, 2002. — 384 p.
Niculiță-Voronca E. Datinele și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I / E. Niculiță-Voronca. — Iași: Polirom, 1998. — 504 p.
Niculiță-Voronca E. Datinele și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. II / E. Niculiță-Voronca. — Iași: Polirom, 1998. — 648 p.
Niculiță-Voronca E. Studii în folclor. Vol. I / E. Niculiță-Voronca. — București: Tipografia G. A. Lazareanu, 1908. — 303 p.
Niculiță-Voronca E. Studii în folclor. Vol. II / E. Niculiță-Voronca. — Cernăuți: Tipografia Gutenberg, 1912–1913. — 464 p.
Oișteanu A. Ordine și haos. Mit și magie în cultura tradițională românească / A. Oișteanu. — Iași: Polirom, 2013. — 624 p.
Olinescu M. Mitologie românească / M. Olinescu. — București: Saeculum I. O., 2001. — 399 p.
Olteanu A. Mitologie română. Vol. I / A. Olteanu. — Târgoviște: Cetatea de scaun, 2021. — 509 p.
Olteanu A. Mitologie română. Vol. II / A. Olteanu. — Târgoviște: Cetatea de scaun, 2021. — 354 p.
Olteanu A. Mitologie română. Vol. III / A. Olteanu. — Târgoviște: Cetatea de scaun, 2021. — 421 p.
Pamfile T. Mitologie românească. Partea I. Dușmani și prieteni ai omului / T. Pamfile. — București: Academie Română, 1916. — 401 p.
Vulcănescu R. Mitologie română / R. Vulcănescu. — București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1987. — 711 p.
Кантемир Д. Описание Молдавии / Д. Кантемир; пер. А. В. Андреев, ред. Н. Л. Сухачев. — Санкт-Петербург: Нестор-История, 2011. — 840 с.
Космогонические легенды
Eliade M. Zalmoxis. The Vanishing God / M. Eliade. — Chicago and London: The University of Chicago Press, 1972. — 260 p.
Vlăduțescu Gh. Filosofia legendelor cosmogonice românești / Gh. Vlăduțescu. — București: Paideia, 2012. — 214 p.
Разаускас Д. Еж в космогонических преданиях (Балто-балканский ареал) / Д. Разаускас, Т. Цивьян // Tautosakos darbai. — 2004. — № 28. — С. 79–90.
Колдовство и монстры
Cosma V. S. Dincolo de mitul modern al vampirilor: strigoii în lumea țărănească a românilor ardeleni din secolele XVIII–XIX / V. S. Cosma // Geografii identitare — identități culturale. Simpozionul multicultural «Diva Deva». Presa Universitară Clujeană. — 2014. — Vol. I. — P. 99–116.
Danciu P. A. Demonologia basmului popular românesc. Motivul zmeului / P. A. Danciu. — București: Tracus Arte, 2019. — 527 p.
Florea Marian S. Vrăji, farmece și desfaceri / S. Florea Marian. — București: Litotipografia Carol Göbl, 1893. — 242 p.
Pop-Curșeu I. Magie și vrăjitorie în cultura română / I. Pop-Curșeu. — București: Cartea Românească, Polirom, 2013. — 511 p.
Голант Н. Г. Образ женщины в балладах о строительной жертве (по материалам из Карпато-Балканского региона) / Н. Г. Голант // Радловский сборник: Научные исследования и музейные проекты МАЭ РАН в 2008 году / отв. ред. Ю. К. Чистов, М. А. Рубцова. — Санкт-Петербург: МАЭ РАН, 2009. — С. 135–139.
Домосилецкая М. В. Заметки по балканскому гербарию:
Повседневная магия
Ghinoiu I. Sărbători și obiceiuri românești / I. Ghinoiu. — București: Elion, 2003. — 414 p.
Pamfile T. Sărbătorile de vară la români / T. Pamfile. — București: Academia Română, 1910. — 235 p.
Waniakowa J. Mandragora and belladonna — the names of two magic plants / J. Waniakowa // Studia Linguistica. Universitatis Iagellonicae Cracoviensis. — 2007. — Nr. 124. — P. 161–173.
Голант Н. Г. Мартовская старуха и мартовская нить. Легенды и обряды начала марта у румын / Н. Г. Голант. — Санкт-Петербург: Кунсткамера, 2013. — 284 с.
Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter
Все книги по культуре на одной странице: mif.to/kultura
Руководитель редакционной группы
Шеф-редактор
Ответственный редактор
Арт-директор
Дизайн обложки
Корректоры
В оформлении обложки использованы изображения по лицензии Shutterstock.
ООО «Манн, Иванов и Фербер»
Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023
Eliade M. Zalmoxis, the Vanishing God. Chicago and London: The University of Chicago Press, 1972. P. 91–92.
См. подробнее: Разаускас Д., Цивьян Т. Еж в космогонических преданиях (Балто-балканский ареал) // Tautosakos darbai. 2004. № 28. С. 79–90.
Olteanu A. Mitologie română. Vol. I. Tâtgoviște: Cetatea de scaun, 2021. P. 237–238.
Olteanu A. Mitologie română. Vol. I. Tâtgoviște: Cetatea de scaun, 2021. P. 305.
Пер. Н. И. Гнедича.
Ghinoiu I. Sărbători și obiceiuri românești. București: Elion, 2003. P. 389.
Пер. Д. Бродского.
Пер. В. Цвелева.
Пер. Ю. Кожевникова.
Предания о народных русских суевериях, поверьях и некоторых обычаях: Заимствовано из «Словаря русских суеверий» [М. Д. Чулкова], изд. в 1782 г. М.: Тип. С. Орлова, 1861. С. 102.
Кантемир Д. Описание Молдавии. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 267.
Пер. А. Бродского.
Пер. С. Ошерова.
Кантемир Д. Описание Молдавии. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 275.
Пер. М. Павловой.
Пер. В. Цвелева.
Kernbach V. Dicționar de mitologie generală. București: Albatros, 1995. P. 195.
Vulcănescu R. Mitologie română. București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1987. Р. 384–385.
Kernbach V. Dicționar de mitologie generală. București: Albatros, 1995. Р. 252, 260.
Kernbach V. Dicționar de mitologie generală. București: Albatros, 1995. Р. 253.
Домосилецкая М. В. Заметки по балканскому гербарию:
Eliade M. Zalmoxis, the Vanishing God. Chicago and London: The University of Chicago Press, 1972. P. 68.
Bîrlea O. Mică enciclopedie a poveștilor românești. București: Editura științifică și enciclopedică, 1976. P. 412–415.
Здесь и далее поэма «Андриеш» приводится в переводе А. А. Штейнберга, Е. В. Витковского.
Кантемир Д. Описание Молдавии. СПб.: Нестор-История, 2011. C. 277.
Пер. Т. Н. Красавченко.
Кантемир Д. Описание Молдавии. СПб.: Нестор-История, 2011. C. 267.
Pamfile T. Sărbătorile de vară la români. București: Academia Română, 1910. Р. 56.
Pamfile T. Mitologie românească, partea I. Dușmani și prieteni ai omului. București: Academie Română, 1916. P. 313.
Антонин Либерал. Метаморфозы / пер. с др. — греч. В. Н. Ярхо. Глава VIII // Вестник древней истории. 1997. № 3.
Niculiță-Voronca E. Datinele și credințele poporului român. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. P. 373–374.
Vulcănescu R. Mitologie română. București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1987. P. 538.
Niculiță-Voronca E. Datinele și credințele poporului român. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. P. 373–374.
Кантемир Д. Описание Молдавии. СПб.: Нестор-История, 2011. С. 277.
Слово имеет славянское происхождение и означает «Бог да простит».
Vulcănescu R. Mitologie română. București: Editura Academiei Republicii Socialiste România, 1987. Р. 539.