Простая школьница из Екатеринбурга попадает в 1918 год.
До расстрела царской семьи остаётся меньше месяца.
Бегом, спасать их!
Или?..
1.0 — создание файла
– …Итак, Государь Император с Семьёй и со слугами были расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме, – сказал учитель. – А вот этот дом.
Он вывел на умную доску изображение кривоватого двухэтажного каменного домишки. Выглядит не особо, но я бы себе на дачу такой поставила.
– В каком-каком доме? – переспросили с задней парты.
– В Ибатьевском, – шепнули за спиной.
Раздалось несколько похабных смешков.
– Не вижу в этом ничего смешного! – пафосно произнес учитель. – Чудовищное убийство помазанников Божьих произошло сто лет назад буквально в километре от нашей школы! Россия много веков будет искупать этот грех! Вы хоть понимаете, в каком городе вы живёте?! Екатеринбург – это русская Голгофа!
«Русская Голгофа», – записала я в тетрадь. Думаю, это фраза может понадобиться на контрольной. Учитель любит, когда мы говорим и пишем его словами.
Тут руку поднял Саня Пирогов. Он сидит на первой парте и обожает спорить с учителями, особенно по истории. Саня умный и всех этим бесит.
– Ну? – спросил учитель.
– А вот я считаю, что расстрел гражданина Романова был вполне целесообразным, – важно начал Саня. – Ведь еще Сен-Жюст говорил, что нельзя царствовать и быть невиновным. Тем более, девятое января, третье июня… Втягивание России в ненужную ей империалистическую войну… Вспомним хотя бы из Брюсова: «Кто начала царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот»…
– Ой, ну, понеслось, – сказала Алёна, моя соседка по парте.
– Сам кончай, Сань! – подтвердили её мнение с галёрки.
– Да-да. Мы все уже знаем, что ты дофига умный и никогда ни с кем не согласен.
– Вот! – сказал учитель. – Слышал? Широкие народные массы осуждают твои экстремистские высказывания. – Все нормальные люди согласны с тем, что убийство Государя императора было величайшим грехом! Все! Кроме Пирогова.
– Кроме Пирогова, – согласился Пирогов.
От дальнейшего развития их спора нас всех спас звонок.
– А может, Санёк не так уж и не прав, – сказала Алёна, когда мы встали и начали собирать вещи. – Кое в чём Николай заслужил. Надо было умнее вести себя, вот что. Сам довёл до революции, баран…
– Раз учитель говорит, что Николай хороший, значит, хороший, – ответила я. – Все наши беды за последний век это наказание за цареубийство. Вот меня классуха утром с сигаретой заловила… В дневнике, блин, написала, что курю. Думаю, это тоже наказание за то, что большевики расстреляли царя.
– Ты бы спасла его, если б могла? – улыбнулась Алёна.
– А то! Наверняка, судьба не наказывала бы меня тогда за всё подряд… Если б царь был жив, то и ЕГЭ, небось бы не было… И айфон мне бы новый купили… – ответила я, сама не зная, в шутку или всерьёз.
Мы вышли из кабинета. История была последним уроком, домой идти не хотелось. Погода стояла отличная. А кроме того, в моем дневнике красовалась теперь запись о курении, которую совершенно не хотелось показывать родакам. Алёна тоже не спешила к себе, поэтому мы с ней решили прогуляться немного.
Школа находилась в центре города, так что в нашем распоряжении были самые главные места Екатеринбурга. На Плотинке всё уже было исхожено-перехожено. На набережной у нас происходили уроки физкультуры, так что ассоциации с ней были не самые приятные. Поэтому мы решили пройтись немного в другом направлении. Дошли до перекрестка с Карла Либкнехта, углубились в «литературный квартал», немного побродили по парку с прудом, потом вышли оттуда и поняли, что притащились на то самое место, о котором говорили сегодня на истории.
– Завтра опять история, – вздохнула Алёна. – Надо выучить всю эту муть. По-любому будет спрашивать.
– Выучу завтра на перемене, – отмахнулась я. – Мне больше интересно, какая всё-таки сволочь сдала нас классухе. Ведь ей же не было никакого резона просто так болтаться в сквере возле школы! Всяко нас искала…
– Я тебе скажу что-то… Ты только не волнуйся…
– Что?
– Короче… Это я была.
– Чего-о-о?!
– Я сказала классухе.
– Алёна, зачем?!
– Да не злись ты так сразу!
– «Не злись»? Да меня предки разорвут теперь! Ни нового айфона, ничего теперь не будет, только крики и скандалы! Я курю, блин! Ну, конечно, я курю! Один раз попробовала, а в дневнике написали так, как будто дую, блин, по пачке в день! И кому надо быть благодарной? Подружке Алёнушке!
– Да послушай ты, Полин! Я же не знала!
– Что не знала?!
– Что ты там! И что ты куришь! Классуха спросила, где Прошкина. Я ее видела, и ну и ответила. Кто же знал, что ты там с Прошкиной тусуешься и что вы вместе курите…
– Ах, ну, конечно, не знала! Да мразь ты, Алёна!
– Полегче!
– Полегче-шмалегче! Ты мне больше не подруга, вот и всё! Катись к чертям!
– Эй!
Я пошла, куда глаза глядят. Алёна устремилась за мной следом.
– Полина! Ну постой же!
Но я лишь ускорила шаг. Хотелось как можно быстрее исчезнуть, убежать куда-нибудь подальше от этой предательницы. «Я всегда подозревала, что она такая, всегда подозревала…» – крутилось у меня в голове.
– Полина! – раздалось из-за спины.
Передо мной была церковь. Та самая церковь, где ловил покемонов какой-то скандально прославившийся пацан. Официально ее называют Храм-на-Крови, а в неофициально – Храм-на-Бюджете. Походами по таким заведениям лично я никогда не увлекалась, но в этот раз почему-то решила, что это хорошее место, чтоб скрыться от неприятной особы. Вроде бы Алёнка говорила, что она верующая, поэтому она не посмеет заходить в церковь без платочка и тем более ругаться там внутри. А я в бога не верю. Наверно. Не знаю. Плевать.
Я зашла. В нос ударили странные запахи, в уши – непривычная для центра города тишина. Впрочем, она продлилась не более нескольких секунд:
– Платок надень!
– В брюках нельзя!
– Вон там юбки у входа лежат!
– Да отвалите вы все! – выкрикнула я, соображая, что спрятаться от одной-единственной предательницы среди кучи безумных бабулек было плохой идеей.
– Как ты смеешь кричать в Божьем доме?
– Девочка, это храм, а не притон!
– Оденься прилично немедленно!
– Вот молодёжь распоясалась!
– Все наркоманы…
Я попыталась вырваться из окружения бабок и бросилась вперед, к алтарной части. Куча мерзких голосов, последовавших за мной, заверещали, что и туда нельзя.
И тут я взорвалась.
– Катитесь к чёрту!!! – закричала что есть мочи. – Ненавижу вас! И этот мир! И всех! И школу! И предателей! И сраные запреты эти все! Пойду, куда хочу, понятно вам?!
И с этими словами я рванула к маленькой дверце в уголке, за иконостасом. Я знала, что ходить туда нельзя, что там находится поповская подсобка или что-то в этом духе. Но настроение было такое, что хотелось отомстить всем вокруг. Хотелось перестать уже бояться: будущих экзаменов, родителей, директора, неясного будущего… Хотелось нарушить запрет.
В общем, я открыла дверь и вышла.
За дверью была не подсобка, а улица. При этом не улица Толмачева или Карла Либкнехта, как следовало ожидать, а какая-то незнакомая, каменно-деревянная, застроенная малоэтажными домами. С первых же секунд у меня возникло ощущение, что с этой улицей что-то не так: она неправильно выглядела, неправильно звучала, неправильно пахла… Казалось бы, это была обычная старая застройка центра города, но что-то показалось мне в ней угрожающим…
Я решила еще раз пройти через церковь и выйти из главного входа, чтоб вновь оказаться в знакомых местах.
Обернулась…
…Церкви не было.
На ее месте стоял кривоватый двухэтажный дом из камня.
Он был обнесен деревянным забором.
Но я всё равно его узнала.
Это был тот самый дом с неприличным названием, с урока истории.
Дом, снесенный сорок лет назад.
.
Рядом с забором имелись малюсенькая часовня и будка охраны. Будка пустовала: было жарко, как-то прямо-таки по-летнему, и двое вооруженных парней сидели тут же прямо на земле и играли в карты. Одеты они были странно: в брюках-галифе, темно-зеленых рубашках с горизонтальными красными полосами, которые даже не знаю, как и назвать, и смешных таких шапках со звёздочкой. У одного уши шапки свисали вниз, как у спаниеля, а у другого были пристёгнуты, как у лисы…
Шапки эти я видала в бане. А еще в таком костюме у нас есть одна старинная ёлочная игрушка, доставшаяся от бабушки… Ну, это если не считать того, что очень похожие костюмы есть на той странице учебника истории, которую мы открывали как раз вот сегодня…
Что за чудики? Может, ролевики?..
Я несколько секунд замешкалась, разглядывая парней. За это время они тоже успели приняться меня разглядывать.
– Глянь-ка, Мишаня! Девка – в штанах! – сказал тот, чьи уши были пристёгнуты.
– Ну и что, – отозвался второй, бросив на меня один ленивый взгляд. – Небось, с фронта идёт.
– Эй, девка! Ты, что, с фронта? – спросил первый.
– В смысле «с фронта»? – затупила я.
– Ну с войны.
– С какой еще войны? – я затупила ещё больше. – У нас это… того… войны нету… У нас как ее… Спецоперация…
– Ну это понятно, – ответил «ушастый», которого звали Мишаней. – С немцем замирились, слава Богу. Да вон чех теперь лютует.
– Война империалистическая перерастает в войну гражданскую, – философски продолжал второй, «пристёгный».
– В общем, ты не из Челябинска ли, случаем? – опять подключился Мишаня. – Или еще откуда с юга. Может, знаешь, что творится по Транссибу? Правду, что ли, говорят, что эсеры с меньшевиками против советской власти агрессию развернули?
В речи этого субъекта было столько умных слов, что мне показалось, будто я опять имею дело с Саней Пироговым. Он так и сыпал какой-то учебничной белибердой. «Точно ролевики, – решила я. – Задроты какие-то». Но вслух говорить это остереглась. Парни были с винтовками, и я не была уверена, что винтовки игрушечные. Кроме того, в руках по-настоящему отъявленного ролевика любая палка может выстрелить… или, по крайней мере, выколоть глаз соседу.
В общем, вслух я сказала:
– Не знаю, ребята. Честно говоря, я вообще не в курсе, о чём таком вы говорите.
– Деревенская, да? – спросил тот, которого я про себя назвала «Не-Мишаня».
– Мы думали, ты тоже из Красной армии, – ответил его товарищ.
– Да хорош уже прикалываться! – не выдержала я.
– Что делать?
– Прикалываться?
– Это по-каковски?
– Говорю же, деревенская она. Видишь, говор какой-то нездешний.
– Ты откуда? Из Сысерти?
– Из какой еще Сысерти?! Что вы мелете?! Я тут живу, на Розы Люксембург!
– На чём? На ком? – теперь очередь затупить наступила для одного из парней.
– У Розы Люксембург она живёт, – ответил ему второй.
– А откуда у нас тут евреи?
– Да ты сам деревня, как я погляжу! Роза Люксембург это одна из вождей германского рабочего класса! «Правду», что ли, не читаешь?
– Эта девка, что ль, в Германии живёт? – не понял первый. – Или Роза эта в Екатеринбурге?
– Да дура она просто, – отвечал ему второй, понизив голос. – Лучше с ней не разговаривай. Блаженная. У нас в шестнадцатом году, когда на Львов наступали, тоже во взводе один сумасшедший завёлся. Возле него пушка бахнула, так он всем и начала рассказывать, что по ночам к нему якобы кайзер Вильгельм в койку лезет…
«В шестнадцатом? На Львов? – повторила я про себя. – Кажется, это не очень согласуется с тем, что говорили в новостях… Впрочем, я не так уж и внимательно-то новости смотрю. И в 2016 я была еще мелкая… Ладно, это видимо какие-то добровольцы Донбасса. Если они считают меня сумасшедшей, то и мне ни к чему с ними дальше общаться».
Я решила двигаться домой. Попасть в незнакомое место было, конечно, не очень приятно, но ведь не в лесу же я заблудилась. В конце концов, это всё еще центр моего родного города… Вот сейчас немного прогуляюсь и найду дорогу к дому.
Так и было. Оглядевшись, я нашла усадьбу Расторгуевых-Харитоновых – тот самый садик с прудом, где мы только что гуляли. Только вот стоящий возле него памятник комсомольцам куда-то девался… Ну ладно, в листве не видать, очевидно…
Я двинулась по Карла Либкнехта в сторону Ленина, чтоб попасть к себе, на Розы Люксембург. Улица была та же, по которой мы только что гуляли с Алёной… И в то же время другая. Понятия не имею, куда делись знакомые мне магазины и кафе – или почему я раньше не замечала, что их закрыли… Дома вроде были те… Или не те. Филармония стояла какая-то полуразвалившаяся… Или недостроенная?! Архитектурного института не было: на его месте располагалось какое-то незнакомое здание с вывеской «Фотоателье Терехова». Музей Метенкова стоял на месте, но с надписью «Фотографическiй магазинъ». Чуть ниже имелись ещё какие-то вывески, среди которых мой взгляд зацепился за странное «Кодакъ». Пока я таращилась на это современно-несовременное слово, из магазина вышли еще несколько ролевиков: три девушки в юбках до пола и господин в элегантном костюме и в котелке. Что это за слёт у них сегодня?..
Добравшись до перекрестка с улицей Ленина, я не обнаружила Музкомедии. Кинотеатр «Колизей» был на месте. А вот вместо Почтамта, которому полагалось находиться позади него, располагалась какая-то деревянная халупа. Это меня доконало. Уж исчезновение Почтамта-то я никак не могла не заметить раньше!
«Ладно, так, спокойно… Ни в какой прошлый век я попасть не могла. Вот пройдусь сейчас до школы… Или там до памятника Ленину… И станет всё понятно…».
Я огляделась по сторонам, чтобы перейти дорогу. Машин почти что не было. Вдали по Карла Либкнехта двигалась парочка конных экипажей. С Ленина поворачивал открытый автомобиль с огромными колёсами и огромным рулём. За рулём его сидела странная женщина в длинной юбке, больших очках и огромной, слово блюдо, шляпе, подвязанной снизу ленточкой. Сразу за этим проехал еще один, чёрный, закрытый. По бокам его снаружи прицепились мужики в кожаных куртках с красными бантами. То ли мне показалось, то они были вооружены… И куда вообще полиция смотрела? Где, кстати, светофоры?
Уже понимая, но не будучи в силах принять невообразимо-ужасное, я бегом добежала до дома Севастьянова. Мельком взглянула на какую-то церковь, стоящую на месте Каменного Цветка. За рекой виднелась моя школа. Кажется, она была в порядке. А вот позади нее высился шпиль совершенно мне незнакомого, но, судя по всему, огромного собора. Такого огромного, что привычный с детства памятник Ленину точно не мог уже там поместиться…
Судя по всему, его еще не было.
Судя по всему… Ленин был еще жив.
Не «живее всех живых», как говорится. А по-правде.
Что мне надо было думать, если бредовая мысль о попадании в прошлое выглядела реалистичнее всех не-бредовых?..
Я вернулась к «Колизею». Там вокруг афишной тумбы толклись люди. Я увидела эту толпу еще на пути туда, но предпочла не заметить: опасалась, что новости, которые я могу в ней узнать, меня напугают. Теперь пришло время всё-таки взять себя в руки и выяснить, куда я попала… Или, может, лучше выразиться «когда я попала»? Боже мой, что за бред происходит!..
Киношная афиша на тумбе висела только одна. На ней были изображены два мужика, по-дружески обнявшихся. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – значилось сверху причудливым, даже манерным шрифтом. А ниже говорилось: «УПЛОТНЕНИЕ. Кино-пьеса соч. А.В. Луначарского. Издание кинематографического комитета при комиссариате народного просвещения».
Фамилия Луначарского показалась мне знакомой, но кто это такой, я так и не вспомнила, поэтому переключила внимание на другие объявления.
Но большая часть публики, собравшаяся у тумбы, смотрела не на эти листки, а на вывешенный тут же номер газеты. Я подошла сзади – благо оказалась выше большинства собравшихся! – встала на цыпочки, заглянула поверх шляпок и фуражек… Прочитать статьи я не смогла, да и не хотела. А вот заголовки рассмотрела:
– Это что за новая столица? – Спросила я. Думала, что про себя, а вышло вслух.
– Дак Москва! – ответили в толпе. – Ты, гражданка, что, с луны свалилась? Уже два месяца как Совнарком переехал в Москву-то!
«Совнарком переехал в Москву».
Эти слова звучали не из уст нашего учителя и даже не из уст занудливого Сани Пирогова! Они звучали от какого-то простого дядьки с улицы. И звучали совсем не как шутка. Я, конечно, могла всё еще уверять себя, что в городе начался внезапный слет реконструкторов или съёмки фильма… Но правда была в том, что выйдя из церкви, я еще ни разу не встретила ни одного человека в нормальной одежде и ни одной современной машины.
Силясь сдерживать жуткое сердцебиение, я посмотрела на дату. «25 июня 1918 года», – значилось на газете. Всё это выглядело так по-настоящему… Слишком по-настоящему…
– А я, граждане, деревенская. Я из Сысерти. В Екатеринбурге первый день, – услышала я свой собственный голос. – Правду, что ли, говорят, что Николай у вас тут в городе?
– А как же! Почитай, еще с апреля, – отозвалась дама в простой белой блузке и такой же простой серой юбке до щикототки.
– А семью его в Англию вывезли, – добавила другая, в такой же юбке, но в блузке с матросским воротником. – Братец Георг их забрал.
– Да все они тут, всё семейство, – перебил человек в военной френче.
– Расстреляли давно, – отозвался другой, с толстым пузом, в монокле. – Еще в поезде всех порешили, пока из Тобольска везли.
– А ну-ка замолчи! – крикнула женщина в кожанке. – Пасть закрой, интеллигентское отродье! Не смей клеветать на Советскую власть! Царь ваш жив и здоров! Его народ скоро судить будет, понятно?..
– Да спрОсите вы у народа…
– И спросим! Народ как решит – так и будет!
– Народ уже высказал свою волю на выборах в Учредительное собрание.
– И где та воля?
– В Самаре народная власть восстановлена. Скоро и здесь будет.
– Тише вы!
– Что вы несёте?!
– Да хватит!
– Надоели революции!
– Не хватит!
– Скоро всех вас вот таких перестреляем! Так и знайте!
– Эй, милиция!
– Чекистов вызывайте!
– Эй! Товарищи красноармейцы!
Мимо промчались два бронеавтомобиля с красными флагами и опять с висящими снаружи мужиками при винтовках. Толпа попыталась остановить их и вмешать в начавшуюся склоку, но не сумела. Несколько человек благоразумно поспешили дальше по своим делам, не став дожидаться, кого вызовут – ментов или чекистов.
Я была одной из них.
Дел-то у меня, конечно, не было. Какие у меня дела в совершенно незнакомой эпохе?
Просто, не желая пострадать в чужой потасовке, я отправилась прочь от «Колизея» куда глаза глядят – а глядели они туда, откуда я только что пришла, в сторону Ипатьевского дома. Поскольку у меня не было никаких умных мыслей о том, куда податься, как вернуться и как выжить, я решила еще раз сходить к месту царского заключения и хотя бы поглядеть на историческое место.
Мишаня и не-Мишаня были по-прежнему на дежурстве.
– Гляди-ка, – сказал первый. – Снова идёт эта сумасшедшая.
– Не обращай на нее внимания, – отозвался второй.
Я слышала этот диалог, но решила сделать вид, будто не слышала. И вообще: сменю-ка тактику. В конце концов, надо как-то приспосабливаться к этой реальности.
– Парни, привет снова! – заявила я, словно ни в чем не бывало. – Слушайте, вы меня раскусили. Я на самом деле из Сысерти. Я крестьянка. А про Розу Люксембург так сказала, для важности просто.
– Ясно, – сказал один. – Так мы и думали. Стыдишься мелкобуржуазного происхождения и пытаешься примазаться к классу-гегемону.
– Угу, – согласилась я, не очень понимая, с чем именно. – Хочу, конечно. Кто бы не хотел на моём месте?
– И то верно, – ответил второй. – Ничего, не боись. Крестьянская масса есть друг и союзник рабочего класса.
– И баба тоже – друг человека, – поддакнул первый.
– Точно так. Баба для человека – друг, товарищ и брат, – согласился второй. – И полноправный строитель коммунизма… Кстати, а чё ты в штанах-то?
– От папы остались, – придумала я. – Это японские штаны. Он их в японской войне как трофей взял. А другой одежды у нас нету дома. Мы бедные очень.
– Ясно. То-то я гляжу: штаны ненашенские! Сразу бы сказала.
– Ты вообще здесь как? Проездом?
– Или, может, на завод хочешь устроиться?
– Да, пожалуй, на завод, – сказала я. – А пока что так, гуляю. Смотрю город. У вас много интересного.
– Ну! А то! – сказал Мишаня. – У нас много интересного, конечно. Телеграфная станция есть. Вон, Оперный построили недавно. Трактир при Злоказовской фабрике замечательный. Кинематограф, опять же. Знаешь, что такое кинематограф?
– Вроде слышала, – сказала я. – А вот ответь мне лучше: правда, это дом инженера Ипатьева? Или я всё перепутала?
– Перепутала, – ухмыльнулся красноармеец.
– Да?
– Да. Раньше был Ипатьева. А теперь это общенародная собственность. Собственность пролетарского государства, то бишь, выходит.
– А царь Николай тут содержится?
– Не-а.
– А где же?
– Нигде! – усмехнулся Мишаня. – Тут у нас содержится гражданин Романов, Николай Александрович. Бывший царь. А сейчас у нас нету царя. Слава Богу, больше года без царя уж.
– А с какой-такой целью интересуешься? – сурово спросил не-Мишаня.
– Да так просто… Любопытно…
– Любопытно, говоришь? Думаешь, тут тебе что? Зоосад?
– Я ж царя-то не видала никогда. У нас в Сысерти…
– «В Сысерти, в Сысерти»…А ну-ка скажи, как фамилия твоя будет?
– А вам зачем? – я напряглась.
– А затем! Говори. Как фамилия?
Я назвала.
– Что-то я таких не знаю, – сказал первый из охранников. А ты?
– И я, – сказал второй. – А ведь мы с Сысертского завода оба будем.
– Чуешь, какое дело?
– Думала, так просто нас обманешь? Не получилося.
– Да вы ослышались! – пролепетала я дрожащим голосом, сделав несколько шагов назад. – Я не из Сысерти, а из Бисерти.
– Ага, ну, конечно!
– Еще чего сочинишь?
– А ну-ка, подь сюда!
– Сюда поди!
Я развернулась и бросилась наутёк.
– Стрелять будем! – крикнули в спину.
– Стреляем!
Я упала наземь. Думала, услышу сейчас свист над головой, но вместо этого раздался громкий стук – словно кто-то очень быстро и свирепо заколачивает огромные гвозди. Вокруг стало пыльно. Немощеная улица подо мной содрогнулась несколько раз. Через секунду я поняла, что в нее вошли пули. Еще через секунду сверху навалился на меня красноармеец.
– Ты арестована именем революции! – прокряхтел он. – Думаешь, мы лыком тут все шиты? На Вознесенском, на маковке самой, сидит пулеметчик! В другой раз уж он не промахнётся!
– Сволочь ты антинародная, – добавил, подоспев, второй охранник. – Мы твой говор чехословацкий сразу узнали! Много вас, агентов капитала, тут вынюхивает…
– Я ничей не агент! Я же школьница просто! Я тут заблудилась! Пустите! Пожалуйста.
– Да уж конечно!
– Ну-ну. ГубЧека разберётся.
«Это была самая короткая история про попаданку в прошлое», – подумалось мне.
Где находится ГубЧека и как меня вести туда, если смена еще не закончилась, охранники не знали. Так что, за неимением иных идей, меня потащили внутрь – в Дом Особого назначения. Наверно, решили, что, если одиннадцать узников уже были там, то и от появления двенадцатого хуже не будет.
Окна в доме оказались замазаны белой краской и наглухо закрыты. Внутри было душно, воняло немытыми мужиками. Этих мужиков на первом этаже (а на второй я не ходила) толклось около десятка: некоторые тоже в форме красноармейцев, другие в рабочих тужурках и синих косоворотках. Сперва меня поместили в комнате для караульных в компании нескольких из них. Не стану пересказывать все мерзкие шуточки, которые я услышала в течение пятнадцатиминутного там нахождения; скажу лишь, что ни до царя, ни до царицы, ни до всех этих событий мне уж дела не было: я ждала, что вот-вот изнасилуют. Пожалуй, что так бы оно и произошло, если б за мной не вернулся Мишаня, который сказал, что какой-то Александр Дмитриевич сейчас во дворе и меня надо теперь вести к нему, а он решит, что делать.
Отвели меня во двор.
По этому двору мимо забора медленно бродили туда-сюда какие-то мужчины и женщины. Одна женщина была в инвалидной коляске. Она не каталась, а только всё время печально вздыхала. Рядом с ней на земле сидел парень-подросток. Поодаль находились два мужчины: один с бородой, другой без. Первый раскрыл портсигар. Оба взяли по папиросе и закурили.
– Александр Дмитриевич! – позвал мой тюремщик. – Мы тут вам шпионку привели.
Мужчина без бороды оставил своего спутника и приблизился к нам. Я заметила, что он навеселе.
– Вот, Александр Дмитриевич, – сказал Мишаня. – Подошла к нам вот эта девица. Ошивалась вокруг ДОНа, всё разглядывала, сведения какие-то вынюхивала. Спросили мы ее, кто такая, а она как начала врать, как начала всякую околесицу городить!.. Да взгляните, как одета. Явно девка не простая.
– Ты кто такая? – спросил Александр Дмитриевич. Было похоже на то, что он старается быть как можно более суровым, но не очень умеет.
Я представилась. От того, как легко добился ответа, Александр Дмитриевич как будто бы немного растерялся. Поэтому он закричал:
– Ах ты сволочь белочешская! Я, думаешь, поверю?! Как тебя, суку, звать, мне и дела нет! Имя у тебя поддельное и паспорт поддельный, и рожа такая же, это мне очевидно! Говори, на кого ты работаешь! Живо!!!
– Я ни на кого не работаю. Я просто заблудилась и…
– Молчать!!!
Ни с того, ни с сего Александр Дмитриевич влепил мне пощёчину.
– Мы с Васяткой думаем, что это эмигрантская элементка, – сказал Мишаня, и так я узнала, что не-Мишаню зовут Васяткой. – Ее, наверно, монархические круги заслали.
– Тебя кто заслал?!
– Никто.
– Скрывает, сволочь!
– Графинька, наверно какая-то, – предположил Мишаня. – А то и из царской родни кто.
– О! – похоже, эта мысль так понравилась Александру Дмитриевичу, что он принял ее за свою. – Знаешь, Мишка, что я думаю? Думаю, это какая-то графинька из царской родни! Вот сейчас мы проверим… Романов! Подите сюда!
Человек с бородой, который только что закурил вместе с этим поддатым субъектом, приблизился к нам, и я с удивлением опознала в нем Николая Второго. Было что-то безумное в том, чтобы видеть это лицо из учебников истории вот так вот, живьем, в каких-то паре метров. Правда, в учебнике он был моложе. Сейчас, встретив его пятидесятилетнего, я впервые заметила, как с возрастом он стал похож на своего отца, Александра III. А еще я поймала себя на том, что не ощущаю ничего царского, ничего такого особенного в этом уставшем мужчине предпенсионного возраста. Это лицо подходило скорее какому-то дачнику, озабоченному пасынкованием помидоров, или задолбанному женой, детьми и начальством фанату зимней рыбалки…
– Романов! – Николаю показали на меня. – Признавайтесь! Это кто?
– Я не знаком с этой дамой, – спокойно отозвался бывший царь.
– Так прям и не знаком?! А мы вот думаем, что неспроста она тут оказалась! Из вашей кодлы девка! Отвечайте, Романов! Не то хуже будет!
– К сожалению, господин Авдеев, я действительно вижу эту особу в первый раз, – ответил Николай.
Получается, фамилия Александра Дмитриевича была Авдеев. Я подумала, что это знание может мне где-нибудь пригодиться… А через секунду получила несколько ударов по лицу от этого самого Авдеева. Убежать или дать сдачи было невозможно: сзади Мишаня держал меня за руки.
– Романов, признавайтесь: кто такая?! Сейчас я ей всё рыло раз…бу, если не скажете!
– Господин Авдеев…
– Господа все в Париже, пора уже выучить!
– Гражданин Авдеев, – покорно поправился Николай. – Если бы я знал, кто это такая, то непременно сказал бы вам. Однако я не в силах это сделать.
– Ах так? – вскричал Авдеев. – А вот вам! Вот сейчас подохнет ваша барынька!!!
С этими словами он приставил к моему виску наган. От прикосновения холодного и твёрдого металла к голове по всему моему телу пошла дрожь. «Возможно, если я погибну, то таким образом перенесусь обратно, – попыталась я утешить сама не себя. – А если способа вернуться не существует, то рано или поздно я всё равно тут погибну. Лучше по-быстрому…».
Самовнушение не удалось. Умирать так не хотелось, что из глаз полились слёзы.
– Убью, если не скажешь, кто такая! – вскричал Авдеев.
– Александр Дмитриевич, вы напрасно мучаете барышню, – успокаивающим тоном проговорил Романов.
– Не верю! Кто такая? Говори!
Еще некоторое время Авдеев и бывший царь пререкались: первый требовал сообщить, к какому заговору я принадлежу, второй безуспешно пытался унять его. Все люди, гулявшие во дворе – это были те самые узники – остановились и с ужасом наблюдали за разыгравшейся сценой. Через пару минут стало ясно, что убивать меня Александр Дмитриевич не собирается, а просто пугает. Еще через минуту он заметно утомился от того, что сам же и устроил – и обмяк. Может быть, агрессивная фаза опьянения сменилась у него расслабленной. Наконец, бывший царь намекнул ему, что Авдеев может получить кое-какие интересные подарки из вещей царской семьи, если отстанет от меня и от него. Тут наган, наконец, опустился.
– Можно взять в заложницы кого-нибудь из царевен и продолжить допрос, – предложил Мишаня. – Тут он точно расколется. А не расколется – убьём царевну и возьмём новую. Их же много.
– Не, – ответил Авдеев. – Нельзя убивать их. Не велено. Нас товарищ Свердлов заругает за самоуправство.
– Что ж с ней делать?
– Пускай губчека разбирается. Оно на углу Златоустовской и Покровского сидит, в помещении «Американской гостиницы». Веди ее, Мишка, туда. А я что-то устал, мне поспать надо… Будьте любезны, Романов, еще папироску… Эй, все вы! Прогулка закончена!..
Через пару дней я стояла в кабинете следователя. Сам следователь сидел за столом, на который было вывалено содержимое моего рюкзака. Свет настольной лампы, стоявшей рядом, был специально направлен мне в лицо. Больше в комнате не было ничего. Единственным, за что мог зацепиться взгляд была лепнина на потолке – цветочки-ангелочки, явно говорящие о том, в ведение ГубЧека это помещение поступило совсем недавно.
Лицо было распухшее от слёз: я много плакала, но теперь на это сил уже не осталось. До допроса меня били. Вчера тоже. Подозреваю, что это был не последний раз. Надежды на то, что всё это кончится хорошо, у меня, в общем. не было. Промелькнула даже мысль признаться, что я белая – чтоб сразу расстреляли, чтобы не мучили. Но всё же не решилась. Умирать было страшно. Хотя перспектива жить дальше, возможно, подвергнуться пыткам, пугала не меньше…
– Можешь запираться сколько угодно, – сказал следователь. – Мы всё равно узнаем, кто ты такая и кто тебя заслал. Узнаем рано или поздно. В твоих же интересах, чтобы это произошло побыстрее.
– Я уже сказала. Вы не верите.
– Потому что сказки нам не интересны! – следователь сразу повысил голос. – Отвечай! Откуда ты приехала?
– Из будущего.
Следователь стукнул по столу кулаком:
– Я тобой нормально разговариваю, сука! Думаешь, что, я всегда такой добрый останусь?! Мы же с тобой будем по-другому говорить, если паясничать сейчас же не прекратишь!
– Я не паясничаю, – равнодушно отозвалась я, понимая, что всё безнадёжно. – Я жила в Екатеринбурге в 2022 году. Зашла в одну церковь и…
– Неинтересно! Вот это вот – что? – Следователь указал на мой мобильник.
– Телефон.
– Чего?
– Телефон, говорю.
– Какой, нахрен, телефон?! Еще скажи, граммофон! Или телетайп! Ты, что, сука, думаешь, мы тут в игрушки играем?!
– Если хотите, я покажу вам, как он работает.
– В руки не дам! Думаешь, дурачка нашла? Думаешь, я тебе твою шпионскую штучку позволю обратно сцапать? Нет, шалишь! Из неё ты меня не убьёшь!
Я совершила еще несколько вялых попыток убедить следователя в том, что мой телефон – это телефон. Но, конечно же, безуспешно. Следователь покрутил чёрный прямоугольник в руках, потыкал на боковые кнопки, в том числе, на кнопку включения, но экран не зажёгся.
– У него батарея села, – сказала я, вспомнив, что еще на уроке истории заметила, что заряда осталось довольно мало.
Ладно, может даже к лучшему. Что такое смартфон, я местным всё равно объяснить не смогу. А звонить мне тут некому… Да, пожалуй, не получилось бы звонить-то: спутников ведь в 1918 году нет, телефонных вышек нет, фирма «Билайн» еще тоже не существует…
– Какая еще батарея, куда села? – мрачно переспросил следователь, для которого это слово, наверное, ассоциировалось с артиллерией.
– Электричество кончилось.
Насчет электричества следователь спорить не стал. Он просто демонстративно положил мой мобильник в ящик стола и закрыл на ключ.
– Мы отдадим это инженерам. Они всё разберут и обезвредят. Так что, что бы это ни было, ты им воспользоваться уже не сможешь.
Я пожала плечами. В общем-то, никто и не рассчитывал.
– А это у тебя откуда? – спросил следователь, почиркав моей шариковой ручкой по обложке моей собственной тетради по математике. – Карандаш такой, что ли?
– Купила.
– Где? У чехов?
– В магазине. У нас XXI веке такие ручки…
Самопишущая ручка, которую не надо макать в чернильницу, следователю, видимо, понравилась, и он пощёлкав задней кнопкой, сунул ее себе в карман.
– А это что за расчёты?
– Это моя тетрадь по математике.
– Что за расчёты? А ну, говори! Мы это тоже инженерам отдадим, они живо поймут, что вы тут такое готовили, буржуины!
– Это упражнения. Вы же видите: «Домашняя работа», «Классная работа». Номера там, оценки…
– А это что за муть?
– Это по русскому. Я же в школе учусь, говорила же…
Пока следователь рассматривал тетрадь по литературе, я подумала, что зря не носила с собой учебники. Можно было бы показать ему год издания книги и таким образом доказать, что я из будущего… Кто бы мог подумать, что пренебрежение к школьным обязанностям приведёт меня к гибели…
Литература у следователя вопросов не вызвала, только обложку тетради он рассматривал долго и с удивлением. Потом дело дошло до истории…
Следователь открыл последнюю из немногочисленных записанных страниц:
– «Император с семьёй и со слугами были расстреляны в ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Ипатьевском доме…», – прочитал следователь. – Это что ещё за бред?! Это ты, сволочь, слухи такие распускать собираешься?! Будешь всем говорить, что уральские большевики Николашку без суда укокошили, да еще и с семьёй?!
– Нет, нет, вы неправильно поняли!
– Всё я понял правильно! Вы, гады, дезинформацию распускаете о советской власти! Подрываете ее авторитет! Да не получится! Шиш! Не позволим! А если б и позволили, не вышло ничего бы! Ты же дату перепутала, дурища! «Июль» вместо «июнь» написала! Июль-то еще и не наступил!
– Это тетрадь по истории.
– По какой еще, на хрен, истории, сука?!
– С начала почитайте. Там история.
Следователь открыл первую страницу моей тетради. Вела я ее, кстати говоря, не так давно, поэтому все там записанные события должны были быть для него совсем близкими.
– «Первая мировая война. 1914–1918», – прочитал следователь первую тему. – Это нынешняя, что ли? Хочешь сказать, она в этом году уж закончится? Что-то не верится. Буржуи будут драться, пока не истребят себя до последнего… А с чего она «первая»-то?
– Будет потому что и вторая.
– Сразу следом?
– Нет, в сороковые годы будет.
– Ну ты выдумщица! Ладно… Что тут дальше… «Франц-Фердинанд… Марна… Галиция… Газы… Верден… Брусиловский прорыв… Министерская чехарда… Глупость или измена…». Так ты, что, дневник ведёшь, выходит?
– Это тетрадь по истории, – повторила я еще раз для бестолковых. – Я из двадцать первого века, понимаете? Для нас это всё уже история. Мы это в школе проходим.
Следователь покачал головой и принялся читать дальше:
– «Революция 17 года. Очереди… Отречение Николая… Петросовет… Временное правительство… Нота Милюкова… Корнилов… Октябрьский переворот… Совнарком… Учредилка…»
По этой части вопросов у него не возникло.
– «Гражданская война 1918–1922». А это еще что за хрень?
– Это следующая тема.
– … Твою мать! Хочешь сказать, что еще четыре года воевать придётся?
– Я тут ни при чём. Это так было. То есть, будет…
– Ты ври, да знай меру! Понятно? – прикрикнул на меня следователь, всё еще раздосадованный перспективой четырехлетней войны.
Ответить я не успела. В комнату вошёл второй следователь:
– Ну как она?
– Да всё одно и то же… Повторяет, что из будущего, якобы.
– Может, в дурку её просто? – предложил второй.
– Можно, конечно, и в дурку… Но уж больно манатки при ней необычные. Вон, погляди!
Первый следовать достал из кармана мою ручку и покрутил перед носом второго. Для пущего впечатления дважды щёлкнул кнопкой, продемонстрировав, как высовывается и улезает обратно стержень.
– Любопытная штуковина! – согласился второй. – А это что за книги там лежат?
– Говорит, тетради. Тоже странно, да? Ненашенские, яркие такие. Но буквы на них русские напечатаны…
Следователи задумались, замолчали.
«Неужели всё-таки поверят?» – пронеслось в моей голове.
– Слышь, ты! – наконец сказал второй. – Если ты из будущего, тогда скажи, что будет происходить дальше?
– В смысле – что? – я смешалась.
– Ну вообще. Вот завтра что случится?
– Я не знаю… Вы же тоже, наверно, не знаете историю прямо за каждый день.
– Ясно… Ну скажи тогда: возьмут каппелевцы Бугульму?
– Тоже не знаю…
– Пфф! Ну тоже мне – из будущего личность!
– Значит, в дурку? – снова спросил первый. – Хотя, кажется, сейчас в Екатеринбурге нет дурдома. Мы же расстреляли того доктора, который по дуракам?
– Ничего, обойдёмся без докторов, – отмахнулся второй. – Но эта девка и впрямь странная какая-то. Надо ее кому-то из руководства показать, из Уралсовета. Может, Белобородову? Или Голощёкину?
– Голощёкин на съезде советов в Москве, – сказал первый.
И тут у меня в голове что-то щёлкуло!
– Это вы про пятый съезд советов говорите?
– Да уж не про десятый, – съязвил один из следователей. – Вам, чай, из будущего виднее, как их считать, эти съезды-то.
– Вот как раз насчёт «из будущего». Я могу сказать вам, что произойдёт на этом съезде! – проговорила я дрожащим от радостного волнения голосом. – Мы это недавно проходили по истории! Буквально только что!
– Ну и?
– Во-первых, там примут конституцию…
– Всем известно, что это планируется. В газетах писали.
– … А, во-вторых, там произойдёт мятеж левых эсеров!
– С чегой-то? – спросил первый.
– Что ты мелешь? – напрягся второй.
– Это будет шестого июля, – торопливо проговорила я, как бы боясь забыть то, что случайно засело в памяти от последних минут другой, нормальной школьной жизни. – Два левых эсера убьют посла Мирбаха. А потом они захватят в плен Дзержинского…
– Э, нет!
– Вот это прекращай!
– Такой бред мы слушать не будем!
– Уведите ее в камеру!
– Мятеж не удастся, большевики победят! – выкрикнула я перед тем, как быть уведённой.
Но ответа услышать уже не успела.
Следующие несколько дней я провела в одиночной камере, в которой мне не хватало примерно всего. Во-первых, конечно, человеческого общения и хоть каких-нибудь способов интересно провести время: из развлечений были только смотрение в маленькое окошечко, попытки понять, который теперь час и воспоминания о нормальной жизни. Во-вторых, не хватало душа. В-третьих, свежего воздуха: туалет был прямо здесь же, а окошечко моё не открывалось; хорошо хоть, что жарой уральское лето не радовало и температура в камере была выносимая. В-четвертых, не хватало мне еды: давали хлеб и жидкую кашу; однажды порадовали щами без мяса… В XXI веке я и не задумывалась о том, как завишу от свежих фруктов, горячих напитков и шоколадных батончиков.
В один из таких не очень прекрасных дней ко мне в комнату подселили какую-то девушку. Представилась она Натальей. Соскучившись по людям, я, конечно, сразу с ней разговорилась.
– За что тебя сюда?
– Да ни за что.
– Вот! И меня ни за что. Нынче многих берут ни за что.
Я не стала спорить с этим тезисом. Потом Наталья расположила меня к себе, поведав свой секрет: её подозревают в поповском происхождении, тогда как она написала в анкете, что дочка рабочего:
– Батя мой священник при заводе. Класс-гегемон окормлял. Это ж можно считать, что он сам как рабочий, ну, правда же?
Я согласилась. Гегемон, так гегемон, мне не жалко. Потом Наталья стала расспрашивать обо мне. Терять было нечего, так что я рассказала ей всё как есть, не беспокоясь о том, поверит она или не поверит.
– Из 1922 года? – изумилась Наталья. – И как там, коммунизм уже построили?
– Из 2022. Из следующего века.
– Ох ты, батюшки! И как там?
– Да, в общем, ничего хорошего, – поспешила ответить я.
– Еда всё еще по карточкам?
– Нет, еды достаточно…
– А электричество всем провели?
– Вроде да.
– А грамотность всеобщая?
– Девять классов школы все кончают. Я в десятом.
– Значит, дожали-таки до коммунизма! – удовлетворённо выдохнула Наталья. – Ну, дают большевики! Ну молодцы!
Я хотела спросить, почему это она так обожает большевиков, которые посадили ее в тюрьму за происхождение, но связываться не стала.
– А Ленина не убьют? – осторожно спросила Наталья (то ли со страхом, то ли с надеждой).
– Не. Еще несколько лет он проживёт.
– Сколько?
– Не помню. А потом сам умрёт. И хоронить его не будут. Положат его в Мавзолей на Красной площади.
– Чтоб потом оживить?
– Нет, оживить не получится. Он там лежит… ну… сушёный.
– Нетленные мощи? Ну, тоже неплохо. А кто же после него будет? Троцкий? Или Зиновьев?
– А после него будет Сталин.
– Сталин? Погоди… Это который наркомнац, что ли? Да ладно!
– Он и будет. Надолго.
Наталья как-то изменилась в лице и крепко задумалась. Мы надолго замолчали.
В тот же день её забрали и я вновь осталась в камере одна.
Дни шли за днями. Я уже думала, что забыта в этой камере навсегда, когда однажды охранники пришли и молча повели меня обратно в кабинет следователя.
В том же кабинете я опять увидела двоих своих «знакомых». В этот раз с ними был третий – молодой человек с приятным круглым лицом и холодным, сосредоточенным взглядом.
– Вот она, Александр Георгиевич! – произнес один из следователей. А затем обратился ко мне: – Расскажи товарищу Белобородову свою легенду.
– Нет у меня никакой легенды, – обречённо начала я. – Понимаю, что звучит это безумно, но сказать мне больше нечего: я школьница из XXI века…
Я хотела добавить, что на их месте тоже бы не поверила в такое диво, но краем глаза заметила лежащую на столе газету. На первый странице были дата – 7 июля – и заголовок: «Мятеж левых эсеров не удался. Спиридонова и ее сообщники арестованы. Товарищ Дзержинский освобождён».
– Добро пожаловать в Русскую Революцию, дорогая товарищ из будущего! – провозгласил Белобородов, сделав шаг вперед и протягивая мне руку. – Извиняюсь за неласковую встречу! Сами понимаете – такая обстановочка!
– Обстановочка такая, – повторил один из следователей, наблюдая, как Белобородов жмёт мне руку.
– Чехословаки, – добавил второй, как бы немного оправдываясь.
– Да что вы ей рассказываете! Товарищ из будущего сама всё это знает получше вашего! – оборвал их Александр Георгиевич. Потом он похлопал меня по плечу. – Ну сразу ведь видно, что из XXI века человек! Даже не понимаю, как наши люди могли вам так долго не верить! Если бы я вас увидел, то ни секунды не сомневался бы… Ну так… С какой миссией пожаловали? Вы, я так понимаю, хотите помочь нам скорее достичь коммунизма?
– Честно говоря, я попала сюда совершенно случайно. Вошла в одну дверку и… всё.
– А может быть, не так уж и случайно, а, товарищ? Может, мы эту случайность, так сказать, обернём на пользу борьбе мирового пролетариата? Раз уж вы тут, а?
– О чём вы?
– Пока что не знаю. Но уверен, что женщина из будущего сможет стать мощнейшим оружием в руках партии большевиков… Да вы присаживайтесь!
Мощнейшее оружие присело. Белобородов расположился напротив.
– Ну, расскажите, – спросил он меня доверительно. – В каком году построен коммунизм?
Какая-то сила удержала меня от того, чтобы сказать правду. Новость о том, что построен капитализм, вряд ли обрадовала бы товарища Белобородова, и кто знает, какие кары обрушились бы тогда на меня, гонца, принесшего дурные вести. Так что я ляпнула наобум:
– В 1980-м.
– Нескоро… – Александр Георгиевич вздохнул. – Не доживу… Ну, ничего! Мы, революционеры всегда сражаемся ради будущих поколений и не ждём награды для себя!.. А в космос мы полетим?
Тут я ответила положительно, не покривив душой, и даже обрадовала его новостью, что Страна Советов сделает это первой в мире.
– А я и не сомневался! – Белобородов просиял. – А вот у вас в тетради написано, что уральские большевики бывшего царя расстреляли. Как на это Совнарком отреагировал? Заругал нас товарищ Ленин? Или похвалил? Может, поувольняли кого? Может, под трибунал за самоуправство? Или наоборот – наградили?
– Честно говоря, я не знаю… Мы этого в школе не проходили… – смущённо ответила я.
И тут же подумала, что если бы сказала «под трибунал», то, пожалуй, и спасла бы Николая и семью. Но слово не воробей…
– Жаль, – сказал Белобородов, – очень жаль… А вот позвольте спросить. Вас арестовали около Дома Особого Назначения. Зачем вы пытались попасть туда?
– Я просто хотела увидеть место исторических событий. Понимаете, настоящий, живой царь… Ну, то есть… Бывший царь…
– Ну, разумеется! Где же человеку XXI века еще полюбоваться на царя! Понимаю! У вас там, конечно же, всего, что хоть немного похоже на самодержавие, уже и след простыл! Царь для вас это, наверное, как мамонт? Или как саблезубый тигр?
– Угу… Вроде того…
– И это был единственный мотив?
Еще один мотив попасть в Ипатьевский дом у меня был. В первый день, когда я туда потащилась, он был, может быть, не осознанным. Но, сидя в тюрьме, я еще раз обдумала всё это и выдвинула важную для себя гипотезу. Раз та дверка, через которую я попала в эту эпоху, была как раз на месте этого дома – то не может ли быть так, что обратная дверь тоже находится внутри него?
Вслух об этом Белобородову я говорить не стала. Не хватало еще, чтобы вслед за мной в 2022 год попёрлись большевики из 1918-го! Там, знаете ли, и без них неприятностей хватает. Однако по моему лицу Александр Георгиевич наверняка мог понять, что мотив поглядеть на царя не единственный. Поэтому я решила соврать – и таким образом, чтобы сделать ему приятно:
– Мы недавно в школе изучали про Кровавое воскресенье. Знаете, меня это возмутило до глубины души! Вот я и хотела высказать Николашке всё, что о нём думаю по этому поводу. В глаза ему посмотреть. А, может, еще в рожу плюнуть.
– Замечательно! – сказал Белобородов. – Понимаю! Натворил наш Николашка всяких дел! Век прошел, а из-за них у людей до сих пор волосы встают дыбом… А скажите, вы ведь уже видели Романова? Мне сообщили, что вы столкнулись с ним, когда были арестованы и отведены к коменданту ДОНа Авдееву. Вы удовлетворены?
– Ну… Я тогда испугалась… Авдеев меня бил…
– При Николае?
– Да.
– Должно быть, вам тогда было не до царя.
– Ну да, вроде того…
– … Кстати, этого Авдеева мы уже уволили. Он дурак и пьяница. Вёл себя чёрт знает как. И ребят из Сысерти, которые там при нём были, уволили тоже. Теперь в ДОНе другой комендант – Юровский его фамилия. И охрана вся сменилась.
Я хотела спросить у Белобородова, к чему это он ведёт и зачем он мне это рассказывает. Не успела – он внезапно сменил тему:
– Скажите, а та женщина, которая сидела с вами в камере… Она что-нибудь рассказывала вам? Делилась чем-нибудь?
– Ну, мы поговорили о том, о сём…
– Она не признавалась ни в чём преступном?
– Да вроде нет.
– Она что-нибудь говорила о своём происхождении?
– Ее папа вроде бы работал на заводе, – сказала я.
Он, что, хочет, чтобы я стучала? Я не доносчица!
– По нашим сведениям, это опасная преступница, которая готовила выступление против законной Советской власти. Такие, как она, готовы проливать кровь трудящихся, готовы прятать от них хлеб ради достижения своих корыстных целей!
Белобородов посмотрел прямо мне в глаза так, что от него взгляда стало страшновато. Ну, если против законной власти… В конце концов, какое мне дело до этой Наташки?
– Ее отец священник при заводе.
– Вы хороший человек, – улыбнулся Белобородов.
– Вы ее расстреляете?
– Нет, – он усмехнулся. – Не волнуйтесь. Это была сотрудница ЧК. Просто, знаете ли, небольшая проверка. Теперь мы знаем, что с вами можно иметь дело. Вы настоящий борец за рабочее дело.
– Мне не нравятся такие проверки.
– Обещаю, что они не повторятся! Но ведь мы должны были проверить вас перед тем, как предоставить вам шанс.
– Какой еще шанс?
– Поучаствовать в Российской Революции. Наверняка вашей молодежи скучно. Наверняка она немного завидует нам, на чьи годы выдались главные классовые битвы. В ваше время все подвиги уже совершены. Но у вас есть шанс выделиться среди сверстников и приложить руку к созданию идеального общества, в котором вы живёте! Кроме того, вы сможете отомстить Николаю, как и хотели. И покруче, чем плюнуть в лицо.
– Да о чём вы вообще?
– Предлагаю вам важное дело. Вы проберётесь в Дом Особого Назначения так, чтобы выглядело, будто вы сделали это сами, обманув нашу охрану. Охрана, разумеется, будет предупреждена и пропустит вас. Затем вы отправитесь к Николаю и уговорите его совершить попытку бегства. Скажете, что помощь уже близко. Что автомобиль доброжелателей ждёт его и его семью буквально за углом, на Вознесенском. При попытке бегства мы его ликвидируем.
– Вам-то это зачем?
– Как зачем? Я думал, вы всё понимаете. Чехословаки могут занять Екатеринбург буквально со дня на день. Если они захватят Романовых и передадут их своим союзникам – буржуям, кадетам и монархической сволочи – вы представляете, какой это будет козырь в руках врагов? У нас нет возможности дожидаться суда. Но если расстрелять Романовых без суда, просто руководствуясь принципами революционной целесообразности, – это какой вой поднимут реакционные круги! Да и необразованный обыватель может разжалобиться и отвернуться от большевизма. Вот если бы Совнарком дал нам приказ о ликвидации… Но сейчас в Москве творится такое, что им не до нас. Приходится самим.
– Но почему я? Я же обычная школьница, причём я тут вообще?
– Вы человек новой формации, человек, родившийся и воспитанный при коммунизме, значит, вы на голову прогрессивнее самых прогрессивных из нас. Кроме того, вам самой это интересно. И еще – Николай видел вас. Видел, как вы пытались прорваться к нему, как вас били за это. Он уже к вам расположен.
Я замялась.
– Не думаю, что он мне поверит…
– Учитывая опыт вашего знакомства, он скорее поверит вам, чем какому-то новому человеку. И времени искать такого человека у нас нет.
– Ну… Даже не знаю…
– Мы оформим вас как сотрудника ЧК и обеспечим мясожировым спецпайком.
– Ох…
– Да, кстати! Вы проголодались? Вот я болван, даже не сообразил предложить вам чайку! Идёмте в столовую.
В столовой мне дали настоящего чаю с настоящим сахаром. А потом принесли настоящие пельмени с настоящей горчицей.
После этого я решила, что, раз мне надо поискать волшебную дверку в Ипатьевском доме, то почему бы не проникнуть туда под видом работы на коммунистов.
И согласилась.
Дни шли за днями. Я уже думала, что забыта в этой камере навсегда, когда однажды охранники пришли и молча повели меня обратно в кабинет следователя.
В том же кабинете я опять увидела двоих своих «знакомых». В этот раз с ними был третий – молодой человек с приятным круглым лицом и холодным, сосредоточенным взглядом.
– Вот она, Александр Георгиевич! – произнес один из следователей. А затем обратился ко мне: – Расскажи товарищу Белобородову свою легенду.
– Нет у меня никакой легенды, – обречённо начала я. – Понимаю, что звучит это безумно, но сказать мне больше нечего: я школьница из XXI века…
Я хотела добавить, что на их месте тоже бы не поверила в такое диво, но краем глаза заметила лежащую на столе газету. На первый странице были дата – 7 июля – и заголовок: «
– Добро пожаловать в Русскую Революцию, дорогая товарищ из будущего! – провозгласил Белобородов, сделав шаг вперед и протягивая мне руку. – Извиняюсь за неласковую встречу! Сами понимаете – такая обстановочка!
– Обстановочка такая, – повторил один из следователей, наблюдая, как Белобородов жмёт мне руку.
– Чехословаки, – добавил второй, как бы немного оправдываясь.
– Да что вы ей рассказываете! Товарищ из будущего сама всё это знает получше вашего! – оборвал их Александр Георгиевич. Потом он похлопал меня по плечу. – Ну сразу ведь видно, что из XXI века человек! Даже не понимаю, как наши люди могли вам так долго не верить! Если бы я вас увидел, то ни секунды не сомневался бы… Ну так… С какой миссией пожаловали? Вы, я так понимаю, хотите помочь нам скорее достичь коммунизма?
– Честно говоря, я попала сюда совершенно случайно. Вошла в одну дверку и… всё.
– А может быть, не так уж и случайно, а, товарищ? Может, мы эту случайность, так сказать, обернём на пользу борьбе мирового пролетариата? Раз уж вы тут, а?
– О чём вы?
– Пока что не знаю. Но уверен, что женщина из будущего сможет стать мощнейшим оружием в руках партии большевиков… Да вы присаживайтесь!
Мощнейшее оружие присело. Белобородов расположился напротив.
– Ну, расскажите, – спросил он меня доверительно. – В каком году построен коммунизм?
Какая-то сила удержала меня от того, чтобы сказать правду. Новость о том, что построен капитализм, вряд ли обрадовала бы товарища Белобородова, и кто знает, какие кары обрушились бы тогда на меня, гонца, принесшего дурные вести. Так что я ляпнула наобум:
– В 1980-м.
– Нескоро… – Александр Георгиевич вздохнул. – Не доживу… Ну, ничего! Мы, революционеры всегда сражаемся ради будущих поколений и не ждём награды для себя!.. А в космос мы полетим?
Тут я ответила положительно, не покривив душой, и даже обрадовала его новостью, что Страна Советов сделает это первой в мире.
– А я и не сомневался! – Белобородов просиял. – А вот у вас в тетради написано, что уральские большевики бывшего царя расстреляли. Как на это Совнарком отреагировал? Заругал нас товарищ Ленин? Или похвалил? Может, поувольняли кого? Может, под трибунал за самоуправство? Или наоборот – наградили?
– Честно говоря, я не знаю… Мы этого в школе не проходили… – смущённо ответила я.
И тут же подумала, что если бы сказала «под трибунал», то, пожалуй, и спасла бы Николая и семью. Но слово не воробей…
– Жаль, – сказал Белобородов, – очень жаль… А вот позвольте спросить. Вас арестовали около Дома Особого Назначения. Зачем вы пытались попасть туда?
– Я просто хотела увидеть место исторических событий. Понимаете, настоящий, живой царь… Ну, то есть… Бывший царь…
– Ну, разумеется! Где же человеку XXI века еще полюбоваться на царя! Понимаю! У вас там, конечно же, всего, что хоть немного похоже на самодержавие, уже и след простыл! Царь для вас это, наверное, как мамонт? Или как саблезубый тигр?
– Угу… Вроде того…
– И это был единственный мотив?
Еще один мотив попасть в Ипатьевский дом у меня был. В первый день, когда я туда потащилась, он был, может быть, не осознанным. Но, сидя в тюрьме, я еще раз обдумала всё это и выдвинула важную для себя гипотезу. Раз та дверка, через которую я попала в эту эпоху, была как раз на месте этого дома – то не может ли быть так, что обратная дверь тоже находится внутри него?
Вслух об этом Белобородову я говорить не стала. Не хватало еще, чтобы вслед за мной в 2022 год попёрлись большевики из 1918-го! Там, знаете ли, и без них неприятностей хватает. Однако по моему лицу Александр Георгиевич наверняка мог понять, что мотив поглядеть на царя не единственный. Поэтому я решила соврать – и таким образом, чтобы сделать ему приятно:
– Мы недавно в школе изучали про Кровавое воскресенье. Знаете, меня это возмутило до глубины души! Вот я и хотела высказать Николашке всё, что о нём думаю по этому поводу. В глаза ему посмотреть. А, может, еще в рожу плюнуть.
– Замечательно! – сказал Белобородов. – Понимаю! Натворил наш Николашка всяких дел! Век прошел, а из-за них у людей до сих пор волосы встают дыбом… А скажите, вы ведь уже видели Романова? Мне сообщили, что вы столкнулись с ним, когда были арестованы и отведены к коменданту ДОНа Авдееву. Вы удовлетворены?
– Ну… Я тогда испугалась… Авдеев меня бил…
– При Николае?
– Да.
– Должно быть, вам тогда было не до царя.
– Ну да, вроде того…
– … Кстати, этого Авдеева мы уже уволили. Он дурак и пьяница. Вёл себя чёрт знает как. И ребят из Сысерти, которые там при нём были, уволили тоже. Теперь в ДОНе другой комендант – Юровский его фамилия. И охрана вся сменилась.
Я хотела спросить у Белобородова, к чему это он ведёт и зачем он мне это рассказывает. Не успела – он внезапно сменил тему:
– Скажите, а та женщина, которая сидела с вами в камере… Она что-нибудь рассказывала вам? Делилась чем-нибудь?
– Ну, мы поговорили о том, о сём…
– Она не признавалась ни в чём преступном?
– Да вроде нет.
– Она что-нибудь говорила о своём происхождении?
– Ее папа вроде бы работал на заводе, – сказала я.
Он, что, хочет, чтобы я стучала? Я не доносчица!
– По нашим сведениям, это опасная преступница, которая готовила выступление против законной Советской власти. Такие, как она, готовы проливать кровь трудящихся, готовы прятать от них хлеб ради достижения своих корыстных целей!
Белобородов посмотрел прямо мне в глаза так, что от него взгляда стало страшновато. Ну, если против законной власти… В конце концов, какое мне дело до этой Наташки?
– Ее отец священник при заводе.
– Вы хороший человек, – улыбнулся Белобородов.
– Вы ее расстреляете?
– Нет, – он усмехнулся. – Не волнуйтесь. Это была сотрудница ЧК. Просто, знаете ли, небольшая проверка. Теперь мы знаем, что с вами можно иметь дело. Вы настоящий борец за рабочее дело.
– Мне не нравятся такие проверки.
– Обещаю, что они не повторятся! Но ведь мы должны были проверить вас перед тем, как предоставить вам шанс.
– Какой еще шанс?
– Поучаствовать в Российской Революции. Наверняка вашей молодежи скучно. Наверняка она немного завидует нам, на чьи годы выдались главные классовые битвы. В ваше время все подвиги уже совершены. Но у вас есть шанс выделиться среди сверстников и приложить руку к созданию идеального общества, в котором вы живёте! Кроме того, вы сможете отомстить Николаю, как и хотели. И покруче, чем плюнуть в лицо.
– Да о чём вы вообще?
– Предлагаю вам важное дело. Вы проберётесь в Дом Особого Назначения так, чтобы выглядело, будто вы сделали это сами, обманув нашу охрану. Охрана, разумеется, будет предупреждена и пропустит вас. Затем вы отправитесь к Николаю и уговорите его совершить попытку бегства. Скажете, что помощь уже близко. Что автомобиль доброжелателей ждёт его и его семью буквально за углом, на Вознесенском. При попытке бегства мы его ликвидируем.
– Вам-то это зачем?
– Как зачем? Я думал, вы всё понимаете. Чехословаки могут занять Екатеринбург буквально со дня на день. Если они захватят Романовых и передадут их своим союзникам – буржуям, кадетам и монархической сволочи – вы представляете, какой это будет козырь в руках врагов? У нас нет возможности дожидаться суда. Но если расстрелять Романовых без суда, просто руководствуясь принципами революционной целесообразности, – это какой вой поднимут реакционные круги! Да и необразованный обыватель может разжалобиться и отвернуться от большевизма. Вот если бы Совнарком дал нам приказ о ликвидации… Но сейчас в Москве творится такое, что им не до нас. Приходится самим.
– Но почему я? Я же обычная школьница, причём я тут вообще?
– Вы человек новой формации, человек, родившийся и воспитанный при коммунизме, значит, вы на голову прогрессивнее самых прогрессивных из нас. Кроме того, вам самой это интересно. И еще – Николай видел вас. Видел, как вы пытались прорваться к нему, как вас били за это. Он уже к вам расположен.
Я замялась.
– Не думаю, что он мне поверит…
– Учитывая опыт вашего знакомства, он скорее поверит вам, чем какому-то новому человеку. И времени искать такого человека у нас нет.
– Ну… Даже не знаю…
– Мы оформим вас как сотрудника ЧК и обеспечим мясожировым спецпайком.
– Ох…
– Да, кстати! Вы проголодались? Вот я болван, даже не сообразил предложить вам чайку! Идёмте в столовую.
В столовой мне дали настоящего чаю с настоящим сахаром. А потом принесли настоящие пельмени с настоящей горчицей.
После этого я решила, что, раз мне надо поискать волшебную дверку в Ипатьевском доме, то почему бы не проникнуть туда под видом работы на коммунистов.
И согласилась.
Тем же вечером меня представили новому коменданту Юровскому. Это был мрачный темноволосый мужик в усах и клиновидной бороде, показавшийся мне почему-то похожим на чёрта (то ли дело было в том, что чертей обычно как раз с такими бородами рисуют, то ли в том, что о Юровском нам рассказывал историк).
А в три часа ночи, когда и внешняя, и внутренняя охрана Дома Особого Назначения сделала вид, что крепко спит, я приставила длинную лестницу к одному из окон второго этажа. Честное слово, это была не моя идея! Я говорила Белобородову, что лазить таким образом это абсурд и оперетта, и лучше мне пробраться в дом каким-то менее идиотским способом. Но Белобородов сказал, что весь первый этаж занят охраной, и царь ни за что не поверит, что я обошла ее всю, не разбудив ни единого человека. Здорово было бы, конечно, сбросить меня с аэроплана на парашюте на крыше дома, продолжил он. Тогда бы царь точно уверился, что я явилась спасти его. Но аэроплана у екатеринбургских большевиков не имелось, так что решено было, что я полезу в окно второго этажа. Лично я бы не стала доверять дело спасения царя секретному агенту, который получает только тройки по физкультуре и не умеет лазать по водосточным трубам. Но Уралсовет моя плохая подготовка не смутила, и мне выдали лестницу. О том, чтоб нужное окно в нужной комнате не было закрыто на шпингалет, Юровский пообещал позаботиться.
И он позаботился. Деревянная рама с замазанным белой краской стеклом легко отворилась. Я залезла внутрь и оказалась в спальне девушек.
Одна из них, кажется, самая младшая тут же проснулась и тихонько взвизгнула. Было ощущение, что она не знает, чего боится больше: кричать или меня.
– Девочки, тут кто-то есть! – прошептала царевна.
«Ну, сейчас визгу поднимется», – подумала я и сразу представила сцену из какой-нибудь эротической комедии а-ля «парень в женской раздевалке».
Остальные царевны тотчас же проснулись: как будто бы спали не крепко, а только и ждали, когда надо будет вставать. Но визжать они не стали.
– Вы пришли нас убить? – спросила одна.
– Пожалуйста, только стреляйте быстрее, не мучайте…
Когда я привыкла к темноте и разглядела измождённые лица и короткие, «под мальчика», стрижки девушек, то поймала себя на том, что напоминают они скорее не царевен, а постоялиц детдома или колонии для несовершеннолетних. А вслух я сказала:
– Я не собираюсь никого убивать. Я ваш друг.
Через двадцать минут я сидела в столовой, а рядом со мной сидел сам Николай Второй (годы правления тысяча восемьсот девяносто четвертый тысяча девятьсот семнадцатый, пробормотала моя внутренняя зубрила). Мы встретились уже во второй раз, но в этот раз удивления и ощущения нереальности происходящего было у меня еще больше. Передо мной сидела живая иллюстрация из учебника истории! Живая картина Серова! В свете одной тусклой лампочки его черты казались несколько расплывшимися, поэтому сейчас как раз особенно напоминали работу русского импрессиониста.
Мебель в столовой была очень богатая, резная, массивная. С одной стороны, от расположенного в центре стола помещался огромный буфет в том же стиле; с другой – камин с расположенным над ним зеркалом в столь же массивной оправе. Нижняя половина стен была отделана тёмным деревом, верхняя – оклеена обоями с заковыристым, «солидным» рисунком. Потолок тоже оказался тёмным, деревянным; не обошлось и без картин на стенах. Было странно представить, что всё это, в сущности, интерьер тюрьмы…
– Так значит, вы утверждаете, что вы на нашей стороне… – тихо проговорил Николай. – Но как вам удалось сюда пробраться?
– Я дождалась, когда внешняя охрана уснёт. А потом забралась по водосточной трубе, потому что знала, что на нижнем этаже тоже много караульных. По водосточной трубе влезла… – сообщила я, рассчитывая придать себе больше лихости и надеясь, что лестницу большевики потихонечку уберут.
– Удивительно… И что же вы хотите?
– Я… Ну…
Я хотела найти дверку в своё время (если она в принципе имелась). Но Николай вряд ли принял бы это объяснение всерьёз, поэтому для него у меня была специально заготовленная легенда:
– Мне нужно закрепиться в этом доме и несколько дней пожить здесь, чтобы затем выйти на связь со своими соратниками… И потом они помогут вас спасти… Ваше Величество.
– Не нужно обращаться ко мне так, – ответил бывший царь. – Отречение есть отречение. А что до спасения… Вам всё равно не удастся.
– Откуда вы знаете?
– Чувствую… Знаете, мне тут записки писали… Мол, русские офицеры вас спасут, ждите сигнала… Ни во что это не вылилось… Если вообще не было подделкой, изготовленной этими господами.
Николай указал взглядом вниз, на первый этаж, имея ввиду охрану.
– Но, прошу вас, давайте попробуем! Мне бы только закрепиться здесь! – настаивала я.
– Что вы понимаете под словом «закрепиться»?
– Ну чтобы мне позволили пожить тут. Может, работу какую-то дали. На несколько дней…
– Сударыня, вы обратились не по адресу. Я не хозяин этого дома, а только его узник. Спрашивайте у этих господ – если им нужны ещё работники… Это всё не моё дело.
– Не думаю, что они просто так наймут человека с улицы…
– Для той, кто пробралась в этот дом, обойдя всех охранников, это не должно составить проблемы.
– Нет, давайте лучше так! Давайте вы… Николай Александрович… вы скажете им за меня! Вот у вас же тут слуги же, да? Повар, комнатная девушка…
– Это люди, которые служат нам очень давно. Они не покинули нас в час испытаний и вызвались разделить с нами заключение. Мы очень благодарны им за это…
– А давайте я как будто тоже! Тоже, а? Вот давайте вы им скажете, что я давно у вас работала, потом типа потерялась, а теперь вот обратно нашлась! И хочу разделить… Это самое…
– Должен сказать, это очень странное предложение.
– И всё-таки давайте! Ну? Попробуем! Вам нужны какие-нибудь слуги?
– Поварёнка вон отправили к родным. Если хотите, вы можете занять его место.
– Класс! Спасибо! Так вы, значит, скажете им, что я ваша? Что я типа потерялась и нашлась?
Николай вздохнул и поглядел на меня в упор:
– Сударыня, – сказал он. – Я ума не приложу, зачем вам понадобилось, чтобы я выдумывал всю эту чепуху. Уверен, что господа революционеры прекрасно знают, кто вы, что вы и зачем тут появились. Ведь они же вас послали? Вы работаете на Комитет Общественного спасения? Или как он там называется?..
Я смешалась, покраснела.
– Вовсе нет, с чего вы взяли!
– С того, что сначала вас предъявили мне якобы как пытавшуюся пробраться сюда жертву, которую избивал Авдеев, а потом позволили забраться сюда посреди ночи, чтобы вслух рассказывать мне про какой-то очередной план спасения. Неужели вы думаете, что я в это поверю? Неужели вы считаете, что всё это можно было проделать без ведома комитетчиков?
Я совсем растерялась. Хитрый план Белобородова по введению в заблуждения царя и мой хитрый план по введению в заблуждение царя и Белобородова оказались шитой белыми нитками наивнятиной. Что же, ладно… В конце концов, у меня не было задачи служить большевикам по-настоящему и подводить Романовых под расстрел. Я хотела просто выжить! Это первое. И второе: надо было мне обшарить этот дом. Задержаться в нём и под любым предлогом проверить все двери! Настаивать на очевидной неправде не было смысла. Может быть, откровенность помогла бы мне добиться расположения Николая?
– Вы правы, Николай Александрович… Большевики вынудили меня работать на них. Я была… в затруднении… и…
– Не трудитесь объясняться. Право, мне нет дела до того, будет тут одним чекистом больше или меньше.
– О, нет, я не чекистка! То есть… Они так считают… Но я не служу им! Николай Александрович, они хотели, чтобы я убедила вас попытаться бежать прямо сейчас! Чтобы это дало им предлог вас убить! Так что вот… Они снаружи караулят!
– Что ж, благодарю за предупреждение. Впрочем, бежать ни сегодня, ни завтра мы и так не собирались, – сказал Николай равнодушно. И позже добавил: – Спасибо, что не стали пытаться нас выманить. Мы вам всё равно бы не поверили, но думаю, что Господь наградит вас за то, что на мгновение вы сумели удержаться от своих злодейских замыслов…
Мы на время замолчали. Я хотела, было, ответить, что никаких «злодейских замыслов» у меня не было и вообще он понятия не имеет, в какую ситуацию я вляпалась. Потом решила всё это оставить при себе. Человеку, который сидит в тюрьме и уже, вероятно, предчувствует смерть – и свою, и семьи – можно простить неполиткорректные выражения.
– Так я могу остаться в качестве поварёнка? – переспросила я осторожно.
– Вы можете делать всё, что велят или позволяют вам господа революционеры, – ответил мне Николай. – А я человек обречённый и мне всё равно.
На следующее утро Николай по моей просьбе всё-таки сказал Юровскому, что я – якобы давняя служанка их семьи, добравшаяся в Екатеринбург окольными путями, чтобы разделить с Романовыми их заключение. Из тюрьмы нельзя выйти, но почему не разрешить кому-то сесть туда, если ему так хочется? Юровский сделал вид, что верит и согласен. В общем, так моя легенда и возникла. Большевики думали, что я обманом заставила царя обмануть их, а царь обманывал большевиков, делая вид, что обманут ими, потому что ему было всё равно.
Правда пару часов спустя Юровский, конечно же, вызвал меня в караулку и поинтересовался, какого чёрта здесь происходит: почему я не устроила попытку побега Романовых прошлой ночью и к чему все эти бредни про служанку.
– Я старалась! Честно, я старалась! Но он мне не поверил, понимаете? Сказал, что всё равно они обречены и пытаться бежать смысла нет.
– Бляха-муха! Так и знал, что не получится. Товарища Белобородова я, конечно, уважаю, но, скажем прямо, вся эта идея с самого начала была дурацкой… Очень уж хотелось ему иметь человека из будущего в своей команде! Кстати, а ты в самом деле оттуда? Вот только между нами! Как на духу, а?
– В самом деле. Из 2022 года.
– И как там? Помнят нас-то?
«Да уж забудешь вас, как же», – подумала я.
– Даже в школе изучают, – вслух сказала.
– А возьмут белочехи наш город?
– Возьмут.
Тут Юровский вскочил и как начал орать:
– Врёшь, собака! Не бывать подонку Гайде в Екатеринбурге! Никогда Уралсовет этого не допустит, так и запомни!!!
– Да вы что, – испугалась я. – Сразу кричать-то зачем? Ну возьмут… Ну ненадолго… Потом красные опять его отнимут… Большевики всё равно победят, не волнуйтесь…
– Я и не волнуюсь, – огрызнулся комендант. – Я тебя, собаку, чую, кто ты есть!
– И кто я есть?
– Гнида ты антисоветская, вот кто!
– Я сказала правду. А вы хотели бы слышать только приятные новости? – ровно ответила я, удивляясь собственному спокойствию и взрослому тону.
– Я хотел бы вывести тебя на чистую воду, – сказал Юровский. – Уж не знаю я, кто ты такая, и почему так понравилась товарищу Белобородову… Но чую, что ты врёшь! Ты провокатор… Вот зачем ты здесь, скажи? Какого лешего тебе понадобилось изображать из себя поварёнка?
– Я выполняю своё задание. Со временем получше вотрусь в доверие к Николаю и тогда смогу им манипулировать. И вообще-то я сотрудник ВЧК, – сказала я.
– И что с того? Малиновский был депутат Государственной Думы, а Азеф – вообще руководитель Боевой Организации эсеров. Ну и что? Оба царские шавки. Вот ты вот… Если ты из будущего! Ну-ка! Проведи меня в свой век!
– Если бы я могла, то давно уже была бы там, а не выслушивала бы вот это вот всё…
– Ишь какая! Значит, ты туда уж не вернёшься? Значит, ты уж больше не из будущего, выходит! Выходит, ты здешняя, наша?
– Надеюсь, вернусь. Ищу способ.
– Ну тогда ищи его скорее. Если ты, гнида, обратно не свалишь, так, словно тебя тут и не было, я, клянусь, узнаю, кто ты есть на самом деле!
Легко сказать – скорее! В первый же день я, кажется, проверила все двери. Может, кроме той, которая была между спальнями царевен и Алексея с родителями… Правда, через эту дверь я прошла в самом начале, когда влезла в дом через девичью комнату, так что и её можно было считать проверенной. Оставались, конечно, ещё окна… Шкафы… Даже сундуки в конце концов… Их все тоже надо было изучить…
Хотя, с чего я взяла, что переход в XXI век обязательно находится в этом доме?.. Может, он вообще не существует…
Прошло несколько дней. Я чистила картошку, потрошила рыбу, мыла кастрюли за поваром Харитоновым, и, кажется, втянулась в это дело. Дома я не больно-то увлекалась кухонными занятиями, а теперь внезапно прокачала этот скилл сразу на несколько пунктов. Народу в доме жило много, есть хотели все, так что работы на кухне было хоть отбавляй. Напряженность и монотонность этой работы хорошо прочищали мозги, выгоняли все мысли, лечили нервишки. Часто за нарезкой овощей я забывала, что я в прошлом. Что не могу вернуться домой. И что люди, окружающие меня, через несколько дней будут убиты другими людьми, меня окружающими.
Не могу сказать, чтобы семья Романовых шибко мне понравилась. В общем-то я чувствовала себя мешающей посторонней рядом с ними – ну и, в общем, таковой я была. Представьте себе семью с ребенком-инвалидом, где мамаша вечно озабочена здоровьем своего кровинушки и поэтому вечно на нервах, потерявший работу папаша растерян и обессилен, а старшие дети чувствуют себя второстепенными, созданными для того, чтоб нянчить младшего, да к тому же несущими в себе гены того же ужасного заболевания. По крайней мере, такой образ сложился у меня в голове. Уже через пару дней пребывания в ДОНе Романовы перестали казаться мне какими-то особенными людьми. Они стали чем-то вроде соседей по даче или случайных попутчиков в купе: семья как семья; общаться не хотят, да и не надо; в чём-то бесят, а в чём-то нормальные… Отличие было лишь в том, что я знала, сколько дней им остаётся. Впрочем, иногда по отдельным обмолвкам, взглядам, фразам, жестам узников казалось, что они и сами знают…
Могла ли я их спасти? В один из дней в памяти внезапно всплыл тот разговор с Алёнкой после последнего в моей жизни урока в школе. «А ты спасла бы их, если б могла?» – спросила она тогда. «А то!» – сказала я, нагородив за этим всяких-разных глупостей. Если б! А что я могу? Передушить ночью всю охрану? Обольстить Юровского? Внезапно изобрести автомат Калашникова, как это делают попаданцы в книгах, и перестрелять плохих людей? Увы, это и в книге-то смотрится неправдоподобно, а уж в реальности…
В общем, единственное, что мне оставалось, это продолжать обшаривать дом в поисках той-самой-дверцы, или портала, или окна, или что там ещё могло быть. Я утешала свою совесть тем, что если сумею отыскать его, то заберу царскую семью с собой в будущее… Устрою на работу, поселю к себе на дачу, научу пользоваться Интернетом…
А вот Юровский меня напрягал. При каждой встрече, при каждой возможности он спрашивал, где результаты моей работы, почему царь всё еще не совершил попытки бегства, зачем я здесь вообще нахожусь, на кого шпионю, зачем ем народную кашу и всё в таком роде. Однажды он сказал, что за неуспехи меня лишают чекистского спецпайка на жир и на сахар. Проверить это было сложно, потому что самих карточек своих я так и не видела, а питались мы все вместе, за одним столом – и царь, и слуги, и караульные. В другой раз Юровский торжественно сообщил, что товарищ Белобородов во мне разочаровался:
– А и верно, что с вас будущих-то толку, если вы и сами обратно вернуться не можете, и нас в свой век не проведёте, и коммунизм строить не помогаете?!
– С меня есть толк, – уныло ответила я.
– Какой? Картошку чистишь? Ладно, чисти до поры. А потом сметёт тебя рабочий класс. Ликвидирует, как всё отжившее, за ненадобностью!
Я не ответила. Было не по себе. Внезапно пришло в голову, что Николая-то расстреляли не только с родными, но и со слугами…
И всё же я продолжала плыть по течению. Приспособилась к своей новой роли и проживала день за днём, помогая на кухне и положившись на авось.
Как-то раз я чистила огурцы для фирменного супа-пюре изобретения Харитонова, пока тот варил бульон и рассуждал о том, что получать хорошие продукты становится труднее и труднее: даже такие простые вещи как каротель «виши» или орли из рыбы с соусом мутард не особо-то приготовишь! А говорят, что Романовых вообще хотят перевести на стандартный паёк екатеринбуржцев! Охохо. Единственным послаблением оставалась возможность брать кое-какую еду, приносимую обитательницами Ново-Тихвинского женского монастыря по их собственной инициативе.
– Кстати, как раз два часа, – сказал повар. – Сходи, посмотри, не пришли ли?
Я вышла во двор. Обычно монахини оставляли корзинку с яйцами и молоком у поста охраны, где я её позже и забирала. В этот же раз я подгадала выйти в самый момент передачи: возле караульных виднелась чёрная монашеская одежда.
Я приблизилась.
– Вот, передайте, пожалуйста…
Голос монашки был странно знакомым.
Я подняла глаза, мы встретились взглядами и обе обалдели.
Это была Алёна, предательница, моя соседка по парте!
– И ты здесь!
– И ты здесь?
Эти слова мы с Алёнкой произнесли одновременно, после чего ожидаемо рассмеялись.
– Вы, что, знакомы? – спросил один из караульных.
– Да представляете, в одной гимназии учились! – поспешила ответить Алёна. – Давным-давно не виделись!
– За одной партой сидели, – подтвердила я. – Вообще не ожидала…
– Не то слово! Можно мы немного поболтаем?
– Чтоб недолго, – ответил охранник. – И возле меня.
Тут мы с Алёной не выдержали и обнялись. Хоть она и была предательницей, но радость от встречи здесь с человеком из прошлой жизни оказалась сильнее.
– Ты как сюда попала?
– Да, похоже, как и ты. Гналась за тобой и зашла следом в церковь. Смотрю, а ты в ризницу кинулась. Я подождала-подождала, когда тебя выгонят оттуда, но так и не дождалась. Ну, думаю, странно. Зайду. И зашла. Ну и вот.
– Я тебя здесь не видела раньше!
– И я тебя тоже.
– Разминулись, хотя были совсем рядом…
– Ладно, ты лучше мне вот что расскажи, – сказала Алёна. – Как ты в этом доме очутилась? Ты в нём что, работаешь?
– Ага. Я поварёнок. Как очутилась, расскажу как-нибудь в другой раз, это ужасно длинная и запутанная история… Ну, а ты-то что, теперь монашка?
– Не монашка, а послушница. В общем, скиталась, скиталась, бродила тут, голодала… А потом прибилась к монастырю. Пока я при нём. Там хоть крыша над головой есть и кормят более-менее.
– За грех предательства исповедовалась уже? – ехидно спросила я.
– Полина, перестань! Я же уже извинилась! И подробно объяснила тебе, как было дело. Я не собиралась никого предавать, я не знала, что ты там куришь!.. Лучше скажи: ты не знаешь, как попасть домой?
– Не знаю, – я вздохнула. – Я собиралась спросить у тебя то же самое.
– Ладно, девки, – сказал караульный. – Хорош вам трепаться! Послушница пущай идёт восвояси, а ты на кухню!
– Позвольте ещё две минуты! – взмолилась Алёна.
– Засекаю, – пробурчал красноармеец.
– Полин… Ты помнишь, о чём мы говорили на последнем уроке истории?.. – внезапно спросила моя современница.
– Помню. А что?
– Ты по-прежнему думаешь так же, как и тогда?
– Ну… наверно…
– Хорошо… Ну, ладно… Вот, возьми корзинку. Тут яйца, хлеб и сливки. А вот этот пирожок – он для тебя.
– Для меня? – я изумилась.
– Да. Как ты любишь, с вишнёвым вареньем. Я пекла его и думала о тебе. И вот Бог послал нам встречу.
– Ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда. Это личный гостинец тебе. Съешь сама. Вон, в карман положи. Ну, давай!
– Объедаете Романовых? – спросил караульный и хмыкнул.
– Да они триста лет свой народ объедали! Пришла наша очередь! – парировала Алёнка. – Один пирожок для подруги. От них не убудет.
– И то верно, – ответил охранник. – Ну, всё. Расходитесь.
– Пока!
– Ну, даст Бог, еще свидимся!
С тех пор, как попала в 1918 год, я всегда была немного голодной. Поэтому от пирожка отказываться не стала и откладывать его до каких-нибудь лучших времен – тоже. Чтоб в одиночестве, как и велела Алёнка, насладиться вишнёвым вареньем, я пошла в свою спальню – вернее, в ту комнату, где стоял диван, служивший мне спальным местом, и которую я делала со служанкой Аннушкой Демидовой, некрасивой сорокалетней особой, имевшей должность с глупым названием «комнатная девушка».
Аннушки в комнате не было. Я села на диван и откусила от пирожка.
Вместо сладости во рту я ощутила что-то сухое и жёсткое.
Никакого варенья там не было.
В этом пирожке вообще не было начинки.
В нём была только записка.
Я развернула её и прочла:
Обалдеть! Сёстры роют подкоп! Нет, наверно, не сёстры, а всё-таки мужики, «помогающие им и желающие остаться безвестными»… Интересно, это подтянутые офицеры, которые держат лопаты руками в белых перчатках и сгребают землю, хрустя французской булкой? Или такие же работяги с заводов, как и те, что охраняют Дом Особого Назначения?
Впрочем, всё это неважно. Самое интересное, что Алёнка поручила раскусить этот пирожок именно мне. Вероятно, предполагалось, что он вместе со всей корзиной продуктов попадёт на кухню к Харитонову, а тот уж либо догадается разломить его сам, либо подаст к царскому столу… Но Алёна встретила меня и для верности дела решила, что будет лучше, если записка попадёт именно в мои руки, а я уже передам её Романову.
Как же лучше сделать? Если сунуться к Николаю с этой бумажкой средь бела дня, это вряд ли укроется от глаз караульных. Может, сунуть записку ему под подушку? А вдруг не найдёт? Или, допустим, найдёт, но не он? Лучше, наверное, всё-таки ночью, тихонько… Хотя врываться в чью-то спальню, будить человека посреди ночи как-то неудобно… Но ведь я уже делала это! А, ладно, не до вежливости, тут о выживании вопрос! Ворвусь и ладно. Или, впрочем… Может, лучше Харитонову?..
Короче, надо думать.
Я доела пирожок, засунула записку себе в карман и решила поскорей идти на кухню, пока повар не заругал меня за безделье.
Едва выйдя из своей спальни, я наткнулась на Юровского.
– Ни с места! – крикнул он, грубо схватив меня за руку. – Ты арестована!
– Что ещё за шутки? – буркнула я. – Яков Михайлович, пустите, вы же мне больно делаете!
– Никаких шуток, – с торжеством в голосе сказал комендант. – Я выполняю распоряжение Уралсовета.
– Меня приказали арестовать?!
– А как ты думала? Сидишь тут столько дней, народный хлеб ешь, пользы не приносишь… Наконец-то товарищ Белобородов понял, что тебя надо отсюда вычистить!
– Не надо меня вычищать!
– Надо, надо! Я давно им говорил: не из какого она не из будущего, просто была в сговоре с левыми эсерами, вот и рассказала, что они мятеж готовят!
– Ни в каком я не сговоре с ними! Я даже имён их не знаю ни одного!
– Ну да, ну да, конечно! Не сомневаюсь, что ты до сих пор и работаешь на эсеров. Вынюхиваешь тут, а потом в Комуч сообщаешь… или в Уфу… или чехословакам.
– Ничего я не вынюхиваю!
– А что же ты тут делаешь тогда? Ну! Говори! Просто пользуешься бесплатной квартирой и столом? Лопаешь пирожки из монастыря?
– Это был всего один! Если охранник рассказал вам, от него же вы должны были слышать и то, что девушка из монастыря случайно оказалась моей одноклассницей!
– Случайно! – Юровский ухмыльнулся. – Всё-то у тебя случайно происходит! Случайно обманула Уралсовет, случайно обещала выманить Романова, случайно не выполнила обещания… Случайно поселилась в роскошном доме с водопроводом, случайно поступила на работу в ЧК, случайно не приносит советской власти абсолютно никакой пользы…
Я решила вести себя нагло, авось проканает:
– Вы не имеете права судить, приношу я пользу или нет! Вы понятия не имеете о моей работе! И арестовывать меня вы тоже не имеете права! Отойдите!
Я дёрнулась. Юровский вытащил наган.
– Предпочитаешь, чтобы Белобородов узнал, что тебя пришлось ликвидировать при попытке бегства из-под ареста?
Я не нашлась, что ответить.
– Ну, так-то лучше, – сказал Юровский, заметив моё замешательство. – Давай, марш в караулку! Посидишь пока на первом этаже. Потом товарищи из ВЧК приедут, тебя в спецпомещение заберут.
– Слушайте, Яков Михайлович, не надо, а? – начала я, теперь уже просительно. – Ну чем я вам мешаю? Чем я вам не угодила? Вот хотите я вам расскажу, зачем я здесь? На самом деле я пытаюсь найти ход в своё время. Я попала сюда через дверку церкви, которая была на месте Ипатьевского дома, поэтому думаю, что обратная дверка…
– Какая ещё церковь на месте Ипатьевского дома?! – вскричал комендант. – Ты, что, рехнулась? Если врёшь, так ври правдоподобно! Марш со мной!
– Я огурцы не дочистила…
– Без тебя дочистят, не волнуйся! Лучше бы беспокоилась о том, как помочь советской власти, а не чёртову царскому повару! Ещё и удивляется, за что арестовали! Шевелись!
Он протащил меня несколько метров.
– Постойте!
– Шевелись же!
– Ну Яков Михайлович! Слушайте! Я… я кое-что достала…
– Что достала?
– Я перехватила важный для советской власти документ. Зря вы говорите, что я вам не помогаю. Я помогаю. Как раз вот хотела отдать… Не успела…
– Какой документ? Покажи!
Я дрожащей рукой извлекла из кармана письмо.
Юровский его выхватил. Прочёл. Спросил:
– Откуда это?
– Из пирожка.
– От монашек?
– От них.
– Ты не врёшь? Не сама написала?
– Не вру.
– Ладно… В любом случае, эту информацию надо проверить… В доме Зотова! Совсем у нас под боком! Чёрт возьми! Подкоп… Я должен срочно телефонировать в Уралсовет.
– Теперь вы меня не арестуете? – с надеждой спросила я.
– Арестую, конечно. А как же. Приказ есть приказ.
Итак, я снова, как в самый первый раз, когда попала в ДОН, оказалась в караульном помещении. С тех пор, как Мишаня с Васяткой вывели меня отсюда на двор и предъявили прошлому коменданту Авдееву, бившему меня по лицу перед Николаем, я сюда и не заглядывала. Дело в том, что дом Ипатьева был разделён на две не сообщающиеся половины: верхнюю и нижнюю. Лестница между ними почему-то была заколочена, поэтому на каждый из этажей имелся отдельный вход со двора. Романовы и слуги обитали на верхнем этаже и особенно не контактировали с чекистами, сменившими в качестве стражников рабочих из Сысерти, и жившими на нижнем. Так уж вышло, что я почти всё время проводила наверху – на кухне или же в столовой или в нашей с Аней комнате, – а во двор выходила лишь тогда, когда у узников была положенная им прогулка, да если надо было взять корзинку с монастырскими продуктами с КПП. Слоняться по двору просто так, в неурочное время, было чревато излишним вниманием и подозрением с обеих сторон. А заходить на нижний этаж, полный молодых вооруженных мужчин, я попросту стеснялась и побаивалась.
История повторяется. Теперь я сижу на одной из коек охранников, по очереди смотрю на вооружённых людей, расположившихся от меня с двух сторон, и жду, когда придёт отряд чекистов, чтоб забрать меня в тюрьму. А потом меня, наверно, расстреляют… Или проще: я умру в тюрьме от голода, от холода, от тифа или от всего этого сразу… Вся эта история с пребыванием в Доме Ипатьева была полным бредом. Надо было не высовываться, не стоить из себя суперагента, а устроиться куда-то, приспособиться и жить тут как обычный человек. Со временем привыкла бы. На завод или домработницей или, вон, в монастырь, как Алёнка хотя бы…
Эх, Алёнка… Она думала, что через меня Николай вернее получит записку из пирожка… А вышло вон что… Я их предала… И стоило ли оно того? Всё одно меня арестовали!
Хотя почему «предала»? Вовсе я и никого не предавала! Я работник ВЧК, у меня же и карточка специальная мясожировая имеется! Я свою работу выполняла! Да, всё честно. Я сделала то, что должна. Всё равно ж теперь власть большевистская. Её и другие страны потом признают. Красные же всё равно Гражданскую войну выиграют. Зачем помогать тем, про кого ты знаешь, что он исторический лузер? Ну сбежали бы Романовы… Ну спрятались бы где-то… Ну и что б это решило? Побегали бы, побегали, да всё равно бы потом попались! Всё одно, конец известен. А если я вдруг выживу и дотяну года этак до 1921-го, то, может быть, меня даже и наградят за помощь Советской власти в нелёгком деле борьбы с остатками царской власти…
Да и вообще, с какой стати я должна была помогать Алёне? Если уж рассуждать, кто кого первый предал, так это она настучала классухе, что я курю! Так что можно считать, что передача записки Юровскому была с моей стороны справедливой местью!
Я вообще ни в чём не виновата!
Я была на стороне законной власти!
Я за тех, кто победит!
А если каким-нибудь представителям жалкого меньшинства это не по нраву, то не надо было рассказывать классной про то, её не касается!
Минуло несколько часов. Я передумала все свои мысли по нескольку раз и теперь мы с караульными сидели и скучали. Можно было бы, конечно, пошариться по нижнему этажу – здесь-то я двери не проверяла! – но охранники сказали, что максимум дозволенного мне это поход в туалет под конвоем.
После похода в туалет один из караульных сходил на второй этаж в комендантскую и вернулся с сообщением, что сегодня ГубЧеКа не до меня. Отряд не придёт, так что я могу спать.
Все легли. Часовой остался следить за тем, чтобы арестованная не убежала, а остальные, включая меня, благополучно вырубились на железных солдатских кроватях, расставленных в караулке.
Пробудилась я посреди ночи от жуткого шума, доносящегося сверху. Стуки, выкрики, топот – возникло ощущение, будто на на втором этаже толчётся целая рота солдат. Потом со двора, а следом и с лестницы вниз зазвучали шаги, и я поняла, что была не так уж и далека от истины: по дому действительно передвигалась здоровенная толпа народу. Минуло несколько секунд – и через нашу караулку прошли несколько вооружённых людей в кожанках, потом все узники (Николай с подростком Алексеем на руках, царица на инвалидной коляске, царевны, Харитонов, Аня, врач, лакей), а за ними еще пара представителей новой власти. Последним шёл Юровский.
– Эту тоже! – сказал он, заметив меня. – Поднимайся! Идём!
– Куда? – спросила я.
– Фотографироваться.
– Это ещё зачем?
– А ну-ка без разговоров! – Юровский повысил голос.
Так как он и его товарищи были вооружены, спорить с ними не хотелось. С беспокойным ощущением, что что-то тут не так, и что всё это где-то уже было, я поднялась со своей лежанки (спала одетой) и присоединилась к толпе.
Мы прошли комнату, примыкавшую к караулке, и дошли до следующей. Это была тесная каморка с полосатыми обоями и полукруглым сводом над дверью в еще одно помещение. Юровский приказал всем встать спиной к этой двери.
– Давайте, – сказал он. – Чтоб все влезли в кадр.
Мы построились.
– А где же фотографический аппарат? – спросил Николай.
Юровский ответил:
– Сейчас принесут.
А затем он развернул листок бумаги и прочёл:
– «Учитывая все преступления Николая Кровавого против граждан России, также наличие несомненной связи между ним и силами контрреволюции, а также опасную близость чехословацких банд к Екатеринбургу, а также существование заговора, имеющего целью не допустить справедливого суда над гражданином Романовым, а также участие в этом заговоре слуг бывшего императора, Уралсовет постановил…»
И тут я закричала:
– Нет, нет, нет!!!
До меня, спросонья бестолковой, наконец, дошло, что происходит.
От моего вопля и жертвы, и палачи на секунду опешили. Воспользовавшись этой секундой, я бросилась бежать. Бежать, куда глаза глядят! А глядели они на ту дверь у меня за спиной – кроме, как в следующую комнату, бежать было некуда.
Я метнулась к двери, толкнула её и выбежала.
За спиной раздались выстрелы.
Следующая комната внезапно оказалась церковью. Домашняя часовня Ипатьева, что ли? Не тратя времени на рассуждения и завидев вдали будто выход на улицу, я бросилась через часовню бегом и через несколько секунд была уже снаружи.
На улице было прохладно.
Шагов сзади вроде не слышалось…
Мимо меня проехал парень на электросамокате. По проезжей части шёл непрекращающийся поток автомобилей – и ни одной лошади. Памятник комсомольцам Урала вернулся на своё место. На боку высотного здания неподалёку была нарисована полосатая буква Z.
От всего пережитого у меня подкосились ноги, так что я опустилась прямо на асфальт.
Немного посидела.
Потом встала и отправилась домой.
На следующий день я как обычно пошла в школу.
На уроке истории меня вызвали к доске – отвечать вчерашнюю тему.
– Николай Второй со своей семьёй и слугами был расстрелян в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля… – принялась рассказывать я.
– Неверно! – перебил меня учитель. – Кто поправит?
– В ночь с 14 на 15! – выкрикнули с галёрки.
– Молодец, – сказал учитель. – Ну, Полина, продолжай. Что подтолкнуло уральских большевиков к расправе над венценосной фамилией и их верными спутниками?
– Захотели расстрелять, да расстреляли.
– Ну-ну-ну! Ребята! Кто ответит?
Поднялось несколько рук.
– Давай, Наташа.
– Уральские большевики узнали, что сторонники царя роют подкоп, чтобы спасти его. Это дало им повод обвинить Романовых в попытке бегства. Большевики решили скорее расправиться с ними, пока те не сбежали. А еще кто-то из слуг вроде как был в курсе истории с подкопом, поэтому всех слуг тоже расстреляли.
– Молодец, Наташа. Ну, Полин, кто были эти слуги?
С этим вопросом я справилась блестяще – лица всех этих людей до сих пор словно стояли у меня перед глазами. Учитель похвалил. Потом спросил:
– Ну, а ты лично как действия уральских большевиков и чекистов оцениваешь? Спасла бы ты царскую семью, если бы у тебя была такая возможность?
– Действия уральских большевиков и чекистов я оцениваю крайне отрицательно, – немедленно ответила я. – Екатеринбург это русская Голгофа. Если бы у меня была возможность спасти царскую семью, я бы обязательно это сделала.
Учитель наградил меня четверкой и я пошла на место, довольная тем, как здорово умею угождать всяким начальникам.
Села за парту, открыла тетрадь, приготовилась записывать новую тему.
Место рядом со мной пустовало.
Алёна в школу почему-то не пришла и на телефонные звонки не отвечала.