<p>Оса Ларссон</p> <p>Грехи наших отцов</p>

Вторник, 26 апреля

С тех пор как Рагнхильд Пеккари решила умереть, жить ей стало намного легче.

У нее был план. Часа два пути на лыжах, если выдержит ночной наст. По прибытии на место, где над рекой каждый год образуется что-то вроде припорошенного снегом ледяного мостика, Рагнхильд разведет огонь и выпьет последнюю чашку кофе. Растопит снег и выльет воду в рюкзак, чтобы он стал тяжелым и в нем не осталось места для воздуха, оттолкнется и на лыжах выкатит на лед, который проломится, если все получится, как она задумала. Иначе придется оттолкнуться еще раз.

Все должно пройти быстро. Ни единого шанса изменить что-либо с рюкзаком на спине и лыжами на ногах. А потом все наконец закончится.

* * *

Рагнхильд хорошо подготовилась к встрече со смертью и действительно встретила ее именно в тот день – правда, не совсем так, как рассчитывала.

Так или иначе, ей заметно полегчало, как только решение было принято. Душа Рагнхильд распрямилась, словно березки в лесу. Тяжелый снег склонил к земле их серые ветви, выгнув арочными дугами. А теперь они расправились и из серых стали фиолетовыми – цвет искупления.

Рагнхильд вышла на пенсию в прошлом году в июне. Главврач произнес речь по этому случаю, но, как видно, плохо подготовился. Перепутал даже год начала работы Рагнхильд в клинике, что можно было просто уточнить. Тот еще проныра. Из тех, кого смущало, что Рагнхильд уж очень задержалась на своем месте. Элизабет – его правая рука – презентовала Рагнхильд открывашку в виде серебристого дельфина.

Элизабет больше двадцати лет на административной должности и плохо представляет себе, чем занимаются они, простые сестры. Поэтому вечно осложняет им жизнь неудобными графиками и лишней работой. И, конечно, всегда выступает на стороне руководства.

В довершении всего – этот дельфин. Рагнхильд выдавила из себя «спасибо», после чего страшно захотелось вымыть руки с мылом.

Во время прощального банкета ее чудом на стошнило на стол с дешевыми бумажными салфетками и покупным тортом. Врачи приходили и уходили. Рагнхильд обменялась взглядами с несколькими медсестрами. Странно все-таки, что коллеги, которых труднее всего поднять со стула, когда пациенту плохо, в мгновение ока слетаются на сладкое.

Кто-то из реанимации спросил: «Что празднуем?» – с набитым ртом. Вечеринка завершилась ритуальными объятиями. Рагнхильд постояла перед шкафчиком, который считала своим почти тридцать лет. Заперла его в последний раз и вышла из больницы с чувством нереальности происходящего и дурацким дельфином в сумке.

В остальном было лето как лето – что-то вроде затянувшегося отпуска. Осенью Рагнхильд решила разнообразить досуг и записалась на курсы вязания, вместе с некоторыми другими бывшими коллегами на пенсии. Не забывала и о спорте, регулярно посещала тренажерный зал и гуляла в лесу. Ну и читала, конечно, – в среднем по книге в день.

Зима миновала почти наполовину. Рагнхильд знала, что в клинике не хватает рук, но ей никто не звонил. Элизабет не желала ее возвращения. Рождество Рагнхильд отмечала одна – странное чувство. До того она всегда предпочитала работать по большим праздникам.

А в начале марта, когда возвращалась из магазина с полными сумками, вдруг вспомнила детство. Тогда Рагнхильд было не больше шести лет, и она пошла на реку с дядей, братом отца. Дядя выпилил во льду прорубь и теперь хотел опустить в нее лодочный мотор. Там же тетя полоскала простыни, но иногда прорубь использовали, чтобы избавиться от ненужного хлама.

В те времена не считалось зазорным выносить на лед вышедшие из употребления холодильники и прочую рухлядь. Все это опускалось на дно по мере того, как лед таял. На этот же раз была готовая прорубь, в которую было достаточно просто все побросать, пока она не смерзлась.

Рагнхильд стояла у самого края. Дядя даже не предостерег ее, чтобы держалась подальше. На ее глазах тяжелый мотор плюхнулся в воду, а потом медленно, словно зависая, стал погружаться, пока не коснулся дна с приглушенным стуком.

Рагнхильд до сих пор помнила это чувство, когда пытаешься заглянуть в глубину. Головокружение от близости смерти и медленный, гипнотический танец мотора в пронизанной солнечными лучами воде. Как будто Рагнхильд затягивало следом и она медленно кружила по нисходящей спирали. А потом со дна поднялось облако ила.

Рагнхильд вспомнила это, возвращаясь из магазина с недельным запасом продуктов, когда вдруг поняла, что ее мотор уже на дне. Девять месяцев миновало со дня выхода на пенсию, когда она сказала себе: «Ну всё, хватит». И это принесло невероятное облегчение. Рагнхильд решила пережить эту зиму, а потом еще «сезон вздохов» – ту пору, когда снег еще лежит толстым одеялом, но уже не держит человеческий вес и то и дело схлопывается с похожим на вздох звуком.

В марте и апреле ходила на лыжах в лес. Каждый день – мела ли метель или светило солнце, не имело никакого значения. В солнечные дни разводила огонь, садилась на подстилку из кожи, снятой с оленьего черепа, и пила кофе с бутербродами. Книг она больше не читала.

Заглядывая внутрь себя, удивлялась царившему там спокойствию. Тому, как сила принятого однажды решения раз и навсегда погасила ноющую душевную боль.

В конце апреля приступила к уборке дома. Все надлежало оставить в порядке, но не идеальном и окончательном. Порядок не должен свидетельствовать о самоубийстве. Все что угодно, только не вздохи соседей, сочувственно качающих головами, – «боже, как же все-таки она была одинока…»

Все должно выглядеть как несчастный случай. В холодильнике останутся свежие продукты. Рагнхильд отнесла в химчистку зимнюю куртку. Кто сдает вещи в чистку, когда собирается покончить с собой? Розовую квитанцию положила на видное место, рядом с кофейником.

За окном таяли сосульки на желобе, с каждым днем становилась все оживленнее монотонная капель. Снег падал с крыш и таял даже вдали от асфальтированных дорог, которые давно лежали сухими. Дни летели, отделяясь один от другого лишь несколькими часами сумерек. Но ночной наст все еще держал человеческий вес, что было главным условием.

Во время уборки они задумалась, как поступить с фотографиями дочери. Их нельзя было оставлять на прежнем месте, между страницами любимых романов Рагнхильд в книжном шкафу. Слишком велик риск, что рано или поздно книги окажутся в «Кюпане»[1], по пять крон за штуку. И когда снимки Паулы выпадут из них, это может дать повод нежелательным пересудам: «Зачем она хранила фотографии дочери в книгах? Странная все-таки была женщина…» Ее станут жалеть – вот уж спасибо… Но что делать? Вложить фотографии в рамки и выставить на столе? Сжечь?

Рагнхильд пролистала стопку. Вот здесь Пауле два года, улыбка и мороженое по всему лицу, на голове корона – маленькая принцесса. А здесь Пауле уже пять, и она отправляется в свой первый поход. Они шли к озеру Тролльшён, было тепло, и склоны гор пестрели цветами. На Пауле – ничего, кроме трусов и панамки. Когда девочка уставала, Рагнхильд сажала ее себе на плечи.

«Я была крепкой, как горная березка, – подумала она. – Рюкзак за плечами, ребенок на плечах, дорога в гору – и хоть бы что».

Рагнхильд выбрала пляжную фотографию, где Паула обнимает бабушку. И школьные снимки, такие обычные, где та на тоскливо-голубоватом фоне – не улыбалась даже, а только растягивала рот, с затаившимся в глубине глаз страхом.

Она осторожно, легко дыша, перелистывала снимки. Оставалась спокойной, но чувствовала в душе опасного зверя, готового пробудиться. Зверь материнства – вот кого следовало остерегаться! – в любой момент мог выползти из норы, с выпученными глазами и вздыбившейся на затылке шерстью. Ослепленный обидой и злобой, он желал одного – прояснить ситуацию. Попросить прощения, указать на сообщников, объясниться – в общем, позвонить.

В конце концов фотографии Паулы легли в ящик письменного стола.

Окна давно пора мыть, но здесь особый случай. Рагнхильд требовалось навести порядок только в личных вещах. Не говоря о том, что идеальная чистота в доме выставила бы ее жертвой. В общем, окна лучше оставить как есть.

В последний день она сделала все как решила. Вечером собрала рюкзак с тяжелыми вещами, которые со стороны выглядели бы как самая естественная поклажа. Старая зимняя палатка, бутылка вина, спальный мешок, пуховик, оленья шкура, туристическая горелка «Трангиа».

Последний раз полила цветы – они уж точно ни в чем не виноваты.

Достала с полки Библию.

– Если тебе есть что мне сказать, то сейчас самое время, – обратилась Рагнхильд к Господу.

Открыла наугад. Попала на страницу в Книге Судей, где женщина по имени Иаиль убивает военачальника Сисару. Когда тот спал, Иаиль пробралась к нему с молотком и колом от шатра и забила кол ему в висок, буквально пригвоздив к земле.

– Смешной ты все-таки, – строго заметила Рагнхильд Господу. – Как склочный старичок на скамейке. Ничего толком сделать не можешь, зато на все имеешь собственное мнение.

С этими словами она захлопнула бесполезную книгу.

Около часа ночи, когда загрохотало на шахтах и по всему дому словно пробежала дрожь, Рагнхильд прилегла на кровать вздремнуть.

В половине третьего она в последний раз заперла дверь своей квартиры. Ничего особенного не почувствовала. Мысленно произнесла обычную фразу – «ничего не горит, ничего не течет» – и повернула ключ в замке.

Лыжи и поклажу отнесла в машину. Настоящее полуночное солнце[2] взойдет недели через три, но уже теперь Кируна дремала, погруженная в мягкий свет. Было тихо, кроме звуков с шахты, более отчетливых ночью, когда их не заглушает дневное уличное движение. Скрип вагонетки, доверху груженной рудой, лязг тормозов, монотонный гул шахтных вентиляторов. «Под этим городом мина замедленного действия, – подумала Рагнхильд. – Пройдет не так много времени, прежде чем он провалится в преисподнюю».

Никто не видел, как она выезжала из Кируны. Город выглядел заброшенным, обезлюдевшим, как будто жителей уже эвакуировали. Вскоре Рагнхильд вырулила на трассу Е10. Думала о том, сколько пройдет времени, прежде чем они вызовут слесаря и войдут в ее квартиру. У нее больше не осталось коллег, которые могли бы обеспокоиться ее отсутствием, но были еженедельные занятия – тренажерный зал, йога, курсы вязания. Недели через две кто-нибудь должен ее хватиться.

Она повернула на восток, в сторону Виттанги. Дорога шла вдоль реки ее детства, Турнеэльвен. Рагнхильд думала о предстоящем ледоходе, распускающихся почках, птичьем щебете и полуночном солнце, но без тоски или желания пережить все это еще раз.

Она так и не включила радио и не встретила ни одной машины, кроме нескольких грузовиков с шахты. Высохший асфальт лежал в трещинах и выбоинах после зимних морозов.

* * *

Рагнхильд Пеккари припарковалась у старого карьера. Взяла лыжи под мышку и пошла вдоль дороги, высматривая, где можно было бы перебраться через покрытый ледяной коркой вал. Не хватало только сломать руку или ногу.

Выбрав подходящее место, где насыпь была ниже и не такая бугристая, Рагнхильд вышла в лес. Оглянулась, но машина и дорога были скрыты от глаз снежным валом и перестали существовать.

Вьюрки уже проснулись. В этом году их как никогда много, поэтому щебет стоит как в тропиках. И это только усиливает чувство, которое возникает у Рагнхильд каждый раз, когда она вступает под своды леса, – как будто переходишь из одного мира в другой.

И еще, она всегда ощущала лес как мать. Или женское божество, что-то вроде саамской Маттарахкки, которая всегда рада видеть Рагнхильд. С детства убегала с неприветливого школьного двора в избушку Матери. И только там, за закрытой дверью, чувствовал себя в полной безопасности.

Теперь есть только она – и лес. Стволы сосен отсвечивают медью. Старые высокие ели в серых нижних юбках. Цвет неба меняется от розового до голубого, с бледным утренним солнцем на юго-востоке и полной белой луной на северо-западе. Они светят друг против друга, сплетая лучи наподобие саамской оловянной проволоки.

Рагнхильд становится на лыжи и, легко отталкиваясь палками, скользит по ночному насту. Он твердый и блестящий, и требуется немалая сноровка, чтобы удержаться на ногах, когда лыжи разъезжаются в разные стороны.

Под деревьями, куда падает с веток подтаявший снег, корка особенно твердая и похожа на толстое кусковое стекло. Если бы утром припекло как следует, наст мог бы не выдержать, что усложнило бы Рагнхильд задачу. Но он достаточно прочный и гладкий. Лыжи почти не оставляют следов. Рагнхильд слышит воронов. Издалека их карканье легко принять за собачий лай. Но вскоре из-за деревьев появляется пара черных разведчиков. Птицы кружат над головой Рагнхильд, перекликаются.

* * *

Ощущение времени исчезло, поэтому было удивительно вдруг услышать звук падающей воды. Неужели она на месте? Рагнхильд посмотрела на часы.

Половина шестого. Рагнхильд только что миновала заросли ив, на которых уже набухли мохнатые почки. Теперь она идет вниз по течению, к выбранному месту. Он все еще здесь – красивый мост из снега и льда над порогами.

Но сначала кофе.

На небольшом возвышении, метрах в двадцати от реки, – красивая карликовая сосна, коренастая и узловатая. Вокруг ствола достаточно оттаявшей земли, чтобы Рагнхильд было где сесть и развести огонь.

Она собирает сухостой – ровно столько, чтобы хватило на небольшой костерок: серые еловые веточки, кору, бородатый лишайник и можжевельник. Потом делает в насте дыру и наполняет снегом кофейник. Подойти к реке не решается – берега слишком обледенели. Свалиться в воду раньше времени – последнее, что ей нужно.

Недостаток логики в собственных рассуждениях заставляет Рагнхильд улыбнуться и покачать головой. Что ж, пусть все пройдет так, как она задумала. Рагнхильд поджигает сухостой при помощи зажигалки. Она умеет развести огонь где угодно и при любой погоде, не доставая без необходимости спички, и всегда гордилась этим. Странно только, что в последние минуты жизни мысль задерживается на таких мелочах.

В тот момент, когда кофе закипает, звонит ее телефон. И Рагнхильд умудряется не только не свалиться в сугроб от неожиданности, но и снять кофе с огня, одновременно выуживая мобильник из внутреннего кармана.

Времени шесть часов и три минуты, и звонят со стационарного телефона. Кто теперь ими пользуется? И номер начинается с 0981, а это, помимо прочего, код поселка, в котором прошло ее детство. Рагнхильд недоверчиво смотрит на дисплей. Давно ей не звонили оттуда. Но сигналы идут и идут, и в конце концов она решается ответить.

В трубке слышится мужской голос, и, похоже, молодой.

– Рагнхильд Пеккари? – спрашивает он. – Ну если это действительно вы… боюсь, у меня плохие новости.

Мужчина представляется владельцем магазина в Юносуандо.

– Речь пойдет о вашем брате Хенри Пеккари, – говорит он. – Вот уже три недели, как он не появляется в нашем магазине.

Рагнхильд понимает, что должна как-то отреагировать, но мысли цепляются друг за друга и спотыкаются, как накачанный диазепамом пациент. В результате с губ не срывается ни слова, между тем как владелец магазина продолжает:

– Собственно, совсем не обязательно что-то случилось. Просто Хенри появлялся у нас каждый четверг, если в выходные накануне мы получали товар из «Сюстембулагета»[3]… Эй, вы еще здесь? – окликает он ее по-фински.

– Да-да, я слушаю, – выдавливает из себя Рагнхильд.

– Ну, в общем, все это показалось мне подозрительным. То есть и раньше, конечно, бывало, что Хенри к нам не приходил. К примеру, когда лед становился ненадежным. Тогда он неделями мог отсиживаться на своем острове, но непременно предупреждал об этом по телефону. Он ведь живет там один, и поэтому, когда не может до нас добраться, звонит. Мы в магазине, наверное, единственные, с кем он видится и разговаривает. Я пробовал до него дозвониться – и вчера, и сегодня утром. Но никто не отвечает. И вот я подумал…

– Вот, значит, как… – произносит наконец Рагнхильд Пеккари. Тем тоном, который заставляет собеседника почувствовать себя свидетелем Иеговы, возвещающим о наступлении Царства Божия с лестничной площадки с красочным буклетом в руке. Этот тон Рагнхильд использовала не только против скандальных родственников пациентов, но и – гораздо чаще – против главврача и его подпевал.

Она смотрит на кофейник. Кофе, конечно, остыл. Можно подогреть, но тогда это точно будет кошачья моча.

«Вот так со мной всегда, – думает Рагнхильд. – Последняя в жизни чашка – и это будет что-то вроде кофе глясе».

– В общем, я подумал, – продолжает владелец магазина, – что вы могли что-нибудь о нем слышать.

– Вот уже тридцать один год, как я не общаюсь с Хенри, – обрывает его Рагнхильд Пеккари, – и вы не можете этого не знать, как и другие в Юнисе.

– И все-таки вы брат и сестра, – возражает мужчина, теперь уже виновато. – Вот я и подумал, что связаться с вами будет нелишне.

Рагнхильд уже заметила, как часто он повторяет «я подумал», хотя вряд ли способен думать о вещах дальше собственного носа.

– Извините, что побеспокоил, – продолжает голос в трубке. – Первым делом я, конечно, позвонил в полицию в Кируне. Но они сказали, что прислать на остров вертолет нет никакой возможности, пока снег как картофельное пюре.

Ну всё, теперь точно пора заканчивать. Она представляет себе, как владелец магазина поворачивается к коллегам и говорит, что у этой Пеккари, как видно, не всё в порядке с головой, если ее совсем не заботит происходящее вокруг.

И в этот момент Рагнхильд слышит собственный голос.

– Еще один вопрос, – говорит она. – Скажите, а Хенри не покупал у вас собачий корм?

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечает владелец магазина. – Я редко сижу на кассе. Сейчас спрошу у жены, одну минуту…

Теперь его голос звучит оживленнее. Мужчина воспрянул духом, как только почувствовал в ней заинтересованного собеседника.

Рагнхильд тут же жалеет о своей несдержанности. Хотя ничего не потеряно. Просто отключить мобильник, сделать вид, что связь прервалась. Но тут голос владельца магазина возвращается в трубку. Да, подтверждает он, Хенри регулярно покупал собачий корм.

Она поднимает глаза к голубому небу, словно ища защиты. От памяти. И от собаки Виллы, чье имя означало «мех» на языке детства Рагнхильд.

У нее были добрые маленькие глазки и белая звезда на груди. Она осталась на острове, с Хенри. И было это – боже мой, Рагнхильд пришлось подсчитать – пятьдесят четыре года тому назад.

Тогда Хенри исполнилось восемнадцать, и он унаследовал дом на острове. А двенадцатилетняя Рагнхильд переехала в город с мамой, папой и сводной сестрой Вирпи. Как она ни плакала, как ни умоляла отдать ей Виллу, слезы ее ничего не значили. «Вилла не сможет жить в городской квартире», – сказал отец. Тогда он не понимал, что это относится не только к Вилле. Никто из них не был создан для города, как показало время.

…Она не успела защититься. К горлу комком подступили слезы – по собаке, которая давно мертва. А мужчина все говорил и говорил. Рагнхильд прохрипела «спасибо» – редкое слово в ее устах. И завершила разговор.

Опрокинула чашку на огонь. Кофейная гуща сделала погасший костер похожим на муравейник. Потом сорвала немного мха с оттаявшей земли под сосной и почистила чашку и горелку. Упаковала рюкзак и встала на лыжи.

Снежный мост подождет. Ночной наст будет держать человеческий вес еще с неделю. Рагнхильд вернется сюда, но не раньше, чем спасет собаку на острове. Она не может бросить ее на произвол судьбы.

Хенри, чертов пьяница, как ты мог так поступить с Виллой?

На обратном пути к машине Рагнхильд повстречалась с самкой глухаря. В сезон спаривания они совсем не боятся людей. Бедная птица бежала следом, наскакивая на лыжи. Возможно, ее возбуждали палки. Все, что мелькает и движется, напоминало петуха. Бывало, такие забегали на школьный двор и гонялись за детьми. Мама Рагнхильд говорила, что дети пробуждают в птицах материнский инстинкт, но Рагнхильд всегда считала это глупостью.

Птица преследовала ее почти два километра.

– Отвяжись, – фыркнула на нее Рагнхильд. – Здесь тебе точно ловить нечего.

Зато сама она летела как на крыльях. Оставив позади смерть, как она думала.

Но смерть всегда впереди нас. И сейчас Рагнхильд приблизилась к ней как никогда раньше.

* * *

Рагнхильд Пеккари прибыла в поселок Курккио в девять утра. Припарковалась возле старого магазина Фредрикссона, взяла под мышки лыжи и палки и спустилась к воде. Дорога до бани на берегу была накатана. Рагнхильд повернулась в сторону острова, прищурилась. Сегодня тепло, точно плюсовая температура. Лед ненадежен, это она понимала. С метр толщиной, но рыхлый. Если корка треснет, можно утонуть в снежной жиже.

Но реку в направлении острова то там, то здесь пересекали старые следы снегохода. Они блестели, как стеклянные дорожки в солнечном свете. Вселяя надежду.

Иначе придется ждать до завтрашнего рассвета и идти по ночному льду. Но Рагнхильд ждать не хотела. Она думала о собаке. О Хенри, конечно, тоже, но Хенри мертв. В этом Рагнхильд не сомневалась.

Так или иначе, время поджимало. Там, в двухстах метрах, – дом ее детства. Отсюда он выглядит таким же, как и полвека назад. Разве крыша у сарая наполовину провалилась.

Рюкзак Рагнхильд оставила в машине. Теперь лишний вес ни к чему. Долго не решалась застегнуть крепления на ботинках. Если лед проломится, лыжи лучше будет сбросить. Рагнхильд сделала пробный толчок и заскользила по следу снегохода в сторону острова.

Лед был мокрым и скользким, и лыжи все время норовили разъехаться в разные стороны, а ботинки – вырваться из креплений. Идея нравилась Рагнхильд все меньше, но коль скоро взял черта в лодку, изволь высадить его на берег. Рагнхильд рвалась вперед, отталкиваясь палками. Старалась держать одну ногу чуть впереди другой, чтобы вес распределялся по возможности равномерно. Косилась на дачные дома на берегу, представляя себе их обитателей, прильнувших к окнам с биноклями. «Что это за сумасшедшая?» – наверное, недоумевали они.

Голова потела под шапкой; соленые струйки стекали по лбу, жгли глаза. Но Рагнхильд не решалась остановиться, чтобы вытереть лицо. Пока она в движении, нагрузка на лед меньше.

На середине пути ледяная корка на снегоходной трассе стала тоньше. Тень от леса и насыпи на берегу сюда не доходила, и солнце припекало целый день. Под лыжами затрещало, и решимости у Рагнхильд поубавилось. Подводное течение проходит где-то здесь, судя по тому, что лед истончился еще больше. Но возвращаться, так или иначе, поздно. А снять лыжи значит почти наверняка провалиться.

Рагнхильд отогнала мысли о черной холодной воде и снежном месиве, которое сомкнется над ее головой. Теперь только вперед.

Метрах в сорока от острова одна лыжа провалилась. Нога погрузилась в мокрое, и Рагнхильд упала на бок. Крик отчаяния вырвался из горла сам собой. Рагнхильд поползла, как насекомое, вытаскивая ногу из крепления. Ей казалось, ее затягивает, стремительно и безнадежно. Страх смерти заметался в груди, словно загнанный заяц.

Рагнхильд встала на четвереньки, не решаясь подняться в полный рост, поползла вперед, как раненое животное, прижав колено к единственной оставшейся лыже, бросив палки и извергая ругательства:

– Проклятье… черт… черт вас всех подери…

На берегу навалилась такая усталость, что Рагнхильд едва не уснула тут же, сидя на снегу. И снова удивилась собственному страху смерти, вот уже во второй раз за это утро. Черная холодная вода – разве не так она себе это представляла? Но когда дошло до дела, поползла к берегу, точно жук с подрезанными лапками…

– И все-таки ты трусиха, – сказала себе Рагнхильд голосом обвинителя в черной судейской мантии. – Безвольная наркоманка и алкоголичка.

И тут же другим голосом возразила внутреннему обвинителю:

– Нет… То есть… может, оно и так, но только не сегодня. Не когда я пробиралась к Хенри.

Рагнхильд рванулась к дому. Солнце слепило, как сварочное пламя, тысячекратно усиленное слепящей белизной снега и льда. Вода просачивалась сквозь прорезиненную одежду, плескалась в ботинках.

Рагнхильд огляделась вокруг с тяжелым сердцем. Тридцать один год назад она была здесь в последний раз. С известием о смерти матери, поскольку дозвониться до Хенри так и не получилось. Сосед подбросил ее на лодке до острова. Хенри всем своим видом взывал к жалости, но Рагнхильд осталась холодна. Объявила, что он может прийти на похороны, но только трезвый. Тут Хенри раскис еще больше, как это бывает с алкоголиками, но условие сестры пообещал соблюсти.

Слово свое он, конечно, не сдержал. Кто-то из деревенских видел его возле церкви в Юносуандо. Хенри едва держался на ногах; под пиджаком, знававшим лучшие дни, не было даже рубашки. Пастора уговорили повременить с церемонией. Кто-то сбегал домой и принес подходящую рубашку.

Гроб опустили в землю, и это там, у могилы матери, Рагнхильд оборвала с Хенри любые контакты, выплевывая беззвучное «никогда больше…» и «ты мне не брат».

Но тем самым Рагнхильд от него не избавилась. Не проходило и дня, чтобы она не думала о Хенри со злобой. В душе и мыслях Рагнхильд брату было отведено свое законное место, и над этим она не имела никакой власти.

Вирпи на похороны не пришла. Зато был Улле, весь выглаженный и начищенный. С тощей, как жердь, женой – главным секретарем коммуны. К слабостям Хенри Улле относился терпимее, но ведь он и не ездил сюда через выходные прибираться в доме и стирать его вонючие тряпки.

Тогда они с мамой навещали Хенри по очереди – выходные Рагнхильд, выходные мама. Рагнхильд отказалась от «дежурств», когда ей исполнилось двадцать лет. А мама продолжала ездить, пока болезнь не положила этому конец.

«Мое ожесточенное сердце, – думала Рагнхильд, – что делать мне с тобой теперь, когда äiti и isä[4] мертвы? Вирпи тоже нет, а Улле разбогател до неприличия. Даже не подумаю звонить ему с известием о смерти Хенри. Хотя почему обязательно смерти? Что, если он лежит там, живой и невредимый? Только пьяный в стельку и весь перемазан собственным дерьмом…»

Теперь Рагнхильд стояла возле дома, все еще крашенного красно-бурой краской «фалу»[5], от которой на солнечной стороне ничего не осталось. В прошлый раз дом перекрашивали за мамин счет. В тот год она умерла, но денег на ремонт дать успела. Крыша с северной стороны провалилась, как гамак. Из желоба торчали какие-то прутья, и Рагнхильд потребовалось время, чтобы понять, что это молодые березки пустили корни в жестяном русле, которое никогда не чистилось.

Амбары для сена на лугу всё еще стояли, заваленные снегом изнутри, поскольку дверцы отвалились. Издали они походили на косматых лесных троллей с разинутыми черными ртами. А ведь когда-то, в другой жизни, были чистенькими и аккуратными, полными сухого, душистого сена.

Они с Вирпи любили здесь играть. Сооружали из сена шалаши, читали девчачьи книжки в просачивающемся сквозь щели между бревнами свете. И прыгали вокруг по лугу, как кузнечики, хоть это и не разрешалось.

А теперь весь двор словно сжался. Свернулся калачиком, как пес, состарившийся раньше времени. Запаршивел.

«Лучше бы Хенри был мертв, – подумала Рагнхильд. – Иначе мне придется самой его убить».

Снег во дворе наезжен, хорошо вычищен снегоходом. Тут и там желтые пятна мочи. Собака? Или сам Хенри? Рагнхильд потопталась на крыльце, стряхивая снег. Дверь оказалась не заперта, но за ней в нос ударила такая вонь, что Рагнхильд отшатнулась.

Моча. Спирт. Нечистоты. Но Рагнхильд недаром всю жизнь проработала медсестрой. Зажала рукой нос, вдохнула через рот и переступила порог дома.

– Хенри! – позвала она.

Ответа не было. Небольшая прихожая переходила в кухню. Грязь как будто вросла в пол, не оставив ни малейшей возможности разглядеть его изначальный цвет. Гардины свисали грязными тряпками. Окна изгажены мухами. На подоконниках горки высохших насекомых.

Мойка завалена контейнерами с протухшими остатками готовой еды. И везде пустые стаканы и банки из-под пива. На столе, где когда-то предполагалось поместить посудомоечную машину, – дохлая крыса, тушка наполовину съедена. Сородичи? Или опять-таки собака?

На полу две пустые миски. «Бедное животное, – подумала Рагнхильд. – Должно быть, приспособилось добывать пропитание самостоятельно, не особенно рассчитывая на хозяина». Она засвистела, подзывая собаку, но та не спешила объявляться.

Следующей была гостиная, и там Рагнхильд увидела Хенри.

Он лежал на диване на спине. Неподвижный, лицо отвернуто к стенке. Такой маленький, сжавшийся, он напомнил Рагнхильд остатки быстроходной лодки, которые они как-то нашли в иле на реке: части киля, что-то от шпангоута – в общем, посудина свое отслужила.

Рагнхильд не видела признаков дыхания, а когда заглянула в лицо Хенри, сразу поняла, что он мертв. Она едва узнала его, с впалыми щеками и заросшего щетиной. Кожа цвета смерти и такая же ледяная на ощупь.

Рагнхильд чувствовала себя не менее холодной и безжизненной, хоть и дышала. Мокрая одежда высосала из тела тепло. Она присела за стол тут же, в гостиной. Рука сама соскользнула в карман за телефоном. Нужно звонить не в «Скорую», а в похоронное бюро – и не тратить понапрасну силы и время медиков, потому что он все равно мертв.

А вот Улле на этот раз обойти не получится. Их ведь двое осталось в городе, брат и сестра, хоть они и не общаются. Где-то внутри зашевелилась старая обида. Рагнхильд почувствовала ее, словно волну, поднимающуюся со дна ночного моря. Хенри и Улле прибрали к рукам наследство отца, когда тот умер, оставив ей оплачивать похороны матери.

«Я позвоню ему, – решила Рагнхильд, – но не прямо сейчас. Мне нужно некоторое время побыть в тишине. Наедине с домом и памятью о матери, отце, Хенри, Вирпи и Улле. О жизни, которая у меня была и которой больше нет. Никто не знает, где я, поэтому часом раньше или часом позже – не имеет значения. Ну и, конечно, собака. Я должна ее найти».

Рагнхильд поднялась. Для нее вдруг стало очень важно отыскать бедную собаку, если только та еще жива. Еще некоторое время она думала о кухне. О том, что скоро сюда придут чужие люди забрать тело и увидят, в каком состоянии родительский дом.

«Это Хенри виноват, – сказала себе Рагнхильд. – Его позор – не мой».

И все-таки решила проветрить комнаты. Открыла все окна. Искала собаку по всему дому, даже в шкафах. Комнаты наверху стояли пустые. На полу лежали три матраса, и это показалось Рагнхильд странным. Неужели это собутыльники оставались на ночь? Собаки нигде не было.

Рагнхильд вышла на свежий воздух. Стояла на крыльце и глубоко дышала. Нужно найти какую-нибудь лопату, выбросить крысу. Большего она делать не собиралась.

Рагнхильд звала и свистела. Увидела на снегу следы, похожие на собачьи. Может, лиса? В солнечную погоду, когда снег подтаивает, следы становятся нечеткими и читаются с трудом.

Рагнхильд осмотрела хозяйственные постройки – старую будку для хранения инвентаря, дворовый туалет, дровяной сарай. Везде один хлам. Все, что имело хоть какую-то ценность, давно вывезено так называемыми «друзьями Хенри».

Перед домом стоял снегоход. Квадроцикл и лодку они тоже оставили, потому что иначе Хенри не смог бы ездить в магазин за алкоголем. Но трактор, бензопилы, комбайн – давно пропиты. К дворовому туалету прислонен отслуживший свое телевизор. На него капает с крыши.

Рагнхильд устала это видеть, жалеть, сокрушаться. Плюс яркое солнце, на котором невозможно долго держать глаза открытыми. «Мне нужно прилечь», – подумала она. Но где здесь можно прилечь? Рагнхильд подумала о матрасах наверху. Никакая смертельная усталость не заставила бы ее даже коснуться ложа грязных собутыльников Хенри. Уж лучше в сарае, где-нибудь на груде тряпья…

«Сарай, да, – вспомнила Рагнхильд. – Там должна быть какая-нибудь лопата. Я обязательно позвоню Улле, но сначала крыса».

Открыть сарай не получилось – перед дверью с крыш нападало много снега, и он затвердел, как бетон. Рагнхильд прислонилась к стене, пнула сугроб и замерла на полудвижении. С той стороны что-то зашевелилось, заскреблось. Рагнхильд пнула ледяную кучу еще раз, – так, что на ноге заболели пальцы. Сменила ногу.

Это Улле, старший брат, уговорил родителей передать Хенри маленькое земельное хозяйство. Хенри попал в плохую компанию. Вечеринки каждый день – в Тарендё, Пайале, Кируне. Домой приходил только за деньгами и категорически отказывался помогать по хозяйству. «Я к вам в работники не нанимался», – повторял он, выставляя средний палец.

У Хенри ни к кому не было уважения. У него вообще ничего не было – ни школы, ни церкви с пастором, ни работы, ни собственности, ни родственников, – так откуда было взяться уважению? Он и отца стал называть непочтительно – faari, папаша.

– Хенри почувствует ответственность, когда у него будет хозяйство, – убеждал родителей старший брат Улле.

Родителей мучила совесть, как только речь заходила о Хенри. В детстве он переболел ушной инфекцией. В самый разгар сенокоса, поэтому к врачу обратились слишком поздно. С тех пор у Хенри нарушился слух, и он жаловался на непрекращающийся шум в голове. Школьный учитель оказался человеком черствым и нередко отвешивал Хенри оплеухи, когда тот не слушал.

У Улле все сложилось удачнее. В двадцать лет его назначили бригадиром на шахте в Кируне. Он и отца взялся туда устроить: «В веревочной мастерской нужны ловкие ребята, вроде тебя». И папа согласился. Он дошел до края с Хенри. Ни побои, ни угрозы – ничего не помогало. А выгнать Хенри не мог, потому что тому действительно некуда было идти. Время от времени и Хенри находили место, но он нигде не задерживался.

А у отца нога уже тогда давала о себе знать. Вот и он принял решение.

«Думал, так будет лучше, – вспоминала Рагнхильд. – Зарплата, отпуск, жилье…»

Вирпи исполнилось семь лет, и она грезила игровой площадкой, какие бывают в городах возле многоэтажных домов. По ее словам выходило, это что-то вроде сказочного замка. Хотя сама Вирпи на такой площадке ни разу не играла. В общем, плакала и сопротивлялась одна Рагнхильд, и мать, наконец, тоже сдалась.

– Прекрати немедленно, – оборвала она хнычущую Рагнхильд. – Отец давно не мальчик и не справляется с хозяйством. В городе нам всем будет лучше. И у тебя, наконец, появятся друзья.

Как только позволил лед, они взяли лодку. Листочки на ветках торчали, как зеленые мышиные ушки. Коров впервые выгнали на пастбище. В Кируне ждала готовая меблированная квартира.

– Подождите…

Рагнхильд убежала в лес с собакой Виллой.

Лес на острове небольшой. Рагнхильд слышала, как Вирпи плачет и зовет ее с лодки, но ей было все равно. Они с Виллой спрятались под большой елью. Но тут пришел отец, решительный и нетерпеливый. И когда он позвал Рагнхильд, Вилла радостно залаяла и выдала их укрытие.

Отец взял Рагнхильд за руку и потащил, как она ни плакала и ни упиралась. Вилла шла за ними до самого берега. Ей не разрешили прыгнуть в лодку – она осталась на мостике и долго смотрела вслед. Потом легла, выразив тем самым намерение дожидаться их возвращения…

Очнувшись от воспоминаний, Рагнхильд обнаружила, что разбросала весь лед перед сараем. Он лежал у ее ног, как битое стекло. Оставалось вставить грубый ключ в замочную скважину и отпереть дверь.

– Вилла, – тихо позвала Рагнхильд.

Она не знала, как зовут собаку Хенри, но какая разница.

* * *

Когда глаза привыкли к темноте, Рагнхильд увидела, что и здесь ничего не изменилось. Вон там большое стойло для лошади, а здесь пять поменьше для горных коров. Рагнхильд принюхалась. После стольких-то лет, как здесь мог сохраниться запахи животных? Но стоило втянуть в себя воздух, как они появились. С безрогими головами, умными карими глазами и кудрявыми хвостиками. Майрос, Пунакорва, Мансикка, Вирранкукка и Шёна. Последняя лошадь Люнникке ушла в заоблачные луга, когда Рагнхильд исполнилось девять лет. Но коровы оставались и после того, как семья переехала.

И вот теперь они почти вернулись, жуют свою жвачку. Струя молока, звеня, брызжет в ведро. Рагнхильд чувствует их теплое дыхание на коже, слышит, как стучит сепаратор.

Что-то задвигалось в углу, в телячьем загоне. Собака.

Сверкнули черные глаза. Она выглядела в точности как Вилла, как такое возможно? Местная разновидность, нечто с примесью етмландской лайки или норвежского элкхунда. Острые уши оторочены черной каймой. Белый нагрудник, переходящий внизу в звезду. Совсем как у Виллы.

– Тьё, тьё… – позвала Рагнхильд. Так окликали всех собак в ее детстве.

Но эта не подошла.

Рагнхильд сделала несколько шагов в ее сторону.

При ее приближении собака издала угрожающий гортанный звук и забилась в угол. А затем зарычала – хвост поджат, уши прижаты к голове. Рагнхильд остановилась у входа в загон.

«Ее били, – поняла она. – Эта собака больше не доверяет людям».

Рагнхильд огляделась в поисках отверстия, через которое собака могла сюда проникнуть, ведь дверь была заперта. Тут увидела старый люк для навоза, открытый, но заваленный снегом. И на снегу следы когтей. Похоже, через него она и пробралась в сарай. Снег, который собака потом безуспешно пыталась раскопать, обрушился с крыши и заблокировал выход. Может, это ее обычное убежище, когда Хенри бывал особенно пьян? Снег вместо воды, мыши полевки вместо корма.

– Послушай, – обратилась к собаке Рагнхильд, – я добрая, с животными точно. – Сняла перчатку, присела на корточки, протянула руку к блестящему носу и позвала еще ласковее: – Вилла…

Но собака вскочила и укусила Рагнхильд за руку, а потом выбежала во двор через открытую дверь.

Рагнхильд выругалась. Крови на руке не было, боли она тоже не чувствовала. Ей стало стыдно. Загнать собаку в угол – это какой же дурой надо быть…

«Но я тебя понимаю, – мысленно обратилась к собаке Рагнхильд. – Я ведь и сама такая».

Она вышла во двор и прищурилась на слепящее солнце. Собака исчезла. Нужно срочно раздобыть что-нибудь вкусненькое. Что-нибудь такое, перед чем Вилла не сможет устоять; не обычный сухой корм.

Рагнхильд вспомнились три морозильные камеры в гостиной. Как это похоже на Хенри… Они, конечно, забиты лесной дичью и лосятиной – плата «приятелей» за то, что они охотились на его земле. Сам Хенри питался полуфабрикатами из магазина, потому что некому было готовить.

Рагнхильд вернулась в дом, прошла в гостиную и невольно вздрогнула при виде Хенри на диване. Как могла она забыть, что он лежит здесь мертвый? «Все-таки я и в самом деле немного странная», – подумала она.

Нужно срочно звонить в похоронное бюро. Но как они заберут его, если лед не держит? И Улле, с ним тоже давно пора связаться… Но сначала все-таки собака. Что, если она попытается убежать с острова и утонет в реке? Или задохнется в сугробе? Она такая слабая, что запросто может стать добычей воронов или других хищных птиц. Нет, Виллу нужно срочно найти и поймать.

Рагнхильд открыла морозильник. Допотопная модель; удивительно, как она вообще еще работает. Внутри наросло столько льда, что, кроме него, ничего не видно. Стенки покрывал толстый слой инея. Рагнхильд протянула руку, порылась и выудила пустую упаковку из-под рыбы в панировке, тоже очень старую. Далее пошли другие упаковки – из-под гамбургеров, фрикаделек, черничного пирога. Рагнхильд бросала их на пол. А когда вытащила бутылку из-под кетчупа, остановилась.

– Какого черта, Хенри?

Она повернулась к брату, как будто тот мог ответить. Похоже, Хенри использовал морозильную камеру как мусорное ведро. Рагнхильд заглянула вовнутрь. Тогда зачем он держал ее включенной?

Она сняла рукой иней и увидела клетчатую ткань, которая при ближайшем рассмотрении оказалась рукавом рубашки. Неужели Хенри и одежду хранил в морозилке? Может, был не в своем уме? Страдал под старость деменцией или белой горячкой?

Рука болела от холода, и Рагнхильд сунула ее под мышку, чтобы согреть. Потом положила пальцы в рот. Вспомнила о брошенной в сарае рукавице, пожалела.

Отошла в сторону, чтобы не загораживать свет потолочной лампы. Но в следующий момент поняла, что рыться в морозилке и дальше ей не придется. Потому что в рукаве была рука. Которая заканчивалась кистью со скрюченными пальцами.

Рагнхильд не закричала, не рухнула в обморок. Вынула пальцы изо рта и стала ждать приступ тошноты, который так и не случился. Успела ли она дотронуться до этой руки, прежде чем сунула в рот пальцы? Рагнхильд сплюнула на пол, потом еще и еще…

Набрала 112. Объяснила ситуацию. Что находится в доме на острове посреди Турнеэльвен с двумя трупами в одной комнате. Да, они всё поняли верно. Один мертвец на диване, другой в морозильной камере.

Рагнхильд и самой казалось подозрительным, как спокойно она об этом говорила. Должно быть, это прозвучало совершенно безумно, раз ей не поверили. Поэтому под конец, чтобы доказать, что она в своем уме, Рагнхильд выпалила следующее:

– Если будете звонить в полицию Кируны, попросите позвать Ребекку Мартинссон. Потому что тот, который лежит на диване, Хенри Пеккари, – ее дядя по матери. А я – ее тетя.

Сказала и тут же пожалела.

– Простите, – ответил диспетчер службы спасения, – я не расслышал, кого нужно позвать?

– Нет, никого… – спешно поправилась Рагнхильд. – Забудьте об этом.

Девочку Вирпи, конечно, придется известить. Но Рагнхильд действительно не желает иметь ничего общего с Ребеккой Мартинссон.

* * *

Окружной прокурор Ребекка Мартинссон стояла за своим письменным столом с регулируемой высотой, когда инспектор Томми Рантакюрё заглянул к ней в кабинет.

– Боже, какой тяжкий вздох, – улыбнулся он.

Ребекка улыбнулась в ответ. Она и не заметила, как вздохнула.

– Это возраст. Я становлюсь как моя бабушка. Она все время вздыхала – «когда, наконец, явится Господь и освободит меня из этого мира?»

Томми Рантакюрё рассмеялся и поставил на стол бумажный пакет.

– Послеобеденный кофе, – провозгласил он. – Сырные шарики, булочки с лакрицей и корицей. Лучшее лекарство от вздохов.

– В самом деле? Тогда Господу лучше не торопиться с моим освобождением.

– Не раньше чем через час, во всяком случае.

Ребекка сунула нос в пакет и с наслаждением втянула вкусный запах – специально для Томми. Два месяца назад от Томми съехала его девушка, и вся его забота оказалась направленной на коллег. Томми вообще был добрый, и Ребекка старалась платить ему тем же.

В группе его по-прежнему держали за младшего. Было что-то грустное в том, что Томми никак не может повзрослеть. Но с тех пор как девушка съехала, а Свен-Эрик вышел на пенсию, Томми стал бывать в прокуратуре чаще и задерживаться дольше. Не раз Ребекке приходилось выпроваживать его под благовидным предлогом вроде срочной работы.

– Ну как баланс?

Томми кивнул на кипу бумаг на столе.

Ребекка издала еще один вздох и воздела руки, взывая к высшим силам. Томми вздохнул еще громче, и оба рассмеялись шутке, которую сами только что придумали.

Начальник Ребекки Альф Бьёрнфут взял заблаговременно сэкономленный отпуск, добавил два месяца за свой счет и уехал на Аляску с дочерью. Ловить лосося и выслеживать в лесу медведей – отпуск мечты. Теперь обязанности начальника временно исполнял коллега Ребекки Карл фон Пост. В последний день работы Бьёрнфут зашел к Ребекке в кабинет и прилепил желтую бумажку на стенку с объявлениями – «Не ругаться!» Если это была шутка, то она имела под собой самые серьезные основания.

– Живите с Калле дружно, – напутствовал Ребекку Бьёрнфут. – Знаю, что ты его недолюбливаешь, но у Калле больше опыта, поэтому я вынужден оставить заместителем его, а не тебя. И я не хочу, чтобы мне звонили на Аляску и портили отпуск жалобами.

– Мне никогда не придет в голову звонить тебе и жаловаться, – возразила Ребекка. – А эту бумажку ты бы лучше повесил у него в кабинете.

– Знаю, – ответил Бьёрнфут. – Но Калле бумажками не убедишь, скорее раздразнишь. Поэтому я и прошу: если он придет ругаться с тобой, не поддавайся на провокации. Иначе он тут же кинется искать меня, а я буду в лесах, на Диком Западе. Так что давайте не доводить до этого, ладно?

С этими словами Бьёрнфут сжал одну руку в другой в знак того, что нужно держаться, и покинул здание.

Не успела входная дверь захлопнуться за его спиной, как фон Пост как исполняющий обязанности главного прокурора тут же завалил Ребекку работой. А именно – выложил на ее стол кипу всех завершенных предварительных расследований. Больше ста пятидесяти дел, большинство которых связаны с мошенничеством, кражами в магазинах и вождением в нетрезвом состоянии. Ребекке предоставлялось решать, кого из этих людей стоит преследовать в судебном порядке. «Подвести баланс» – так это называлось. Убийственно тоскливая и однообразная работа.

– Ну так что там с балансом? – Томми кивнул на кипу.

Ребекка сжала губы. Вот уже три недели как она прикована к этому столу, не готовая к такому одиночеству. Фон Пост не только возложил на нее баланс готовых полицейских расследований, но и забрал текущие дела. Якобы чтобы дать Ребекке возможность «сосредоточиться на балансе». И она не протестовала. Желтая бумажка Бьёрнфута, как божья заповедь, освещала ей путь.

И поскольку собственных расследований у Ребекки теперь не было, никто из полицейских не стучался к ней в кабинет обсудить дальнейшие шаги в рамках текущих следственных действий. И у нее тоже не было повода беспокоить полицейских своими прокурорскими директивами. Телефон молчал.

«Я должна быть благодарна Томми, – подумала Ребекка. – Ему одному есть до меня хоть какое-то дело. Почему мы всегда недооцениваем тех, кто действительно о нас заботится?»

– Скоро я буду плакать, – ответила она на вопрос Томми. – Начну с понедельника. Можете считать это мелким хулиганством.

– Хорошо для статистики. – Томми Рантакюрё кивнул.

«Для статистики фон Поста», – мысленно поправила она.

И не успела подумать о новом начальнике, как услышала его шаги по коридору. В следующую секунду в дверях возникла фигура фон Поста. Взъерошенная мальчишеская шевелюра, тщательно выглаженная рубашка и ни намека на живот.

– Привет, Томми. – Фон Пост по-приятельски похлопал инспектора по спине. – Как дела, Мартинссон?

Ребекка застыла на месте. В этом заключалось различие между ней и фон Постом, или людьми так называемого «высшего света». Он был как ведущий эстрадной программы, – одинаково приветлив со всеми, без различения врагов и союзников. Ей же с трудом давалось скрывать свои истинные чувства. Вот и сейчас мышцы шеи затвердели от напряжения, губы сжались. Ребекка не могла смотреть в глаза тем, кого недолюбливала, и ненавидела себя за это. Похоже, она неудачница от природы.

Карл фон Пост одарил ее самой великосветской из своих улыбок. Знал, что Ребекка терпеть его не может, и ничего не имел против этого. Его как будто даже позабавило, что она проигнорировала его вопрос.

– Что там с замороженными продуктами? – обратился он к Рантакюрё.

– Это ты про труп в морозильнике? Мы вызвали вертолет, который наконец смог приземлиться. Забрали и заморозку, и мертвого старика, который был в доме.

– Что? – насторожился фон Пост. – Так их двое? Убийство?

– Пока неизвестно. Оба в прозекторской. Думаю, Похьянен позвонит, как только ему будет что сообщить.

– Отлично, отлично… Все, что будет нового на этом фронте, мы берем на себя. Мартинссон занята…

– Да, я знаю, – раздраженно перебил его Томми Рантакюрё. – Я принес сладостей, чтобы хоть как-то ее взбодрить. При одном взгляде на эту кучу…

Улыбка фон Поста стала еще шире.

– Ммм… Думаю, эта работа пойдет ей на пользу. Она шла к прокурорской должности не совсем обычным путем. Вот я, к примеру, девять месяцев проработал стажером и два года помощником прокурора. А Мартинссон явно не хватает основ…

Ребекка стиснула зубы и уставилась на фон Поста. Уже одно то, что он в ее присутствии говорил о ней в третьем лице, было неслыханно. Но фон Пост выставлял ее менее квалифицированным специалистом, чем он сам. На самом же деле все обстояло с точностью до наоборот, и он это знал. Это она оставила работу его мечты – должность адвоката в компании «Мейер и Дитцингер» – ради прокурорского места в Кируне. И это, насколько понимала Ребекка, до сих пор не давало фон Посту спать ночами.

«И он думает, – мысленно добавила она, – что они всё еще готовы принять меня обратно с распростертыми объятиями. В чем я лично очень сомневаюсь».

– Ну всё, не буду мешать, – сказал фон Пост и со значением посмотрел на Рантакюрё.

Но Томми, похоже, не собирался уходить. Ребекка откинулась на спинку стула и вытащила из пакета сырный шарик.

– Попробуем?

– Мне во-о-н тот…

Фон Пост исчез в коридоре. Ребекка нахмурилась. «Не хнычь», – уговаривала она себя.

В самом начале отпуска Бьёрнфута Ребекка не переставала жаловаться коллегам на фон Поста, которого за глаза нередко называла «фон Пест»[6]. Да и полицейские заходили взглянуть на желтую бумажку, быстро ставшую чем-то вроде местной достопримечательности. «Время Чумы» – она придумала и такую шутку. Но в конце концов Ребекке наскучило пережевывать одно и то же. И теперь она отвечала «хорошо», когда кто-то интересовался ее делами, или переводила разговор в более приятное русло.

Нескольких фраз оказалось достаточно, чтобы тема Чумы всплыла снова. Как видно, она и не успела особенно глубоко погрузиться. Ребекка чувствовала себя униженной. Полицейские шли к фон Посту по разным делам мимо ее кабинета, а Ребекка представляла себе, как они говорят между собой, что с этой Мартинссон, похоже, действительно непросто иметь дело. Посмотреть только, как она обошлась с коллегой Кристером Эрикссоном.

То, что полтора года продолжалось между ней и Эрикссоном, в пристойном обществе принято называть «отношениями». «Мы не пара», – повторяла Ребекка. Но Кристер с ней не соглашался. А потом целовал в лоб и тащил за собой – в лес, на рыбалку, в постель. Он хотел большего, она – меньшего. Наконец, это она потом все разрушила.

Она была стервой, это знали все.

Когда Кристер хлопнул дверью, Ребекка вернулась к Монсу Веннгрену, который тоже хотел меньшего. Поэтому они оставались друзьями, а секс прилагался в качестве бонуса. Монс больше не ныл, что ей пора возвращаться домой, в Стокгольм. И все равно не понимал, что держит ее в Кируне. «Когда ты, наконец, уйдешь с этой работы? – спрашивал он. – Когда фон Пост скажет, что уборка туалетов входит в твои должностные обязанности?»

Ребекка очнулась от воспоминаний и попыталась улыбнуться Томми Рантакюрё.

– Черт с ним, с фон Постом, – сказала она. – Какие вкусные шарики, давай возьмем еще по одному… Так что за труп вы нашли в морозилке?

– Пока не знаю, но, похоже, он пролежал там долго.

– Расчлененка?

– Ничего не известно. Я все думаю, почему у тебя с ним так, с этим фон Постом?

– Давай лучше про морозильную камеру, – перебила его Ребекка.

– Все-таки ты замечательная, – заметил Томми с искренним восхищением в голосе. – Это все видят.

– Все, кроме… – Ребекка сделала паузу. – Но знаешь, меня это совсем не заботит.

И снова переключилась на пакет с угощением.

– Это она переживет, – вздохнул Томми. – Ты ведь знаешь Меллу.

Ребекка тут же забыла и про пакет, и про сырные шарики.

– Меллу? – переспросила она.

– Хотя… ты, наверное, имела в виду фон Поста. – Томми оборвал фразу и повернулся к стене, высматривая желтую бумажку.

– Мелла! – повторила Ребекка. – Разве Анна-Мария злится на меня? За что?

– Забудь, – взмолился Томми. – Я думал, она была здесь и жаловалась. Пожалуйста, забудь, что я только что говорил.

– Но что я такого ей сделала? – возмутилась Ребекка. – Я ведь даже не взглянула на… – она опустила пакет на стол и пошла к двери. – Хотя тебе совсем не обязательно отвечать на мой вопрос. Проще выяснить у самой Меллы.

И выскользнула в коридор.

Томми Рантакюрё хотел было пойти следом, но передумал.

– Поеду-ка я лучше домой, – решил он. – Здесь становится жарко.

* * *

Инспектор Анна-Мария Мелла нажала кнопку на кофейной машине, и та затарахтела, как бензопила. Когда чашка наполнилась, на дисплее загорелось слово «Наслаждайтесь», и Анна-Мария с недоумением уставилась на красные буквы.

– Вам это тоже кажется странным? – спросила она коллег. – Я наслаждаюсь, когда я наслаждаюсь. Не нужно меня к этому призывать.

Инспектор Фред Ульссон и двое новых полицейских, уже сидевших за столиками в комнате отдыха каждый со своей чашкой, одобрительно хмыкнули.

– Это как с одним моим парнем, – оживилась Анна-Мария. – Когда у нас было это… ну, в общем, интим… он меня все время подбадривал: «Наслаждайся… наслаждайся». А я думала про себя, что если бы он лучше делал свое дело, то, конечно, не оставил бы мне выбора, ведь так?

Анна-Мария коротко рассмеялась – и осеклась от невыносимого ощущения фальши.

Она сказала чистую правду, но это прозвучало так, будто парень был один из многих и сама она была в то время зрелой женщиной. На самом же деле Мелла только раз в жизни спала не с Робертом. В семнадцать лет, сразу после того, как они расстались. Анна-Мария была несчастна и пьяна, а Ялле просто пьян. Он учился на водителя и снимал в Кируне комнату с отдельным входом. Неделю спустя они с Робертом снова сошлись, потому что, похоже, обречены быть вместе. Зачем же теперь понадобилось вытаскивать на свет божий этого Ялле… фамилию она, к счастью, забыла.

– Разве оно не так с любой другой аппаратурой? – спросил один из «новеньких», Карзан Тигрис.

Он полтора месяца проработал помощником полицейского и вел популярный блог в «Инстаграме»[7], где писал о том, как любит свою профессию. Постил фотографии, на которых пил «крепкий полицейский кофе» или стоял на руках в полном вооружении. Анне-Марии подумалось, что Карзана запросто можно принять за школьника старшей ступени. Такое не редкость в наше время. Врачей, преподавателей, священников бывает трудно воспринимать всерьез. Вроде солидные люди, а выглядят как разносчики пиццы. Странно.

Между тем Карзан продолжал:

– Каждая штуковина пищит и сигналит. Стиральная машина, к примеру, когда можно вынимать белье. И она не замолчит, пока вы не сделаете этого. Поэтому не стоит затевать стирку, когда собираешься ложиться спать.

– Но иногда техники устанавливают разные пищалки только потому, что умеют это делать, – подхватила другая «новенькая», Магда Видарсдоттер.

Она родилась во Флене. Детей не имела, зато купила лошадь в Юккасярви. Магда тоже помощник полицейского, но не такая зеленая, как Карзан. Начинала в Эшильдстюне, потом перевелась в Кируну из-за красивой природы. Иногда они с Ребеккой так увлеченно беседовали о лошадях или собаках, что человек со стороны запросто мог бы задаться вопросом, не работают ли обе на одной ферме.

Анна-Мария мысленно возносила молитвы саамским божествам, чтобы Видарсдоттер и Тигрис остались в Кируне.

– И что, вы думаете, ждет нас всех, когда искусственный интеллект подешевеет? – продолжала Магда. – Только представьте себе: «Привет, Анна-Мария. Твой уровень кортизола несколько выше нормы. Глубоко вдохни и выдохни три раза. Так ли уж тебе нужен этот кофе?

Все это было произнесено деланым механическим голосом. Монотонно и со странной интонацией, придававшей фразе, как послышалось Анне-Марии, оттенок не терпящей возражений уверенности.

Мелла расхохоталась – чуть громче, чем шутка того заслуживала. Магда Видарсдоттер была застенчива и обычно не говорила так много. Поэтому ее стоило поддержать.

Коллеги подхватили – словно залились дружным лаем сбившиеся в стаю собаки. И Анна-Мария почувствовала себя толковой альфа-самкой. Они составят хорошую команду. Но Свена-Эрика Стольнаке нет, и этой потери ничем не восполнить.

Анна-Мария никак не могла привыкнуть, что теперь она старшая в группе. При Свене-Эрике все время чувствовала себя двадцатилетней.

– Что ж, нас воспитывают если не собственные дети, то хотя бы машины, – согласилась она с наигранной покорностью. – И все-таки хотелось бы…

Но коллеги так и не узнали, чего хотелось бы Анне-Марии Мелле, потому что в этот момент в дверях возникла Ребекка Мартинссон. И ее бесстрастное лицо не предвещало ничего хорошего. Теперь Анна-Мария и без подсказки кофейного автомата знала, что уровень кортизола у нее в крови выше нормы.

– Привет, Мартинссон, – радостно помахал Ребекке Фред Ульссон, совершенно не чувствительный к переменам общественного настроения.

Ребекка коротко кивнула и сразу перешла к делу.

– Что-то случилось? – спросила она Анну-Марию. – Томми говорил…

Щеки Анны-Марии загорелись. Чертов Томми, кто тянул тебя за язык? Она чувствовала направленные ей в спину взгляды коллег.

– Да, – ответила она. – Но, может, лучше у меня в кабинете?

– Здесь и сейчас, – твердо возразила Ребекка. – Похоже, ты уже обсудила это со всеми, кроме меня.

– Это не так. Вчера я немного перенервничала, вот и сказала Томми… – Анна-Мария замолчала и закончила, собравшись с духом: – В общем, речь пойдет об Эйворе Симме.

Ребекка вопросительно подняла брови.

– Возмутительная кража в магазине, – продолжала Анна-Мария. – Одно из моих расследований, которое оказалось на твоем столе. Женщине восемьдесят один год, и ее ограбили в «Купе»[8] на Тредгордсгатан. Парень спросил ее, годится ли этот рис для каши, и, пока бабушка отвечала, его подельница вытащила бумажник из сумочки, которая лежала в тележке для покупок. Эйвор позвонила мне вчера и сказала, что судебного преследования по этому делу не будет. И об этом ее известили письмом за твоей подписью.

– Правда?

– Выглядит странно, что и говорить. Камера наблюдения в магазине показала, что Хюмле и Дюмле[9]…

– Вроблевски и Харьюла, – сухо поправила Ребекка. – Я хорошо помню это дело.

– …Отснятый материал ясно показывает, что эти двое покинули магазин, когда Эйвор Симма все еще была там, – продолжала Мелла. – И она опознала Харьюлу по фотографии.

– В фотографии все и дело, – перебила Ребекка. – Десять лиц. Эйвор Симма указала на Харьюлу, но это единственный нечеткий снимок. Изображение размыто, на ее месте я бы тоже указала на него. Любой сделал бы так. Следственный эксперимент не дает оснований для судебного преследования, Мелла.

– Ну… все равно, я полагаю, должно быть возбуждено уголовное дело.

– Ты же знаешь, что фотография преступника ничем не должна выделяться среди остальных, – продолжала Ребекка тоном, который заставил Анну-Мария почувствовать себя ученицей начальной школы. – Любой адвокат уцепился бы за это. Ни малейшего шанса добиться обвинительного приговора.

Мелла заскрежетала зубами. Это она сняла Харьюлу на мобильник, и да, наверное, все произошло слишком быстро. Фотография вышла размытой, а пробовать еще раз она не стала. Но, черт возьми, все и без того предельно ясно. И в результате Мелле пришлось выслушать целую лекцию в присутствии новых коллег.

– Знаешь, как это было, – глухо ответила Мелла Ребекке, – когда Эйвор Симма позвонила ко мне домой, и мне пришлось объяснять ей, что мы не собираемся преследовать этих ублюдков? Хотя на сто процентов уверены в их виновности. Теперь она боится ходить в магазины. Все это не в лучшем свете выставляет нас, полицейских. Такие слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Ты ведь слышала об этом опросе – «Мы, жители Кируны, имеем право на собственное мнение». Нам, полицейским, досталось больше всех. Неудивительно, что люди плюют нам вслед и царапают наши машины. Что толку в наших расследованиях, если вы потом все сворачиваете?

– То есть теперь уже «вы» и «мы», – возмутилась Ребекка. – И «мы» только и делаем, что сворачиваем. А известно ли тебе, что это единственное из ста пятидесяти двух дел, которое я не передала в суд? Я не хочу попусту тратить деньги налогоплательщиков и требовать для кого-то смертного приговора только ради того, чтобы тебе полегчало.

– Я не это имела в виду, – возразила Анна-Мария, отметив про себя, что ей удается сохранять спокойный тон. – Дело не в том, чтобы мне полегчало. Просто мы одна команда, и тебе не мешало бы почаще с нами общаться.

Тут Ребекка посмотрела на Меллу так, будто та зачитывала ей вслух из книги по популярной психологии.

– Конечно, – ответила она. – И на сегодня я достаточно попрактиковалась в общении с тобой. А тебе не помешало бы почаще общаться с камерой в мобильнике.

С этими словами Ребекка развернулась на каблуках и вышла в коридор.

Фред Ульссон и «новенькие» тут же вскочили с мест. Всем немедленно приспичило отлавливать нарушителей на дорогах.

Анна-Мария осталась одна в комнате отдыха. Кофе-машина отключилась сама с обиженным бульканьем. На дисплее высветилось «Хорошего дня», прежде чем он погас.

Ребекка захлопнула за собой дверь и выругалась в пустое пространство кабинета:

– Черт бы подрал их всех…

Она-то думала, что они с Меллой сближаются, и не только по работе. Хотя за все «время Чумы» они почти не виделись. Анна-Мария вся в заботах о семье и новых полицейских. А Ребекке заботиться не о ком. Ну что могло помешать Мелле обсудить этот вопрос с ней напрямую? Вместо этого она принялась распускать сплетни. Некрасиво. Такие вот инспекторы и делают прокуроров врагами полицейских.

Ребекка пнула что-то под столом. Оказалось – мусорную корзину. Это мало чем помогло, скорее наоборот. Пришлось собирать с пола бумаги.

Все, что теперь ей оставалось, – отправиться домой смотреть сериалы. Но сначала нужно закончить с бумагами. Каким бы невыносимо тоскливым ни казался этот одинокий кабинет.

Она инстинктивно вытащила мобильник, набрала Марию Тоб – и пожалела об этом в ту же секунду, когда та ответила. Ребекка была не в том состоянии, чтобы звонить подруге. А вымещать недовольство на ком-то, кто не имеет к нему ни малейшего отношения, – последнее дело.

– Мартинссон! – воскликнула Мария Тоб. – Я уж думала, ты меня забыла. Когда мы с тобой перезванивались в последний раз?

Ребекка неожиданно для себя рассмеялась:

– Вчера, – ответила она. – И позавчера тоже. И это я всегда звоню тебе первая и отвлекаю от важных дел.

– У меня, похоже, совсем память отшибло, – пожаловалась Мария Тоб. – Чувствую себя всеми оставленной… Как вообще жизнь?

Ребекка из последних сил сопротивлялась желанию поплакаться ей в жилетку. Мария, конечно, выслушает. И скажет, что Анна-Мария не права. А фон Пост вообще ноль, как и вся их семья. Кому-кому, а уж Марии Тоб это известно. И она может подтвердить, что для Кируны Ребекка просто суперквалифицированный специалист. Уму непостижимо, что она вообще возится с налоговыми делами в какой-то заштатной прокуратуре.

При этом в голосе Марии слишком отчетливо слышалось бы, что она не отрывает глаз от монитора. Утешает Ребекку, продолжая при этом работать. А потом на середине фразы Мария вдруг вспомнила бы, что ей пора убегать на встречу или сейчас самое время ответить на сотню-другую писем с красными флажками. В общем, она обязательно перезвонит, но позже.

И Ребекка снова осталась бы одна, с гнетущим чувством отверженности и стыда за несдержанность, навязчивость и несамостоятельность. Раньше Мария непременно добавила бы еще, что Ребекке давно пора возвращаться в Стокгольм, в адвокатское бюро. Но с некоторые пор она перестала поднимать эту тему. Как видно, в «Мейер и Дитцингер» для Ребекки больше не было места. Это поезд ушел для нее навсегда.

«Ну-ка не раскисать», – подбодрила себя Ребекка и попыталась вложить в голос всю непринужденность, какую только могла найти в себе на тот момент.

– Дела своим чередом, – ответила она на вопрос Марии. – Администрация Курраваары приобрела новый дефибриллятор, и теперь им предстоит обсудить, где его разместить. И еще они озабочены строительством новой ратуши.

– Это же безумие, – подхватила Мария. – Они хотят переместить весь город, подумать только! Но тема настолько интересная, что нам с тобой стоит как-нибудь ее обсудить.

– Нет, – мрачно выдохнула Ребекка. – На самом деле все это очень тоскливо.

Еще бы. Новую Кируну планируется построить на старом болоте. Зимой там в среднем на десять градусов холоднее, чем на Хаукиваара, где город стоит сейчас.

– А знаешь, – перебила Мария, – я хотела тебе звонить, честное слово. В середине мая собираемся в Риксгренсен с коллегами. Там в это время еще много снега. Думаю, прибудем уже в четверг. И первую ночь проведем в Кируне, дикарями. Тебя в Курравааре тоже можем навестить. Разве это не здорово? И тебе совсем ничего не придется готовить. Всё привезем с собой – и еду, и спиртное. Только баню затопи.

Ребекка почувствовала себя в ловушке. Ей очень нравилась Мария Тоб, но коллеги с Юрхольмена…

– Хорошо, а что за коллеги? – спросила Ребекка со смехом в голосе. – Надеюсь, не из тех, кто озабочен детоксикацией организма и выведением шлаков?

– Нет-нет, они не такие, – заверила Мария. – Все очень милые, ты обязательно их полюбишь.

– Очень милые? – переспросила Ребекка. – Звучит подозрительно. Это не они постят в «Инстаграме» картинки «Не позволяй друзьям пропускать йогу»?

– Нет, – решительно выдохнула Мария Тоб. – Уверяю тебя, это серьезные, в меру упитанные юристы и экономисты, и никаких тренажерных залов. На йогу у них тоже нет времени.

– То есть они едят и красное мясо тоже? – продолжала допытываться Ребекка. – А как насчет углеводов? Не из тех, кто считает, что дать ребенку немного белого сахара равносильно введению дозы героина?

– Нет же! – Мария рассмеялась. – Мы едим всё, включая рафинированный сахар.

– А, ну тогда добро пожаловать, – облегченно выдохнула Ребекка. – Приезжайте, парьтесь в бане. Это действительно будет здорово. Я угощу вас пивом и еще чем-нибудь не слишком полезным. Но тем, кто предпочитает пророщенную пшеницу, придется захватить ее с собой… Все, Мария, – поспешила добавить Ребекка. – Теперь прощаемся. Я перезвоню.

– Пока-пока, – проворковала Мария Тоб.

Теперь Ребекка точно не могла обвинить себя в том, что добивается чьего-то внимания. Она завершила разговор первой и осталась собой довольна. «Во всяком случае, я не ныла, – сказала она себе. – И это я завершила разговор первой. Но как меня угораздило пригласить компанию из высшего общества в Курраваару?»

В этот момент внизу на парковке залаяла собака. Ребекка выглянула в окно. Щенок Снуррис, совсем маленький, в клетке в багажнике ее машины. Крышка багажника открыта. Погода идеальная, не слишком холодно, но и не жарко. Полицейские останавливаются, толпятся возле клетки, улыбаются. Куда веселее, чем сидеть под столом хозяйки.

Но вот Снуррис поднялся на задние лапы и залаял. На парковку сворачивал внедорожник Кристера Эрикссона. Не так часто Кристера видели в отделении. Единственный кинолог на весь Норрботтен, он все время пропадал на каком-нибудь задании. Щенок заметался в клетке. Кристер брал его с собой на тренировки, когда они с Ребеккой жили вместе.

Снуррис любил Кристера и был безотчетно ему предан. Ребекка видела, как Кристер вышел из машины и приласкал малыша сквозь прутья. А потом поднял глаза к ее окну. Ребекка помахала ему. Он чуть заметно кивнул и опустил глаза. Из машины вышла его девушка. Как ни тянуло Ребекку отойти от окна, она осталась.

Марит Тёрме предпочитала спортивный стиль, но на свой манер. Анорак – модель семидесятых годов прошлого века, выцветший оттенок красного. Брюки из оленьей кожи ручной выделки. Светлые волосы высоко забраны в «хвост». Улыбчивая. И симпатичная. У полицейских вошло в привычку обсуждать ее костюмы, с тех пор как Марит стала встречаться с Кристером. Ребекка и сама не прочь принарядиться, но это…

Когда-то Марит Тёрме взяла золото в чемпионате по биатлону среди юниоров. К тому же заядлая альпинистка. Уже первый совместный отпуск они с Кристером провели в горах.

«Все правильно, – подумала Ребекка. – Конечно, они скоро поженятся. Кристер заслуживает кого-то вроде нее».

Но тут Марит подняла голову, широко улыбнулась и помахала рукой:

– Эй, Ребекка!

Ребекка растянула губы так, что они заболели, и помахала в ответ. Проследила, как они с Кристером вошли в подъезд. «Прекрати, – сказала себе. – Не будь дурой».

Тут зазвонил телефон. Это был судмедэксперт Ларс Похьянен.

– Добрый день, Мартинссон, – прохрипел он. – Я слышал, тебе сейчас не сладко?

– Кто тебе это сказал?

Похьянен несколько раз вздохнул и выдохнул с ужасным свистом, прежде чем ответить:

– Ходят такие слухи. Будто фон Пост завалил тебя бумагами и ты обливаешься слезами… Но мне есть чем тебя утешить. Я имею в виду новый труп. Если тебе это все еще интересно, конечно.

– Это который из морозилки? Рантакюрё что-то такое говорил… Да, Похьянен, ты знаешь, чем утешить девушку.

Зловещий хрип в трубке означал смех Похьянена.

– Тогда давай ко мне.

– Да, но разве не фон Пост…

– Именно он, – сердито перебил ее Похьянен. – Я направлю ему протокол, когда закончу. А тебя жду прямо сейчас. Давай, Мартинссон, пока я не передумал.

Ребекка согласилась с Похьяненом, что на сегодня бумаг с нее довольно, и упаковала ноутбук. И все время думала о Кристере. Он все-таки поднял глаза к ее окну, что бы это значило?

Продолжались изматывающие метания между хоть чем-то и ничем.

Марит Тёрме здоровалась с коллегами Кристера в отделении полиции.

Кристер заехал занести рапорт, потом они с Марит собирались в лес. Но он успел обсудить тренировки с Карзаном и спросил Магдалену, как поживает ее лошадь. Фред Ульссон заслуживал большего внимания. Ребекка знала, что он забил весь гараж серверами и даже где-то раздобыл биткоины. Можно спросить, конечно. Но понять, что он ответит, – ни малейшего шанса. Сейчас Фред с «новенькими» собирается патрулировать улицы. И как только Ребекка умудряется все время мозолить глаза Марит? Словно завернувшаяся ресница. Кристеру так и не представилось случая поздороваться с ней как следует. Выражение его лица напомнило Ребекке щенка, которого полицейские ласкали сквозь прутья клетки. Жалостливое, печальное, оно вдруг начинало сиять, как начищенная монета, стоило только Кристеру встретиться глазами с Марит.

В комнате отдыха они наткнулись на Анну-Марию. Марит спросила, как дети, и Мелла представила ей обстоятельный отчет о последних распродажах в «Блокете».

Ну почему Кристер не может так просто отпустить Ребекку? Конечно, у него есть все основания на нее злиться, но миновало два года, какие могут быть между ними счеты? У него теперь Марит. У Ребекки имелась возможность выбора и ни малейшего повода для ревности. Поэтому это чувство, будто она хочет освободить его из собачьей клетки, было для нее чем-то новым и труднопостижимым.

* * *

Ребекка шагала по пустым больничным коридорам. Местные политики из тинга[10] свернули хирургию при травмпункте, но против судмедэксперта Похьянена оказались бессильны. «Оставьте прозекторскую в покое, дайте мне доработать». Ничто не угрожает судмедэкспертизе, пока Ларс Похьянен все так же безраздельно правит в своем подземном королевстве.

Ребекке открыла Анна Гранлунд – ассистентка Похьянена. Улыбнулась тепло и понимающе – как родственнице, с которой в скором времени предстоит разделить горечь неизбежной утраты. Похьянен доживал последние месяцы и работал только потому, что ему так хотелось. Благодаря Анне, которая делала это возможным.

Это она раздевала его мертвецов. Делала надрезы – прямые и аккуратные, как это ему нравилось. Взвешивала органы, вырезала и выкладывала ровными рядами на стальном столе – печень, сердце, почки, легкие. Вскрывала кишки, желудки, изучала их содержимое. Распиливала черепа, вынимая мозг, меняла батарейки в диктофоне Похьянена. Наливала ему яблочного сока, а под конец писала протоколы и зашивала мертвецов перед отправкой в последнее путешествие.

– Привет, – тихо поздоровалась Анна. – Он спит, но просил разбудить, как только ты придешь.

Похьянен лежал на диване в комнате отдыха; дышал неровно, поверхностно, как будто даже озлобленно. Он проснулся, стоило Анне Гранлунд коснуться его руки. При виде Ребекки лицо его смягчилось.

– А, Мартинссон… – довольно протянул Похьянен, поднимаясь на слабые ноги. Кашлянул. – Что с тобой? Выглядишь как семь тощих лет, предсказанных фараону Иосифом[11].

Ребекка переглянулась с Анной Гранлунд. Похьянен мог подтрунивать над ними сколько угодно, только бы не умирал. Он действовал исходя из принципа «нападение – лучшая защита». Потому что если кто и выглядел, как семь тощих лет, то это сам Похьянен. Кожа его имела желтый оттенок, как дешевая бумага. Под глазами темнели круги. Впалые щеки и прислоненная к дивану трость довершали образ. Похьянен посмотрел на трость, как на старую сплетницу, и поковылял в прозекторскую без нее.

– Меня не будет в суде раньше следующей недели, – оправдывалась Ребекка. – Вот тогда и приму душ, надену жакет… Может, даже зубы почищу.

В прозекторской на стальном столе лежал труп. «Похоже, из тех, что археологи находят на болотах», – подумала она.

На скамье у стены лежала груда тряпья, очевидно, принадлежавшего покойнику. Похьянен опустился на стальной табурет на колесиках, натянул латексные перчатки. Ребекка сунула руки в карманы – урок, усвоенный за долгие годы работы с Похьяненом: «Держи руки в карманах. Сожми кулаки, вот так… И продолжай сжимать дальше».

– Не первой свежести, как видишь, – Похьянен кивнул на труп. – Видно, долго пролежал в морозилке. Лиофилизирован[12], можно сказать.

– Застрелен. – Ребекка посмотрела на отверстие в груди покойника.

Там была татуировка – девушка с боксерскими перчатками на шнурке, которые закрывали ей грудь. Пуля угодила девушке в шею.

– Переходим к причине смерти, – продолжал Похьянен. – Бога ради, не ругай меня. Я кое-что понимаю в татуировках, как мне кажется, поэтому чуть процарапал эпидермис, чтобы уяснить, что она собой представляет. Татуировка проникла в дермис, то есть появилась, скажем так, не вчера. А теперь вопрос на тысячу крон: что первое приходит тебе в голову, когда ты на нее смотришь?

– Ничего.

– Совсем ничего? Девушка с боксерскими перчатками, вытатуированная на груди? Матросские татуировки на руках? Белый медведь с оскаленными зубами? Точки бродяг на пальце?.. Ну да, для этого ты слишком молода. У парня такие же татуировки, как у Бёрье Стрёма.

– Боксера?

– Именно. Интересно, правда? Стрём жив и здравствует. Я звонил ему. Вообще-то, мы с ним родственники. Его мать кузина моему отцу, вот так.

– Звонил? Разве ты не знаешь, что это дело полиции…

– Его папаша, Раймо Коскела, пропал в шестьдесят втором году, когда Стрёму было одиннадцать лет. И тот подтвердил, что у отца были в точности такие же татуировки, как и у него. Ни в одном интервью, насколько мне известно, он не признавался ни в чем подобном. И вообще, не помню, чтобы в нашей семье об этом когда-нибудь говорили. Притом что их с отцом дела нас, конечно, мало занимали.

Похьянен дернул шеей, как будто только что вынул голову из ведра с ледяной водой. И Ребекка задалась вопросом: от каких мыслей или воспоминаний он отмахнулся?

– Я осмотрел морозильник, в котором он сюда прибыл. – Похьянен снял латексные перчатки и на удивление метким броском отправил в мусорное ведро. – Этому агрегату самое место в антикварном шоу, какие сейчас идут по телевизору. Сделал снимки, отправил хорошей знакомой-криминалисту. И она подтвердила, что да, вполне вероятно, конец пятидесятых – начало шестидесятых годов… И тут мы приближаемся… хррр… хррр… к самому интересному.

Ребекка терпеливо ждала, когда Похьянен прокашляется. Анна Гранлунд у раковины вскинула голову, как почуявший опасность олень.

– Проклятье! – выругался Похьянен и выплюнул мокроту в матерчатый платок, который сунул в карман.

– К самому интересному… – напомнила Ребекка равнодушным тоном, как будто в зале суда помогала свидетелю сформулировать показания.

– Да. – Похьянен вытер лоб тыльной стороной ладони. – Как ты совершенно правильно заметила, ему прострелили грудь. Проблема в том, что это преступление имеет срок давности, и он вышел.

– Какое разочарование для фон Поста. – Ребекка покачала головой. – Он так любит расчлененки в морозильниках… Захватывающее зрелище, что и говорить.

– Зато какая удача для тебя, – подхватил Похьянен. – В кои веки представилась возможность разобраться с убийством без начальства. Просто так, для очистки совести.

– Что? – не поняла Ребекка. – С какой стати мне расследовать преступление пятидесятилетней давности «для очистки совести»? Я не детектив-любитель.

– Ради Стрёма, – объяснил Похьянен. – Он с одиннадцати лет жил без отца. И вдруг тот нашелся – в морозильнике. Каково это, как ты думаешь?

– Ужасно, наверное. – Ребекка переключилась на вежливо-бесстрастный рабочий тон, означавший, что скорее снегопад обрушится на геенну огненную, чем собеседник получит то, о чем просит. – Я не веду частные расследования только ради того, чтобы доставить кому-то душевный покой. Это ты понимаешь?

Чуть заметная улыбка, руки скрещены на груди, голова склонена набок. Со стороны посмотреть – сама доброжелательность. Но с железобетонной начинкой.

Похьянен нахмурился. Он не любил, когда с ним так разговаривают.

– Нет, не понимаю, – ответил он. – Все, что я прошу, это чтобы ты посвятила этому немного свободного времени.

– Свободного времени! – Ребекка холодно рассмеялась. – А что это такое?

– Ну я не знаю. Время, когда детей забирают из детского сада, готовят ужин для семьи…

Глаза Ребекки сделались черными, как торфяные болотца поздней осенью. Губы слегка приоткрылись, когда она втягивала в себя воздух.

Похьянен тут же пожалел о сказанном, но извиняться было не в его правилах. Вместо этого он всего лишь несколько смягчил тон.

– Ты могла бы побеседовать с сестрой владельца морозильной камеры. Сам он здесь, но, боюсь, уже ничего нам не скажет.

Похьянен усмехнулся и кивнул в сторону холодной комнаты, а затем заговорил быстро, словно хотел дистанцироваться от нетактичного намека на ее семейное положение:

– Умер две недели назад, по вполне естественным для старого алкоголика причинам. Аритмия – и под конец остановка сердца. Оно весило полкило, и то, что он дожил до семидесяти двух лет, можно считать маленьким чудом. Сестра пришла на остров на лыжах навестить брата, а тот лежит мертвый. Она же нашла в морозильнике отца Стрёма. Позвонила в полицию, и они на вертолете переправили морозильную камеру со всем содержимым на большую землю. Ну а потом привезли сюда. Сестру зовут Рагнхильд Пеккари, и скоро она опять собирается вернуться на остров. Там как будто осталась какая-то собака, о которой нужно позаботиться. Телефон сестры…

Похьянен смолк, потому что Ребекка уставилась на него как на привидение.

– Рагнхильд Пеккари? – медленно переспросила она. – И как называется остров?

– Ну этого я тебе так сразу не скажу…

– Палосаари? В Курккио? И владельца морозилки, старого алкоголика, зовут Хенри Пеккари?

– Именно. – Похьянен кивнул. – Вы знакомы? Он здесь, у меня. – Он показал через плечо большим пальцем. – Хочешь взглянуть?

Щеки Ребекки вспыхнули.

– Нет. Но Хенри Пеккари – мой дядя. А Рагнхильд – тетя. Почти, потому что мама была в их семье приемным ребенком.

– Что ты такое говоришь? – Похьянен недоверчиво поджал губы. – Тогда у тебя тем более есть все причины…

– Ни малейшего шанса, – отрезала Ребекка. – В аду я видала все семейство Пеккари.

* * *

Похьянен опустился на диван. Ребекка спешно попрощалась и ушла. Он попытался было расспросить о тете, но это было все равно что встать на пути груженной рудой вагонетки.

Странное все-таки совпадение. Хотя… что он знает о родственниках Ребекки по материнской линии? Ничего ровным счетом. Мать погибла – не то несчастный случай, не то самоубийство, – когда Ребекке было двенадцать лет. Вышла на дорогу и встала перед несущимся на нее грузовиком. Получается, есть еще тетя. Но, поскольку мать Ребекки была приемным ребенком, тетя получается не родная, а… как это может называться… приемная? Звучит глупо. А теперь еще вот приемный дядя. Плюс еще один труп в морозильнике.

– Эта жизнь никогда не переставала меня удивлять, – прохрипел Похьянен Анне Гранлунд, разгружавшей посудомоечную машину. – Можете высечь эти слова на моем надгробии.

– Кто здесь заговорил о надгробии? – беспокойно отозвалась Анна.

Но Похьянен уже уснул, свесив подбородок на ключицу. Анна Гранлунд сунула подушку между его плечом и ухом.

Разбудило его чье-то осторожное прикосновение. И это была не Гранлунд, а незнакомая медсестра. Настроение Похьянена сразу упало. Он не любил, когда чужие люди видели его спящим. Хотя ей, конечно, на него наплевать. Женщина была одета в розовые медицинские брюки и рубашку.

«Как жевательная резинка с фруктовым вкусом, – подумал Похьянен. – И все-таки, что случилось?» Он взглянул на часы – четверть восьмого. Жена давно ждет с ужином.

– Вас спрашивали, – заговорила женщина в костюме жевательной резинки. – Я объяснила, что сейчас не лучшее время, но… в общем, Бёрье Стрём интересовался вами на ресепшене. Приехал из самого Эльвбю.

В дверях за ее спиной возникла мужская фигура. Квадратная как шкаф, с длинными руками и кулаками, каждый с хороший березовый трутовик. Волосы светлые, слегка волнистые. Глаза голубые, как лед весной, внешние уголки чуть опущены, отчего лицо выглядит немного печальным. Нос, конечно, сломан – боксер.

Похьянен поднялся на ноги. Провел ладонью по волосам, губам, на случай если в уголках рта выступила слюна, поправил зеленый халат, быстро оглядел его на предмет коньячных пятен.

– Бёрье Стрём, вот как… – Тяжело дыша, протянул гостю руку.

«Жевательная резинка» воспользовалась возможностью и улизнула в коридор.

Осторожно, словно боясь раздавить, Бёрье Стрём пожал ладонь судмедэксперта. Они были ровесниками. Стрёму шестьдесят пять. Похьянен всего на два года старше. Но на вид – на все двадцать.

Он не хотел поднимать тему родства, это вырвалось само собой. То, что они ведь почти кузены.

– Кажется, я уже упоминал об этом по телефону, – виновато добавил Похьянен. – Хотя не один я такой, наверное. Теперь многие спешат записаться к вам в кузены.

– Это так. Время от времени у меня объявляются новые родственники, – признался Бёрье Стрём. – Ну, в общем, после вашего звонка я решил приехать. Взглянуть на него…

– Должен предупредить, это зрелище не из приятных.

– Понимаю. – Боксер кивнул.

– То, что от него осталось, – это не он, можно сказать и так, – пояснил Похьянен.

И тут же мысленно выругался на собственную болтливость.

16 июня 1962 года

День, когда пропал отец Бёрье, в остальных отношениях был самый обычный. Но каждая мелочь намертво врезалась Бёрье в память. Исчезновение отца, словно сигнальная ракета, осветило даже самые незначительные события.

Бёрье проснулся рано, в самом начале восьмого, несмотря на воскресенье. Прошмыгнул на кухню, намазал, как смог, два бутерброда. Масло из холодильника было твердым и крошилось. Мама еще спала.

Сегодня его заберет папа, и они проведут вместе неделю. Весь день Бёрье просидел дома. Смотрел на часы, но стрелки почти не двигались. Друзья звонили в дверь и спрашивали, выйдет ли он, но Бёрье к ним не хотелось.

Мать разгадывала кроссворд за столом на кухне. Она вымыла волосы и накрутила их на бигуди. Закурив, спросила, не поднимая головы от газеты:

– Почему бы тебе не побегать с ними? Он не придет раньше вечера. – И добавила, как будто для себя самой: – Или не придет вообще. Он ведь должен мне денег.

Но ему ничего не хотелось, кроме как дожидаться отца. Бёрье сидел на своей кровати, обложившись детскими журналами – «Скружд Макдак», «Фантомас» и иллюстрированная классика. Но сосредоточиться на чтении не получалось. Бёрье думал об отце и предстоящей неделе. Старался не забывать переворачивать страницы, потому что мама могла наблюдать за ним краем глаза.

В обычный день Бёрье просто встал бы и закрыл дверь. Тем более что мама никак не хотела понять, что ему давно уже не пять лет, когда «пойти побегать» было всем, что нужно в жизни. Но злить ее сейчас – плохая идея. Поэтому сидеть и не умничать – единственное, что оставалось Бёрье.

– Представляю, как вы повеселитесь вдвоем, – сказала мама, выставляя на обед остатки роскошного субботнего ужина – запеканку и прочее.

Бёрье не смог ответить с набитым едой ртом. Пожал плечами – мол, не знаю. Что будет, то будет.

Они делают вид, что вполне справляются одни, Бёрье и мать. Что отец ничего не значит. Поэтому для Бёрье так важно не показывать радости, разве что совсем ненадолго. Иначе мать может вдруг загасить сигарету, положить руку на лоб Бёрье и объявить, что у него жар. А когда придет отец, встанет в дверях со скрещенными на груди руками, и тогда ничего не будет.

Но мать покупается на его уловку. Вдруг становится веселой, включает радио «Норд» и моет посуду, подпевая. Потом уходит к соседке, и, пока ее нет, Бёрье успевает тысячу раз выглянуть во двор.

День идет своим чередом. Мать возвращается и моет жалюзи, не переодеваясь в рабочее платье. А Бёрье получает на ужин мороженое и взбитые сливки с сухофруктами. Наконец, без двенадцати минут семь, в дверь звонят.

На пороге стоит отец.

Бёрье не смеет поднять на него глаз, забывает, что надо дышать. Отец такой большой, высокий и широкоплечий. Тонкий в талии. Ткань рубашки натянулась на мускулистых руках. Ему едва хватает места в прихожей между зеркалом и вешалкой.

Он ждет, и лишь после приглашающего кивка матери на полшага продвигается вглубь дома. Отец загорелый, хотя сейчас только начало лета. Волосы светлые, почти белые, и очень коротко стрижены. Ровные белые зубы и голубые глаза. Нос кривой, потому что отец – боксер. Одно ухо немного оттопырено, но нисколько не портит общего впечатления.

«Типичный финн, – так мама говорила об отце подругам. – Где были мои глаза? Моргнуть не успела, как забеременела».

Но Бёрье видит, как вспыхнули ее щеки. Мать цепляет его рюкзак большим и указательным пальцами. Протягивает отцу.

– И это тоже? – Он кивает на бумажные пакеты из «Консума» с восьмеркой на боку в руках Бёрье. – Я на мотоцикле. – И озадаченно гладит подбородок.

Мать закатывает глаза так, что голова описывает полукруг по направлению к потолку. Но локоны остаются неподвижными. Покрытая лаком прическа – что-то вроде шлема.

– Значит, я все перепаковываю. – Мать подхватывает пакеты. – Думаешь, он не будет переодеваться всю неделю?

– Всё в порядке, мама, – вмешивается Бёрье в разговор родителей. – Мне не нужно так много. Лето все-таки.

Мать исчезает на кухне. Отец и сын слышат, как она расстегивает «молнию» на рюкзаке, сердито шелестит пакетами и кричит:

– Ты должен мне денег. Когда думаешь расплатиться?

Она злится. Бёрье становится не по себе, но отец улыбается и подмигивает ему. И Бёрье улыбается в ответ так, что кожа на лице натягивается, а в ладонях покалывает, как будто он держит холодную бутылку с лимонадом.

* * *

Во дворе мальчишки собрались вокруг отцовского мотоцикла. Бёрье чувствует на себе завистливые взгляды. Надевает кожаную куртку и шлем, которые отец привез специально для него. Но мальчишкам уже не до Бёрье, – разинув рты, слушают про отцовский BSA Golden Flash 650, модель 1956 года.

Бёрье живет один с матерью. Обычно это он с завистью в груди наблюдает, как чужие отцы пакуют машины для поездки куда-нибудь в Турнедален всей семьей. Или на снегоходе чистят снег перед воротами, или смазывают сыновьям лыжи. Но сейчас тот редкий момент, когда на всей улице нет ни одного мальчишки, который не пожелал бы оказаться на месте Бёрье. И все отец!

– Покажите свои татуировки, – просит один из самых маленьких.

Отец смеется и спрашивает, какую именно из них он хотел бы видеть.

– Тетю, – отвечает малыш.

Отец распахивает рубаху и показывает обнаженную девушку посреди ринга с огромными боксерскими перчатками, которые висят у нее на шее, закрывая грудь.

Дальше вопросы сыплются как из мешка. Было ли ему больно? В каком возрасте отец сделал первую татуировку? Сколько их у него? Самые смелые трогают пальцем, как будто хотят убедиться, что рисунок не сотрется.

– Больно, – серьезно отвечает отец. – Татуировки носят только моряки и бродяги. Если хотите работать на шахте, даже не вздумайте травить себя этой дрянью.

Но они не хотят работать на шахте, как их отцы. Они будут носить татуировки, боксировать и разъезжать на мотоциклах.

* * *

И вот Бёрье с отцом летят по проселочной дороге, так что ветер свистит в ушах. Бёрье, с рюкзаком за спиной, обнимает отца за талию. Отцовский рюкзак висит на животе. Мимо проносятся хутора, леса и луга с серебристо-серыми амбарами. Отец останавливается, чтобы пропустить коров, возвращающихся домой из леса. Коровы запрудили всю дорогу, объехать их невозможно. Бёрье навсегда запомнит беззвучные колокольчики на их шеях, нетерпеливое мычание в предвкушении вечерней дойки, тяжелые потрескавшиеся вымена – как мешки на животах.

Отныне он обречен помнить ласточек, добывающих в воздухе корм для своих птенцов. И горящие в закатном солнце телефонные провода. И реку, ту самую, что все время течет вдоль дороги.

В Юносуандо они переезжают мост и сворачивают в Курккио. За спиной столбом стоит пыль. Последний отрезок пути под колесами – лесная дорога. Открытая песчаная почва, будто едешь по опилкам. Вот, наконец, и дом с жестяной крышей. Ключ в консервной банке за дворовым туалетом.

– Нужно сделать новую лестницу перед дверью и покрасить дровяной сарай, – говорит отец. – У меня одного это заняло бы целую неделю, но вдвоем мы управимся в два счета, верно?

Бёрье кивает.

– Есть хочешь?

Бёрье трясет головой, потому что не осмеливается заговорить. Все это настолько странно, что, кажется, он вот-вот заплачет. Не потому, что плохо, а от огромного чувства, которое не в силах объяснить.

Бёрье внимательно оглядывается. Солнце вот-вот скроется в тихой реке. На берегу возле леса лежит перевернутая вверх дном лодка. Причальный мостик поднят – знак того, что лето только началось.

– Пойдем рыбачить, – предлагает отец и показывает на воду: – Смотри, как играет.

Бёрье видит на воде расходящиеся круги, как от брошенного камня.

В лодку набралось немного воды, но это не опасно. Рыбачат в тишине. Все, что слышно, – осторожные, приглушенные звуки. Свист лески, плеск поплавка, приглушенное жужжание спиннинга, когда крутишь ручку. Вон нырнул какой-то зверек – похоже, полевка. Пронзительно закричала птица.

– Канюк, – говорит отец.

Весь улов – два окуня и форель. У отца в рюкзаке соль и упаковка простокваши. Они разводят костер на берегу. Жарят рыбу и едят руками. Простоквашу разливают в пластиковые стаканы. Отец топит баню. Пока она разогревается, можно подремать у костра.

Потом они парятся. Бёрье сидит на нижнем ярусе, отец наверху. Охлаждаются в реке. Бёрье хорошо ныряет и может долго плавать под водой.

– Ninku saukko, – говорит отец и переводит на шведский: – Как выдра.

* * *

Потом они боксируют на берегу. Бёрье давно пора спать, но это не имеет никакого значения. Ночи светлые, и отец сказал, что на этой неделе они будут спать, только когда устанут.

Отец – хороший боксер, но удар в глаз поставил крест на его спортивной карьере.

– Правый хук, – учит он Бёрье, – ты должен быть к нему готов. Иначе у тебя нет шансов.

И выставляет большие ладони, чтобы Бёрье в них бил.

– Джеб в голову, – говорит отец. – Противник выходит из гарда[13], и ты наносишь удар прямо ему по корпусу. Второй удар всегда опаснее, потому что застает врасплох. Дыши. Если не будешь дышать как следует, быстро устанешь. В кровь должен поступать кислород… И гард, помни про гард… Постой, что ты делаешь?.. Джеб – и удар в нижнее ребро. Вот… Молодец… Отлично!

– Давай еще! – кричит Бёрье, когда отец спрашивает, не устал ли он и не пора ли в самом деле идти спать.

Они отрабатывают уходы от ударов. Быстрый поворот головы – вправо-влево.

– Гард! – кричит отец.

И вдруг хватает Бёрье за руку – несильно, только чтобы остановить.

– Слышишь? – спрашивает он и показывает в сторону леса.

Там как будто тарахтит мотор. Звук быстро приближается.

Бёрье смотрит отцу в лицо и чувствует поднимающуюся откуда-то изнутри волну страха.

Отец переворачивает лодку.

– Сюда, – шепотом приказывает он. – Лезь – быстро. Лежи, и чтоб ни звука, слышишь? Даже двинуться не смей, пока я не приду и не скажу, что пора. Кивни, чтобы я знал, что ты меня понял.

Бёрье кивает и делает, как ему велели. Отец куда-то уходит.

Бёрье прислушивается. К дому как будто подъехала машина. Она остановилась, но мотор работает. Еще голоса – но слов Бёрье не разбирает. Только шаги. Как будто кто-то обходит вокруг дома, поднимается на крыльцо и спускается через некоторое время. Идет к реке. Останавливается возле лодки, под которой лежит Бёрье. Ботинки – чужие, не отцовские. Так близко, что Бёрье мог бы коснуться их, протянув руку.

Он лежит на спине. Беззвучно просовывает ноги под скамью, где уключины для весел. Руками цепляется за внутреннюю поверхность носовой части. Приподнимается, упираясь руками. Выпрямляет спину. Дрожит от напряжения.

Большие ладони касаются земли, и мужчина заглядывает под лодку. Бёрье дышит короткими, беззвучными толчками. Мужчина встает и уходит. Шаги стихают в направлении дома. Бёрье опускается на землю, но удар получается таким мягким, что почти ничего не слышно, – кроме разве сердца.

Машина уезжает. Бёрье хочется немедленно вылезти, потому что, похоже, все комары в округе отыскали его убежище. И будто специально кусают в те места, где сильнее всего чешется, – вокруг лодыжек, в ступни и на внешней поверхности рук.

Отец не велел вылезать из-под лодки без его разрешения, но уж очень задерживается. Бёрье ждет. Отец, конечно, скоро придет, и перед тем как уснуть, Бёрье будет лежать на его руке. Они зажгут камин, и отец расскажет о поединке Инго и Флойда[14] на чемпионате мира. Откомментирует по памяти, как будто все происходит у него перед глазами.

Но где же он? Почему так долго? Может, варит кофе на кухне? Забыл, что Бёрье не смеет шевельнуться под лодкой без его приказа?

Наконец мальчик вылезает. Вслушивается – в воздухе висит тонкий комариный звук да тихо плещет река. Отца нигде не видно – ни в избе, ни в бане, ни в туалете.

Бёрье бегает по двору. Наконец решается позвать:

– Папа!

По-шведски и по-фински.

Нет ответа в белой ночи. Где-то у воды хлопает крыльями птица. Много лет спустя он поймет, что в этой точке жизнь разделилась на два русла. И какая-то часть Бёрье так и осталась там, на берегу, звать отца.

* * *

Судмедэксперт Ларс Похьянен первым вошел в прозекторскую и опустился на свой табурет с колесиками, оставив Бёрье Стрёма стоять у стола, на котором лежали останки его отца. Бёрье внимательно рассматривал татуировки. Отступил на шаг. Задышал в рукав куртки.

– Боже… – Сглотнул. – Вы здесь, наверное, и не к такому привыкли?

Похьянен прокашлялся.

– Да, я здесь всего и насмотрелся, и нанюхался.

– Грудь прострелена, – тихо заметил Бёрье Стрём. – Но чем он занимался? Что говорит полиция?

– Полиция? – переспросил Похьянен. – Ничего не говорит. Убийство имеет срок давности.

Бёрье Стрём почесал кулаком голову – как медведь.

– Срок давности? Я туговато соображаю… неудивительно после стольких ударов по голове… но я не знал, что для убийств предусмотрены сроки давности.

Лицо Похьянена сжалось, так что он стал похож на лемминга.

– Вы правы, но только в отношении убийств, совершенных после тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Закон вышел шесть лет назад, в две тысячи десятом году, чтобы отменить срок давности для убийства Пальме. В отношении преступлений, совершенных до тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, все осталось по-старому.

– Понимаю. – Стрём криво улыбнулся. – Жаль, что отец не был премьер-министром.

Похьянен подкатил к скамье с одеждой покойного, взял из кучи рубаху.

– Узнаёте?

Несколько секунд Бёрье Стрём смотрел на рубаху в сине-белую клетку.

– Да, это его.

Голос сорвался. В лице что-то дрогнуло.

Похьянен ждал. Неужели все-таки разрыдается? Сам он был не из тех, у кого глаза на мокром месте. Разве что когда смотрел по телевизору передачи о прошлых спортивных достижениях или об американцах, искавших в Швеции свои корни.

Он хотел было похлопать Бёрье Стрёма по плечу, но вовремя сунул руки в карманы. Сжал кулаки и продолжал сжимать, как учил Ребекку. Похьянен видел, как Бёрье Стрём сопротивляется самому себе. Как приподнимает сжатые кулаки, словно чтобы защитить голову, торс. Ну или сердце, если уж на то пошло.

Гард бессилен против такого рода ударов, потому что противник внутри.

– Не спешите. – Похьянен сделал движение встать. – Я буду там, – показал на дверь комнаты отдыха.

Но Бёрье поднялся и покачал головой.

– Я в порядке. Просто нужно время свыкнуться с этим. Что ломать голову бесполезно и я все равно ничего не узнаю.

Похьянен открыл было рот, но снова захлопнул. Профессиональный опыт научил его не давать пустых обещаний.

– Вернетесь в Эльвбю? – спросил он. – Прямо сейчас?

– Задержусь здесь на некоторое время. Думаю, нужно все-таки организовать похороны.

Он поблагодарил Похьянена за уделенное время и вышел. Похьянен остался один на один с мертвецом.

Судмедэксперты не сентиментальны. Жаль людей, конечно, но человек человеку волк. И те, кто попадал Похьянену на стол, были тому самыми красноречивыми свидетелями. Расчлененные женщины и дети. Юные самоубийцы. Жертвы дорожных происшествий. Убийства, увечья, несчастные случаи – Похьянен уже не помнил, как она ощущается, скорбь. Сумел выработать к ней стойкий профессиональный иммунитет, который его жена принимала за цинизм. Только это и позволяло работать.

– Иначе как бы я все это выдержал? – оправдывался Похьянен перед трупом на стальном столе. – Если хочешь делать свое дело, нужно уметь держать дистанцию.

В то же время он знал, что какую-то частичку его покойник заберет с собой в могилу. И что выбери он, Похьянен, в жизни другую стезю, наверняка стал бы лучшим отцом и супругом.

– Самым обыкновенным хирургом. – Он прокашлялся. – Ну или не знаю… отоларингологом, что штампуют кохлеарные имплантаты на конвейере… Почему бы и нет?

Похьянен не имел привычки разговаривать с мертвецами, но здесь был особый случай. Он чувствовал злобу, с которой не мог совладать. На Швецию за то, что так обошлась с Бёрье после поединка в Катскилл-Маунтинс. И на собственных родственников за их отношение к Бёрье Стрёму, когда тот был самым обыкновенным парнем и еще не успел сделать блестящую боксерскую карьеру.

– Все, включая моего отца, – жаловался Похьянен покойнику. – Да и сам я, если уж на то пошло. Так что мешает мне, в таком случае, наплевать на срок давности? Помочь человеку – один раз, в виде исключения? Ничто не мешает. Мне ведь и самому недолго осталось.

* * *

Ребекка Мартинссон остановила машину возле своего дома. Выключила мотор, но продолжала сидеть, как будто не находила в себе сил подняться с места.

«Как я могла так устать? – спросила она себя. – Мне нужно провериться у врача. Зима, слава богу, закончилась. Некоторое время можно отдохнуть от уборки снега».

Снуррис в клетке поднялся на лапы. Захотел наружу – покружить по двору, ткнувшись носом в собственный зад. Ребекка подняла равнодушные глаза на дом, и он ответил ей таким же взглядом. Надо бы позвонить кому-нибудь насчет крыши, но не сегодня.

Итак, тетя Рагнхильд, мамина сводная сестра. И тетин брат Хенри, который умер на острове. И труп отца Бёрье Стрёма в морозильнике Хенри. Есть еще один брат, Улле Пеккари. Давно на пенсии, но активно заправляет семейным бизнесом. Вместе с сыном.

Маму удочерили, когда ей было три года. Ребекка ничего не знала о своей биологической бабушке. На ее вопросы мать отвечала: «Я тоже о ней ничего не знаю».

Бабушка и сама была почти ребенком, когда родила маму. Оставила ее на попечение Пеккари и укатила обратно в Сондакюля. Пеккари стали ее единственной семьей, но и с ними она не нашла контакт. Бросила Ребекку на отца, когда той было семь лет. Через год папа умер. Ребекку воспитывала бабушка по отцу. А еще через четыре года маму переехал грузовик.

С тех пор осталась одна бабушка и еще Сиввинг – вот и вся семья Ребекки.

А теперь снова Пеккари… Ребекка смутно помнила, как Сиввинг говорил бабушке, что Пеккари должны больше помогать ей с Ребеккой. Брать ее на лыжные прогулки, к примеру. Или купить новый велосипед.

– Ни за что, – отвечала бабушка. – Не нужна мне их помощь. Они вышвырнули Вирпи, когда той было всего четырнадцать.

С другой стороны, бабушка ни разу не говорила о маме. Запретная тема – Ребекка рано это усвоила. Вопросы о маме или папе как будто смущали бабушку, и она отворачивала лицо. Любила ли мама кровяную запеканку? Какие цветы ей нравились? Ничего этого Ребекка до сих пор не знала.

– Где они познакомились, тебя интересует? На танцах… да, как будто на танцах.

Когда же Ребекка собралась на юридический, одна из деревенских кумушек съязвила, что давно приметила, что Ребекка – вылитая Вирпи. Большего она не сказала, но Ребекка поняла мысль. Вирпи считалась женщиной со странностями, и Ребекка якобы пошла в нее.

Кое-кому в деревне не верилось, что дочь Микко станет адвокатом. Для этого у семьи был слишком низкий статус. Микко со своей «фирмой» еле сводил концы с концами. Он и слова не мог сказать поперек, когда Ребекку дразнили другие деревенские дети. Почему – это она поняла позже. Родители этих детей дразнили Микко, и теперь все шло по второму кругу. Как на карусели, которой положено крутиться.

И вот много лет спустя она вернулась сюда в своем дорогом пальто и сапогах… Ох уж это пальто от «Тайгер», напрочь разрушило их представление о мироустройстве!

Стокгольмская жизнь стала для нее чем-то вроде тюрьмы. Ребекка работала, работала и работала – пока почти полностью в этом не потерялась. И каждое лето наведывалась сюда. И на Рождество на несколько дней, теперь уже в пальто от «Прада».

Наконец, на похороны бабушки.

Она могла бы до сих пор жить там. Топтаться по дорогим коврам адвокатского бюро в еще более дорогой обуви. Клевать носом перед безмозглыми сериалами во все более дорогих квартирах. Но когда переехала из Стокгольма в опустевший бабушкин дом, это ощущалось как освобождение. Адвокатская карьера – что-то вроде капкана на лис. Вечные переработки. Клиенты, для которых деньги – и мораль, и жизненные принципы. Ребекке удалось вырваться – пусть израненной, зато живой. Найти дорогу к своему очагу на южном склоне холма, со старыми вещами, напоминавшими о жизни здесь с бабушкой, домоткаными гардинами, крашеной мебелью и комнатными цветами, о которых соседи вспоминали, что и сами когда-то получили от бабушки черенок.

И вот сейчас, похоже, Ребекка снова угодила в капкан. Работает как сумасшедшая, и за что? За жалкую часть своей стокгольмской зарплаты.

А теперь еще этот фон Пост…

– Черт с ним! – выругалась Ребекка вслух, не особенно задумываясь, к кому обращена эта реплика.

И в этот момент в боковое стекло постучали.

Сиввинг.

– Все мечтаешь? – спросил он, когда Ребекка открыла дверцу.

Солнце почти зашло. Щебетали птицы. С крыш капало.

– Весенний упадок сил, – объяснила Ребекка.

– Понятно… Разомлела, значит, на солнышке.

Ребекка выпустила Снурриса, который тут же принялся задирать Беллу, собаку Сиввинга. Малыш прыгал вокруг нее, поднимал зад и так ожесточенно мотал хвостом, что Сиввинг расхохотался.

«Ну, давай же!» – говорили веселые щенячьи глаза.

Но Белла на него даже не смотрела. В пасти она держала лувикковую варежку[15].

– Она сводит меня с ума. – Влюбленные глаза Сиввинга не давали усомниться в правильности выбора слов. – Сначала вообразила, что беременна, а теперь вот усыновила эту варежку. Всю ночь с ней возится – скулит, укладывает спать… Я глаз не могу сомкнуть вот уже неделю. Не возьмешь ее себе на пару дней? Хочешь укропного мяса? – Сиввинг приглашающее помахал пластиковой банкой. – Все, что нам нужно, – сварить картошки… Слушай, ты уже прошла техосмотр?

– Пройду обязательно, – пообещала Ребекка и поняла, что уснула бы на месте, имей она возможность упасть на кровать.

– Что с тобой? – забеспокоился Сиввинг.

– У меня был необычный день на работе.

– Видела Кристера?

– Что? Нет… в любом случае с Кристером это никак не связано.

Но Ребекке вдруг вспомнилось, как смотрел Кристер в ее окно.

– Ну хорошо, расскажешь за обедом. У тебя есть картошка или мне своей захватить?

* * *

Они разогрели укропное мясо и сварили картошку. Окна на кухне запотели. А потом Ребекка рассказала Сиввингу о Хенри Пеккари, который умер на острове Палосаари, и об останках отца Бёрье Стрёма, обнаруженных в морозильнике.

Довольные, наигравшиеся собаки растянулись под столом. Они тоже получили укропного мяса в качестве добавки к сухому корму. Белла подтолкнула варежку к животу и зарычала на щенка, чтобы держался подальше.

– С шестьдесят второго года… – задумчиво повторил Сиввинг, ковыряя в зубах ногтем. – Ты уже говорила с Рагнхильд Пеккари и Улле?

– У этого убийства истек срок давности. И потом, они ведь мне никто, если по-настоящему… Ты ведь знаешь, что мы с Пеккари никогда…

Ребекка пожала плечами, не закончив фразы. Вдруг собаки вскочили и залаяли. Во двор въехала машина.

– Кто это? – удивился Сиввинг, и Ребекка посмотрела в окно.

К дому приближался только что вышедший из такси судмедэксперт Ларс Похьянен.

– Похьянен, – простонала Ребекка. – Приехал меня уговаривать.

* * *

Похьянен с благодарностью принял приглашение поужинать и перемешал мясо с картошкой в своей тарелке в однородное пюре.

– Я никогда ни о чем не просил тебя, Мартинссон, – начал он и с удовольствием положил ноги на щенка, который улегся как раз под его стулом, – но ты должна оказать мне эту услугу… В этом доме совсем нечего выпить?

Ребекка достала водку, и они выпили по две рюмки.

– Мне рано вставать, – сказал Ребекка. – Многое изменилось с тех пор, как Бьёрнфут уехал.

Она посмотрела на часы, но мужчины ее как будто не слышали. Им было хорошо здесь, на кухне, и они никуда не торопились. Знай наполняли рюмки друг друга. Когда бутылка опустела, Сиввинг, никого ни о чем не спрашивая, достал новую. Откинулся на спинку, так что плетеный стул затрещал.

– Бёрье Стрём, – начал он. – Его золото на чемпионате шестьдесят восьмого года вошло в историю. Это было больше, чем просто золото, вот что я вам скажу.

– Согласен. – Похьянен кивнул. – Противники падали, как кегли. А ведь Бёрье был еще юниор.

– Но после чемпионата в Катскилл-Маунтинс…

Сиввинг покачал головой; Похьянен тоже – и прищелкнул языком.

Но что случилось после чемпионата в Катскилл-Маунтинс, Ребекка так и не узнала. Честно говоря, она не слишком к этому стремилась, потому что страшно хотела спать.

– Бёрье Стрём заслуживал и заслуживает лучшего, – подхватил Сиввинг. – По крайней мере, мы можем попытаться выяснить, что случилось с его отцом.

«Мы? – повторила про себя Ребекка. – Кто это «мы»?

– Ребекка, – продолжал Сиввинг, теперь уже почти умоляющим тоном. – Ты не хочешь нам в этом помочь?

– Ты, кажется, хотел оставить на меня собаку? – напомнила Ребекка. – И то, и другое я не потяну.

– Уфф… – Сиввинг широким жестом призвал Ребекку забыть о собаке, после чего в очередной раз наполнил рюмки, свою и Похьянена. – Собак я беру на себя. А ты возьмешь труп из морозильника.

– Тебе лучше найти кого-нибудь другого, – обратилась Ребекка к Похьянену. – Я ведь даже не полицейский.

Эксперт издал смешок. И это прозвучало, как будто встряхнули пакет с пустыми консервными банками.

– Кого я могу найти?

– Ну… я не знаю.

Ребекка уже убирала со стола. Она не понаслышке знала истинное положение вещей. Похьянен пользовался авторитетом среди полицейских, но особенно любим не был. Его раздражало их поведение на месте преступления. Слава богу, отпечатки пальцев полицейских и образцы их ДНК есть в базах. Эту мысль Похьянен часто повторял в зале суда. Уму непостижимо стремление коллег в форме замарать всех и вся на месте преступления, включая жертву.

Полицейские мстили Похьянену, отпуская за его спиной шутки вроде той, что судмедэксперта бывает трудно отличить от мертвецов, которые попадают к нему на стол. Что, если в один прекрасный день Анна Гранлунд по ошибке распилит его череп? Между собой они называли Похьянена Горлумом. «Горлум считает, что смерть наступила мгновенно», – примерно так это могло звучать.

– Прокурор ведет частное расследование в свободное от работы время. Представляешь себе, как это выглядит со стороны?

– Плевать я хотел на то, как это выглядит. – Голос Похьянена дрогнул. – Я прошу тебя, Мартинссон, потому что сам я этого не потяну. Ты должна мне помочь, это последняя просьба умирающего.

Похьянен постучал указательным пальцем по столу, как будто его желание лежало здесь, перед ее глазами. В голосе совершенно не чувствовалось обычной ворчливости.

Щенок поднялся и положил голову на колени Похьянену.

– Давай начистоту, – сказала Ребекка. – Почему это для тебя так важно?

Похьянен медленно вдохнул, как будто взял разбег. Похоже, ответ залегал глубоко внутри.

– Грехи отцов. Ты ведь читала об этом в Писании, верно? Я должен этому человеку, понимаешь? И надеюсь расплатиться с ним, хотя бы отчасти, если хоть чем-то попытаюсь помочь. – Он откашлялся. – Облегчи мою ношу. Ты можешь, Мартинссон. Сделай это, перед тем как я отправлюсь в последний путь.

– Ну вот, ты меня уже обязываешь. – Ребекка чуть заметно улыбнулась.

– Неужели? – прошептал Похьянен. – Буду рад, если мне это удастся.

Он исчез под столом, чтобы почесать за ухом у Снурриса, который принялся колотить по полу лапой в отчаянной попытке сделать почесывание еще более приятным.

Сиввинг посмотрел на Ребекку через стол. «Хватит уже его мучить», – говорил его взгляд.

– Мне пора. – Похьянен поднялся на нетвердые ноги. – Такси вызовешь?

– Договорились, – отозвалась Ребекка. – А завтра позвоню Свену-Эрику Стольнаке. Он, как я слышала, заскучал без работы.

– Сделай это ради меня, – повторил Похьянен, не прерывая утомительной процедуры одевания – руки должны попасть в рукава, шарф – обмотаться вокруг шеи. – Буду тебе благодарен. Но приготовься к тому, что господина Стольнаке придется уговаривать. Он, говорят, не очень-то любит ездить в город. Не выдерживает всей этой суматохи с перемещением.

– Они уже полгорода перекопали, – подхватил Сиввинг. – Как будто совет коммуны зарыл клад и не помнит где. Возьми с собой Бёрье Стрёма, Ребекка, и вместе поезжайте к Свемпе[16]. Кто посмеет отказать Стрёммену?

Оставшись наконец одна на кухне, Ребекка опять вспомнила о Кристере. Они часто ужинали втроем – Сиввинг, она и Кристер. Налила себе водки и, пока разбиралась с посудой, незаметно прикончила всю бутылку.

Она вспомнила и об Анне-Марии тоже, о том, что они почти сдружились. Но Мелле следовало бы осознать, что это ее никуда не годное фото сделало невозможным судебное преследование мошенников. «Вместо этого она принялась говорить гадости коллегам за моей спиной», – подумала Ребекка.

Хотя у Меллы ведь на уме только семья и работа, на большее ее не хватает. И как только Ребекка представила себе большую семью Меллы и ее захламленную кухню, мысли тотчас же обратились к Маркусу, приемному сыну Кристера.

Ребекка наконец закончила с посудой и ушла в спальню.

Щенок уже развалился на ее кровати и, похоже, преследовал во сне все мировое зло. Глухо зарычал, когда Ребекка осторожно придвинула его к себе.

* * *

Рагнхильд Пеккари заперла за собой дверь и вошла в прихожую. Вчера утром она думала, что запирает квартиру в последний раз в жизни, – и вот вернулась… Но хорошо знакомые вещи стали чужими. Сколько раз Рагнхильд переступала этот порог, оглядывала из прихожей гостиную, спинку дивана, цветы на подоконниках, дверь на балкон? Сколько раз разувалась на этом самом коврике, держась за дверной косяк?

Все это ей больше не принадлежало. Нити, связывавшие ее с этой квартирой, оказались перерезаны. Теперь они чужие друг другу. Здесь все умерло, как это бывает в домах, где подолгу никто не живет.

Рагнхильд посмотрелась в зеркало в прихожей. Этот странный день завершился беседой с полицейским по имени Фред Ульссон. Ей удалось с трудом изложить ход событий.

– То есть вы не стали звонить ни в полицию, ни в «Скорую», ни в похоронное бюро? – переспросил Фред Ульссон. – Вместо этого вы бросились искать собаку? А когда открыли морозильник, чтобы достать для нее еды, нашли труп?

Он поинтересовался, не нужна ли ей помощь психолога. Рагнхильд отказалась.

Ее принимают за сумасшедшую, и это понятно. Рагнхильд скинула ботинки и повесила куртку. Но что, если она и вправду не в себе? Ведь люди с нарушенной психикой обычно не осознают свою болезнь…

Она чувствовала себя взломщицей, когда в туалете чистила зубы чьей-то голубой щеткой. Потом стояла в дверях спальни и смотрела на кровать, уснуть на которой казалось немыслимым. И все-таки легла на покрывало. Накрылась пледом и уставилась в потолок.

В мыслях вернулась на остров. В дом, к собаке по кличке Вилла, которая была ее, а потом пропала. Рагнхильд не хотела препятствовать своим мыслям. Пусть летят куда хотят, какая разница?

А потом вспомнила настоящую Виллу, из детства.

Еще совсем маленькой Рагнхильд любила лежать в санях, зарывшись в сено, которое мать привозила лошадям из амбара. С какой-нибудь потрепанной книжкой и пакетом изюма, если уж совсем повезет. Там она читала, прислушиваясь к звукам в хлеву. Коровы гремели цепями, когда двигались. Откуда ни возьмись появлялась Вилла и ложилась рядом. Там они и дремали вместе на солнышке.

А потом, незаметно для себя, Рагнхильд уснула.

Среда, 27 апреля

С утра Ребекка успела отправить в судопроизводство двадцать три дела, а после обеда поехала в отель «Феррум» забрать Бёрье Стрёма.

Они почти не разговаривали. Пожали друг другу руки, что совсем не обязательно, когда встречаются два уроженца Норрботтена. Но Бёрье, конечно, привык к рукопожатиям за долгую боксерскую карьеру. Как и Ребекка – за годы работы в адвокатском бюро. Поцелуи в щечку тоже не прижились – так легко ткнуться не туда, толкнуть человека, притом что никогда не знаешь, сколько раз чмокнуть – один, два или три.

Но в детстве Ребекки рук не пожимали. Приветствовали друг друга кивком, финским terve, шведским hej; наконец, лестадианским jumalan terve[17] – пожеланием божьего мира.

Все это Ребекка когда-то пыталась донести до Монса.

– Рукопожатия – это не наше, – как-то сказала ему она. – Это шведы нас к ним приучили.

– Бедные вы, бедные… – Монс сочувственно покачал головой.

Тут Ребекка замолчала, и он, заметив ее неловкость, пустился в воспоминания о своем детстве и том, как его тогда учили вежливости. Холодный отцовский взгляд поверх фамильного серебра и льняных салфеток. Не поклонился гостям – получи по затылку. Поставил локти на стол – отец незаметно подойдет сзади и ударит так, что локоть впечатается в столешницу. Так оно было тогда… И все-таки хоть какие-то нормы приличия общению не помеха – в качестве социальной смазки.

– Я ни на что не намекаю, – подвел итог Монс, – но есть разница между культурной самобытностью и недостатком воспитания.

– То есть мне не хватает воспитания, ты хочешь сказать?

В тот раз они поругались. Ребекка убеждала Монса, что в доме ее бабушки в Курравааре были приняты вполне определенные нормы поведения.

«С Монсом пора расстаться», – подумала она. И вовсе не потому, что вдруг назрела такая необходимость. Просто они все реже общались. И почти ничего не говорили друг другу при встрече. Похоже, у него и без нее было с кем отвести душу…

Бёрье восхищенно хмыкнул, прервав ее тягостные воспоминания. Они выехали на Никкалоуктавеген, к сверкающим вершинам Кебнекайсе на фоне безоблачного голубого неба. И Ребекка притормозила, пропуская северных оленей, которые, конечно, никуда не спешили.

Бёрье достал мобильник и сделал несколько снимков.

– Ничего не поделаешь, – сказал он, – мы приближаемся к красивейшему месту на планете.

«Это так», – молча согласилась Ребекка. Сердце дрогнуло от внезапной тоски. Последний раз она ездила в горы с Кристером. Они жили в зимних палатках, вместе с собаками.

Ребекка покосилась на руку Бёрье, державшую телефон. Три зелено-голубые точки – татуировка бродяги. Он тут же заметил ее внимание. Боксер – приноровился ловить взгляды противников.

– Моя первая, – объяснил Бёрье. – Приятель сделал, простой иголкой и чернилами из шариковой ручки. Мать была вне себя.

Июль 1962 года

Вот уже две недели прошло с тех пор, как пропал отец и Бёрье звал его на острове.

Вернувшись домой, он застал мать на кухне с полицейским.

– Ты? – спросила она.

Голос деланый – не ее. Мать обращается к Бёрье, но имеет в виду другого. У нее совсем другой тон, когда они наедине.

Полицейский задает Бёрье вопросы об отце, но все время смотрит на мать. И Бёрье рассказывает. Собственно, история выходит короткая. Папа велел ему спрятаться. Подъехала машина. Кто-то подошел к перевернутой лодке, под которой лежал Бёрье. А потом этот человек тоже исчез. Машина уехала. Когда Бёрье вылез из укрытия, папы не было. Он искал, звал. Дошел до ближайшего хутора, постучался. Позвонил маме.

– Ты слышал голоса?

– Нет, или да, но только издалека и не очень отчетливо.

– То есть слов не разобрал… А сколько их было, не знаешь?

Бёрье трясет головой.

– Я могу идти?

Он может.

Бёрье берет руку полицейского и чуть склоняет голову, потому что так нравится маме, особенно когда она использует этот голос. Потом он сидит на кровати в своей комнате с «Утиными историями». Забавно, но фамилия полицейского Фьедер[18], почти как диснеевский персонаж. Через закрытую дверь Бёрье слышит, как мать предлагает Фьедеру кофе. У того очень мало времени, но да, чашечку, пожалуй, можно.

Мать понижает голос, и Бёрье встает с кровати, прижимает ухо к замочной скважине.

– Он выгораживает отца, – говорит она. – Вот, пожалуйста… с сахаром… Отец – финн, этим все сказано. Вечные пьянки. Приехали приятели и увезли его с острова. Ну а потом… свалился в озеро или уехал домой, в Финляндию. Вот увидите, еще объявится по осени. Конечно, мне не следовало отпускать с ним мальчика. Но что я могла поделать? Ребенку нужен отец. Чтобы было, так сказать, с кого брать пример. Хотя какой уж тут пример… Татуировки по всему телу. Ни нормальной работы, ничего.

Когда полицейский уже ушел, Бёрье выходит в прихожую и обувается.

– Ты куда? – спрашивает мать.

– На улицу.

– Это я вижу, – говорит она теперь уже своим обычным голосом. – Куда на улицу?

– Отец не уехал с приятелями, – отвечает Бёрье.

– Ты-то откуда знаешь?

– Тогда зачем он велел мне спрятаться, если это были его приятели? Он не бросил бы меня там одного.

– Прекрати его выгораживать, – приказывает мать. – Ты не знаешь своего отца. Да и откуда, если я одна тебя растила.

– Ты соврала полицейскому. Сказала, что папа уехал с приятелями. Но ты ведь не была там. Тогда откуда ты знаешь…

Пощечина заставляет Бёрье замолчать на полуслове.

– Ну всё, хватит. Прекрати немедленно, говорю!

Бёрье хватается за щеку, открывает дверь и опрометью выскакивает на улицу. Слышит, как мать зовет его домой, но ему наплевать.

Он выбегает на детскую площадку. Матти раскачивает качели, на которых сидит его младшая сестра. Она визжит и смеется. Пахнет летом. В воздухе висит солнечная пыль. Все, кто имел на это средства, отбыли в отпуск – кто в Турнедален, кто в Финляндию. А один из их класса уехал в Стокгольм.

Бёрье подходит к Матти.

– Так и будешь возиться с девчонкой весь день? Пошли, дело есть.

– Что за дело?

Матти делает вид, что ему все равно. Но отходит от качелей, не обращая внимания на протесты сестры.

– Сначала сделай мне татуировку, – говорит Бёрье.

– Какую татуировку? – недоумевает Матти.

– Ты сделаешь мне татуировку, – строго повторяет Бёрье. – Или только и умеешь, что девчонок развлекать?

Он возвращается домой спустя несколько часов. Рука горит от боли. Смотрит на себя в зеркало и ужасается – даже губы белые. Но он сделал это – три точки, как у бродяги. Как у отца.

Он еще раз поднимает глаза к зеркалу. Видит лицо мужчины с бледными губами. Это Матти своей штопальной иглой сорвал мальчишескую кожу с его скул.

– И где ты был? – спрашивает мать с кухни. – Ужин остыл.

Бёрье пытается проскользнуть мимо нее, прячет руку, отвечает, что не голоден. Но мать не настолько глупа. Молниеносно – как кобра – хватает его за руку. Разжимает пальцы – думает, там сигареты или что-нибудь такое… А когда понимает, в чем дело, кричит – как будто ее подпалили заживо. Вцепляется Бёрье в волосы, так что летят клочья. Швыряет Бёрье о стену, потом о стол. «Ты в своем уме?» – вопит она. Одной рукой держит Бёрье за вихор. Другой нащупывает подходящий инструмент в ящике кухонного стола. Им оказывается большая скалка. Мать срывает с Бёрье рубаху, хватает за волосы теперь уже левой рукой, прижимает к столу. И колотит скалкой по чему ни попадя – спине, заду, шее, затылку.

Бёрье кричит, хотя и далеко не сразу:

– Папа! Isä!

И тогда мать заталкивает его в комнату и запирает снаружи.

Бёрье бросается на кровать и воет в подушку. А когда поднимает голову набрать воздуху, слышит, как на кухне заливается слезами мать. Бёрье думает, что она сошла с ума. Почему она плачет? Это ведь не ее, а его только что избили?

«Чертова баба», – думает Бёрье и сам себе удивляется. Он никогда так не называл собственную мать, – ни в мыслях, ни тем более вслух. Это все новый Бёрье, тот, которого вызвала к жизни игла.

Посреди ночи он просыпается. Рука горячая, раздулась почти вдвое прежнего. Снаружи светло. В квартире тихо. Язык прилип к нёбу. Бёрье хочет пить, но когда он пытается подняться, в голове вспыхивает молния, а тело не слушается. И Бёрье снова падает на подушку, в темноту.

Когда он просыпается в следующий раз, возле кровати стоит мать. Она что-то говорит, но Бёрье не слышит. Уши словно забиты ватой. Цветы на шторах в его комнате то сжимаются, то расправляются снова. Бёрье отворачивает лицо от света, бьющего из окна, и чувствует, что подушка взмокла от пота. А потом проваливается в сон.

Его будит мать. Теперь шторы задернуты. На Бёрье пижама, хотя он и не помнит, как переодевался. Он мерзнет, стучит зубами. Мать прикладывает к его лицу мокрое полотенце. Надевает ему куртку поверх пижамы, обувает.

– Такси ждет, – говорит она. – Едем в больницу.

* * *

Что дальше? Доктор сидит возле его постели – в тот же день или неделю спустя, этого Бёрье не помнил. На больной руке – повязка.

– Разбойник. – Доктор треплет ему волосы. – Теперь ты, надеюсь, понимаешь, что такие вещи опасны. Тебе еще повезло, что нет заражения крови. Ну теперь будешь принимать пенициллин всю неделю.

Бёрье молчит. Косится на руку в повязке.

– А вот точки, боюсь, останутся на всю жизнь.

Бёрье облегченно вздыхает. Когда он в первый раз увидел повязку, сразу подумал, что татуировку каким-то образом убрали; может, срезали.

За спиной доктора появляется медсестра. Она выглядит строгой – уголки губ опущены, нос острый. Но ее прикосновения приятны. Медсестра задирает на спине Бёрье больничную пижаму. Доктор надевает на нос очки, разглядывает продольные и поперечные красные полосы. Медсестра молча стрижет Бёрье машинкой. Теперь у него болят раны на голове – оставленные машинкой залысины, из которых сочится кровь.

Доктор поворачивается к матери. Незаданный вопрос заполняет собой все пространство комнаты. Воспитывать детей не возбраняется, но без членовредительства.

– Он был с отцом, – объясняет мать. – Мы в разводе уже много лет. Отец хотел забрать его на неделю этим летом.

Она прикрывает рот рукой, плачет.

Бёрье молчит. Вот уже несколько недель прошло с тех пор, как он был с отцом. В тот день отец пропал, но доктор об этом не знает.

Когда его выписывают из больницы, мать покупает мороженое. Бёрье ест, хотя совсем не хочется. И вздрагивает, заслышав звук мотоцикла. Но это не отец, каждый раз не он.

* * *

Ребекка Мартинссон позвонила в дверь виллы Свена-Эрика Стольнаке. Бёрье Стрём встал рядом, и Ребекка в очередной раз удивилась, какой же он большой.

– Входи, входи, – послышался изнутри голос Свена-Эрика. – Оставь свои полицейские привычки.

«Он все такой же», – подумала Ребекка, переступая порог прихожей. Свен-Эрик махал им из-за кухонного стола – усы щеткой, клетчатая фланелевая рубашка, широкие брюки на подтяжках. Кепка на газете с кроссвордом завершала образ сельского норрботтенского пенсионера.

Тоска налетела как порыв ветра. Ребекка скучала по Свену-Эрику на работе. Анна-Мария, конечно, тоже. Еще бы, столько лет в одной упряжке!

Они устроились на кухне. Свен-Эрик опустил на пол со стола двух котов, которые тут же запрыгнули обратно.

– А все потому, что кое-кто подкармливает их сыром из своих бутербродов, – подала голос Айри, гражданская жена Свена-Эрика.

Она поставила кофе и разогрела в микроволновке булочки. Извинилась, что они из морозильника, а не прямо из печи.

– Помню ваше золото на чемпионате шестьдесят второго года, боже мой… Вам тогда еще и семнадцати не исполнилось. Вы только держали удары. А он бил и бил, до изнеможения. И ваши незабываемые контратаки – бамс-бамс-бамс…

– Что было, то было. – Бёрье Стрём кивнул. – Финны меня научили, мы ведь перед этим ездили в Финляндию на соревнования. У них специфическая набивка перчаток, и молотят они от души. Зато потом, когда встречаешься со шведом на ринге, стоишь и думаешь: «Господи, когда же он, наконец, начнет?»

Один из котов, продефилировав через весь стол, прыгнул на колени Бёрье Стрёму, прежде чем Свен-Эрик успел его поймать. Серый, тигрового окраса, один глаз обведен черным кругом. Потоптавшись на коленях Бёрье, кот улегся и замурлыкал.

– Как подвесной лодочный мотор, – заметил Свен-Эрик. – На самом деле его зовут Боксёр. Из-за глаза. Это благодаря ему мы с Айри сошлись. Старичок, хотя по нему не скажешь. Совсем как моя Айри.

Свен-Эрик похлопал жену по заду, воспользовавшись тем, что она поднялась со стула за перколятором, который перестал, наконец, булькать.

– Свен-Эрик… – Ребекка покачала головой. – На дворе третье тысячелетие, кто же сейчас хватает женщин за задницы?

– Правда? – удивился Свен-Эрик. – Что, и жену нельзя? Даже у себя дома?

– Я тебе не жена, – поправила Айри. – Мы не расписаны. – И повернулась к Ребекке: – На самом деле всё в порядке. Свену-Эрику разрешается хлопать меня по заднице. И еще моему шефу. И одному очень важному для фирмы клиенту.

Несколько секунд Айри оставалась серьезна, как на похоронах, а потом рассмеялась:

– Шутка!

Бёрье Стрём выставил перед собой ладони в знак того, что он никого не трогает, даже кота.

– Надежнее всего сесть на руки. Тогда точно никто ни в чем не обвинит.

– А как же кофе? – закричала Айри. – А ну, подставляйте чашки!

Все подставили чашки. Айри отыскала даже немного кофейного сыра.

Бёрье Стрём изложил суть дела. Свен-Эрик выслушал внимательно, дергая себя за усы.

Ребекка огляделась. Здесь всё было по-домашнему, как в бабушкином доме. Медные формы для выпечки, как панно на стенах. Тщательно выглаженное праздничное полотенце поверх кухонных с вышитой крестом каймой. Лошадка из Даларны[19], шкатулочки, шведский флаг на деревянном флагштоке, разрисованные жестяные банки сороковых-пятидесятых годов в кухонном шкафчике, подсвечники, вязаные скатерти, деревянные горшочки и берестяные короба, саамская резьба по дереву.

На подоконниках стояли контейнеры из-под яиц с половинками яичной скорлупы, заполненными землей, из которой пробивались ростки. На щитках, сделанных из стикеров и зубочисток, были написаны названия. Бархатцы, душистый горошек, мак и даже такие редкости, как три сорта помидоров, кабачки, салат и мангольд.

– Разумеется, это не бесплатно, – закончил Бёрье Стрём.

– В жизни не брал денег за свою работу, кроме зарплаты, – отозвался Свен-Эрик, почесывая усы, словно зверька, которого нужно приласкать. – Но убийство пятидесятилетней давности… Думаю, в Стокгольме есть частные детективы, которые берутся и за такое.

– Возможно, я туговато соображаю, – Бёрье поступал пальцем себе в висок, – после стольких-то ударов по черепу это неудивительно. Но если стокгольмец приедет сюда и станет расспрашивать об этом местных… думаю, с тем же успехом я мог бы выбросить деньги в озеро.

– Вы правы, – кивнула Ребекка. – Ты ведь здесь всех знаешь, Свен-Эрик.

– Помолчи, – отмахнулся от нее Стольнаке, явно польщенный предложением Стрёма.

Свен-Эрик смотрел на Ребекку. Если Стрёму отказать было трудно, то ей – невозможно. Когда-то давно Ларс-Гуннар Винса застрелил своего сына, а потом застрелился сам[20]. Тогда Ребекка не утонула в реке только благодаря Свену-Эрику, и это их сблизило. И вот теперь Свен-Эрик живет возле той самой реки. Зимой ходит по ней на лыжах, летом рыбачит.

– Нужно не меньше получаса, чтобы проехать в городе десять метров в одной машине со Свеном-Эриком, – продолжала Ребекка, обращаясь к Стрёму. – У него там полгорода – родственники да знакомые, и каждому хочется поговорить.

Свен-Эрик махнул рукой.

– К сожалению, вынужден вам отказать, – ответил он Бёрье Стрёму. – Я больше не работаю. Не говоря о том, что вряд ли есть шансы что-нибудь найти, если полиция не справилась.

Он выудил кофейный сыр из чашки и по справедливости разделил между котами, которые тут же забегали вокруг его стула. Айри молча помешивала в своей чашке. Ребекка заметила, что обычно она бывала более разговорчивой. Может, ее смутило присутствие за столом звезды мирового бокса?

– Видите ли, Свен-Эрик, – сказал Бёрье Стрём, – полиция не особенно и пыталась навести ясность в этом деле. По сути, это никому не было нужно. В конце концов его объявили мертвым. В тот год я выиграл мировой чемпионат. Получил какое-то письмо об «отсутствии у покойного имущества»…

– Но в любом случае… – перебил его Свен-Эрик, и на несколько секунд за столом стало тихо. – В любом случае я нужен Айри здесь, дома.

Айри открыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но потом снова закрыла. Бёрье Стрём протянул Свену-Эрику руку через стол. Как боксер, он привык благодарить противника вне зависимости от исхода поединка.

– Тем не менее спасибо за то, что выслушали, – доброжелательно сказал он. – А вам, Айри, – за самые вкусные булочки, какие я только ел в своей жизни. Я ведь и сам пеку иногда, но никогда не получалось так вкусно. Вам повезло, Свен-Эрик.

– Я вообще везучий, – отозвался Стольнаке.

– Настоящее масло, – выдала свой секрет Айри. – И больше, чем обычно пишут в рецептах.

* * *

Из окна на кухне Свен-Эрик наблюдал, как Ребекка выруливает со двора. Он помахал рукой на прощание, но она давала задний ход и смотрела на дорогу. При этом не выглядела недовольной.

– Бёрье Стрём не мог не взять это золото в шестьдесят восьмом, – сказал Стольнаке. – Или в семьдесят втором, когда выиграл чемпионат. Но то, что случилось в Катскилл-Маунтинс, иначе как возмутительным скандалом не назовешь. Что там за чертовщина с его отцом? Его нашла родственница Ребекки? В холодильнике?

Айри за его спиной так громко вздохнула, что Стольнаке обернулся. Она сняла передник и села, положив руки на стол. Как будто ждала Свена-Эрика для серьезного разговора. Он отодвинул чашку. Что теперь будет?

– Послушай меня, дорогой, – начала Айри. – Я никогда не учила тебя жить. Не указывала тебе, как вести себя за столом, как одеваться. Мне все равно, как часто ты меняешь носки и бегаешь ли по утрам. Ты – взрослый мужчина, и нужен мне только таким.

– Намекаешь, что менять носки надо бы все-таки почаще? – попытался пошутить Свен-Эрик.

– Нет, хотя тебе и не мешало бы хоть изредка ходить со мной в бассейн. No niin[21]. Ты делаешь то, что тебе нравится. Мы не должны ни в чем ограничивать свободу друг друга. Но сейчас я все-таки хочу тебя кое о чем попросить, единственный раз, в виде исключения. Помоги Бёрье Стрёму выяснить, что случилось с его отцом.

– Думаю, они там и без меня справятся. Ребекка Мартинссон – опытный…

– Не ради него, ради меня.

Свен-Эрик удивленно посмотрел на Айри.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – Айри показала на лампочку в люстре над столом, – что на каждой лампочке в этом доме ты надписал дату, когда ее вкрутил.

– Все верно, – подтвердил Свен-Эрик. – Дабы убедиться, что они прослужат не меньше, чем указано на коробке. Уму непостижимо, сколько сейчас стоят лампочки. Между тем как продолжительность их жизни…

– Продолжительность жизни меня не интересует, – перебила его Айри. – И потом, это время по солнцу…

– Зачем же мне придерживаться общешведского времени, когда я, наконец, вышел на пенсию и могу жить в ритме естественного движения солнца?

– Я не об этом. – Айри снова замотала головой. – Ты каждый день тратишь по часу времени на пересчеты…

– У меня уходит на это меньше часа.

– Да, но, видишь ли, когда я прошу забрать меня в два часа дня, я должна быть уверена, что ты сделаешь это в два, следуя системе, принятой у всех нормальных людей.

Айри замолчала и задержала дыхание. Она не хотела ругаться, но видела, что Свен-Эрик распаляется, словно перегревшийся старый мотор.

– Ты следишь за соседями, как часто они выносят мусор, – продолжала Айри. – Хорошо ли чистят снег у себя во дворах. Раздражаешься, когда кто-нибудь ездит по деревне с превышением допустимой скорости. И ты на пенсии всего год…

– О чем ты? – Свен-Эрик не мог скрыть обиды. – Я тебе надоел? Ты больше не хочешь меня видеть? Если это так, я уеду в город. Теперь, когда твой дом, наконец, хорошо утеплен, ты вполне справишься без меня.

– Не изображай из себя жертву, – строго оборвала его Айри. – Ты никогда не ходил в батраках в этом доме.

Она встала и положила руки на плечи Свену-Эрику, чтобы тот не вскочил с места.

– Я рада, что мы вместе. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Но не круглые сутки. Пусть коты крутятся под ногами, когда я готовлю, мою посуду или бегаю по дому с тряпкой. Но я не хочу постоянно натыкаться на тебя. Не сердись, дорогой, но, когда я возвращаюсь с работы, тебе совсем не обязательно ждать меня дома целый день.

Челюсти Свена-Эрика окаменели. Ее слова проникли глубоко.

Айри сжала его руку, в которой тоже был страх – превратиться в никому не нужного старика. Она видела, как тяжело даются Свену-Эрику поездки в Кируну. Город, который он знал как свои пять пальцев, пядь за пядью уходил под землю. А в том новом, что строился на болотах, места Свену-Эрику не было. «Скоро я перестану узнавать тебя», – говорил он, обращаясь к Кируне в тех редких случаях, когда выезжал из поселка.

– Почему бы тебе не попробовать? – робко спросила Айри. – Ради меня. Мне всегда было так интересно, когда ты приходил домой с работы и рассказывал, как прошел день. Стрём обратился именно к тебе, потому что ты лучший. Но если эта работа чем-то тебе не понравится, я не стану больше поднимать эту тему.

Свен-Эрик боролся с собой. Он чувствовал обиду и жалость к себе. Стоило в это погрузиться, и ничего больше не оставалось бы, кроме как собрать вещи и завести машину. Первое время он мог бы жить у дочери Лены в гостевой комнате. Но Свен-Эрик сопротивлялся. Сжал зубы, чтобы изо рта не вырвались слова оправдания. Много лет он проработал с Анной-Марией Меллой, а она была не самым тактичным полицейским. Свен-Эрик приучил себя принимать замечания женщин. Прятать уязвленное самолюбие куда подальше.

– Что ж, – сказал он Айри. – Пожалуй, присмотрюсь к этому делу повнимательнее. Если только ты не против.

– Я не против, – ответила Айри, возблагодарив Небо за труп в морозильнике на острове посреди реки Турнеэльвен.

Четверг, 28 апреля

В половине пятого утра Бёрье Стрём и Свен-Эрик забрали Ребекку из полицейского участка. На крыше машины была закреплена резиновая лодка.

– Рагнхильд Пеккари уверяет, что лед держит, но я решил подстраховаться, – объяснил Ребекке Свен-Эрик. – Потащим лодку за собой, как это испокон веков делали наши деды. Если лед не выдержит, нам будет куда запрыгнуть.

– Боже мой, – ужаснулась Ребекка. – Может, составить завещание, пока не поздно?

Не успели они выехать из города, как Бёрье Стрём уснул на заднем сиденье. Свен-Эрик посмотрел на Ребекку.

– Странная все-таки история, – сказал он. – То есть получается, твоя тетя нашла отца Бёрье Стрёма в морозильнике твоего дяди?

– Я уже говорила, что она мне не родная тетя, – ответила Ребекка. – И Хенри Пеккари мне не совсем дядя. Мама была в их семье приемным ребенком. Думаю, ей было лет шесть или семь, когда они уехали с острова. Мама выросла в Кируне, в «трёшке» на Треарбетарегатан. А Хенри унаследовал небольшое лесо-земельное хозяйство. Но когда я была маленькой, мы не общались с Пеккари. Они ведь выгнали маму, когда ей было всего четырнадцать.

«Хотя что мне об этом известно? – мысленно добавила Ребекка. – Мама оставила меня, и я справлялась без нее. Как и без Пеккари».

– Я их совсем не знаю, – добавила она. – Никогда с ними не встречалась.

– Но ведь в семье, кажется, был еще один брат? – спросил Свен-Эрик.

– Улле Пеккари, старший. Он другой. У него своя фирма – укрепление крыш или что-то вроде того. Хотя сейчас этим, наверное, больше занимается его сын.

– Нам обязательно нужно поговорить с Улле Пеккари, – сказал Свен-Эрик. – Они с Хенри не общались, не знаешь?

– Откуда мне знать? Или ты не сидел здесь, в машине, когда я только что говорила, что Пеккари мне не родственники и у меня нет с ними никаких дел.

– Спросим Рагнхильд, – решил Свен-Эрик, не обращая внимания на ее ворчливый тон. – Она может знать, с кем общался ее брат в шестьдесят втором году, хотя сама как будто моложе него.

– Она… там будет?

– Да, конечно. Разве я не говорил? Надеюсь, это не так важно. Или вы друг друга терпеть не можете?

– Ну… – Ребекка пожала плечами, подумав: «Только бы она не завела разговор о маме».

* * *

«Только бы Ребекка не заговорила о своей матери», – думала Рагнхильд Пеккари.

Она проснулась в полчетвертого утра и выехала в Кируну – два часа пути. Потом в машине на берегу реки пила кофе из термоса и ждала Бёрье Стрёма, Ребекку Мартинссон и какого-то полицейского на пенсии, фамилию которого забыла.

Зимне-весеннее солнце цвета незрелой морошки тяжело нависало над горизонтом. Времени было почти семь утра.

Сам Ларс Похьянен соизволил позвонить ей. Рагнхильд не встречалась с ним за все годы работы медсестрой «Скорой помощи», только несколько раз видела на парковке. Но она, конечно, знала, кто он.

О Похьянене говорили как о ворчливом старике, но голос в трубке звучал вполне доброжелательно, разве что немного грустно. Похьянен попросил разрешения маленькой следственной группе приехать на остров. Объяснил, что речь идет не о полицейском расследовании в обычном смысле. Мужчина в морозильнике – отец боксера Бёрье Стрёма, и срок давности этого убийства истек. Но якобы некий полицейский на пенсии согласился взглянуть на это дело одним глазком.

Как там его зовут… Она забыла – Рагнхильд, помнившая по именам всех пациентов… Как будто двойное имя… Что будет, если он осмотрит дом? Рагнхильд надеялась, что он найдет не так много – после стольких-то лет. И все-таки… С ним будет прокурор, Ребекка Мартинссон. Похьянен знает, что они родственницы.

«Хотя и не совсем», – поправила она сама себя. И снова ощутила эту тяжесть внутри. Не скорбь, не печаль, именно тяжесть – как будто отслуживший свое лодочный мотор, погрузившись в воду, коснулся наконец дна.

С ними будет дочь Вирпи. Трудно подобрать название тому, что ощутила Рагнхильд, но точно не страх и не злобу. Похоже, она выбросила на помойку все свои чувства, когда убиралась в последний раз в квартире. Рагнхильд не стала выезжать на снежный мост. Вернулась и поехала на остров. Теперь будь что будет. И все-таки она надеялась, что Ребекка не станет спрашивать о Вирпи.

«Потому что у меня нет для нее ответов, – подумала она. – Ни одного. И я не обязана перед ней отчитываться. Ei se kannatte[22]. Что это даст?»

На холм выехала машина. В ней трое, и на крыше надувная лодка. Рагнхильд поняла, что это они.

* * *

Бёрье Стрём вздрогнул от неожиданности, когда Рагнхильд вышла из машины. Он оказался не готов к тому, что увидел. Рагнхильд была высокой, верные метр восемьдесят или даже чуть больше. И при этом не угловатой, как это бывает с крупными женщинами. Как боксер он не мог не оценить ее руки. Но отвел глаза от мускулистого зада.

Открыв багажник на крыше машины, Рагнхильд на удивление легким движением достала лыжи и палки. В ней чувствовалось что-то медвежье. Бёрье приходилось встречаться с медведем в лесу. Зверь спал метрах в пятидесяти от него, на заболоченной лужайке вдоль берега Раутасэльвен. И вскочил, как только увидел Бёрье, – с легкостью, поразительной для такого массивного тела. Это все равно как если бы вода потекла вверх.

Нет, этой женщине не потребуется помощь, чтобы снять багаж с верхней полки.

Приблизившись к ней, чтобы поздороваться, Бёрье вздрогнул еще раз. Он привык смотреть на женщин сверху вниз, но с Рагнхильд они были одного роста. Он видел ее глаза совсем близко – серые, как небо в дождливый день. Бёрье всегда любил ненастную погоду. Пробежка под дождем в обычное шведское летнее утро – лучшее, что он испытал в жизни. Бёрье понял это в США, где бегать приходилось под палящим солнцем по пыльному асфальту – так что потом из носа сочилась кровь.

У Рагнхильд Пеккари были широкие светло-русые брови. Из-под шапки выглядывала такого же цвета коса. На загорелом лице выделялась белая полоса в области глаз, от лыжных очков. Рагнхильд протянула руку, сухую и шершавую, как кора. Бёрье Стрём вспомнил, что слышал в детстве: трудягу выдают мозоли, бездельника – волдыри.

Она что-то сказала, но мысли Бёрье все еще крутились вокруг ее руки. Рука трудяги – что она ею, собственно, делает? Рубит дрова? Чистит рыбу? Ремонтирует дома? Управляет собачьей упряжкой?

Бёрье глубоко вздохнул, пытаясь восстановить ритм дыхания. От Рагнхильд пахло костром и еще чем-то знакомым, что Бёрье тем не менее так и не удалось определить. Может, взбитыми сливками? Или наждачной древесиной? Он ощутил в себе желание ткнуться носом в ее кожу и втянуть этот запах. Бёрье как будто получил непредвиденный удар. Он был ошарашен. Наконец отпустил ее руку. Рагнхильд повернулась к Ребекке и Свену-Эрику.

Бёрье понял, что она представилась, а он в ответ не назвал свое имя. Ну теперь пора.

* * *

Рагнхильд Пеккари начала с Бёрье Стрёма. Его рука была такой же шершавой, как и у нее.

Бёрье быстро отпустил ее ладонь, словно ожегся. Рагнхильд почувствовала, как вспыхнули ее щеки. «Что он себе возомнил, в самом деле? – мысленно возмутилась она. – Что мы убили его отца и запихнули в морозилку?» Она быстро справилась с этой неприязнью. Бёрье Стрём был красавец. Из тех, вокруг кого женщины увиваются всю жизнь. И морщины, как у Клинта Иствуда.

«Наверное, я должна была упасть на месте от одного его взгляда, – подумала Рагнхильд. – Он ведь даже не назвался – зачем? Но и я не из тех, кто падает; пусть знает это».

– Лучше бы вы взяли с собой лыжи. – Рагнхильд мрачно кивнула на лодку на крыше машины. – Лед держит. Можно пройти и без лыж по следу снегохода. Утром – точно, пока держится минусовая температура.

– Мне еще есть для кого жить. – Свен-Эрик улыбнулся. – Но вы можете идти на лыжах, если хотите.

Ребекка Мартинссон поздоровалась с Рагнхильд так, будто впервые услышала ее имя. Рагнхильд помогла спустить с крыши лодку, все боясь, что Ребекка Мартинссон скажет что-нибудь вроде: «Вы ведь росли вместе с моей мамой». Но та ничего такого не говорила. Выглядела спокойной и доброжелательной. Все понятно, если учесть, что она прокурор. Научилась не давать воли чувствам. Или нет у нее никаких чувств к Вирпи? Так сразу не разглядишь…

Рагнхильд достала из машины термос с кофе. Отмахнулась от эмоций шершавой рукой. Как-то раз она видела Ребекку в магазине «Иса». Та была похожа на привидение. Тогда еще тот полицейский застрелил мальчика-инвалида, а потом покончил с собой. Ребекка, конечно, не узнала Рагнхильд. А та мучилась – подойти или не подойти? Может, представиться, спросить, как дела, не нужна ли помощь? Но ничего этого Рагнхильд так и не сделала. Они ведь никогда не общались.

Зато Рагнхильд помнила, как однажды навестила Вирпи в родильном отделении. В тот день у Рагнхильд было дежурство, и она могла бы прийти к Вирпи в халате. Та дала ей подержать ребенка. Женщины говорили о новорожденных, необходимости в других темах просто не возникло.

– Почему бы тебе не зайти к Исааку и Хельми? – сухо спросила Вирпи. Она называла приемных родителей по именам.

Рагнхильд вдруг пришла в голову странная мысль, что младенец, которого она держала тогда на руках, и есть эта самая женщина перед ней. «Жизнь не ждет нас, – подумала она. – Идет своим чередом, и ей нет никакого дела до того, успели ли мы завязать с кем-то контакт».

Она предложила им кофе и рассказала о собаке, которую видела на острове.

– Я сварила мяса и положила на крыльце, перед тем как прилетел вертолет. Надеюсь, вороны и сороки растащили не всё.

Ребекка повернула лицо к бледному солнцу, которое стояло теперь над верхушками деревьев и будто нюхало по-собачьи воздух.

– Ну тогда, может, пойдем? – спросила она. – Нужно успеть обратно, пока лед держит.

В этот момент Ребекка была особенно похожа на мать. Прищурила глаза – совсем как Вирпи, когда прикидывала, получится ли у нее покорить дерево, взобравшись на самую его верхушку. Или когда дралась с мальчишками в Кируне. Tuiskusapara – вертихвостка, так называл ее отец Вирпи. Это пока они жили на острове. А когда уехали, в ход пошло другое прозвище. В тех редких случаях, когда о Вирпи вспоминали вообще. Это слово не приходило в голову Рагнхильд больше пятидесяти лет.

«Ты тоже не такая спокойная, какой хочешь казаться», – подумала она, глядя на Ребекку Мартинссон. После чего, закрепив крюк от своих саамских саней на поясном ремне, оттолкнулась палками и понеслась по льду.

Рагнхильд прогоняла мысли о Ребекке Мартинссон и боксере, пытаясь сосредоточиться на собаке. Не уплыла ли та с острова и дал ли ей Хенри какую-нибудь кличку?

Остальным предоставлялось поспевать за ней, по мере сил и возможностей, и тащить по льду чертову лодку. Рагнхильд не было до них никакого дела. Она отталкивалась палками. С санями, конечно, тяжело, но Рагнхильд ничего не имела против физической усталости, приятной слабости в мышцах груди, живота и спины.

Она спросила себя, смотрит ли Бёрье Стрём ей в спину. Рагнхильд показалось, что она чувствует на себе его взгляд. Но оглянуться и проверить, насколько верны эти ощущения, так и не решилась. Рагнхильд надеялась, что на таком расстоянии Бёрье не слышит, как она пыхтит.

Остров все приближался. Развалившиеся амбары смотрели на Рагнхильд черными проемами, в которых не было дверей. «Опять ты…» – говорили они. На душе снова сделалось тоскливо.

* * *

– Я остаюсь здесь, – сказала Ребекка Мартинссон, провожая глазами стремительно удаляющуюся фигуру Рагнхильд. – Кто-то должен вызвать службу спасения, когда вы пойдете ко дну.

Она слабо улыбнулась Свену-Эрику.

– Ммм… – промычал тот, мысли которого взяли какое-то совсем другое направление.

«Зачем вообще кому-то могло понадобиться запихивать тело в холодильник?» – думал он, ступив с Бёрье Стрёмом на лед в старый след снегохода. Свен-Эрик хотел было поставить этот вопрос вслух, как привык обсуждать текущие дела с Анной-Марией Меллой. Но в морозильнике лежал отец Бёрье Стрёма, что могло помешать обсуждению в чисто профессиональном ключе.

Между тем день обещал быть хорошим. Тонкий солнечный диск поднимался все выше, небо голубело. Стрём шел первым по следу снегохода и тащил лодку, которую Свен-Эрик толкал сзади.

Свен-Эрик быстро вспотел под шапкой, хотя как будто не особенно напрягался. Почти весь вес приходился на долю Бёрье Стрёма. «Что ж, – подумал Стольнаке, – он, похоже, из тех, кто способен пробежать по лесу много миль, волоча за собой на тросе тракторную покрышку».

На полпути Бёрье остановился и вгляделся в берег.

– Дом, который арендовали мы с отцом, стоял чуть выше по течению, – сказал он. – Его отсюда не видно.

Свен-Эрик продолжал рассуждать: «Итак, зачем помещать тело в морозильник? С учетом того, что отец Стрёма пропал в середине лета шестьдесят второго года. То есть было светло – круглые сутки. Преступник – поскольку я не могу утверждать наверняка, что это был Хенри Пеккари – не стал бросать труп в реку из опасения попасться кому-нибудь на глаза. Почему же в таком случае он его не зарыл? Что, если такая работа была ему – или ей, если уж быть совсем корректным, – просто не под силу? Копать ведь тяжело, а для тела нужна большая яма. И тогда он (или она) сунул труп в морозильник, с тем чтобы достать ближе к осени, когда ночи станут темнее, упаковать во что-нибудь, утяжелить и утопить в реке. Но не случилось. С большой долей вероятности жертву застрелили здесь же, на хуторе. Возможно, в доме».

И, как ни петляли мысли Стольнаке, они все время возвращались к одному непреложному факту. Все эти годы Хенри Пеккари хранил тело в морозильнике. Зачем ему это, если убийцей был не он? В противном случае что связывало его с Раймо Коскелой и за что он его убил?

* * *

Рагнхильд сидела на крыльце, когда двое мужчин, тяжело дыша, входили во двор. «Ребекка не пошла с ними, – подумала она. – Что ж, тем лучше. Yhta hyva[23]».

Свен-Эрик стянул с себя куртку и шапку, бросил на причальный мостик. От напряжения его лицо раскраснелось, как помидор.

– Да, мне уже не восемнадцать… – Он улыбался, задыхаясь. – Так что с собакой?

Рагнхильд кивнула на пустые миски.

– Может, вороны. Или лисы. Я не вижу следы на снегу, так что сказать трудно.

Бёрье Стрём оглядел дом. Уголки его рта разочарованно опустились.

«Наверное, он считает меня бессердечной, потому что я говорила о собаке, когда в морозильнике в доме столько лет пролежал труп его отца», – подумала она.

Свен-Эрик спросил разрешения войти.

– Входите, – ответила Рагнхильд. – Я хорошо проветрила помещение, поэтому вы не задохнетесь. Но я так и не решилась там убраться, когда была здесь последний раз. Я ведь не знала, что у убийства истек срок давности. Думала, сюда приедут полицейские и будут искать отпечатки. Поэтому старалась ничего особенно не трогать.

Рагнхильд прикусила губу. «Прекрати болтать!» – сказала она себе.

– Это вы правильно решили, – одобрил Свен-Эрик. – Но я хотел задать вам несколько вопросов о Хенри Пеккари. Вы как?

– Задавайте. Вы, конечно, считаете его убийцей. Простите, – Рагнхильд повернулась к Бёрье Стрёму, – как звали вашего отца?

– Раймо, – ответил тот. – Раймо Коскела.

– Мне трудно в это поверить, – продолжала развивать мысль Рагнхильд Пеккари. – Хенри был пьяница и бездельник и вообще довольно злобный тип. Но чтобы он убил кого-нибудь… Хотя, так, наверное, говорят все родственники.

– Они были знакомы? – спросил Свен-Эрик.

– Не могу сказать точно. Но такое возможно, притом что ваш отец был старше. В шестьдесят втором году у Хенри еще были приятели. Любители выпить на природе. По большей части, ryökälhet – алкоголики, лоботрясы, если мне будет позволено выразиться словами моей матери. Для этого он и стал здесь хозяином. Мать с отцом думали, Хенри образумится, как только почувствует ответственность. Но вы видите, как все повернулось. После лета шестьдесят седьмого отец был вынужден забить всех коров в срочном порядке.

– Мой отец не был ни пьяницей, ни лоботрясом, – мрачно заметил Бёрье Стрём.

«Тебе-то откуда знать? – мысленно возразила Рагнхильд. – Ты был ребенком, когда он пропал. Люди либо идеализируют, либо демонизируют друг друга. Они не выносят внутренние противоречия».

На какую-то долю секунды она задумалась о своем собственном образе Хенри. И мужчин в целом.

– А ваш старший брат, Улле? – спросил Свен-Эрик.

– В то время уже работал на шахте. В двадцать лет стал бригадиром. А потом открыл свою фирму, которая быстро пошла в гору. Сейчас там больше заправляет его сын.

Свен-Эрик вошел в дом. Бёрье Стрём и Рагнхильд остались на крыльце.

* * *

Рагнхильд вытащила из саней рулон черных пакетов для мусора и несколько мисок для собачьего корма. Наблюдая за ней, Бёрье Стрём думал, что совершенно не представляет себе, что ему делать наедине с этой женщиной. Внезапно в голову пришло, что тело сможет позаботиться о себе само, без его сознательного участия. Бёрье мог бы подскочить к ней и схватить – как пьяница в кабаке, когда объявили последний танец.

Ему и раньше не раз приходилось иметь дело со спортивными женщинами. В тренажерном зале в Эльвбю некоторые дамы начинали боксировать только потому, что это хорошая тренировка для мышц. Особенно недавно разведенные.

Иногда они изъявляли желание жить с ним. И тут Бёрье давал задний ход. Потому что это могло продолжаться лишь до тех пор, пока некий третий – более надежный или подходящий на роль отца для детей – не переходил ему дорогу. Или же сама дама уставала от «отношений, которые никуда не ведут».

Но что может быть нужно этой медведице? Ее, похоже, вполне устраивает одинокая жизнь в лесу. Бёрье задался вопросом, есть ли у нее кто-нибудь и кто это может быть. Когда Рагнхильд пошла к дому, он отступил на шаг, чтобы не стоять у нее на пути.

* * *

Он сторонился ее, как заразную больную. Рагнхильд сама не понимала, почему это причиняет ей боль. Она все еще не могла привыкнуть, что мужчины ее избегают – особенно невысокие и с высшим образованием. За время работы в клинике Рагнхильд время от времени замечала такое за врачами.

«С какой стати это меня заботит? – возмутилась она. – Пусть думает обо мне что хочет».

* * *

Свен-Эрик Стольнаке внутренне поежился. Дом Хенри Пеккари был худшим из тех, что он видел в жизни, а повидал он их немало. Грязь намертво въелась в перила лестницы и дверные коробки и выглядела как их естественный цвет. Более темные оттенки отмечали места, к которым Хенри прикасался чаще. Взяться за дверную ручку или щелкнуть выключателем давалось ценой немалого внутреннего усилия. Свен-Эрик был благодарен Рагнхильд за то, что в свое время та открыла окна и двери, избавив его от худшего.

Он прошел в большую комнату и огляделся. Во всяком случае, сразу стало понятно, где стоял морозильник. В этом месте сосновый пол имел более яркий оттенок – четкий прямоугольник, не пожелтевший и не покрытый слоем грязи. Между морозильником и стеной наросла плотная пылевая прокладка. Теперь она обрушилась и окаймляла место с одной стороны.

Свен-Эрик поморщился и подумал, что кое-кому все же повезло родиться с жизнестойкостью в генах, и образ жизни не имеет здесь большого значения. То, что Хенри пережил свое семидесятилетие, можно считать маленьким чудом.

Краем глаза Стольнаке видел, как на кухню вошла Рагнхильд. Один за другим она наполняла черные пластиковые мешки – пустыми бутылками, остатками еды и прочим мусором, разрушая десятилетиями складывавшийся интерьер.

Свен-Эрик пригляделся к обстановке. На диване – одеяла в несколько слоев; тем не менее видно, что он разбит и просижен. Здесь лежал мертвый Хенри. Так и уснул перед телевизором.

Над диваном – картина в золоченой раме. Краски поблекли, теперь она вся в зеленовато-голубых тонах. Пастух у каменной стены режет мясо. У его ног собака, выпрашивает кусочек. И все это на фоне южноевропейского пейзажа, с кипарисами и поросшими зеленью холмами.

Но картина висит слишком низко. Если сидящий на диване захочет откинуться на спинку, то упрется в нее затылком. Свен-Эрик присмотрелся внимательнее. Над рамой был след от гвоздя. «Неужели все так просто?» – удивился Стольнаке и осторожно снял картину.

Все оказалось проще некуда. В стене темнело пулевое отверстие.

* * *

«Так ли уж обязательно было мне с ними идти?» – спрашивала себя Ребекка Мартинссон.

Солнце поднялось высоко над вершинами деревьев, но было холодно. Ребекка застегнула молнию на куртке и откинулась на спинку автомобильного сиденья. Неплохо бы вздремнуть на полчасика. «Им лучше поторопиться, – думала она. – Скоро припечет солнце, и тогда перейти реку не получится. Надеюсь, они не останутся там ночевать».

Уснуть так и не удалось – ни на полчаса, ни на двадцать минут. Между тем предстояло работать до позднего вечера. Иначе она не успеет подготовить столько дел до понедельника.

«Как я могла так быстро устать? – удивлялась Ребекка. – Мне непременно нужно показаться врачу. Или съездить в магазин здоровой еды. Пить напитки из зелени и заниматься в тренажерном зале».

– Эй!

Ребекка открыла глаза. К ней приближалась маленькая старушка. Она катила перед собой сани и почти полулежала на поручнях. Дорога почти оттаяла, и на просохших местах ей приходилось непросто с санями. На старушке была ярко-оранжевая куртка; из массивных ботинок торчали неправдоподобно тонкие ножки.

Дама изо всей силы махала рукой, как будто увидела спасательную шлюпку в открытом море. Ребекка открыла дверцу и вышла из машины. Прощай, сон!

– Эй! – снова позвала старушка.

Но тут ее силы, похоже, иссякли. Она остановилась, обошла вокруг саней и села на них.

– Кто она? – услышала Ребекка громкий вопрос. – Я ее знаю?

Ребекка коротко рассмеялась.

– Мне подойти, чтобы вы могли разглядеть?

Старушка ответила широким приглашающим жестом:

– Tule nyt! Иди сюда.

Ребекка приблизилась.

– Ну и чья ты будешь, девочка? – повторила старушка, теперь уже напрямую обращаясь к ней. – Я видела, кто-то переправлялся к Пеккари. Кто они?

Ребекка рассказала, с кем приехала и что у них за дело в Курравааре.

– А я-то жалуюсь соседям, что у нас ничего не происходит… – Странная дама покачала головой. – Меня зовут Мерви Юханссон. То есть Рагнхильд сейчас на острове?

– Да, как будто собралась прибраться у Хенри. Там еще осталась какая-то собака…

– Собака, да, – подхватила Мерви Юханссон. – Я ведь живу здесь и все вижу. Собаки Хенри забегали ко мне. Когда ему приходилось особенно плохо, он забывал впускать их в дом, а на дворе двадцать пять градусов мороза! И, конечно, не кормил. Вот они и перебивались у меня. Здесь ведь постоянных жителей было – я да Хенри. Он приходил за своими собаками, как только становился на ноги. Я предупреждала, чтобы он не сажал их на цепь, пусть ходят на свободе…

Ребекка подумала было спросить, не знал ли Хенри Пеккари отца Бёрье Стрёма, но Мерви Юханссон ударилась в воспоминания, как много народу проживало в поселке постоянно, когда она была молода и только вышла замуж в пятидесятые годы. Имена, фрагменты человеческих судеб – Ребекка понятия не имела, кто все эти люди. Но терпеливо слушала.

– Вот я сижу здесь и вспоминаю старые времена, – опомнилась наконец Мерви. – А у тебя, наверное, какие-то свои дела?

– Нет-нет, – успокоила ее Ребекка. – Вы не знаете, общался ли Хенри Пеккари с отцом Бёрье Стрёма Раймо Коскелой?

Старушка посмотрела в сторону острова и как ни в чем не бывало продолжила о своем:

– Я чуть не плакала, когда мать Рагнхильд переехала в Кируну. Так, говоришь, ты Мартинссон? Откуда ты?

– Родственники отца жили в Курровааре. Вы не знаете, был ли Хенри знаком…

– Ты не дочь Виолы Мартинссон?

– Нет, я дочь сына Терезии Мартинссон, – поправила Ребекка. – Виола – тетя моего отца.

Мерви Юханссон поднялась с саней и схватила Ребекку за руку, словно чтобы убедиться, что она настоящая.

– Так ты дочь Вирпи! Она тоже жила здесь, у Пеккари. Ты, конечно, знаешь об этом. Они с Рагнхильд часто бывали у меня маленькими. Одно время у меня жил ягненок, которого они кормили из бутылочки. А Рагнхильд еще девочкой сидела на веслах и прекрасно управлялась с лодкой.

Выцветшие глаза Мерви остановилась на Ребекке.

– А ты похожа на мать, – заметила она и вдруг добавила: – Она и вправду вылитая Вирпи.

К кому обращена последняя реплика, Ребекка так и не поняла. Бывало, она и сама разговаривала со щенком, но говорить с людьми, которых нет, через голову живого, присутствующего собеседника – это уже совсем другая стадия.

«Скоро и я буду такой», – промелькнуло в голове Ребекки.

Мерви молчала несколько секунд, постепенно отпуская руку Ребекки. Наверное, вспомнила, что Вирпи мертва.

– Нет, – ответила она наконец, и ее сморщенное лицо сделалось похоже на гнилую грушу. – Нет, – повторила она, – я не знаю, был ли Хенри знаком с Раймо Коскелой. Он ведь водился с одними алкашами. Извини, что вот так, прямо… С годами все более отпетыми. Под конец остался на острове один, все собутыльники умерли. Но вот недели три назад, это была ночь на пятницу, я точно видела там снегоход. Наст еще держал, это потом у нас разразилась тропическая жара. Он еще забуксовал за старой телегой на задворках моего дома… тем, что от нее осталось… и разбудил меня. «Значит, к Хенри еще кто-то ездит», – подумала я.

– И кто это мог быть? – спросила Ребекка. – Я хотела бы встретиться с приятелями Хенри. Он ведь мог общаться с Раймо, и нам было бы интересно узнать, каким образом.

Мерви Юханссон затрясла головой, как будто у нее в черепе были кусочки пазла, которые от этого могли встать на свои места. Из капюшона выпал розовый локон. Ребекка выпучила глаза. Розовые волосы? Мерви Юханссон, заметив ее взгляд, рассмеялась:

– Это все правнучка. Гостила у меня на прошлой неделе. Сначала покрасила свои волосы, потом мои. Хорошо, что я больше не хожу на молитвенные собрания. Что сказал бы на это лестадианский священник?

– «И путь ваш – путь беспечности», – голосом ангела Судного дня провозгласила Ребекка.

Мерви Юханссон рассмеялась и подхватила писклявым голосом:

– «…и прости наши прегрешения».

А потом вдруг сразу посерьезнела:

– Нет, я не знаю, кто приезжал к Хенри на снегоходе. Мы ведь совсем не общались, я и Хенри.

Она снова опустилась на сани. А Ребекка прикинула, что для них, пожалуй, хватит места в машине. Надо бы подбросить Мерви Юханссон до дома. Иначе не выдержит обратного пути и свалится, чего доброго, замертво прямо на дороге.

– Но я помню то лето, когда пропал Раймо Коскела, – продолжала Мерви. – Люди рассказывали, он бросил своего сына, уехал пьянствовать с друзьями и не вернулся. Бедный мальчик пешком пришел в поселок посреди ночи. Постучался в дом к Поромаа, там, где начинается лесная дорога.

Мерви Юханссон махнула в направлении дома Поромаа. Поселок Курраваара вытянулся вдоль реки.

– У Раймо Коскелы были родственники в поселке? – спросила Ребекка.

– Нет, его приютила Ольга Пала. Хотя «приютила», наверное, не то слово. Она ведь была вдова, каждый эре на счету… Совсем с ума сошла после смерти своего Августа. То есть Раймо, конечно, снимал у нее дом за деньги. У Ольги был еще лес, так что нужда ей не грозила. Но она страшно боялась нищеты. Уж так ругалась, когда мы шли в поселок по ее дороге… Это было не в то лето, когда пропал Раймо, а годом раньше. Мы только смеялись. Но Ольга перегородила дорогу шлагбаумом и навесила замок. Чтобы люди не собирали ягоды на ее землях. Самая настоящая visukinttu. Ты ведь знаешь финский?

– Нет. – Ребекка покачала головой, сохраняя информацию в папке «Заметки» в телефоне. – Понимаю некоторые слова, но…

– «Скупердяйка» – вот что это значит, – сердито перевела Мерви. – Жаль, что молодежь не знает финский. Не хочешь кровяных оладий? Я замесила тесто… Или ты из этих… из веганов?

– Я ем все, – улыбнулась Ребекка, – даже то, что лежит раздавленное на дороге. А за кровяные оладьи отдам правую руку.

* * *

Бёрье и Свен-Эрик разглядывали пулевое отверстие в стене над диваном. Рагнхильд осталась стоять в дверях.

Свен-Эрик снял с пояса нож.

– Ничего, если я выну оттуда пулю? – спросил он Рагнхильд. – Постараюсь не ковырять без необходимости.

– Ковыряйте, чего уж там. – Рагнхильд махнула рукой. – Могу принести кувалду, если хотите.

Свен-Эрик вставил кончик ножа в отверстие.

– То есть его застрелили здесь, – прохрипел Бёрье и прокашлялся.

Рагнхильд Пеккари повернулась к нему, как будто хотела попросить прощения. У нее не было никакого объяснения тому, что Хенри застрелил отца Бёрье. Но она молчала.

Встретив ее взгляд, Бёрье чуть качнул головой. Похоже, он угадал ее мысли и хотел сказать, что извиняться Рагнхильд не за что, ведь стреляла не она. Но в следующую секунду Рагнхильд истолковала это движение как выражение презрения к ней и ее семье.

– Хорошо, что отец с матерью не дожили, – прошептала она.

Что-то вроде оправдания – что äiti и isä были не такими, как Хенри.

Свен-Эрик вынул пулю из стены и положил в бумажный конверт, который вытащил из внутреннего кармана куртки.

– Хотелось бы посмотреть, соответствует ли пуля оружию, которое было у Хенри. – Он повернулся к Рагнхильд. – Где он мог хранить оружие с того времени, не знаете? Мы могли бы проверить.

– Ни отец, ни Хенри не любили оружейных шкафов, – ответила Рагнхильд. – Если что и осталось, посмотрите на чердаке. Берите всё, что нужно.

Свен-Эрик и Бёрье поднялись на второй этаж. Небольшая каморка за двумя закрытыми дверями, а в ней еще две маленькие кладовочные дверцы вели на чердак, каждая на свою половину.

Свен-Эрик открыл одну из них и с порога увидел на полу красный клетчатый плед. Контуры того, что он скрывал, не оставляли места сомнениям.

Дробовик и штуцер. Свен-Эрик проверил то и другое – патронов нет. Завернул оружие в плед.

– Странно все это, – произнес Бёрье за его спиной.

Он открыл дверь на другую половину чердака и попал в комнату без мебели, с печкой, на которой облупилась краска. Обои вздулись, на потолке большое влажное пятно. На полу три матраса – один широкий и два поуже. У широкого два угла острые, два закругленные, что и в самом деле смотрелось немного странно. Здесь же лежали подушки и одеяла – без простыней и наволочек.

Взгляд Бёрье упал на подоконник, где лежали тюбик зубной пасты и массажная щетка для волос, как будто кем-то забытая.

– Кто-то оставался здесь на ночь, – заметил Бёрье Стрём. – Кто, интересно? Собутыльники?

– С массажной щеткой и зубной пастой? – недоверчиво спросил Свен-Эрик.

Он открыл еще одну дверь, в душевую, и раздернул грязную штору с ласточками на фоне голубых облаков. Чистота – первое, что бросилось в глаза. На полу стояла бутылочка шампуня – «Блеск и сияние окрашенных волос». «Женский шампунь», – отметил про себя Стольнаке.

Он взял проволочную вешалку на чердаке и вернулся в душевую.

– Что вы делаете? – удивился Бёрье Стрём.

– Всего лишь хочу кое-что проверить, – ответил Свен-Эрик.

Он поддел проволочным концом сито, прикрывающее слив на полу душевой. С обратной стороны его висели длинные светлые волосы. «Вот, значит, как, – сказал себе Свен-Эрик. – Визит дамы. Это ведь не бесплатное удовольствие».

И все-таки кое-что не стыковалось. Три матраса – три женщины? Но Хенри Пеккари явно был не в том возрасте.

– Черт с ним, – вслух выругался Свен-Эрик, поднимаясь. – Нам нужно выяснить, что произошло с вашим отцом в шестьдесят втором году. Для этого совсем не обязательно углубляться в интимную жизнь Хенри Пеккари. Хорошо бы для начала разузнать, были ли они вообще знакомы. Кто-нибудь жив из старых друзей вашего отца?

– Отец боксировал в клубе «Северный полюс», – ответил Бёрье. – Как и я. Оба тренера живы, Юсси Ментюнен и Сикке Фредрикссон. Вы, может, о них слышали?

– Да, конечно. – Свен-Эрик кивнул. – Клуб там же, где был всегда. Думаю, они там бывают. Вы туда не заглядывали? В нем мало что изменилось.

– Нет. – Бёрье Стрём покачал головой. – Но первый визит туда помню, как будто это было вчера…

Август 1962 года

Два месяца прошло с того дня, как пропал отец, и только началась школа, когда Бёрье Стрём впервые вошел в боксерский клуб «Северный полюс». Это был отцовский клуб. Надежда на то, что отец может быть там, на какое-то время бабочкой запорхала в желудке. Что, если он вернулся, а мать запретила ему видеться с сыном? И тогда папа отправился в клуб, боксировать. Сейчас Бёрье переступит порог зала, и отец, оторвавшись от спарринга, улыбнется ему своей белозубой улыбкой…

Клуб располагался в подвальном помещении под кондитерской, рядом с водонапорной башней, в двухэтажном доме с фасадом из зеленого гофрированного железа и коричневыми оконными рамами. В большей частью асфальтированном, огороженном штакетником дворе стояли автомобили и мотоциклы под брезентовыми чехлами. На брезенте лежали желтые листья, как золотые монеты, разбросанные чьей-то щедрой рукой, в свете фонарей.

Бёрье потоптался немного, но все-таки подошел к двери. Всего несколько ступенек вниз – и он перед табличкой: «Боксерский клуб «Северный полюс». Внизу – белый медведь с оскаленными зубами в красных боксерских перчатках. Дверь чуть приоткрыта. Изнутри – свист скакалки, глухие ритмичные удары по груше, пыхтение. Бёрье осторожно спустился по ступенькам и заглянул в зал.

Там было настоящее мужское царство. Кипящий котел из мускулов и бьющих в нос запахов – пота, несвежей одежды, массажного крема. На ринге в центре боксировали двое взрослых мужчин. Чуть в стороне еще один обрабатывал боксерскую грушу. Мужчины в коротких штанах с оголенными торсами били по боксерским мячам или прыгали через скакалки. Многие носили татуировки. Бёрье покосился на свои точки. Здесь на такое, пожалуй, никто не обратит внимания.

Он вошел – несмотря на колотящееся сердце и ноги, в любой момент готовые бежать прочь, не спрашивая его согласия. Постоял у входа. Разглядывал афиши с соревнований на стене, фотографии боксеров в боевых позах. Табличку «На пол не плевать» прямо у входа.

Возле ринга стоял тренер с коротко остриженными светлыми волосами. В длинных брюках, белой рубашке и с секундомером в руке.

– Гард, Ласси, – кричал он парню на ринге. – И не прикрывайся перчаткой. Двигай ногами! Что стоишь, будто в болоте увяз? Еще двадцать секунд… Давай… Стоп.

По его команде не только остановился бой на ринге, но и все зале прервали тренировку. Послышались негромкие разговоры. Некоторые боксеры, наклонившись вперед, пытались отдышаться. И тут тренер увидел Бёрье, который был вынужден вцепиться в дверную ручку, потому что ноги стали как желе.

– Ты заблудился, мальчик? Ищешь кого-нибудь?

Он смотрел на Бёрье. У тренера плоский широкий нос, как у отца. И крепкий, как дерево, затылок. Кожа словно дубленая, натянутая на кости лица. Она не раз разрывалась, заживала и разрывалась снова. Голос соответствовал коже – грубый, но густой, мелодичный. Заметный финский акцент, как у отца. Глаза живые и любопытные. Их острый взгляд вперился в Бёрье, но не упускал из внимания того, что происходит в зале.

– Мой отец боксировал в этом клубе, – начал Бёрье.

– Вот как… И как зовут твоего отца?

– Раймо.

Разговоры стихли. Теперь все взгляды устремились на него. Бёрье испугался. Попробовал прислониться в двери, но, поскольку та была не заперта, чуть не упал.

– Как ты сказал? – переспросил коротко стриженный. – Раймо? Раймо Коскела?

Он приблизился на несколько шагов. Бёрье кивнул. Теперь он боялся получить взбучку. Ведь папа и этот дядя вполне могли оказаться врагами.

Подошел другой, тоже, похоже, тренер, – в длинных брюках, рубашке и с секундомером в руке. Ростом чуть повыше первого. Темноволосый, и ни малейшего намека на боксерский нос. Глаза добрые. Оба смотрели на Бёрье, который уже успокоился.

– Парень Раймо, – сказал темноволосый, одновременно обрадованно и грустно. – Что ж, добро пожаловать. Я Сигвард, можно просто Сикке.

– Он Сису-Сикке, так его здесь называют. Ты знаешь, что значит «сису»?

Конечно, Бёрье знал. «Сису» – финское слово, означает способность к действию. Но тренер так и не дождался ответа от Бёрье. Теперь уже и коротко стриженный внимательно оглядел мальчика с ног до головы и расплылся в улыбке.

– Ну а я Ниркен-Юссе, – представился он. – Парень Раймо… Ты тоже умеешь боксировать?

* * *

Ребекка вошла в кабинет без четверти двенадцать. Она позавтракала у Мерви Юханссон кровяными оладьями. Около половины десятого Свен-Эрик с Бёрье Стрёмом пришли по льду с острова. И никто не провалился и не утонул, что можно было считать удачей.

Зато теперь Ребекку ждали кипы нерассмотренных дел. «Ну вот наконец и ты», – будто говорили они. «Одна папка за раз», – уговаривала себя Ребекка, бросая куртку на стул для посетителей.

В дверях возникла секретарша фон Поста Эва Бергмарк. Улыбка чуть шире, чем обычно, походка чуть стремительнее – не к добру.

– Добрый день, Ребекка, – сказала она. – Калле отбыл в Йелливаре, встреча с шефом по особо тяжким преступлениям. Но у него слушания в тинге, и он хочет, чтобы ты взяла это на себя. Никакой подготовки не требуется, просто твое присутствие.

– Ты шутишь? – возмутилась Ребекка. – Он взвалил на меня весь баланс полицейских расследований, а теперь еще слушания в тинге?

Но Эва Бергмарк не шутила. Она склонила голову набок и умоляюще улыбнулась:

– И я успела соскучиться по твоим текущим рапортам… и опросам сотрудников. Не забывай, ты единственная, в отношении кого никогда не возникает вопросов, когда встает вопрос об отпуске летом.

И, клацая каблуками, Эва удалилась по коридору.

* * *

Ребекка просмотрела заявление по делу и доказательную документацию. До слушаний оставалось полчаса. Надевая костюм, который всегда висел в кабинете, выборочно пролистала рапорты предварительного расследования, достала из шкафа туфли на каблуках. Капроновые колготки в кармане куртки тоже пришлись кстати. Похоже, на них спустилась петля, но тут уж ничего не поделаешь. Ребекка застегнула пиджак, надеясь, что запах пота после утреннего приключения не просочится наружу. Волосы собрала в хвост.

На пути к двери позвонил Похьянен.

– Рапорт, – коротко потребовал он.

– У меня сегодня напряженный день на работе. Через двадцать минут я должна быть в зале суда. Можешь позвонить Свену-Эрику, он…

– Я пытался, – перебил Похьянен. – У него отключен телефон. Двадцать минут – океан времени. Говори.

По голосу было слышно, что Похьянен ждал ее звонка, и обстановка накалилась. Он не привык к тому, чтобы его игнорировали.

Ребекка изложила ход событий сегодняшнего утра, садясь в машину и выруливая к зданию тинга. Похьянен довольно замычал, когда она дошла до пули в стене.

– То есть можно предположить, что это Хенри Пеккари застрелил его? По крайней мере, он как-то в этом замешан, – прохрипел Похьянен. – Что вообще их связывало, неизвестно?

– Мерви Юханссон сказала, что ей это неизвестно, но Свен-Эрик собирается побеседовать со старым тренером Бёрье Стрёма. Потому что и отец, и сын занимались в одном клубе.

– Отлично, просто отлично, – промурлыкал Похьянен. – Посмотрим, что нам даст эта пуля.

– Тут еще такое дело…

Ребекка припарковала машину и взглянула на часы на инструментальной панели. Семь минут до начала слушаний. Сейчас не время поднимать эту тему…

– Ну!

…Но Похьянен, пожалуй, умрет от нетерпения.

– Хорошо, только если вкратце. Мерви Юханссон вспомнила, что недели три тому назад кто-то приезжал к Пеккари на снегоходе…

И тут она уже не могла не упомянуть матрасы на втором этаже в его доме и длинные светлые волосы в сливном отверстии в душе.

– Черт, Мартинссон… что вы там ищете? – выругался Похьянен; бодрость покинула его голос.

– Согласись, это странное совпадение, когда…

– Короче, – оборвал Ребекку Похьянен. – Я делал вскрытие Хенри Пеккари. Единственная странность там в том, что эта смерть не наступила двадцать лет тому назад.

– Я не хотела просить тебя вскрывать его еще раз, но…

– Ну вот и отлично! – зарычал Похьянен. – Потому что я и не думал ничего переделывать.

Тут с ним случился приступ кашля. Ребекка выжидала, косясь на часы. Три минуты до начала слушаний. Через стеклянные двери она видела, как все вошли в зал суда. Двери закрылись.

– Ты ставишь под сомнение мою профессиональную компетенцию, – мрачно подвел итог Похьянен, когда кашель отпустил.

– Нет. Всё, о чем я прошу, – еще раз заглянуть в протокол вскрытия. У меня недобрые предчувствия.

– Опять ты со своими предчувствиями… Лучше б держала их при себе.

– Пора заканчивать, – оборвала Похьянена Ребекка. – Мои слушания…

Она вышла из машины и поспешила к подъезду, мысленно добавив: «И скажи спасибо за то, что я поднялась посреди ночи и посвятила почти весь день твоему частному расследованию. Чтобы оставшиеся несколько часов поработать за фон Поста».

Ребекка заняла свое место в зале суда и попыталась сосредоточиться на слушаниях. Время от времени заглядывала в бумаги – чаще, чем делала обычно. Со стороны это оставляло впечатление неподготовленности и неуверенности в собственных силах, и Ребекка ненавидела себя за это.

Когда все наконец закончилось и она потянулась за курткой, увидела рядом знакомого адвоката. Этот тип вот уже несколько раз пытался пригласить ее на ужин. Но сегодня Ребекка не нашла в себе силы выкручиваться и придумывать отговорки. Они поздоровались, и он сказал, что рад ее видеть.

– Я думал, этим занимается фон Пост…

– У него встреча с шефом по тяжким преступлениям, – ответила Ребекка. – Ну а у меня не было времени подготовиться как следует.

Она сжала губы. Щеки вспыхнули от злости на саму себя. С какой стати ей извиняться перед этим адвокатишкой из захолустья… дно юридического мира.

– Э-э-э-э… – замялся коллега. – А вы ничего не перепутали? У шефа по тяжким преступлениям выходные сегодня и завтра. Ее муж регулярно уходит в запои.

– Вот как… – смутилась Ребекка. – Стало быть, я что-то не так поняла. В любом случае, у фон Поста сегодня какие-то свои дела.

Она улыбнулась адвокату, как будто только сейчас разглядела, какой он симпатичный, но это был отвлекающий маневр. Ребекка попрощалась с озадаченным коллегой быстрее, чем тот успел еще раз попытать счастья с ужином.

Злоба кипела, как ведьмин котел, когда Ребекка забрасывала сумку на заднее сиденье. Проклятье! Фон Пост спихнул на нее слушания просто так, потому что ему так захотелось. За этим Бьёрнфут и назначил его заместителем, чтобы фон Пост делал, что хочет. Интересно, что ему взбрело в голову сегодня? Лыжная прогулка по лесу? Поездка в Риксгренсен с друзьями? А она должна за него пахать!

Ребекка повернула на Курраваару, домой. По пути забыла заехать в магазин. Все равно что есть на ужин, только бы не возвращаться в город. Попкорн с растопленным маслом вполне подойдет.

Всю дорогу до упора она жала на педаль газа, злая на фон Поста, на Похьянена – на всех, кто считает, что она должна быть такой, какой они ее себе вообразили.

– Черт с вами со всеми! – выругалась Ребекка вслух.

* * *

Свен-Эрик Стольнаке вернулся домой, где пахло рыбным рагу и свежеиспеченным хлебом. Айри встретила его в прихожей.

– Ну как прошел день? – спросила она.

По его глазам было видно, что все прошло хорошо. Лучше не бывает. Взгляд Свена-Эрика светился жизнью. Ему явно было что рассказать.

Айри заметила это уже через окно, когда Свен-Эрик подходил к дому.

– Ты! – воскликнул он с притворным возмущением. – Ну почему ты всегда оказываешься права?

– Я знала, – ответила Айри и улыбнулась так, что кожа на лице натянулась – особенность, которая всегда казалась Свену-Эрику пугающей.

* * *

– Ты уже? – удивился Сиввинг. – Время – шести нет. Я думал, ты останешься работать допоздна. Воспользуешься тем, что я взял на себя собак.

Сиввинг разогревал готовый суп в котельной под собственным домом. Там у него стояли кровать и небольшой обеденный стол. Он явно предпочитал котельную верхней части дома.

– Сил не осталось… – Ребекка вздохнула. – На мою долю хватит?

– Конечно, хватит, – ответил Сиввинг. – Я купил свежие хрустящие хлебцы. А это… – он приблизил к глазам упаковку из-под супа: «…семена чили и морская соль». Ну а с тебя рассказ о том, как прошел день. Ты была на техосмотре? У тебя скоро отберут права.

Ребекка заглянула под стол. Там лежала Белла со своей варежкой.

– А где Снуррис? – спросила она.

– У Кристера. Ты разве не получила мое сообщение?

– Что?.. Нет.

– То есть? Ты что, не смотришь в свой телефон?

– Только и делаю, что смотрю. И постоянно проверяю сообщения. Можно взглянуть?

– Мой телефон разрядился. Но я отправил сообщение еще в двенадцать часов. Проблемы со Снуррисом. Он не мог спокойно смотреть на Беллу с этой варежкой, хотел с ней играть. Пришлось обратиться к Кристеру. Я сказал, что вечером ты заберешь Снурриса обратно.

– Забрать? – переспросила Ребекка. – Из дома Кристера?

И вдруг почувствовала такую усталость, что чудом не соскользнула на пол со стула.

– Позвони ему, – посоветовал Сиввинг. – Кристер и сам может привезти сюда Снурриса. Скажи, что на его долю тоже хватит супа.

– Ну уж нет, – твердо возразила Ребекка. – Ты вообще в курсе, что у Кристера новая девушка? Теперь ему не позвонишь просто так, насчет собаки или чего-нибудь еще.

– Разве ты не будешь снова просить у него снегоход пятого апреля? Ты жила в Стокгольме и, если бы Кристер не занимался в это время твоим домом, не смогла бы сейчас въехать во двор. Снег валил, таял, смерзался и снова валил. Посмотри на Анну-Лизу Айданпаа. Она не убирала снег – и теперь паркуется на дороге. Там теперь не проехать.

– Ты обещал, что возьмешь на себя Снурриса. Если что-то пошло не так, надо было в первую очередь звонить мне. Я решила бы эту проблему по-своему, понятно?

– То есть это я должен звонить Кристеру и просить его привезти собаку? Я могу сказать, что супа на его долю не хватит.

– Нет, бога ради. Я сама к нему съезжу. Разве твой телефон не разрядился?

* * *

Ребекка припарковалась возле дома Кристера. Во дворе только одна машина, и не его. Стало быть, Марит Тёрме водит «Тойоту Короллу». Ребекка подумала, что бы ей еще такого вспомнить про Марит. Желательно что-нибудь нелицеприятное. Но в голову так ничего и не пришло.

Итак, она должна выйти из машины, подойти к дому, позвонить в дверь, поболтать с Марит о том о сем и спросить насчет собаки? Да, именно в такой последовательности, и плевать на Сиввинга.

Ребекка открыла бардачок, вытащила сигареты. Курила в закрытой машине. Тут ей пришло в голову, что Марит может уловить не только кислый запах пота, но и пепельницы. Ребекка опустила окно, выбросила окурок и занялась поисками жевательной резинки. Перерыла сумку и бардачок и наконец обнаружила два кусочка, прилипших ко дну держателя чашки. Запихнула жвачку в рот и жевала ее, как измельчитель веток. Наконец, мысленно сказала себе: «Just do it»[24] – и вышла из машины.

Тут из-за угла выехала машина Кристера и остановилась позади нее. Единственным, о чем Ребекка успела подумать, было, что у нее грязные волосы. Почему она не приняла душ? Потому что встала в четыре утра. Тем не менее… Ребекка проглотила остатки жевательной резинки.

Но в следующий момент она забыла о волосах, потому что из машины выскочили сразу три собаки и приветствовали Ребекку с такой радостью, на какую только были способны их лоснящиеся туши. Хвосты метались из стороны в сторону. Языки развевались, как флаги на параде. Они лаяли и так старались лизнуть Ребекке лицо, что чуть не сбили ее с ног.

Снуррис подобрал где-то палку и принес ее в зубах, как видно, рассчитывая таким образом привлечь к себе больше внимания. Рой, самый старший, зарычал на молодежь и прижался задом к ноге Ребекки, чтобы та почесала ему копчик. Ребекка выполнила и эту просьбу. Тинтин, как всегда, пыталась петь. У Ребекки не хватало рук приласкать их всех сразу.

Она наклонилась, позволив собакам лизать лицо. Но те не успели как следует ее обслюнявить, потому что подоспел Кристер и дал сигнал оставить это занятие. Теперь они крутились вокруг него. Лаяли, визжали – «У нас гостья, или ты не видишь? Самая лучшая гостья на свете». А потом вернулись к Ребекке.

Не засмеяться было невозможно, и Кристер с Ребеккой дружно расхохотались. Собаки разом смахнули все недоразумения, что еще оставались между ними. Ребекка поднялась на ноги.

Собаки бегали по двору, проверяя, что изменилось с прошлого раза.

Кристер был красив. Ребекка и вправду не замечала раньше, что у него такое здоровое, загорелое лицо. И тело сильное, но такие мускулы не нарастишь в тренажерном зале. Он коротко поздоровался.

Что-то оживилось в Ребекке, как только она услышала его голос. Насторожилось – словно заблудившийся в лесу маленький зверек, которого вдруг позвал хозяин. Это был родной, домашний голос. Ребекка сглотнула. Ответила на приветствие. Спросила, как он. Кристер ответил, что в порядке. Она снова вспомнила о своих волосах.

Из дома выбежал Маркус в одних носках.

– Ребекка! – закричал он.

Обнял, ткнулся лицом в ее куртку, не переставая о чем-то говорить.

Ребекка положила обе руки ему на затылок. Волосы Маркуса все еще были мягкими, как у младенца. Одиннадцать лет – как такое возможно?

– Я не слышу, что ты там рассказываешь моей куртке, – рассмеялась она. – Но, наверное, что-то очень интересное.

– Это я потом напишу тебе в СМС, – пообещал Маркус, – потому что сейчас хочу только обниматься.

– Ты не обут, – с ужасом заметил Кристер. – Немедленно домой. Ужин готов?

Маркус снова повернулся к Ребекке:

– Марит сделала индийское чечевичное рагу. Ты поешь с нами, Ребекка?

– Нет, я поужинаю с Сиввингом, а то он обидится. Я обещала.

– Мы заберем и его. А Снуррис поиграет с Роем и Тинтин. Ладно?

Маркус оставил Ребекку и переключился на собак.

– Немедленно иди в дом! – рассердился Кристер. – Или я положу тебе в тарелку мокрые носки вместо ужина.

– О’кей, о’кей, босс.

И Маркус побежал в дом.

Пока Ребекка любовалась Маркусом, который, размахивая руками, бежал к двери, Кристер воспользовался возможностью присмотреться к ней самой. Ребекка как будто похудела. Под глазами темнели круги. Все это не имело для Кристера никакого значения. Ребекка была для него чем-то вроде горы Биран, которая, как змея, вилась между Корсавагге и Керкевагге. Кристер видел ее при любой погоде – сквозь туман и метель, и всю в цветах под июньским солнцем. В зимне-весеннее межсезонье она лежала припорошенная снегом, между тем как хлестал град, словно кто-то сверху метал шары для пинг-понга. Кристер никогда не уставал от Биран. Это была его гора, при любой погоде. То же с Ребеккой – как бы та ни выглядела. Он вдруг почувствовал такое непреодолимое желание обнять ее, что сунул руки в карманы. Краем глаза увидел Марит в окне кухни. «Теперь я с ней, – сказал себе Кристер. – И у нас все хорошо».

Желание обнять Ребекку вдруг сменилось вспышкой гнева, труднообъяснимым импульсом толкнуть ее в бок.

– Как дела у Маркуса? – спросила Ребекка. – В школе, с приятелями – как вообще?

Кристер пробурчал что-то вроде «всё в порядке», как всегда отвечал на вопросы Ребекки о своей жизни. Он почувствовал себя глупцом, который только и знает, что твердит, что у него всё в порядке. «Как вы относитесь к проблеме климатического кризиса?» – «Всё в порядке».

– Спасибо, – сказала Ребекка. – И прости. Спихнуть на тебя Снурриса – не моя идея. Это Сиввинг… – Она легко вздохнула и развела руками.

– Ну… всё в порядке, – снова повторил Кристер. – Мне пора в дом.

Она попыталась улыбнуться. Вышло неубедительно. Губы непроизвольно дернулись. Ее смущение неожиданно обрадовало Кристера, и его лицо оживилось. Ребекка открыла багажник и собачью клетку и позвала Снурриса, который прибежал, виляя хвостом, и по команде хозяйки занял свое место.

Кристера ждали дом и Марит. Но вместо этого он подошел к Снуррису и почесал его за ухом.

– У него хороший нюх, – сказал Кристер. – Я его тренировал, прокладывал след. Из этой собаки будет толк.

«А из тебя – нет», – мысленно добавил он, обращаясь к себе.

Почувствовал, как сами собой стиснулись зубы.

Тинтин тоже попыталась запрыгнуть в машину Ребекки, но та мягко отстранила ее и захлопнула за Снуррисом дверцу. Тинтин лизала Ребекке руки. Подпрыгнула и положила передние лапы на крышку багажника. Рой оказался сообразительнее и держался рядом с хозяином.

– Ко мне! – закричал Кристер Тинтин, но та не слышала. Кристеру пришлось тащить ее к дому за ошейник.

Ребекка уезжала от Кристера с тяжелым сердцем. Было светло, несмотря на поздний вечер, но ей хотелось, чтобы вокруг машины сомкнулась темнота. Ребекка чувствовала на себе взгляды встречных автомобилистов.

Сжать зубы – единственное, что оставалось.

* * *

Кристер взялся на дверную ручку. Внутри зашевелилось чувство сродни материнскому. Вдруг захотелось увести Ребекку в лес. Заниматься едой, пока она смотрит на огонь или спит на оленьей шкуре.

Как забегали собаки при виде нее! Но Ребекка выглядела такой усталой, бледной, и все этот фон Пост… Воспользовался возможностью поездить на ней, пока Бьёрнфут в длительном отпуске.

Марит Кристер тоже любил, и они часто путешествовали. Но Марит – Кристер стыдился этих мыслей – звезда. Когда-то она завоевала золото по биатлону среди юниоров и была горным спасателем, как и он сам. Тридцать тысяч подписчиков в «Инстаграме»! Когда они в последний раз выезжали в горы, Марит попросила сфотографировать, как она носит воду из источника. Кристер достал телефон. Марит сняла куртку и несла ведра в одной рубашке. Ее тонкие, мускулистые руки на фоне гор – сколько человек будет ими любоваться? Кристер гордился Марит, но чувствовал, будто в горах они не одни.

Он, она и тридцать тысяч подписчиков.

«Ребекка не лучше, – уговаривал он себя. – Вечно в работе и слишком погружена в себя».

Когда Марит выложила их с Кристером фотографии в «Инстаграме», реакция была бурной. Кое-кто пришел в ужас от его безносого лица с розоватой, потрескавшейся кожей. Комментаторы не церемонились. Один «тролль» написал даже, что Марит спит с инопланетянином.

Кристера раздражало тогда, что она сочла нужным его успокаивать. «Не обращай внимания». Он и не думал обращать. «Всем, чье мнение мне дорого, ты понравился». Кристер не знал этих людей, и его совершенно не заботило, любят его или ненавидят. «Большинство считает, что ты – чудо».

Но было нечто, что злило Кристера еще больше – «Красота внутри». Тогда Марит написала слишком много подобных комментариев – что он горный спасатель и так далее. Кинолог и воспитывает мальчика с психической травмой. Как будто выставила Кристера на продажу…

Он открыл дверь и оказался в ее объятиях. Обвивая руки вокруг ее шеи, подумал, что ему страшно повезло. Марит выглядела просто фантастически. Кристер пожалел, что согласился взять Снурриса. Хотя это Сиввинг, а не Ребекка, просил его помощи.

Собаки приветствовали Марит, но не особенно задержались возле нее. Тут же побежали проверять миски, не дав даже приласкать себя как следует. Сколько раз Марит обижалась на них за привязанность к одному-единственному хозяину…

Кристер поцеловал Марит, компенсируя собачью холодность.

– Дорогой, пока ты не снял ботинки, подбери, пожалуйста, окурок, – попросила она. – Я видела, как Ребекка выбросила его из окна машины. Один окурок уничтожает все микроорганизмы в пяти литрах грунтовых вод.

Кристер отыскал окурок и отправил его в мусорное ведро. Вспомнил, что от Ребекки сильно пахло мятной жвачкой. Неужели Марит вообразила себе, что они целовались?

* * *

Наступил Час Волка, отделяющий ночь от рассветных сумерек, – время, на которое приходился больше всего смертей и рождений. Немцы называют его еще Hundewache – «Собачья вахта», когда на небе восходит Собачья звезда – Сириус. А в Библии это Час Петуха, когда апостол Петр трижды отрекся от Господа, прежде чем успел пропеть петух.

Бёрье Стрём проснулся в гостиничном номере от подземного грохота. До половины четвертого лежал без сна, а потом вскочил и выбежал в светлую ночь. Солнце уже поднималось. Бёрье косился на свою длинноногую тень. С дорог уже сошел снег, но гравий, которым присыпали зимой тротуары, еще хрустел под ногами, затрудняя пробежку даже по асфальту. Первые километры дались особенно тяжело, все тело болело. С возрастом разогнать в нем кровь требовало все больше времени.

Оставив город за спиной, Бёрье взял курс на Луоссаваару, старую шахтерскую гору. Туда перенесут часть городских домов из оползневой зоны. Шахта разрастается, медленно пожирает город. Скоро Кируна провалится под землю. Но руда нужна, и молодежи нужна работа. Это Бёрье понимает.

Подъем все круче, и он думает об отце, который столько лет пролежал в морозильнике на острове. Бёрье должен выяснить, что случилось. Если, конечно, такое возможно. Что, если все, кто знает правду, мертвы? Как этот город – главный свидетель прошлого, который скоро превратится в щебень…

Бёрье бежит, переставляет ноги, пока они не становятся мягкими, как спагетти. Он помнит первую заповедь Ниркина-Юссе – бегай, лучше по болотам или глубокому снегу.

Август 1962 года

– Значит, ты парень Раймо… – повторяет темноволосый тренер. – И тоже умеешь боксировать?

– Чуть-чуть.

Бёрье едва осмеливается бросить взгляд на мужское царство.

– Эй, парень! – кричит ему один с ринга. – Иди сюда и покажи, на что способен.

Он и оба тренера еще некоторое время разглядывают Бёрье, между тем как остальные возвращаются к своим занятиям – прыгают через скакалки и бьют по кожаным грушам. Бёрье не смеет дышать. У него странное чувство, будто здесь и сейчас решается его судьба. Что, если мужчины пожмут плечами и скажут что-то вроде «о’кей, парень, ступай-ка ты лучше домой»? Бёрье боится этого больше смерти.

Тот, который пониже ростом и с боксерским носом, откашливается:

– Что, отец так и не объявился?

Бёрье качает головой.

– Он учил меня бить по мешку.

– Хочешь попробовать? – спрашивает Сису-Сикке. – Я дам тебе отцовские перчатки. Только немного подтяну завязки, чтобы они тебе подошли.

И вот Бёрье бьет по мешку. Поначалу изо всей силы, поскольку думает, что они на него смотрят. Но это кончается тем, что мешок чуть не сбивает его с ног. Руки дрожат от напряжения, но Бёрье все равно. В следующем раунде с мешком он старается бить легче. Ведь мешок ему не враг. Тело помнит отцовские уроки: джеб – хук – апперкот – джеб – джеб – прямой правый.

За весь вечер никто не сказал ему ни слова. В зале Бёрье самый младший. Остальные от пятнадцати лет и старше, но есть и такие, как отец. Они взмокли от пота, как будто голыми стояли под дождем. Ими занимаются тренеры. В какой-то момент Бёрье тоже начинает чувствовать на себе чей-то взгляд. Оборачивается – но Сису-Сикке и Ниркин-Юссе оба смотрят на секундомеры.

Вдруг Сису-Сикке оказывается рядом и кладет ему руку на плечо.

– На сегодня достаточно, – говорит он.

И помогает Бёрье снять перчатки, осторожно высвобождая запястья из завязок.

В теле приятная усталость. Им занимаются, и при этом не держат за ребенка.

– Хочешь вернуться? – слышит Бёрье вопрос Сису-Сикке.

Кивает.

– Тогда в следующий раз прихвати тренировочный костюм. Можешь хранить его в отцовском шкафу. Мы работаем во второй половине дня. Ну а теперь ступай домой. Мать заждалась к ужину.

Бёрье выходит на улицу и удивляется, что она все еще существует. За какой-то час он успел забыть о том, что у него есть дом, мать, школа. В носу задержался запах боксерского клуба. В ушах – звуки.

И ему разрешили прийти еще раз.

* * *

Взрослый Бёрье Стрём стоит почти на вершине горы Луоссаваара и тяжело дышит. Бег на месте – чтобы разошлась молочная кислота. Смотрит на часы – половина пятого. Город у его ног – на возвышенности Хаукиваара, между шахтными горами Луоссаваара и Кирунаваара – действительно красив. Бёрье сморкается и достает телефон.

В Эльвсбю живет женщина по имени Лотти. Накануне вечером Бёрье отправил ей эсэмэску. Лотти не только привлекательна, но и умеет готовить. Бёрье посылает ей несколько сердечек и подмигивающий смайлик и бежит с горы. Но мысли его с Рагнхильд Пеккари. Бёрье вспоминает шершавую кожу на ее руках и пропахшую костром куртку. Он должен придумать, как встретиться с ней еще раз.

* * *

В Час Волка Рагнхильд Пеккари видит сон. Она и Бёрье Стрём – оба голые и потные. Обнимаются так, будто хотят друг друга задушить. Рагнхильд сверху. В момент оргазма она просыпается.

Слышали ли соседи, как она кричала?

Если это только во сне, Бог единственный тому свидетель. Но Рагнхильд надеется, что Бога нет.

Потная с головы до пят, она смотрит в темноту. Стыд сжигает ее огнем изнутри. Ночное солнце проникает в спальню сквозь щели между жалюзи и стеной. Медленно проступают контуры письменного стола, стульев, вешалки, корзины для белья. Словно молчаливые животные собрались у кровати Рагнхильд. В их позах немой вопрос – кто она такая?

* * *

Ребекка просыпается на кухонной скамье в три утра. Губы липкие, как несвежая пеленка, тело взмокло. Она ставит бокал и винную бутылку в мойку и включает компьютер.

Щурится, плещет в лицо водой, не находя в себе сил достать ватные диски. Поэтому в зеркале Ребекка выглядит как панда. Снимает макияж влажным махровым полотенцем. Чистит зубы. Говорит себе, что надо бы относиться ко сну серьезнее. Вовремя ложиться. Не переключаться в постели с сериала на сериал. Оставлять телефон за пределами спальни, как это советуют специалисты.

Она боится депрессии, которая огромной тенью бродит возле ее дома. Продолжать в том же духе – значит оставить дверь для нее открытой. И тогда тень, пригнувшись, войдет в спальню и заберет Ребекку с собой.

У Снурриса тут же, в спальне, своя постель. Когда Ребекка входит, щенок даже не поднимает головы. Ее неприятно поражает мысль, что Снуррис не прыгает к ней на кровать. Раньше он всегда спал у нее в ногах.

«Это все из-за черноты у меня внутри», – думает она, но не может не улыбнуться, глядя на него спящего. Снуррис свернулся калачиком в своей кроватке, уткнувшись носом в собственный хвост. Он избегает ее. Даже для него Ребекка недостаточно хороша. Она мучает его одним своим присутствием. Мраком в душе, который может поглотить.

Ребекке становится жаль Снурриса, которому приходится жить с такой хозяйкой. И себя саму, потому что никогда уже не станет другой. Хочется плакать. Уголки губ опускаются, но слез, которые могли бы облегчить душу, нет. Она разучилась даже плакать.

Ребекку бросает в дрожь от осознания собственной холодности, равнодушия. Она больна, и от этого страдают все. Ребекка думает о том, что Снурриса придется отдать. Он не заслужил такой участи. Сиввинг его не возьмет. Может, Кристер…

Она думает о Кристере, а потом – о его девушке. Черт бы тебя подрал, Марит Тёрме. Спортсменка, спасательница – боже, какая тоска… Теперь Ребекка ее ненавидит. О чем Кристер может говорить с этой куклой?

Внутренний голос подсказывает Ребекке, что Марит определенно не из тех, кто плачет во время секса. Или, поглощенная мраком собственной души, вдруг замыкается в себе на целую неделю. «Но Кристер поступил правильно, выбрав ее, – думает Ребекка. – Потому что от меня почти ничего не осталось, и виновата в этом только я, и никто другой».

* * *

Судмедэксперт Ларс Похьянен курит на пухлом диване в подвале больничного корпуса. На коленях ноутбук с протоколом вскрытия Хенри Пеккари. Похьянен получил от жены пять гневных эсэмэсок и не ответил ни на одну. «Дай хотя бы знать, жив ли ты?» – была последняя. Черт бы ее подрал, она прекрасно знает, где он.

Нет, домой он сегодня не поедет. Выспится на работе. От того, что Похьянен умирает, он не перестает быть взрослым мужчиной, который не нуждается ни в няньках, ни в опекунах. А если и умрет, какая-нибудь «жевательная резинка» обязательно ее известит.

Похьянен больше не злится на Ребекку Мартинссон. Черт бы подрал ее предчувствия. Сразу после разговора с ней, в порыве гнева, Похьянен еще раз заглянул в протокол вскрытия. И что оказалось? Она права. Хенри Пеккари умер не от естественных для старого алкоголика причин. Его убили.

«Что ж, ошибки совершают все», – думает Похьянен, поднимая очки на лоб и выше, до самого темени. В конце концов очки соскальзывают с головы и приземляются где-то за диваном. И Похьянен не предпринимает ничего, чтобы достать их оттуда. Молча трет переносицу. Он теряет хватку. Сколько старичков оказались на его столе только потому, что вовремя не поняли, что пора прекратить водить машину? А сколько их жертв?

Ему пора вернуться домой, к жене. Лечь на дорогой диван и слушать музыку до конца своих дней. Джон Колтрейн, Канье Уэст, AC/DC. Confessions on a Dance Floor Мадонны. Пятую симфонию Бетховена и Седьмую – в исполнении Венского филармонического оркестра под управлением Карлоса Кляйбера, особенно аллегретто. Кири Те Канава, которая сделает бриллиант из чего угодно – из «Дуэта цветов», к примеру. Не самое печальное завершение карьеры.

Но сейчас нужно поспать. Через час рассветет, и он позвонит Мартинссон.

Черт бы подрал ее со своими предчувствиями…

Пятница, 29 апреля

Ларс Похьянен позвонил Ребекке Мартинссон рано утром. Она поднялась с постели, с телефоном, зажатым между плечом и ухом, и с одеялом на плечах. Пока Похьянен прокашливался, спустилась по лестнице, выпустила Снурриса во двор.

– Я еще раз просмотрел протокол вскрытия Хенри Пеккари, – сказал Похьянен. – Все указывает на то, что он страдал аритмией сердца и умер от последствий длительного злоупотребления алкоголем.

– Ну хорошо, – ответила Ребекка. – Извини, я просто…

– Я еще не закончил, Мартинссон, – строго оборвал ее Похьянен. – Есть указания на бёркинг[25].

– Это еще что?

– Любой ошибся бы на моем месте! – вскричал эксперт, проигнорировав ее вопрос. – В области livores mortis[26] имеются лопнувшие сосуды…

– Я не понимаю…

Ребекка позвала Снурриса в дом. Насыпала в миску еды, продолжая слушать объяснения Похьянена.

– Разрыв капилляров. Ты знаешь, что такое капилляры, Мартинссон?

– Да, но…

– Молчи, когда я говорю. Иначе позвоню твоему шефу… исполняющему обязанности шефа. И тогда разговор будет другой… Разумеется, я заметил эти пятна сразу. Но ведь они были на верхней части передней стороны тела.

Похьянен опять задышал – долгие, свистящие звуки, словно через соломинку.

– Кто его транспортировал? – вдруг закричал он. – Их квалификация, я имею в виду… Победители чемпионата по поеданию кровяной колбасы в Эверкаликсе? Это ведь они переворачивали Пеккари, о чем не сочли нужным меня проинформировать. Вот я и решил, что изначально он лежал на животе. Поэтому и принял лопнувшие капилляры за трупные пятна.

Ребекка насыпала себе кофе, когда вдруг до нее дошло. Убийство? Похьянен, похоже, имеет в виду это.

– Кроме того, кровотечения в височных мышцах, прижизненные.

– Прижизненные, – механически повторила Ребекка.

Похьянен коротко рассмеялся, но быстро посерьезнел:

– На него должны взглянуть криминалисты.

– А что такое бёркинг? – спросила Ребекка.

– Способ удушения. Назван по имени шотландского убийцы Уильяма Бёрка. Он успешно применял его вместе со своим напарником Уильямом Хэром. Трупы продавали врачам для анатомических исследований.

– Ты шутишь…

Ребекка обращалась одновременно к и Похьянену, и Снуррису. Щенок лежал на спине в ее постели, положив голову на подушку, – поза, достоянная истинного короля Курраваары.

– Увы, у меня нет ни малейшего настроения шутить, – ответил Похьянен. – Жертве каким-то образом сдавливают грудную клетку. К примеру, убийца садится ей на грудь. Из-за нарушений естественной подвижности грудная клетка сжимается все сильнее с каждым выдохом, не имея возможности снова расшириться. В конце концов давление становится настолько высоким, что кровь не может вернуться к сердцу и устремляется вместо этого в кровеносные сосуды верхней части груди и шеи. А если при этом к лицу жертвы прижимается подушка, это вызывает дополнительные кровотечения на лице, шее и в области плеч. Пусть криминалисты поищут следы тканевых волокон на его лице… следы подушки.

– Ммм… – промычала Ребекка. – Можешь подождать с рапортом до пяти вечера?

– Конечно. И все это никогда не стало бы расследованием убийства, если б ты…

Он оборвал фразу. На другом конце стало тихо. Ребекка насыпала кофе и включила перколятор.

– Ты сказал, что любой ошибся бы, – напомнила она.

– Но я не любой, – прорычал Похьянен и дал отбой.

* * *

Мерви Юханссон разбудил яркий солнечный свет. Боже мой, который теперь час? Когда в последний раз она так долго спала?

Мерви встала и посмотрелась в зеркало. Тонкие розовые волосы торчат в разные стороны – невозможно не рассмеяться. Красавицей Мерви никогда не была, но это… Она сделала селфи и отправила правнучке.

Выспаться – мечта ее молодости. Сначала мать поднимала ее с постели. А когда началась работа и вдруг появились дети, ни о каком сне, разумеется, не могло быть и речи. Горшки, пеленки… плюс, конечно, они постоянно крутились под ногами. А Мерви в это время только и думала о том, чтобы выспаться. Встать хотя бы раз не раньше полудня, когда в теле совсем не останется ни усталости, ни тяжести. Так продолжалось много лет. А потом детки разлетелись из родительского гнезда кто куда, но молодой, здоровый сон так и не вернулся. Мерви все равно рано вставала и не ложилась до самого позднего вечера.

За утренним кофе с сухариками она вспоминала вчерашний день. Думала о Ребекке Мартинссон, дочери Вирпи. И о Рагнхильд, которая, по крайней мере, могла бы заглянуть как-нибудь. Все-таки родной брат, самое время озадачиться похоронами… Похороны – лучшее развлечение для тех, кому за семьдесят. Где еще отведешь душу с ровесниками? Вспомнишь старые времена, порадуешься за тех, кто встретил Господа, до дна испив чашу земной жизни… И при этом не будешь мучиться угрызениями совести.

Но теперь даже самые старые на похоронах были значительно моложе Мерви. И не с кем было вспомнить военные зимы, и продукты по карточкам, и то, как немцы сжигали деревни на финской стороне, и детей войны. Никто ничего больше об этом не знал и не хотел знать.

– Теперь они, пожалуй, и человека во мне не признают.

Эта фраза была обращена к Арвиду, который был вот уже двадцать семь лет как мертв, но Мерви продолжала говорить с ним.

Лучше жить в собственном доме, рядом с дорогими мертвецами, чем в Энгбакене пытаться вести беседы с теми, чей рассудок помутился от старости. Дети постоянно уговаривали Мерви переехать в дом престарелых. «Сами переезжайте», – отвечала Мерви. Они ведь были пенсионеры, следовательно, располагали временем. Могли бы хоть изредка наведываться в Курккио.

За окном стучала в стекло сорока. Она прилетала каждый день. Привыкла, что Мерви ее угощает. Мерви взяла пару вчерашних кровяных оладий и бросила в снег. Сорока улетела, унося в ключе добычу.

Внутренним взором Мерви видела, как Арвид качает головой. Он никогда не одобрял ее привычку кормить птиц, белок и лисиц. В детстве Арвид пережил голод иначе, чем она, поэтому Мерви его понимала. Но как ей поступать, конечно, решала сама.

– Почему бы не помочь, если мы можем себе это позволить? – отвечала она. – Иначе какой смысл жить?

Мерви высматривала сороку, но та давно улетела. Боялась, что вороны, рывшиеся в снегу за обломками телеги, отнимут добычу.

Она прильнула к стеклу и посмотрела в ту сторону. В самом деле, странно, что последние несколько дней там было столько ворон. За телегой лежало какое-то мертвое животное. Олень, похоже.

Мерви решила разобраться. Если это олень, нужно связаться с саамским поселком. И попросить кого-нибудь убрать тушу, пока она не начала гнить.

Мерви обула резиновые сапоги и набросила кофту поверх ночной сорочки. Спускаясь с крыльца, крепко держалась за перила. Сани стояли у нижней ступеньки, и Мерви, ухватившись за ручки, стала толкать их перед собой. Сначала по голой земле, а потом по снегу. След снегохода, где наст еще держал, вывел ее к обломкам телеги. Ноги все время соскальзывали в снег, но Мерви опиралась на ручки саней и таким образом держалась. Когда обогнула телегу, спугнула ворон. С громким карканьем и хлопая крыльями, они расселись на деревьях.

Там определенно что-то лежало, сразу возле тропинки, наполовину зарытое в снег… Мерви Юханссон пригляделась. И еще крепче вцепилась в поручни саней.

Это было не животное, а два человеческих тела. Неестественно вывернутая рука. Голова, длинные светлые волосы с запутавшимися в них снежными комьями. Чуть дальше торчали две ноги, в джинсах и кроссовках с блестками. Разодранная куртка – клочья набивки разбросаны по снегу. Работа ворон.

– Бедные девочки… – вырвалось у Мерви.

Больше она не держалась за сани.

– Бедняжки…

Сразу за обломками телеги начинался спуск к реке. И сани, как только Мерви их отпустила, медленно заскользили по склону, но не далеко. В полутора метрах от места, где она стояла, наткнулись на кочку и остановились.

Мерви шагнула вперед, чтобы достать их. Но снег за пределами снегоходной колеи был рыхлый, и она сразу провалилась по колено. Разозленная, попробовала вытащить ногу, но в результате увязла обеими.

Теперь нечего было и думать высвободиться без посторонней помощи. Мерви вспомнила саамского юношу, который когда-то учил ее заклинаниям. Сейчас, поскольку ей грозило соскользнуть со склона в снег, подошло бы слово «лэркадахка».

Подумать только, Мерви вспомнила его спустя столько лет… Саамы ночевали у них на хуторе, когда перегоняли свои стада, и Мерви влюбилась в красавца-оленевода. Вот посмеялись бы они, глядя на нее сейчас… На случай, когда нога увязала в снегу или болоте, имелось особое заклинание – «дихпут». А если снег забился в сапоги – «хьелльмат».

Мерви даже не пыталась подняться, это было бесполезно. Попробовала лечь головой вперед и ползти, но и это ни к чему не привело. Сани все еще были близко, но вне досягаемости. А телефон Мерви оставила на кухонном столе.

Она кричала – как могла громко. Но никто не слышал, ведь Мерви была в поселке одна.

– Ах, девочки, – запричитала она, обращаясь к мертвым в снегу. – Что же нам теперь делать?

К Мерви повернулось безглазое лицо.

Против ледяной корки, что врезалась в ногу, тоже есть заклинание – «рухтта».

* * *

Ребекка появилась на работе раньше обычного и первым делом подошла в желтой записке Бьёрнфута на стене: «Не ругаться!» Взяла ручку и дописала: «со мной» – внизу. После чего разорвала бумажку на две неравные части. «Не» выбросила в корзину, оставшееся снова прикрепила на стену.

У Ребекки созрел план. Она отправила эсэмэску Томми Рантакюрё, попросив его задержаться на работе. Тот не стал задавать вопросов. Сказал, что ничего не имеет против, поскольку все равно будет занят сортировкой и сканированием документов в архиве.

* * *

Карл фон Пост ушел с работы после обеда. Он собирался в Риксгренсен с семьей на выходные, кататься на лыжах.

«Теперь можешь выслать рапорт о вскрытии Хенри Пеккари», – написала Ребекка Похьянену в эсэмэске. Эксперт переслал рапорт, и Ребекка стояла рядом с Томми, пока тот готовил запрос об убийстве и направлял в прокуратуру в электронном виде. После чего Ребекка пошла в прокуратуру и инициировала предварительное расследование.

Она подстроила так, что дело оказалось в ее отделе. Теперь это ее убийство! В понедельник Чуму хватит удар, так что оно того стоило. Ребекка прищурилась на желтую бумажку. «Ругайся со мной, – мысленно обратилась она к фон Посту, – тебе же дороже выйдет».

Ребекка злорадствовала. Фон Пост свалил на нее всю черную работу. А потом еще и слушания. И соврал вдобавок, что должен быть на встрече с шефом по тяжким преступлениям. Заставил ее бежать в тинг сломя голову и заикаться, как какой-нибудь перепуганный помощник прокурора.

Ребекка прекрасно представляла себе, что он говорит за ее спиной. Что озадачен и озабочен, что Бьёрнфут озадачен не меньше и жалеет, что взял Ребекку на работу. Намекает, что Ребекка слишком много пьет. И упускает из виду некоторые вещи, напрямую связанные с работой. Она так и не прошла курс терапии после самоубийства Майи Ларссон. И вообще, эмоционально неустойчива и неуживчива. Не умеет работать в группе. И в личных отношениях… что у нее там с Кристером?

В результате Ребекка пришла к тому же выводу, что и тысячи раз до того. Что в «Мейер и Дитцингер» могла бы зарабатывать в пять раз больше фон Поста. Что же она делает в этой заштатной прокуратуре и чего ради терпит издевательства этого ничтожества? Бедная-бедная глупышка… Как же так получается, что Бьёрнфут каждый раз позволяет этому случиться? Почему Ребекка снова и снова наступает на эти грабли? Почему? Почему?

«Со мной и в самом деле что-то не так, – решила она. – Здесь фон Пост прав».

Зато теперь у нее самое настоящее убийство! Как это здорово – работать с полицейскими, вести предварительное расследование, все туже затягивать петлю на шее виновного… «И это не какое-нибудь там убийство по пьяни, – добавила Ребекка. – Иначе как бы оказались эти матрасы на втором этаже и длинные светлые волосы в сливе в душевой?»

Вечер пятницы она полностью посвятила Хенри Пеккари. Набросала, с кем и для чего нужно встретиться на острове, не забыв и о найденном в морозильнике трупе Раймо Коскелы. Приняла решение об оцеплении и обыске. Написала электронное письмо криминалистам из Лулео, где сделала распоряжения насчет осмотра как самого Хенри Пеккари, так и его жилища.

Приняла решение о прослушивании телефона Хенри Пеккари, чтобы отследить входящие и исходящие звонки. Придется запросить выписку у мобильного оператора, какие из этих номеров локализованы в Палоссари и окрестностях на момент убийства. Да! И Похьянен должен предоставить информацию о времени наступления смерти.

Еще Мерви Юханссон… Она говорила о каком-то снегоходе, который видела на острове недели три тому назад, в ночь на субботу, то есть на девятое апреля. Ребекка набрала Мерви, чтобы та подтвердила дату, но ответа не дождалась. Наверное, Мерви уже легла.

Ребекка посмотрела на часы – восемь. Вечер пятницы. В отделении полиции никого, кроме нее. Она позвонила Сиввингу, который, как всегда, был рад ее слышать.

Еды хватит, и на нее тоже.

Он даже не вспомнил ни о техосмотре, ни о прохудившейся крыше.

Суббота, 30 апреля

– Мне все равно, – сказала Анна-Мария.

Хотя это и в самом деле выглядело крайне неприятно.

Семья завтракала. Петер с такой ожесточенностью вычерпывал йогурт с мюсли, как будто шел на мировой рекорд. Йенни, пялясь в телефон, при помощи миксера перерабатывала капусту, спирулину, банан и семена чили в однородную коричневую жижу.

– Ммм… – Больше Петеру на реплику матери ответить было нечего. – Он повернулся к сестре. – Не забудь вымыть за собой посуду.

– Ну почему Похьянен не попросил и меня помочь ему с трупом из морозильника? – продолжала Мелла. – Странно все-таки, что Ребекка и Свен-Эрик работают вместе. Свен-Эрик даже не заглянул ко мне, когда был в городе. И потом…

Мелла вонзила зубы в бутерброд и поморщилась, будто от боли. Далее продолжала жаловаться с набитым ртом:

– …И потом, я все еще не могу смириться, что она не довела мое расследование до суда. Сейчас такое время, что любую репутацию, даже если она создавалась на протяжении двадцати лет, можно разрушить за три минуты. Достаточно одной записи в «Фейсбуке», и все узнáют, что это я, даже если мое имя не будет упомянуто. А потом весь город будет говорить о том, что я не могу даже сделать приличную фотографию для следственного эксперимента и что это из-за меня грабители и подонки разгуливают на свободе.

– Ты не преувеличиваешь? – спросил Роберт, не отрывая глаз от телефона.

– Но почему она сама мне этого не сказала?

– Так спроси ее об этом. Вы ведь, кажется, подруги.

– Я тоже так думала.

Анна-Мария перевела глаза на младшего сына Густава, который мрачно смотрел на свой бутерброд и стакан сока.

– Ешь! У тебя сегодня матч.

– Не могу, – ответил Густав. – У меня депрессия.

Анна-Мария поставил на стол чашку с кофе.

– Ах, какие слова! – воскликнула она. – Говори прямо, что случилось?

Мелла встретила его грустный взгляд, и желудок сжался от страха. Современные дети жестоки, а Густав так беззащитен… Неужели над ним опять издеваются? У него уже были проблемы, и Анна-Мария долго ничего не замечала. Потому что много работала. Может, несчастная любовь? Мелла была готова собственными руками придушить маленькую соблазнительницу, кем бы та ни была.

– Ты ведь помнишь, что на прошлой неделе меня пригласили на сервер «Майнкрафта»? – спросил Густав.

– Ну да, – соврала Мелла.

– Я заходил туда вчера вечером, и должен был построить себе дом. У меня не было времени рубить все эти деревья, поэтому я просто решил их запалить…

Густав вздохнул и продолжил срывающимся на слезы голосом:

– Но огонь перекинулся на соседский дом, из шерсти и дерева, и тот сгорел весь. Я пытался тушить… Теперь меня забанят на сервере. А новый лес я вырастить не успел, потому что ты отправила меня спать.

– Ах, милый… – Анна-Мария прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

– Не «запалить», а «спалить», – поправил Густава Петер.

Анна-Мария посмотрела на старшего с осуждением.

– Почему ты все время поправляешь меня? – возмутился Петер. – Я тебя хоть раз об этом просил?

– Спасибо, старушка, – сказала Анна-Мария, когда Йенни поставила перед каждым стакан смузи.

– Немедленно вымой миксер, – строго повторил Петер.

– Дай отдышаться.

– Все стаканы перепачкала своим поносом.

– Прекрати! – оборвала Петера Анна-Мария. – Не говори так, когда мы завтракаем.

– Ты ешь туши животных, – в тон Петеру заметила Йенни, – и не можешь пить смузи из-за цвета… Зачем ты забрал мою зарядку?

– «Дай отдышаться», – передразнил Йенни Петер. – Но если миксер будет лежать в мойке, перепачканный этим поносом, когда мы вернемся из школы, я положу его тебе в постель. Обещаю.

Мобильник Анны-Марии зазвонил.

– Это с работы. – Она покосилась на дисплей. – Надо ответить.

И выскочила в прихожую. Страсти на кухне накалялись, она уже слышала, как плачет Густав. Но звонок помощника полицейского Магды Видарсдоттер важнее.

– Прости, – Мелла приложила трубку к уху, – повтори, пожалуйста. Я не расслышала.

– Полный сбор, – повторила Магда, – приезжай немедленно. Ты ведь слышала про труп в морозильнике?

– Да.

– Так вот, старик, в чьем доме его нашли, умер не своей смертью. Похьянен считает, что его убили.

– Ты серьезно? – вырвалось у Меллы. – И кто руководитель предварительного расследования?

– Мартинссон. Но у нас еще двое мертвецов в Курккио. Меньше чем в километре от того дома в снегу найдены две мертвые женщины.

– Ты шутишь? И что, тоже убийство?

– Через пятнадцать минут совещание, и…

– Сейчас буду! – Анна-Мария дала отбой.

Когда она вернулась на кухню, там было тихо.

– Что случилось? – спросил Петер.

– Три убийства, похоже.

У Анны-Марии загорелись щеки. Не три, а четыре, если считать труп из морозильника. Теперь жизнь наконец закипит.

Она надела куртку и обулась.

Вмиг согласие в семье было восстановлено.

– На твоем сервере есть ферма? – спросил Петер Густава.

– Да. – Тот кивнул.

– Тогда там должна быть костная мука. От нее деревья растут быстрее. Если хочешь, могу помочь восстановить лес.

– Какая вкуснятина! – Роберт в два глотка осушил стакан смузи.

– Спасибо. – Йенни обвила руками шею отца. – Может, помоешь за меня миксер? Я спешу.

Роберт кивнул, давясь от смеха.

Анна-Мария смотрела на свою семью. Как быстро они поладили, стоило ей только удалиться из зоны конфликта… Почему у них не получается протянуть друг другу руки в ее присутствии?

«Я сумасшедшая, – подумала Анна-Мария. – Я люблю их, но я сумасшедшая».

Она бросила «пока», выскакивая за дверь, но не получила ответа.

* * *

В то время как Анна-Мария разворачивала машину в направлении полицейского отделения в Кируне, жена Карла фон Поста в компании мужа завтракала в отеле «Никус» в Риксгренсене. Мальчики еще спали в своей комнате. Она надеялась, что они позавтракают, когда проснутся. Время обеда каждый выбирал сам – как проголодается. И только ужины были общие, жена Карла фон Поста настояла на этом.

Вечером семья послушно работала ложками. Дети заглядывали в мобильники под столом. Калле молчал. Если и делал замечания, то через раз. Десять минут спустя, когда с едой было покончено, в их глазах читался вопрос: «Ну что, полегчало?»

«Семейные ужины» – это на букву «с». Из той же серии, что «скука» и «секс». Кстати, о сексе… Когда в одиннадцать она легла, Калле все еще оставался в баре. Но ей не хватало сил даже на то, чтобы беспокоиться по этому поводу. Всю неделю работала как проклятая, а потом вот собрали чемоданы… Небольшая разъяснительная беседа – и мальчики согласились принимать участие во всем, что касается семейного отдыха. Солнце, лыжи и свежий воздух. Она так устала, что даже не плакала, когда Калле захотелось пропустить рюмку «на сон грядущий». В результате бросила там его одного. Недоумевая, в чьей постели «грядущий сон» настиг Калле. Если рюмка, конечно, вообще подействовала.

Но в половине четвертого он заявился, – весь пропахший спиртным, пóтом, чужими духами. Теперь возится с мобильником. Лайкнул фотографию горнолыжного склона. Написал комментарий – «Отличный снег!» Сегодня они поднимутся на пятый уровень. Будет что выложить в «Инстаграме».

Спустя пять минут его мобильник запищал, и она поняла, что это ночная возлюбленная, которой супруг оставил свой номер.

Но Калле нахмурился.

– Ребекка Мартинссон, – коротко объявил он. – Алкаш, в чьем морозильнике нашли труп Раймо Коскелы, умер не своей смертью. Его убили.

– Ты возвращаешься в Кируну?

– Нет, кому это интересно… Двое пьяниц не поладили. Один не рассчитал силы и убил другого. Теперь Мартинссон точно есть чем заняться, в дополнение к балансу предварительных расследований.

Поднимаясь со стола за кофе, Калле не выложил телефон на стол, а убрал в карман. Как долго он еще надеется играть в кошки-мышки?

– Подлить? – Калле кивнул на чашку жены.

Та покачала головой.

А потом слышала, как он разговаривал с кем-то возле столика с соками:

– О-о-о… я так ненавижу Кируну. Особенно сейчас, когда город проваливается в собственную задницу. Но весной тянет в горы, это непреодолимо.

«Он ненавидит Кируну, – думала жена Карла фон Поста. – Ненавидит Ребекку Мартинссон. За что, интересно?.. И за что он ненавидит меня?» – добавила она, совершенно неожиданно для себя.

От Калле исходила агрессия. Особенно вчера, когда он ворвался в спальню, даже не приняв душ, и упал на кровать. Она не протестовала, ничего не пыталась выяснить. Просто повернулась к нему спиной. Слишком хорошо знала, как начинаются ссоры, как развиваются и чем обычно заканчиваются.

А заканчивалось все обвинениями в том, что она слишком много работает – это, в понимании Калле, почти приравнивалось к супружеской измене, – что шеф для нее важнее мужа, что она скучна, совсем не интересуется сексом, и вот теперь еще – параноидально ревнива.

Жена фон Поста посмотрела на свои руки. Теперь это не были руки молодой женщины. Кожа вокруг обручального кольца стерлась.

«Калле ненавидит меня и Ребекку Мартинссон по одной и той же причине, – догадалась она. – Он середняк, и я устала делать вид, что это не так, – перед мальчиками, перед друзьями». В последний раз, когда ей прибавили зарплату, она ничего не сказала мужу. Подобные новости никогда его не радовали.

Небольшая очередь перед дымящейся вафельницей окончательно повергла ее в тоску. Где-то внутри разверзлась пустота.

– Я хочу развод, – сказала жена Карла фон Поста.

Не настолько громко, чтобы кто-нибудь мог услышать. Калле все еще смеялся и болтал с кем-то возле столика с соками. Но сама-то она слышала, как это прозвучало. Совершенно спокойно, хотя и грустно.

* * *

В пятнадцать минут двенадцатого все собрались в отделении. Кофейная машина урчала, как электродрель, призывая «наслаждаться» каждого, кто к ней подходил.

Анна-Мария приветствовала коллег, после чего слово взяла Ребекка Мартинссон. Начала с Хенри Пеккари, просветила насчет методов Берка и Хэра.

– Когда мы со Свеном-Эриком ездили на остров, я встретила соседку Хенри Пеккари Мерви Юханссон. Утром дочь Мерви нашла ее в снегу за сараями. Старушка потеряла сознание и сильно замерзла, но жива. Чего не скажешь о двух других, кого обнаружили примерно там же.

Ребекка запустила небольшое слайд-шоу. На белом экране четко вырисовывались две мертвые женщины в снегу. У обеих длинные светлые волосы, темные у корней. Лицо одной выглядит как после жестоких побоев. Рука неестественно вывернута. Пуховик разодран. У другой лица нет вообще, а из одежды – лишь легкая блузка с леопардовым принтом, на ногах – кроссовки.

– Не похоже, как видите, чтобы они прогуливались на свежем воздухе, – заметила Ребекка. – Фотографии сделали сотрудники «Скорой помощи». Ближайшее отделение полиции – в Карунги, они не могли прибыть на место раньше чем через час.

– И что с ними случилось? – Анна-Мария Мелла кивнула на женщин.

– Это птицы глаза выклевали? – спросил Карзан Тигрис.

– Разумеется, мы подождем результатов медэкспертизы, – ответила Ребекка Мартинссон, – но уже сейчас можно исходить из подозрения на убийство.

Она рассказала о том, что уже предприняла в отношении расследования. Анна-Мария отметила про себя, что Ребекка хорошо держится – ни одного лишнего слова, как проповедник на кафедре.

– Насколько это может быть связано с убийством Хенри Пеккари? – спросил Томми Рантакюрё.

– Такое вполне возможно, – сказала Ребекка. – Когда мы осматривали дом Хенри Пеккари в связи с трупом в морозильнике, Свен-Эрик Стольнаке обнаружил длинные светлые волосы в душевой. Мы дождемся результатов проверки, разумеется, но очень похоже, что это кто-то из них.

При упоминании Свена-Эрика по аудитории прокатился неслышный вздох облегчения. Улике, которую нашел Свемпа, можно доверять.

– И еще, – продолжала Ребекка. – В комнате на втором этаже лежали матрасы. Конечно, Свен-Эрик, Бёрье Стрём и я хорошо там наследили. Но мы ведь думали, что Хенри Пеккари умер своей смертью, а у убийства Раймо Коскелы истек срок давности.

Ребекка вздохнула; ее щеки надулись, как два маленьких воздушных шара.

– Для криминалистов, конечно, это слабое утешение, – закончила она. – Они будут нами недовольны, но это я беру на себя. Это ведь я привела остальных на место преступления.

– Как только дождемся информации о телефонных разговорах Хенри Пеккари, сможет ли кто-нибудь…

– Я! – Фред Ульссон поднял руку, как школьник на первой парте.

– А кто займется информацией о женщинах, которые числятся пропавшими на сегодняшний день?

В воздух взлетела еще одна рука.

Ребекка прошлась по списку того, что нужно сделать. Расписала все на доске, отметив против каждого пункта инициалы ответственного.

– Анна-Мария, – обратилась она к Мелле, – я заказала вертолет. Переходить реку по льду опасно для жизни. Не хочешь взять кого-нибудь и осмотреть место убийства?

Осмотр места убийства – самая важная работа. И самая интересная. Поиск улик. Беседы с криминалистами. Анна-Мария оценила этот жест.

Мелла и Мартинссон улыбнулись друг другу. «Небольшая размолвка, – говорили их глаза, – мы оставили это в прошлом». Анна-Мария знала, как измучила Ребекку возня с балансом. А та догадывалась, каково приходится Мелле с новыми сотрудниками. Анна-Мария решила, что непременно предложит Ребекке пообедать вместе, как только представится случай.

– Не составишь мне компанию, Томми? – Мелла повернулась к Рантакюрё, имея в виду осмотр дома на острове.

– С удовольствием, – согласился Томми Рантакюрё, – вот только куплю снюса[27]. Без него прогулка по турнедальским лесам – сплошные финские проклятия.

Полицейские рассмеялись.

«От щенка до правой лапы альфа-самки», – так обозначила про себя Ребекка карьеру Томми Рантакюрё в следовательской группе.

– А что там с этой бабушкой… Мерви, кажется? – вспомнил Карзан Тигрис.

– Мерви Юханссон, – кивнула Ребекка. – У нее воспаление легких и вообще довольно тяжелое состояние. Будем надеяться, что она выберется. Выслушаем ее, как только сможет говорить. Я должна проинформировать и родственников Хенри Пеккари, разумеется.

* * *

Рагнхильд Пеккари не спеша позавтракала. Потом прочитала газету от начала до конца и протерла кухонный стол. Насухо вытерла тарелки и столовые приборы. Больше делать было нечего. Квартира выглядела пугающе чистой.

Она позвонила Улле – и после нескольких вступительных фраз напомнила, что надо бы организовать похороны.

– Делай как знаешь, – ответил Улле. – В этом я полностью полагаюсь на тебя.

«Интересно, как это бывает у других? – спросила себя Рагнхильд. – Разве у людей не принято делиться друг с другом воспоминаниями?»

– Я пошлю парня заниматься его жильем, – продолжал Улле. – Хотя… там ведь одни развалины?

– Да, – подтвердила Рагнхильд.

«Вот, значит, как, – подумала она. – Решил купить меня ни за грош. Что ж…»

Она вспомнила про снежный мост на порогах.

«Парень» был старший сын Улле, Андерс. Тот, что менял машины через год и путешествовал с семьей за границу, где не упускал возможности стянуть при случае пакетик сахара в дорогом ресторане.

– Если это всё, то…

– Всё.

На этом разговор завершился. Но едва Рагнхильд успела положить телефон, как он зазвонил снова. На дисплее высветился незнакомый номер, зато голос Бёрье Стрёма Рагнхильд узнала сразу.

– Ммм… добрый день, – неуверенно начал он.

Рагнхильд и не собиралась ему помогать. Интересно, как этот красавчик будет выкручиваться при помощи одного только голоса и слов, не имея возможности воздействовать на нее своим неотразимым шармом?

– Я тут подумал… надо бы справить отцу гроб. И, поскольку вы тоже, наверное, озабочены сейчас примерно такой же проблемой… я имею в виду смерть вашего брата…

Он оборвал фразу. Рагнхильд терпеливо ждала, но продолжения не было.

– …Моего брата, – напомнила она.

– Да, я имел в виду… может, мы могли бы поискать вместе?

К собственному ужасу, Рагнхильд обрадовалась этому предложению, как девчонка.

Она сказала «да», но в следующий момент смутилась. Бёрье Стрём тоже считал, что в таком практическом вопросе лучше довериться женщине. Как и Улле. На месте Рагнхильд с тем же успехом могла бы оказаться другая.

Но она отогнала эту мысль. Ей было бы легче иметь помощника в таком деликатном деле. И на эту роль подходил один-единственный человек – Бёрье Стрём. Никого другого рядом с собой Рагнхильд попросту не могла представить.

«Это чистое безумие, – сказала она Господу. – А ты опять молчишь и смотришь, вредный старикашка».

Рагнхильд чувствовала себя лесным зверем, которого слишком долго держали в клетке. И вот теперь клетка открылась, и он делает первые пробные шаги на воле. Мир снаружи опасен, но единственное, чего хочет зверь, – поскорей убежать в лес на затекших лапах.

* * *

Итак, она согласилась. Бёрье удивленно смотрел на телефон. Он все еще не верил в удачу, но надеялся на нее с самого начала, иначе не стал бы звонить. Снова подумал о ее шершавых руках и пропахшей костром куртке.

А потом вспомнил первые похороны в своей жизни. Отца там не было – к тому времени он уже пропал…

Октябрь 1962 года

В тот раз умерла бабушка Бёрье со стороны матери – рак желудка. В день похорон Бёрье и мать сели на утренний автобус до Эвертурнео.

Первый снег еще не выпал. Осень упорствовала, не сдавала рубежей, хотя луга давно были убраны, а картошка выкопана.

Сиденья в автобусе пахли пылью. Холодная морось за окном – как тысячи мелких серебристых иголок. Они проезжали знакомые места – развалины сталеплавильного завода в Кенгисе, небольшие фермы, бензозаправки ESSO. Дорога шла вдоль реки. Вода низкая. Вот-вот ударят морозы и ляжет лед.

Река течет от нищих к богачам. На севере берега круче. Почвы песчаные, с узкими полосками возделанной земли. Дома и сараи ниже, дворы меньше. Но по мере продвижения на юг побережье становится все более плоским, луга – бескрайними, дома – украшенными причудливой деревянной резьбой.

У матери три старших брата. Все они, как и бабушка с дедушкой, исповедуют лестадианскую веру в западном ее варианте.

Лестадианство делится на западное и восточное. «Западное хуже» – так формулируют различие между ними люди, не вдаваясь в богословские нюансы. Оно нетерпимо к суете мира. Поэтому в домах западных лестадианцев не увидишь ни цветов, ни гардин на окнах. Телевизоры и радио – тоже суета. Женщины носят длинные темные юбки и прячут волосы под платками, которые на праздники завязывают под подбородком. Мужчины не носят галстуков. Галстуки – это для тщеславных и беспечных. Зачем они тому, кто только и думает, что о жизни вечной?

На собраниях в церкви западные лестадианцы поют псалмы. У них высокие голоса, которые медленно выводят мелодии и почти всегда отстают от органиста. Проповеди бесконечны и очень серьезны.

Мать единственная в семье откололась от истинной веры. Она не ходит на церковные собрания, носит брюки и ничем не покрывает голову. У нее короткие волосы – какой грех! И зарабатывает она тем, что стрижет других женщин в салоне – грех вдвойне!

Когда Бёрье был маленький, жены маминых братьев иногда брали его на собрания в церковь. Это было ужасно. Мать до сих пор называет братьев «безгалстучные». Бёрье приходит в голову, что она никогда не рассказывает о своем детстве.

Он не хочет встречаться с мамиными братьями. Старший из них, Эркки, унаследовал лесо-земельное хозяйство, после того как пять лет назад умер дедушка Бёрье. С тех пор дядя Эркки стал в роду главным. Это признают все, у него нет необходимости напоминать.

Во время покоса вся семья, включая маму, берет отпуск и приезжает к нему на хутор помогать. Но Бёрье ни разу не слышал, чтобы дядя Эркки хоть кому-нибудь сказал «спасибо». Скорее наоборот, помощников и гостей держит за нахлебников. Бёрье видел, как дядя Эркки зашел на кухню в грязных ботинках, и одна из женщин, оказавшаяся проворнее остальных, тут же вытерла за ним пол.

Ест он тоже молча. Гости быстро работают ложками, потому что знают – когда дядя Эркки управится, остальные тоже должны быть готовы встать из-за стола и продолжать работу.

Средний брат Даниэль – преподаватель столярного ремесла. Он может выстругать модель быстроходного катера и вообще что угодно. И все время чем-то занят в своей мастерской.

Дядя Даниэль учит столярному ремеслу своих сыновей. Но не Бёрье, который стоит в стороне и глазеет, как девчонка, пока двоюродным братьям дозволяется поработать рубанком или лобзиком. В лучшем случае Бёрье доверяют самую несложную работу – типа вытащить гвоздь из старой доски и выпрямить его молотком.

Но самый ненавистный из маминых братьев – младший, дядя Хильдинг. Он живет в Кируне и работает на подъемнике на шахте. Кроме того, дядя Хильдинг – проповедник в лестадианской общине. У лестадианцев все проповедники – миряне, и не висят на шее у прихожан, как шведские священники.

Даже бабушка, когда была жива, боялась дядю Хильдинга и прятала перед его приходом все мирское и суетное. Вышитая скатерть заменялась простой. С подоконников убирались все статуэтки, шкатулочки и пеларгонии в горшочках. Картины снимались. На стенах оставались только свадебные фотографии. Коврики из магазина – грех; их бабушка заменяла на самодельные, тряпичные. Длинные шведские шторы – тоже суета и грех. Чтобы закрыть комнаты от любопытных взглядов прохожих, достаточно коротких занавесок на нижней половине окна.

У Бёрье много двоюродных братьев и сестер, потому что контроль над рождаемостью – страшный грех. У дяди Эркки семь детей, у Даниэля – восемь, у Хильдинга – пять и один на подходе. В семьях маминых братьев к родителям обращаются на «вы», а Бёрье всегда говорил «ты» своей маме.

Однажды мама купила ему гимнастический обруч. Они взяли его в автобус, когда ехали к дяде Хильдингу. На хуторе сам Бёрье и кузены с кузинами по очереди крутили этот обруч во дворе, пока из дома не вышел Хильдинг. Он быстро подошел к детям и так рванул обруч из рук маленькой девочки, что та упала и заплакала.

– Что ты виляешь задом, как проститутка?! – зарычал он.

И тут дети дяди Хильдинга дружно ударились в рев и запричитали: «Аnteksi, isä… anteksi, isä…» – «прости отец, прости»… Остальные так и застыли на месте. Дядя Хильдинг унес обруч в дровяной сарай и разрубил его на мелкие кусочки.

И вот теперь, на похоронах, Бёрье с мамой увидят всех родственников. У Бёрье в желудке ком. У мамы тоже, это видно. Все утро она вынимала из волос бигуди и примеряла платья перед зеркалом, из-за чего они чуть не опоздали на утренний автобус. В последний момент вытерла с губ помаду. Бёрье хотел сказать маме, что она все равно красивая, но промолчал, потому что дело было не в этом.

В автобусе мама разговаривала сама с собой. Все оглядывались на нее, как на сумасшедшую. Бёрье не знал, куда глаза девать от стыда.

– Плевать я хотела, пусть глазеют, – объявила мама вслух.

* * *

Церемония затянулась до бесконечности. В Кируне моросило и было холоднее, чем на хуторе. В воздухе искрились ледяные кристаллы. Ноги мерзли так, что болели пальцы. Выходные ботинки всегда слишком тонкие.

Бёрье был вынужден напоминать себе, что в могиле лежит бабушка. И все время думал об отце. Скоро четыре месяца, как тот пропал. В церкви стоял запах мокрой шерсти, и Бёрье чуть не стало плохо.

Потом пили кофе в приходском доме, где людей набилось до отказа. Теперь, наконец, можно было поговорить; люди шумели, ели бутерброды, выходили в туалет и нюхали табак, даже если дядя Хильдинг и считал это грехом.

Сам он тоже жевал бутерброд. Морщина – как след насечки от топора – пролегла между бровями. Внезапно дядя Хильдинг поднялся и оглядел собрание. Тут же все стихли. Женщины собрали маленьких детей и зашикали на них.

Хильдинг поблагодарил всех, кто пришел проводить его мать в последний путь. В голосе стояли слезы – он ведь говорил и об их матери тоже. Труженица. Примерная жена, мать, соседка. Человек глубокой веры, которую она так хотела передать детям.

Мать Бёрье побледнела, глаза ее наполнились страхом. Она уже поняла, куда клонит брат. На лестадианских собраниях принято указывать пальцем на недостойных членов общины. Обличать в грехах, призывать к исправлению и покаянию. И самая большая грешница здесь, конечно, она.

Праведники вздыхали, поддакивали, качали головами. Кое-кто вытащил носовой платок – утереть непрошеную слезу.

Бедная мать, причитал Хильдинг. Как она стремилась к тому, чтобы все они жили в истиной вере! Это и стало самым большим несчастьем в ее жизни. Потому что младшая дочь – младшая, радость очей ее! – единственная из семьи не пошла по узкому пути, ведущему к вечной жизни.

Никто не оглянулся на мать, но внимание всего зала устремилось на нее. Мать опустила плечи и свесила подбородок на грудь. Сжалась – как под обрушившимся на нее вдруг ледяным ливнем. А Хильдинг продолжал – об узком, тернистом пути вечной жизни и широкой, торной дороге погибели. Бёрье почему-то вспомнилась одна знакомая тропинка на болоте.

Потом больше уже никто не говорил о грехах матери. Люди стали даже приветливее. Ласково улыбались, как будто и вправду хотели ее утешить. Они обличили ее – грешницу с прижитым вне брака сыном, с короткими волосами и косметикой на лице. Теперь самое время сменить гнев на милость.

И опять собрание зашумело. Подали тарелки с бутербродами и горячий кофе – чашки успели остыть. Бёрье потянулся за булочкой, когда железная рука впилась ему в плечо. Из-за спины возник дядя Хильдинг. Глаза – как весенние льдинки, губы сжаты.

Он заметил, что Бёрье хилый – сложен, как девочка.

– Он занимается гимнастикой, – объяснила мать.

Это Бёрье соврал, что ходит на гимнастику. Потому что бокс она в жизни не разрешила бы.

Дядя Хильдинг еще сильней сжал губы – в серую, бескровную линию, словно карандашом провели. Гимнастика – грех и суета мирская.

– Это и есть то, чем сейчас занимается молодежь? – спросил он. – Неужели нет более достойной физической нагрузки? Моему Антти шесть, и он помогает Эркки строить новый сарай.

У матери хватило ума промолчать хотя бы на это. Бёрье даже думать боялся о том, что будет, если она отдаст его в батраки этим «родственникам».

Дети Эркки, Даниэля и Хильдинга были точными копиями родителей – серьезные лица, поджатые губы. Бёрье заметил, что сыновья Хильдинга все время избегали отца. Разлетались при первой возможности, словно пыльные комки под диваном. Хильдинг в любое время мог приказать им что угодно. Но стоило ему отвлечься на кого-нибудь другого, как они тут же исчезали из его поля зрения.

– Ну всё, уходим. – Мать посмотрела на часы.

До вечернего автобуса еще три часа, но она хотела посмотреть дом. Это была ее доля в дедушкином наследстве. Эркки получил хутор. Лес поделили между собой братья. Ну а маме достался небольшой дом.

Мать и Бёрье переоделись в джинсы и резиновые сапоги. Дом в получасе ходьбы по лесу. Он не бог весть что – плохо утеплен, и в окнах одинарные рамы, – но так удачно расположен на склоне холма, спускающегося к роднику, где вода такая чистая и прозрачная, и летом можно купаться… Вечернее солнце озаряет маленькую лестницу. И комаров почти нет, потому что это песчаный лес, со старыми елями, величественными лиственными деревьями и высокими соснами, стволы которых в закатном солнце отливают золотом и медью.

Мама всегда любила старые ели. Она сварила кофе на дровяной печи, хотя они уже выпили по несколько чашек. Плечи мамы опустились, лицо смягчилось. Она считает, что это самое красивое место в мире. И Бёрье с ней согласен.

Он успел выкупаться в ручье – разбил ногой тонкую ледяную корку по краям и, фыркая, наплескал воды себе на грудь. А мама, смеясь, уже бежала к нему с полотенцем…

Пора в обратный путь. Дядя Хильдинг отвез их на автобусную остановку. На прощание он больно ущипнул племянника за шею. Держал его за затылок, словно желая встряхнуть как следует, сделать из него человека. Мать еще предоставит ему такую возможность, но сейчас никто из них об этом не знает, включая ее…

* * *

Анна-Мария Мелла и Томми Рантакюрё прибыли в Курккио сразу после обеда в пятницу. Криминалисты уже были на месте. Их машина стояла во дворе Мерви Юханссон. Женщина из их группы вкратце описала ситуацию.

– Там, за обломками телеги… – показала она. – Очень тяжело работать. Пробраться к месту невозможно, не уничтожив все следы, поскольку снег в метр толщиной и рыхлый, как пюре. Поэтому мы зависли на вертолете с дроном и снимали оттуда. А потом буквально плюхнулись с носилками и забрали тела. Сейчас они в фургоне. Хотите взглянуть?

Они пошли к фургону.

– Смысл ведь в том, чтобы собрать улики, – продолжала криминалист. – Мы прочесывали на снегоходе сантиметр за сантиметром. Мартинссон заказала вертолет, чтобы перебросить нас и на остров тоже, но пилот боится сажать машину на такой снег. Говорит, вертолет может перевернуться. На днях они забирали с острова морозильник с отцом Бёрье Стрёма и мертвого Хенри Пеккари. Хотя, конечно, все это очень непросто. Правда, что Стольнаке перешел на остров пешком, да еще тащил за собой резиновую лодку на всякий случай?

– Вы его знаете. – Анна-Мария криво улыбнулась.

Криминалист открыла заднюю дверцу фургона, и они с трудом протиснулись между носилками.

– Похьянен, конечно, еще скажет свое слово, – начала криминалист. – Но на вид женщинам от двадцати пяти до тридцати лет. Их переехал снегоход, несколько раз. Следы видны на снимках с дрона. Кости таза переломаны. Мы почувствовали это, когда поднимали их. Не совместимые с жизнью обширные кровотечения.

Криминалист показывала то на одну, то на другую жертву. Мелла записывала на айфон.

– Бедренные кости смещены; вы видите, как здесь все распухло. Асимметрия грудной клетки, сдавили вот с этой стороны… думаю, она умерла не сразу, потому что воздух просочился в жировую ткань. Если надавить, слышно потрескивание.

Криминалист приложила палец в резиновой перчатке к коже мертвой женщины и продемонстрировала.

– Раздробленные кости носа, стертые уши… Кожа на лице, особенно у одной. Предвижу большие проблемы с реконструкцией.

– Их нужно идентифицировать, – сказала Анна-Мария. – Мне понадобятся стоматологические карты и ДНК, и как можно скорее. Особые приметы?

– Мы искали, – ответила криминалист. – Никаких украшений. У одной на лодыжке татуировка – красный зонтик. Вот здесь… Я сделала хорошее фото, могу прислать.

Томми Рантакюрё развернулся и вышел. Мелла направилась следом, вглядываясь в его спину. Нужно дать ему время прийти в себя. Не все убийства одинаковы. Хорошо все-таки, что Томми не утратил чувствительности за столько лет работы. В отличие от самой Меллы, как ни горько ей было это осознавать…

Она посмотрела в сторону острова. Вспомнила, что на втором этаже дома Хенри Пеккари лежат три матраса. «На них были кроссовки, – подумала Анна-Мария. – И только на одной – куртка. Куда бежит тот, кому угрожает опасность? К дому, конечно. Там люди, они могут помочь».

Двое убегают, один гонится за ними на снегоходе. Или нет. Убегают трое, но только одному – или одной – это удается.

Могут ли эти смерти быть следствием несчастного случая? Бывало, люди умудрялись переехать самих себя собственным автомобилем. Но чтобы несколько раз… Их, конечно, переехали намеренно, неоднократно и в разных направлениях. Вне сомнения, это убийство, и оно чудовищно.

Но расследование убийства – вещь интересная. Если только это не женщина или ребенок, насмерть забитые отцом или мужем в собственном доме… Тогда все слишком ужасно.

Мелла подумала о молодых женщинах в снегу. Вспомнила дочь, которая утром готовила смузи на кухне. Анна-Мария много лет проработала в полиции. Нужно напоминать себе, что убитые тоже были чьими-то дочерьми. Находить в себе силы сострадать жертвам, не теряя при этом веры в человечество.

«Странная все-таки у меня работа, – подумала Мелла. – Так просто и не объяснишь…»

Откуда ни возьмись рядом появился Томми, молчаливее обычного. Он выглядел сломленным – бледное лицо, темные круги под глазами. А ведь держался, когда его бросила девушка… Нашел другую, из Альтаярви. Поэтому Мелла и выбрала его, а не кого-то другого. Надеялась, что Томми будет ее подбадривать. А получается наоборот.

– Анна-Мария… – начал вдруг Томми. Но когда Мелла спросила «Что?», отмахнулся: – Да нет, ничего.

Тут подошли криминалисты и сообщили, что вертолет уже вылетел.

Понедельник, 2 мая

В десятом часу Карл фон Пост снова появился на работе.

Секретарь Эва Бергмарк сообщила, что за выходные расследований в отделе Ребекки Мартинссон прибавилось. Три убийства – две неопознанные женщины и алкоголик Хенри Пеккари. И это не считая четвертого, с истекшим сроком давности – Раймо Коскелы.

Хотя именно Раймо Коскела вызвал наибольший интерес у журналистов. Отец известного боксера обнаружен в морозильнике спустя 54 года! Эта новость набрала так много кликов в интернете, что оживились и телевидение, и бумажная пресса. Мертвые женщины фигурировали в новостях скорее в качестве бесплатного приложения.

– И никому не пришло в голову проинформировать меня раньше? – возмутился фон Пост.

– Честно говоря, я думала, что Мартинссон уже это сделала, – ответила Эва Бергмарк. – Я спрашивала ее, но…

Фон Пост вскочил с места прежде, чем Эва успела договорить.

В кабинете Ребекки незадачливого шефа приветствовал радостным лаем Снуррис. Щенок вилял хвостом и подбрасывал тряпичного кролика, словно намеренно искушал фон Поста: «А ну-ка, отними! И тогда мы с тобой подеремся как следует, а потом станем лучшими друзьями на всю жизнь».

Фон Пост попробовал оттолкнуть собаку ногой. Мокрый кисловатый запах игрушки чуть не вызвал у него приступ тошноты. В этот момент фон Пост решил для себя, что главным условием при очередном наборе офисного персонала должна быть аллергия на шерсть домашних животных. Тогда вопрос о запрете содержания собак в прокуратуре не вызовет возражений.

– Тут у вас кое-что произошло без меня, – начал фон Пост, обращаясь к Ребекке.

– Ммм… – промычала она, не отрывая глаз от монитора.

Свежевымытые волосы собраны на затылке. Выглаженная рубашка, темно-синие костюмные брюки и туфли на высоком каблуке. «Оделась как для встречи с прессой», – озлобленно подумал фон Пост.

– Жду от вас обстоятельного описания событий, а потом мы переведем расследования на мой отдел, – распорядился он вслух.

Ребекка подняла глаза.

– Зачем нам переводить расследования на ваш отдел? – устало спросила она.

– Затем, что, как я считаю, вы не можете руководить расследованием сразу трех убийств, потому что должны заниматься еще и балансом. И потом, эти женщины… судя по всему, не самый простой случай. Такие вещи не делаются одной левой…

– Но я уже посвятила этому три рабочих дня, – спокойно сообщила Ребекка. – Я была там, распределила работу следователей. Перевод на ваш отдел – бессмысленная трата ресурсов. Я не могу пойти на это.

– Вы оставите себе Хенри Пеккари, и…

– И Пеккари, и женщин в снегу. Я оставляю их всех, потому что все они между собой связаны. В доме Хенри Пеккари обнаружены волосы, с девяностопроцентной вероятностью принадлежащие кому-то из мертвых женщин. Те, похоже, оставались у него на ночь.

Карл фон Пост чувствовал, что из его рук ускользает нечто очень важное.

– Но я ваш начальник…

– Исполняющий обязанности, вы имеете в виду? – перебила его Ребекка. – Я разговаривала с Бьёрнфутом на выходных. И он дал слово, что, если вы заберете у меня эти расследования, он немедленно вернется и восстановит порядок.

Карл фон Пост чуть не задохнулся от неожиданности.

«В начале двадцатого века в Кируне и окрестностях стокгольмские профессора измеряли черепа ее предков, – подумал он. – Они считали смешение с финнами и саамами серьезной угрозой чистоте нордической расы. Ужасно, конечно, но так ли уж они были не правы?»

– Вы звонили Бьёрнфуту, – сказал он. – Это не слишком умно с вашей стороны, Мартинссон.

«Дегенератка, – добавил про себя фон Пост. – Депрессивная. Взбалмошная. И заразила весь коллектив». Он сжал кулаки, придя к выводу, что за ходом следствия, похоже, придется наблюдать с высокой начальственной трибуны.

«Но существует тысяча и один способ ободрать дохлую кошку, – утешил себя фон Пост. – Просто соверши ошибку, Мартинссон, и тогда мы сыграем второй раунд».

* * *

Фред Ульссон просунул голову в кабинет.

– Первые результаты анализа вызовов с телефона Хенри Пеккари, – объявил он. – Я предвидел сложности, поскольку точное время убийства неизвестно. Но у него в среднем один звонок в неделю. В магазин в Юносуандо.

– Недельные поставки алкоголя, – догадалась Ребекка.

– Именно. Но! В двадцать три тринадцать пятницы восьмого апреля Хенри Пеккари звонил не в магазин.

– Кому же?

– Брату, Улле Пеккари.

– Отлично! – обрадовалась Ребекка. – Хорошо бы еще разузнать, о чем они говорили…

– И еще, – понизил голос Фред Ульссон. – Я погуглил татуировку на одной из женщин…

Прервав фразу, он крикнул в сторону коридора, где раздавались радостные голоса. Его лицо сразу просветлело.

– Ого! Я уже не надеялся увидеть тебя живым, друг Свемпе!

В следующий момент в дверях показалась фигура Свена-Эрика.

– Всем привет! – Он тут же добавил озадаченно: – Помешал? – Повернулся к Ребекке. – Я всего лишь хотел спросить, не хочешь ли ты поболтать со старым тренером Бёрье Стрёма. Я как раз собирался к нему.

– Ты никогда не мешаешь, – заверил его Фред. – Продолжайте, я все сказал.

– Подожди, Фредде – остановила Ульссона Ребекка. – Итак, ты погуглил татуировку одной из женщин. Ты имеешь в виду красный зонтик?

– Именно его. Так вот, красный зонт, red umbrella, – символ борьбы за права сексуальных работников.

– Права сексуальных работников? – удивленно повторила Ребекка.

– Да, это о том, что их интересы тоже должны быть защищены законом, и тому подобное. Сам я мало что об этом знаю. Погугли сама.

– Так они проститутки… – Ребекка закрыла глаза и надавила пальцами на веки. – Черт, тогда с идентификацией совсем глухо.

Всем присутствующим была известна склонность проституток странствовать по миру. Родным они обычно врали, где находятся и чем зарабатывают на жизнь. Иногда связь с родственниками вообще не поддерживалась, и если женщины пропадали, их никто не искал.

Ребекка отняла руки от лица и посмотрела на Свена-Эрика как на ангела-хранителя.

– Но если девушки работали в Кируне и окрестностях, кто-то должен их здесь знать… я имею в виду занятых в той же отрасли. Сутенерши выдают все секреты своих девочек, или как? Свен-Эрик? Разве не ты мне это говорил?

Стольнаке откашлялся.

– Понимаю, куда ты клонишь, но ничего не выйдет.

– У тебя, кажется, есть информатор в этой среде… Или был, когда ты еще работал в полиции. И у нее, наверное, есть клиенты, которые ходят не только к ней. В этом случае логично рассчитывать, что она сможет опознать мертвых женщин. Национальность и фамилии, по крайней мере.

– Ответ – «нет», – оборвал Ребекку Свен-Эрик.

– Вот, взгляни. – Она протянула Стольнаке фотографии женщин в снегу. – Какой-то сумасшедший переехал их на снегоходе. Несколько раз, туда и обратно.

Свен-Эрик быстро взглянул на снимки, вздохнул и вернул их Ребекке:

– Ну хорошо.

«А ему ведь страшно нравится все это, – подумала она. – Быть в деле. Задействовать старые контакты и опыт».

Стольнаке вытащил телефон и набрал сообщение. Когда пришел ответ, он одобрительно хмыкнул, сунул телефон обратно в карман и коротко объявил:

– Ну тогда поехали.

– Куда? – не поняла Ребекка. – К ней? Разве мы не можем расспросить ее по телефону? Мне в тинг после обеда…

– Тогда ответ точно будет «нет», – сказал Свен-Эрик. – Мы ведь хотим, чтобы она свела нас с клиентами. Покупать сексуальные услуги – преступление, поэтому ее придется уговаривать. Одно то, что она согласилась встретиться с нами, – большая удача. Успеешь в свой тинг.

– Уговаривать – это по твоей части, не так ли? – Ребекка потянулась за пальто. – И зачем тебе там я?

– Не притворяйся глупее, чем ты есть на самом деле, – добродушно проворчал Свен-Эрик. – Вся информация, которую мы можем получить в этом направлении, не для протокола; это ты, надеюсь, понимаешь. Поэтому информатор рассчитывает на вознаграждение, так это работает. Деньги ей не нужны. Ей нужен свой человек в полиции, потому что я здесь больше не работаю.

* * *

Они выехали из города в потоке больших автомобилей, с молодыми людьми за рулем фур, грузовиков, экскаваторов, шахтных машин, подъемных кранов, перемазанных смешанной со снегом глиной.

Свен-Эрик ругался при каждой неудачной попытке разобраться с новой транспортной развязкой.

– Опять заграждение! Я никогда не смогу ездить по новым дорогам.

Попытку помочь он пресек злобным шипением. «Что ж, выкручивайся сам», – решила Ребекка и на этом успокоилась.

– Мне интересно только, как долго еще Кируна будет оставаться строительной площадкой? – спросила она.

– Вечно, – процедил сквозь зубы Свен-Эрик. – Я так устал от всего этого… Повсюду в СМИ только и разговоров, что Кируна станет первым в мировой истории городом, который перенесут на новое место, когда шахта разрастется. Но ее просто-напросто взорвут, вот в чем правда. Взорвут и построят новую. Переместят лишь несколько домов.

– Но… – протянула Ребекка, – без шахты…

– …Не будет и нас, – закончил мысль Стольнаке.

Они замолчали. Проехали здание ратуши, и Свен-Эрик подумал, что по крайней мере местные политики будут заседать в роскошном здании стоимостью в несколько сотен миллионов. Вслух он этого не сказал – не хотел выглядеть старым ворчуном.

* * *

Информатора, к которому они ехали, звали Анна Йозефссон, и жила она в двух милях от Виттанги. Свен-Эрик осторожно въехал в промокший неасфальтированный двор. Сарай, конюшня, а посредине – старый бревенчатый дом с резным крыльцом.

– Мило, – оценила Ребекка. – И какой вид на реку!

– Виттанга никогда не бедствовала, – согласился Свен-Эрик. – Местные крестьяне богаты. Это отец помог Анне отремонтировать дом, но мне он не раз говорил, что, будь его воля, сровнял бы с землей эту экзотику и поставил хорошую сборную виллу.

– Ммм… – озадаченно протянула Ребекка.

Она задалась вопросом, насколько близко Свен-Эрик знает Анну Йозефссон. Ребекка все еще надеялась, что Стольнаке не был в числе ее клиентов, когда его бросила жена Юрдис. Лет пятнадцать тому назад, или… когда же это было?

«Как все-таки плохо мы представляем себе жизнь друг друга, – подумала она. – Видишь человека только с одной стороны, а думаешь, что знаешь о нем всё». Задавать вопросы на эту тему точно лишнее. Руки в карманы, как учил Похьянен. И лучше сжать кулаки.

В загоне стояли лошади. Как только Ребекка и Свен-Эрик вышли из машины, одна из них подбежала поздороваться и вытянула шею далеко за электроизгородь. Она была черной, с длинной гривой, и громко фыркала на Свена-Эрика, обнюхивая его на предмет спрятанных в кармане сладостей.

– Помню, каким ты была красивым жеребенком. – Свен-Эрик похлопал лошадь по шее, так что облаком взвилась зимняя шерсть. Время линьки. Лошадь заурчала и прикрыла глаза.

На крыльце появилась Анна Йозефссон – красивая и спортивная, в джинсах, исландском жакете и высоких резиновых сапогах. Из-под вязаной шапки опускалась вниз длинная каштановая коса.

– Ребекка Мартинссон! – воскликнула она. – Ты прихватил с собой Ребекку Мартинссон, Свемпа? Я ожидала кого-нибудь из твоих коллег-полицейских.

Несколько быстрых шагов – и вот она рядом. Улыбка во все лицо.

– Узнаешь меня? – спросила Анна Ребекку. – Я немного подкорректировала нос, просто представь его чуть длиннее.

Ребекка лихорадочно рылась в памяти, но та молчала.

– В школе меня называли Иса, я этого добилась, – напомнила Анна. – Надоели дразнилки вроде: «Анна съест сковороду в девятнадцатом году».

– Иса… – повторила Ребекка. – Ты училась со мной в начальных классах?

Должно быть, она смотрела на Анну с подозрением. В школе та была самой тихой девочкой.

– Так вы одноклассницы! – рассмеялся Свен-Эрик.

Обычно Ребекка говорила, что на кого ни глянь – или родня, или одноклассник Свена-Эрика.

– Мы были хорошими подругами, – вспомнила Ребекка. – Я, ты и…

– …Марет-Анна и Лена, – подхватила Анна Йозефссон. – Помнишь, как ты заставляла нас учить таблицу умножения, когда мы прыгали через скакалку?

– Не-а.

– Нужно было на каждый прыжок повторять один пример – и так до «девятки». Девятью один – девять… девятью два… До сих пор когда что-нибудь подсчитываю, чувствую, как подгибаются колени. И еще ты писала рассказы. И пьесы, которые мы ставили. Помнишь?

– Разве что совсем смутно.

– Один твой рассказ я храню до сих пор. – Анна начертала в воздухе какую-то букву. – «Про лосенка Пайю».

– Пайю? – удивилась Ребекка. – Разве я про него писала?

– Ого, Свемпе, – Анна повернулась к Свену-Эрику, – у тебя, похоже, новая любовь?

Она имела в виду лошадь, которая терлась мордой о пышные усы Стольнаке.

– Чисто плюшевый медведь, – продолжала Анна. – Три года тому назад пришла ко мне – тощая, как штакетник. Укусила меня за спину, как только чуть оправилась. И страшно боялась скребницы; кусала за руку, когда я пыталась ее чистить.

– Кто же с тобой так плохо обходился? – спросил Свен-Эрик лошадь, проводя рукой по ее лбу и глазам… – И Сванте все еще здесь?

Стольнаке вгляделся в остальных лошадей, но Анна рассмеялась:

– Боже мой, я взяла Сванте пятнадцать лет тому назад, и тогда ему было двадцать два. Он давно на небесных пастбищах. Ребекка, я должна вернуть тебе сказку про лося. Мне кажется, я знаю, где она лежит.

Анна ушла в дом. Свен-Эрик продолжал возиться со своей новой любовью, а Ребекка вспоминала, как все было. Однажды осенью ее отец застрелил лосиху. Секунду спустя на поляну вышел детеныш. Вечером Ребекка подслушала разговор об этом отца с дедушкой и вся в слезах вышла на кухню.

– У него больше не будет мамы…

Отец обещал поддерживать лосенка кормом всю зиму. Они назвали его Пайю, что значит «ива».

Анна вернулась с тетрадкой, которую протянула Ребекке. На первой странице была голова лося с глазами лошади и заголовок жирными красными буквами: «Пайю».

– Это твое, – сказала она.

– Как вы познакомились? – Ребекка кивнула на Свена-Эрика, засовывая тетрадь в сумку.

Свен-Эрик перестал гладить лошадь, и та тут же принялась тыкаться мордой ему в плечо.

– Как мы познакомились со Свемпе? О, это было трудное время, – вздохнула Анна. – Мне не давал покоя один клиент… Он был влюблен в меня… клиент, не Свемпе… Свемпе пусть скажет за себя сам. Покупал дорогие платья. А потом звонил и спрашивал, в его ли платье я сейчас, и страшно злился, когда я их не носила. Когда носила, тоже злился, потому что другие, а не он, видели меня в этих платьях. Он следил за мной. Требовал регистрационные номера других клиентов, угрожал им. Приглашал меня в отпуск. А когда я решила положить всему этому конец, стал угрожать и мне тоже. Звонил и говорил гадости. Шантажировал налоговой службой, обещал вывести меня на чистую воду. Если бы он сделал это, я потеряла бы и дом, и бизнес. Хорошо, что Свемпе оказался в числе знакомых одной моей кузины. Он вразумил этого парня.

– Редкий был дурак… – Свен-Эрик тряхнул головой, прогоняя воспоминания.

– Прости мою наивность, если что, – начала Ребекка, – но закон, насколько мне известно, тебя защищает. Продавать сексуальные услуги – не преступление. Запрещается только покупать секс. Почему ты на него не заявила? Его могли бы осудить за шантаж и покупку сексуальных услуг.

– Закон защищает не меня, а «общественный порядок», – поправила Анна. – А это далеко не одно и то же. Если б я обратилась в полицию, то… Первое – они конфисковали бы мой телефон. В папке «Сообщения» могли остаться контакты покупателей секса. Второе – они заставили бы меня свидетельствовать в суде против моих же клиентов. Установили бы наблюдение за моим домом. А если б я арендовала жилье, привлекли бы моего арендодателя за содействие. Или просто устроили бы облаву и повязали моих клиентов. Ты же знаешь, что, если я вызываю такси, водитель автоматически становится виновным в содействии преступлению. Он ведь зарабатывает деньги с продажи секса. Поэтому полицейские – последние, к кому мы, сексуальные работники, обращаемся за помощью.

«Теперь понятно, зачем ей был нужен Свен-Эрик, – подумала Ребекка. – Полицейский, на которого можно положиться. А теперь она хочет, чтобы его заменила я».

Подруга детства к тому же. Ребекка не любила взаимных услуг, которые к чему-то обязывали, но проблемы нужно решать по мере их появления. Она рассказала Анне Йозефссон о мертвых женщинах в снегу. Свен-Эрик молча гладил лошадь, которая, похоже, вздремнула на его плече.

– То есть их могло быть и три? – спросила Анна – Но только две мертвы.

– Убиты, – поправила Ребекка.

«Закон о сексуальных услугах несколько снизил спрос на продажных женщин, – заметила она про себя. – С тех пор как он был принят, в Швеции не убили ни одной проститутки… Не было зафиксировано ни одного такого случая, по крайней мере», – поправила себя Ребекка.

Анна Йозефссон застонала.

– Я не об этом. – Она развела руки и чуть скрючила пальцы, как будто хотела ухватить ими нечто большое и круглое. – Ты упомянула движение «Красный зонт». Я не связана с ними официально тем не менее. Женщины из этой сферы часто работают за границей. Они не хотят продавать секс соотечественникам. Здесь вообще приветствуется разнообразие. Клиенты из Кируны сегодня требуют симпатичных русских, завтра – кого-то еще. Вот девушки и странствуют по миру. Но тот, кто решил поставить бизнес на широкую ногу, не может ни официально зарегистрировать заведение, ни дать публичную рекламу, ни даже нанять уборщицу или водителя. Все эти люди автоматически становятся соучастниками преступления. Поэтому секс-работники покупают те же услуги в криминальной среде, что делает нашу работу вдвойне опасной. Мы зависим от наркоторговцев и спекулянтов оружием, у которых свой взгляд на женщин. Нами манипулируют, принуждают к…

– Я поняла, – оборвала Анну Ребекка. – И что нам теперь делать?

Взгляд Анны Йозефссон скользнул вниз по склону холма.

– Не знаешь, сколько случаев насилия в отношении моих коллег было доведено до суда? – Она подняла глаза и тепло улыбнулась.

«Такая она на работе», – подумала Ребекка.

– Я расспрошу своих ребят, – пообещала Анна. – Некоторые из них ходят не только ко мне. Может, кому-нибудь попадались две блондинки, которые работали в Кируне и окрестностях в последнее время… И красный зонтик, безусловно, заметная деталь.

Ребекка повернулась к Свену-Эрику.

– Хорошо иметь под рукой пенсионера, – сказала она. – У которого полгорода в родственниках к тому же.

– Ну… – промычал в ответ Свен-Эрик.

Большего он не сказал, потому что вдруг начал беззвучно плакать. Женские руки тут же легли на Стольнаке с двух сторон.

– Извините… – всхлипывал Свен-Эрик. – Я просто вспомнил маму. В последние годы, когда она уже не узнавала меня… Мысли ее словно заблудились в лесу, никаких ориентиров, ни компаса. Брат так и не приехал в Карлстад навестить ее. «Все равно она ничего не помнит», – так он говорил. Поэтому с ней был только я.

Лошадь, проститутка и прокурор из захолустья слушали Свена-Эрика и смотрели на него с сочувствием.

Он как будто подобрался и даже коротко улыбнулся в знак того, что выплакался. Анна тоже улыбнулась и негромко хмыкнула. Ребекка подумала, что ей не привыкать иметь дело с плачущими мужчинами.

– Сам не пойму, с чего это я так растрогался, – сказал Свен-Эрик. – Это все лошади. У ее родителей была лошадь, когда мама была маленькой. Отец подрабатывал извозом.

* * *

Свен-Эрик вспомнил об этой минутной слабости в машине, на обратном пути в город. Странно все-таки, что чувства могут нахлынуть – и тут же схлынуть бесследно. Свен-Эрик подумал о матери. У ее смертного одра он узнал вещи, о которых никогда до того не слышал.

Она вообще мало рассказывала о детстве. Разве несколько эпизодов. Считала, что молодежи все равно не понять, как они тогда жили. Мама прибиралась в богатых домах и брала там ношеную одежду для своих детей. Одна городская дама выхватила у нее из рук коробку с ненужными тряпками. «Такая одежда поощряет высокомерие. Детям бедняков это ни к чему». У мамы по щекам катились слезы, когда она об этом вспоминала.

Тут Ребекка попросила достать ее солнечные очки из бардачка и вернула Свена-Эрика к реальности.

– Наверное, я оставила их в кабинете, – сказала она. – Голова раскалывается от этого солнца… Могу я попросить тебя об одном одолжении?

– Просить не возбраняется, – ответил Свен-Эрик. – Ибо сказано: «Просите, и дано будет вам»[28].

– Хенри Пеккари звонил старшему брату Улле вечером накануне убийства. И мне интересно знать, о чем был этот разговор. Но я не хочу, чтобы полицейские наступали мне на пятки. Это ведь их работа – ходить и расспрашивать людей. Другое дело, если со мной будешь ты. Тогда меня никто ни в чем не обвинит. Напротив, все будут только рады.

– Но почему бы тебе не попросить об этом Анну-Марию, Фредде или Томми?

– Им и без того хватает, – отмахнулась Ребекка.

Свен-Эрик в задумчивости несколько раз провел рукой по усам, а потом издал короткий, радостный смешок.

– Ты ведь так и не сказала им, что твоя мама воспитывалась в семье Пеккари, – догадался он. – И теперь боишься, что правда всплывет наружу… Стыдно, Ребекка Мартинссон.

– Но я не думаю делать из этого тайну, – возразила Ребекка. – Мама оставила эту семью, когда ей было четырнадцать, и я никогда не имела с Пеккари ничего общего. Не общалась с ними и даже не вспоминала об их существовании.

– Но ты расследуешь убийство члена своей семьи. Это нехорошо.

– Не вижу в этом ничего плохого. Я не родственница Пеккари, да и Улле пока даже не подозреваемый. Тем более Рагнхильд. У тебя полгорода ходит в родственниках, а с другой половиной ты учился в одной школе. Как бы ты расследовал преступления, если б избегал общения с ними?

– Разница в том, что в моем случае об этом знают все. Иногда разумнее отойти в сторону. Прозрачность, Ребекка. Ты когда-нибудь об этом слышала?

– Я буду прозрачной, как стеклышко, – пообещала Ребекка, – только не сейчас.

– Ну да, сразу после того, как расследуем убийство… А если фон Пост пронюхает?

– О, фон Пост переведет на себя все три убийства при первой же возможности. Ну так что, поедешь со мной к Улле Пеккари? Заодно спросим, знал ли его брат отца Бёрье Стрёма.

– Поеду… – Стольнаке вздохнул. – Боюсь, ты себя подставляешь, но тебе виднее.

Телефон Ребекки запищал – сообщение от Марии Тоб.

«Скучаю» – четыре восклицательных знака, сердечко и танцующие женщины в красных платьях.

– Плохие новости? – поинтересовался Свен-Эрик.

– Девичник в четверг, – ответила Ребекка. – Бывшая коллега из Стокгольма с подругами приезжают покататься на лыжах, заодно навестят меня. Даже не представляю, чем бы их таким удивить.

– Удиви селедкой. Сюрстрёмминг[29] – это всегда впечатляет.

Он поискал на «Ютьюбе» видео, где американцы впервые попробовали сюрстрёмминг. Ребекка скосила глаза, стараясь не отрываться и от дороги. Свен-Эрик помогал, прокручивал вперед-назад, подносил телефон к ее глазам. Оба громко смеялись. Машина петляла на пустой дороге.

* * *

Улле жил в большом деревянном доме на Фёрарегатан. Дверь открыла его жена. Астрид Пеккари родилась в 1942-м, в один год с Улле, Ребекка заблаговременно навела о ней справки. Равно как и об обороте их компании, прибыли и официальном доходе семьи Пеккари и их соседей.

Из регистра народонаселения Ребекка узнала, что у Астрид есть брат и сестра. На страничке в «Фейсбуке» Астрид постила фотографии внуков, вязаные свитера и кофты, и снимки с путешествия на Тенерифе с Улле в прошлом году.

Она носила аккуратную короткую стрижку с косой челкой. И встретила гостей в тщательно выглаженной блузе, несколько не по размеру свободной юбке и с ниткой жемчуга вокруг шеи. Ребекка подумала, что лет двадцать назад такое сочетание считалось классикой. Дешевая кофта, которая дорого смотрится. Ждала ли Астрид гостей или есть люди, которые наряжаются каждый день, даже если никто из посторонних их не видит?

Ребекка вспомнила, что сама ходит по дому в ношеных трениках и с пучком немытых волос.

– Входите, – пригласила Астрид, после того как Ребекка и Свен-Эрик представились и спросили, дома ли ее муж. – Думаю, вам будет удобно расположиться в гостиной.

В прихожей стояла берестяная коробка с бахилами.

– Вы хотите, чтобы мы… – Свен-Эрик показал на коробку, но Астрид сделала отклоняющий жест:

– Нет-нет. Это все Улле. Но пока я здесь убираюсь, последнее слово за мной. Вам совсем не обязательно даже снимать обувь… – Задержала взгляд на Ребекке. – А вы похожи на Вирпи.

Она ждала реакции с открытым ртом, а когда Ребекка не ответила, поднялась на второй этаж и позвала:

– Улле!

Ребекка просто не знала, как ей быть с тем, что она похожа на Вирпи. Никакой естественной реакции на это замечание она так и не дождалась. Бабушка и Сиввинг всегда говорили, что Ребекка – вылитый отец.

Улле не отвечал.

– Наверное, слушает музыку в наушниках, – сказала Астрид. – Проходите, сейчас я его приведу.

И исчезла на втором этаже.

– Так все-таки будет лучше… – Свен-Эрик натянул на ботинки бахилы. – Раз уж это так важно для Улле.

Ребекка последовала его примеру и в бахилах зашуршала в сторону гостиной. Наверху послышался стук в дверь и голоса.

Гостиная была вполне в духе Астрид Пеккари. До блеска отполированная мебель в густавианском стиле. Витринные шкафы и хрустальная люстра. Масляная живопись на стенах. Такое впечатление, будто последние тридцать лет здесь ничего не менялось. Нигде ни пылинки, и вообще ни малейшего признака, что комната как-то используется. Ни газеты, ни книги на столе, ни вязания, ни журнала с кроссвордами.

Ребекка вспомнила бабушку. Когда они жили вместе, обе спали на кухне – бабушка на раскладном диване, Ребекка на матрасе на полу. Комната, где Ребекка спала сейчас, тогда называлась «залом» и содержалась в чистоте и неприкосновенности. Там стояло кресло – единственный предмет мягкой мебели в доме. Вышитая скатерть с кружевами на раздвижном столе. «Зал» был для особых случаев. Когда в гости заходил пастор, к примеру. Или когда Ребекка поступила в гимназию и бабушка устроила небольшое семейное торжество. На праздники.

Так было принято во многих домах в Турнедалене. Везде была комната, которая не использовалась. Может, таким образом хозяева хотели отграничить себя от неимущего люда? Мы, мол, тоже не богаты, но и ютимся не где-нибудь под елью вместе с козой, как некоторые…

Ребекка оглядела полки в книжном шкафу, ища фотографии с мамой.

Они со Свеном-Эриком сели в разных концах дивана, по возможности не касаясь пышных подушек. Интересно, что говорят Улле и Астрид о маме? Если, конечно, они вообще говорят. Бывают же молчаливые пары. Он у себя, на втором этаже. Она ходит в гости к подругам.

«Разговоры не для всех одинаково важны, – подумала Ребекка. – О том, к примеру, что формирует человека. Или что может вынудить его убежать в лес и сидеть там в какой-нибудь яме. Или пуститься во все тяжкие. О чем разговаривают Марит и Кристер? Что она ему говорит? Наверняка что-нибудь приятное…»

Вошел Улле – высокий, как Рагнхильд. Подтянутый для семидесяти пяти лет. Быстрые свободные движения – ни малейшего намека на возрастные проблемы. Опустился в кресло, не касаясь подлокотников. Лицом он тоже походил на Рагнхильд – что-то в глазах и изгибе рта. «Дуга Амура», – вспомнила Ребекка. Хорошо одет, как и жена. Стрелки на брюках, белая рубашка. Ребекка и Свен-Эрик представились.

– Я знаю, кто вы такие, – отмахнулся Улле.

На Ребекку он почти не смотрел, но в глазах его мелькнула искорка узнавания – опять Вирпи.

Улле обращался исключительно к Стольнаке, и Ребекка мысленно благодарила Свена-Эрика за то, что согласился составить ей компанию. Стольнаке вспомнил внучку Пеккари, которая играла в хоккей, и мужчины поговорили об этом.

– Скоро они будут выступать во второй женской лиге по юниорам, – такой итог хоккейной теме подвел Улле, после чего Стольнаке перешел к следующему пункту.

– У нас к вам несколько вопросов, – начал он, – и первый о Раймо Коскеле, которого обнаружили в морозильной камере в доме вашего брата Хенри Пеккари.

– Да, боже мой… – Улле закрыл лицо руками. – Надеюсь, вы понимаете, что я не имею ни малейшего понятия…

– Срок давности убийства Коскелы истек, – продолжал Свен-Эрик, – но нам хотелось бы навести в этом деле некоторую ясность. Это личная просьба Бёрье Стрёма.

– Я понял, – ответил Улле Пеккари. – Что ж, спрашивайте. Только не впутывайте нас в эту историю, пожалуйста. Достаточно того, что писали в газетах.

– Общался ли Хенри с Раймо Коскелой? Что вам известно об этом?

Улле Пеккари покачал головой.

– Хенри был… как это сказать… слаб. Иногда я думаю, что сам отчасти виноват в этом. Мы слишком баловали его в детстве, вот он и вырос таким бесхребетным. Пьянствовал и ни на одной работе не задерживался. Друзья были соответствующие – алкоголики и бездельники из Кируны и окрестностей. Но Раймо Коскела лет на десять его старше. Я никогда не слышал, чтобы Хенри упоминал его имя.

– Если что-нибудь вспомните, будем благодарны за любую информацию. – Свен-Эрик повернулся к Ребекке. – Тут есть еще одно…

– Ваш брат был убит, – сказала она.

Вот так сразу. Свен-Эрик чуть не подскочил от неожиданности.

– Что? – воскликнул Улле Пеккари. – Нет-нет, он умер от сердечного приступа. Или инсульта.

– Таковы были первоначальные выводы судмедэксперта, – подтвердила Ребекка. – Но при более внимательном рассмотрении выяснилось, что Хенри умер насильственной смертью. Компрессия грудной клетки…

Ребекка вкратце объяснила, что именно показало вскрытие и какие выводы Похьянен сделал позже. Рассказала о мертвых женщинах в снегу. Улле слушал, сжав губы.

– Да, мы читали о женщинах, – сказал он.

В дверях появилась Астрид Пеккари:

– Никто не хочет кофе?

Улле отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

– Это ошибка. – Он повернулся к Стольнаке. – Убит?

– Когда вы в последний раз разговаривали с братом? – поинтересовалась Ребекка.

– Вечность назад, – ответил Улле Пеккари. – Мы не общались. Вы же знаете, как он жил…

– В таком случае, – продолжала Ребекка, – как вы объясните, что в списке звонков, сделанных с его телефона, есть и ваш номер? Хенри звонил вам накануне смерти – как мы предполагаем, вечером пятницы восемнадцатого апреля на стационарный телефон. Может, трубку брали не вы, а кто-то другой? Ваша жена?

– Хенри иногда звонил мне по пьяни, – сказал Улле и несколько раз глубоко вдохнул. – Но вы же представляете себе, каково разговаривать с пьяным – язык заплетается, несет непонятно что… Такие разговоры заканчивают как можно скорее и потом стараются не вспоминать.

– Представляю себе. – Ребекка кивнула. – И все-таки может ли ваша жена подтвердить, что это она…

– Разумеется. Астрид!

Астрид Пеккари снова появилась в дверях.

– Надумали выпить кофе?

– Скажи, нам звонил Хенри? – спросил Улле. – Ты не разговаривала с ним?.. Я имею в виду, до того, как он…

– Нет.

– Ну если у вас всё… – Улле Пеккари поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Он был бледен как покойник. Пытался было улыбнуться, но в последний момент как будто спохватился. Рот чуть приоткрыт. Ребекка заметила, как ходит под рубашкой его грудная клетка.

– Еще раз прошу не впутывать в это мою семью. Мы не имеем к Хенри никакого отношения.

Свен-Эрик провел пальцами по пышным усам.

– А у вас есть основания этого опасаться? – спросила Ребекка.

– Никаких, кроме того, что вы смотрите косо на нас, Пеккари.

– Улле! – строго оборвала его жена.

– Я говорю о вашей матери, – продолжал тот, обращаясь к Ребекке. – Она должна была благодарить нас за то, что мы о ней позаботились. Но вместо этого портила жизнь отцу и матери… Kasainvälinen. Это из-за нее они умерли раньше положенного срока.

– Странно, – сказала Ребекка. – Я всегда думала, что это она умерла раньше срока.

Тут она почувствовала на спине теплую руку Свена-Эрика, увлекающего ее на выход.

* * *

– Что значит kasainvälinen? – спросила Ребекка Стольнаке в машине.

– Женщина, которая спит со всеми подряд, – ответил тот. – Еще раз советую тебе честно признаться… о’кей, о’кей, к семейству Пеккари ты не имеешь никакого отношения.

– Он лжет. – Ребекка хлопнула ладонью по рулю. – Насчет звонков, я имею в виду. Сначала солгал, что Хенри Пеккари ему не звонил. А когда прижали к стенке, вспомнил вдруг, что звонил по пьяни время от времени. Но в списке этот звонок на его номер единственный за два месяца.

– Тут определенно что-то есть, – согласился Свен-Эрик.

– Я хочу иметь список звонков с номера Улле Пеккари, – сказала Ребекка и стала набирать эсэмэску Фреду Ульссону. – Мне нужно знать, кому Улле позвонил сразу после того, как поговорил с Хенри. И еще… – Она сделала скриншот с часов на телефоне. – Крайне интересно, кому он звонит сейчас.

– Ммм… – промычал Свен-Эрик. – Хорошо хоть, не заставили надевать сетки на волосы. Хотя с Астрид Пеккари, похоже, всё в порядке.

Ребекка рассмеялась.

– Боже мой, я заново влюбилась в свое захламленное жилище.

– А меня, – подхватил Свен-Эрик, – так потянуло к перевернутому кошачьему лотку в ванной!..

– А собаки! Их липкая слюна на подушках!

– Что ж, это не так плохо, – заметил Свен-Эрик. – Подушка в собачьей слюне. Вот так и учишься ценить то, что имеешь.

* * *

Кристер Эрикссон пил ройбуш на кухне у сестры Линды.

Они с Марит собрались в Стокгольм. Переночевать договорились в японском спа-салоне. Плата – пять рекламных фотографий, которые Марит обещала выставить в «Инстаграме». Линду подрядили присмотреть за собаками.

Рой не спускал глаз с кладовки. Линда рассмеялась:

– Знает, где я храню жвачку и прочие вкусности… Или как, старина? Ты знаешь, что у меня всегда есть чем тебя побаловать?

Она поднялась и достала из кладовки резиновую утку с пищалкой, на которую Рой тут же набросился.

Тинтин не интересовалась утками. Она лежала в прихожей, вздыхала и жалостливо поглядывала то на дверь, то на Кристера.

– Откуда она может знать, что ты собираешься ее здесь оставить? – спросила Линда.

– Она все знает.

– Тинтин, – обратилась Линда к собаке, – тебе будет хорошо у меня, вот увидишь. А папе нужно некоторое время от вас отдохнуть.

Должно быть, Кристер скорчил какую-то гримасу, потому что следующий вопрос Линда задала ему:

– Разве не здорово на какое-то время уехать отсюда?

– Здорово, – согласился он.

И, прежде чем Линда успела задать следующий вопрос, поинтересовался у нее, как дела на работе. Линда рассказала о новом школьном здании и архитекторе, который почему-то решил прорубить окна в стене между классной комнатой и коридором.

– Как будто моим ученикам и без того не на что отвлекаться, – добавила она.

И чтобы уж совсем было весело, администрация заказала стулья на колесиках. И столы, собрать которые под силу разве дипломированному инженеру. Спрашивается, для чего проводились все эти встречи с архитектором, если мнением учителей все равно никто не интересуется?

На последней фразе Линда заметила, что брат ее не слушает.

– Эй! – Она накрыла его ладонь своей. – Ты где?

– Все хорошо, – успокоил сестру Кристер. – И добавил спустя некоторое время: – Что ты думаешь о Марит?

Линда убрала руку.

– Главное, что о ней думаешь ты, – уклончиво ответила она.

Но Кристер молчал, поэтому Линда была вынуждена сказать правду:

– Мне кажется, что Марит… очень хороший человек. Она вся на виду и приветлива с людьми. Вся такая… – Линда хотела поймать взгляд брата, но Кристер опустил глаза в стол. – …Радостная, – закончила она.

– Но ты не ответила на мой вопрос, – в голосе Кристера слышались нотки раздражения. – Что ты о ней думаешь?

Линда достала табакерку, положила в нее нюхательный табак. Предложила Кристеру, но тот замотал головой. Он распрощался с этой вредной привычкой ради Ребекки.

– Почему это для тебя так важно? – удивилась Линда. – Тебе с ней жить.

Лицо Кристера превратилось в непроницаемую маску. Он оттолкнул ногой Роя, когда тот попытался положить слюнявую резиновую игрушку на колени хозяину.

– Ну хорошо… – Линда замолчала. – Я действительно не думаю о ней ничего плохого. Разве что считаю ее несколько… мелковатой, что ли. Меня нервирует, когда она приходит ко мне в гости, а потом я вижу свою кухню где-нибудь в «Инстаграме». И думаю при этом, что надо бы чище убираться и лучше ухаживать за собой… Этот «Инстаграм» ведь такая штука… там все переводится в лайки. Иногда я задаюсь вопросом, насколько то, что я делаю, ценно само по себе. Так ли уж обязательно ей было выставлять в «Инстаграме» фотографии стола, который я накрыла в честь ее дня рождения? Да еще и подписала: «Лучшая золовка»… Я думала, это наше, семейное – мое, твое и ее. Но Марит всю свою жизнь переводит в лайки.

Линда остановилась отдышаться.

– Наверное, я несправедлива. Можно я возьму свои слова обратно?

Губы Кристера дрогнули.

– А что ты думаешь о Ребекке? – спросил он.

– Ты знаешь, что мне нравится Ребекка. Но она как американские горки. Я видела, как тяжело тебе с ней. Никому не позволено причинять боль моему старшему брату. Поэтому, когда ты был с Ребеккой, иногда мне хотелось видеть на ее месте кого-нибудь вроде Марит.

– Видишь ли, – начал Кристер, и это прозвучало жестче, чем ему хотелось, – когда я жил с Ребеккой, она не оставляла даже свою зубную щетку у меня в ванной. Приезжала на одну ночь, и так каждый раз. Как будто была готова сорваться с места в любую секунду. Зато потом ей не пришлось возвращаться даже за ночной сорочкой… Или той же зубной щеткой.

– Понимаю.

– Она могла запросто уехать в Стокгольм к своему Монсу.

В прихожей поднялась Тинтин.

– Лежать, – скомандовал Кристер.

Он помнил, как все тогда было. Ребекка прямо из аэропорта приехала к нему. Сумку с вещами для ночевки оставила в машине. Кристер сразу обо всем догадался. Ребекка осталась стоять в прихожей, даже обувь не сняла. Собаки так и прыгали вокруг, но ее не тронуло даже это. Кристер почувствовал что-то похожее на ужас.

– Я должна это сказать, – начала она. – Я спала с Монсом. Мы не пара, я к нему не вернусь.

– А мы с тобой пара? – спросил Кристер.

Но ответа на этот вопрос она, похоже, не знала.

Кристер вышел в прихожую, молча открыл входную дверь. Отошел в сторону, показал рукой, что она может идти.

Ребекка забрала с собой Снурриса и вышла.

Вот так это было. Они даже не поругались.

Кристер уехал в горы с собаками. Пять суток в зимней палатке, на оленьей шкуре. Каждый день он поднимался на вершину, где была связь, – но так и не дождался от Ребекки ни звонка, ни сообщения.

Кристер поднял глаза на сестру:

– Марит – лучшее, что случилось со мной в жизни.

– Да. – Линда кивнула.

Всем своим видом она выражала желание забрать обратно каждое сказанное о Марит слово. Но это было невозможно. Слова повисли в воздухе и медленно раскачивались, как церковный колокол.

Кристер поблагодарил за обед, собрался и ушел.

* * *

Анна-Мария Мелла услышала голос Свена-Эрика сразу, как только переступила порог комнаты отдыха в отделении полиции.

Пахло едой из микроволновки. Ребекка Мартинссон и Свен-Эрик Стольнаке заказали что-то из тайской кухни. Магда Видарсдоттер и Карзан Тигрис сидели над пластмассовыми контейнерами. Фред Ульссон выложил на тарелку вегетарианский карри и использовал туалетную бумагу в качестве салфетки. Свен-Эрик что-то рассказывал. Все смеялись; Магда – так сильно, что у нее изо рта что-то выпало.

Анна-Мария чуть не задохнулась. Свен-Эрик Стольнаке, как она по нему скучала… Даже если она была его шефом, Свен-Эрик до конца оставался ее опорой. Столько лет бок о бок, в одной упряжке… Он – один из тех, с кем Анна-Мария могла обсуждать свои проблемы, и не только по работе. Но, очевидно, эти чувства не были взаимны. Он сидел здесь, здоровый и веселый, и как ни в чем не бывало травил анекдоты с коллегами. А к ней не удосужился даже заглянуть. Зачем, в самом деле? Теперь у него Ребекка. И никто из них не позвонил ей, не прислал эсэмэску, что все обедают…

Еще совсем недавно Анна-Мария собиралась предложить Ребекке пообедать с ней и новенькими. Теперь эта идея не казалась Мелле удачной. Она снова почувствовала обиду на Ребекку – как навязчивую липучку в волосах.

– Привет, Анна-Мария! – закричал Свен-Эрик. – Присоединяйся.

– Не хочу вам мешать, – ответила она.

– Что! Что это ты такое несешь? Ты никогда нам не помешаешь. Иди сюда!

Даваясь от смеха, Стольнаке выдвинул стул, и Анна-Мария бочком пробралась на свое место. Она улыбалась. Карзан вкратце пересказал, о чем только что говорил Свен-Эрик. Беседа снова набрала обороты, и на какое-то время Мелла перестала быть в центре внимания.

На столе лежали утренние газеты. На первых полосах – труп из морозильника и мертвые женщины в снегу. Теперь они поднимут тему убийства Хенри Пеккари.

– Ты собираешься объявить им, что мы нашли кровь и волокна одежды мертвых женщин на снегоходе Хенри Пеккари? – спросила Анна-Мария Ребекку.

– Нет пока, – ответила та. – Пресс-конференция в пять. Хорошо, если ты тоже там будешь.

– Знала бы, приняла бы душ утром, – вздохнула Мелла. – И причесалась бы получше. – Она огляделась. – Где Томми?

– Ушел домой, – ответила Магда Видарсдоттер. – Он неважно себя чувствует.

Анна-Мария решила про себя, что надо бы отправить Томми на больничный. И позвонить ему, пока будет сидеть дома. Есть разговор.

– Думаешь, что надеть на девичник у Ребекки? – спросил Свен-Эрик.

– Что? Нет… я не…

– Собственно, это не совсем девичник. Бывшая коллега из Стокгольма приезжает с коллегами, – несколько смущенно объяснила Ребекка и тут же добавила: – Приходи, правда! Они замечательные.

– Хм… Спасибо.

Ее взяли в клещи. Анна-Мария видела, что Ребекка была вынуждена пригласить ее. Чертов Свен-Эрик! Что дает ему право решать за других? «Никуда я не пойду, – мысленно ответила Ребекке Мелла. – Не нужны мне твои коллеги из адвокатского бюро в Стокгольме».

Телефон Свена-Эрика зазвонил. Тот поднялся, со значением посмотрел на Ребекку и вышел в коридор. Спустя некоторое время вернулся обратно.

– Похоже, она нашла клиента, который знает, кто эти женщины.

– Кто нашел? – не поняла Анна-Мария, но ей не ответили.

– Тебе нужна компания? – спросила Ребекка. – Может, Карзан…

Свен-Эрик махнул рукой.

– Он не станет говорить с полицейским – разве что с тем, кто на пенсии. И я дал слово сохранить его имя в тайне. Никаких допросов, никаких свидетелей – вот его условие. Я выезжаю немедленно.

– Здорово, если получится их идентифицировать, – заметила Ребекка. – Но, черт возьми… – Она посмотрела на часы. – Через пятнадцать минут мне надо быть в тинге. Негодяи должны быть осуждены.

– Не все, похоже, – громко заметила Мелла, когда Ребекка уже вышла в коридор.

* * *

Бёрье Стрём спустился в подвальный ресторан отеля «Феррум» и взял на обед треску под яичным соусом. Местный охранник составил ему компанию. Хороший парень, он родился в Мерасярви и оказался дальним родственником Бёрье. Они нашли общие корни где-то в середине XIX века. Потом, конечно, поговорили о боксе. Бёрье вспомнил отца.

– Что за чертовщина с ним случилась? – Охранник сочувственно покачал головой.

Бёрье сказал, что ему нужно в похоронное бюро и в церковь. Чуть было не упомянул о Рагнхильд, но в последний момент спохватился.

– Всё спокойнее, когда отец в земле. – Охранник кивнул.

– Конечно, – согласился Бёрье. – Мне бы какую-нибудь рубашку…

Он потянул выцветшую футболку на груди. Вспомнил Рагнхильд – что она сказала бы на это?

– Как надел в Эльвбю, так и ношу. Сел в машину и поехал. Не уверен, что запер входную дверь. Надо бы приодеться.

– Посмотри в кладовке, – посоветовал охранник. – Люди часто забывают у нас вещи, а потом не спрашивают.

– Там может быть что-нибудь подходящего размера? – Бёрье улыбнулся. Он был на голову выше охранника, тоже довольно крупного парня.

Отыскалась подходящая фиолетовая рубашка из дешевой хлопковой ткани.

– Бери, – великодушно разрешил охранник. – Она давно здесь висит. Все равно скоро выбросим.

Бёрье застегнул манжеты. Протянул руку, как маленький, чтобы охранник помог с правым. Вспомнил, как когда-то Сису-Сикке и Ниркин-Юсси так же завязывали ремешки боксерских перчаток на его запястьях…

1962–1966 годы

– Боксер просто-напросто упадет, если у него не хватит сил выдержать все раунды, – говорил Ниркин-Юссе на тренировках тем, кто пролезал на ринг через веревочное ограждение. – Вы должны прыгать и бегать. Бегайте! – возвещал он голосом лестадианского проповедника, а потом цитировал апостола Павла: – «Разве вы не знаете, что все бегуны участвуют в забеге на стадионе, но только один получает награду. Так бегите же, чтобы выиграть»[30]. Я помню о цели, когда бегу, и не бью по воздуху, когда боксирую. Я заставляю свое тело повиноваться. Так сказано в Библии, ребята.

И Бёрье бегал. Ему было одиннадцать, и он бегал каждый день, днями напролет. В школу и обратно.

Вам воздастся сторицей, парни. Пусть другие смеются. Со временем охота смеяться у них пропадет.

В двенадцать лет он бегал в лесах вокруг Луоссаваары, старой шахтной горы.

Можете представить себе, как голодный тролль тянет костлявые руки, чтобы утащить вас к себе под землю. Иногда не мешает включить фантазию, чтобы подстегнуть себя. Ха-ха…

Бёрье бил по кожаной груше в зале.

И не забивайте особенно голову, лучше будьте проворнее. Расслабьтесь. В ударе не должно быть напряжения. А потом вы сжимаете кулак… как будто хотите поймать муху в полете.

В тринадцать лет он перешел на высшую ступень в школе. И теперь уже бежал весь путь до Луоссаваары.

Ну хорошо, парень. Последние метры побежишь один. Чувствую себя жалким старикашкой, когда смотрю на тебя. Сила – гордость молодости, седины – честь старца. Отдышусь, пожалуй.

А в четырнадцать Бёрье неожиданно для себя сделал скачок в росте. Он стал высоким.

Сису-Сикке дал ему капу – защиту для зубов. На вкус как велосипедная шина. Один из старших парней добавлял в баночку с капой немного зубной пасты. Бёрье это казалось несерьезным, и он решил делать как остальные – привыкать. В конце концов даже полюбил вкус резины, как это ни странно.

Защита для головы тоже полагалась, но ее никто не использовал. Шлем съезжал на глаза, когда становилось жарко. Теперь у Бёрье бывали спарринги и со старшими.

Ниркин-Юсси и Сису-Сикке в свободное от тренировок время разносили почту – и Бёрье помогли с подработкой. Они давали ему самые сложные участки – с холмами и высокими лестницами. И Бёрье бегал – с вечерней корреспонденцией и «Афтонбладет» после школы. Зимой таскал по снегу велосипед с тяжелой сумкой. Поднимался по крутым лестницам, засекая время. На лестничных площадках крутился, как волчок, просовывая письма в почтовые щели.

И каждый день бывал в зале. Бил по мешку, крутил на животе медицинский мяч, прыгал через скакалку, держал «лапы» для старших.

Один из них сказал, что от Бёрье воняет кошачьей мочой. Что должен был тот на это ответить? Что у него только один комплект одежды для тренировок? Что мать ходит в прачечную раз в две недели?

Но день спустя Бёрье нашел свою форму свежевыстиранной. И так оно продолжалось дальше. Каждый понедельник футболка и короткие штаны лежали в шкафчике чистые и приятно пахли. Бёрье понял, что это Сису-Сикке, но тот молчал.

Бёрье держал «лапы», учился, когда старшие били. Видел, как под кожей двигаются мускулы, предугадывал хук. И становился сильнее, все увереннее держал гард.

Весной 66-го, когда Бёрье исполнилось шестнадцать, он стал участвовать в клубных матчах – и сразу понял, что ни на что не годится, как только дошло до настоящего боя.

– Ты тратишь все силы на оборону, – говорил Ниркин-Юссе. – Атакуй! Ты же можешь. Скромность, конечно, украшает, но не боксера.

Но одно дело спарринги и «лапы», и совсем другое – настоящий бокс. Бить он так и не научился. И в школе оставался таким же слабаком, что и всегда. От крутых парней старался держаться как можно дальше. Не раз заявлялся на тренировки с разбитой губой или синяком под глазом.

– Это еще что? – удивлялся Ниркин-Юссе. – Ты не должен приходить сюда в таком виде. Уходить – другое дело. Учись давать сдачи.

Легко сказать… Робость засела в Бёрье, как червь.

И потом, их все-таки было много. Один из мучителей заставил Бёрье встать на четвереньки и съесть жевательный табак, который только что выплюнул. И Бёрье подчинился. Последнее ничтожество считало себя вправе им помыкать. Они смеялись и обзывали его обидными прозвищами. Перед дверью школьной мастерской Бёрье стошнило.

Но за порогом боксерского клуба начиналась совсем другая жизнь. Там Бёрье сразу становился сильным. Его успокаивал запах пота, кожи и массажного крема. Ритмичные звуки ударов, свист скакалки. И Ниркин-Юсси – то строгий, как проповедник на кафедре, то веселый, как пьяница из подворотни.

– Что бы ты ни делал, нужна сила. Сильный мальчик! Helvetin saatana piru! Päälle vain![31]

Женщин Бёрье избегал. Одноклассницы уже красились, пробовали курить и казались существами из другого мира. Дома ждала мама. Она была рада, что Бёрье устроился на почту, и больше не ругалась, даже если он возвращался домой после девяти вечера. Бёрье больше не врал про гимнастику и отдавал маме половину заработка. Он ведь ел как лошадь, а в салоне красоты платили не так много.

Но бокс всё еще оставался его тайной.

– Опять на поиски приключений? – спрашивала мать, глядя на его разбитую бровь.

Она, конечно, обо всем узнает. Это вопрос времени.

«Хотя какое это имеет значение? – думал Бёрье. – Даже если она убьет меня, бокс я не брошу».

* * *

В понедельник, ровно в два пополудни, Бёрье Стрём позвонил в дверь. К тому времени Рагнхильд успела несколько раз переодеться перед зеркалом. Его звонок помешал очередной примерке.

В результате Рагнхильд осталась в юбке. Этот вариант требовал колготок, а потому был для нее самым неподходящим. Колготки – проклятье высоких женщин. Нужно покупать сразу две пары, самого большого размера: у одних отрезать ноги и потом надевать одни на другие. Так они меньше сползают. Обычно Рагнхильд носила брюки и не видела причин изменять устоявшейся привычке. Но Бёрье уже здесь, а значит, все останется как есть.

Прежде чем открыть, она оглядела себя в последний раз. Что ж, очень неплохо для шестидесятилетней женщины. Исландская кофта и простая черная юбка. Волосы собраны небрежно, зато смотрятся естественно. Рагнхильд закрыла дверь в спальню с ворохом одежды на кровати.

* * *

До похоронного бюро шли почти молча. Рагнхильд заметила только, что май – худший месяц в Кируне. На тротуарах и дорогах – противогололедная каменная крошка. Грязные остатки снега и никакой зелени. Жители Южной Швеции уже выкладывают фотографии цветущей черемухи и сирени, нарциссов и крокусов.

Рагнхильд думала о том, как она далека от бокса и спорта вообще и едва ли имеет что-нибудь общее с мужчиной рядом. Где он только, во имя всего святого, раздобыл эту чудовищную фиолетовую рубашку?

Бёрье Стрём тем временем вспоминал книжный шкаф, который успел заметить в гостиной Рагнхильд Пеккари, пока она надевала куртку. Свою единственную книгу он прочитал в детстве и давно уже не помнил, как она называлась. Как сказал Марвин Хаглер[32] в одном интервью: «Если вы вскроете мой бритый череп, обнаружите там большую боксерскую перчатку. Это единственное, что я есть и для чего живу».

Молчание поначалу смущало, но потом стало привычным. Бёрье и Рагнхильд приноровились к шагу друг друга и синхронно переставляли длинные ноги, привлекая внимание прохожих. «Смотрите, что ж», – мысленно разрешала Рагнхильд незнакомцам на улице. Рядом со своим большим мужчиной она чувствовала себя как в лесу – уверенно и спокойно.

Внезапно они оказались перед дверью похоронного бюро. А Рагнхильд так бы шла и шла…

* * *

Менеджер вспомнил, что видел Рагнхильд в отделении «Скорой помощи». Ему проводили аппендэктомию – в те времена в городе еще не упразднили хирургию при неотложке. «Мне повезло, – подумал менеджер. – Представить только, если бы меня повезли в Йелливаре…»

Рагнхильд огляделась. Мебель, шторы, картины на стенах – все из ИКЕА. Выглядит удручающе, и даже не потому, что безобразно. Просто куда ни приди – везде одно и то же, не исключая и людей с деньгами. Обои «Моррис», «Шведское олово»… Она вспомнила дом детства на острове. Мебель, которую отец делал сам. Гардины, вытканные руками матери. Улле и его жена не взяли ни того, ни другого. Они не понимают толк в таких вещах.

«С другой стороны, какое мне дело до их мебели и картин, – подумала Рагнхильд. – Все, что мне от них нужно, – похоронить Хенри».

Бёрье Стрём о чем-то увлеченно разговаривал с менеджером.

– Наверное, нужно уметь выбирать людей для работы на таком месте, – сказал он.

– Конечно, – согласился менеджер. – Еще когда учился в школе, я не мог взять в толк, как матери удается здесь управляться. И ненавидел выходные, потому что приходилось ей помогать. А теперь вот понял. Самое ценное в нашей работе – общение. Я встречаюсь с разными людьми, и да, нужно быть немного психологом.

Они выбрали урны и обсудили практические детали. Рагнхильд смотрела на Бёрье. Он растапливал лед, как весеннее солнце. Снеговики медленно оседали, превращаясь в лужи и роняя морковки на землю. Рагнхильд так и не решила, раздражает ее это или наоборот.

Она вспомнила маму менеджера. Хорошая женщина, когда-то помогла Рагнхильд похоронить родителей…

– И никаких цветов, – сказала она. – Гостей будет – я да старший брат с женой.

– Но ведь вы придете, – возразил Бёрье. – И наверняка пожалеете, если не возьмете хотя бы по скромному букетику.

В результате выбрали самый дешевый венок.

«Я делаю это ради мамы, – уговаривала себя Рагнхильд. – Не ради Улле или себя, и тем более не ради Хенри». Если б речь шла только о нем, Рагнхильд пересыпала бы прах в коробку из-под обуви и выбросила на помойку.

Менеджер сделал пометку насчет кофе и бутербродного торта.

– И что, больше никаких родственников? Ваша дочь будет? – Эти вопросы были обращены к Рагнхильд.

– Нет, – ответила она без дрожи в голосе. – Моя дочь не знала Хенри.

– Разве она живет не в Кируне?

«Он не знает, – удивилась Рагнхильд. – Мы думаем, что люди знают про нас всё, но на самом деле каждый занят своим, и до нас никому нет дела».

– Мы закончили? – спросила она вслух.

* * *

Когда Свен-Эрик выехал на парковку, где должен был встретиться с клиентом Анны Йозефссон, настроение у него сразу упало. Около тридцати светло-серых бараков громоздились один на другой. Как они здесь оказались? Когда? Свен-Эрик давно не бывал в промышленной зоне и плохо представлял себе, как она сейчас выглядит. Грудь болезненно сдавило – неужели кто-то до сих пор так живет?

Клиент оказался молодым человеком, определенно моложе тридцати, в вязаной шапке и дорогом пуховике. Он постучал в стекло:

– Это вы Свен-Эрик?

Сел на пассажирское место. Снял шапку. Представился Симоном.

Свен-Эрик сразу обратил внимание на его бледную кожу. «Парень не из тех, кто гуляет по лесу в зимне-весеннее межсезонье», – подумал он.

– Живете здесь? – кивнул на бараки.

– Уютненько, хотите сказать? – Симон грустно улыбнулся.

– Признаюсь, выглядит не очень… – Свен-Эрик вздохнул.

– Это вы еще не были внутри. В комнате нас двое. Двенадцатичасовой рабочий день, неделя через неделю. Когда мы уезжаем домой, наши места занимают другие парни. Одна кухня на двенадцать человек, и, конечно, никто за собой не убирает. Настоящий обезьянник.

– И куда ты уезжаешь домой?

– В Туллярп. Хотя больше я туда не езжу.

– Вот как?.. Хочешь «Йогги-Йалла»? – Свен-Эрик потянулся к бардачку через Симона. «Ну вот, – подумал он, – возвращаюсь к старым пищевым привычкам – забросить что-нибудь в себя на ходу». – Сейчас у них столько разных вкусов… Вот… это еще что?.. Кактус-лайм? Хочешь? Или клубника-лимонник?

– Лучше снюс. – Улыбнувшись, Симон достал жестяной контейнер.

– Это правильно, – одобрил Стольнаке. – Хотя со снюсом я завязал двадцать восемь дет тому назад.

Симон присвистнул.

– Меня тогда и на свете не было…

– Так почему ты больше не ездишь домой? – напомнил Свен-Эрик. – Можешь не отвечать, если не хочешь.

– Видите ли… – Парень провел рукой по лицу. – Пока я здесь надрывался, моя подруга успела сойтись с одним из моих же приятелей. И теперь они больше чем просто приятели, скажем так. То есть так получилось, что теперь мне некуда возвращаться. Поэтому я живу здесь постоянно. Вкалываю в три смены.

– А почему бы тебе не переехать в собственное жилье? – удивился Свен-Эрик.

– В Кируне нет свободных квартир, – ответил Симон. – Хотя, как я слышал, там затевается большая стройка…

– Что? Ты что, ни разу не был в Кируне?

– Как-то не довелось. Автобус забирает нас к началу смены, а потом отвозит обратно. И потом, свое жилье стоит денег, а сейчас это недешевое удовольствие. А мне еще оплачивать развлечения двух наших спиногрызов… У меня должны быть средства навещать их в Толлярпе через выходные, и остановиться я могу только в отеле. Вот так.

– Чем ты занимаешься в шахте?

– Вожу гранит.

Стольнаке понял, что надо срочно переходить к делу, иначе Симон расплачется и ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Такое не раз бывало со Свеном-Эриком. Мужчина, ударившийся в слезы, либо несет то, что ему вздумается, либо умолкает навсегда. Потому что проявил слабость, вынести которую ему самому не под силу.

Фотографии мертвых женщин лежали у него в кармане, но Стольнаке решил подождать.

– Ты, наверное, видел в новостях сюжет про двух мертвых проституток, – начал он. – Анна Йозефссон сказала, что ты знал их.

– Она обещала, что меня не будут впутывать в это расследование.

– Я больше не полицейский, – успокоил Симона Свен-Эрик. – Просто заинтересован в том, чтобы навести в этом деле ясность…

Конец фразы повис в воздухе. Свен-Эрик как будто собирался продолжить разъяснения, но в результате только качнул головой.

– Ну хорошо… – Симон вздохнул. – Я бывал у Анны несколько раз. Она нравится мне больше всех, но аренда автомобиля, дорога – это дорого. И вот мы, несколько парней, время от времени вызывали проституток вскладчину. Девушки приезжали на своем транспорте. Автодом – он стоял здесь, на парковке.

– Как это было? Чисто практически, я имею в виду…

– У них в автодоме две койки. Две девушки одновременно принимали клиентов прямо там. Одна сидела в кабине водителя… Ну на случай, если кому-то койка необязательна.

– И кто водитель?

– Они русские, я так думаю. Оплату и прочее обсуждали по-английски. Два парня водят фургон, они же распоряжаются деньгами. Лучше в долларах или евро…

– А девушки?

– В последние месяцы их было три… Тоже Восточная Европа; русские, наверное.

«Три, – повторил про себя Свен-Эрик. – Но убиты только две. Куда подевалась третья?»

– Можешь их описать?

– Две блондинки. Груди силиконовые… я предпочел бы натуральные. Третью я почти не видел.

– Имена?

– Та, с которой я был последний раз, назвалась Марией. Virgin Mary, easy to remember[33]… Честно говоря, не думаю, что они называли нам свои настоящие имена. И не стоит особенно верить тому, что они там про себя рассказывают. Про то, как пашут не покладая рук, и про детей дома, которых надо кормить. Клиенту приятно осознавать, что он кому-то помогает, что его деньги идут на детей, а не наркотики и тому подобную гадость. Поэтому некоторые и слушают проституток развесив уши. Но я не настолько легковерен, и за это они меня уважают. Вообще, я у них любимый клиент… молодой, не какой-нибудь там дряхлый пень…

Свен-Эрик кашлянул, как будто Симон на что-то намекал. Вслух же спросил:

– Когда они приезжали сюда последний раз?

Симон пожал плечами.

– С месяц тому назад, думаю. Это было в первый четверг апреля, но они приехали, потому что…

Свен-Эрик открыл календарь в телефоне. Первый четверг апреля – получается, седьмое число.

– Ты сказал, что вы им звонили. Номер сохранился?

– Ответ «нет». Ко мне постучали, сказали, что девушки собираются приехать. Спросили, не нужно ли чего… ну там секс, наркотики… Их водители принимают и такие заказы… Вот как это обычно работает.

– И кто тебе об этом сообщает?

– Этого я вам не скажу. Могут возникнуть большие проблемы, если вы меня понимаете.

– Понимаю, – кивнул Свен-Эрик и достал из кармана фотографии.

Симон взглянул и тут же отвернулся.

– Что за черт…

– Это они?

– Да, похоже… Там же ничего не видно… Лицо…

– Думаю, никто из вас, кто покупал их услуги здесь, не желал девушкам ничего плохого. – Свен-Эрик сунул фотографии обратно в карман. – Поэтому, если вдруг вспомнишь что-нибудь, что может помочь полиции… ну кто они такие или откуда… или разузнаешь что-нибудь о тех русских…

Свен-Эрик протянул Симону бумажку с написанным от руки своим именем и телефонным номером.

– Позвони, и я покажу тебе Кируну. Должен же ты увидеть этот город, прежде чем он провалится сквозь землю.

* * *

Пастором оказалась женщина с короткой стрижкой, татуировками на предплечьях и колечком в брови. Рагнхильд и Бёрье потребовалось время осознать, что перед ними пастор, а не конфирмант.

– Я привыкла, – рассмеялась женщина. – Выгляжу как двенадцатилетний подросток в бегах. Гены. Маме до сих пор не дают больше двадцати пяти.

Она завела гостей за угол, где с торца церкви был вход в помещение воскресной школы. Интерьер – несколько стульев вокруг стола с детской Библией и свечой. Пастор зажгла свечу и пригласила садиться.

– Так будет уютнее… Вы можете начинать рассказывать о тех, кого собираетесь похоронить.

О Раймо Коскеле, пропавшем и найденном пятьдесят четыре года спустя, пастор, конечно, уже знала из выпусков новостей. Тем не менее внимательно выслушала историю Бёрье.

– Вы были близки? – спросила она.

– Смотря как это понимать, – ответил тот. – Я не так часто с ним виделся. Рос при матери. Но это папа первый научил меня боксировать, и я продолжил этим заниматься, после того как его не стало. Татуировки у меня в точности как были у него… какими я их запомнил, по крайней мере.

Бёрье закатал рукава и показал. Якорь на одной руке, роза ветров на другой.

– Вижу, он много для вас значит. – Кивнув, пастор тоже закатала рукава, чтобы ее татуировки было лучше видно: на одной руке крест, на другой – стих из Библии.

– Почти как ваши. – Она улыбнулась. – Якорь – это ведь тоже закамуфлированный крест. Отсюда его поперечная перекладина.

– А роза ветров – это о том, что нужно отыскать дорогу домой, – добавил Бёрье.

Пастор ободряюще улыбнулась Рагнхильд, но он продолжал:

– Трудно привыкнуть, что сейчас даже у пасторов могут быть татуировки. Во времена отца они были у проституток, бандитов, моряков и наркоманов – что-то вроде опознавательных знаков.

Слушая рассказы Бёрье о детстве, Рагнхильд боролась с собой. «Как оно просто у мужчин, – думала она. – Достаточно изредка заходить в гости, и ребенок будет считать тебя отцом. А ведь все остальное время рядом с ним была мать. Это она его вырастила, она заботилась и о крыше над головой, и о хлебе насущном».

Рагнхильд вдруг пришло в голову, что пастор – феминистка. Разве сегодня это протестное движение? Она так мило улыбается. Сравнивает татуировки. Увлеченно слушает совершенно мужскую историю в изложении мужчины.

Теперь очередь Рагнхильд.

– Можете рассказать о своем брате?

Но у нее нет слов на эту тему. Ни одного. Как будто случился обвал в горах, и дорогу перед ней завалило обломками скалы.

Взгляд Рагнхильд упал на панно с войлочными декорациями и фигурками из картона – лодка и кит.

– Это Иона в чреве кита? – спросила она. – Детям не кажется странной эта сказка?

Рагнхильд сомкнула пальцы в замок, чтобы не дрожали руки. Теперь обломки скалы завалили не только дорогу впереди, но и пути к отступлению.

– Да, это Иона. – Пастор кивнула. – Мы с детьми тоже следуем церковному календарю. И я все еще считаю, что сказки – самые правдивые истории.

– Я не помню, – сказал Бёрье. – О чем Книга Ионы?

– Иона был пророк, – начала пастор. – Неустроенный, неудовлетворенный и несчастный человек, как и почти все библейские пророки. Это то, что всегда мне нравилось. Тяжелые, неудобные, неустроенные люди – и никаких тебе там Happy! Happy! Hallelujah! В общем, Господь велел Ионе проповедовать в Ниневии. Призывать ниневийцев к покаянию и наставить их на путь исправления, потому что Он решил уничтожить этот город.

– Вот так вот, прямо, – добродушно заметил Бёрье.

– Но вместо того чтобы отправиться в Ниневию, Иона сел на корабль и поплыл в город Фарсис. На море поднялся шторм, и все на корабле думали, что настал их последний час. Тогда Иона сказал команде, что это его вина, и велел бросить себя за борт. Так они и сделали, и море сразу успокоилось. Тут Иона оказался в чреве кита. А когда Господь спас его оттуда, Иона пошел, наконец, в Ниневию и стал там проповедовать. Народ внял его словам и встал на путь исправления. Поэтому Господь решил дать Ниневии второй шанс и не уничтожил город. И тут Иона опять скис. Ведь он возвещал ниневийцам последние времена. Получается, что Господь подставил под угрозу его репутацию как пророка. Книга заканчивается тем, что Иона возмущается поступками Господа, а Господь, несмотря на строптивость Ионы, все терпит и не оставляет попыток его вразумить.

Пастор рассмеялась.

– Простите, получилась целая проповедь. Но Книга Ионы – вся моя жизнь. Сколько раз избегала я своей Ниневии? И была согласна скорее умереть – в духовном смысле, я имею в виду, – лишь бы не делать того, что должна.

– Чего именно? – не понял Бёрье.

Пастор пожала плечами.

– Попросить прощения. Признаться в своих истинных чувствах. Трезво взглянуть на вещи. Вместо этого я все время бежала от себя, в Фарсис.

– Мы будем петь псалмы? – спросила Рагнхильд.

Они пели вдвоем, Рагнхильд и пастор. У Бёрье засигналил телефон, и Рагнхильд заметила краем глаза, как он отвернул от нее дисплей, прежде чем открыть сообщение и отправить короткий ответ. «Женщина, – догадалась она. – Ну конечно…»

Потом, когда они втроем прощались возле церкви, стоявшей на холме, мобильник Бёрье зазвонил. Тот извинился, сказал, что должен принять этот вызов, и зашел за угол, чтобы Рагнхильд не могла разобрать слова.

Она посмотрела на собственный телефон. Бывший коллега прислал эсэмэску с соболезнованиями. Рагнхильд поблагодарила. Вздохнула. Обыкновенная вежливость. Само по себе это ничего не значит.

Она согласилась поужинать с Бёрье, но теперь засомневалась в правильности своего решения. Ей вдруг стало ясно, что он использует ее, и не более того. Как Улле. Это ведь Рагнхильд договаривалась о встрече и с менеджером похоронного бюро, и с пастором.

«Сервисный центр, – подумала она. – Я что-то вроде сервисного центра. А теперь Бёрье звонят из сервисного центра в Эльвсбю и спрашивают, когда он вернется».

Она пошла прочь, почти побежала.

Уже на Лаппгатан позвонили из полиции Кируны. Анна-Мария Мелла сообщила, что Хенри убили, поэтому с похоронами придется повременить. Тело должны осмотреть криминалисты. Полицейские хотели еще раз побеседовать с Рагнхильд, и как можно скорее.

Бёрье Стрём завершил разговор с Лотти из Эльвсбю, но когда вернулся, не нашел Рагнхильд на прежнем месте. Это было все равно как оказаться в нокауте, полным сил и неожиданно для себя. Удар, которого он не заметил, – прямой по нерву в челюстной кости так, что подогнулись колени.

* * *

В отделении полиции Рагнхильд еще раз рассказала, как на лыжах перешла реку до Палосаари и нашла в доме мертвого брата и останки Раймо Коскелы в морозильнике.

Она начала с разговора с владельцем магазина, упомянула собаку, ради которой приехала на остров. Бедная собака, она так и не объявилась… Наверное, тоже мертва. Стала добычей воронов или лисиц.

Уже описывая в деталях то, что с ней было на острове, Рагнхильд поразилась тому, как много с некоторых пор стал значить для нее Бёрье Стрём. Она буквально грезила им наяву.

«Что ты думаешь, в конце концов? – сказала себе Рагнхильд. – Или не помнишь, что писала Муа Мартинссон[34] для таких, как ты: «Понадейся на парня – и рано или поздно получишь по голове».

Между тем инспектор Анна-Мария Мелла продолжала задавать вопросы. На часть их Рагнхильд ответила. Остальные до нее попросту не дошли, потому что Рагнхильд хотелось кричать от стыда, когда она в очередной раз ловила себя на мысли, что история с Бёрье Стрёмом может иметь продолжение. Рагнхильд уговаривала себя, что Бёрье – дамский угодник и ему не нужно особенно напрягаться, чтобы выглядеть неотразимым в глазах женщин. Для этого ему достаточно просто быть. И женщины сбегутся сами – с ароматным мясным рагу в котелках, на высоких каблуках и с расстегнутыми верхними пуговицами… Рагнхильд всего лишь одна из них. Иначе зачем сегодня полдня вертелась перед зеркалом? Она уже представляла себе, как кладет голову на его плечо, чувствовала его теплые руки. Мысленно Рагнхильд уже сказала ему свое «да». Как будто у нее был выбор…

Рагнхильд никогда не думала о мужчинах много. Приспосабливалась к тому, что было, не более того. В школе мальчишки дрались. Мальчишки – так тогда назывались мужчины в ее жизни. Вообще, они выступали в разных обличьях. Были пустомели и негодяи, слэшеры и клерки, донжуаны… У одних внутри засело зло, которое время от времени лезло наружу, как набивка из прохудившегося дивана. У других был здоровый корень, так это тогда называлось. Если мужчина не злоупотреблял спиртным и не распускал руки, считалось, что женщина должна быть довольна. Такого мужчину имело смысл время от времени кормить, обстирывать, даже спать с ним. О мужчинах заботились, как о лошадях или собаках.

«Мне всего-то нужно было завести собаку, – подумала Рагнхильд. – Когда я была молодой, как отец Паулы. Жизнь была бы другой… Боже, какая я все-таки глупая!»

Инспектор Мелла поинтересовалась, с кем общался Хенри. Рагнхильд не была знакома ни с одним из его приятелей. Он был с кем-нибудь в ссоре? Со всеми, пожалуй. Но давно. Кому, в конце концов, сдался этот Хенри? Убивать его – явно лишнее.

Рагнхильд снова подумала о мужчинах. Хенри тоже один из них, как это ни смешно.

«Храни меня Господь от плотского искушения», – обычная женская поговорка. Зов плоти никого не доводил до добра. Но плоть Рагнхильд кричала. Бёрье Стрём из тех, кто способен разорвать ее изнутри. Как будто Рагнхильд не достаточно плакала в жизни. И вот опять угодила в капкан. Умом она понимала, что сделала правильно, бросив его одного возле церкви.

Когда допрос закончился, Рагнхильд спросила, известила ли полиция Улле о последних выводах следствия.

– Да, – ответила инспектор Мелла. – Ваш брат знает, что Хенри Пеккари был убит.

Когда Рагнхильд покидала отделение полиции, ей пришло в голову, что Улле даже не позвонил, чтобы сообщить ей об этом. «Сервисный центр», – снова подумала она.

* * *

– То есть их было три. – Ребекка Мартинссон зачерпнула ложкой йогурт. – Что это… кактус-лайм?

– Придумают же… – Свен-Эрик любовно разглядывал свой апельсиново-ванильный. – Твое здоровье, прокурор!

Он одним махом вылил в себя питьевой йогурт и откинулся в кресле для посетителей.

Это Стольнаке предложил Ребекке йогурт сразу после того, как она вернулась со своих слушаний. В отличном настроении – как-никак, судебные процессы были ее специальностью.

– Двоих переехали насмерть, – сказала она. – Ты ведь слышал, что мы обнаружили на нижней части снегохода Хенри Пеккари? Но куда подевалась третья? Не хочешь заняться этим? У меня и без того сверхурочные.

Свен-Эрик замахал руками.

– А кто будет заниматься отцом Бёрье Стрёма? До него у тебя руки тем более не дойдут.

– Да, что у нас с Раймо Коскелой, кстати?

– Вот думаю расспросить Похьянена насчет пули. И собираюсь побеседовать со старыми тренерами Бёрье Стрёма. Они ведь знали Раймо.

Энергичный стук в дверь – и в проеме появилась голова Фреда Ульссона.

– Привет, Свемпа! – Фред кивнул Стольнаке и помахал списками телефонных разговоров, как будто предлагал Ребекке пачку выигрышных лотерейных билетов. – А это тебе.

– Я и забыла, что именинница сегодня! – рассмеялась Ребекка.

Это и в самом деле здорово – снова ощущать себя частью команды. Когда полицейские стучат в дверь, рапортуют, ждут новых указаний. На сегодня все планы как будто выполнены. По отделению уже разнесся слух, что Мартинссон снова включила конвейер. Пресс-конференция прошла без сучка и задоринки. Один фон Пост грустит за закрытыми дверями.

– Вот здесь! – Фред Ульссон ткнул в обведенное желтым маркером место. – Как мы знаем, в пятницу восемнадцатого апреля Хенри Пеккари звонил своему брату Улле. Но не прошло и минуты, как он набрал… кого бы вы думали? Франса Меки.

– Что за черт! – вырвалось у Свена-Эрика. – Неужели старик еще жив?

– О ком вы? – не поняла Ребекка.

– Напрягись, – ответил Стольнаке. – Не может быть, чтобы ты о нем ничего не слышала. Сколько же ему теперь? Лет сто, не меньше…

– Восемьдесят восемь, – поправил Фред Ульссон. – Живет где-то за Эсрейндж[35]. Женат пятый раз, насколько мне известно. На какой-то русской.

– Он ведь всегда был связан с криминальным миром, – заметил Стольнаке. – Владел ресторанами и клубами по всей стране. Недвижимостью тоже. В шестидесятых-семидесятых годах не брезговал наркотиками и кражами. Ну а потом наркотики переняли другие.

Свен-Эрик вскрыл очередную бутылочку питьевого йогурта. Ребекка заметила, что он из тех полицейских, кому лучше думается, когда руки чем-то заняты. Тут ее мысли автоматически переключились на Кристера, который тоже все время что-то делал. Но Ребекке быстро удалось собрать мысли и вернуть в нужное направление.

– Франс Меки – прирожденный гений криминала, – продолжал Свен-Эрик Стольнаке. – Каждый раз новые идеи. Почти как у Берта Карлссона[36] в сериалах. В начале восьмидесятых, к примеру, когда у него была автомастерская, Меки скупал разбитые автомобили класса «люкс». В смысле, совсем разбитые. Откручивал номерные знаки и топил машины в заполненных водой шахтных карьерах где-нибудь в Норрботтене. Потом его парни угоняли такие же машины, только новенькие, и Меки ставил на них открученные номера. Ну вроде как отремонтировали. Не так давно новый владелец этой мастерской затеял перестройку. Стали копать фундамент – и нашли больше тридцати номерных знаков утопленных машин. Дело закрыли за истечением срока давности.

– Он был активен еще в начале двухтысячных, – подхватил Фред Ульссон, – занимался контрабандным дизельным топливом из Финляндии. Это была громкая афера, когда люди выкупали свои хибары и поджигали. Еще до «Ангелов ада».

– Странно только, что у людей никак не хватает ума решить это простое уравнение, – сказал Стольнаке. – Ведь если ты покупаешь дешевые контрабандные сигареты, или спиртное, или, скажем, амфетамин для вечеринки, то на чью мельницу льешь тем самым воду? Это прибыльный бизнес, и он под контролем криминала. А потом, когда на улицах начинается стрельба или наркотики продают в школах, они звонят в полицию.

– Так чего от него хотел Улле Пеккари? – спросила Ребекка.

– А афера с брусникой, помните? – как ни в чем не бывало продолжал Стольнаке. – Сюда съезжался народ из Таиланда и Болгарии, собирать ягоды в лесу. За это Меки сулил им золотые горы. Но выпал снег – а они не получили ни кроны. Поиздержались, задолжали за жилье, авиабилеты и жили неизвестно на что. Хотя и работали все лето. Под конец коммуна собрала им денег на дорогу домой.

– Тогда еще в газетах писали про «Брусничного Короля»? – неуверенно вспомнила Ребекка.

– Я же говорил, что ты про него слышала, – обрадованно улыбнулся Свен-Эрик. – «Королем» его называли и до этого. Но прозвище «брусничный» пристало к Меки только после этой истории. Лучшие его годы к тому времени миновали, поэтому Меки это не понравилось. Он написал в газету и пригрозил подать на журналиста в суд. Его письмо опубликовали.

Свен-Эрик поднял глаза к потолку, как будто что-то припоминая.

– Ты еще хотела знать, – прервал Фред Ульссон воспоминания Свена-Эрика, – звонил ли кому-нибудь Улле Пеккари сразу после того, как вы у него побывали.

Ребекка вскинула голову.

– Он звонил, – подтвердил Фред Ульссон. Пролистал список и показал еще на одно место, обведенное желтым маркером: – Вот. Он звонил сыну, когда вы там еще были. Разговор продолжался семь минут и тридцать две секунды.

– Само по себе это ничего не значит, – заметил Свен-Эрик. – Пеккари только что узнал, что его брат был убит. Желание поговорить с сыном в такой ситуации вполне естественно.

– Но это может значить и нечто большее, – возразила Ребекка. – Улле солгал нам, не забывай. Сначала он сказал, что вообще не контактировал с Хенри, а потом, после того как мы прижали его к стенке, вдруг вспомнил, что Хенри звонил ему именно в тот вечер. Я хочу поговорить с Брусничным Королем. Ты со мной, Фредде?

– У меня сеанс хиропрактики. Может, Мелла? У нее ведь серьезный участок работы в этом расследовании.

* * *

Бёрье Стрём вернулся в отель сразу после пяти вечера. Снова позвонил Рагнхильд Пеккари – и не дождался ответа.

Он перечитал всю местную прессу на столиках в холле. Потом вышел в город, накупил рубашек, трусов и носков. Около шести мобильник зазвонил. Это был Свен-Эрик.

– Решил нанести визит вашим старым тренерам. Что скажете? Мне интересно, знал ли ваш отец Хенри Пеккари.

Бёрье помчался в отель, вбежал по лестнице в номер и сорвал ценник с одной из новых рубах. Когда спустился в холл, Свен-Эрик уже был там и снова разговаривал по телефону.

– Слушай, Похьянен, – кричал в трубку Стольнаке, когда они с Бёрье выходили из отеля на парковку, – здесь Бёрье Стрём. Я включаю громкую связь.

– Как ваши дела? – прохрипел Ларс Похьянен.

– Мы с Бёрье едем к его старым тренерам, – ответил Свен-Эрик.

– Отлично, – одобрительно каркнул Похьянен. – Я насчет пули, которую Свен-Эрик нашел в стене. Она была выпущена из пистолета, калибр девять миллиметров.

– Черт возьми… – выругался Свен-Эрик.

– Это несколько сужает круг наших поисков или как?

И снова приступ мокрого кашля. Свен-Эрик и Бёрье переглянулись и покачали головами.

– Кто в шестидесятые годы имел доступ к такому оружию? – спросил Похьянен, когда кашель отпустил. – Общество охотников Лапландии? Хемверн?[37] Полагаю, стрелковые клубы тоже были.

– Неплохо бы привлечь общественность, – заметил Стольнаке.

– Ты читаешь мои мысли, – выдавил из себя Похьянен, борясь с новым приступом кашля. – Я уже звонил в «Норрботтенский социал-демократ» и «Курьер». Люди ведь пишут об этой истории и в социальных медиа тоже. Надеюсь, информация распространится.

Они завершили разговор.

– Слышали? – спросил Стольнаке Бёрье Стрёма. – Пуля была выпущена из пистолета, какими пользуются военные.

Пока Свен-Эрик выруливал с парковки, Бёрье размышлял о своем:

– Эх, отец, чем же ты таким занимался?..

– И не говорите, – отозвался Стольнаке. – Кстати, о Брусничном Короле вы, конечно, слышали?

– Тогда он назывался просто Королем. – Бёрье Стрём вздохнул. – И владел зданием, где размещался наш клуб. Заходил чаще с сыном. Парень всего на несколько лет старше меня…

Январь 1966 года

На улице метель. Город затих. На дорогах снежные заносы. Лишь немногим удалось добраться до боксерского клуба, поэтому и атмосфера здесь сегодня какая-то сонная. Громко гудят батареи, но на всех одежда с длинным рукавом. Кто-то перед зеркалом боксирует с собственным отражением. Еще двое на ринге. Глухо стучат боксерские мячи. Бёрье прыгает перед мешком с песком, отвешивая глухие удары.

Входит Король с сыном Таггеном, и в зал наметает столько снега, что дверь невозможно закрыть. Снег облепляет дверную коробку, тает и в считаные секунды застывает снова, превращаясь в лед. Кто-то из младших счищает его рукой и закрывает дверь. Они как в бункере. Подвальные окна полностью заметены.

Король громко топает, отряхивается. Перед дверью, несмотря на множество тряпок и старых полотенец, образуется лужа. Взгляд у Короля такой, что слова приветствия застревают в горле.

Бёрье коротко оглядывается на вошедших и возвращается к своему мешку. Как-то в кинотеатре «Палладиум» показывали фильм о природе Африки, и там был лев. Бёрье запомнил его взгляд в камеру – уверенный и исполненный силы, но страшный прежде всего своей однозначностью. «Все вы – мясо», – единственное, что говорил этот взгляд. И больше ничего.

Примерно так смотрел сейчас Король. И он в свое время выступал в полусреднем весе, но потом бросил. Бокс на очки – не для него. Король любил повторять эту фразу перед младшими членами клуба. И что среди судей слишком много идиотов – тоже. «Я выхожу на ринг ради нокаута, – говорил он. – Как профессионал».

И те, кто понимал, о чем это, опускали глаза. Потому что Король видел всех насквозь и знал, кто что думает. А мысли были такие, что и в любительском боксе тоже ведь не запрещено доводить дело до нокаута. Но можно бить и просто, «за короля и отечество», как говорят тренеры. А можно и по-другому – кто как хочет. Или как может.

Никто не хотел, чтобы на него смотрели как на мясо. Взгляд Короля говорил, что им совсем не обязательно высказывать свои мысли вслух. Королю нравилось, когда о нем думают плохо, но не смеют пикнуть. Потому что Король владел этим помещением.

Он не злобствовал, брал низкую арендную плату. Буквально только что один из его грузовиков привез для клуба новые кожаные груши. Подарок. Пока в подвале размещается клуб «Северный полюс», никому не придет в голову поинтересоваться, что за машины стоят во дворе под брезентом.

Некоторые парни из клуба тоже работают на Короля и водятся с сомнительными компаниями. Но об этом не принято говорить. Не с Бёрье, во всяком случае. Хотя он в клубе вот уже три года и кое-что понимает.

В глазах Таггена тоже все – мясо, но его взгляд вовсе не лишен выражения и полон презрения к малолеткам. Тагген на три года старше Бёрье. В спаррингах он бьет по-настоящему. Можно ожидать предательского удара и после того, как тренер дал свисток и ты опустил гард.

Но сейчас Тагген смотрит в пол. Даже снег с себя не стряхнул и стоит весь мокрый. Знаменитый «ежик», за который Тагген и получил такое прозвище[38], поник, как высохшая трава под осенним дождем.

Король идет к Ниркину-Юсси. Волочит за собой Таггена, обхватив за шею. И переходит прямо к делу.

– Юсси! Почему мой парень не едет на соревнования в Гамла-Карлебю на эти выходные?

Король говорит громко. Чтобы все слышали и знали – он не из тех, кто в смущении шаркает ногой и все время извиняется за то, что родился на свет.

Ниркин-Юсси снимает с руки «лапу» и советует парню, для которого ее держал, немного позаниматься со скакалкой. Затем идет навстречу Королю и его сыну.

– Потому что в Гамла-Карлебю едут только трое, – спокойно объясняет он. – И Тагген не в их числе.

Несколько человек в зале оставляют тренировки и прислушиваются. Бёрье тоже навострил уши, хотя если посмотреть со стороны – все так же обрабатывает грушу.

– Я знаю, что Тагген не в их числе, – продолжает Король все так же громко, хотя теперь мужчины стоят лицом к лицу. – Ты будешь говорить мне то, что я уже знаю? Проявлять неуважение, когда я пришел сюда и задаю тебе вопросы?

Дубленое лицо Ниркина-Юсси принимает задумчивое выражение.

– Финны на ринге не церемонятся, – продолжает он. – Те еще ребята. И я не считаю, что Тагген в достаточно хорошей форме, чтобы…

– А я говорю, что он в форме, – обрывает его Король. – Я не хотел вспоминать прошлый матч, поднимать этот вопрос, но… в общем, Юсси, зря ты выкинул тогда полотенце. Тагген упал на счет, но мог бы и победить. Правда, Тагген?

– Я мог бы победить, – бормочет Тагген и смотрит Юсси прямо в глаза.

И снова как на мясо. Бёрье думает, что единственный, в чьих глазах мясо сам Тагген – это его отец. Ниркин-Юсси сжимает губы и делает свистящий вдох-выдох через плоский боксерский нос. Король разводит руками в жесте, который может означать: «Или у тебя на этот счет другое мнение?»

– Ты встал на ноги на счет «семь» и только на «восемь» поднял руки, – все так же терпеливо разъясняет Юсси. – При этом тебя шатало из стороны в сторону. Одно дело проиграть, совсем другое – получить взбучку. Это не одно и то же.

– Он не получит взбучку, – заверяет Король ледяным тоном. – И не проиграет.

Он поднимает палец, как будто собирается приставить его к груди Юсси, но что-то в глазах последнего заставляет Короля остановиться на полудвижении, и вместо этого он медленно обводит пальцем зал.

– Здорово, правда? – спрашивает Король. – Столько места, и за такие деньги…

– Ну хорошо, – соглашается Ниркин-Юсси. – Твой парень поедет на соревнования, под твою ответственность.

Теперь Король – сама любезность, потому что добился своего. Он смеется, как будто это была шутка. Хлопает Ниркина-Юсси по плечу. Потом идет к тем, кто тренируется. Поздороваться, перекинуться парой слов. Затем открывает дверь и исчезает в метели. Тагген хвостом следует за отцом.

В зале становится тихо. Дубленое лицо Ниркина-Юсси не выражает ничего определенного. Большие кулаки, из-за которых он получил свое прозвище – «ниркки» значит «кулак» – безвольно свисают по сторонам. Но плечи опускаются и вздымаются в такт ритмичным движениям грудной клетки. Юсси разворачивается на каблуках и направляется в раздевалку. Проходит мимо Бёрье, только что завершившего раунд с боксерской грушей. Груша возвращается, и Бёрье получает от нее неожиданный хук. Ниркин-Юсси кладет руку на его плечо и увлекает в сторону. Бёрье нужно сделать шаг, чтобы выдержать удар груши и не упасть.

– Как ты держишь равновесие? – шипит Ниркин-Юсси. – Никогда не прогибайся назад, слышишь? Сколько можно повторять?

Он исчезает в раздевалке и выходит через десять минут с перчатками под мышкой. Спрашивает, не хочет ли Бёрье размяться.

Бёрье кивает. Если он и раскис ненадолго, то все забыл, пока смолил подошвы. Он никогда не был в спарринге с Ниркином-Юсси.

– У тебя быстрый левый, парень; а правый? Следи за правой рукой – ты мог бы провести мне хук в голову. Или левой в печень. Только рассчитывай силы, чтобы противник выдержал. Иначе он может вообще не подняться.

В печень – смертельный удар. Остаток матча противник будет невменяем.

Бёрье наносит левый удар. Не сильный, но быстрый. Видит в глазах Ниркина-Юсси удивление.

– «Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника»[39], – цитирует Ниркин-Юсси. – Следи за правой!

Бёрье отскакивает, уклоняется. Собирается в движении. Уходит в сторону, когда тренер пытается достать его джебом. И бьет в тот момент, когда Ниркин-Юсси оттесняет его назад.

– Не останавливайся, – шипит тот, – не расслабляйся ни на секунду. Используй левую, даже когда отходишь. Ты ведь можешь продолжать вести бой. Ненавижу парней, которые отступают к канатам и закрывают руками голову, как бабы.

Пот стекает ручьями, как вода в овраг весной. Ниркин-Юсси хрипит – словно Господь возвещает на Синае.

– Держи гард! Опусти подбородок! Расслабь плечи! И не задерживай дыхание, чтобы мышцы получали кислород. Без кислорода ты покойник. Дыши, дыши! И не крути так телом, ты теряешь равновесие. Представь, что тебе проткнули череп железным стержнем – от лба до затылка. Это и будет твоя ось.

Когда они заканчивают, Бёрье дрожит, как новорожденный теленок. Выплевывает капу, наклоняется вперед и дышит, упершись руками в колени. Ниркин-Юсси тоже весь красный и запыхавшийся.

– Ты готов, – говорит он, и Бёрье ощущает одобрительный хлопок по спине. – Теперь нам нужна еще одна машина. Поедешь в Карлебю на выходные. Они там, в Финляндии, не такие формалисты. Для финнов главное, чтобы их мальчики ходили на матчи, не тратя целое состояние на дорогу.

Тем не менее никто из клуба «Северный полюс» не участвовал в соревнованиях в таком молодом возрасте, насколько это известно Бёрье. Что он скажет маме? Придумает новую ложь, вроде той, что закатился с ребятами в Турнедален на выходные?

Бёрье выпрямляется, смотрит в зеркало на стене. Он высокий. Не особенно мощный, но вытянутый и широкоплечий. Светлые волосы аккуратно подстрижены – как-никак, мать работает в салоне красоты. Короткие штаны и насквозь промокшая майка. Взгляд – одинаково быстрый в правую и левую сторону – боксер. В нем есть что-то от отца, нужно только добавить татуировок. Бёрье разглядывает точки на руке.

* * *

В Финляндии его ждет то, что Ниркин-Юсси называет взбучкой. Шведам кажется, что финны бьют очень сильно. Лишь много лет спустя выяснится, что причина тому – старые перчатки и особенности финской набивки. Но тогда этого никто не знал. Их будто отходили железной трубой – вот единственное, что понимали парни из Кируны. По всему телу синяки.

Но проблемой Бёрье стали не только финские перчатки.

– Доводи до конца! – кричал Ниркин-Юсси между раундами. – Я знаю, что ты это можешь. Не давай противнику опомниться, не жди, когда он придет в себя! Päälle vain! Ты должен… наступай. Вспомни, как Иисус Навин обходил Иерихон по разу в день на протяжении шести дней и семь раз в день седьмой. И чем кончилось?

Бёрье пожимает плечами. Ждет гонга.

– А тем, что рухнули стены Иерихонские, и воины Иисуса Навина ворвались в город и уничтожили его, – трубит над ухом Ниркин-Юсси. – Потому что он довел свой бой до конца.

Сису-Сикке так много не говорит, но выглядит еще более озадаченным. А Бёрье думает о том, что он хочет и должен довести бой до конца. Но думать умом недостаточно. У тела на этот счет свое мнение. И Бёрье проигрывает в Карлебю по очкам.

В зимне-весеннее межсезонье соревнования идут чередой – Рованиеми, Кеми и Отанмеки. Из матча в Кеми Бёрье помнит только, как Сису-Сикке помогал ему завязывать перчатки.

А потом Бёрье на улице искал в снегу свои лыжи. Сису-Сикке подошел к нему – матч, наверное, к тому времени уже закончился. «Что ты такое говоришь, парень? Не было у тебя никаких лыж». Тогда Бёрье забыл про лыжи и лежал на койке, пока остальные мылись в душе.

Он слышит, как Ниркин-Юсси говорит, что парень очень техничен, но ему не хватает напора. Бёрье знает, что не напорист и быстро «раскисает». Вот и опять кровь из разбитой брови мешает ему видеть…

И потом, все эти ночи на тряском заднем сиденье… Сквозь снег и леса – назад в Швецию. Тело болит, но это ничего. Иногда это даже приятно – получить хорошую встряску. Бёрье не дает покоя другая рана. Он знает, что хорош в защите, но тем не менее не выигрывает. Даже Ниркину-Юсси, похоже, надоело читать проповеди на эту тему…

* * *

– Когда вы в последний раз их видели? – услышал Бёрье голос Свена-Эрика.

Они приближались к дому престарелых в Бриттсоммаргордене.

– С тех пор, как взял золото на чемпионате мира, – ответил Бёрье Стрём. – После Катскилл-Маунтинс я забыл дорогу сюда. Потом переехал в Эльсвбю. Мы встречались…

Он не закончил фразы. «Неизвестно еще, – добавил Бёрье про себя, – захотят ли они вообще меня видеть. Одно дело быть молодым и глупым, и совсем другое – дураком в годах».

Он волновался напрасно. Их со Стольнаке появление в Бриттсоммаргордене стало чем-то вроде внеочередного Рождества.

Сису-Сикке и Ниркин-Юссе обняли Бёрье и взъерошили ему волосы.

– Добро пожаловать в известковый карьер.

Постоянным жителем в Бриттсоммаргордене был только Сису-Сикке. Он сидел в инвалидном кресле. Правая рука плохо слушалась, язык заплетался, но взгляд оставался все таким же ясным. Ниркин-Юсси держался молодцом – крепкий, как ива, и все с такими же большими руками. Они с Бёрье даже помахали кулаками друг у друга перед носом.

Среди персонала быстро разнеслась весть о прибытии знаменитых гостей. Накрыли кофе. Кое-кто из стариков пожелал сняться рядом с Бёрье Стрёмом со сжатыми по-боксерски кулаками. Даже девяностосемилетний «божий одуванчик» в розовой кофте и с головой как муравейник в дождливый осенний день сложил, как мог, пальцы и глазел в камеру мобильного телефона.

Свен-Эрик ненавидел этот запах – моющих средств и дряхлых тел, пластиковую растительность на подоконниках и эти мутные, блуждающие взгляды. Но сегодня и он был в хорошем настроении, словно приучал себя к неизбежному.

Когда страсти улеглись, Ниркин-Юсси отвез Сису-Сикке в его комнату. Туда же пригласил Стольнаке и Стрёма для приватной беседы.

Бёрье остановился в дверях. Стены были покрыты свидетельствами его спортивной карьеры. Афиши и газетные заголовки – «Нокаут! Стрём против Адольфсона!» «Стрём – это победа!» Фотографии в рамках. На крюке висели его старые перчатки. И никаких напоминаний о Катскилл-Маунтинс. Бёрье успокоился.

Он и вправду не знал, как старые тренеры восприняли его переход в профессионалы. До последнего момента сомневался, что его вообще захотят здесь видеть. Но теперь сомнения развеялись окончательно. Он все еще был «их парнем».

– Чт… что… это?

Сису-Сикке тыкал пальцем в Ниркина-Юсси, заметив, как тот быстро промокнул лицо.

– А, ничего… – отмахнулся Ниркин-Юсси. – Что-то в глаз попало. Присаживайтесь, мальчики.

Он поставил еще один кофейник, и Свен-Эрик почувствовал, как обожгло желудок. «Это у них сегодня вместо ромашкового чая», – догадался он. Они еще поговорили о боксе и перешли к главной теме.

– Твой отец точно работал на Короля, – подтвердил Ниркин-Юсси. – Но он не замешан ни в чем таком… за это я ручаюсь. Он не брался за такие вещи.

– Кто знал про дом в Курккио? – спросил Свен-Эрик.

– Все мы знали, – ответил Ниркин-Юсси. – Раймо снимал его у Ольги Пало, родственницы Сикке, она… невестка его тети. И Раймо не делал из этого секрет. А как он ждал недели, которую собирался провести с тобой… Твоя мама, наверное, не одобряла эти встречи.

– Они разошлись, когда мне не было и года, – сказал Бёрье. – И никогда не были женаты. В родительской семье мама считалась паршивой овцой.

– Он знал Хенри Пеккари? – спросил Свен-Эрик.

– Хенри время от времени наезжал в Кируну пьянствовать, – ответил Ниркин-Юсси. – Бывало, заходил и в клуб. Но не боксировал. Они устраивали свои матчи по выходным – с денежными ставками и спиртным. Мы старались держаться подальше от всего этого. Делали свое дело. И твой отец никогда не был в компании Хенри Пеккари.

Ниркин-Юсси замотал головой и категорично развел руками.

– Пеккари был убит пулей, выпущенной из пистолета. Не помните у него в компании кого-нибудь из военных или Хемверна?

Ниркин-Юсси почесал затылок.

– Пистолет, – повторил он. – Они были только у офицеров. Но ни один офицер не запятнал себя боксом. Тогда ведь на это смотрели иначе. И в Хемверне был народ с хорошей репутацией – профессора да фабриканты. Такая публика обходила наш клуб стороной.

«И не только такая», – продолжил про себя Бёрье. Ему вдруг вспомнилась мать. И дядя…

Февраль 1966 года

В конце концов мать все-таки узнала о боксе, и все вышло еще хуже, чем он думал. Кто-то из клиенток парикмахерской рассказал ей.

– И такие вещи мне сообщают клиентки! – кричала она. – А потом народ еще удивляется, что это за мать такая, если не представляет себе, чем занимается ее сын?

Бёрье только вошел, не успел снять куртку. А мать стояла на коврике в прихожей и кричала. Что он лжец. Что лгал ей в лицо столько лет. Что держал ее за глупую гусыню. Смеялся над ней, вместе со своими боксерами, – и все потому, что она, наивная, ему верила.

Она прошла за Бёрье в его комнату и говорила, что, наверное, очень удобно иметь под боком такую дурочку – есть приготовленный ее руками обед и спать в чистой постели.

– Хороший отель, правда?

Он весь в отца. Раймо тоже смотрел на нее как на пустое место. Тут она перестала кричать и ударилась в слезы. Неужели он и в самом деле такой? До сих пор нет приличной работы. Сошелся с ворьем в своем клубе – пьянки да татуировки… Вон и нос разбит…

Мать ждала его реакции.

– Ответь же хоть что-нибудь!

И когда Бёрье промолчал, сказала, что с боксом покончено – раз и навсегда. Пока он живет с ней под одной крышей, во всяком случае.

Бёрье покачал головой.

– Ты не можешь мне этого запретить.

Он думал, она отвесит ему пощечину. И сознательно пошел на это, только приготовился чуть отвернуть голову в сторону, чтобы шлепок пришелся по скуле. Получилось бы совсем не больно.

Но мать не стала бить пятнадцатилетнего парня на голову выше нее. Поплакалась еще немного, вспомнила совсем новые платья, которые была вынуждена продать. Прислонилась к стене и закрыла ладонями лицо.

– За что? – всхлипывала она. – Раймо ни разу не дал мне ни эре… Он бросил нас… И вот теперь ты тоже смотришь на меня как на пустое место…

Она могла кричать и плакать сколько заблагорассудится. Одно Бёрье понимал – с тайными тренировками покончено. Он застегнул «молнию» на куртке, надел шапку. Вышел за дверь. Спустился по лестнице в три прыжка. Пробежался до клуба – снег скрипит под ногами, над головой северное сияние. Глупая баба, ее слышно даже на улице.

* * *

Вернувшись с тренировки, Бёрье увидел, что его школьная и дорожная сумки выставлены в прихожую. А в гостиной посредине дивана расселся дядя Хильдинг – губы в ниточку, руки сложены на груди. Мама притулилась с краю.

Хильдинг сказал, что силы матери на исходе. Бёрье нужна мужская рука, ведь он вырос без отца. Поэтому некоторое время ему придется пожить с дядей. Голос Хильдинга звучал спокойно и мягко. Он ведь говорил о любви, в самом высоком смысле слова. А любовь строга. Это она грубым пинком сталкивает ребенка с рельс, буквально из-под колес мчащегося поезда.

Мать, похоже, уже жалела – но поздно. Она как будто ждала от Бёрье извинений за ложь, слез, обещаний. Однако Бёрье оставался на удивление холоден к происходящему. Молча отнес сумки в машину дяди Хильдинга. Ничего у них не получится, если все это – способ отвадить его от бокса, в этом Бёрье был уверен. И еще – он больше не будет жить с матерью под одной крышей. Никогда.

Дядя с семьей – жена и семеро детей – жили в трехкомнатной квартире в Талльплане. Уже на лестничной площадке Бёрье услышал детские голоса, но все стихло, стоило им с Хильдингом переступить порог прихожей.

В квартире не было ни радио, ни штор, ни цветов на окнах. Скромно и нигде ни пылинки. Бёрье поставил сумки в детской. Там стояли две двухъярусные кровати, на покрывалах ни складки – трудно поверить, что здесь жили дети. Жена Хильдинга Мария постелила Бёрье на полу. Младшая дочь спала в одной комнате с родителями. Две старшие – в гостиной.

Вечером все молча пили чай. Дети косились на Бёрье. Младшая дочь единственная издавала звуки и показывала всем бутерброд, все больше напоминавший скомканную мокрую бумажку. А Бёрье поглядывал на Марию. Когда она потянулась за куском сыра, рукав блузы скользнул вверх, открыв синяки вокруг запястья. Еще несколько пятен, скорее горчичного цвета и более тусклых, темнело вокруг шеи. На щеке – фиолетовые следы щипков.

Ночью Бёрье долго ворочался на своем матрасе. Он редко позволял себе думать об отце. Воспоминания выцветают, если к ним обращаются слишком часто. Приобретают странные оттенки, которых не имели изначально, а потом бледнеют – совсем как синяки. Но в ту ночь Бёрье снова обнимал руками отцовский торс и прижимался щекой к широкой спине. Они ехали на мотоцикле через Турнедален – мимо розовых в закатном солнце березок и коров, возвращавшихся домой с пастбища. Только солнце и встречный ветер. И отцовская спина – единственная надежная опора.

* * *

Всю следующую неделю Бёрье не появлялся в клубе. Дядя установил жесткий распорядок: сразу после школы – почта, потом – домой. По воскресеньям – в молитвенный дом. Остальное время – в квартире, за закрытыми дверями. Бёрье это не нравилось, но что он мог сделать? Нужно было срочно что-то придумать, но на сегодняшний день никакого определенного плана у него не было.

Ночами Бёрье снилось, что его заперли в пустом и темном доме с медведем, который тяжело и громко дышит где-то в гардеробе или под кроватью. Бёрье просыпался от невыносимой духоты и кислого, теплого дыхания младших мальчиков.

Как-то на неделе он боролся с ними на полу. Потом гонял по всей квартире и впервые услышал, как смеется Мария. Но за четверть часа до возвращения Хильдинга вся семья вдруг занялась тряпичными ковриками. Их так любовно расправляли, расчесывая пальцами бахрому, что Бёрье не смел дышать.

Ему тут же захотелось бежать прочь из этой квартиры. Домой… нет, только не к матери. В клуб.

Однажды, после работы, он все-таки туда дошел.

Ниркин-Юсси и Сису-Сикке кивнули, оба серьезные и сосредоточенные.

Весь вечер были одни спарринги, и ком в желудке, с которым Бёрье проходил всю неделю, наконец рассосался. В начале девятого Бёрье забросил перчатки и капу в шкаф и шел пешком до самого Ломболо. Ветер ледяными иглами впивался в кожу.

Уже в десятом часу Бёрье, наконец, появился в квартире Хильдинга. Дядя позвал его в гостиную. Он стоял там, сложив руки за спиной. Мария и дети выстроились вдоль стен, молчаливые и бледные. Для Бёрье был приготовлен стул посредине комнаты. Все слишком походило на спектакль, и он понял, что так принято наказывать в этой семье провинившихся.

Ярость матери была как кипящий котел – все бежало через край и очень быстро заканчивалось. Но гнев дяди, холодный и спокойный, проникал глубоко. И взрывал изнутри камень.

Голос дяди оставался мягок. Как снежный сугроб, под которым ледяная корка – причина зимнего голода оленей. Дядя спросил Бёрье, где тот был. Потом объяснил, что Бёрье избалован. Что сам сатана – великий растлитель – вонзил когти в его душу. Кто еще может заставить человека избивать ближних до потери сознания? И ради чего? Блестящего кубка? Преходящей славы земной?

Теперь дядя желал услышать от самого Бёрье, что с боксом покончено. Что Бёрье останется глух, когда змей-искуситель в очередной раз предложит ему ядовитый запретный плод. Дядя не мог позволить Бёрье и дальше идти этой широкой, проторенный дорогой – прямым ходом к вечным мукам. Его любовь была слишком сильна, чтобы допустить такое.

– Скажи это сам, – повторил Хильдинг. – Обещай мне, что не вернешься туда.

Бёрье оглянулся на Марию и детей. Младшая девочка сидела у Марии на коленях и сосала палец. Мальчики, по стенке, пятились к двери – как можно дальше от Хильдинга.

Очень может быть, что сатана и в самом деле вонзил когти в Бёрье. Был же кто-то, кто формулировал мысли в его голове. В том числе и о том, что вокруг дяди все шушукаются и пригибаются. И никто не осмеливается сказать правду с поднятой головой – ни в семье, ни в молитвенном доме. «Но на работе, – подумал Бёрье, – среди простых рабочих – финнов и коммунистов, не знающих деликатного обращения? Там всё наверняка иначе». Должно быть, это змей-искуситель подсказывал Бёрье, что на работе дядя Хильдинг не такой герой. Бёрье представил себе робкого Хильдинга среди грубых горняков, которые не выносят длинные проповеди, – и страха как ни бывало.

– Я жду, – напомнил Хильдинг все с тем же ледяным спокойствием. – Скажи сам, что с боксом покончено.

– Нет, – ответил Бёрье и сделал движение встать.

Он немедленно уйдет из этой квартиры. В клубе наверняка еще кто-то есть. Можно будет переночевать на полу в раздевалке.

Но дядя ударил Бёрье в грудь, так что тот снова упал задом на стул.

– Никуда ты не пойдешь, пока мы не закончим.

– Вряд ли у тебя получится мне запретить, – ответил Бёрье. – Ты мне не отец.

Бёрье снова поднялся. Дядя размахнулся…

Он был выше, но не намного. И на этот раз Бёрье оказался готов к нападению, мягко ускользнув в сторону. Хильдинг потерял равновесие, шагнул вперед, чтобы не упасть, и ударился ногой о стул. Повернулся к Бёрье. С прочерченных карандашом губ сорвалось что-то вроде недовольного ворчания.

Мария закричала, и Бёрье успел скосить глаза на нее и детей. На пятна горчичного цвета на ее шее. Встретил взгляд Антти – старшего мальчика. Так боксеры иногда смотрят на судью во время матча. Когда противник висит на канатах и едва ли соображает, на каком он свете, но колени упорно не желают сгибаться. В такие моменты в глазах боксеров стоит обращенный к судье молчаливый вопрос: «Может, хватит?»

«Хватит?» – Бёрье вгляделся в лицо Антти. Но десятилетний парень впился в него взглядом, не допускавшим иного толкования: «Заканчивай».

Покончи с вечными прогибаниями, молчанием, унижениями и ползанием на коленях. С глотанием снюса, побывавшего у кого-то во рту. Оставь это в прошлом. Давай.

Дядя попытался схватить Бёрье за запястье, но поймал только рукав. Бёрье опустил подбородок, ощутил внизу живота сгустившуюся в комок силу. В коленях – пружина, а пятки словно приклеены к полу. Теперь его невозможно вывести из равновесия или повалить обратно на стул.

– Сядь, – прошипел дядя. – Сядь, отродье сатаны… сын шлюхи.

Он выбросил левую руку – с открытой кистью, метя в щеку. Бёрье блокировал удар правой, размахнулся и нанес апперкот дяде в низ подбородка.

Бух!

Хильдинг рухнул на колени. Мария успела ссадить девочку и поддержать мужа, чтобы тот не повалился навзничь. Бёрье попросил мальчиков помочь ему собрать вещи. Все прошло быстро. Через минуту он стоял за дверью.

* * *

Спустя день после раунда с Хильдингом Бёрье бросил школу и перешел на полный рабочий день на почте. Снял однокомнатную квартиру возле водонапорной башни, в двух шагах от клуба.

Еще через неделю у него был матч с Яри Кууселой – финской молотилкой из Кируны. Кууселе восемнадцать, но финны никогда не были особенно щепетильны в том, что касалось возраста. Во втором раунде Куусела бросился на Бёрье и отколотил его по голове. Кожа на спине Бёрье была содрана канатами, кровь из рассеченной брови заливала глаз.

Сису-Сикке подлечил его как мог между вторым и третьим раундом. Прикладывал лед к брови, натирал самодельной мазью на основе вазелина – кровотечение не останавливалось. Чертова бровь, она всегда подводила. И тогда Сису-Сикке сделал нечто странное. Пробормотал – не то какой-то финский стих, не то вису[40], – обращаясь к рассеченной брови или скорее к крови, которая из нее хлестала. И произошло чудо: кровь остановилась. Отступила, как вода во время отлива. Или как будто перевела дыхание. Так или иначе, бровь больше не кровоточила.

Бёрье сунул в рот капу и вскочил на ноги.

Куусела так и сыпал ударами, гонял его по рингу и снова прижал к канатам. Метил в голову, в бровь. Бёрье пригибался. Его мутило. Справа и слева подступал черный туман. И в этот момент он услышал, как финн называет его сатанинским отродьем и сыном шлюхи. То, что Куусела говорил голосом дяди и по-шведски, в тот момент не показалось Бёрье подозрительным. Это странности он осознал позже.

Реакция была молниеносной. Бёрье заметил брешь в гарде Кууселы. Финн бил его левой, подставляя незащищенную правую сторону челюсти. Левый хук – точно удар кошки лапой. Настолько быстро, что зрители, как потом они признавались, не успели ничего заметить.

И вот Куусела лежит на ринге, а судья считает. Ниркин-Юсси обхватывает голову Бёрье ладонями:

– Вот так и надо, парень. Божья рука. Сильная Божья рука. У тебя есть напор!

Сису-Сикке слабо улыбался в углу ринга, как будто не находил в себе сил подняться и обнять своего боксера…

* * *

Свен-Эрик посмотрел в задумчивое лицо Сису-Сикке.

– Похоже, пока закругляться. Айри заждалась с ужином.

– Заходите чаще, – пригласил Ниркин-Юсси. – Мы здесь, в последнем приюте, не особенно избалованы гостями.

– В по… пос… – заволновался Сису-Сикке.

– В последнем приюте, – повторил Ниркин-Юсси и положил руку ему на плечо.

– Вы могли бы организовать боксерский клуб в холле, – подал идею Бёрье Стрём. – Вы ведь еще бываете в «Северном полюсе»?

– Случается, – вздохнул Ниркин-Юсси. – Но молодежь не знает, кто мы такие.

– Х-хв… хватит, – выдавил из себя Сису-Сикке.

– Похоже, он и в самом деле подустал. – Ниркин-Юсси озабоченно посмотрел на друга. – Спасибо, что заглянули, в любом случае.

* * *

Закрывая за собой дверь комнаты Сису-Сикке, Бёрье Стрём и Свен-Эрик Стольнаке наткнулись еще на одного высохшего старичка в инвалидном кресле. Его рубашка в пятнах на груди пропахла водкой, и в руке он держал два зуба, которые, будучи замечен, тут же запихал в рот.

– О… какие люди! – запищал старичок, при этом у него во рту как будто что-то захлопало. – Неужели Бёрье Стрём собственной персоной?

Бёрье признался, что это действительно он.

– Читал про твоего папу в газете, – прошамкал старичок и утер коричневые следы снюса у себя под носом рукавом рубашки. Вид рукава говорил о том, что делал он это не впервые.

– Я знаю, за что его пришили, – возвысил он голос. – Могу поделиться, но не задаром.

– Идемте. – Стольнаке потянул Бёрье за рукав. – Те, кому действительно есть что сказать, не начинают с денег.

– Спасибо, так или иначе. – Бёрье широко улыбнулся. – Держите «пять».

Он протянул руку инвалиду, который в ответ представился:

– Ларре Гран. Я не имел в виду ничего плохого. Просто я действительно знал вашего отца и могу поделиться кое-какими соображениями насчет того, за что его убили. – Он вылупил выцветшие глаза на Свена-Эрика.

– Разве что задаром. – Бёрье Стрём озабоченно почесал в затылке. – Я столько лет в боксе… возможно, соображаю туговато, но если бы я платил каждому, кто хочет что-нибудь рассказать об отце, то на сегодняшний день мог бы издать увесистую книгу сказок. Свемпа прав.

– Черт с ними, с деньгами. – Старичок махнул рукой. – Пошли… – И он развернул кресло в сторону своей комнаты.

Бёрье и Свен-Эрик переглянулись.

– Хуже не будет, – вздохнул Стольнаке и дернул плечами. – Пойдем поболтаем, что ж…

Жалюзи в маленькой комнате были опущены. Ларре Гран поднялся с инвалидного кресла и плюхнулся в обычное, развернутое к экрану телевизора на стене.

– Istu[41], мальчики, – он сделал широкий жест в сторону неприбранной кровати.

Свен-Эрик и Бёрье присели на самый краешек.

– Только недолго, – предупредил Свен-Эрик, глянув на часы.

Айри заждалась с ужином. Стольнаке не верил, что Ларре Гран может сообщить что-нибудь путное, и не сомневался, что соблазн побыть минутку со звездой мирового бокса был единственной причиной их появления в этой комнате.

– Вы знали моего отца? – начал Бёрье.

– Не то чтобы я с ним общался, но Раймо водил грузовики у Короля. И мы вместе зависали в клубе. Какой удар был у меня левой! Выступал в среднем весе. Оке Форслинд тоже работал у Короля водителем. Слышали о нем?

Бёрье Стрём и Свен-Эрик дружно покачали головами.

– Ну Форслинд, тот еще жулик… Вся афера с фальшивыми купюрами шестидесятого года – его рук дело, – нетерпеливо объяснил Гран. – Тогда американцы продавали станки в… черт, как его…

Он шарил по карманам в поисках снюса. Открыл коробочку – и в этот момент понял, что придется выбирать между снюсом и вставными зубами. Закрыл коробочку и поморщился, напрягая память.

– Бахрейн, вот! То есть американцы решили обновить производство банкнот. Усовершенствовать печать. Поэтому пустили в ход новые станки, ну а старые продали в Бахрейн. В этом деле участвовало много транспортных компаний, в том числе и одна шведская, в которой работал Форслинд. И была там какая-то металлическая пластина, которую, по-хорошему, нужно было уничтожить, но которая тем не менее осталась в машине. Форслинд решил, что она может на что-нибудь сгодиться, и прибрал ее к рукам. В общем, был у него знакомый адвокат в Стокгольме. Собирал дорогие автомобили, ну и владел небольшой типографией. Вот так…

– И они наладили производство купюр? – догадался Бёрье Стрём.

– Ну… этому господину из Стокгольма оставалось изготовить только обратную сторону купюры. Лицевую они делали при помощи той пластины. В общем, напечатали несколько кило стодолларовых бумажек и продали каким-то спекулянтам в Советский Союз. Но адвокат совершил две ошибки. Первая – использовал очень некачественную бумагу…

Гран прервался, чтобы поправить передние зубы. Потрогал их пальцами, пошатал немного из стороны в сторону, подергал. Похоже, протезы сидели не слишком комфортно.

– Ну а вторая ошибка? – не выдержал Стольнаке, который подумал о том, что на сегодняшний вечер, по крайней мере, у него есть история для Айри.

– А вторая в том, что он отправил в Россию Форслинда – крайне неуравновешенного типа – с двумя чемоданами, полными фальшивых купюр. Тот сел на финский паром, чтобы успокоить нервы. Тут-то его и повязала финская таможня. И то, что доллары напечатали на плохой бумаге, обернулось для него большой удачей, потому что они, как видно, не посчитали его аферу серьезным преступлением. Форслинд и года не отсидел. Адвокату тоже досталось. Не знаю, чего и сколько, но он, похоже, из тех, кто всегда выкрутится.

– Я, наверное, туговато соображаю, – сказал Бёрье Стрём, – но что-то мне пока не понятно, при чем здесь отец?

– Твой отец тоже участвовал в этом, – ответил Гран. – Он и Форслинд взяли деньги за фальшивую валюту, да так и не вернули. Русские были в бешенстве. Это советская мафия с ним рассчиталась.

Свен-Эрик скосил глаза на Бёрье Стрёма. Тот выглядел, как будто только что стал свидетелем крушения поезда.

– Вы рассказывали эту историю полиции? – спросил Стольнаке Грана. – Я имею в виду, кто-то ведь приходил в клуб расспрашивать о Раймо, после того как он пропал?

– Приходил, как же… – Ларре Гран наморщил лоб. – Адриан Фьедер.

«Адриан Фьедер, – повторил про себя Стольнаке. – А это он, похоже, вычитал в комиксах про Скруджа МакДака».

– Спасибо за информацию. – Он поднялся и подтолкнул Бёрье Стрёма к двери.

– Так ты мне не поверил? – закричал им в спину Ларре Гран. – Бёрье Стрём, верь мне, это чистая правда.

* * *

– Ларре Гран несет чушь, – сказал Свен-Эрик Стольнаке, когда они с Бёрье Стрёмом стояли на улице возле Бриттсоммангордена.

Боксер задумчиво хмыкнул и отошел от дома, с крыши которого ему капало на лоб и за воротник.

– Ты ведь знаешь, я всегда хотел быть как отец. Он был моим идеалом. И вот теперь выясняется, что я совсем не знал его…

– Чушь, – уверенно повторил Стольнаке. – Чушь собачья.

Бёрье Стрём тряхнул головой. Его одолевало чувство опустошенности. Как поваленный лес – вокруг убогой избушки, которая сама по себе ничего не стоила.

Июнь 1966 года

Как-то раз мать предложила Бёрье прогуляться к их лесному домику. Они иногда перезванивались, несмотря ни на что.

– Составишь мне компанию? – спросила она.

И после того как Бёрье съехал от нее на съемную квартиру, время от времени они наведывались к избушке, где всегда находилось что подправить. А старый лес вокруг заставлял забыть даже самые сильные обиды. Это там мать как-то сказала:

– Нельзя быть совсем уж несчастным, пока ветер шумит в кронах.

Бёрье взял почтовую машину. Прав у него не было, но на почте на такие вещи смотрели сквозь пальцы. Всю дорогу они с матерью не проронили ни слова. В начале осени Бёрье собирался на свой первый чемпионат Швеции среди юниоров, но это была не та тема, которую можно обсуждать с матерью.

Они припарковались и пошли к дому. Бёрье любил эту тропинку – еще совсем маленьким гулял здесь с матерью с рюкзаком за спиной. Они поднялись на холм с восточного склона, оставив внизу повседневную жизнь, и пошли навстречу ветру, лесу и его обитателям.

Миновали все камни его детства – Камень Отдыха, Ящерицу, Камень Сока, Королевский Трон и Камень Троллей. В лесу мать никогда не спешила. Позволяла Бёрье снять рюкзак и взобраться на обломок скалы. А сама в это время закуривала сигарету, подставив лицо солнцу.

Они уже слышали шум ручья в овраге. Мать сказала, что неплохо бы заварить кофе. Но как только вышла к дому, в ужасе застыла на месте. Теперь их избушка стояла не в лесу, а на открытой поляне, больше напоминавшей поле битвы. То, что было древним лесом, превратилось в мертвую вырубку.

Огромные ивы, покрытые лишайником, который становился изумрудным во время дождя, поверженные, лежали на земле. Как и осины, чьи листья под ветром издавали звуки, напоминавшие журчание ручья. На мертвых березах еще зеленели мелкие июньские листочки. Им никогда не сменить летний цвет на горящие осенние краски. Высокие ели, вековые сосны с похожими на облака кронами, в которых гнездились хищные птицы, – все обратилось в прах, посреди которого их дом выглядел словно раздетым. Лишенный роскошного облачения, он оказался жалкой лачугой.

Бёрье молчал. Этот лес был их домом. Сколько раз съезжал он по склону на лыжах, и всегда попадал в свободное пространство между стволами… Их птицы и хлопотливые лесные зверушки. Черничные поляны. Мягкий мох. Теперь все это было уничтожено безвозвратно.

Мать заплакала. Достала сигарету, сунула в рот, но уронила спички на землю. Пахло свежеспиленной древесиной. Кроме запаха боксерского клуба, это был лучший запах, который знал Бёрье. Но теперь он врезáлся в ноздри, как острый нож. Бёрье наклонился. Его стошнило прямо на тропинку.

Оба они понимали, чьих это рук дело. Что таким образом дядя Хильдинг отомстил Бёрье за то, что тот повалил его на пол. Потому что мать владела только избушкой. Лес принадлежал братьям, и по закону они могли делать с ним что хотели.

«Я убью его», – думал Бёрье на обратном пути в машине.

И прекрасно понимал, что никогда этого не сделает.

* * *

Свен-Эрик Стольнаке потряс Бёрье Стрёма за плечо, возвращая к действительности.

– Послушай, что я говорю… Если это советская мафия застрелила твоего отца, то почему они не сделали это прямо там, на месте. В доме в Курккио, где ты с ним был?

– Но… может, они все-таки надеялись что-то с него получить? – предположил Бёрье Стрём.

– И поэтому увезли его на Палосаари? Но что они делали на острове?.. М-да… Здесь без бутылки не разобраться… Кстати, насчет бутылки: не хочешь поужинать у нас дома? Это я не к тому, что мы непременно должны пить.

– Спасибо, в другой раз, может быть. А сейчас я хотел…

Бёрье Стрём не договорил. Он собирался было сказать, что хотел побыть один, но это означало солгать.

– Что вы знаете о Рагнхильд Пеккари? – спросил он.

«Не так много», – мысленно ответил Стольнаке, которому вдруг почему-то стало страшно весело.

– Ну, что… настоящая железная леди – вот что я могу о ней сказать. Занималась рафтингом, еще с восьмидесятых. Единственная женщина, спустившаяся по Кенигсфорсену. Работала медсестрой «Скорой помощи». А вот с мужчинами ей не везло, как я слышал. Отец ее дочери много пил, хотя и исправился после того, как они разошлись.

Бёрье и Свен-Эрик простились, с тем чтобы вскорости созвониться. Некоторое время Бёрье стоял на улице и слушал, как с крыш капает вода. В его жизни бывали периоды, когда он тосковал по матчам. На ринге все слишком запутанное и сложное забывается само собой. Есть только жизнь и смерть. Ты и противник. Тело горит от изнеможения, остальное остается снаружи.

Бывали периоды, когда Бёрье тосковал по бутылке. Как после Катскилл-Маунтинс или когда переехал в Эльвсбю. Но это давно в прошлом.

Были и женщины. Много. Они выскакивали с табличками в руках в перерывах между раундами. Сидели в первых рядах, сильно накрашенные. Делили с Бёрье постель. Он покупал им колье и меха, исходя из своих финансовых возможностей.

Но сейчас Бёрье тосковал по Рагнхильд и ее шершавым рукам – не меньше, чем по широкой отцовской спине, которую обнимал когда-то, сидя на мотоцикле. Он скучал по глазам Рагнхильд цвета неба в дождливую погоду и пропахшей костром куртке.

Рагнхильд бросила его одного возле церкви. Но ничто не кончено, пока судья не досчитает до десяти. И Бёрье пошел к ее дому.

* * *

В это время в Бриттсоммаргордене Сису-Сикке ударился в слезы. Он мотал головой, вместе со слезами выталкивая из себя звуки:

– Хва… хв…а…тит…

– Что случилось, сердце мое?

Ниркин-Юсси попробовал успокоить друга, но тот хлопнул его по руке. Кофейная чашка полетела на пол и разбилась. Подоспел персонал. В конце концов решили, что волноваться в таком возрасте опасно, и сестра сделала Сису-Сикке укол. Ниркину-Юсси и еще одному служителю пансионата пришлось его держать.

– Так что произошло? – спросил Ниркин-Юсси позже, когда прилег на постель рядом с Сису-Сикке.

Он и сам не знал, имел ли в виду события этого вечера или июнь 1962 года, когда пропал отец Бёрье Стрёма.

* * *

Ребекка минут десять дожидалась Анну-Марию в машине. Наконец Мелла вышла из дверей отделения полиции. Голова поднята. Взгляд – в пустоту, как у ребенка, которого силком тащат в школу.

– Ничего, если я сяду за руль? – спросила Ребекка.

– Эта твоя машина. – Анна-Мария пожала плечами.

Больше они почти не разговаривали. Ребекка всю дорогу злилась на себя за вопрос, который задала Мелле. Что за манера на все спрашивать разрешения? Такое поведение выдает неудачника по жизни. Настроение упало до нулевой отметки.

Они ехали в сторону Эсрейндж. Брусничный Король проживал в одноэтажной сборной вилле модели восьмидесятых годов бледно-голубого цвета. К ней с двух сторон примыкали два флигеля, так что все вместе имело форму подковы, обрамлявшей двор по периметру. Ребекка въехала в «подкову» и остановила машину.

Боковые пристройки имели, похоже, хозяйственное назначение либо служили кладовыми. К одной с краю примыкал новый гараж. К другой – что-то вроде псарни. Ребекка и Анна-Мария вышли из машины.

Все окна в боковых пристройках были заколочены кусками ДСП. Во дворе стояли три неприметные машины и четырехколесный квадроцикл с навесным плугом. Оставшееся место занимал разный мусор – ржавый автомобильный кузов без колес, гора промокшего картона, сломанный пылесос, бутылки и тому подобное, что хороший хозяин сдал бы на переработку вторсырья. На снегу выделялось большое красное пятно.

Мелла тронула Ребекку за руку и кивнула вверх. В стены, где только можно, были вмонтированы видеокамеры.

– Они наблюдают за нами.

Мелла помахала в камеру.

Ребекка позвонила в дверь, потом еще раз. Ничего не произошло. Все так же капала с крыши вода и где-то неподалеку заливалась птица.

– Что это, как думаешь?

Анна-Мария подошла к красному пятну на снегу. В нем была шерсть какого-то животного.

– Лось, – сказала Мелла. – Между тем сейчас не сезон охоты.

Ребекка подошла к окну и попыталась разглядеть что-нибудь за опущенными жалюзи. Ей не давало покоя неприятное чувство, что они с Меллой здесь не одни.

Ребекка кивнула на дверь.

– Нет, так не годится. – Анна-Мария покачала головой. – Я зайду сзади и разведаю, что там.

Мелла побрела в обход здания, что оказалось не так просто. Джинсы сразу промокли, а в ботинки набился снег. Анна-Мария явно не была готова к подобному приключению. К тому же она пропускала время семейного ужина.

«Сейчас я застряну, и вам придется меня вытаскивать», – пыхтела Мелла. Но не зря она сдержала обещание, которое дала сама себе в новогоднюю ночь, – три дня в неделю тренироваться в полицейском тренажерном зале. Только это и позволило ей наконец подобраться к окну и заглянуть в дом.

Она попала в гостиную. На коричневом кожаном диване лежала женщина с ноутбуком на животе. Анна-Мария постучала в окно.

– Эй! Откройте, полиция!

Женщина подняла голову. Мелла достала значок и показала в сторону двери. Женщина встала с дивана, и Анна-Мария пустилась в обратный путь.

– Идет, – тяжело дыша, сообщила она Ребекке. – Лежала на диване в гостиной.

Дверь открылась, и женщина высунула голову.

Вместо мятых тренировочных штанов и растрепанного «хвоста» Ребекке предстало зрелище на миллион крон, являвшее к тому же верх безвкусицы.

Дама была молода, стройна и длиннонога. В черных штанах в обтяжку, на высоких каблуках, в шелковой блузе с леопардовым принтом и расстегнутой верхней пуговицей, так что был виден край черного кружевного лифчика. Длинные завитые волосы были наполовину белыми, наполовину светло-рыжими. Губы выглядели неестественно пухлыми. Ресницы – как вымазанные смолой мохнатые мушиные лапки. Ногти, похожие на когти хищной птицы, имели ярко-синий цвет.

– Yes? – спросила дама.

– Police, – Анна-Мария прокашлялась, пуская в ход свой школьный английский. – We want to speak to Mäki. Can we come in?

– I can’t… I don’t… Wait a minute[42], – пролепетала женщина и быстро закрыла дверь.

Немного погодя дверь открыла другая женщина, постарше. Волосы собраны в тугой узел; ни намека ни на косметику, ни на украшения. Быстро оглядела Анну-Марию и Ребекку – будто просканировала.

– Что я могу для вас сделать? – спросила она на безупречном, хотя и не без акцента, английском.

Анна-Мария повторила только что высказанную просьбу.

– Что вы от него хотите?

– Об этом мы скажем ему лично, – сказала Анна-Мария и попыталась заглянуть в дом. – Он здесь?

– Муж болен, – ответила женщина. – Он никого не принимает. Одну минуту…

Она исчезла, но вскоре снова появилась, с бумажкой в руке. Это была какая-то медицинская справка – на русском языке, но с английским заголовком: «Medical certificate».

– Вы можете поговорить со мной, – предложила дама.

Ребекка и Анна-Мария переглянулись.

– Ну хорошо. – Ребекка кивнула. – Вечером восьмого апреля сюда звонил Улле Пеккари. Мы хотели бы знать, о чем был этот разговор.

Женщина достала пачку сигарет, вытряхнула одну и закурила. Затянулась. Дернула плечом. В этот момент Анна-Мария оглянулась.

Во дворе рядом с машиной Ребекки появились двое громил. Мелла хорошо знала этот тип – гора мускулов и затылки как тракторные шины. Несколько заплыли жиром, потому что в последние годы тренировались не так усердно, как раньше. Но сила осталась, это видно. Короткие волосы торчат «ежиком». У одного сквозь «ежик» просвечивает розовый скальп.

«Надо же, уже успел загореть, – подумала Анна-Мария. – Даже кожа на голове».

Громилы появились ниоткуда. У одного на поводке собака, что-то вроде питбуля. От ушей мало что осталось. Тело в шрамах. Второй открыл дверцу и устроился на водительском сиденье.

– Это еще что… – возмутилась Анна-Мария. – Сейчас же отойдите от нашей машины!

Она пошла на громил. Тот, что сидел в машине, вышел и сделал шаг в сторону Меллы. Крикнул что-то по-русски женщине, которая назвалась женой Меки. Та ответила, тоже по-русски. Анна-Мария и Ребекка разобрали только слово «полиция». Собака угрожающе зарычала.

– Уберите собаку! – потребовала Ребекка.

Питбуль рванулся на нее. Мужчина укоротил поводок. Зверь оскалил зубы и хрипло зарычал, пока цепь затягивалась вокруг его шеи.

Анна-Мария испугалась и отошла в сторону, ударившись ногой о машину. Эта собака весила не меньше, чем сама Мелла.

То, как мужчины переглядывались между собой и с женщиной в дверях, походило на диалог без слов. Они как будто ждали сигнала. Оба действовали спокойно, но секунду спустя один из них вдруг оказался перед Ребеккой, а другой – за ее спиной.

«Профессионалы», – подумала она. Из тех, кто в порядке предупреждения отрезает секатором пальцы, надевает мешок на голову жертвы, чтобы кровь из простреленной головы не забрызгала одежду, и следит, чтобы жертва стояла на дешевом коврике, который не жалко выбросить.

Громила с собакой был в одной рубашке, его товарищ – в пуховике, застегнутом на одну среднюю пуговицу. На дворе пятнадцать градусов тепла, зачем ему понадобился пуховик? «Чтобы спрятать оружие, – догадалась Мелла. – Мы ведь полицейские. Я сама им об этом сказала. Но что же теперь будет? Они ведь не осмелятся ничего с нами сделать? Или все-таки…» Разумеется, Мелла приехала сюда с оружием. Но руки были ледяные, в кончиках пальцев покалывало. Она бы выронила его на землю.

Женщина вошла в дом и закрыла дверь. Ребекка и Анна-Мария остались наедине с громилами. Те перекинулись несколькими словами по-русски, и у Меллы от страха похолодело в желудке.

Но тут мужчины отступили на несколько шагов. Один кивнул на машину в знак того, что полицейским пора убираться восвояси. Собака, которая лаяла беспрерывно, подскочила на задние лапы. Мужчине, несмотря на верные сто двадцать килограммов, удавалось с трудом ее удерживать.

– Мы уезжаем, – коротко объявила Ребекка.

Они сели в машину, и Ребекка задним ходом вырулила со двора. Оба мужчины не спускали глаз с машины, пока она не уехала.

* * *

– Что за черти? – в недоумении спросила Анна-Мария, после того как они удалились от виллы на достаточное расстояние.

Ребекка покачала головой и сжала руль так, что заболели пальцы. Нога на газовой педали дрожала. Стрелка на спидометре так и прыгала.

– Нет, правда! – возмутилась Мелла уже громче. – Кто они такие? Такое впечатление, будто полиция совсем не в курсе. Лично я впервые узнала о том, что в наших краях обосновалась русская мафия. Интересно, что за дела у них здесь?

– И эта бедная собака, – сказала Ребекка.

– Ну ты… – начала Мелла, но не договорила.

«Таких собак нужно пристреливать на месте, – подумала она. – Им уже ничем не поможешь».

Несколько километров ехали молча. Обеих не покидала чувство, что они серьезно влипли, причем по собственной оплошности. Словно копали картошку, и вдруг лопата наткнулась на что-то твердое. Кто эти люди?

– Так или иначе, – продолжала Ребекка, – Хенри Пеккари звонил своему брату Улле за пару часов до того, как был убит. А Улле, минуту спустя после его звонка, связался с Брусничным Королем, у которого живут эти русские. Это не может быть случайностью.

Ребекка притормозила, пропуская оленей.

– Надо бы нанести визит их соседям, – сказала она. – Мы возвращаемся.

– Разве мы не будем вызывать подкрепление?

– Подкрепление? – удивилась Ребекка. – Чтобы поговорить с соседями?

Анна-Мария ничего не ответила. Ее охватила злоба, как это нередко бывает с людьми, которых в чем-то устыдили. «Что будет, если эти громилы нас увидят? – мысленно спросила Мелла Ребекку, когда та развернула машину. – Легко геройствовать, когда у тебя нет детей».

* * *

Соседи оказались дома. Часы показывали без десяти семь. Дверь открыл мужчина с пышной седой бородой и в джинсах, заправленных в толстые шерстяные носки. Анна-Мария представилась и показала полицейский значок. Хозяйка, сидевшая на кухонном диванчике с вязанием, спросила: «Кто это?»

– Полиция, – ответил мужчина через плечо и пригласил Ребекку и Анну-Марию войти.

Женщина вышла в прихожую с вязанием в руках.

– Herreminjemajka! – воскликнула она, приложив свободную руку ко рту. – О господи!

– Нет, нет, – успокоила ее Мелла. – Мы к вам не с плохими известиями. Извините, если напугали. Всего лишь хотели задать вам несколько вопросов.

– По поводу чего?

– Нас интересуют ваши соседи, – ответила Ребекка Мартинссон.

Супруги дружно замахали руками. Женщина сжала губы. Мужчина озадаченно покачал головой, поглаживая окладистую бороду.

– Мы ничего о них не знаем, – сказал он.

– Мы ничего не знаем, – повторила женщина и еще крепче сжала вязание.

– Ну что-нибудь вы наверняка знаете, – возразила Ребекка. – Как их зовут, к примеру. Вы – единственные, кроме них, кто здесь живет.

– Мы ничем не можем вам помочь.

– Ну хорошо. – Анна-Мария Мелла достала визитку. – Нас интересует любая информация о них. Если что-нибудь вспомните, позвоните, ладно?

Мужчина взял визитку.

– «Комиссар криминальной полиции Анна-Мария Мелла», – прочитал он вслух. – Это вы?

– Да, до замужества моя фамилия была Нюгорд.

Бородач рассмеялся:

– Боже мой, а я вас сразу и не узнал… Вы обрезали косу? Меня вы, конечно, не помните, но это вы вернули нам сына, после того как он однажды ушел из дома. Это давняя история…

– Не помню, – призналась Анна-Мария.

– Лет пятнадцать тому назад. Боже мой, его все время тянуло в странствия. Муравьи в штанах – так в наше время называлась эта болезнь. В тот раз вам его передала одна женщина, которая посчитала, что будет неправильно бросить на произвол судьбы шестилетнего малыша, который бродит по округе один-одинешенек. Он, помимо прочего, описался от страха.

Мужчина ностальгически улыбнулся.

– И вот я прибегаю в полицейский участок. Сердце как и клокочет… вот здесь, между миндалин, – мужчина показал на горло. – А шалопай преспокойно сидит у вас на коленях, ест булку и запивает шоколадом. Он еще играл с ключами от вашего полицейского мотоцикла. Я сразу понял, что вы теперь не разлей вода. Вы с ним здоровались, когда потом встречались в городе.

– Ммм…

Анна-Мария наморщила лоб. Но она плохо помнила даже собственных детей в таком возрасте.

– И вы не сказали ни слова по поводу того, что он сделал, хотя ваши штаны тоже промокли насквозь. Малый даже застыдился.

– Он и потом долго стыдился, – вспомнила женщина. – И еще долго писался после этого, прежде чем приятели это заметили.

– Вы сделали вид, будто ничего не произошло, – повторил мужчина Анне-Марии Мелле. – Никогда не забуду ваши мокрые колени. Надеюсь, у вас было во что переодеться?

– Конечно, было. – Мелла улыбнулась. – Чем сейчас занимается ваш сын?

– Учится в ракетной школе.

На некоторое время стало тихо.

– Если мы расскажем вам о соседях, – сказала женщина, – можете вы обещать, что они не узнают об этом?

– Я защищаю своих информаторов, – ответила Анна-Мария.

«Об обязательствах свидетелей мы поговорим позже», – решила она.

– В таком случае, проходите, – пригласила хозяйка. – Обувь можете не снимать. Снег на улице чистый.

– У вас здесь не то что в городе. – Мелла кивнула. – Зима задержалась.

Она сняла ботинки, несмотря на протесты хозяев.

– Кофе? – предложила женщина. – Мы только что сварили к ужину.

Они устроились на кухне. Хозяйка поставила на стол печенье канго и кофе из перколятора.

– Расскажи о Бенгте, – сказала она мужу.

– Бенгт – это ваш сын? – спросила Анна-Мария.

– Нет, так звали нашу собаку.

Мужчина вздохнул.

– Борзая, – подхватила женщина. – Милейшее существо.

– Они убили его.

– Ваши соседи?

– Нет, их собаки.

Мужчина прикрыл рот ладонью, в то время как женщина продолжала:

– Мне нужно было в город. Бенгт прыгнул в багажник, а я вернулась в дом, потому что оставила на столе очки. Багажник не закрыла, он ведь никогда не выпрыгивал из машины без разрешения. Они появились ниоткуда, двое убийц в собачьем обличье. Этот крик, я слышу его до сих пор… Я выглянула в окно и увидела, как они запрыгнули в багажник и выволокли оттуда Бенгта. Выскочила на улицу, но они уже убежали. А Бенгт…

Женщина замолчала, собираясь с силами и помешивая кофе ложечкой.

– Он посмотрел на меня. Живот разворочен, кишки наружу. Он умер у меня на руках. По крайней мере, это произошло быстро. Тут и ты спустился со второго этажа. – Она повернулась к мужу.

– Да, – подтвердил тот. – Меня до сих пор трясет, когда вспоминаю об этом. Я взял ружье и побежал к ним.

– Я пыталась его остановить, – кивнула женщина.

– Я плохо соображал, – продолжал он. – Во дворе меня встретил один из их парней. Собак он успел загнать на псарню. Направил на меня пистолет. У меня было ружье, но я совсем не уверен, что смог бы из него выстрелить. Кажется, даже не снял с предохранителя. Он закричал что-то по-русски в сторону дома, и оттуда вышла женщина. Она спросила по-английски, что мне нужно.

– Боже мой, – сочувственно покачала головой Мелла.

– Я был не в себе, даже ухмылялся от страха. Сказал, что их собаки разорвали нашу и что я буду звонить в полицию. Она сделала знак подождать, ушла в дом и вернулась с пачкой купюр. Тридцать тысяч, вот так…

– И что вы сделали? – спросила Анна-Мария.

– Взял деньги. Ни на что большее не решился, потому что тот тип все еще держал меня на прицеле. А она несколько раз повторила: «No police. Remember: No police»[43].

– Когда это было?

– С полгода тому назад, думаю. Продать дом и переехать было бы самое правильное. Но у нас нет на это средств. Мы выплачиваем большой кредит за дом и помогаем нашему мальчику, пока тот не встанет на ноги. – Он покачал головой.

– Мы видели у них только одну собаку, – сказала Ребекка.

– Другой, наверное, больше нет, – ответила женщина. – Они ведь устраивают собачьи бои, делают ставки…

– Откуда вы знаете? – спросила Мелла.

Супруги быстро переглянулись, как будто о чем-то договорились.

– Пойдемте наверх, – предложила женщина. – Только никому не рассказывайте о том, что увидите и услышите.

Они поднялись по лестнице. Супруги первыми вошли в спальню, с кроватью, аккуратно застеленной вязаным покрывалом, и вышитыми подушками. За шторой обнаружилась камера с объективом на штативе, через которую хорошо просматривался фронтон соседского дома и угол двора с псарней.

– Я увлекалась птицами, – объяснила хозяйка. – Поэтому мы и переехали сюда двадцать три года назад. Из-за розового скворца и дубоноса. Но так уж вышло, что приходится вести совсем другие наблюдения… И делать фотографии.

– Понимаю. – Мелла кивнула, чувствуя, как ее захлестывает волна неизъяснимого теплого чувства к детективам-любителям. «Милые, дорогие мои сыщики, – подумала она, – что бы мы без вас делали?»

* * *

Четверть часа спустя Ребекка и Анна-Мария возвращались от услужливой пары с пачкой фотографий. Теперь у них были четкие снимки двух женщин, проживающих в соседском доме, и обоих громил. Франц Меки тоже, похоже, попал в объектив. На одном из снимков сидел в инвалидном кресле маленький сморщенный старичок, в кепке с рекламным логотипом и с пледом на коленях.

– Отлично, – восхитилась Мелла и еще раз пролистала стопку.

Она все еще ожидала услышать от Ребекки что-то вроде похвалы, потому что именно в качестве благодарности за хорошую работу Анны-Марии Меллы пожилая пара впустила их к себе в дом и дала все эти фотографии. Но Ребекка, похоже, замечала только недостатки. Анна-Мария снова почувствовала, что обиделась.

– Тебе действительно совсем не обязательно приглашать меня на девичник или что ты там задумала, – сказала она и тут же пожалела. Лучше бы придумала хороший предлог для отказа, когда Ребекка заговорила об этом в следующий раз.

– Но я действительно хочу, чтобы ты пришла, – возразила Ребекка, безэмоционально, хотя и твердо.

Больше они об этом не говорили.

«Ни малейшего шанса пережить все это, не поставив на себе клеймо», – подумала Мелла. Ей хотелось громко стонать, стоило только представить вечер в компании Ребекки и ее подруг-адвокатов. Что надеть? Уже одно платье на этот случай обойдется в целое состояние.

Мысли Ребекки уже утекли в другом направлении. Улле Пеккари знает, кто эти русские, в этом нет ни малейшего сомнения. Он звонил туда в тот вечер, когда был убит его брат. И она не отстанет от него, пока не узнает, о чем был этот разговор.

* * *

Кристер Эрикссон шел по коридору спа-салона в халате и с корзинкой под мышкой, куда положил свой мобильник и другие ценные вещи. Он пропустил звуковую медитацию и теперь хотел немного вздремнуть в своей комнате перед ужином.

Но сон подвел его и на этот раз, как плохая страховка. В отчаянии Кристер отправил Ребекке эсэмэску: «С меня довольно, теперь я это вижу. Чувствую себя дезертиром. Зато какие мягкие ноги после рыбьего педикюра! Рыбки выгрызают даже самые застарелые мозоли. Как думаешь, стоит пробовать суши в этом заведении?»

* * *

Рагнхильд Пеккари лежала на кровати и думала о мужчинах и любви.

«Что такое любовь? Страх одиночества? Инстинкт размножения? Второй шанс с новой семьей? Раз уж я не смогла уберечь брата от смерти, попытаю счастья с другим мужчиной. Отец не мог любить меня, но я найду мужчину с холодным сердцем и постараюсь соответствовать».

Любовь – Рагнхильд давно решила, что эта глупость не для нее. Она видела коллег-женщин, которые обслуживали мужчин, брали на себя и детей, и уборку дома, и отношения внутри семьи, и родителей, своих и мужа. И эти женщины в лучшем случае оставались в глазах мужчин пустым местом. В худшем – подвергались унижениям, даже избиениям. И терпели. Упорно не желали учиться менять свечи зажигания или летние шины на зимние. Убеждали себя, что одним им не справиться. Так им было проще.

Сколько их поступило в отделение «Скорой» – упавших с лестницы, поскользнувшихся на полу в ванной или вывалившихся из кровати? Ужас в глаза и печать на губах – никто не должен узнать, как оно было на самом деле.

Не сразу Рагнхильд осознала, что и сама запрограммирована на то, чтобы разрушить собственную жизнь при помощи мужчины.

После того как они переехали в Кируну, мать изменилась. Все, что она умела, оказалось вдруг бесполезным. На острове мать была властной хозяйкой, которая могла ухаживать за животными и забивать их, консервировать мясо и ягоды, печь, сбивать масло, метать сено в стога, чесать шерсть, прясть, вязать, ткать и лечить травами. В Кируне все это сразу оказалось ненужным. Отец зарабатывал, а еду покупали в «Консуме». Доктор прописывал лекарства от всех болезней, одежду покупали в бутике. Мама стала домохозяйкой, убирала квартиру да стирала гардины каждую весну и осень. Она сразу стала меньше, будто ссохлась.

Однажды вечером, когда Рагнхильд было четырнадцать, она лежала в своей комнате и слушала разговор родителей на кухне. Мама мыла посуду. Отец рассказывал о работе в ремонтной мастерской, листая номер «Норрлендскан». Рагнхильд собиралась выскользнуть из квартиры, как только родители лягут, – она уже привыкла гулять по ночам, водилась с парнями, приохотилась к алкоголю. Вирпи крепко спала на кровати рядом.

Рагнхильд запомнила, как отец рассказывал про людей, которые следуют за рабочими по пятам с карандашом и бумагами, прижатыми к мазонитовой дощечке.

– Они следят, сколько времени тебе требуется, чтобы достать отвертку. Подсчитывают, сколько шагов ты делаешь, разговариваешь ли с приятелями по работе или планируешь с ними рыбалку на выходные. Ты заходишь в туалет, и они сторожат тебя снаружи с секундомером в руке. Подсчитывают, сколько раз ты сходил на перекур и как долго собирал детали. А потом вычтут из зарплаты, если ты использовал рабочее время не по назначению. К черту эту арифметику, – ругался папа. – Это раскалывает коллектив и оправдывает халтуру. Делай как придется, лишь бы быстро… А тут еще Хенри. Он разорил хутор и продавал лес, чтобы было на что жить… Не гожусь я для городской жизни, – сделал он вывод.

– Но ты сам этого хотел, – возразила мама.

Рагнхильд давно перестала оплакивать их дом на острове. Все, чего ей хотелось, – зависать с парнями на улице и пить. Она до сих пор ездила на Палосаари с мамой, чтобы убираться в доме Хенри, потому что не могла отказать ей. Но краем глаза уже высматривала свою собственную беду…

Рагнхильд вырвала себя из мира воспоминаний и поднялась с постели. Она чувствовала слабость в ногах. Семь часов. Они с Бёрье собирались ужинать вместе.

Она взяла с полки Библию. Открыла Книгу Ионы, который не хотел идти в Ниневию и вместо этого сел на корабль до Фарсиса. Рагнхильд была вынуждена опуститься на кровать, когда читала молитву Ионы: «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны проходили надо мною». И дальше: «До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня…»[44]

«У каждого из нас своя Ниневия, – подумала Рагнхильд. – Это то, от чего мы бегаем всю жизнь; скорее уж прыгнем в море…»

Она встала на колени возле кровати, сосредоточилась.

Рагнхильд не молилась с детства. Это было все равно как кричать в большом пустом помещении. Она вспомнила Ребекку Мартинссон, Вирпи и Паулу – это была ее Ниневия – и начала, как и многие непривычные к молитве:

– Даже не знаю, верю ли я в Тебя. Но я оказалась на распутье и хочу просить совета…

И в этот момент в дверь позвонили.

Рагнхильд посмотрела в глазок и увидела Бёрье Стрёма на лестничной площадке.

«Я не открою», – подумала она. Но рука уже тянулась к замку.

В его руке был пакет из продовольственного магазина.

Рагнхильд смотрела в глаза Бёрье. Теперь ни он, ни она не чувствовали ни малейшей уверенности в том, что делают, но и не отступали. «Мы оба заблудились и случайно столкнулись друг с другом в метели», – подумала Рагнхильд.

– Привет, малышка. – Бёрье улыбнулся. – Ты от меня убежала?

– Да.

– Вот, закупился… – Он тряхнул в воздухе пакетом.

Рагнхильд открыла рот, чтобы сказать, что не голодна. Что ему лучше убраться восвояси, пока не поздно. Чтобы спросить, знает ли его женщина, где он околачивается на ночь глядя.

Но губы не слушались. Они не дали этим словам вырваться наружу и вместо этого сложились в благодарную улыбку. Ноги обмякли и сами отошли в сторону, пропуская Бёрье в прихожую.

«Малышка» – боже, как давно это было… Рагнхильд не называли так с одиннадцати лет, после того как она переросла всех мальчиков в классе. Тогда в ход пошли другие прозвища – Гора, Жирафа, Горилла.

Малышка… Рагнхильд вспомнились танцы времен ее молодости. Парни не понимали, почему она сидит на скамейке. Когда Рагнхильд видела, что партнер ниже ее ростом, отказывала ему – так вежливо, как могла. Некоторых это злило. «Думаешь, слишком хороша для меня? Зачем вообще пришла сюда, если не танцуешь?»

Перед особенно навязчивыми Рагнхильд вставала в полный рост, и это было как удар ниже пояса. «Фу ты, черт… Да тебя только в цирке показывать».

Малышка, значит… Рагнхильд захотелось укутаться в это слово, как в мягкий шерстяной плед.

Бёрье Стрём снял ботинки пятьдесят первого размера и прошел на кухню. Рагнхильд последовала за ним, как собака за хозяином.

– Вот эта кухня мне подходит. – Бёрье довольно постучал по столу, которому Рагнхильд в свое время добавила высоты, чтобы приспособить под свой рост.

– То же и в ванной, – сказала она осипшим голосом. – Я поднимала и зеркало, и раковину. Не хочу гнуть спину в собственном доме.

Бёрье нарезал лук и взбил смесь для омлета. Поджарил до румяной корочки, щедро присыпал вестерботтенским сыром. Нарезал салат.

Все это время Рагнхильд одолевали разные мысли – что избалованная звезда мирового бокса не может и яйца сварить без посторонней помощи или что это все не более чем трюк. Сколько сотен женщин до нее стояли и смотрели, как он взбивает в миске яйца?

Но в последнюю секунду в голове мелькнуло, что это именно его Рагнхильд ждала всю жизнь. Что до сих пор она петляла по лесу и сворачивала не на те тропинки, все что угодно, лишь бы уйти как можно дальше от себя. И вот теперь, наконец, вышла на верную дорогу. Встретила мужчину одного с ней роста. На том самом острове, где, по-видимому, до сих пор продолжается ее настоящая жизнь. Что это, совпадение? Или все-таки Бог?

Бёрье рассказывал о Кируне, о тех, кого встретил в городе. Как будто они с Рагнхильд давно знали друг друга. По крайней мере, он не заявился к ней в той дурацкой фиолетовой рубашке.

Они ели. Рагнхильд выпила много стаканов воды, чтобы восполнить силы.

Потом, когда он мыл посуду, а Рагнхильд вытирала, Бёрье взял ее за руки. Рагнхильд улыбнулась. Прикосновения другого – как давно она не чувствовала ничего подобного… В больнице Рагнхильд касалась пациентов, теперь же у нее не осталось даже этого. Всю зиму провела с книжкой на диване. Вот кожа и изголодалась.

Рагнхильд вообще истосковалась по человеческому теплу. Позволила покалываниям в руках распространиться по телу, в низ живота. У него есть другая? Этой проблемой можно заняться позже. Когда рука Бёрье скользнула в ее волосы, Рагнхильд так испугалась, что чуть было не оттолкнула его.

– Даже не знаю, выдержу ли это… – прошептала она, чтобы не оставаться одинокой в своих чувствах.

– Мой отец был преступником, – сказал Бёрье.

Это прозвучало ни с того ни сего. Рагнхильд поняла, что эту фразу Бёрье долго носил в себе. Он рассказал, как в компании Свена-Эрика Стольнаке навестил тренеров в доме престарелых, о Ларре Гране и афере с фальшивыми купюрами.

– Отец был моим идеалом, – вздохнул Бёрье Стрём. – Лучшим, что у меня было… И вот теперь оказалось, что все это ложь.

– Добро пожаловать в клуб. – Рагнхильд невесело рассмеялась. – Я имею в виду, мой братец… То есть не то чтобы он был моим идеалом, но… в общем, почти как у тебя.

– Почти, – повторил Бёрье и задрал рукав, демонстрируя татуировку.

– Хочешь прилечь? – спросила Рагнхильд. – Нам совсем не обязательно…

Бёрье благодарно кивнул.

– Мы можем просто прилечь. Раздеваться не обязательно.

Они прошли в спальню, где на полу после утренней примерки валялась одежда. Рагнхильд положила голову ему на плечо. Бёрье свободной рукой провел по ее уху и затылку. Звук, который при этом услышала Рагнхильд, отдаленно напоминал плеск воды. Возможно, прибой в безветренный день. Или то, что слышит младенец в утробе матери.

И этот звук ее усыпил.

Вторник, 3 мая

Снуррис разбудил Ребекку раньше будильника.

За десять минут она поставила воду на кофе, приняла душ и причесалась. Сегодня заседание в суде, но Ребекка уже ознакомилась с делом, поэтому могла позволить себе лишние четверть часа посидеть на крыльце.

«Вот это настоящая жизнь… – Она разминала пальцы о чашку с кофе. – И солнце еще не припекает».

День тем не менее обещал быть жарким. Снуррис подобрал какой-то сучок и носился с ним по двору. Подбрасывал – лапы скользили на обледенелых лужицах. И заразил Ребекку своим собачьим счастьем.

Телефон она оставила на столе, чтобы не смотреть страничку Марит Тёрме в «Инстаграме». «Пора, в конце концов, определиться, что мне нужно, – подумала Ребекка. – Работа – этого с меня вполне достаточно».

И еще собаки. Сиввинг. Немного солнца и кофе.

Снурриса Ребекка завезла Сиввингу и не смогла отказаться от предложенного бутерброда перед отъездом на работу.

Час спустя у них в отделении полиции было совещание. Ребекка Мартинссон и Анна-Мария Мелла рапортовали о посещении виллы Франса Меки, Брусничного Короля. Встрече с его русской женой и двумя громилами с бойцовской собакой.

– Интересно, кто та молодая женщина? – задала вопрос Анна-Мария Мелла. – Общая подруга парней?

– Разве не три девушки принимали клиентов в автодоме? – спросил Карзан Тигрис. – Что, если это и есть те парни, которые там заправляли? Эту версию мы должны принять как вполне правдоподобную. Две девушки мертвы. Может, это третья?

– Вызовем их на допрос? – предложила Магдалена Видарсдоттер.

– Пока у нас на них ничего нет, они будут все отрицать, – сказала Ребекка. – Или просто отмалчиваться. Сколько раз уже такое было…

– Странно все-таки, что до сих пор они у нас нигде не фигурировали, – рассуждала Мелла. – Ни как подозреваемые, ни как обвиняемые…

– Может, просто неприятные мигранты? – предположил Томми Рантакюрё.

– Но цепочка телефонных звонков – точно не случайность, – возразила Ребекка. – В тот вечер, когда Хенри Пеккари и две женщины были убиты, Хенри звонил Улле Пеккари. Или же это сделал кто-то другой с его телефона. И минуту спустя Улле – или кто-то другой с его телефона – связался с Брусничным Королем.

– У одного из них точно было оружие под курткой. – Анна-Мария кивнула, имея в виду громил. – Не думаю, что они всего лишь неприятные мигранты. Такое чувство… – Она остановилась, подыскивая слова для охватившего ее чувства: – …что они профессионалы, вот.

– Предлагаю сделать перерыв, – объявила Ребекка Мартинссон. – Прошу каждого связаться со своими информаторами, навести справки в соответствующих кругах, если мне будет позволено так выразиться. Может, кто-нибудь что-нибудь про них знает.

Все вышли из комнаты совещаний с мобильниками. Ребекка еще раз перечитала сообщение от Кристера: «Как думаешь, стоит пробовать суши в этом заведении?»

Нужно было что-то отвечать, прошло слишком много времени.

«Снуррис советует есть рыбок прямо из тазика для педикюра», – написала она.

В конце концов, ничто не мешает им оставаться друзьями.

Следующие сорок минут, пока коллеги не вернулись на свои места, Ребекка еще не раз проверила, не пришел ли ответ от Кристера.

Ситуация с русскими так и не прояснилась. Разве что Фред Ульссон сообщил, что его информатор не на шутку перепугался.

– Он что-то знает, – сказал Фред. – Такое у меня возникло чувство, по крайней мере. Но говорит, что понятия не имеет. И еще одно: из города уехали Роза Ларссон и Хейкки Винберг.

– Кто это? – не поняла Магда Видарсдоттер.

– Весь спектр наркотических веществ для жителей Кируны и окрестностей, – пояснила Мелла. – Этим они промышляли по крайней мере последние двадцать лет.

– В начале двухтысячных был перерыв в четыре года, – уточнил Фред, – когда Роза была в отлучке по уважительной причине.

Магда кивнула в знак того, что намек понят.

– И они уехали? – переспросила Анна-Мария. – Когда? Куда?

Фред пожал плечами.

– С полгода тому назад как будто. И теперь точно не в Норрботтене. Так утверждает мой информатор.

– Мне трудно в это поверить, – удивилась Мелла. – Хейкки Винберг никогда не уезжал южнее Елливаре. Не знаю, что вы там думаете, но мне кажется, что если мелкая рыбешка попряталась, а средняя уплыла, то…

– …В озере объявилась крупная рыба, – закончил ее мысль Фред Ульссон.

– Нужно кое-кого припугнуть и заставить говорить, – предложила Мелла и вспомнила Свена-Эрика Стольнаке, который в исключительных случаях прописывал запугивание как действенный метод.

– А вы уверены, что убитые женщины были проститутками? – засомневался Томми Рантакюрё.

– Ну этот красный зонтик трудно не заметить. – Ребекка пожала плечами.

– Разве мы не можем вызвать Брусничного Короля на допрос? – снова подала голос Магда. – В качестве свидетеля по предварительному следствию?

– Надо для начала проверить медицинскую справку, которой она размахивала перед моим носом, – сказала Ребекка. – Так или иначе, я даю ордер на обыск дома Улле Пеккари и выношу решение об аресте его счетов, договоров и всего, что касается бизнеса. Может, это сделает Улле более разговорчивым.

– По идентификации женщин ничего нового? – спросила Анна-Мария Мелла.

– Стоматологические карты направлены на экспертизу, – ответил Фред Ульссон. – А где фотографии тех громил? Я бы пропустил их через программу распознавания лиц.

– У меня на столе, – ответила Анна-Мария. – Поройся и найдешь.

– А что там со снегоходом Хенри Пеккари? – вспомнила Ребекка.

Мелла покачала головой.

– Никаких отпечатков, кроме самого Хенри. Все сводится к тому, что женщин переехал он. По крайней мере, мы исходили бы из этой версии, если б Хенри не был убит сам… Что же там все-таки произошло, интересно знать?

– Думаю, мы вышли на что-то очень серьезное. – Ребекка покачала головой. – Я имею в виду организованную преступность, которая долго не давала о себе знать. Вопрос в том, насколько это серьезно, то есть чем они занимаются. Только ли наркотиками и сутенерством или чем-то большим? Они не должны чувствовать угрозу с нашей стороны – чем дольше, тем лучше. Между тем один визит мы им уже нанесли.

Она посмотрела на часы. Скоро заседание суда, но до этого надо успеть получить ордер на обыск и съездить на предприятие Улле Пеккари. Что-то должно высветиться.

У нее было два пропущенных звонка – от Похьянена и Сиввинга.

Нужно перезвонить, даже если Ребекка пока не знала, чего они от нее хотели.

* * *

Взгляд Марит Тёрме упал на мобильник Кристера. Дисплей засветился в темноте.

Их совместный импровизированный отпуск проходил великолепно. Хоть какой-то просвет в череде серых будней. Марит старалась делать снимки для «Инстаграма» в отсутствии Кристера. Он становился неразговорчивым и замыкался в себе, как только речь заходила об «Инстаграме». И Марит это огорчало, по правде говоря. Ведь это ее страничка в «Инстаграме» оплачивала их пребывание в этом отеле. Другие мужья с удовольствием держат камеру, когда их жены занимаются в тренажерном зале или сидят в позе лотоса. А Марит вынуждена скрываться. Что плохого в том, чтобы быть популярной блогершей?

Кристер нажал на слив в туалете.

Сообщение от Ребекки Мартинссон. Марит склонилась над телефоном и прочитала:

«Снуррис советует есть рыбок прямо из тазика для педикюра».

Она вышла за дверь. До сеанса у массажиста оставалось полчаса, но Марит с трудом сдерживалась, чтобы не побежать по бесконечному коридору.

Навстречу шли девушки. Те самые, которых они с Кристером встретили, когда возвращались с завтрака. Шумная, разговорчивая компания, но при виде Марит и Кристера они смолкли. Теперь же продолжали хохотать, одна даже поздоровалась.

В Кируне Кристера знали как горного спасателя и кинолога на полицейской службе. Но к югу от Лулео все поменялось. Люди оглядывались на него, глазели или делали вид, что он им совсем не интересен. Один ребенок, к ужасу родителей, спросил даже, почему он такой страшный, даже ушей нет? С детьми Кристер бывал неизменно терпелив. Рассказал мальчику о пожаре. Это было то, за что Марит его любила.

Массажист восхитился ее мускулистым телом, расспрашивал про тренировки – вообще был не в меру разговорчив, но приятен.

Итак, Кристер обменивается с Ребеккой эсэмэсками. Марит понимала, что это не должно ее беспокоить. Но почему он ей ничего не сказал? Если сообщение приходит от его сестры или Маркуса, он всегда об этом говорит.

Между ним и Ребеккой все кончено. Она связалась с Кристером как-то раз перед тем, как отправиться в Бьёрклинде, в пещеры, – интересовалась проходом через водяной затор. Ребекка была последней, кто отправил эсэмэску, прежде чем эта нить оборвалась. Прислала фотографии собранного рюкзака – «Присоединяйтесь, если есть желание». И теперь Марит спрашивала себя, что могло подвигнуть Ребекку снова напомнить о себе? Соревновательный инстинкт или обыкновенное любопытство?

Марит не привыкла к тому, чтобы мужчина бросал ее раньше, чем она потеряет к нему интерес. Она отдала Кристеру два года жизни. Была нечеловечески терпелива. Он не спешил переезжать из-за Маркуса – мальчику нужна стабильность. А потом Марит поняла, что тоже хочет ребенка, своего собственного.

Она не любила об этом думать, но и в самом деле считала, что Кристер должен денно и нощно благодарить небеса за такой подарок, как она. Но вместо этого он обменивается с Ребеккой эсэмэсками и присматривает за ее собакой. А Маркус выставляет на «Ютьюбе» клипы с Ребеккой. Иногда скучает по Сиввингу и Снуррису, и тогда Кристер отвозит его к ним.

«Стоит ли оно того?» – вот уже в который раз спрашивала себя Марит Тёрме.

Пока она возвращалась в номер по коридору, массажист успел подписаться на ее страничку в «Инстаграме» и лайкнуть двадцать фотографий.

* * *

После завтрака Рагнхильд Пеккари села в машину и поехала в больницу в Елливаре. Всего тринадцать миль, но она хотела попрощаться, на случай, если Мерви Юханссон не выкарабкается. Рагнхильд не зашла к ней, когда была на острове, ни в первый, ни во второй раз, и ее мучила совесть. Даже Ребекка Мартинссон сделала это, чем, наверное, удивила старушку.

Рагнхильд поговорила с медсестрой в пульмонологическом отделении, и та позволила ей навестить Мерви, как только закончится обход. Она решила скоротать время в кафетерии. Попивала кофе и листала вчерашнюю вечернюю газету, краем глаза поглядывая на посетителей и персонал. Все выглядели озадаченными – кто проблемами по работе, кто состоянием больных родственников.

Девушка на кассе выложила на холодильный прилавок бутерброды. Была вежлива, но без навязчивости. Рагнхильд посмотрела на часы и удивилась, что уже четверть одиннадцатого.

Кожа Мерви казалась мягкой и тонкой, как шелк. Рагнхильд взяла старушку за руку. Какой маленькой она стала! Казенная сорочка свисала с плеча, как парус.

– Я Рагнхильд Пеккари, – сказала Рагнхильд. – Узнаёшь меня? Дочь Исаака и Хельми.

– Рагнхильд, – рассеянно повторила Мерви Юханссон, как будто ее мысли были заняты другим.

И закрыла глаза.

«Похоже, она меня не помнит», – решила Рагнхильд.

Жалюзи на окнах были опущены, и темнота навевала сон. Но Мерви вдруг открыла глаза.

– Так ты приехала ко мне из Кируны? – спросила она.

– Это ведь совсем недалеко, – ответила Рагнхильд. – Особенно если слушаешь радио в дороге.

– Я должна тебе за бензин.

– Глупости… а что у тебя с волосами? Почему они розовые?

Мерви приподняла голову, и Рагнхильд воспользовалась возможностью поправить подушку.

– Прекрасный цвет, – прошептала старушка. – Всем рекомендую. Сразу оказываешься в центре внимания. Здесь один медбрат носит дреды, и ему очень нравятся мои волосы. Возраст здесь ни при чем. – Она подмигнула, как будто намекала на что-то. – Есть новости?

Рагнхильд махнула рукой:

– Слава богу, нет.

– Тебе так не повезло с Тордом, – посочувствовала старушка. – Но тогда ты все сделала правильно.

Рагнхильд почувствовала боль под скулой и во лбу. Она хотела покачать головой, потому что не считала, что поступила правильно с отцом Паулы.

– Как Паула?

– Все хорошо.

У Паулы всё в порядке, Рагнхильд знала это из «Фейсбука». Они почти не контактировали. Рагнхильд посылала внукам подарки ко дню рождения, но не была уверена, что они доходили. Или что Паула не выбрасывала коробки, не вскрывая. Так или иначе, до сих пор Рагнхильд не дождалась ни слова благодарности.

– Рагнхильд Пеккари! – воскликнул голос за спиной. – Боже мой, когда это было…

В дверях стояла женщина примерно одних с Рагнхильд лет – волосы седые, глаза Мерви.

– Я Стина, дочь Мерви, – представилась она. – Привет, мама! Я принесла тебе кое-что из одежды и не только. Как ты?

– Прекрасно, – ответила Мерви. – Мы возвращаемся домой?

Стина повернулась к Рагнхильд и закатила глаза.

– Дети хотят сдать меня в дом престарелых в Пайяле, – объяснила Мерви Рагнхильд.

– Там сейчас есть место, – сказала Стина. – Она не может и дальше жить одна в поселке. Мы беспокоимся за нее.

– Разве не я беспокоилась за них всю жизнь? – обратилась Мерви к Рагнхильд. – Я сама решаю за себя. Или у меня уже появился опекун?

Стина, устало вздохнув, достала из бумажного пакета одежду и косметичку.

Рагнхильд сжала руку Мерви.

– К маме приезжала полиция, – сообщила Стина. – Что там такое случилось с твоим братом? Но все, что знает мама, – это про скутер, который увяз за обломками телеги.

– Когда они в третий раз заговорили об этом, я отправила их восвояси.

Мерви заморгала, как уставший ребенок. Рагнхильд провела пальцами по ее руке, как это делала с Паулой, когда та хотела спать.

– А знаешь, – обратилась Стина к Рагнхильд, – когда мы с Лейфом заезжали в мамин дом забрать кое-какие вещи, там была собака.

– Собака Хенри, мама, – громче повторила Стина для Мерви, потому что та опять закрыла глаза. – Она лежала на твоем крыльце, когда мы с Лейфом приехали.

– Собака? – переспросила Рагнхильд. – И где она сейчас?

– В нашем багажнике. Лейф сказал, что вечером возьмет ружье и отведет ее в лес. Иначе она все равно умрет с голоду. Она заснула?

Стина перешла на шепот и кивнула на Мерви.

– Мама не может и дальше там оставаться, – повторила она. – Что, если она еще раз упадет? Мама ведь чудом осталась жива. А уборка? Дом? Не приезжать же нам каждый раз к ней убираться… Не хватало только, чтобы она чем-нибудь отравилась. Это эгоизм, я ей так прямо и сказала… Но ты же знаешь, как они бывают упрямы.

Рагнхильд кивнула. Теперь ее мысли занимала только собака.

«Боже мой, – думала она. – Но что я могу сделать?»

– Нет, я понимаю, что дома лучше, – продолжала Стина. – Но мама все еще живет в прошлой жизни. Мы переехали, получили образование, выучили шведский. И я, бывает, скучаю по деревне – коровы, сено, рыбалка… Помню, как отец приходил из леса, а я играла с маленькими… Но времена меняются, и мы должны к ним приспосабливаться. Хуже не стало, в конце концов.

Тут Рагнхильд вспомнила, как светлела лицом ее мама, когда заходила к Мерви, после того как они прибирались у Хенри. Как за чашкой кофе и женскими разговорами снова становилась собой прежней.

– Собака, – сказала Рагнхильд. – Отдайте ее мне.

– Что ты с ней собираешься делать? Она ведь совсем дикая.

* * *

Муж Стины Лейф ждал в машине на парковке возле больницы. «Почему он не пришел в больницу вместе со Стиной?» – подумала Рагнхильд. Даже Лейф посчитал, что держать такую собаку – безумие: «Она не сможет жить в квартире». Но потом даже обрадовался, что ему не придется лишать жизни здоровое животное. А Рагнхильд позвонит, если поймет, что не справляется.

Собака оказалась послушной. Только лапы подгибались от страха, когда Рагнхильд сажала ее в машину. В качестве поводка Лейф приспособил веревку.

– Вот, возьми. Я завязал так, чтобы петля затягивалась, если она захочет убежать. Почти как поводок для какого-нибудь ретривера.

– Ты всегда любила животных, – вспомнила Стина. – Помнишь теленка, который бегал тогда с тобой и Вирпи все лето? Он был с вами везде, разве что в лодку не садился. Вы еще сооружали для него препятствия и учили прыгать. Как его звали?

– Не помню, – честно ответила Рагнхильд.

Собака, с видом покорившейся пленницы, всю дорогу пролежала в багажнике. Рагнхильд с ней разговаривала.

– Даже не знаю, будет ли так лучше для тебя, – сказала она. – Иногда любовь невозможно отличить от эгоизма.

Где-то возле Пуолтикасваара Рагнхильд вспомнила, что теленка, с которым они играли все лето, звали Онненкукка, Цветок Счастья. Рагнхильд и Вирпи поили его молоком из ведра. А потом совали ему в рот пальцы, и теленок сосал. У него были очень сильные жевательные мышцы и мускулистый язык, которым он прижимал их пальцы к нёбу.

Рагнхильд спросила себя, вспоминает ли собака остров и то, как ловила в лесу полевок.

И Бёрье Стрём куда-то пропал… Наверное, уехал к себе в Эльвсбю.

* * *

Во вторник утром Свен-Эрик Стольнаке поехал в город, хотя у него не было там никаких дел. Может, ради Айри, чтобы не сидеть весь день на кухонном диване. Поднялся на Луоссаваару, куда должны были перенести несколько старейших в городе деревянных домов.

Стольнаке стоял на вершине и любовался Кируной. Он видел дом, в котором в детстве жил с матерью. Церковь, где они с Юрдис обвенчались. Квартал, где Лена пошла в начальную школу.

Свен-Эрик знал здесь каждую улицу и почти каждый дом, всех владельцев недвижимости и квартиросъемщиков. В этих кварталах протекала его полицейская жизнь. Здесь он задерживал нарушителей дорожного движения и возвращал хозяевам убежавших собак. Звонил в двери с плохими известиями, боролся с насилием, пьянством, наркотиками и воровством. На некоторые дома смотреть не хотелось – те, откуда полицейские забирали детей или куда заявлялись с приказом о выселении. Но было ведь и другое. Эти же люди в час испытаний заступались за ближнего. Свидетели говорили правду, превозмогая страх. Учителя и работники социальных служб до конца боролись за молодежь.

И вот теперь эта Кируна уходит под землю. Еще немного, и из-под воспоминаний Стольнаке будет выбита почва, в буквальном смысле слова. К новым домам и улицам, которые строятся, он не имеет никакого отношения.

И все-таки здорово смотреть на город с этой горы. На какое-то время может показаться, что не все так плохо. Но тоска настигнет. Пытаться убежать от нее – не вариант. Ее надо пережить.

Стольнаке еще пару минут оплакивал родной город, а потом у него зазвонил телефон. На дисплее высветился незнакомый номер.

«Наверное, какой-нибудь продавец, – подумал Свен-Эрик. – Хотя и они тоже люди».

Но это оказался не продавец.

– Добрый день, Свен-Эрик. Это Симон.

Юноша из Сконе, с которым Стольнаке разговаривал на парковке возле бараков. Тот, который рассказывал о секс-работницах и русских в автодоме.

– Вы спрашивали про третью девушку, – сказал Симон. – Есть информация, что она работает в отеле «Морден» в Риксгренсене. Ее зовут Галина.

– Спасибо, Симон, – ответил Свен-Эрик. – А фамилия у нее есть?

– Вот этого я не знаю.

– Откуда такие сведения?

– От одного парня – все, что я могу сказать. Галина звонила ему и просила помочь с работой. Якобы попала в трудное положение. А в Риксгренсене туристический сезон, и в отелях аншлаг.

«Вот что значит встретиться с человеком лично», – подумал Стольнаке, когда Симон завершил разговор.

Он попытался дозвониться до Ребекки и Анны-Марии, но попал на автоответчики.

Оставил голосовое сообщение для Меллы. И на какое-то время снова почувствовал себя полицейским.

* * *

Ребекка Мартинссон, в сопровождении Карзана Тигриса и Томми Рантакюрё, арестовала бухгалтерию Улле Пеккари и всю документацию, касавшуюся его бизнеса. Офисное здание по Кенгисгатан примыкало к дому сына Улле Андерса Пеккари – белая кирпичная вилла с комнатными цветами на окнах, интерьерами из светлой мебели и без ковров, – не на чем споткнуться.

Они застали Андерса Пеккари на месте. Он собирался идти на обед, но снова снял куртку. Это был мужчина за пятьдесят, такой же спортивный и подтянутый, как отец. И высокий – как все Пеккари.

Ребекка протянула постановление прокурора. Андерс Пеккари оставался спокойным, но ноздри его расширились, выдавая учащенное дыхание. Он достал мобильник, чтобы позвонить адвокату. После чего попросил секретаршу – единственную, кто кроме него была в офисе, – дать полицейским все, что они попросят.

Карзан и Томми носили папки с договорами, накладными, финансовыми отчетами и прочим в машину Ребекки. А сама Ребекка в офисе следила, чтобы между делом ничего не пропало.

Карзан и Томми вышли в коридор. Андерс Пеккари завершил разговор и одарил Ребекку таким взглядом, будто она сидела в клетке, а он между прутьев тыкал в нее палкой.

– Звучит странно, но ты приходишься мне кузиной в некотором смысле.

Ребекка молчала.

– Дед с бабкой дали Вирпи дом, а она даже не соизволила явиться на их похороны… Ну и черт с ней. Она всегда металась от одного парня к другому, пока не напала на того, кто оказался глупее всех.

«Он имеет в виду папу», – догадалась Ребекка.

Отец умер, так и не успев рассказать, как оно было на самом деле. Он редко укладывал ее спать, предпочитая телевизор и пиво. Лишь иногда Ребекке удавалось выпросить минутку-другую внимания. И тогда она клала голову ему на плечо, а папа рассказывал о лосихе Пайю: «Лосиха Пайю рада наступлению лета. Она забралась в озеро и завтракает кувшинками. Со стороны может показаться, что она ныряет. Пайю с головой погружается под воду, а потом снова поднимается над водой, чтобы вдохнуть воздуха и прожевать».

«Я люблю тебя, папа, – подумала Ребекка. – Очень люблю».

– А ты, как я слышал, раньше была адвокатом в Стокгольме? – продолжал Андерс Пеккари. – Что же случилось? По слухам, ты переспала с шефом и получила отставку. Зато теперь ты – власть! Сразу видно, что вы с Вирпи родня.

Секретарша делала вид, что ничего не слышит. Тут вернулся Карзан Тигрис.

– Это всё? – Он показал на картонную коробку.

– Похоже, – ответила Ребекка. – Или еще есть?

Последний вопрос был обращен к Андерсу Пеккари.

– Будет еще, – загадочно пообещал он. – Это я тебе гарантирую.

* * *

– Слава богу, я ничего в этом не понимаю, – сказал Карзан уже в машине. – Сколько займет времени все это перечитать? – Он покосился на коробки на заднем сиденье.

– Это необязательно читать, – ответила Ребекка. – Мне всего лишь нужно…

Она оборвала фразу, растерянно пожала плечами и мысленно добавила: «…найти иголку в стоге сена. Если она там вообще есть».

«Есть обязательно, – решила Ребекка минуту спустя. – И я ее найду. И воткну в зад Андерсу Пеккари».

Она покосилась на Томми. Ожидала чего-нибудь ободряющего, но тот молчал и нежился в лучах весеннего солнца.

«Мне слишком часто приходится ссориться с нормальными, честными людьми, – подумала Ребекка. – Томми не любит быть частью всего этого».

Ее вдруг охватило гнетущее чувство одиночества. Но Ребекка встряхнулась, стараясь держать раздражение при себе.

* * *

Андерс Пеккари перечитал прокурорский ордер. Потом отпустил домой секретаршу и сделал три звонка. Первый – Карлу фон Посту.

– Сами не знаем, куда от нее деваться, – посочувствовал фон Пост, выслушав историю Пеккари. После чего пообещал принять меры.

Следующий звонок Андерса Пеккари был репортеру газеты «Норрландский социал-демократ». Их дочери, репортера и Пеккари, играли в одной хоккейной команде, которую Андерс вот уже много лет поддерживал деньгами.

Наконец, Пеккари набрал жену Брусничного Короля Марию Меки. Он просто не мог не поставить ее в известность. Рассказал, что случилось и какие меры уже приняты. Всё в строго деловом тоне, ничего лишнего.

– У них ничего нет, – ответила Мария Меки по-английски. – Не волнуйтесь. Это как воздушные ямы, когда летишь в самолете. Все внутри падает, а на самом деле ничего не происходит.

Андерсу Пеккари захотелось закричать ей в ухо: «Как это ничего нет?!»

– Лучше расскажите, как дела у вашей дочери. Они вышли во вторую лигу? И что в школе у сына?

Внутри у него был только ледяной ужас.

– Всё в порядке, – выдавил он сквозь зубы и завершил разговор.

Андерс Пеккари сидел один в пустом офисе с телефоном в руке. Увидел на столе следы капель и понял, что плачет. Как испуганный мальчишка.

* * *

Ребекка Мартинссон отпустила Карзана Тигриса и Томми Рантакюрё. Коробки с бумагами все еще лежали на заднем сиденье. Она должна просмотреть все это за сегодняшний вечер. Может, стоит отыскать кроссовки и сделать пробежку перед ужином?

Ребекка почувствовала прилив настроения, но тут ей пришло в голову открыть «Инстаграм». Марит и Кристер в японских банях на шхерах (3 572 лайка), массаж бамбуковыми палочками (6 213 лайков). От Кристера по-прежнему ничего. Ребекка покосилась на телефон.

В этот момент позвонил Монс.

– Мартинссон! – закричал он. – Что там у вас происходит в Кируне? Трупы в морозилках, трупы в снегу…

– Да, у нас так, – ответила Ребекка.

– Слышал, Тоб собирается навестить тебя, когда поедет кататься на лыжах?

– Ммм….

Похоже, Монс только и ждал, что ее приглашения присоединиться. С ним нужно держать ухо востро. Поэтому Ребекка поспешила сменить тему.

– Не знаешь, кто у нас занимается организованной преступностью? – спросила она. – Кто действительно может быть в курсе?

– Разве у вас нет эксперта в прокуратуре?

– Ну…

– Лучшие всегда на стороне, понимаю. Ты ведь и сама предпочла играть во второй лиге. Могу навести справки. Так что у вас там все-таки происходит?

Она должна была бросить ему кость. Каждый юрист хочет знать больше, чем газетчики. Адвокаты – склочное племя. Кто из знаменитостей попался на вождении в нетрезвом состоянии? Что на самом деле стоит за отставкой политика «по семейным обстоятельствам»?

Но бросить Ребекке было нечего.

– Да, кое-что мы здесь нарыли, – уклончиво ответила она и тут же поправилась: – Точнее, на что-то наткнулись, но пока не поймем, на что.

Она рассказала о визите к Брусничному Королю, о страшных громилах и собаке по кличке Бенгт.

– Бонусная семейка, что и говорить, – развеселился Монс. – Кажется, я знаю, с кем ты могла бы поболтать на эту тему. Бывший эксперт по организованной преступности из налогового ведомства. Из тех, кто имеет секретную квартиру на всякий случай. Но сейчас она ушла в частный бизнес. Работает в страховой компании. Могу спросить ее, но ты не особенно надейся.

– Я никогда особенно не надеюсь, если имею дело с тобой, – ответила Ребекка. – Слишком много театра и мало толку. Так оно всегда у тебя и твоих знакомых.

Монс рассмеялся:

– Черт с тобой, Мартинссон.

Немногие из тех, кто общался с Монсом, могли позволить себе дерзить ему. В основном его боялись, и таких было все больше. Неудивительно, что время от времени он начинал скучать.

– Чем ты вообще там занимаешься? – спросил Монс. – Никогда не понимал этого.

– Не знаю. Можешь похитить меня, если хочешь.

Ребекка увидела, что в чашке, которую она утром забыла в держателе, осталось немного кофе. Сделала глоток – холодный, конечно, но вполне сносный.

Монс снова рассмеялся, но ничего не сказал о том, что пора возвращаться в Стокгольм. Все на уровне намеков и недомолвок, а Ребекка устала повторять, как по нему скучает. «Я всего лишь не хочу быть одна», – поду-мала она.

Монс больше не приглашал ее в адвокатское бюро. Не ныл, чтобы приезжала. Ребекка нравилась ему такой – здоровой, полной сил и только что из душа. Но оставшаяся ее часть, для кого это? В любом случае с Монсом все кончено. Или будет кончено в ближайшее время.

Он заговорил о часах, которые недавно купил. Модель «Скади», всего пять экземпляров. Черная дамасская сталь, красное золото, рубины.

– Сорок две тысячи долларов, не считая налогов.

Ребекка терпеливо слушала. Это была та его сторона, которую она никак не могла принять. Труднообъяснимый интерес к безделушкам – машинам, лодкам, домам на Бали, часам. Костюмам от портного из Ирана, с которым Монс пил кофе и курил сигареты.

Он часто рассказывал об этом человеке в «узком кругу». В семье Монса общались только с избранными, так там было принято. Но иногда внимания удостаивались и люди из народа – фермеры, кондитеры из Эстерлена или портные из Ирана.

– Завидую тебе, – неожиданно для себя вздохнула Ребекка.

Монс оборвал на полуслове описание достоинств часового механизма.

– Ну?

Смех в голосе. Но серьезность Ребекки его насторожила.

– Ты как будто всем доволен, – пояснила она. – Жизнью, я имею в виду.

«А мне тесна любая шкура, – мысленно добавила она. – Ни одна не подходит. Чуть поношу – начинает чесаться».

– Бог с тобой, Мартинссон, – воскликнул Монс. – Я не был доволен ни дня в своей жизни. – И тут же быстро добавил: – Ну все, заканчиваем. У меня встреча.

И завершил разговор прежде, чем она успела попрощаться.

Как и всегда.

* * *

Карл фон Пост ушел на двухчасовой перерыв, из которого полтора часа провел в тренажерном зале. Пробежал три километра по дорожке и прошел комплекс тренировки всего тела по индивидуально рассчитанной программе. Пот тек ручьями, но фон Пост слышал восхищенные возгласы публики и чувствовал себя сильным. Он посмотрелся в ростовое зеркало в раздевалке. Полотенце вокруг талии и никаких «ручек любви»[45]. Фон Пост выглядел просто отлично и моложе большинства сверстников.

Он был готов к финальному бою. Ребекка Мартинссон сама постелила постель, куда вскорости ляжет. Ему даже не придется ничего делать. Не так много, во всяком случае.

«Ты сама себя уничтожила, – подумал фон Пост. – Решила, что со мной можно собачиться безнаказанно. Теперь будешь пожинать последствия».

– Проглоти и подавись, – сказал он вслух, благо в раздевалке больше никого не было.

* * *

Ребекка пробиралась через судебную рутину. Это все равно как пройтись по дорожке со снегоочистителем. Как мельница, перемалывала описания действий, прошения и иски о санкциях, и судьи почти всегда придерживались ее линии. Адвокаты устало дремали, заранее готовые к поражению, и утешали себя мыслями о гонораре. Половина подсудимых вообще не явилась.

В самом конце зала сидел репортер-фрилансер Стефан Уйя. Он время от времени появлялся в тинге. Писал короткие заметки об интересных разборках для местной прессы. Мог подготовить и большой репортаж для вечерней газеты.

Но сегодня за все время заседания Уйя даже не раскрыл блокнота. Один раз вытащил телефон, прочитал что-то, странно посмотрел на Ребекку и все оставшееся время занимался только телефоном. Ребекка об этом не думала, но, как только последнее решение было вынесено и все собрали вещи, Стефан Уйя подошел к ней.

– Прекрасная работа, Ребекка, – начал он. – Одна центральная газета попросила меня написать о том, как вы преследуете своих родственников.

– Правда?.. Но… откуда такая информация?

– Как вы это прокомментируете?

– Вы записываете? – Она кивнула на телефон в его руке.

– Мне пообещали за это пятнадцать тысяч, Ребекка. Вы теперь звезда… Так что ничего личного.

– Но я никого не преследую. Полиция Кируны ведет предварительное расследование трех убийств, и потом… – Ребекка демонстративно склонилась к его телефону. – И потом, Пеккари мне не родственники.

– То есть вы считаете, что только биологические дети являются членами семьи, – пояснил Стефан Уйя. – Ваша мама была сводной сестрой Улле Пеккари.

– Оставьте. – Ребекка махнула рукой. – Здесь не о чем говорить.

Она собрала вещи, пробралась к выходу и быстрей обычного поехала в отделение полиции.

* * *

Ребекка бросила портфель на стул для посетителей. Дверь в кабинет фон Поста оказалась закрытой. «Какой ерундой он на этот раз занимается?»

Она приехала за пятнадцать минут до последнего на сегодняшний день совещания. Сменила туфли на высоких каблуках на кроссовки и поспешила к полицейским.

Первым, кого встретила Ребекка в комнате для совещаний, был Фред Ульссон.

– У меня для тебя есть кое-что. – Он помахал бумагами. – Хочу, чтобы ты увидела это до того, как мы начнем.

– Давай, – Ребекка поспешила к столу Фреда.

Она слышала, как оставшаяся часть следственной группы занимает места в зале. Томми Рантакюрё и Магдалена Видарсдоттер поздоровались по пути к кофейной машине.

– Я и тебе возьму чашку, – сказал Томми Ребекке.

– Во-первых, – Фред разложил на столе бумаги, – мне кажется, что мы идентифицировали женщину с красным зонтиком. Это Адриана Мор из Балви, Латвия. Сестра заявила о ее пропаже в полицию, после того как Адриана не выходила на связь три недели. Мы запросили стоматологическую карту. Сестра подтвердила, что Адриана занималась проституцией в Северной Скандинавии. Она якобы не употребляла наркотики и одно время боролась за права секс-работников. Десять лет назад, вскоре после того, как у нее родилась дочь, Адриана сделала татуировку в виде красного зонтика на правой лодыжке.

– Дочь? – упавшим голосом переспросила Ребекка.

– Это самое печальное. – Фред Ульссон кивнул. – У сестры двое своих детей, а теперь на ней еще дети Адрианы. Такое впечатление, что Адриана содержала их всех. Она приезжала домой раз в месяц. Должна была объявиться на эти выходные.

– Хорошая работа, Фредде, – похвалила Ребекка.

И подумала, что, если бы и дальше продолжала работать в адвокатском бюро «Мейер и Дитцингер», никогда не узнала бы, что за паршивая все-таки вещь эта жизнь.

– Еще что-нибудь?

– Да, вот… – Фред Ульссон шумно выдохнул и в задумчивости постучал по губам кончиками пальцев. – Информация на уровне сплетни, и тем не менее… Я о фотографиях, которые вы с Меллой привезли от соседей Брусничного Короля. Громилы и две женщины. Я прогнал их через программу распознавания лиц.

– И?..

– Одно совпадение. И не стопроцентное, об этом тоже следует помнить.

Фред раскрыл ноутбук и пролистал снимки. Остановился на черно-белом, похожем на газетный. Текст и заголовок по-русски. На снимке группа людей спускалась по широкой каменной лестнице, похоже, какого-то дорогого особняка с большими окнами, колоннами и арками.

– Вот. – Фред ткнул пальцем в одну из женщин. – Обнаружилось три снимка, вероятность совпадения от семидесяти двух до восьмидесяти четырех процентов.

– Это она, – подтвердила Ребекка, но в следующий момент засомневалась. – Или нет?

Она сравнила фотографии.

– Елена Литова, юрист из Новосибирска, – продолжал Фред. – Не то чтобы я во всем разобрался, но речь идет как будто о захвате некоего бельгийского предприятия телекоммуникационной отрасли. Генеральный директор в интервью сказал, что их надули почти на двести миллионов американских долларов.

В дверях появился Томми Рантакюрё.

– Вы идете? Все собрались.

– Что с тобой? – Фред Ульссон поднял голову. – Решил отпустить бороду, как у лесника?

– Пришлешь мне ссылку. – Ребекка кивнула на ноутбук.

В комнату направлялся Карл фон Пост.

– Начнем? – спросил он уже с порога. – У меня объявление для всей группы.

Полная недобрых предчувствий, Ребекка вошла следом за ним.

* * *

Карл фон Пост встал перед коллегами. Ребекка заняла стул в стороне, сложила руки на груди, приподняла плечи и перекинула одну ногу через другую – поза защиты.

Карл фон Пост выглядел расслабленным. Не спеша повесил куртку на спинку стула, поправил кашемировый пуловер поверх рубашки. Шеф на отдыхе.

– Сразу перейду к делу, – начал он. – Ребекка Мартинссон немедленно отстраняется от расследования.

Он сделал паузу, предоставляя Ребекке возможность возмутиться:

– Как это? Почему?

До сих пор все шло, как и рассчитывал фон Пост.

– Думаю, этот вопрос мы с тобой обсудим наедине. – Он посмотрел на Ребекку с озабоченностью и сочувствием, как врач на душевнобольную.

«Как все-таки с ней просто, – удивился он про себя. – Стоит только вывернуть винт, который вкручен у нее в спину, и она пойдет, куда укажешь. Хоть в пропасть. И все с так же гордо поднятой головой».

– Здесь и сейчас, – потребовала Ребекка. – Это касается всех.

– Ты санкционировала прослушивание телефона без достаточных на то оснований. Обвинения Совета безопасности и защиты прав личности. Слышала что-нибудь о таком?

– Откуда такая информация?

– От заявителя, адвоката семьи Пеккари.

– Это он сказал вам об этом совете? Обвинить можно в чем угодно.

– Но я… – фон Пост тщательно подбирал слова, – успел разобраться во всем этом. Решение о твоем отстранении имеет более глубокие основания. Ты утаила от нас, что являешься родственницей Пеккари. Твоя мать и Улле Пеккари – брат и сестра.

– Они не брат и сестра…

– С юридической точки зрения, приемный ребенок – то же, что и родной.

– С такими вещами нужно разбираться отдельно в каждом конкретном случае, – возразила Ребекка. – Нельзя так сразу решать, кто кому родственник, а кто нет, когда речь идет о приемных детях.

– И у твоей матери были конфликты с семьей Пеккари.

– Конфликты? – переспросила Ребекка. – Что за конфликты?

– Улле Пеккари даже не подозреваемый, а ты санкционировала прослушивание его телефона… Далее. Ты не проинформировала семью об убийстве Хенри Пеккари в течение трех дней, как того требует закон…

– В интересах следствия, – перебила фон Поста Ребекка.

– А может, чтобы сохранить в тайне родственные связи?

Вопрос фон Поста повис в воздухе. Полицейские с подозрением смотрели на Ребекку.

– Это черт знает что, – вырвалось у Анны-Марии Меллы.

– У тебя нет оснований для отстранения меня от дела, – сказала Ребекка. – Я позвоню Бьёрнфуту.

– Пожалуйста, – ответил фон Пост. – Я как раз только что с ним говорил. Он ждет твоего звонка.

Ребекка вскочила и почти побежала к двери:

– Я сделаю это прямо сейчас.

* * *

В комнате сразу стало тихо. Карл фон Пост следил за выражением собственного лица, как коршун за добычей. Хотя самое время было расхохотаться или подать заявку на участие в передаче Let’s Dance[46].

– Расследование будет продолжаться в прежнем режиме, – объявил фон Пост, поглаживая подбородок, что должно было означать полный контроль над ситуацией, которой сам он предпочел бы избежать.

Отныне он руководит работой группы, а результаты незаконной прослушки исключаются из материалов следствия. Он не несет ответственности за ошибки Ребекки. Но теперь они начнут заново, и все сделают правильно. Через час Анна-Мария Мелла будет рапортовать о текущем положении дел.

Фон Пост посмотрел на телефон:

– Итак, встречаемся…

В этот момент в дверь заглянула Соня с ресепшена.

– Всем добрый день. Простите, если помешала, но у меня сообщение о смертельном случае в Риксгренсене. Подозревают самоубийство. – Она заглянула в блокнот. – Это женщина. Директор отеля «Морден» так и не смог вспомнить ее фамилии. Ему, похоже, нужно время прийти в себя. Но зовут ее Галина. Проработала у них три недели на испытательном сроке, как сказал директор. Не гражданка Швеции. И теперь…

Анна-Мария встала – с лицом, белым, как зимнее небо – и достала свой мобильник.

– Галина, – повторила она. – Как же, Свен-Эрик присылал мне сообщение… Одну из трех проституток из автодома звали Галина. И она работала в Риксгренсене. Так ему сообщил его информатор.

– И когда ты собиралась об этом сказать? – спросил фон Пост.

– Сейчас, – ответила Мелла. – Я собиралась упомянуть об этом в рапорте.

«Идиотка, – выругался про себя фон Пост. – Я со всех сторон окружен идиотами – красными, синими, желтыми и зелеными[47]. Включая идиотов государственного уровня».

* * *

Ребекка вбежала в свой кабинет и закрыла за собой дверь. Она уронила телефон на пол, когда попыталась набрать Альфа Бьёрнфута. Пришлось набирать заново.

«Придурки, – думала Ребекка. – Идите вы к черту, придурки».

Альф Бьёрнфут ответил после первого сигнала. Такое впечатление, что он был где-то совсем рядом.

– А, Ребекка… У тебя и в самом деле проблемы. Возможно, ты этого не видишь, но я отстранил тебя от дела для твоей же пользы.

– Спасибо за заботу.

– Твой сарказм неуместен. Или ты сама не понимаешь, что натворила? Ты санкционировала прослушку, а между тем этот человек даже не подозреваемый. И зачем-то утаила от нас факт родства… Теперь журналисты не спускают с нас глаз.

– Так ты думаешь о журналистах…

– Нет, я думаю о том, что закон распространяется в том числе и на нас, работников судебно-правовой системы.

– Намекаешь, что я этого не понимаю?

– А сама как думаешь? Ты лгала коллегам, манипулировала ими…

– Что?

– Ты отобрала это расследование у Калле совершенно самовольно. Да еще припугнула, что, если он попытается вернуть его себе, я позабочусь о том, чтобы порядок был восстановлен.

– Да, это была ложь, – созналась Ребекка. – Потому что ты никогда не встал бы на мою сторону против фон Поста. Вы, парни, стоите друг за друга спина к спине.

– Прекрати! – рассердился Бьёрнфут. – Мне все равно, что ты там обо мне думаешь. Мы пытаемся свести к минимуму последствия твоих промахов, только и всего.

– Промахи? – переспросила Ребекка. – Ты хочешь увидеть последствия промахов? Ну так я пришлю тебе фотографии двух проституток… Хотя ты, похоже, уже определился с приоритетами.

На том конце стало тихо. Тикали секунды. Когда голос Бьёрнфута вернулся в трубку, он звучал спокойно, почти ласково.

– Ты только что говорила обо мне страшные вещи, Ребекка. Сомневаюсь, что ты сама слышала, что сказала. Но я хочу попросить тебя еще об одном, прежде чем мы завершим разговор.

– «Не ругаться»?

– Не паясничай, Ребекка. И не бери ни больничный, ни отпуск. Ты нужна нам.

– Конечно. Кто-то должен убираться в туалетах и опорожнять мусорные корзины. Ты хоть знаешь, что твой мальчик возложил на меня баланс всех полицейских расследований сразу после того, как ты уехал?

С той стороны Атлантики послышался тяжелый вздох, и Ребекка поняла, что Бьёрнфут впервые об этом слышит.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал он. – А сейчас позаботься о себе, Ребекка.

– Разумеется, позабочусь.

Она дала отбой и посмотрела на телефон. В голове мелькнула мысль набрать Марию Тоб, потому что девичник теперь точно придется отменить. Но сил на еще один звонок в себе Ребекка не находила.

Фред Ульссон прислал ссылку на материалы о захвате бельгийской телекоммуникационной компании и интервью с генеральным директором. Ребекка кликнула и прочитала.

Мошенничество международного масштаба. Русская мафия, как утверждал директор, и не было никаких оснований подозревать что-то другое. Оказались вовлечены массы людей – коррумпированные полицейские, судьи, должностные лица из налогового ведомства. Они похитили контрольные документы и электронную печать и заключили договор с захваченной компанией так, что у последней сразу появились гигантские долги. После чего фальшивые кредиторы подали на компанию в суд.

Судьи и другие юристы, не особенно озадачиваясь подлинностью документов, вынесли решение в пользу кредиторов. Поскольку телекоммуникационная компания потеряла из-за всего этого чудовищную сумму, российским налоговым органам пришлось вернуть авансовый налог почти в 200 миллионов долларов. Сумма была переведена на новые банковские счета захваченной компании и осела в карманах ложных кредиторов.

– Это черт знает что… – сказала Ребекка вслух.

Елена Литова – коррумпированный юрист. И, возможно, жена Брусничного Короля. Та самая, которую, согласно реестру народонаселения, зовут Мария Меки. М-да… Нетипичная биография для девушки по вызову.

Но что она здесь делает?

В коридоре послышались голоса Анны-Марии Меллы и фон Поста, а потом хлопнула дверь и все стихло.

Ребекка обнаружила себя сидящей на полу, спиной к креслу для посетителей. Нужно было подниматься, но силы иссякли.

«Я выдержу и это, – подумала она. – Пусть выкручиваются как хотят. Я никогда больше сюда не приду».

Она вытянула ногу и изо всех сил пнула мусорную корзину.

* * *

– Это же безумие. Никогда не понимал такого.

Менеджер отеля «Морден» в Риксгренсене стоял на мощенном камнем дворе за пристройкой. Провел рукой по коричневому от зимне-весеннего загара лицу, поправил тугую бандану на голове. На менеджере был синий фартук с кожаными вставками, и от него слабо пахло едой. Усы тщательно уложены, кончики загнуты вверх. «Манге Эриксон» – гласил бейдж на переднике.

«Все они в горах крутые, – подумала Анна-Мария Мелла. – Особенно кто занят в туристическом бизнесе». Когда она в последний раз стояла на горных лыжах? В детстве, похоже.

На земле под одеялом лежала мертвая женщина. Медики их ждали. Теперь ушли куда-то перекусить, в отеле это слишком дорого. Как только полицейские управятся, они заберут тело.

Анна-Мария приподняла желтое клетчатое одеяло. Женщина была небольшого роста. Худенькая, как дочь Анны-Марии Йенни до того, как у нее развились женские формы. Под головой – небольшая лужица крови.

«Я не возьмусь за это, – решила Мелла. – Не люблю работать с убийствами. Мне ближе транспортные происшествия, что-нибудь административное…»

– Это там, наверху, она работала?

Анна-Мария показала на открытое окно на третьем этаже.

– Да, убиралась.

– И никто ничего не видел?

– Нет, обед ведь давно закончился. Все ушли на склоны, в такую-то погоду… А у персонала свои дела – мыть, убирать, готовить ужин…

– Но ее обнаружил кто-то из постояльцев?

– Да, женщина, которая вышла сюда покурить. Сейчас катается на собачьей упряжке. Но я успел записать ее имя.

Анна-Мария подавила глубокий вздох.

– Как ее зовут?

– Кого? Постоялицу?

– И ее тоже, но я имела в виду жертву. Галина…

– Э-э-э… Галина Ко… Ку… нет, не вспомню.

– Но есть ведь контракт или что-то в этом роде?

Тут менеджер принялся топтаться на месте, переносить вес тела с одной ноги на другую. Вдали послышался звук снегохода.

– Понимаете, с этим проблемы… Мы ведь взяли ее на испытательный срок. Разумеется, должны были сразу сделать все документы. Но сезон…

– Понимаю, – кивнула Мелла. – То есть она работала нелегально?

– Черт, надеюсь, у меня не возникнет неприятностей из-за этого. Мы бы всё сделали, но с бумагами вечная волокита. Она ведь не по объявлению к нам пришла, если можно так выразиться. Оказалась в трудном положении. Ей нужна была крыша над головой и работа.

– Что за трудное положение?

– Подробности я не знаю.

Анна-Мария замолчала. Ей захотелось почувствовать рядом плечо Томми Рантакюрё, но тот стоял сзади и даже не смотрел в ее сторону.

– Думаю, она была проституткой, – предположил наконец менеджер. – Но и об этом я тоже ничего не знаю.

– Не знаете? Но вы ведь слышали, наверное, что полиция Кируны расследует убийство двух проституток? И вам не пришло в голову, что она может быть как-то с ними связана?

– Ну…

– Хорошо. Когда она у вас появилась?

– Меньше месяца назад.

– Сама или по рекомендации?

– Был у нас один парень… подрабатывал, когда перестраивали ресторанный зал. Это он позвонил насчет нее.

– Имя? Телефон?

– Зачем?

Анна-Мария открыла блокнот и подняла брови. Менеджер выставил перед собой ладони – «сдаюсь».

– Да-да, конечно. Кристофер Вестман. – Он достал мобильник и продиктовал номер телефона.

– Что именно сказал вам Кристофер Вестман?

– Не так много. Что есть девушка и ей нужна работа. Ну а у нас в это время всегда не хватает рук.

– Она выглядела подавленной, расстроенной? Говорила о самоубийстве?

– Она тоже не особенно с нами разговаривала. В свободное от работы время звонила по «Фейстайму». И да, я часто видел ее заплаканной. Когда она убиралась в номерах и была одна.

– То есть это самоубийство, вы полагаете? – спросил Томми Рантакюрё.

– Да, конечно. А у вас на этот счет другое мнение?

– Давайте по порядку, – вмешалась в разговор мужчин Мелла. – Почему она плакала? Томми, не захватишь пару перчаток в машине?

– Понятия не имею. Говорила что-то о «плохих мужчинах», «очень плохих мужчинах»… very bad men… Но без подробностей. Можно догадываться…

Томми вернулся с перчатками. Анна-Мария откинула одеяло, чтобы ощупать карманы мертвой женщины.

– Телефона нет…

Мелла вздохнула, расправила одеяло и обернулась.

– Он у нее был вообще?

– Ну да. Я же говорил, что иногда она звонила по «Фейстайму». Пользовалась нашей сетью.

Анна-Мария попросила разрешения осмотреть помещение, где жила Галина.

Комнатка оказалась тесной. Кровать не застелена. На вешалке у батареи пара трусов и майка с надписью: «Риксгренсен – настоящий снег и настоящее счастье». На ночном столике вырезки из глянцевых журналов с видами уютных интерьеров, садов, фотографией вытянувшейся на диване женщины в длинном платье. Больше здесь ничего не было, если не считать конфетных фантиков в мусорной корзине.

В туалете обнаружился пластмассовый стаканчик с зубной щеткой и тюбиком пасты миниатюрного формата – как в гостиничном номере. Массажная щетка для волос. На зеркале наклейка – «Smile, breathe and go slowly»[48].

– Это ее вещи? – спросила Мелла, не отрывая глаз от текста на зеркале.

– У нее ничего не было, когда она здесь появилась. Даже сумочки.

Под матрасом на кровати лежал паспорт.

– Галина Ки-ри-ев-ска-я, – по слогам прочитала Мелла. – Из Кур-ча-лоя[49]… И никакого телефона… Могу я взглянуть на номер, где она убиралась?

В коридоре никого не было. Перед дверью номера стояла тележка для уборки.

Менеджер отпер дверь. На полу кучей лежала простыня. Под открытым окном – тряпка.

– Вы были здесь, после того как она выпала? – спросила Анна-Мария.

– Нет, – ответил менеджер. – Я смотрел телевизор, когда это случилось. Потом запер дверь. Разумеется, обмотался рукавом, чтобы ничего не запачкать.

– Дверь была открыта, когда вы пришли?

– Да.

– Мы поставим оцепление и вызовем криминалистов.

– Хорошо, но как быть нам? Сегодня вечером приедут новые постояльцы, а отель переполнен.

Анна-Мария развела руками.

– Ладно, что-нибудь придумаем… – Менеджер вздохнул. – Но что все-таки случилось, как вы думаете? Она сама выпрыгнула?

Анна-Мария не ответила. Подошла к окну и посмотрела на тело, к которому приближались непонятно откуда взявшиеся мальчик и девочка подросткового возраста.

– Эй! – закричала Мелла. – Немедленно отойдите!

Томми тоже выглянул. Предупредил подростков, чтобы держались подальше.

Парень покосился на полицейских и толкнул девочку в бок. Та быстро приподняла одеяло, и он сделал несколько снимков на свой мобильник.

– Ну это уже слишком… – Мелла выругалась и побежала вниз по лестнице. Томми за ней.

«Я их задушу», – думала она.

Но пока полицейские заворачивали за угол дома, подростков и след простыл. Томми помчался в погоню. Мелла пыталась отдышаться, наклонившись вперед и уперев руки в колени. Накрыла тело одеялом, услышала крики из-за угла и поспешила вслед за Томми.

Перед отелем Томми Рантакюрё висел на спине у парня. Он сорвал с него куртку и вытащил телефон из внутреннего кармана.

– Прекратите немедленно! – вопила девчонка. – Вы что, ненормальный?

– Это вы ненормальные, – ответил Томми Рантакюрё. – Фотографировать мертвого человека!.. Что вы думали делать с этими снимками? Выложить в «Фейсбуке»?

– Томми! – Анна-Мария схватила коллегу за рукав.

– У меня нет «Фейсбука», – завыл мальчишка, поднимаясь на ноги. – Немедленно отдайте мне телефон.

Томми бросил аппарат в каменную стену, а потом поднял, разбитый вдребезги, и зашвырнул куда подальше. Телефон приземлился в сугробе между березками.

– Вон, возьми.

– Ты ненормальный, – продолжал хныкать парень. – Это же был «Айфон 6S плюс»…

– Немедленно садись в машину. – Анне-Марии пришлось повторить это несколько раз, прежде чем Томми подчинился.

– Я заявлю на тебя! – закричал ему вдогонку мальчишка. – Не думай, что это сойдет тебе с рук.

Томми Рантакюрё, не оборачиваясь, выставил средний палец.

– Хочешь жаловаться? – переспросила парня Мелла.

– Да! А он полицейский?

– Полицейский. Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Тогда ты сможешь сделать это только через родителей. Они здесь?

Оба – и парень, и девчонка – сразу присмирели.

– На склонах, – шепотом ответила она.

Только теперь Анна-Мария увидела, что это брат и сестра. Возможно, двойняшки.

– Вам придется рассказать им все.

– А это противозаконно, что мы сделали? – спросила девочка.

– Ну, не то чтобы противозаконно… но жутко аморально и отвратительно. Даже представить себе не могу, кем надо быть, чтобы решиться на такое. Обязательно расспрошу ваших родителей, что они об этом думают. Хотя это не противозаконно.

Оба подростка уставились на нее с недоумением. Такой взгляд бывал у Йенни, когда ей не удавалось добиться от матери своего. Наконец парень пожал плечами, развернулся и ушел. Девчонка побежала следом.

Анна-Мария направилась в машине. Внутри у нее все клокотало.

Первые несколько миль ехали молча. Томми на пассажирском сиденье – с поднятым воротником и надвинутой на глаза шапкой. «Щенок, – подумала, глядя на него, Мелла. – Он всегда был таким».

Как она радовалась, когда Томми сошелся с Миллой! Анне-Марии тогда показалось, что Милла – именно то, что ему нужно. Девушка-подушка. Таких в школе сажают с самыми шумными мальчиками, чтобы те вели себя тише. Мелла и сама когда-то была такой.

Ее с головой захлестнуло осознание собственной беспомощности. В мозговом центре, откуда обычно поступали инструкции и направляющие приказы, явно взяли выходной.

«И все-таки когда-нибудь нужно научиться, наконец, управляться с собственной жизнью, – подумала она. – Разводы, болезни, смерти. Ни в коем случае нельзя отдаваться на волю течения обстоятельств. Или зарываться где-нибудь в пещере, свернувшись калачиком».

Она должна поговорить с ним, прямо сейчас. Потому что дальше так продолжаться не может. Но в таких делах важна осторожность. Выслушать, чтобы Томми не ушел в оборону.

Анна-Мария покосилась в окно на болото Турнетреск. Теперь это было сверкающее на солнце бескрайнее снежное поле. Мелла залюбовалась и почувствовала, что успокаивается. А Томми все еще молчал, и это выглядело совсем по-детски. «Извинись хотя бы, – мысленно посоветовала ему Анна-Мария. – Неужели это так трудно? Это тоже приходит с возрастом – осознание, что не только другие бывают не правы».

Жалоба на одного из ее людей – последнее, что было сейчас нужно инспектору Мелле. Она надеялась, что парень все-таки не решится. И это, конечно, тоже было неправильно.

Анна-Мария вдохнула и сосчитала до пяти. Потом такой же медленный выдох. Роберт шутил, что она так делает, потому что у них пятеро детей.

– Вдохни, – советовал он, – и считай: один идиот, второй идиот, третий… И так до пяти.

– Черт, как же все-таки глупо получилось, – подал, наконец, голос Томми.

– Ты о молодежи? – спросила Мария. – Парню семнадцать, Томми.

На это он ничего не ответил, только поглубже зарылся в воротник. И Анна-Мария продолжила:

– То, что ты сделал, не выдерживает никакой критики. О чем ты только думал, Томми? Я поговорила с ними. Ты везунчик, если парень не подаст на тебя жалобу. Но дальше так продолжаться не может.

Мелла остановилась. Так тоже не годится. Обвинительная речь – не совсем то, что здесь нужно.

– Я беспокоюсь за тебя, Томми. Страшно беспокоюсь.

И далее потоком – о том, что он слишком часто берет больничный, что появляется на работе с явными признаками похмелья, что ему надо собраться, взять волю в кулак, переговорить с кем-нибудь, наконец…

– Со специалистом, я имею в виду. Потому что даже не представляю себе, что здесь можно сказать. Я тебе не мать.

– А рассуждаешь совсем как она, – ответил Томми из-за воротника.

Мелла уже жалела, что сорвалась, и замолчала. Заговорила только спустя две мили:

– Отвезу тебя домой, и сиди там до конца недели. На следующую неделю запишу тебя на консультацию к психотерапевту. И попробуй только не пойти, мы позвоним эйч-ару[50].

Больше они не проронили ни слова. Мелла включила радио. Томми сидел все в той же позе. Один только раз отвернулся и быстро провел ладонью по лицу.

Анна-Мария высадила Томми возле его многоэтажки и подумала, глядя вслед сутулой фигуре, что отлично справилась с задачей – внимательно выслушала Томми, и он не ушел в оборону. Потом рывком завела машину и сорвалась с места.

Мелла вспомнила Галину Кириевскую, чье хрупкое тело лежало под одеялом на снегу. Почему она не сняла перчаток? Разве не логично снять перчатки, перед тем как лишать себя жизни? И куда подевался ее телефон?

* * *

Томми Рантакюрё вошел в квартиру. Собственно, это была квартира Миллы. Уходя, она прихватила с собой много всего, чего Томми теперь очень не хватало. Зеркало на стене в прихожей, к примеру. Теперь на этом месте из стены торчит винт. В спальне на полу лежит надувной матрас.

Томми не понимал ее нового парня. Как можно заниматься сексом на кровати, на которой он… нет, Томми так точно не смог бы. Так он думал, хотя и знал, что это неправда. Что пошел бы на что угодно ради нее. Они вынесли стол из гостиной и ковер, на котором он стоял. Оставили Томми половину цветов, но и те давно засохли.

Он вспомнил Галину Кириевскую и подростков, которые сфотографировали тело. Обычно Томми был не из тех, кто, чуть что, дает волю рукам. Анна-Мария решила, что дело в частых пьянках. То, что Томми сорвался, вывело ее из себя.

Хотя что она знала, Анна-Мария? Томми ведь сделал нечто куда более страшное.

Убитые женщины в снегу за обломками телеги Мерви Юханссон не давали ему покоя. Сердце так и прыгало в груди. Томми ошибся, выбрав службу в полиции. Но он мечтал об этой работе с десяти лет. С того самого дня, как к ним в класс пришел полицейский, и даже самые отпетые драчуны и безобразники впечатлились мужчиной в темно-синей форме.

Томми уже тогда все решил. Однажды он станет таким же, и на него тоже все будут смотреть снизу вверх. В полицейскую школу поступил со второй попытки. По окончании обучения получил место в Кируне. Мать была вне себя от счастья. Отец – тоже, хотя у него это и выражалось иначе. Он всегда оставался в тени, отец. Пятнадцатилетним мальчишкой поступил на работу в шведскую транспортную компанию, да так там и остался. За пятьдесят лет работы всего пять дней на больничном. Он мог бы устроить туда и Томми, но жизнь повернулась иначе.

Томми был их единственным ребенком, поэтому вызывал восторг и радость одним своим появлением. И мама со своим вечным «ну полежи еще немножечко», когда он дремал на кухонном диванчике. Если она и будила его – осторожно похлопывая по ноге, – то только для того, чтобы предложить что-нибудь вкусненькое: кофе с бутербродами, блинчиков, ужин или обед, в зависимости от времени суток.

Интересно, что они сказали бы на это?

Полицейская жизнь, с Анной-Марией в качестве шефа и старшим наставником в лице Свена-Эрика Стольнаке, была Томми скорее в радость, чем в тягость. Он знал, что группа держит его за «щенка» – мальчика, младшего подопечного, – но свыкся с этой ролью. Пререкался со Свеном-Эриком. Кошки были его любимой темой, но они терлись о ноги Свемпы, чтобы пометить его запахом как свою собственность, а вовсе не по причине безграничной преданности.

Много разных слов было сказано между Томми и Миллой, но в памяти осела одна ее фраза: «Мальчишка в двадцать три – это мило. Но в тридцать три – скучно».

Несколько месяцев назад они с Карзаном Тигрисом дежурили на трассе. Остановили одного крутого парня школьных времен Томми.

– Да плюнь ты на это… – проворчал бывший школьный товарищ. За небрежностью фразы безошибочно угадывался командный тон.

И Томми знал, что отпустил бы его, имей он такую возможность. Но Карзан Тигрис уперся – это, мол, не предмет для дискуссии.

Губы оштрафованного однокашника сформировали неприличное слово. Томми ничего не сказал, а Карзан как будто ничего не заметил.

Карзан моложе Томми. И вдвое сильнее, не говоря о страничке в «Инстаграме» с «ежедневным полицейским кофе». После того как появился Карзан, Томми в роли «щенка» стало неуютно. Свен-Эрик вышел на пенсию. «Повзрослей же, наконец!» – взвывала Милла в трубку.

А теперь еще эти женщины… Это не его ошибка. Это его ошибка. В отчаянии Томми раскачивался из стороны в сторону, дышал толчками через нос, надавливая на лицо кончиками пальцев – от скул до шеи, пока не заболела кожа.

Он не полицейский, никогда им не был. И случившееся – лишнее тому подтверждение. Он в ловушке. Открыться Анне-Марии? Сколько раз Томми уже думал об этом и приходил к выводу, что не стоит… Это не сработает.

Томми вышел на кухню. Ударился лбом о кран, когда хотел плеснуть в лицо водой и напиться. Утерся посудной тряпкой. Бумажные полотенца закончились.

Зазвонил телефон – второй телефон Томми, со скрытым номером. Юрий, кто же еще. Томми принял вызов, но звонивший не сказал ни слова. Томми тоже молчал.

Это значит, что сейчас они будут здесь, и Томми нужно срочно исчезнуть. Можно заехать в «Сюстмбулагет»[51], взять что-нибудь успокоительное. Чтобы остановить этот бешеный круговорот мыслей.

* * *

– Ну, входи же… Я ничего тебе не сделаю.

Вилла стояла в дверях между кухней и прихожей. Рагнхильд сидела на полу. В вытянутой руке – влажный собачий корм. Вилла понюхала воздух, сделала шаг и попятилась, исчезла в прихожей, так что Рагнхильд некоторое время ее не видела. Потом снова появилась в дверях, сделала два шага. Голод боролся в ней со страхом.

Зазвонил телефон Рагнхильд. Бёрье Стрём, кто бы сомневался. Рагнхильд не сохранила его номер, но узнала цифры.

Она приняла вызов и поставила телефон на громкую связь.

– Чем занимаешься? – спросил Бёрье.

– Приучаю животное доверять человеку.

Рагнхильд рассказала, как у нее появилась собака.

– Похоже, приручить ее так просто не получится.

Вчера в это время она уснула у него на руке. А когда проснулась, Бёрье уже ушел, и Рагнхильд почувствовала себя одинокой. Теперь, правда, есть Вилла…

– Ты на улице? – спросила Рагнхильд. Она слышала, как Бёрье тяжело дышит.

– Да, – ответил он. – Могу зайти. Поужинаем вместе, я куплю продуктов.

– Даже не знаю, – засомневалась Рагнхильд.

Он все-таки не уехал в свой Эльвсбю. Лицо Рагнхильд улыбнулось, прежде чем она успела это осознать.

– Ждешь кого-нибудь? – спросил Бёрье.

– Нет как будто, – вырвалось у нее.

Рагнхильд вспомнился ее последний мужчина, лет пятнадцать тому назад. Тогда Рагнхильд было чуть за пятьдесят, но она оставалась такой же привлекательной, как и в молодости. Он работал учителем естествознания в Елливаре, и они встречались через выходные, потому что оставшиеся выходные у него гостили дочки. Рагнхильд не хотела видеться с его дочерями. «Никаких детей», – она так прямо и сказала. И про себя добавила: «Тем более дочерей». Учитель приезжал к ней по пятницам – двенадцать миль от Елливаре до Кируны и потом столько же обратно по воскресеньям. Каждый раз у нее – и никогда у него. Рагнхильд прибиралась, покупала цветы и ставила их в вазу на кухне, брала мясо в фермерской лавке.

Три месяца спустя учитель предложил ей возместить ему половину расходов на бензин. Рагнхильд отказалась. Она ведь тоже тратилась. Учитель как будто согласился, но остался недоволен, это было видно. После этого их роман продолжался еще два года, а потом Рагнхильд задумалась.

С учетом стоимости бензина десять крон за литр, каждое свидание должно было обходиться учителю в сумму около двухсот крон, потому что вряд ли его машина сжигает литр бензина на милю. Но двести крон – стоимость одних только цветов на кухонном столе. И она ни разу не потребовала с него возмещения расходов на цветы или продукты. Не говоря уже о туалетной бумаге, которой учитель тратил на удивление много. И вот благодарность – он еще и недоволен.

Рагнхильд никогда не просила его прикупить чего-нибудь по дороге. И только кусала губы, когда учитель ставил на стол бутылку и каждый раз – каждый раз! – объявлял, во сколько она ему обошлась, разливая вино по бокалам.

Рагнхильд дала себе слово, что не опустится до его уровня. Бёрье был первый, кому она рассказала эту историю, потому что Рагнхильд до сих пор стыдилась, что не порвала с учителем сразу.

Ему нравилась ее убранная квартира с вышитыми подушками, картинами и книгами. Но Рагнхильд решила, что с нее довольно. Она обнаружила себя в странном, как бы подвешенном положении, когда не находила в себе сил ни терпеть учителя, ни указать ему на дверь.

Нет большего одиночества, чем одиночество с другим.

– О чем ты думаешь? – спросил Бёрье, выслушав историю учителя Кеннета.

Рагнхильд больше всего на свете боялась обнаружить перед ним свою слабость, страх одиночества. Но Бёрье только рассмеялся:

– Что за дурак!

Рагнхильд тоже рассмеялась. Он, похоже, был из тех, кто не любит усложнять жизнь больше необходимого, а это всегда заразительно.

«Легкий человек», – подумала о Бёрье Рагнхильд.

«Это потому что избалованный», – добавил строгий внутренний голос.

Так или иначе, сидеть на полу и болтать с ним по телефону в ожидании, когда Вилла осмелится наконец подойти, было самым приятным из всего, чем Рагнхильд занималась в жизни.

Бёрье замолчал, как будто собирался с духом, а потом вдруг сказал:

– Знаешь, у меня была женщина в Эльвбю… Да, мы жили вместе, но я… в общем, мы расстались. Я ей позвонил…

В груди Рагнхильд запрыгала от радости группа гимнасток, и это было то, к чему она оказалась не готова. Девочки в розовых трико прыгали и крутили сальто. Рагнхильд велела им успокоиться и сесть на скамейки пониже ребер.

– Я влюбился в тебя, – сказал Бёрье.

Как же Рагнхильд ненавидела его за эту простоту! Но в следующий момент она подумала, что было бы неразумным цепляться за слова.

Повисла тишина. Вилла все еще стояла в дверях, но ее движения стали мягче. Теперь в них чувствовалось больше любопытства, чем страха. Она навострила уши, склонила голову. Потом на другую сторону.

Рагнхильд потянулась за Библией и очками на кухонном столе.

– В Книге Бытия написано, как Адам и Ева согрешили в Эдеме и как Господь проклял за это мужчину, женщину и змея. Вот что сказал Он женщине: «В болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою»[52].

– Ну что же, – рассудил Бёрье. – И это тоже ответ.

«Бедный парень, – подумала Рагнхильд. – Он ничего не понял».

– Прости, – сказала она. – Но это не завет и не заповедь. Это проклятие. Мы желаем вас. Вы властвуете над нами. Что же касается любви… мой опыт показывает, что она настигает нас только во время бегства… от тоски или отчаяния.

Вилла, сев, с любопытством смотрела на своего нового человека.

– А что Господь сказал мужчине? – спросил Бёрье.

Рагнхильд отыскала нужный стих.

– «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься»[53]. – Она положила очки на стол. – Мы прокляты. Можем попытаться жить вместе, но нам не снять проклятия.

– То есть ты и я, мы уже прокляты? – как будто удивился Бёрье.

«Именно, – мысленно подтвердила Рагнхильд. – Уже потому, что я сижу здесь и объясняю, а ты до сих пор так ничего и не понял».

– У меня недвижимость под аренду в Эльвсбю, – сказал Бёрье. – И я так считаю, что проблемы нет, пока она не беспокоит. Когда ко мне приходит квартиросъемщик и жалуется, что в трубах засор, я достаю ящик с инструментами.

– А с женщинами как? – поинтересовалась Рагнхильд. – Хоть раз приходилось доставать ящик с инструментами?

1970 год

Ее зовут Марьют, и она из Кеми. Бёрье часто видит ее в Народном парке. Красавица, но на несколько старомодный манер. Современные девушки носят короткие стрижки и укладывают волосы, у них в моде брюки, короткие юбки и лаковые сапоги. У Марьют прическа как у Риты Хейворт[54]. Платья и пиджаки она шьет сама, строго по фигуре.

И еще Марьют много смеется и любит бокс, хотя, по собственному признанию, может иногда и вздремнуть во время поединка. И главное, никогда не говорит ни о Вьетнаме, ни о Никсоне.

В сентябре 1970 года Бёрье вернулся в Кируну героем. Вот уже трижды он выигрывал чемпионат Швеции. Последний раз – нокаутом. Ему никогда не приходилось платить в питейных заведениях: желающие угостить выстраивались в очередь. Даже первый школьный обидчик времен старшей ступени появился однажды перед столиком Бёрье с кружкой пива в руке. «Исчезни, – громко, чтобы все слышали, сказал ему Бёрье. – Мы с тобой никогда не были приятелями, ты и я». Кто-то из тех, кто стоял ближе, взял кружку со стола и передал назад угостившему.

Но Бёрье праздновал на широкую ногу. Заседал в пивных каждую неделю по меньшей мере со среды. Женщин тоже было достаточно, Бёрье давно потерял им счет.

Он спросил Марьют, не хочет ли та прогуляться. Она не хотела. Угостить ее спиртным тоже не получилось.

– Я здесь, чтобы танцевать, – объяснила Марьют, потягивая лимонад через соломинку.

– Я не умею танцевать, – ответил Бёрье. – Вот и подумалось, что мы могли бы подышать свежим воздухом.

– Лучше научитесь танцевать.

Марьют озорно подмигнула и исчезла в толпе с парнем из Туоллуваары, который запросто мог бы выиграть чемпионат по прыщам.

Бёрье не сдавался. Выждал время и опять подошел к Марьют.

– Я тут подумал, может, вы могли бы поучить меня…

Они натанцевались вдоволь. Много смеялись. Потом с неделю гуляли, прежде чем оказались в одной постели. Бёрье застелил чистое белье. Марьют только что исполнилось восемнадцать, и она жила с тетей, поэтому встречаться можно было только у него.

– Кто это? – Марьют ткнула пальцем в девушку на его груди, почти такую, как была у отца, и изобразила негодование.

– Это ты, – ответил Бёрье.

Тут она снова рассмеялась, сняла со стены перчатки, в которых он выступал на последнем чемпионате, и повесила себе на грудь. Расспрашивала о других татуировках. На тот момент их у Бёрье было уже несколько. Белый медведь с оскаленными зубами – символ клуба «Северный полюс»; Бёрье вытатуировал его после Берлинского чемпионата. Девушка, игральная карта и бутылка – после последнего чемпионата Швеции. Когда Бёрье станет чемпионом мира, обязательно сделает на спине татуировку в виде корабля, вокруг которого обвивается змей.

Марьют посчитала это мальчишеством и опять смеялась. И над «точками бродяги» тоже. Это была первая татуировка Бёрье, и с ней связана история, которая только со временем стала казаться ему забавной. О том, как дворовый приятель наколол точки штопальной иглой, и какой концерт устроила мать, и как он потом попал в больницу.

На Рождество Марьют объявила, что беременна, и Бёрье купил ей кольцо – не более того. В июле в родильном отделении больницы Кируны на свет появилась девочка. Но татуировок на теле Бёрье это событие не добавило.

* * *

– И что было потом? – спросила Рагнхильд.

Она посмотрела на номер на дисплее и все-таки решила его сохранить. Набрала имя контакта: «Бёрье Стрём».

– Потом? – переспросил он. – Я готовился к чемпионату мира, много работал. Она устала от всего этого и вернулась в Кеми. Айна к тому времени только начала ходить.

Он не углублялся в детали – о том, как напивался, так что Марьют приходилось подставлять плечо, чтобы он смог подняться по лестнице. Соседи выглядывали из дверей, но Бёрье не был пьян настолько, чтобы с ними пререкаться. Или как однажды сблевал на пол. Или о том, как никто из приятелей не хотел сажать его в свою машину, а Бёрье был не в том состоянии, чтобы вести свою. И тогда они одолжили тачку на ближайшей стройке и повезли его домой. Вывалили возле подъезда, как мешок с картошкой.

С тачкой вообще вышла веселая история. Приятели везли ее по очереди и несколько раз опрокинули Бёрье на дорогу.

– Ты поддерживаешь связь с дочерью? – спросила Рагнхильд.

– Да, мы перезваниваемся. Иногда она приезжает ко мне с внуками. Одному четырнадцать, другому двадцать. Время идет.

Вилла подошла и решилась наконец взять корм из руки Рагнхильд. Проглотила и снова попятилась.

– Хорошая девочка, – похвалила Рагнхильд, между тем как рассказ Бёрье навел ее на грустные размышления.

Как все-таки легко мужчинам… Что бы они ни делали, будут прощены. Бёрье тренировался, много работал. И пил между делом, так что в конце концов Марьют не выдержала.

– У тебя тоже ведь есть дочь? – спросил Бёрье.

– Дочь, да. – Рагнхильд откашлялась так, что заболело горло. – Я познакомилась с Тодде, когда только начала работать медсестрой. Я занималась рафтингом, он тоже. Вот так…

«Новичок в команде, – вспомнила она. – Рослый, веселый, легкий на подъем. Кладезь анекдотов и забавных случаев. К тому же симпатичный».

То, что он неравнодушен к бутылке, было видно с самого начала. Напивался при каждом удобном случае. Мог заснуть где угодно. Свалиться в реку.

«И я сошлась с ним, – ужаснулась про себя Рагнхильд. – Родила от него ребенка, открыла с ним бизнес…»

– Тоже не сложилось? – робко поинтересовался Бёрье.

Сложилось или нет, но затянулось надолго. Тодде не задерживался ни на одной работе. Так уж получалось, что в начальниках у него оказывались одни идиоты. Неудивительно, что в конце концов пришлось организовать собственную туристическую фирму. Рагнхильд взяла на себя административную часть, только иногда присоединялась к турам выходного дня. В остальном с клиентами выезжал Тодде. Но не продержался и двух сезонов. Даже отели, которые продавали туры, устали от его разгильдяйства.

Особенно невеселая история вышла, когда туристы после несвежего обеда, которым накормил их Тодде, вовремя не позаботившийся о холодильнике, отравились и всю ночь мучились диареей. Некоторые от неожиданности сходили в спальные мешки.

«Все устали от Тодде, – вспоминала Рагнхильд. – Я тоже. Так я тогда устала от ругани и бесконечных его обещаний… И ничего не менялось, разве алкоголизм Тодде все усугублялся. Я устала от себя самой, какой была вынуждена стать, чтобы хоть как-то все это вытягивать, – блюстительницей порядка, вечно начеку, матерью взрослого мужчины».

Бизнес, конечно, ушел в минус. Снаряжение отдали почти задаром – до такого состояния довел его Тодде. Он оставил резиновые лодки на солнце. В одной была баночка с дегтем, которая опрокинулась. Рагнхильд брала сверхурочные дежурства в больнице, чтобы хоть как-то свести концы с концами. А Тодде в это время пропадал в алкотурах с приятелями.

«Я думала, так ему нужно, чтобы встать на ноги», – вспоминала Рагнхильд.

Сходство с братом Хенри вдруг показалось настолько разительным, что она рассмеялась бы, если б не хотелось плакать.

– Он был не подарок, – только и сказала в ответ на вопрос Бёрье.

Потом оба замолчали, потому что Бёрье расслышал, как много стоит за этими скупыми словами. Как сказано в Книге Притчей Соломоновых? «Непрестанная капель в дождливый день и сварливая жена – равны»[55].

Но у нее уже была Паула. Шесть месяцев. Паула научилась заливисто смеяться раньше, чем ходить.

Рагнхильд до сих пор помнила, как пахла голова Паулы, как маленькая рука обхватывала ее палец. Как Паула припадала к материнскому соску и, насытившись, засыпала у Рагнхильд на животе.

И этого было достаточно для счастья. Почему она уже тогда этого не поняла? «Мне нужно было уйти, – рассудила Рагнхильд и почувствовала, как ее глаза теряют блеск. – Взять ребенка, как это сделала сильная Марьют, и уехать. Но я терпела и терпела, пока все окончательно не слетело с катушек».

Тут Бёрье Стрём издал странный звук – что-то похожее на мычание, каким олениха успокаивает теленка, – и Рагнхильд растаяла. Ей нужно было остановить это, нажать на красную кнопку.

– Малышка, – промурлыкал Бёрье, как будто она и в самом деле была маленьким ребенком.

Внутри Рагнхильд будто что-то взорвалось. Или разорвалось на две половинки, как лист бумаги. Слезы хлынули с такой силой, что она чуть не задохнулась. Рагнхильд нечего было противопоставить этому потоку. Не она проливала слезы. Это они выливались из нее, разрушая изнутри, как поток горную породу. Или как ледоход – где-то что-то треснуло и высвободило воду из ледяного плена.

– Может, мне все-таки зайти, поддержать тебя? – спросил Бёрье.

Она сказала «да» – и минуту спустя рыдала у него на плече в прихожей. Бёрье приходилось держать ее крепко, чтобы Рагнхильд не развалилась на части. Он сжимал ее в объятиях и раскачивал, без лишних слов и вопросов. Рагнхильд так и не хватило сил рассказать ему о Пауле.

В промежутках между рыданиями она думала о том, что эти объятия – утешение и ловушка одновременно. Какую все-таки страшную цену готова заплатить женщина, чтобы только не рыдать в одиночестве?

* * *

Анна-Мария Мелла добралась наконец до дивана в гостиной. На кухонном столе громоздились пустые коробки из-под пиццы. Семья давно поужинала. Порция Анны-Марии дожидалась на тарелке. Мелла проигнорировала гору немытой посуды в мойке. Устало заморгала на остатки еды, прилипшие к сетке в сливном отверстии. Не стала разгружать посудомоечную машину. Отрезала кусочек пиццы, решив, что холодная ничуть не хуже разогретой, отнесла на диван и включила телевизор.

Еще один звонок – и остаток вечера в ее полном распоряжении.

Анна-Мария позвонила Свену-Эрику Стольнаке.

– Мы готовим оссобуко[56], – радостно сообщил тот и чуть тише добавил в сторону: – Это Мелла.

– Передавай привет.

– Должно готовиться три часа, – продолжал Свен-Эрик в трубку. – Кошки с ума посходили. Они получили свое, когда я резал мясо.

– Мясо? – оживилась Мелла. – Держу пари, вы достали бутылку красного вина.

– Да, конечно!

Мелла рассказала Свемпе о Галине Кириевской и своей поездке в Риксгренсен.

– Что за черт? – огорчился Свемпа. – Бедная девочка…

– Не верю, что она сама выбросилась из окна, – сказала Анна-Мария. – Нужно вызвать на допрос тех русских.

– Это понятно, но на каком основании?

– Ну это ведь русские управляли автодомом с проститутками?

– Да, но мы не можем вызвать их на допрос только потому, что они русские.

– Они не просто люди с улицы, – возразила Анна-Мария. – Крайне подозрительные личности.

– Всё так. Но если у нас на них ничего нет, это все равно ничем не кончится. Наберись терпения, дождись рапорта Похьянена. Вся штука в том, что стоит их припугнуть – и они тут же сделают ноги.

– Я знаю, Свемпа. А что твой контакт, тот сконец? Можешь показать ему их фотографии? Вдруг он кого-нибудь опознает.

– Конечно, – с готовностью согласился Свен-Эрик. – Что там с Ребеккой? Слышал, Чума и Бьёрнфут отстранили ее от дела?

– Ребекка не одна этим занимается, – сухо возразила Мелла.

– Ну этого я и не говорил.

– Ребекка не может работать в команде, – продолжала Анна-Мария. – Она одна принимает решения, ведет свое следствие, так что нам потом остается только расхлебывать.

– Возможно, – задумчиво согласился Свен-Эрик.

Он замолчал. Анна-Мария догадывалась, что оба они думают сейчас об одном и том же. О том случае, когда своевольничала Анна-Мария. Вытащила пистолет и ворвалась в имение «Регла» финансиста Маури Каллиса. В тот раз Свен-Эрик был вынужден стрелять в человека и не скоро потом оправился.

– Но Ребекка не из тех, кого заботит лишь собственная шкура, – сказал Свен-Эрик. – И уж если она возьмется перетряхивать вещи, непременно выпадет что-нибудь, с чем можно работать, согласись.

«Ну вот, опять про Ребекку», – вздохнула про себя Анна-Мария Мелла.

– Я всего лишь расстроилась немного, – сказала она вслух. – Мы с тобой столько лет проработали вместе, Свемпа… Скажи, я хороший полицейский?

– Лучший, – с чувством успокоил Меллу Свен-Эрик. – Идеальный шеф. Прекрасный коллега. Великолепный следователь.

– Скучаешь по работе? – спросила его Мелла.

На самом деле ее интересовало, скучает ли Свемпа по ней.

– Со мной здесь черт знает что творилось после выхода на пенсию, – выругался Свен-Эрик. – Спроси Айри, она расскажет.

– Ну хорошо, – ответила Анна-Мария. – Заканчиваем. Я сижу на диване с куском холодной пиццы на коленях. И вообще, вокруг все не настолько уютно, как можно вообразить себе на расстоянии.

– Успеешь еще погреметь кастрюлями, когда выйдешь на пенсию, – заверил бывшую коллегу Свен-Эрик. – Выше голову, Мелла!

Они распрощались. Мелла свернула кусок холодной пиццы и запихнула в рот. Ей не очень-то понравилось пережевывать застывший жир, да и по телевизору шла какая-то непонятная программа.

В это время в дверях появилась Йенни.

– Всё в порядке. – Анна-Мария как смогла изобразила улыбку. – Просто иногда на работе выдается неудачный день.

– Я читала в Сети о мертвой девушке в Риксгренсене. Ты имеешь в виду ее?

– И ее тоже.

Йенни пригладила волосы. Быстро покосилась на телевизор.

– Что смотришь?

– Сама не знаю. Эта женщина – врач, насколько я поняла, и избавляет людей от аномально больших прыщей. Скажи, чтобы я поднялась с этого дивана и потратила свою жизнь на что-нибудь более стоящее.

– Не надо, – возразила Йенни. – Иногда нужно просто полежать на диване и посмотреть дурацкую программу. Нельзя быть одинаково разумной и эффективной все время.

«Вот ты какая стала, – удивилась про себя Мелла. – А ведь когда-то протягивала ко мне ручонки, как теперь я протягиваю к тебе… Утешаешь меня в трудную минуту… Ты не такая, как я. Думаешь по-другому, хочешь другого».

– Обещай мне, что будешь осторожна, – сказала вдруг Мелла.

– Что? – не поняла Йенни. – Осторожна? Почему, с чем?

– Со всем. С машиной на дороге. С мужчинами.

Йенни улыбнулась. Она была такой красивой, когда улыбалась, что Мелле иногда становилось страшно.

– Послезавтра ты пойдешь на девичник к Ребекке, а завтра мы едем покупать тебе платье. Давай, мама! Когда ты в последний раз покупала что-нибудь для себя?

* * *

После ужина Свен-Эрик позвонил Симону и спросил, не согласится ли тот взглянуть кое на какие фотографии. Речь идет об опознании мужчин, которые заправляли в автодоме с проститутками.

– Я их не помню, – ответил Симон. – Слишком много тогда выпил.

Это была откровенная ложь. Он не хотел. Свен-Эрик предпринял еще одну попытку. Симону в любом случае имеет смысл взглянуть на снимки. Он ведь видел этих мужчин не один раз. А теперь еще Галина Кириевская найдена мертвой под окнами отеля в Риксгренсене… Полиция не уверена, что это несчастный случай. Кому еще было известно, что Галина там работает?

На этот раз Симон почти разозлился.

– Я же сказал, что не хочу вмешиваться в это. Понятия не имею, как выглядят эти громилы. – И добавил тише: – Это ведь рискованное дело. Неужели сами не понимаете?

Тут Свен-Эрик так затосковал, что едва нашелся что ответить. Он понимал, что Симон боится. Но понимание – слабое утешение.

«Какой все-таки народ пошел бесхребетный», – подумал Свемпа.

* * *

Анна-Мария поднялась с дивана, чтобы потратить жизнь на что-нибудь более стоящее. Перемыла посуду в мойке, одновременно разгружая посудомоечную машину. И позвонила Кристоферу Вестману, парню, благодаря которому Галина Кириевская получила работу в Риксгренсене. Мелла знала, что Вестман работает электриком на LKAB[57]. У него жена, двое детей и вилла в Ломболо.

– Кто дал вам мой номер? – спросил Вестман, как только Мелла представилась и объяснила, чего от него хочет. – Манге Эрикссон?

– Именно, – подтвердила Анна-Мария. – Сказал, что вы можете рассказать нам о Галине Кириевской…

– Послушайте, вы! – закричал Кристофер Вестман. – Я понятия не имею, о ком вы говорите. Я никогда с ней не встречался. Знать не знаю, кто она такая.

– Тогда с какой стати она просила вас помочь ей с работой?

– Откуда мне знать? – завопил Кристофер так, что Мелла была вынуждена убавить звук в телефоне. – Стало быть, кто-то дал ей мой номер! И я понятия не имею, кто это мог быть. Я ведь работал в отеле и тайны из этого не делаю. Человек решил помочь человеку, сделать доброе дело; это преступление, да? Когда ждать дядю, который наденет на меня наручники?

– Никто не собирается надевать на вас наручники, – успокоила Вестмана Мелла. – Может, вам было бы удобнее поговорить об этом у нас в отделении? Я хочу знать, кому еще было известно, что Галина в Риксгренсене.

– Ну нет… Если хотите, приезжайте и отвезите меня в ваш участок. Но и там вы получите те же ответы, потому что других у меня нет. Я не знал ее и понятия не имею, кто мог дать ей мой номер. И мне ничего не известно о том, кто еще мог знать, что она в Риксгренсене. Я всего лишь хотел помочь человеку. Это преступление, да?

Продолжать разговор не имело смысла, хотя Анна-Мария все больше убеждалась в том, что Кристофер Вестман лжет. Чертова общественность! Когда что-то идет не так, они тут же звонят в полицию, но сами «не желают ни во что вмешиваться». Это все страх – за собственную шкуру, за репутацию, перед соседями, которые могут проговориться. Или же просто нежелание лишний раз раскрыть рот.

«Мы им враги, – подумала Мелла. – Но лишь до тех пор, пока у них все хорошо».

* * *

Свен-Эрик Стольнаке и Айри Бюлунд сидели на крыльце с бокалами белого вина. Вечернее солнце низко стояло над горизонтом. Они радовались прогалинам черной земли. Еще немного – и можно будет идти в лес.

Айри и Свемпа вспоминали избушку в Сатмалаярви, до которой скоро можно будет прогуляться. И семенной картофель с ростками, который ждал своего часа в подвале. И что Айри осталось всего два года до пенсии.

– Это было лучшее оссобуко, какое я только ел в жизни, – признался Свен-Эрик.

– Бедная Ребекка! – вдруг покачала головой Айри. – Это ведь я считаю дни, а она так любит свою работу…

Свен-Эрик кивнул.

– Может, пригласим ее на ужин? – предложила Айри. – Только вот захочет ли она общаться со стариками, как думаешь?

В этот момент с проселочной дороги свернул автомобиль и притормозил возле их дома. Окно опустилось. Из него выглянула женщина лет пятидесяти в солнечных очках.

– Свен-Эрик Стольнаке? – спросила она. – Есть здесь такой?

– Есть! – обрадовалась Айри. – И он дома.

Не поворачивая головы, она показала мизинцем на Свена-Эрика, который поднял руку, приветствуя гостью.

Женщина в машине тоже подняла руку, развернула машину и въехала во двор. Только тогда Айри и Свен-Эрик разглядели старика у нее за спиной. Женщина в солнечных очках вышла и открыла дверцу заднего сиденья.

– Добрый день, – сказала она Айри и Свену-Эрику. – Надеюсь, мы не слишком вас потревожили. Одну минутку, папа…

Она помогла пожилому мужчине выбраться из машины, подставив плечо, чтобы он мог опереться. Старик всадил в землю трость и оттолкнул дочь.

Он был слабый, но стильный. Тщательно выглаженная рубашка и плащ. Щеки выбриты, седые волосы аккуратно подстрижены. Пара медленно приближалась к крыльцу. Дочь держалась рядом с отцом, в любую секунду готовая прийти на помощь.

– Свен-Эрик Стольнаке? – повторил старик голосом лет на двадцать моложе его самого. – Я прочитал в газете, что вы расследуете убийство Раймо Коскелы, отца Бёрье Стрёма. У меня есть кое-что, что, возможно, заинтересует вас.

* * *

Он представился как Карл Андерссон, уроженец Пиилиярви. Дочь звали Эмма, в замужестве Линдскуг. Карл с благодарностью согласился на полбокала вина, а дочери пришлось повторить три раза, что ей хватит и стакана воды. Айри поставила на стол безалкогольное пиво, на случай если Эмма передумает.

Некоторое время хозяева и гости любовались видами и коптильней, которую Свен-Эрик собственноручно соорудил во дворе. После чего слово взял Карл Андерссон.

– Насколько я понял, отец Бёрье Стрёма пропал шестнадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года, – начал он. – И обнаружился совсем недавно в морозильнике на Палосаари. С пулевым отверстием в груди, причем выстрел был произведен из пистолета.

– Все верно, – подтвердил Свен-Эрик Стольнаке.

– В то время я был офицером, – продолжал Карл Андерссон. – Шестнадцатого июня мы с друзьями упражнялись на полковом стрельбище, после чего я поехал к родителям в Пиилиярви. Летом я постоянно у них останавливался. В общем, так или иначе, оружие я взял с собой, вместо того чтобы завезти домой и запереть как положено. Оно лежало в машине на пассажирском сиденье. Звучит ужасно, но я…

Карл Андерссон сделал глоток из бокала, достал носовой платок и промокнул рот. Тряхнул головой, как будто хотел таким образом навсегда избавиться от нежелательных воспоминаний.

– Тогда ведь были совсем другие времена, папа, – пришла на помощь Эмма Линдскуг и накрыла отцовскую руку своей.

Старик высвободился.

– Я родился не в Средние века, – возразил он не без раздражения. – Правила существовали уже тогда, чтобы нынешняя молодежь там ни думала. Как офицер я был обязан хранить дома пистолет в разобранном виде – затвор и боеприпасы отдельно. Этому нет и не может быть никаких оправданий.

Он взял паузу, чтобы собраться с духом и успокоиться.

– В тот вечер я вышел к машине взять сигареты из бардачка. Тут-то и обнаружилось, что пистолета нет.

Айри и Эмма обменялись испуганными взглядами. Представить только, если бы оружие попало в руки ребенку…

– То есть машину вы не заперли? – спросил Свен-Эрик.

– Запер? Во дворе родительского дома? – Карл Андерссон издал безрадостный смешок. – Даже сейчас так никто не делает… Ну в первый момент я, конечно, испугался. Спросил жену, но та ничего не видела. Наш старший, Вилли, тогда едва ползал. Эммы вообще не было на свете, так что дети были точно ни при чем. Понимаю, что должен был срочно рапортовать начальству о хищении оружия, но с этим я не спешил… Боже мой, я почти не спал ту ночь. Чертов идиот… Но, с другой стороны, откуда мне было знать…

– Могу я спросить… – начал было Свен-Эрик, но Карл Андерссон перебил его:

– Дайте же мне договорить… Наутро пистолет лежал на месте. На пассажирском сиденье то есть.

– Вы уверены, что это произошло шестнадцатого июня? – спросил Стольнаке.

– Ну разумеется. Бразилия выиграла финальный матч чемпионата мира у Чехословакии семнадцатого числа. Все мы сидели на кухне и слушали трансляцию матча. Что же касается пистолета… я подумал, что кто-то стянул его, а потом пожалел. Или какой-нибудь подросток решил показать себя героем перед сверстниками. Может, даже пробовал стрелять где-нибудь в лесу. Но тут вот ведь какая штука…

Карл Андерссон в задумчивости забарабанил пальцами по столу.

– Одно не давало мне покоя. Из пистолета был произведен только один выстрел. Если подростки берут оружие для игры, разве не должны они опустошить весь магазин? Так или иначе, я решил не давать этому делу огласки. Я думал, что никто не пострадал. Благодарил свою счастливую звезду и больше не шутил с оружием. Вы должны понять меня, ведь об исчезновении Раймо Коскелы в газетах не было ни слова. Не было известий и о других убийствах. Поэтому я и решил, что моя беспечность не причинила серьезного вреда.

– Ну а теперь Раймо обнаружился, – подхватила Айри. – Застреленный.

– Что за пистолет? – поинтересовался Свен-Эрик.

– «Камрат-сорок», – ответил Карл Андерссон. – Сороковая модель то есть.

– Он еще у вас?

– Нет, давно утилизован. Возможно, это просто неудачное стечение обстоятельств.

– Кто из поселка мог быть замешан в чем-то подобном? Может, поблизости жил кто-нибудь из приятелей Коскелы или из боксерского клуба?

– Нет-нет, только приличные, уважаемые люди. Я составил список всех, кто жил тогда в поселке.

Карл Андерссон вытащил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. Свен-Эрик пробежал список глазами – ни одного знакомого имени.

– Я знал их всех, – продолжал Карл Андерссон, глядя в бумагу. – Среди них нет убийц.

– Что ж, спасибо, что приехали, – сказал Свен-Эрик. – Спасибо и вам, Эмма. Срок давности этого убийства давно истек, но Бёрье Стрём все еще хочет знать правду. А ошибки совершают все.

Карл Андерссон с усилием поднялся.

– Я совершил не одну, а две ошибки. Во-первых, оружие следовало отвезти домой и разобрать, как это предписывает инструкция. И второе – я слишком легко принял за правду то, что внушило мне обманчивое спокойствие. А именно, что пистолет, пока он был не при мне, никому не причинил серьезного вреда. Просто не хотел сообщать начальству о том, что случилось.

Гости поблагодарили за угощение и уехали. Свен-Эрик еще раз перечитал фамилии в списке Карла Андерссона: Линдмарк, Ульссон, Нильссон, Нутти, Ярвинен – ни одна ни о чем не говорила. И все-таки было здесь нечто, чего Свен-Эрик никак не мог уяснить.

* * *

День Ребекки Мартинссон завершился в кровати с телефоном в руке. Снуррис уже похрапывал на своем лежаке, свесив язык и подергивая лапами.

Ребекка зашла на страничку сестры Кристера в «Фейсбуке». Там был ролик с Тинтин и Роем, которые прыгали вокруг Кристера, такие счастливые, будто хозяин только что вернулся с войны. Ребекка видела в основном его ноги. Собаки то выбегали из кадра, то снова появлялись. Ребекка слышала, как Кристер, со смехом в голосе, призывал их успокоиться. «Это кто же у нас такой радостный?» – вторила брату сестра.

Потом Ребекка зашла в «Инстаграм» Марит Тёрме. Свадебных фотографий, по крайней мере, не обнаружила.

Она легла на спину и уставилась в потолок, такой пустой и белый…

Среда, 4 мая

Похьянен позвонил, как только Анна-Мария вышла из машины возле здания полиции.

– Мне жаль, – прохрипел он без лишних предисловий, – но ничто не указывает на то, что Галина Кириевская подвергалась какому-либо насилию. Она вывалилась или выпрыгнула из окна – вот единственное, что здесь можно предположить.

– Черт. – Настроение у Меллы сразу испортилось. – И что, никаких синяков? Никаких свидетельств самообороны? Ничего такого под ногтями?

Она достала пропуск и открыла дверь.

– Я же сказал, все факты в пользу версии самоубийства либо несчастного случая. И у меня нет ни малейшего основания предполагать что-либо другое. Разве я стал бы говорить такое, если б заметил хоть малейшие следы самообороны? – возмутился Похьянен. – И не трать понапрасну время умирающего человека, Мелла. – Откашлявшись, он сменил тон: – Все прошло быстро, во всяком случае. При падении проломилась височная кость. Кровотечение между черепом и мозговыми оболочками. Оно распространилось и прижало мозг к противоположной стенке черепа и к основанию шеи, где головной мозг переходит в спинной. Там… – Похьянен остановился перевести дух. – Там есть дыхательный центр, и при его сдавливании смерть наступает мгновенно.

– Спасибо, это утешает.

Анна-Мария вспомнила двух громил на вилле Меки. Таким ничего не стоило бы выбросить из окна женщину с телом двенадцатилетней девочки. Она не успела бы даже осознать, что происходит, не говоря о том, чтобы оказать сопротивление.

– То есть вариант, что ее выбросили, ты исключаешь?

– Нет, конечно, – прохрипел Похьянен. – Я только говорю об отсутствии признаков насилия. Что касается синяков, ты должна уяснить себе одну вещь, Мелла…

– Да?

– Они появляются не сразу. Как-то раз на моем столе оказалась женщина… Ее запинали так, что внутри не осталось ни одного целого органа. И она умерла почти сразу, но при этом на теле не было ни одной гематомы… Так что там с Мартинссон?

– Ну ты, наверное, знаешь…

– Да-да, читал в Сети. Ее отстранили от расследования, и догадываюсь, чьих это рук дело. Передай, чтобы связалась со мной, как только ее увидишь. Она не отвечает на мои звонки. Теперь у нее, по крайней мере, есть время заняться отцом Бёрье Стрёма. Я хотел бы все-таки навести ясность в этом деле. У вас завтра праздник, кажется? Вот и передай.

– Ну… я пока не знаю, хочу ли… – начала было Анна-Мария.

Но Похьянен уже дал отбой.

«…Быть твоей секретаршей», – мысленно закончила фразу Мелла.

Она посмотрела на небо. Оно будто сжалось. Серые тучи низко висели над землей.

* * *

Ниркин-Юсси шел по коридору дома престарелых в Бриттсоммарсгордене, на ходу здороваясь с персоналом. По утрам здесь бывало особенно тихо и пахло свежесваренным кофе.

– Я только что отнес ему завтрак, но он сказал, что не голоден, – сообщил Хиба.

– Я позабочусь о том, чтобы он что-нибудь съел, – пообещал Ниркин-Юсси.

Хиба похлопал его по руке, и Ниркин-Юсси вошел в комнату Сису-Сикке.

Тот, уже причесанный и в чистой рубашке, сидел в инвалидном кресле перед столиком. Завтрак перед ним на столике был нарезан на мелкие кусочки. Цветы в горшочках Хиба тоже успел полить.

Ниркина-Юсси не в первый раз тронуло, как заботятся о его приятеле в доме престарелых.

– Ты должен поесть, дорогой, – сказал он Сису-Сикке. – Иначе не выдержишь и первый раунд.

Сису-Сикке улыбался, но в глубине взгляда таилась печаль.

– Я тут подумал, – продолжал Ниркин-Юсси, зажигая все светильники в комнате, потому что, когда снаружи бывало пасмурно, в комнатах становилось совсем тоскливо, – почему бы нам не пригласить Бёрье Стрёма на ужин?

Сису-Сикке покачал головой.

– Я все возьму на себя, – пообещал Ниркин-Юсси. – Мы закажем все готовое. Переночуешь одну ночь у меня, в постели одному так тоскливо… Вспомним старое. Он ведь никогда… я охотно выслушал бы его версию того олимпийского золота… И не надо так трясти головой, иначе потеряешь последние волосы. Что с тобой, Сису?

8 сентября 1972 года

Ниркин-Юсси гостил в доме родителей Сису-Сикке в Куоксу, заодно помогал копать картошку. В прошлый раз, в конце июля, он вместе со всеми косил сено. Братья Сикке давно считали его своим и в шутку жаловались, что мать любит Ниркина больше, чем родных сыновей.

Все сошлись на том, что Юсси и Сикке – лучшие друзья и оба тренеры в боксерском клубе «Северный полюс». Догадывалась ли семья о большем? Возможно. Родители Сикке устали повторять, что ему нужно найти девушку. А мать раскладывала диван и стелила матрас на полу в гостиной, в то время как оставшиеся взрослые дети укладывались спать кто где в большом доме. Чем занимаются Юсси и Сикке по ночам, оставалось их тайной, пока они не выказывали ничего, кроме дружбы.

Семья ценила Ниркина-Юсси за силу. Он работал за троих, несмотря на «миниатюрный формат». К тому же никогда не унывал и ел как небольшая армия. Последнее было особенно важным в глазах матери Сикке, которая вечно старалась уговорить сына на лишний кусочек. «Ты клюешь как птичка», – жаловалась она.

Картофельная ботва замерзла, не говоря о земле, которую так тяжело было ворочать лопатой. Полусгнившую ботву отбрасывали, предварительно выбрав и отсортировав картофель: крупный – людям, мелкий – животным. Детей на четверг и пятницу освободили от школы. Вечерами топили баню и смывали дневной пот.

Но в тот день с огорода вернулись раньше обычного. В пять вечера ожидалась трансляция финального поединка Олимпийских игр в Мюнхене с участием Бёрье Стрёма. Швеция уже завоевала четыре золотые медали. Ультрика Кнапе получила золото в соревнованиях по прыжкам в воду, Гуннар Ларссон – два золота в плавании, и Рагнар Сканокер – в стрельбе. Но боксерский финал в полутяжелом весе – это нечто особенное. Вся страна затаила дыхание.

Особенно Норрботтен. Когда Бёрье Стрём уже гарантировал себе серебро, в Олимпийской деревне произошло событие, поставившее под угрозу не только продолжение спортивного праздника. Палестинская террористическая группировка «Черный сентябрь» ворвалась в Олимпийскую деревню, убила двух израильских легкоатлетов и еще девятерых захватила в заложники. Игры были приостановлены, а 6 сентября немецкая полиция и военные начали спецоперацию. В результате были убиты заложники, несколько полицейских и пятеро террористов. Но Олимпийские игры было решено продолжать, и страсти вокруг финального поединка накалились до предела. Газетные заголовки кричали со всех стендов на улицах – «Бёрье Стрём победит! Никакой уступки террористам!»

Все это заставило семейство Сису-Сикке не только вернуться с картофельного поля, но и успеть вымыться в бане к двум часам дня. В четыре сели обедать – жареный окунь с картошкой. В пять, наконец, включили телевизор.

Все собрались в большой комнате. Взрослые заняли места на раскладном диване, принесли из кухни плетеные стулья. Молодежь расселась на тряпичных ковриках на полу. Телевизор стоял на раскладном столе. Брат Сису-Сикке накануне долго провозился с антенной и обеспечил отличный прием.

Старшие братья Сису-Сикке раздали взрослым пиво. Дети получили трокадеро[58] в обмен на обещание не пролить ни капли. Заразившись спортивным азартом, малыши выкрикивали надписи на пивных банках – бесконечный рекламный сериал. «Скажи мне, о Перикл, когда «Туборг» вкуснее всего?» – «Всегда». Пока старшие братья Сикке не заставили их замолчать, пригрозив выдворить из большой комнаты.

– Мы с тобой должны быть там, – вот уже в сотый, наверное, раз повторил Ниркин-Юсси Сису-Сикке, когда Бёрье Стрём появился в кадре.

Тренеры сопровождают своих питомцев на Олимпиаду, таковы правила. Но шведская боксерская ассоциация предпочла послать в Мюнхен стокгольмского тренера. Ниркину-Юсси и Сису-Сикке нечего было возразить на это, да и кто стал бы их слушать. Бёрье звонил накануне полуфинала и сказал, что видел того «тренера» разве что мельком. Похоже на то, потому что стокгольмец понятия не имел, как Бёрье боксирует, выкрикивал много глупостей и только мешал. А теперь, когда Бёрье обеспечил себе по меньшей мере серебро, у этого «тренера» хватило наглости стоять с ним в обнимку и улыбаться перед камерами.

Гонг.

Кубинец Эмилио Мартинес бросается с места в карьер. В нем сто восемьдесят пять сантиметров и восемьдесят один килограмм мускулов. Его правая рука работает как электрический поршень, и Бёрье отступает. Такое начало явно его нервирует, но на второй минуте он снимает гард, чтобы парировать левый хук, чем и создает «окошко», так нужное кубинцу. Мартинес наносит прямой и попадет в цель. Над мюнхенским стадионом стоил рев, когда Бёрье опускается на пол.

Не меньший рев наполняет большую комнату с телевизором в Куоксу. Бёрье поднимается на счет «три», и Мартинес тут же обрушивает на него град ударов. Остаток раунда Бёрье блокирует атаки поднятой левой рукой. Но получает свое, и один из ударов приходится в левую бровь.

Жены старших братьев Сикке выходят из комнаты, не выдержав этого зрелища, и кричат из кухни: «Ну что там?», «Кровь еще идет?» Мужья под угрозой развода велят им замолчать.

Во втором раунде Бёрье выходит с мазью на брови. Теперь он знает, как работает этот «правый поршень». Кубинец продолжает молотить, Бёрье медленно продвигается вперед, блокирует удары и наносит несколько, на первый взгляд, бессмысленных хуков в плечо соперника. Ниркин-Юсси и Сису-Сикке переглядываются. Они довольны. Это умный стратегический ход. Он не прибавит Бёрье очков, но должен обезоружить «правую молотилку». Ближе к концу раунда оба спешат. Зрители, и в Мюнхене, и в Куоксу, поднимаются с мест и подбадривают боксеров дружными возгласами. Бёрье сыплет знаменитыми апперкотами, нагнетает хуками, бьет по почкам. Мартинес явно метит в поврежденную бровь. Он знает слабое место Бёрье – тренер правильно посоветовал ему вскрыть рану.

Зрители вопят так, что голос комментатора почти не слышно. А затем происходит то, что и должно было произойти. Мартинес разбивает бровь Бёрье. Кровь заливает левый глаз, Бёрье отступает. Мартинес бьет попеременно то по голове, то по корпусу. Бёрье приседает, отходит, напрягает оставшийся правый глаз.

Ниркин-Юсси кричит в телевизор, что судья должен предупреждать удары ниже пояса, а потом поворачивается к Сикке:

– Видишь? Плечо кубинца?

– Вижу.

Плечевой мускул Мартинеса дергается каждый раз перед правым ударом.

Ниркин-Юсси рвет на себе волосы и вопит как сумасшедший:

– Плечо! Плечо!

Но стокгольмский тренер, похоже, не собирается помогать Бёрье.

Секунды тянутся, как туман над лесным болотом, пока наконец не раздается гонг. Бёрье уходит в угол. Он истекает кровью, как забитая свинья, – его выдают белые полотенца. Поэтому Сису-Сикке и предпочитает использовать красные, чтобы скрыть от противника реальное положение дел. Но Сису-Сикке там нет, он в нескольких сотнях миль от Мюнхена. Зато там есть врач, и он наблюдает за ходом поединка.

Неужели это конец? Будет ли вообще финальный раунд?

Сису-Сикке поднимается и подходит к телевизору. Становится так, чтобы не загораживать экран остальным. Он смотрит на Бёрье, только на Бёрье. А когда тот выходит из кадра, видит его своим внутренним оком. Губы Сикке шевелятся, формируют слова, которых никто не может слышать.

Мать Сису-Сикке поднимается, смотрит на экран и на сына огромными, круглыми глазами. Она первая поняла, что происходит. Останавливать кровь – это у них в роду. Ее прадедушка по материнской линии, новопоселенец в Сокетреске, спас жизнь полковой лошади, пострадавшей во время русской оккупации 1808–1809 годов. Лошадь получила двадцать восемь сабельных ударов и была обречена на мучительную смерть. Но прадедушка матери Сису-Сикке остановил кровь и выхаживал животное всю зиму после капитуляции. Так говорят. Он якобы повредился в уме после этого случая. Лечил больных животных, предоставляя жене одной управляться с лесом, землей и хозяйством. Бóльшую часть времени сидел в конюшне и будто о чем-то размышлял. Там он и умер от анемии в тот год, когда родился его четвертый ребенок – бабушка Сису-Сикке. Спасенной лошади к тому времени было уже за тридцать, но она все еще помогала вдове возить дрова и пахать землю. Летом паслась в лесу. Пока хозяин был жив, лошадь и в летнюю пору приходила навестить своего спасителя.

Бабушке Сису-Сикке трудно было отказать людям, приходившим к ней со своими недугами. Но после «сеансов» она обычно спала по много часов, доверив молодым вечернюю дойку. Ее дар не был особенно сильным, его хватало разве на маленьких детей. Но бабушка точно знала, что он передался Сигварду.

– Будь осторожен, – предупреждает мать Сису-Сикке, когда тот возле телевизора пытается остановить кровь Бёрье Стрёма. – Не шути с этим!

Когда звучит гонг, Бёрье выходит на ринг с совершенно другим лицом. Похоже, пластырь остановил кровь. Бёрье выглядит собранным. Все знают, что он отстает по очкам. В его распоряжении три минуты.

Теперь он зряч. Короткий левый, потом правый по голове Мартинеса. Левый в висок, правый по корпусу. Мартинес вытанцовывает, пуская в ход свой правый, – ему нужно всего лишь продержаться, и победа его. Бёрье прижимает его к канатам и идет в атаку.

– Правый, правый… – бормочет Ниркин.

И вот он, правый, – но Бёрье заметил подергивания в плече. Молниеносно, почти одновременно с тем, как выстреливает поршень Мартинеса, Бёрье наносит короткий правый по подбородку соперника. Ноги Мартинеса подгибаются, как в замедленной съемке, но правая рука все еще вытянута, когда Бёрье наносит решающий удар. Кубинец падает – не как подпиленная сосна, а скорее поникает, как высохший цветок. Мягко ударяется о пол. Судья считает. Рев чуть не сносит крышу над мюнхенским стадионом, но публика в большой комнате в Куоску затаила дыхание. Судья считает.

Поединок окончен. Судья поднимает руку Бёрье до самого неба. Комментатор что-то говорит о «шведском чуде».

Ниркин-Юсси улыбается. Из кухни возвращаются женщины. Сису-Сикке стоит у телевизора бледный как полотно. В тот вечер он почти ничего больше не говорил и рано лег спать.

Когда Ниркин-Юсси проснулся посреди ночи, Сису-Сикке рядом не было. Часы показывали двадцать минут третьего. Юсси натянул штаны и вышел в осеннюю ночь.

– Сикке! – негромко позвал он.

Хлев стоял открытый. Юсси подумал было вернуться и надеть ботинки, но беспокойство было слишком велико. Оно заставило его быстро забыть и о босых ногах, и о холодной земле.

Сису-Сикке был там. Он перевернул пластмассовую бадью и сидел в коровьем отсеке, рядом с Оменой. Коровы жевали. Поздно вечером им дали сена, чтобы не подняли рев посреди ночи. Сису-Сикке прислонился лбом к боку Омены и не ответил, когда Юсси его позвал.

Юсси понимал, что Сикке лучше побыть одному. Омена не сделает ему ничего плохого, может, даже подлечит. Юсси взял охапку сена, высыпал на пол и устроился возле телят. Из этого угла он мог различать силуэт Сикке в темноте. Коровы жевали, и их теплое дыхание постепенно убаюкало Юсси.

Последней его мыслью было, что Сикке ничего не угрожает и что Омена о нем позаботится. Но, проснувшись, Юсси не обнаружил Сикке в хлеву. Он поднялся. Тело затекло и окоченело, потому что Юсси уснул на бетонном полу в сидячем положении. Он размял затылок и поспешил в большую комнату.

Сису-Сикке спал на раздвижном диване. Позже, той же осенью, Ниркин-Юсси заметил, что его друг изменился. Как боксер Сикке одинаково хорошо владел и правой, и левой рукой. И это было очень кстати, когда приходилось тренировать левшей. Но после финала в Мюнхене он раз и навсегда стал правшой.

Они никогда не говорили об этом. Даже и тридцать лет спустя, когда Сикке, после первого инсульта, приходилось заново учиться самым простым вещам. Левая сторона полностью отказала, и Сикке страшно ругался, пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке одной правой рукой. Он перестал есть на завтрак бутерброды, потому что не мог нарезать сыр. А его проклятия во время завязывания шнурков или открывания бутылок могли бы напугать и пьяного кучера. Хорошо, если рядом оказывался Ниркин-Юсси…

– Так почему ты не хочешь пригласить Бёрье? – Ниркин налил чашку кофе и себе тоже. – Злишься на него за что-то? Послушай, тебе все-таки нужно что-нибудь съесть.

– Ммм… ннн…

Сису-Сикке, продолжая мотать головой, вдруг оттолкнул столик на колесиках со своим завтраком. Один из внучатых племянников Сикке сделал ему дощечку с буквами и палочкой-указкой на шнуре. Сису-Сикке положил дощечку на стол и, указывая на буквы палочкой, стал набирать для Юсси сообщение.

Не злюсь отец БС погиб по моей вине оставь меня

* * *

Проснувшись утром в среду, Ребекка Мартинссон обдумывала свое решение никогда не возвращаться к работе в прокуратуре. Как это только получается у некоторых идти по жизни только вперед и почему одна Ребекка постоянно оказывается в тупиках оборванных отношений?

Снуррис смотрел на нее, положив голову на край кровати: «Ну что, вставать будем или так и пролежим в постели до вечера?»

– Я встану, – пообещала Ребекка.

Больше всего на свете ей хотелось бы однажды проснуться в мире, где от нее никому и ничего не было бы нужно, даже цветам в горшках.

Она пропустила два звонка от журналистов, которые всё еще добивались ее комментариев по поводу отставки от расследования.

– Ну, давай же, – подбодрила себя Ребекка.

Ей нужно сварить кофе, а потом еще убраться. Завтра приедет Мария Тоб с подругами, а в доме черт ногу сломит.

Ребекка включила стиральную машину и собрала со стола пустые бутылки. Часть положила в черный мусорный пакет и отнесла в машину, остальное поставила на полки в сарае. Совсем необязательно выбрасывать в мусорный бак так много и сразу. Это может навести людей на нежелательные подозрения.

«Все знают обезьяну[59], – мысленно продекламировала Ребекка. – Которая часто страдает от депрессии и жует в клетке собственный хвост».

Снуррис метался под ногами, зарывался носом в снег.

Ребекка подумала было запереть его. Какие только подарки природы не всплывают на поверхность в сезон весеннего таяния снега… Дохлые мыши – самые безобидные из них.

Она вытряхнула ковер, набросала на него снега, почистила тряпкой. В голове звучал голос бабушки: «Вот так… просто присыпь». Потом долго пылесосила диван и подушки, все в собачьей шерсти.

Когда запищала стиральная машина, Ребекка встала на лыжи и натянула веревку между деревьями. Вынесла белье в корзине и развесила, все так же на лыжах. Это оказалось тяжело, пришлось сделать несколько рейсов, зато теперь все свежо и чисто.

– Скоро я буду варить мыло из березовой сажи и жира, – сказала она Снуррису, который тоже норовил встать на ее лыжи, словно боялся утонуть в мягком снегу.

Ребекка посмотрела на небо – только бы снова не пошел снег. Вспомнила бабушку. Как ей удавалось содержать дом в такой чистоте и все успевать? И при этом она не выбросила ни одного комнатного цветка. Каждую весну сажала огород, и не только съедобные растения, но и цветы на клумбе. Идеальный порядок был и в ящиках, и под мойкой на кухне; наволочки выстираны, гардины выглажены. У Ребекки же даже покупка новых колготок всегда оставалась на втором месте, не говоря уж о доме и уборке. На первом – всегда работа.

Ребекка подумала о маме. Какой она была? С характером, судя по тому, что говорят о ней в Курравааре. Такой они, конечно, видят и ее дочь. Некоторые по-прежнему называют Ребекку адвокатом, с тех самых пор как она уехала в Стокгольм учиться на юриста.

«Не думай об этом, – продолжал бабушкин голос в голове. – Ei se kannatte – оно того не стоит». Бабушка не имела привычки постоянно переваривать прошлое. Каждый день несет новые заботы. И это, конечно, самая верная стратегия.

Бабушка не понаслышке знала, что значит терять близких. Братья, сестры, муж, сын – все умерли раньше нее. Вот только время тогда было другое – ни тебе йоги, ни терапии, ни психологов. Бабушка уходила в лес и плакала, а потом возвращалась к работе. Не верила, что беде можно помочь разговорами.

«Но разве я сама не такая?» – спросила себя Ребекка.

Она драила половицы. Макала щетку в теплую мыльную воду, ползала по комнате на коленях.

«Я покончила с терапией, не успев начать. И тоже думала, что нет никакого толку копаться в этом. Что было, то было. Оба они были отщепенцы – и мама, и папа. Оба тонули в этом болоте и протянули друг другу руки. Да так и не смогли спастись».

Скоро уйдут последние, кто может хоть что-нибудь рассказать. Сиввинг. И Рагнхильд Пеккари. Ребекка прогнала мысль о Рагнхильд, одновременно отпихивая коробку с бумагами предприятия Улле и Андерса Пеккари. Господин фон Чума, конечно, пришлет за ней кого-нибудь, как только ордер об обыске будет отозван.

«И тебе совсем не обязательно заглядывать в каждый ящик, – сказал себе Ребекка. – Есть вещи, на которые нужно просто наплевать».

В доме запахло чистотой. Осталось срезать несколько березовых веточек и поставить в большую вазу. Снуррис уединился на кухонном диване. Вздыхал и бросал на Ребекку долгие взгляды. «Как долго ты еще собираешься быть такой скучной?» – спрашивал он.

Бабушка пела, когда убиралась. И делала перерывы на кофе.

Стиральная машина опять запищала. Пора развешивать новую партию белья, кофе потом. И еще позвонить Сиввингу, спросить, не хочет ли он составить Ребекке компанию.

* * *

– Как же я это ненавижу!

Анна-Мария рванула на себе платье в примерочной кабинке. Она застряла в нем и теперь стояла, наклонившись вперед и перевесив подол через голову. Ткань стягивала бока, дышать было нечем. Вдобавок пот…

«Если я рвану слишком сильно, это может дорого обойтись», – подумала Мелла.

– Мы уходим, – сказала она Йенни, которая заглянула в кабинку. – Пора обедать.

Йенни откинула шторку и вошла.

– Помоги же мне… тяни… – простонала Анна-Мария, путаясь головой в подоле.

– Но, мама… – рассмеялась Йенни. – Стой спокойно, сейчас я тебе помогу.

– Высвободи же меня из этого… дурацкого платья, – почти закричала Мелла.

– Всё в порядке? – послышался голос продавщицы. – Может, принести другой размер?

– Нет, лучше лом, – простонала Анна-Мария.

Кое-как, с помощью Йенни, она высвободилась. С ненавистью смотрела на платье, пока дочь расправляла его на вешалке.

– Почему ты не позвала меня, когда была в нем? – обиделась Йенни. – Тебе не понравилось?

– Еще как понравилось, – с угрозой в голосе прошипела Мелла. – На вешалке оно смотрится особенно хорошо.

– Тогда попробуй это. У тебя роскошные плечи. – Йенни держала в руках цветастое платье с большим вырезом.

– Хм… Слишком длинное, – подозрительно проворчала Мелла.

– Я помогу тебе его укоротить. Давай же, мама. Примерять одежду – это же так здорово!

– Нет. – Мелла покачала головой и показала на дочь пальцем. – Это здорово, когда тебе двадцать. Но когда задница свисает до колен…

– Прекрати немедленно! – строго оборвала ее Йенни. – За что ты так ненавидишь свое тело?

Мелла послушно натянула платье. Из зеркала на нее смотрела сумасшедшая.

– М-да… Похоже, я и в самом деле вошла в контакт со своей внутренней богиней. Нужно срочно воскурить благовония.

– Сними, – согласилась дочь, – это не твое. И прекрати паясничать.

– Ставлю маленькое красное сердечко под твоими намеками, – продолжала Мелла, выбираясь из платья номер два.

Платье номер три превратило ее в сбежавшее из кондитерской пирожное. А номер четыре вспучилось горбом на спине, потому что Мелла была маленького роста.

– The bells, the bells… – напевала Анна-Мария, вышагивая по кабинке.

Платье номер пять она примерять отказалась:

– Длинных рубашек у меня дома достаточно.

– Сдаюсь! – воскликнула Йенни. – Забудь о празднике. Зачем туда идти, если это тебе так тяжело дается?

– Но я должна туда пойти, – мрачно возразила Мелла. – Особенно теперь, когда Ребекка отстранена от расследования. Если не пойду, меня могут неправильно понять. И ты здесь, чтобы помочь мне.

– Тогда крепись. Вот это…

– У него только один рукав… ну хорошо, хорошо…

Небесно-голубое платье село как влитое.

– Убийственно хороша. – Йенни покачала головой.

Анна-Мария согласилась и, довольная, долго вертелась перед зеркалом, пока не взглянула на ценник.

– Сколько?.. Они что, вшили в подол бриллианты?

И тут Йенни приступила ко второй стадии операции – уговариванию. Когда Анна-Мария покупала себе платье в последний раз? У них один размер обуви, и Йенни с удовольствием одолжит маме свои лучшие туфли.

Наконец позвонили Роберту, и тот, конечно, сказал «да».

– Ну хорошо. – Анна-Мария надеялась, что денег на ее карточке хватит. – Пусть это будет дорогой праздник.

Один поцелуй, который дочь запечатлела на ее щеке, стоил половины этой суммы. Обе они смеялись. Успели и пообедать, перед тем как Йенни пришло время возвращаться в школу.

* * *

Такая старость всегда наводила на Бёрье Стрёма уныние. Крупный, но вялый, без мускулов. К тому же бледный, как плохо пропеченное тесто, и с темными кругами под глазами. Волосы выпали почти все, оставшиеся слишком длинны. Бёрье не за что не узнал бы Таггена, сына Брусничного Короля, если б тот сам не пошел к нему навстречу.

– Стрёммен! Какими судьбами?

Трое мужчин в наушниках монтировали в мастерской какие-то будки, но голос Таггена перекрыл шум станков.

– Давненько, давненько… Послушайте, парни!

Машины замолкали одна за другой. Наушники опускались на шеи или же, напротив, поднимались на виски.

– Сегодня у нас в гостях звезда, – продолжал Тагген, пожимая Бёрье предплечье левой рукой и одновременно ладонь правой. – Бёрье Стрём! Чемпион Олимпийских игр семьдесят второго года, трехкратный чемпион Швеции!

Мужчины подходили, здоровались. Кто-то вспомнил племянника, который тоже боксирует в клубе «Северный полюс», и сделал селфи. Тагген протиснулся между рабочими, обнял Бёрье за плечо и попал в следующий кадр.

– И я, чтоб вы знали, в свое время хорошо получал от него.

Он помахал кулаками перед носом Бёрье, изображая бокс, и тот помахал тоже.

Это был его единственный ответ. Боксер из Таггена был так себе, хотя мускулы в свое время у него имелись. Слабоват в стратегии, не умеет читать противника – такое часто встречается. Все были бы чемпионами, если б вовремя приложили к этому руку. Если б не упрямые родители, жилищные условия и тому подобное… Бёрье давно перестали раздражать подобные жалобы.

– Можем организовать матч, – предложил один из рабочих.

Остальные заухмылялись.

– Конечно, – подхватил Тагген. – Я сейчас как раз в тяжелом весе.

– Что за чертовщина случилась с вашим отцом, – сочувственно покачал головой один из мужчин.

Бёрье сразу погрустнел и поджал губы.

– Значит, так, – объявил Тагген. – Я ухожу на обед. Нам с Бёрье есть что вспомнить, так что раньше полуночи не ждите.

Он забронировал столик в ресторане «Рипан» и настоял на том, что приглашает. К официантке обратился по имени.

– У вас важный гость, – заметила она.

Тагген подвел Бёрье к столику у окна.

– Лучшее место. – Он развел руками в широком жесте. – Меня здесь знают.

Бёрье огляделся, пытаясь понять, чем этот столик отличается от остальных.

Только сейчас он получил возможность как следует присмотреться к Таггену. Удивительно, но Бёрье, похоже, и в самом деле было небезразлично, что представляет собой этот человек и что стоит за его шутками на тему собственного веса. Что-то в Таггене не стыковалось, не складывалось, в том числе и для него самого.

– Если хочешь вернуться в Кируну, так и скажи. – Тагген потянулся за хлебной корзиной. – Работу, жилье – всё найдем. Дела на фирме идут в гору.

Бёрье слушал его вполуха. Тагген рассказывал, что продает сборные бараки, жилые вагончики и мини-дома по всей Северной Европе. Они не справляются с таким потоком заказов. И в Кируне все больше сезонных рабочих, которые не намерены жить здесь постоянно. Поэтому спрос на бараки растет. Но Тагген не жалуется. Легкая на подъем рабочая сила – наше будущее.

Семьи приезжают и уезжают. Что с того, что налоги уйдут в чужой бюджет? Зато коммуне не придется оплачивать школу и другое. Все в выигрыше. Кроме националистов и других «леваков», пожалуй. Но этим не угодишь, они всегда в оппозиции.

– Приспосабливайся к новым временам или умри; или как? – заявил Тагген с набитым ртом.

«Есть же такие люди, – думал, глядя на него, Бёрье. – Напичканы чужими словами, готовыми цитатами. Как автомобили, которые не разваливаются на части только благодаря стикерам на бампере».

Между тем снаружи становилось пасмурно. Исчезли тени. Тонкие березки уже едва прорисовывались на фоне мутно-серого ландшафта. Официантка приняла у них заказ.

– Лосиный стейк, пожалуй, – сделал выбор Тагген. – И…

– Знаю-знаю, – официантка улыбнулась, – не экономить на соусе и картошке.

– Я хотел сказать: «И ваш номер телефона».

– Мой телефон разрядился. – Официантка подмигнула и быстро ушла.

– Я голоден, – крикнул ей вслед Тагген и похлопал себя по животу. – Так что можно два по цене одного.

Он продолжал болтать, теперь уже про ресторан «Рипан». В этом месте когда-то стояла самая старая в Кируне прачечная, знает ли об этом Бёрье? И женщины полоскали белье в ледяной воде, даже зимой. Потом здесь был открытый бассейн, пока кемпинг, наконец, не перестроили в отель.

– Кируна растет так, что все трещит по швам. Нужно успеть запрыгнуть в последний вагон.

В ожидании заказа Тагген уже сжевал весь белый хлеб и принялся за черный, из муки грубого помола. Потянулся за масленкой к соседнему столику. Бёрье выжидал возможности вставить слово.

Это походило на поединок между Инго Юханссоном и великаном Эдом Сандерсом из Лос-Анджелеса, финал 1952 года в тяжелом весе. Инго уходил – отступал, пятился, вытанцовывал на месте. Хотел измотать Сандерса. Так они и топтались на ринге – ни единого удара за два раунда. Тогда Инго дисквалифицировали за пассивный бокс.

Уже был съеден стейк из лосятины, обед подходил к концу, а случая для Бёрье так и не представилось. Наконец, в самый разгар описания новых рудных месторождений, простиравшихся от Луоссы до Нукутусярви, он не выдержал.

– Послушай, – оборвал Таггена на полуслове, – мой отец…

Тагген замолчал и проверил свой мобильник.

– …Ты ведь старше меня, – продолжал Бёрье, – и уже боксировал в клубе, когда я только пришел. Ты знал его?.. Ну, я имею в виду, он ведь работал на твоего отца…

Тагген провел рукой по лицу.

– Ну твоему отцу тогда было за тридцать, – ответил он. – Я не водился с такими, поэтому… нет, я его не помню.

– Я тут поговорил с одним типом… Ларри Гран, из того же дома престарелых, что и Ниркин-Юсси. И он сказал, что отец был замешан в какой-то афере с продажей фальшивой валюты русской мафии. Якобы эта мафия его и застрелила. Там еще был этот, как его… Форслинд, что ли… В общем, звучит как бред сумасшедшего…

– Ну… не ты один ничего не знаешь о своем отце, – ответил Тагген.

Он отодвинул от себя тарелку и принялся возить по столу, переставляя местами, бокал, солонку и бутылку из-под светлого пива.

– Поверь мне, сыну Брусничного Короля, – продолжал Тагген. – Люди рассказывают много такого, что не очень-то хочется слушать. Сколько раз мне уже приходило в голову уехать отсюда и начать где-нибудь в другом месте… с нуля… Тогда здесь у нас был самый настоящий Дикий Запад. Думаю, все в клубе были замешаны в разных темных делишках, каждый по-своему. Так оно было – и всё.

– То есть Гран говорит правду?

Тагген пожал плечами.

– Мне было четырнадцать, когда твой отец пропал.

– Я хочу поговорить с твоим отцом, – сказал Бёрье Стрём. – Знаю, что его охраняет маленькая армия…

Тагген медленно покачал головой.

– Ему скоро девяносто. И здоровье, как ты понимаешь, не очень… Когда я с ним вижусь, он не выдерживает и десяти минут… И это не армия, – Тагген рассмеялся. – Жена да пара громил… так, для порядка. Так нужно. В округе полным-полно желающих ограбить одинокого пенсионера.

– Дай мне пять минут, – попросил Бёрье.

– Я не могу дать тебе и минуты. Наплюй на это, мой тебе совет.

– Ты-то сам так и сделал? – Бёрье перегнулся через стол. – Я имею в виду твоего отца. Взял и наплевал, и все?

– Насколько это было возможно.

Солонка и пивной бокал на столе поменялись местами.

Официанта вернулась, и Тагген рассчитался. При виде чаевых девушка расцвела:

– Ого! Спасибо!

Как только она повернулась к ним спиной, Тагген вернулся к прерванному разговору:

– Если б ты еще мог что-то сделать… – Он схватил куртку со спинки стула. – Подбросить тебя до отеля? Это не так далеко.

– Нет, всё в порядке. И спасибо за обед.

– Да-да, – пробурчал Тагген. – Не в последний раз, надеюсь.

– Ты мог бы, наверное, и сам спросить его, – настаивал Бёрье, когда они спускались к выходу. – Спроси, не хочет ли он со мной встретиться. Пять минут, и я могу приехать в любое время.

Теперь они стояли возле машины Таггена.

– Ты меня не понял, – сказал тот. – Не приезжай к нему. Дай слово, что не сделаешь этого.

Бёрье остался на парковке один и смотрел вслед машине. Становилось пасмурно. В воздухе пахло снегом.

Бёрье снова вспомнился титульный матч в Хельсингфорсе. После двух раундов судья поднял руку Сандерса. А Инго не получил даже серебряной медали, хотя и оказался вторым.

Бёрье охватило чувство беспомощности. Так хочется верить в честных бойцов!.. В соперников с открытым забралом и выложенными на стол козырями. Но власть не в наших руках, она далеко за пределами ринга. Она недостижима, это и заставляет нас постоянно сталкиваться лбами.

Бёрье позвонил Рагнхильд.

– Приезжай, – сказала она. – Выпьешь кофе, это кстати после обеда.

– Разве я не проклят? – попытался пошутить он.

– Ну проклят так проклят… – ответила Рагнхильд. – Все равно приезжай.

* * *

Анна-Мария Мелла сидела за столом в своем кабинете, когда ее взгляд упал на пакеты с матерчатыми ручками у стены. Анна-Мария закрыла дверь и достала новое платье. Ей захотелось удостовериться, что оно и в самом деле такое красивое, каким показалось в магазине. Или же она заплатила тысячу девятьсот крон за одно удовольствие примерять одежду в компании Йенни.

Мелла расстегнула брюки, так, что они упали до щиколоток, и сняла рубашку. Надела платье и только повернулась к зеркалу, как в дверь заглянула Соня с ресепшена.

– Ой, Анна-Мария… – воскликнула она. – Какая же ты красивая! Что за платье!

– Стоит целое состояние, – мрачно ответила Мелла. Подняла брюки и застегнула под платьем. – И где мне в нем красоваться, скажи на милость?

– Как где? На вечеринке у Ребекки.

– Да, но потом? Когда придет время, напомни Роберту, пожалуйста, чтобы похоронил меня в нем. Хоть какая-то польза.

– Собственно, я хотела сказать, что сейчас соединю тебя с одним человеком. Возьми, пожалуйста, трубку.

– Хорошо… а что…

Но Соня уже бежала вниз по лестнице.

Телефон Анны-Марии замигал и зазвонил одновременно с тем, как она подняла трубку.

– Инспектор полиции Мелла.

– Здравствуйте, – сказал мужской голос по-английски с русским акцентом. – У меня есть информация о Галине Кириевской. Я правильно попал?

– Да.

Анна-Мария отрыла в ворохе на столе несколько стикеров и бесполезную ручку, которая только царапала бумагу. К счастью, работающая ручка обнаружилась в верхнем ящике стола.

– Ее семье сообщили, что Галина найдена мертвой, – продолжал мужчина. – Якобы выпала из окна.

– Это так, – подтвердила Мелла. – Я была на месте одной из первых. С кем я говорю?

– Я ее друг. Just listen, please[60]. Я узнал, что родных Галины известили о ее смерти, и вот… думаю, вы должны знать, что она звонила мне перед тем, как это случилось. Она говорила, что работает проституткой в Кируне. Ки-ру-на… я понятно произношу?

– Достаточно понятно.

– …Что работает с двумя другими женщинами в автодоме. И что сутенеры, которые там заправляют… very bad men… очень плохие люди. Буквально так она и выразилась. Русские.

Сердце Анны-Марии затрепетало под драгоценным платьем, как птичка в золотой клетке.

– Продолжайте.

– Но однажды вечером… думаю, недели три тому назад, произошло нечто странное. Девушки должны были работать, как всегда, но вместо этого сутенеры отвезли их на какой-то остров, в дом к какому-то старику, конченому алкоголику. Галина рассказывала, что женщин отправили на второй этаж, где они ели, смотрели интернет, принимали душ. Потом снизу послышались крики. Одна из женщин выбежала на лестницу посмотреть, в чем дело, и вернулась очень напуганная. «Они убивают его, – сказала она. – Они убьют и нас тоже. Бежим».

– Кто кого убивал? – не поняла Анна-Мария.

– Сутенеры старика. Они задушили его на диване.

«Ну теперь мы их точно возьмем», – обрадовалась Мелла.

– С чего они решили, что их убьют тоже? И почему не позвонили в полицию в таком случае?

– В полицию? – возмущенно повторил мужчина. – Женщины стали свидетельницами убийства. И они проститутки, то есть вне закона, так? Если мой звонок – ошибка…

– Простите, – спохватилась Мелла. – Продолжайте, прошу вас. Я не имела в виду ничего такого.

– Они перепугались насмерть, это вам понятно? Решили, что таким образом сутенеры избавляются от свидетелей. Девушек охватила паника, так сказала Галина. Они обулись, открыли окно и выпрыгнули в снег. Потом две побежали, а Галина увязла в сугробе. Она видела, как ее подруги пересекли реку по льду и вышли к поселку. Сама она побежала в противоположную сторону, к лесу, потому что он был ближе. Она слышала, как заработал снегоход, но не оглянулась. На трассе остановила машину, и ее подвезли до города. Потом позвонила одному из бывших клиентов, и тот устроил ее на работу в ресторан. Даже не знаю, в какой. Где-то поблизости, наверное. Галине были нужны деньги, чтобы уехать в Германию, так она говорила.

– У меня к вам масса вопросов, – сказала Анна-Мария. – Во-первых, как вас зовут?

– Я не могу назвать вам свое имя, – ответил мужчина. – Но верьте мне: Галина не собиралась сводить счеты с жизнью.

– Мне нужно оформить протокол допроса. Информация слишком важна для нас, как вы понимаете.

– Извините, в этом я вам не помощник. Наша полиция не слишком жалует таких, как я…

– Таких, как вы?

– Я – гей, а Галина была лесбиянкой. В любом случае я сказал вам все, что знаю. Имена сутенеров она никогда не называла. Осторожничала, и здесь я ее понимаю. Хотела уехать оттуда, но сумка с деньгами осталась в доме старика. Ей всего-то нужно было накопить денег, чтобы идти дальше. Время от времени мы созванивались, но…

– Нам совсем необязательно вмешивать в это полицию вашей страны. – Мелла почти умоляла. – Мы можем…

– Мне жаль, – перебил ее мужчина. – Галина была моим лучшим другом, и мне жаль…

Связь оборвалась.

– Эй! – закричала Мелла. – Эй, подождите!.. О нет…

Она помчалась в прокуратуру, к фон Посту.

– Ой! – вскрикнул тот при виде нее. – Садись, Мелла.

Но Анна-Мария махнула рукой и передала фон Посту последний телефонный разговор.

– Теперь мы их возьмем, – сделала вывод она.

Карл фон Пост поставил локти на стол, сложил пальцы в замок и подпер ими подбородок.

– И что будет? – спросил он.

Ошарашенная его спокойствием, Анна-Мария не сразу нашлась, что ответить.

– Но… это же они, – сказала она. – Они убили Хенри Пеккари, Галину Кириевскую, Адриану Мор и ту, кого мы еще не опознали. Четыре человека – этого не достаточно?

– Почти не сомневаюсь, что так оно и есть, – согласился фон Пост. – Но у нас все еще ничего нет против них. Даже если мы их возьмем, они будут молчать как рыбы. И в конце концов мы их снова отпустим, теперь уже далеко и навсегда.

– И что, совсем ничего нельзя сделать?

Фон Пост провел ладонью по лицу.

– Будем отслеживать их телефонные разговоры. Твой информатор, насколько я понимаю, не сможет опознать мужчин. Остается потрясти того, кто вызывал автодом в рабочий городок. Обход бараков дал что-нибудь?

– Ничего, – вздохнула Анна-Мария. – Совсем ничего… Странно даже.

«Нет, так не пойдет, – думала она, покидая прокуратуру. – Чем они занимаются, пока я гоняюсь за карманными воришками и нарушителями скоростного режима? Интересно, за что убили Хенри Пеккари? Что все-таки произошло там, на острове?»

Спустя пару минут Анна-Мария вдруг обнаружила, что стоит посреди собственного кабинета в вечернем платье поверх брюк. И в таком виде она заявилась к фон Посту! «Он не сказал ни слова, – подумала она. – Решил, наверное, что я немного того…»

* * *

– Нет, так не годится. – Свен-Эрик Стольнаке посмотрел в окно на кухне. – Землю нужно очистить от снега. Иначе мы не дождемся молодой картошки к твоему дню рождения.

– Эта зима была снежной, – согласилась Айри. – Я посажу картофель в горшочки, так мы соберем урожай раньше. Но я согласна, нужно убрать снег. Я помогу тебе.

Они встали из-за стола. Айри вымыла и вытерла посуду и поставила в шкаф. Коты получили каждый по кусочку сыра.

Боксер вонзил когти в руку Свена-Эрика, чтобы тот о нем не забыл. Стольнаке с ладони, кусочек за кусочком, скармливал котам сыр. Он не спешил, чтобы продлить удовольствие и себе тоже.

– Каждому по кусочку! – строго предупредила Айри, которая уже обула рабочие сапоги в прихожей. – И никаких поблажек Боксеру, это несправедливо.

Стольнаке поковылял в прихожую вслед за ней. Боксер обиженно мяукал. Он привык получать больше и счел справедливый дележ нарушением контракта.

Снег был тяжелый и мягкий, поэтому с расчисткой будущих картофельных грядок пришлось попотеть. Свен-Эрик вот уже в который раз предложил одолжить у соседей снегоочиститель, и Айри, как всегда, спросила его, как долго он намерен с ней еще жить.

– Физический труд держит нас в форме, – пояснила она. – Обрати внимание, я всегда чищу снег и копаю вручную.

Свен-Эрик сжал ее предплечье.

– Я хочу прожить с тобой еще сто лет, – ответил он на вопрос Айри. – И это как минимум.

– Тогда работай, – рассмеялась Айри и вонзила лопату в снег. – И не бери помногу. Лучше быстрей и маленькими порциями. Мне не нужен мужчина с прострелом в спине.

«Так и есть, – думал про себя Стольнаке, беря на лопату меньшую порцию снега. – Женщина знает, как нужно работать, чтобы успеть больше». Он вспомнил своего дедушку, который держал лошадей и возил на телеге и дрова, и воду, обрабатывал земельный участок и воспитывал детей, да еще слыл деревенским долгожителем. «Когда жизнь была лучше, работать приходилось тяжелей всего, – шутил он. – К счастью, жизнь не всегда бывала настолько хорошей».

И все понимали, что за этой дедушкиной шуткой стоит выстраданная правда.

А дом почти полностью лежал на бабушке – уборка, готовка, дети и старики. Она поднималась первой, зато когда дедушка возвращался после тяжелого рабочего дня, он мог сесть за накрытый стол, а потом вытянуться на кухонном диване, пока бабушка мыла посуду, чистила рыбу на следующий день и доила корову. Между делом она могла сбегать в лес за черникой с кофейной чашкой или провязать ряд-другой на спицах.

– Она и нас приучала к труду, – продолжил Свен-Эрик вслух. – Но особенно не нагружала, не так чтобы вечером ползти к кровати на карачках. И мать тоже была такая…

– Что с тобой? – Айри рассмеялась. – О чем задумался?

– Не обращай внимания. – Свен-Эрик махнул рукой. – Похоже, я вошел в возраст, когда начинаешь мыслить вслух, сам того не замечая.

Тем не менее за работой пересказал Айри свои размышления. И она тоже вспомнила своих родителей. Свен-Эрик благодарил свою счастливую звезду за то, что Айри выросла примерно в такой же обстановке, что и он. Они понимали друг друга с полуслова.

– Как продвигается расследование? – спросила она.

– Похоже, не осталось ни одного камня, под который можно было бы заглянуть, – ответил Свен-Эрик. Он оперся на лопату и сдвинул шапку на лоб. – И этот пистолет, который кто-то позаимствовал в Пиилиярви, а потом вернул, тоже ничего нам не даст. Что же касается Брусничного Короля… честно говоря, я не особенно рассчитываю на аудиенцию после того, что видели там Ребекка с Меллой. Бёрье разговаривал с его сыном, Таггеном Меки, но в шестьдесят втором году тот был еще мальчишкой. А Ларре Гран, который что-то болтал о русской мафии и фальшивых долларах… не думаю, что это может нас куда-нибудь вывести.

– Но полиция уже расследовала пропажу отца Бёрье Стрёма, – сказала Айри. – Неужели нельзя получить доступ к этим материалам?

– Все давно списано. – Свен-Эрик вздохнул. – Они ведь расследовали не убийство. Десять лет спустя он был объявлен мертвым. В тот год Бёрье стал олимпийским чемпионом.

– А полицейский, который расследовал тогда пропажу Раймо Коскелы? Как его… Фьедер, кажется? Так называл его Ларри Гран?

– Фьедер. – Свен-Эрик кивнул. – Но «Стольнаке» ничуть не хуже, по-моему. Хочешь променять одного старичка на другого?

Айри подошла к нему и обняла за талию.

– А ты хочешь увидеть меня в фате и белом платье?

«И это тоже», – подумал Свен-Эрик.

Даже странно, что она постоянно его трогала, и не только в спальне. С Юрдис у них никогда не было такой близости. Айри могла сесть к нему на колени даже в туалете. Первое время это его пугало. Все телесное она воспринимала как естественное и в этом отношении мало чем отличалась от своих котов, их котов. Они тоже могли запрыгнуть Свену-Эрику на колени, когда он сидел на унитазе. Или лечь на газету, когда пытался читать. Последнего Айри не делала, но это было вполне в ее духе. Иногда она вдруг останавливалась посреди работы и просила ее обнять.

– Ну вот, я уже проголодалась, – сказала Айри. – Если позволишь поковыряться в старой ботве, на ужин будут картофельные оладьи.

– С брусничным соусом и мясом, – добавил Свен-Эрик.

* * *

Айри поднялась на крыльцо и сняла рабочие сапоги. Свен-Эрик все еще махал лопатой на огороде. Это списанное убийство оказалось настоящим подарком для него. Наконец Свемпа снова стал самим собой. К нему вернулся спокойный сон. Прошлую «пенсионную» зиму Свен-Эрик подолгу ворочался ночами в постели, сжимал кулаки и метался так, что она и кошки подпрыгивали, как на батуте. Как будто спал вопреки жизни, которая больше не давала ему работы, требовавшей хорошего ночного отдыха.

«И вот теперь еще этот Фьедер, – вспомнила Айри. – О нем стоило бы навести справки».

* * *

Свен-Эрик прервал работу, когда треть картофельных грядок была освобождена от снега. Оставалось дождаться теплых дней, когда земля станет черной и будет готова к вспашке. Стольнаке посмотрел на горную цепь вдали. Жаль, но, судя по всему, скоро опять выпадет снег. Если покров будет толще десяти сантиметров, придется брать у соседей снегоочиститель, что бы там ни говорила Айри о пользе бицепсов.

Когда Свен-Эрик вернулся в дом, она стояла с Боксером на плече и натирала на терке уже очищенную картошку.

– Угадай, что я сделала. – Айри вытерла руки о передник. – Я задала вопрос в «Фейсбуке», и оказалось, что Фьедер до сих пор жив.

– Что ты сказала?

– В здравом уме и твердой памяти, если верить внуку его брата. Живет в Паркаломболо.

Свен-Эрик в задумчивости пригладил усы.

– Паркаломболо, – повторил он. – У них там футбольная команда… была, во всяком случае. В две тысячи шестом году одиннадцатое место в четвертой лиге, потом скатилась в пятую.

– Вот видишь! – обрадовалась Айри. – Там есть что посмотреть. Съездим завтра на экскурсию?

– Мне вечером работать. Съездим, если вернемся вовремя.

– Ты имеешь в виду картофельные грядки?

– Надеюсь, они дождутся нашего возвращения. Кстати, почему бы тебе не выставить нас в своем «Фейсбуке»?

– Ни за какие деньги.

* * *

Карл фон Пост выбирал у прилавка авокадо, когда зазвонил его телефон.

Он скучал по Стокгольму, по торговым залам Эстермальма, где можно просто прогуливаться, не имея никаких определенных планов на ужин. Взять кусок рыбы или мяса, потом салат, что-нибудь из приправ. Присесть где-нибудь за столик, выпить кружку пива или эспрессо, прежде чем отправиться домой с пакетами, полными разных вкусностей.

На дисплее высветился номер Андерса Пеккари.

– Отличная работа! – закричал он, как только фон Пост принял вызов. – Как ловко ты поставил Ребекку Мартинссон на место! Слушай… а документы, бухгалтерия… когда это все нам вернут?

Настроение Карла фон Поста сразу упало. Во-первых, ему не понравилось, как Андерс Пеккари его похвалил. «Такие комплименты прибереги для своих батраков, дурень», – мысленно ответил ему прокурор. Во-вторых, что значит «поставил на место Ребекку Мартинссон»? Кому решать, где ее место? Андерсу Пеккари? Как будто Ребекка Мартинссон была в чем-то выше фон Поста и ему требовалось «опустить» ее, чтобы возвыситься самому…

В-третьих, это прозвучало так, будто Андерс Пеккари заказывал нужные ему решения в прокуратуре, да еще и поторапливал. Определенно, его следовало отучить от этого дружески-командного тона.

Нет, эти «братья по несчастью» из Кируны нравились фон Посту все меньше. Еще меньше он желал бы, чтобы они им понукали. Плоские, полуобразованные, они едва вытянули гимназию, а получали вчетверо больше него. Ели в дорогих ресторанах и летали в Таиланд с семьями на деньги предприятия. А потом, не смущаясь, хвастались своими налоговыми махинациями.

Фон Пост ничего на это не говорил, но решил посылать к черту любого, кто попытается хоть как-то манипулировать им на работе.

Он бросил авокадо в корзину и вышел в безлюдный коридор между торговыми рядами.

– Очень может быть, что решение об обыске будет отозвано, – холодно сказал он.

– То есть как это «может быть»? – Голос в трубке сорвался почти на визг. – Это же незаконно! Оно должно быть отозвано немедленно.

Карл фон Пост улыбался. Его всегда умиляла юридическая подкованность этого неуча.

– Но… Совет по безопасности и защите прав личности пока ничего не ответил. Как только они вынесут решение не в пользу – nota bene![61] – не в пользу Ребекки Мартинссон, ордер будет отозван незамедлительно. Попроси своего адвоката, пусть он тебя просветит. Что касается меня, постараюсь разобраться с этим на следующей неделе. На мне несколько убийств, как ты знаешь.

– Что за чертовщина, Калле?

Андерс Пеккари почти плакал, и такой тон нравился фон Посту гораздо больше. «Ну вот, неужели это так трудно?» – мысленно одобрил он.

– Все, теперь я действительно должен… – Фон Пост спохватился. С какой стати, в самом деле, ему докладывать, что он должен и чего не должен. – В общем, до встречи на флорболе.

Он дал отбой. Вот так! Спустя несколько секунд почувствовал, как возвращается хорошее настроение. Но вид авокадо в корзине вернул фон Поста к действительности. Жена просила купить чего-нибудь на ужин и быть вечером дома. Есть разговор. Мальчики собираются к приятелям – «зубрить», как она выразилась. Наверняка будут играть во что-нибудь за задернутыми шторами.

Фон Поста накрыло неприятное чувство.

* * *

В среду в полдень пошел снег. Рагнхильд Пеккари выглянула из окна гостиной. В воздухе кружились огромные хлопья. Машины ползали, как жуки, на летней резине. «Дворники» бегали как сумасшедшие. Вилла поднялась и прошла в спальню. Внизу скользнула темная тень. Это Бёрье Стрём побежал к подъезду.

На этот раз Рагнхильд не испугалась, когда заплакала в его объятиях.

Ей вспомнился снежный мост. Всего неделю тому назад она хотела взойти на него, чтобы свести счеты с жизнью. И это не трусость заставила Рагнхильд принять такое решение. Трусость заставила отступиться от него, ухватившись за случайные обстоятельства.

У нее была хорошая, нужная работа. Рагнхильд действительно спасала людей – от мук, болезней и смерти. Поэтому и не выдержала, когда вышла на пенсию. Отчаяние обрело в ее душе надежную почву, и Рагнхильд осталась с ним один на один.

«Я была так зла, – вспоминала она, – каждую секунду, если только не спала».

Зла и непримирима – на отца, мать, Хенри и Улле. На Вирпи. На всех врачей, с кем только довелось работать за столько лет. Рагнхильд презирала их всех – за равнодушие к пациентам, непрофессионализм и раздутое самомнение. И за то, что слишком высоко задирали нос перед ними, сестрами.

Что касается отца Паулы, Рагнхильд вспоминала, как не спала ночами, вынашивая планы мести. Представляла себе, как подъезжает на «Скорой» к месту аварии, а Тодде и его новая жена сидят, зажатые, среди пылающих обломков машины. Помощь запоздала. Рагнхильд смотрит в выпученные глаза Тодде, слышит, как трещит в языках пламени раскаленное железо за секунду до взрыва.

Тодде бросил пить. Когда Пауле исполнилось тринадцать лет, товарищ по рафтингу отвел его в клуб анонимных алкоголиков. Однажды Тодде пригласил Рагнхильд на заседание клуба, но та отказалась. Теперь все крутилось вокруг трезвости Тодде, как раньше вокруг его пьянства. Встречи, заметки в блокноте – его «дневник самоанализа».

Спонсор подыскал ему работу, после чего Тодде оставил Рагнхильд. «Познакомился с кем-нибудь в группе», – сразу заподозрила она и оказалась права.

Теперь Паула жила на две семьи, ходила на собрания клуба. «Это ты подтолкнула папу к бутылке, – обвиняла она мать, – не давала ему жить как хочет». В возрасте Паулы люди знают о жизни всё. «Я-то думала, что убираюсь, готовлю, оплачивая счета», – недоумевала в ответ Рагнхильд.

В конце концов дочь переехала к отцу насовсем, и это было вопиющей несправедливостью. Со временем Паула все реже появлялась у Рагнхильд. Коллеги в больнице говорили, что это возрастное. «Она вернется», – утешали они. Но Паула так и не вернулась. Ускользнула из жизни Рагнхильд, замкнулась в своей.

Рагнхильд на расстоянии чувствовала неприязнь дочери и то, как она все время ее осуждает, и пыталась объясниться при каждом удобном случае. «Помнишь, как ты хотела те обои в твоей комнате? Я брала сверхурочные ночные дежурства, и однажды в субботу мы выбрались с тобой в магазин и купили их».

Когда Пауле исполнилось восемнадцать, она уехала в Лулео и больше не звонила. Если же Рагнхильд объявлялась сама, ей все время казалось, что она мешает. Так постепенно связь оборвалась, но втайне Рагнхильд продолжала надеяться, что дочь по ней хоть немного тоскует.

Паула приняла ее запрос в друзья на «Фейсбуке», и Рагнхильд, наконец, увидела фотографии внуков. Тодде с новой женой тоже иногда там появлялись. Рагнхильд ставила лайки – каждый как смертельная инъекция. И недоумевала, как так вышло, что Тодде стал святым, а она – демоном. Решила: «Надо будет как-нибудь поговорить с Паулой».

Теперь Тодде снова приглашал ее на встречи в клуб. «Уж лучше бы ты пил», – написала ему Рагнхильд.

Она устала злиться, снова и снова прокручивать в голове старую песню с привкусом горечи – о тяжелом, отработавшем свое лодочном моторе, который медленно-медленно погружается на дно. Снежный мост все еще ждал ее. В этом решении была непреодолимая сила – сознание того, что Рагнхильд может. Что это у нее есть, что бы ни случилось.

«Мне нет необходимости терпеть все это ни одной лишней секунды», – рассуждала она.

Хлопья за окном кружили, танцевали, как будто старались успеть как можно больше за время короткого полета. Завтра они станут водой. Послезавтра – травой.

Звонок в дверь – это Бёрье. Рагнхильд открыла. Не быть одной еще не означает полное освобождение. Она больше не верила в любовь. Просто в присутствии другого человека боль притупляется. Особенно если не чувствуешь себя достаточно сильной, чтобы жить по своим убеждениям. Пока, во всяком случае.

* * *

Анна-Мария Мелла управлялась на кухне. Рыбу поставила в духовку, кастрюлю с картошкой на плиту. Газеты и другая почта пополнили растущую кипу отложенного на потом.

Анна-Мария разгрузила и снова загрузила посудомоечную машину. Встряхнула пакеты с мусором, чтобы их можно было нести. Пальцы стали липкими.

«Неужели так трудно завязать пакет? – подумала она. – Насколько проще продолжать бросать мусор в кучу, которая может завалиться в любую секунду, и ждать, когда пакет в мусорном ведре сменит кто-нибудь другой? Насколько легче каждый раз переступать через переполненные мусорные мешки возле входной двери, делая вид, что их не существует? И сколько энергии экономит человек, когда ставит пустой пластиковый стаканчик из-под йогурта в холодильник, вместо того чтобы его выбросить? Слишком много вопросов. Неужели нет ни одного исследования на эту тему?»

Анна-Мария набрала номер Томми Рантакюрё, надела наушники, сунула ноги в деревянные сабо и приготовилась выйти под снегопад с липкими пакетами в руках. Томми Рантакюрё молчал, и ей пришлось оставить ему сообщение. Анна-Мария велела Томми сидеть дома до конца недели, но он должен был ответить на ее звонок.

Забыв на время о кухне, она сосредоточилась на завалах обуви в прихожей. Зимние ботинки и сапоги убирать, похоже, рано. На дворе снег. Что за паршивый май в этом году! Завтра по пути на работу Мелла заедет к Томми, так она решила. Позвонит в дверь и выяснит, что случилось.

Когда Анна-Мария попыталась вытащить пылесос, на нее свалилась швабра. В кладовке, как всегда, черт ногу сломит. «Может, не стоит сейчас беспокоить Рантакюрё? – спросила себя она. – В конце концов, я ему не мать. Сколько можно с ним нянчиться?» Он появлялся на работе с явными признаками похмелья, да еще брал больничный, когда уходил в запой. Может, пора перестать потакать ему? С другой стороны, зачем вообще потакать, когда человеку нужна помощь? И не лучше ли будет доверить это дело специалистам?

Анна-Мария взяла телефон и набрала сообщение для Томми:

«Будь добр, позвони. Сейчас же. Я всего лишь хочу знать, как ты».

Йенни спустилась со второго этажа в наушниках – слушала музыку. Анна-Мария прошла за дочерью на кухню.

– Можешь пропылесосить? – спросила она.

Йенни вытащила затычку из одного уха:

– Что?

– Пропылесосить, – повторила Анна-Мария. – Только внизу, в прихожей и на кухне. Я там перебирала обувь, и…

– Но, мама, стоит мне только появиться, как ты тут же нагружаешь работой… Почему бы тебе не обратиться к Густаву или Петеру?

– Ладно, – прошипела Мелла. – Я сама все сделаю.

– Ты никогда не просишь, мама, – продолжала Йенни. – Ты приказываешь. И насаждаешь в семье матриархат. Спасибо.

Она снова развернулась в сторону лестницы.

– Так что? – крикнула ей вслед Мелла. – Мне пылесосить? И как быть с равенством и справедливостью в таком случае?

– Я все сделаю, – ответила Йенни. – Только не сейчас. Почему твои приказы нужно исполнять немедленно? Ты слишком много нервничаешь, мама.

«Мне скоро выходить, – подумала Мелла. – Вот только полью цветы и достану из духовки семейный ужин».

* * *

Ребекка Мартинссон почистила тряпичные коврики свежим снегом, постелила их на только что выскобленный пол и затопила печь, чтобы немного просушить помещение. Когда зазвонил телефон, она подумала, что это журналисты, и решила не отвечать. «Надеюсь, в скором времени они подыщут себе другую тему», – решила Ребекка.

Но это оказался Монс.

– Ты спрашивала насчет специалиста по организованной преступности, – начал он, даже не поздоровавшись. – Она позвонит тебе в течение ближайшего часа со скрытого номера. Ответь, пожалуйста. И она не в восторге от нашей просьбы, скажем так.

– Спасибо, – Ребекка опустилась на край дивана, чтобы не смять аккуратно расставленные подушки. – Только знаешь, меня ведь отстранили от расследования.

– Да-да, наслышан, – рассмеялся Монс. – Ну ничего, этот контакт может пригодиться тебе в дальнейшем.

Они поговорили еще немного. На выходные Монс планировал морскую прогулку под парусом с друзьями. Ребекка сказала, что у них в Кируне ничего не видно на расстоянии вытянутой руки из-за снега.

– Что за чертовщина? – удивился Монс.

По тону его голоса Ребекка поняла, что, если бы не дефицит времени, он непременно приехал бы в Курраваару навестить ее.

Распрощавшись с Монсом, Ребекка подогрела кофе, который еще оставался в турке, и подумала, что неплохо было бы съесть чего-нибудь на ужин. Пролистала сегодняшние газеты, наслаждаясь запахом кофе и чистого дома. Снуррис топал по комнате и никак не хотел успокоиться.

– Что с тобой? – спросила его Ребекка. – А ну, лежать!

Зазвонил телефон – скрытый номер.

– Ребекка, – представилась она, схватила Снурриса за ошейник и уложила насильно.

– Здравствуйте, я Эва Юханссон. Монс просил меня позвонить вам.

– Да, большое спасибо, что вы сделали это. Я прокурор из Кируны, и…

– Монс ввел меня в курс дела, насколько это было возможно. И я читала о вас, и об этих убийствах тоже.

Ребекка услышала, как Эва Юханссон зажгла сигарету и сделала затяжку.

– Итак, чем могу быть вам полезна? В нашем распоряжении полчаса, и больше звонков не будет.

Ребекка рассказала о Брусничном Короле Франсе Меки.

– Ему скоро девяносто, и он женат на русской женщине лет тридцати с небольшим. Мы пропустили ее фотографию через программу распознавания лиц. Возможно, эта женщина замешана в захвате крупного предприятия несколько лет тому назад. Это была громкая история, с целой армией коррумпированных полицейских, прокуроров, судей и чиновников, включая их налоговое ведомство. В том же доме мы столкнулись с двумя громилами и молодой женщиной, которая выглядела, как… ну грудь, ягодицы, накладные ресницы, силиконовые губы… Мы почти уверены, что эти громилы заправляют в автодоме с проститутками. И продают наркотики.

Ребекка рассказала о борзой по кличке Бенгт, которую насмерть загрызли бойцовские собаки.

– То есть они не исчезли после убийства? – спросила Эва.

– Нет.

– В Кируне сейчас дома и улицы переносят на новое место в связи с расширением шахты. Это беспрецедентный случай, а для криминала – лакомый плод, который к тому же висит в легкодоступном месте. Чем, собственно, занимается предприятие Брусничного Короля?

– Ну много чем… Строительство, древесина, стройматериалы, монтирование домов и все такое…

– Организованная преступность часто пускает корни в строительном секторе. По оценкам Национального совета по жилищному строительству, аферы в этой области ежегодно обходятся обществу в суммы от восьмидесяти трех до ста одиннадцати миллиардов шведских крон. Эти деньги могли бы пойти на уход за пожилыми людьми, образование и здравоохранение. И если вы полагаете, что его жена связана с организованной преступностью, то… извините, я хочу всего лишь немного порассуждать.

Эва Юханссон еще раз затянулась сигаретой. Ребекка поднялась поискать табак в ящиках на кухне. Снуррис тут же вскочил на лапы и встал возле двери на лестницу. Заскулил, но Ребекка его проигнорировала.

– Контакты в этой сфере означают доступ к отлаженной сети денежных потоков, – продолжала Эва Юханссон. – Свои люди в банках, подставные компании на Кипре или еще в каком-нибудь налоговом раю. Закрепиться в таком городе, как Кируна, много для них значит. Масса выгодных контрактов, включая крупные и срочные проекты. Вот эта женщина и вышла за местную строительную фирму в лице Брусничного Короля, так что теперь ей не придется начинать с нуля. И наняла двух громил-профессионалов, которые помогают во всем, начиная от личной безопасности и заканчивая уговариванием нужных людей – ключевых фигур в коммунах и на предприятиях-заказчиках. Ну а чтобы не скучать, мальчики могли завести себе девочку. То же касается и Брусничного Короля; здесь все зависит от того, чем он предпочитает скрашивать осень жизни. Почему бы и не собачьими боями, к примеру?

Ребекка отыскала табак, валик для скручивания сигар и бумагу.

– Проституцию и наркотики они, похоже, уже прибрали к рукам, – сказала она. – Кируна – благодатная почва для такого бизнеса. Много приезжих парней, у которых семьи где-то в другом месте. А под Кируной только тоскливый барак, скудная северная природа и очень тяжелая работа.

– Понимаю, – отозвалась Эва Юханссон. – Но альянс с Брусничным Королем указывает именно на строительный сектор. Они хотят грести деньги лопатой и добиваются жирных контрактов, не брезгуя ни взятками, ни угрозами. А потом нанимают неквалифицированную рабочую силу через субподрядчиков – неофициально, разумеется. Сами же контролируют работы. Отсюда – дешевый, некачественный цемент в несущих конструкциях и никаких влагобарьеров. У меня есть сотни примеров. Дом в Спонге на тысячу сто квартир сдали несколько лет тому назад. На момент вселения квартиросъемщиков там не было ни электричества, ни отопления, ни воды.

– Вы шутите!

– Нет, к сожалению. Это тогда в Лидингё был застрелен руководитель проекта. Убийство по контракту. Они наняли киллера, который не имел никакого отношения к жертве и отказался говорить. Поскольку имени заказчика так и не установили, никто не понес наказания за подстрекательство к убийству. Полиция долго занималась этим, но в прессу просочилось совсем чуть-чуть, настолько все оказалось сложно и запутанно. Люди предпочитают видеть в газетах знаменитостей, которые покончили с собой или ждут ребенка от любимого человека.

– Вы работаете в страховой компании или чем вы там занимаетесь? – спросила Ребекка.

– Ммм… ну разными случаями. Если, к примеру, остановилось строительство туннеля или рухнул мост. Страховая сумма двести миллионов, а ответственная фирма обанкротилась, и деньги утекли далеко-далеко. Это именно тот случай, когда заказчик – страховая фирма – обращается к нам. Моя задача – найти виновных и того, кто принимал решения. Кто подписал контракт с подрядчиком и предпочитал не замечать предупреждающих сигналов. Вот к ним-то в конце концов и приходит сотрудник нашей компании и говорит: «У нас имеются доказательства, что вы или ваши люди дали взятку тому-то и тому-то. Мы можем поставить в известность прокурора, но можем и не делать этого. Вы можете запросить у нас доказательства, а можете оставить все как есть. Выбор за вами». Ни один чиновник или политик не захочет оказаться по уши в дерьме. Поэтому обычно все решается полюбовно, без скандалов. И моему клиенту не приходится выплачивать гигантскую страховку.

– Вместо него это сделают налогоплательщики, – сухо заметила Ребекка.

– Да, если это муниципальное или государственное предприятие. Так бывает часто.

Звук – как будто откупорили пластмассовую бутылку с кетчупом – заставил Ребекку обернуться. Снуррис, выгнув спину, сидел у двери. Из-под хвоста растекалась коричневая жижа. Щенок вскочил и, сгорбившись, как собачий Чарли Чаплин, заметался по комнате. Струя поноса брызгала на стены и тряпичные коврики.

– Ах ты… – закричала Ребекка. – Подожди, я сейчас…

– Что случилось? – спросила Эва Юханссон.

– Кажется, у моей собаки диарея. Не исчезайте, пожалуйста, одна минута…

Ребекка схватила Снурриса за ошейник и поволокла по лестнице к входной двери. За щенком тянулся коричневый след.

– Господи, – простонала Ребекка в трубку. – Я только что убралась.

– Года два тому назад мой лабрадор вляпался в кучу человеческого дерьма, – вспомнила Эва Юханссон. – Мы остановились прогуляться и уже возвращались к машине, когда… в общем, дальше не важно. Я как могла вытерла его влажной салфеткой с ароматом лимона. Помогло так себе… И потом ехала с ним в одной машине до дома еще двадцать миль. С тех пор я терпеть не могу влажные салфетки с запахом лимона.

– Но собак все еще терпите?

– Жить без них не могу.

– Почему бы не любить аквариумных рыбок, к примеру…

Ребекка посмотрела в окно на Снурриса, который, все еще в ужасе от произошедшего, продолжал свое чарли-чаплинское маневрирование по свежему снегу.

– Оставляю вас заниматься собакой, – сказала Эва Юханссон. – А если захотите сменить работу, на меня можно выйти через Монса. Он рассказал мне о вас.

– Вот как? – удивилась Ребекка.

– Зарплата выше по сравнению с прокурорской, – продолжала Эва Юханссон. – И вы сможете жить где хотите. Правда, придется много ездить. К тому же, как вы понимаете, наша работа связана с опасностью, так что придется вести себя тихо и не высовываться. Это не то, чем вы можете похвастать, но все поправимо.

– Хорошо, – ответила Ребекка. – Могу я позвонить вам, если…

– Нет, к сожалению, – перебила ее Эва. – Мне бы разобраться со своими делами.

– Вас действительно зовут Эва Юханссон?

Женщина рассмеялась.

– Нет, конечно. Но с Монсом мы старые друзья, и поэтому, как я сказала, если возникнет желание с нами поработать, дайте ему знать. Удачи с собакой. И еще одно…

Она замолчала на несколько секунд, как будто сомневалась.

– Эти люди связаны с тремя, возможно, с четырьмя убийствами. И им хватило бы десяти минут, чтобы исчезнуть. Почему они этого не сделали, как вы думаете?

– Потому что хорошо вложились здесь и им есть что терять, – предположила Ребекка.

– Хм… Здесь есть над чем подумать, но я не люблю ломать голову над чужими расследованиями.

И Эва Юханссон дала отбой. Не попрощавшись, как это обычно делал Монс.

«Наверное, они родственники, – решила про себя Ребекка. – Или учились в одной частной школе. Так или иначе, оба знают, как дать человеку почувствовать себя брошенным».

Но предложение работы ее воодушевило. «Почему бы и нет?» – спросила себя Ребекка.

Потом еще раз вымыла лестницу, бросила в стиральную машину два тряпичных коврика. Вспомнила Кристера.

Раньше Ребекка могла бы запросто позвонить ему и рассказать о Снуррисе. И Кристер, не медля ни минуты, приехал бы и помог ей убраться.

Четверг, 5 мая

Снежное неистовство продолжалось всю ночь и в четверг утром. Машины на летней резине медленно ползли по мокрой дороге в условиях почти нулевой видимости. Это было все равно что ощупью пробираться сквозь густой туман. На ветровых стеклах в направлении снизу вверх нарастала корка инея, хотя «дворники» работали как сумасшедшие.

Снежные заносы стали настоящим бедствием для деревенских жителей. Особенно тех, чьи двери выходили на север или подветренную сторону, где разгрести снег было практически невозможно. В социальных сетях появились фотографии занесенных автомобилей, велосипедов и детских колясок. Даже в новостях прошел сюжет на эту тему.

* * *

Свен-Эрик Стольнаке и Айри Бюлунд смеялись над своей попыткой расчистить от снега будущие картофельные грядки. Поездку в Паркаломболо тоже пришлось отменить. Вместо этого Свен-Эрик позвонил Адриану Фьедеру.

Они познакомились, вместе повздыхали о «прекрасном мае, возвратившемся в наши края». В Паркаломболо тоже мело. Свен-Эрик и Адриан Фьедер вспомнили исторические снежные зимы и жизнь полицейских в то время.

– Мне всегда нравилась Кируна, – признался Фьедер. – Но думаю, что теперь не скоро вернусь в ваш город. Слишком больно видеть, как взрывают твое прошлое.

– Но здесь появилось и много красивого, – неожиданно для себя возразил Свен-Эрик. – Музей искусств и новая ратуша, например, стали только лучше после того, как Блекхорнет перенесли на Луоссу.

Затем он сменил тему и перешел к делу.

– Я помню этот случай, – сказал Фьедер, выслушав его, – потому что много занимался пропажей Раймо Коскелы. Я был молод, амбициозен и очень хотел докопаться до истины. Помню, его бывшая была очень даже ничего… Она считала, что Коскела просто бросил мальчика и уехал пьянствовать с друзьями, а потом вернулся в Финляндию. Он ведь был бродяга – ни кола ни двора, ни постоянной работы. Мотоцикл да татуировки по всему телу – такое тогда встречалось не так часто. Но я читал в газете, что его нашли в морозильнике. Так вы хотите навести ясность в этом деле?

– Да. Пистолет почти наверняка «Камрат-сорок». Его украли у одного военного, а потом подложили на место, сделав всего один выстрел. Пропажа нигде не задокументирована.

– Черт знает что…

– Коскела был в чем-то замешан? У вас есть сведения об этом?

– Если бы я только мог вспомнить…

– Ларре Гран? – подсказал Свен-Эрик.

– Да, кажется, так. Странно все-таки работает человеческий мозг. У меня в голове был темный лес, когда вы спросили. Гран, конечно. Я не особенно углублялся в его историю. Мы ведь расследовали не убийство. Но много лет спустя, году в восемьдесят втором или восемьдесят третьем, мне довелось беседовать с парнем, которого полиция задержала за кражу двухсот килограммов куркумы из «Кокумса».

– Куркумы?

– Чьель-Фредрик Эско. Один из местных, кто решил попытать счастья на юге. Теперь его давно нет в живых. А куркуму дают беговым лошадям, которые от нее якобы быстрее приходят к финишу. Так или иначе, здесь, у нас, Эско работал на Брусничного Короля. И он рассказывал, что вся эта чрезвычайно запутанная история с пропажей Коскелы и не только обошлась Брусничному Королю в кругленькую сумму. «Вся касса «Консума», – так он сказал. Якобы Брусничный Король столько потерял на этом деле.

– Вся касса «Консума»! – прищелкнул языком Стольнаке.

– Да, притом что сам он, конечно, вряд ли имеет представление о бухгалтерии «Консума». Я имею в виду того парня.

Распрощавшись с Фьедером, Свен-Эрик достал папку с материалами дела Раймо Коскелы. Ситуация выглядела час от часу все более безнадежной. Несколько едва наметившихся точек – слишком мало, чтобы, соединив их, можно было бы получить более-менее внятный рисунок.

«Я должен поговорить с Брусничным Королем, – думал Стольнаке. – Что там, интересно, делают эти русские? Они не пустят меня, но можно, по крайней мере, попытаться».

* * *

В четверг, в четыре часа дня, Анна-Мария Мелла пробралась к гаражу. За семь секунд – ровно столько заняло, чтобы добежать обратно до подъезда – она превратилась в снеговика.

– Там ничего не видно, – сказала Анна-Мария Роберту и Йенни. – Подыщите мне какую-нибудь морковку вместо носа.

Роберт и Йенни сидели на кухне, уткнувшись в мобильники, и не отвечали. Перед Йенни стоял пустой стакан – из-под какао, судя по следам на стенках. Йенни любила перехватить что-нибудь сладкое перед ужином, а потом ковырялась в тарелке ложкой, потому что не была голодна. А иногда ее вдруг тянуло на здоровую пищу, и тогда на столе появлялись смузи и на всю квартиру пахло крекерами с цельным зерном.

«Если взрослые ведут себя как дети, это не значит, что обращаться с ними надо как с детьми», – подумала Анна-Мария.

Она стряхнула с себя снег на тряпичном коврике в прихожей и повесила мокрую куртку на специальный крючок над батареей.

– Я позвоню Ребекке и скажу, что не приеду, Даже не представляю, как доехать до Курры в такую погоду. Ребекка должна понять.

Но Йенни и Роберт как будто слились в единое целое и продолжали заниматься своим.

– О чем ты? – вдруг спросил Роберт. – Я отвезу тебя, а потом заберу, без вопросов.

– Конечно же, ты поедешь, мама, – подхватила Йенни. – Я сделаю тебе прическу и макияж. И потом, мы же купили платье!

– Да, платье, – вспомнила Анна-Мария и открыла холодильник в поисках того, из чего можно было бы приготовить ужин. – Но меня там никто не хватится, это точно.

– Я запрещаю тебе быть такой скучной, – строго заметила Йенни. Затем развернула телефон в сторону Анны-Марии и сделала кадр. – Вот так. Это будет фото «до»…

Мелла взглянула на снимок:

– Боже мой! Бездомная кошка, которую какой-то садист прокрутил в стиральной машине…

– Ты поедешь, – уверенно подвел итог Роберт. – Даже если для этого мне придется одалживать у брата снегоход.

Итак, было решено. Анну-Марию так переполняло нежелание этого праздника, что никаким другим чувствам просто не осталось места. «О чем я буду с ними говорить?» – думала она.

* * *

– Ну теперь тебе придется быть милым, – сказала Ребекка Снуррису, когда такси с гостьями медленно въезжало во двор.

Сама она уже была немного не в себе. Выпила всего два бокала пива, но ничего не ела.

Рейс задержали из-за снегопада. Мария Тоб сделала снимок всей компании в Арланде[62] и выложила его в «Инстаграме». Ребекка узнала из «Гугла» имена трех приятельниц Марии и теперь проговаривала их про себя, как будто репетировала предстоящую встречу. Клара, София через f и еще одна София, через ph.

Снуррис, слишком серьезно воспринявший пожелание хозяйки «быть милым», приветствовал гостей так, будто они только что освободили его из собачьего приюта. В конце концов Ребекка была вынуждена взять его за ошейник, чтобы дать Марии и ее приятельницам возможность расплатиться с таксистом и выгрузить багаж.

Во всяком случае, первое знакомство не получилось натянутым, а немного хаоса в таком деле еще никогда не вредило. Так или иначе, трезвости Ребекки как раз хватило на то, чтобы не наброситься на гостей с порога, как Снуррис. Мария быстро поцеловала ее в губы, после чего Ребекка пригласила ее и остальных в дом. Так здорово было встретиться и всем вместе надеяться, что погода не помешает их планам…

Ребекка провела гостей на первый этаж и просила располагаться.

– Как здорово! – воскликнула София через ph.

Большая и шумная, она сразу понравилась Ребекке больше всех. В присутствии таких женщин легко позволить себе расслабиться, потому что инициатива в разговоре все равно передается им.

Ребекке и самой нравились гостевые комнаты. Кухонный буфет пятидесятых годов и другая старая мебель. Только кровати она купила в ИКЕА. Но и их они с Кристером перекрасили в разные цвета – розовый, бирюзовый, желтый, красный, – чтобы было не так скучно. Яркая картинка из детской книжки – так, по замыслу Ребекки, это должно было ощущаться. И все именно так и получилось. Здесь сразу поднималось настроение. И Ребекка перестала, наконец, видеть отца за кухонным столом каждый раз, как только переступала порог этой комнаты.

* * *

Они пошли в баню, которую Ребекка топила всю вторую половину дня. Снуррис улегся в предбаннике у открытого очага. Снаружи в снегу ждали своего часа бутылки с пивом. Ребекка нарезала слегка подкопченную маринованную оленину. Она уже успела забыть о своем решении не пить перед едой.

Они плеснули на каменку и застонали, окутанные клубами первого пара. Выпили и с криками выскочили на снег. Все получалось проще, чем думала Ребекка. София через ph работала управляющей – и управляла, как выяснилось, семейным состоянием.

– Ума не приложу, зачем они отправили меня учиться на юриста, – недоумевала она. – Нашей семье куда нужнее квалифицированный врач, который мог бы ставить диагнозы и прописывать лекарства.

И далее очень смешно изложила историю своего полусумасшедшего рода как по материнской, так и по отцовской линии.

Вторая София оказалась налоговым юристом и специализировалась на международной прибавочной стоимости. Она недавно развелась, и в этой связи тоже было о чем поговорить. Мария передала последние сплетни со старого места работы Ребекки. Клара с мужем собирались строить дом в Оре.

– Хочу, чтобы все было как здесь. – Клара развела руками, как бы охватывая и баню, и дом в широком жесте.

«Вилла в горах в Оре и лачуга в Курравааре», – сравнила про себя Ребекка и выплеснула на каменку полный ковш, заставив Клару и Софию через f переместиться на нижний ярус.

Ее удивляло, что эти богатые женщины с Юрхольмена в разговорах только и делали, что принижали свои семьи и родственников. Вспоминали каких-то сумасшедших предков или нищих прадедушек, родом не из Стокгольма. Или просто переводили беседу на собак. Интересно, зачем они это делали?

– Ну кто хочет добавить жару? – спросила Ребекка и вышла под снегопад.

Босая, шагнула в сугроб и вытащила сразу пять бутылок пива. Так было легче скрыть смущение, перестать наконец чувствовать себя обделенной. В конце концов, они знали, куда ехали. И к кому.

«С другой стороны, – думала Ребекка, – а не пошли бы все они к черту…»

Тут ей стало стыдно. За что она их так, в самом деле? Что сделали ей эти женщины?

– Еще полчаса, – объявила Ребекка, возвращаясь в баню. – Потом закругляемся. Скоро приедет Анна-Мария.

Они еще успели посидеть у огня, а затем, полуодетые, в зимних ботинках на босу ногу, побежали в дом. Мария поскользнулась и упала. Ребекка прикладывала снег к лицу в надежде протрезветь. Она позвонила Сиввингу и предложила попариться. Баня натоплена, и женщин в ней больше нет.

* * *

– Боже, какой снегопад, – воскликнула Анна-Мария в машине на пути в Курраваару. – Что будет, если ты не сможешь меня забрать?

– Какая же ты красивая! – восхитился в ответ Роберт и покосился на жену.

– Следи за дорогой!

– Твои призывы здесь мало чем помогут, – ответил Роберт, но послушно повернулся к дороге и скорчил гримасу, желая тем самым показать, с какими трудом ему это дается.

Анна-Мария посмотрелась в зеркальце на солнцезащитном козырьке. Она и в самом деле стала красавицей. Йенни накрасила и причесала мать, сделала ей маникюр и одолжила вечерние туфли, взяв с Анны-Марии слово вернуть их в лучшем виде. «Даже не вздумай бегать в них по двору. И не позволяй собаке топтаться на них или того хуже…»

Роберт осторожно свернул во двор и остановился у крыльца. Анна-Мария потянулась за золотистым подарочным пакетом на заднем сиденье. Остановилась на полудвижении и вдруг склонилась к плечу Роберта. Он провел рукой по ее волосам – осторожно, чтобы не испортить прически.

– Расслабься. Это же праздник. Будет весело.

– Но я хочу лежать дома под одеялом и смотреть сериал про акушерок в Ист-Энде.

– Иди. Позвони, когда соберешься домой.

Осторожно, чтобы не стереть губную помаду, Анна-Мария поцеловала Роберта, вышла их машины и в два шага преодолела расстояние до входной двери.

Вошла в прихожую. Со второго этажа доносилась музыка и громкие голоса. Залаял Снуррис. Потом дверь открылась, и Мелла услышала Ребекку:

– Анна-Мария, это ты? Поднимайся к нам.

Анна-Мария сняла сапоги и обула вечерние туфли Йенни. Осторожно, держась за перила, поднялась по скользкой от растаявшего снега лестнице с блестящим пакетом в руке. И, переступив порог большой комнаты, замерла от ужаса, какой испытывает случайный прохожий, оказавшийся посреди школьного двора в разгар большой перемены. Ни хозяйка, ни гости не были одеты для званого вечера. Более того, они не были одеты вообще.

Их майки сушились на вешалках над батареей и крючках для одежды над деревенской печкой. На женщинах ничего не было, кроме лифчиков. Точнее, две из них обвязались еще и передниками. Влажные волосы, остатки косметики под глазами.

Когда они представились, Анна-Мария с трудом разобрала их имена. Подготовка к ужину шла полным ходом.

– Я что-то перепутала с дресс-кодом? – пошутила Анна-Мария, но ее никто не расслышал.

– Боже, какая ты красивая! – закричала Ребекка.

– Так это вы похитили у меня Ребекку? – подхватила Мария Тоб. – Она больше не любит меня. Только о вас и говорит.

Мария Тоб улыбалась. Она лгала, это было очевидно. Ребекка никогда не говорила о Мелле с этими женщинами.

– Интересно. И что она обо мне говорит?

– Только хорошее.

Анна-Мария мысленно вздохнула и поставила подарок на посудный столик. Она надеялась, что Ребекка не смахнет случайно эту бутылку, почти такую же дорогую, как и платье.

А Ребекка тем временем висела у Марии на шее и уверяла, что все еще любит ее, даже если совсем чуть-чуть.

– А ты накрасилась, – заметила она, повернувшись к Анне-Марии. – Ты правда ослепительно хороша.

Анну-Марию охватило почти непреодолимое желание погладить Ребекку по щеке. Вот только сколько можно топтаться возле этой женщины?

– Спасибо, – ответила Мелла. – Чем я могу вам помочь?

– Э-э-э… – махнула рукой высокая женщина – София, кажется. – Выпейте лучше пива. Вам придется наверстать упущенное, если хотите за нами поспевать.

– Я могу пить и нарезать одновременно, – улыбнулась Мелла. – Я ведь из Кируны. Только вот боюсь за туфли. Дочь убьет меня, медленно и изощренно, если на них будет хотя бы пятнышко, когда я вернусь домой.

– Сколько лет вашей дочери? – спросила Клара.

Тонкая и прозрачная, как лист бумаги. Анна-Мария заподозрила даже, что Клара принимает амфетамин для подавления аппетита. Она сразу не понравилась Мелле. В ней чувствовалось что-то холодное и скользкое.

– Летом будет двадцать, – ответила на ее вопрос Мелла.

– Двадцать? – Удивленные возгласы со всех сторон. – В каком же возрасте вы ее родили? В двенадцать лет?

Анне-Марии не в первый раз задавали этот вопрос, поэтому ответ на него был готов:

– Папе пришлось идти к королю, чтобы мы смогли пожениться.

– У Анны-Марии пятеро детей, – воскликнула Ребекка. – Пятеро!

Она показала ладонь с растопыренными пальцами. Секундой позже все узнали, что Анна-Мария и Роберт сошлись еще в гимназии.

– Здорово!

– Вот это да!

– Да здравствует любовь!

Анна-Мария почувствовала себя зверем в клетке. Точнее, меленьким ночным зверьком в вечернем платье и туфлях на высоких каблуках.

* * *

Они ели гольца, выловленного в горной реке, и шиитаке с зеленым горошком. Софи взбила бер блан с икрой форели.

– Они хотят переместить весь город, представить только, – сказала Клара Анне-Марии. – Интересно, как это ощущается?

Мелла начала было отвечать, но Клара отвернулась от нее и ввязалась в какую-то другую беседу, после чего Анне-Марии не оставалось ничего другого, кроме как замолчать.

«Говорят, женщины с Венеры, а мужчины с Марса, – подумала Анна-Мария, прислушиваясь к разговорам за столом. – Не знаю, кто придумал эту шутку. Мы с Робертом, во всяком случае, точно с одной планеты».

Остальные за этим столом были, похоже, с какой-то другой. Они ездили не просто в «деревню», а в родовые поместья, унаследованные от предков, где их ждал верный слуга-трактор, высокие сапоги и брезентовые плащи защитного цвета. Заводили троих детей – не двоих и ни в коем случае не пятерых, как Мелла. А если еще и собаку, то непременно терьера или лабрадора. Кофе в зернах предпочитали после микрообжарки. Обедали в ресторанах, где официанты носили длинные накрахмаленные фартуки. Записывали в элитные школы детей, когда еще вынашивали их в утробе. И стены в их домах были увешаны фамильными портретами – холст, масло.

Эти женщины ели исключительно бездрожжевой хлеб на закваске – кроме прозрачной Клары, которая, конечно же, не употребляла глютен. Ходили на лыжах и под парусом, при этом умение ориентироваться по карте или развести огонь в лесу ценилось в их кругу на удивление невысоко.

Анне-Марии вспомнился выпускной бал в Тромсё, где она была с семьей несколько лет тому назад. Одна из кузин Роберта вышла за норвежца и переехала в Тромсё. На вручение аттестатов дети пришли в национальных костюмах – таких красивых, что Анна-Мария чуть не расплакалась от умиления. Но тут Роберт шепнул ей, что такой костюм, с ручной вышивкой и серебряными деталями, стоит от шестидесяти тысяч крон. А ведь есть еще платья для выпускного бала и много других расходов.

Когда один из учеников вышел на сцену в джинсах и футболке, слезы Анны-Марии высохли окончательно. Она подумала о родителях, которые не могут ни купить такие красивые костюмы, ни отправить детей в спортивную секцию, школу верховой езды или летний лагерь. А потом дети этих женщин за столом выйдут в большую жизнь и станут говорить, что им ничто не давалось даром, что они сами кузнецы своего счастья…

Анна-Мария посмотрела на Ребекку и вспомнила, что та представила ее как «коллегу» – не как подругу или старую приятельницу. «Она стыдится меня», – подумала Мелла.

* * *

Между тем подали десерт – домашнее мороженое с морошковым вареньем.

Все женщины старались втянуть Анну-Марию в разговор. Они задавали вопросы о темных зимах. Неужели не страшно так долго не видеть солнца? И так хотели хотя бы раз в жизни, одним глазком увидеть настоящее северное сияние или полярную ночь… А олени? Их ведь можно встретить в Риксгренсене или как?

Стокгольмских подруг Ребекки интересовали комары и январские морозы, и не в последнюю очередь – работа в полиции. У Софии был знакомый полицейский, поэтому она имела некоторое представление обо всем этом.

– Это нужная работа, – сказала Анна-Мария. – Я с гордостью ношу синюю полицейскую форму.

Все, конечно, согласились. Действительно, очень нужная и важная работа. Куда важнее того, чем занимаются они. Анне-Марии сразу расхотелось развивать эту тему. С какой стати напрягаться, в самом деле?

Из опыта работы в полиции Мелла знала, что и за самым роскошным фасадом далеко не всегда все благополучно. Насилие, попытки суицида, наркотики – неужели эти женщины никогда не сталкивались ни с чем подобным? «У них свои заботы, – подумала она. – Они же люди. А я несправедлива по отношению к ним».

Но она уже не имела сил выбраться из этой ямы. Ела быстро, как будто боялась куда-то опоздать. И с горячим, и с десертом расправилась раньше остальных. Все мы родом из детства, что здесь поделаешь?

Ребекка опьянела еще больше, стала шумной и несдержанной. Софии захотелось настойки, и на столе появилась жестяная банка. Ребекка затянула финскую застольную песню, и дамы наперебой стали блистать познаниями в финском. «Ei saa peittää»[63] – эту надпись на батареях видели все.

Анна-Мария не могла смотреть на Ребекку, которая, похоже, хотела казаться пьяней, чем есть, и явно переигрывала. Она готова была спорить, что в банке – обычная водка из «Сюстембулагета».

На столе появились сыры, которые гостьи привезли с собой, и разговор зашел о сырах, винах и французских деревнях. Анна-Мария вышла в туалет, где старалась вести себя так, чтобы ее не было слышно.

– Что будет с погодой? – спросила бледная Клара, когда Мелла вернулась. – Прояснится, как думаешь? Здесь хорошо, но хотелось бы увидеть и горы.

Все открыли «Гугл», и Ребекка прочитала вслух, что погода ожидается переменчивая, но без снега. Это так? Все посмотрели на Анну-Марию так, будто она умела гадать по оленьим внутренностям. Мелла пожала плечами – ни малейшего понятия.

– Как все-таки здесь здóрово, – сказала Клара, которой уже приходилось кататься на лыжах в Риксгренсене. – Я готова платить и дальше, лишь бы Норрланд продолжал жить.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась Анна-Мария.

Это прозвучало жестче, чем она рассчитывала. Разговоры сразу стихли.

– То, что провинция живет, важно для всей Швеции. Включая городских воробушков вроде меня.

«Воробушек, – повторила про себя Анна-Мария. – Вот оно что…»

Клара схватила «Лесную звезду»[64] и налила всем, включая себя.

Ребекка как будто протрезвела на несколько секунд. Анна-Мария, избегая смотреть ей в глаза, в задумчивости качнула свой бокал.

– Я действительно не поняла насчет Норрланда, – громко сказала она. – Норрланд – это шестьдесят процентов территории Швеции. Я предпочитаю все-таки различать Стокгольм, Мальмё и Вестерос. Но если уж говорить о Кируне, то у нас нехватка жилья и совсем нет проблемы безработицы. Шахта принадлежит государству, и прибыль за последние десять лет составила свыше тридцати миллиардов крон. Все это ушло в Стокгольм. Поэтому если кто и должен платить, чтобы мы жили, то точно не вы. Нет, мы рады, что есть работа, я не об этом. Мало того, что нам возвращаются жалкие крохи от того, что от нас уходит, мы же еще вдобавок оказываемся нахлебниками, вот что обидно. То же касается лесов и рек. И совсем не обязательно так и должно быть. В некоторых странах часть налогов с предприятий остается в том регионе, где они находятся. Так что выкачивать деньги, ничего не давая взамен, там не проходит. Правда, Ребекка? Ты же налоговый юрист…

Несколько бесконечно долгих секунд над столом висела тишина, а потом все услышали ответ Ребекки:

– Я не эксперт по международному налоговому праву.

Анна-Мария была так разочарована, что прикрыла глаза и надавила на веки подушечками пальцев. «Ну все, теперь с меня точно хватит», – подумала она.

– Спасибо за ужин. Мне пора, иначе кое-кому придется откапывать меня из-под снега. – Поднялась и пошла к двери.

– Не уходи! – Ребекка, вскочив, опрокинула стул.

Ее поддержали еще несколько слабых голосов:

– Не уходи!

– Останься!

Но Мелла уже рванула с вешалки куртку.

В дверях она обернулась:

– Если б органы власти и все предприятия располагались бы в небольших городах, мы, налогоплательщики, сэкономили бы миллиарды только на аренде, за которую власти платят собственникам недвижимости. Не говоря уже о том, что наша молодежь, получив образование, могла бы вернуться домой и работать здесь. А уж как бы выросла стоимость ваших вилл…

Анна-Мария махнула рукой, развернулась и пошла по лестнице. Ребекка бросилась следом.

– Вернись! – закричала она. – Что, черт возьми, случилось?

Анна-Мария открыла входную дверь и осторожно, чтобы не поскользнуться, стала сходить с крыльца.

– Остановись! Ты не можешь вот так просто взять и уйти! Как ты вообще собираешься добираться до дома?

– Я позвоню Роберту, – ответила Анна-Мария. – Он заберет меня.

Она вытащила телефон, но Ребекка тут же вырвала его из рук Меллы.

– Мы вызовем такси, – сказала она. – За мой счет.

– Прекрати, – зашипела Мелла. – Немедленно верни мне телефон.

Она протянула руку, но Ребекка сунула телефон Анны-Марии в карман.

Мелла вспыхнула от злобы и толкнула Ребекку обеими руками, так что та упала задом в снег. Анна-Мария склонилась над Ребеккой и потянулась к ее карману. Та схватила Меллу за руку и повалила за собой.

– Ну ты… немедленно отдай мой телефон…

Они стали бороться. Ребекка сопротивлялась, как дошколенок, который отказывается надевать комбинезон. Но она была пьяна и неуклюжа. Анна-Мария заломила ей руку за спину.

Дверь открылась, и во двор выбежали остальные женщины с криками: «Прекратите!», «Что вы делаете?» Но Анна-Мария уже взяла что хотела, поднялась и пошла вперед, предоставив гостьям поднимать хозяйку на ноги.

Она обернулась, чтобы убедиться, что Ребекка ее не преследует. Дошла до трассы и позвонила Роберту.

– Можешь забрать меня. Я иду вдоль трассы в сторону Кируны.

– Что? – не понял Роберт. – С какой стати… ты что, не можешь подождать меня в доме?

– Потом объясню. Давай, поднимайся с дивана. И пошевеливайся, у меня мерзнут ноги.

Она дала отбой. Посмотрела на свои ноги в нейлоновых чулках. Обнаружила, что идет по дороге в туфлях Йенни.

– О черт… – выругалась Мелла.

И далее выкрикнула в пространство еще с дюжину отборных финских ругательств. Но густой, как белая вата, снегопад заглушил ее голос.

* * *

– Я должна ей позвонить, – сказала Ребекка.

После борьбы с Анной-Марией в сугробе она промокла насквозь.

Но Мария Тоб взяла у Ребекки телефон.

– Ты не в том состоянии, чтобы разрешать конфликты. И потом, сейчас десять вечера. Подождет до завтра.

– А в нашей семье вообще не принято разрешать конфликты, – рассмеялась София через ph. – Мы их…

Она сложила губы трубочкой и громко выдохнула, как будто хотела сдуть пыль с какого-то предмета.

– Подождет до завтра, – повторила Мария Тоб.

– Или до послезавтра, – с улыбкой подхватила София через ph. – Мы же в Куркиварре! На прошлом званом ужине гости повздорили из-за электрических плит. Какая лучше, La Canche или AGA? Правда, в снегу не боролись.

– Я тоже позвоню ей завтра, – сказала Клара и положила руку на грудь. – Я ведь не имела в виду ничего такого…

– Значит, завтра, – подвела итог Мария Тоб. – А сейчас – танцы!

«Черт с ней, с Меллой, – подумала Ребекка и обнаружила вдруг, что все предметы в комнате стали расползаться, теряя очертания, а некоторые и двоиться. – Все мои отношения летят к черту. Наверное, пора уезжать в Стокгольм…. Или куда-нибудь еще…»

Пока она доставала оставшиеся бутылки из углового шкафа, гостьи подняли стулья на столы и затолкали под стол тряпичные коврики. У Марии Тоб был танцевальный плей-лист, и она поставила телефон на динамики.

Снуррис разлегся на куче тряпичных ковриков под столом, как будто ее устроили специально для него. Ребекка пила прямо из бутылки. Алкоголь, как вата, обволакивал мысли и чувства. Когда ничего другого не остается, можно напиться, и это здорово!

Алкоголь для Ребекки был чем-то вроде теплых объятий. Все субличности, которые только что рыскали внутри нее с выставленными острыми когтями и заточенными лезвиями в лапах, оказались повержены в прах. Или же затаились в темных углах, ткнувшись носами в хвосты.

Только это и позволило Ребекке забыться и танцевать вместе со всеми.

* * *

– Я с самого начала знала, что все полетит к черту, – сказала Анна-Мария Роберту.

Они ехали в машине в город.

– Она всего лишь напилась. – Муж пожал плечами. – Такое случается.

– Ты не мог бы хоть раз встать на мою сторону? – рассердилась Анна-Мария. – Знаешь, кто она? Предательница своего класса.

– Она чувствует себя ущербной, как и ты, – попытался объяснить Роберт.

– Почему «как и я»? – вспыхнула Анна-Мария. – Кто тебе сказал, что я чувствую себя ущербной? Меня взбесило, что они мнят себя выше нас. Это не одно и то же.

Она подалась вперед и смахнула иней с внутренней стороны ветрового стекла. Жаркий ветерок из кондиционера и испарения с ее насквозь промокшего платья превратили салон машины в парную.

– А туфли Йенни! – причитала Анна-Мария. – Они стоят не меньше тысячи долларов. Ребекке следовало написать на пригласительных билетах: «Одежда: удлиненные трусы и бюстгальтер». Для чего я покупала это дорогущее платье? Не помню, чтобы когда-нибудь оказывалась в таком дурацком положении. Но ты же знаешь, как рассуждают эти люди… «Тот, кто умеет обращаться со столовыми приборами, может позволить себе держать нож в зубах». Но что это значит на самом деле? Что высший класс ведет себя как ему заблагорассудится, а мы должны приспосабливаться… У меня косметика на щеках, да? Кажется, не только на щеках, но и под грудью.

Роберт покосился на жену.

– На самом деле ты до чертиков сексуальна.

– Брось. Прекрати болтать… Послушай, куда мы едем? Нам ведь совсем в другую сторону.

– Тише. – Роберт приложил палец к губам и повернул влево на транспортном кольце, оставив за спиной старушку Кируну. – Я хочу показать тебе одну вещь.

– Что? – не поняла Анна-Мария. – Что за вещь? Еще какой-нибудь дом рядом с новой ратушей? Брось, я сказала. Мы не можем посмотреть его в другой раз? Все равно сейчас ничего не видно.

Роберт снова приложил палец к губам, подмигнул и улыбнулся. Еще два раза Анна-Мария пыталась открыть рот, чтобы спросить мужа, куда он едет, и сказать, что ей не нужно никуда, кроме как домой. Но Роберт только шикал на нее и делал загадочные глаза.

Они проехали насквозь поселок Кауппинен, хотя это и было запрещено.

– Помнишь? – спросил он.

– По-моему, ты рехнулся, – ответила Анна-Мария.

Но улыбнулась, потому что оставаться серьезной и дальше было невозможно. Еще бы она не помнила! Ему было восемнадцать, ей шестнадцать. Оба жили с родителями, но у Роберта уже была собственная машина. В следующем году он переехал в свою «однушку» на Гиммермансгатан. А пока они спускались к карьеру возле Пойккияркивеген, парковались где-нибудь, чтобы не было видно с дороги, и занимались сексом.

– Пока мы проезжали Кауппинен, мне обычно удавалось тебя уговорить.

– Ты… – рассмеялась Анна-Мария. – Болтун! Помнишь наш первый раз?

Впервые это случилось светлой летней ночью. Роберт опустил окна, когда они ехали через поселок. А потом сложили сиденья, выпрыгнули из джинсов и набросились друг на друга, как сумасшедшие. Только вот окна закрыть забыли, и это была вина Анны-Марии. Роберт думал об этом, как признавался впоследствии, но перенервничал из-за презерватива, который нужно было надеть. В считаные секунды машина наполнилась комарами. У Роберта потом оказалось не меньше сотни укусов на заднице.

– Даже между ягодицами, – вспоминал он.

Оба прекрасно знали эту историю, поэтому не было необходимости повторять ее с самого начала.

– Помню, как однажды у тетиной собаки завелись глисты, – продолжал Роберт. – Етмандская лайка… Она передвигалась по кухне, не отрывая зад от пола, потому что там чесалось. Вот и я чувствовал себя примерно как эта собака, дня три по крайней мере.

У Анны-Марии на глазах выступили слезы:

– Я все жду, когда эта история перестанет быть такой смешной…

Роберт остановился за гравийным карьером, оставив мотор работать на холостом ходу.

– Ты серьезно? – спросила Анна-Мария. – Разве мы не можем заняться этим дома? Нельзя же до такой степени недооценивать кровать в спальне.

– Ни малейшего шанса, – ответил Роберт, расстегивая страховочные ремни.

Он наклонился к Анне-Марии и осторожно поцеловал в висок и под скулой, как она любила. Потом взял губами мочку ее уха и провел по ней языком. Ущипнул соски через платье. Анна-Мария раздвинула ноги, оторвала зад от сиденья, чтобы поднять платье, и спустила колготки до колен.

– Но как же мы…

Она кивнула на заднее сиденье. Не так-то легко развернуться в машине, переполненной страшно дорогим мусором.

– Тсс… – Роберт прижал палец к губам.

Он знал свою девочку. Сейчас Анна-Мария стала для Роберта самой красивой ученицей первой ступени гимназии, и он не мог поверить своему счастью. Он ласкал ее груди, теплые и тяжелые. Анна-Мария тяжело дышала, ее губы приоткрылись. Она смотрела в его лицо. Роберт хотел видеть ее наслаждение, даже муку. Это было то, от чего он никогда не уставал.

Он запустил руку между ее бедер.

– Ты не сняла трусы?

– Нет, я же купила новые. – Анна-Мария улыбнулась.

Машину заносило снегом. Они были одни в целом мире. Зубы Анны-Марии поблескивали в темноте, как у маленького озлобленного зверька.

Когда Роберт запустил руку в трусы Анны-Марии, она тихо застонала. Дома они привыкли к беззвучному сексу, но здесь он хотел ее слышать. Анна-Мария взмокла. Роберт продолжал ласкать ее рукой, целовать в мягкие губы. Он надеялся, что сегодняшний вечер не оставит памяти в виде синяков или растяжек мышц. Эта скрюченная поза на переднем сиденье вряд ли была бы одобрена Шведским комитетом по охране труда.

Анна-Мария напряглась. Мышцы ног спружинили, когда она издала звук, который был для Роберта лучшей музыкой. Анна-Мария ударила рукой в стекло, и у Роберта запульсировало в пальцах. А потом на глаза навернулись слезы, которые Роберт пытался сморгнуть. Как так получилось, что Анна-Мария выбрала именно его? Почему она оставалась с ним все эти годы, все эти ночи, когда он лежал в постели рядом с ней? Ее лицо, сейчас оно выражало наслаждение, и видеть это мог только он, Роберт.

Анна-Мария расслабилась, как будто собиралась уснуть.

– Ах… – выдохнула она и рассмеялась. – Ты как?

– Похоже, мы получили квитанцию от дождя.

Роберт выскочил из машины и начисто протер стекла. Потом вырулил из укрытия, отвез Анну-Марию домой и посадил в ванну. Отыскался даже флакон пены – весь покрытый пылью, но с содержимым все было в порядке.

– Пожалуй, я еще тебя придержу, – сказала Анна-Мария, погружаясь в ароматную пену.

– Ты – мое счастье, – отозвался Роберт.

Пятница, 6 мая

Около десяти утра Ребекка вышла на кухню. Гостьи встретили ее бурными аплодисментами, но она махнула рукой и опустилась на стул так, что тот затрещал. Мария Тоб поставила перед Ребеккой чашку черного кофе.

– Что, плохо? – сочувственно поинтересовалась София через ph.

Ребекка промычала что-то неопределенное, прежде чем ответить.

– Шея болит. Похоже, я спала в очень необычной позе.

– Шея? – София через ph усмехнулась.

– Шея, – повторила Клара. – Это от неправильной подушки. Тебе нужно купить темпуру.

– Вы черти. – Ребекка сделала обиженное лицо. – Издеваетесь надо мной в моем же доме.

Сиввинг у плиты жарил блины. Белла лежала под столом со своей варежкой. Снуррис смотрел на нее с интересом. Он не мог разлечься под столом, пока там была Белла, что сделало это место вдвойне желанным. Варежку Снуррис тоже хотел, и тоже больше всего на свете. Сиввинг посмотрел на Ребекку и изобразил осуждение.

– Уфф… – выдохнул он. – Хорошо, что бабушка сейчас тебя не видит.

– Они видит, – простонала в ответ Ребекка. – Смотрит с небес и осуждает меня. Чем вы тут занимаетесь? – Последний вопрос был обращен к гостьям.

Похмелье окутало Ребекку, как туман, сквозь который она различала груды бумаг и открытые папки на столе, кухонном диване и полу. Бухгалтерия Пеккари.

– Мы думали помочь тебе с этим, – София через f глотнула кофе. – Вчера ты нам кое-что рассказала. Мы ведь не только на лыжах умеем. А этот снегопад на весь день, так что мы уже начали. Но тут пришел лучший в мире Сиввинг и стал готовить нам завтрак.

– Это больше не мое расследование, – ответила Ребекка. – И как вы только можете работать? Меня мутит от одного вида этих бумажек.

Откуда ни возьмись появилась София через ph и поставила перед Ребеккой бокал с шампанским. Пузырьки-бисеринки с шипением поднимались на поверхность и лопались. На дне лежал более плотный желтоватый слой сока. Рядом с бокалом София через ph положила таблетку.

– Что это?

– Вивал. И шампанское с манговым соком. Хотела приберечь для Риксгренсена, но тебе нужнее.

– Не уверена, – слабо запротестовала Ребекка.

– Да ладно, – успокоила ее София через ph. – Мы же не алкоголики, которые опохмеляются средством для дезинфекции рук в отделении «неотложки». И ты не умираешь, совсем наоборот. Доверься сестре Софии.

Ребекка бросила таблетку в рот и выпила шампанское. София через ph подошла к плите, обняла Сиввинга и поцеловала в щеку.

– Может, поженимся? – предложила она.

– Уфф… – тяжело выдохнул Сиввинг, но шутка ему явно понравилась.

Ребекка уже начинала чувствовать облегчение и с удивлением разглядывала пустой бокал.

– Нашли что-нибудь? – Она кивнула на разложенные бумаги.

– Как сказать, – ответила Мария Тоб. – Поешь блинов и узнаешь.

* * *

В пятницу утром похоронили отца Бёрье Раймо Коскелу. С неба все так же густо летели снежные хлопья – как клочки рваной бумаги с записками от Господа.

Бёрье Стрём и Рагнхильд вошли в церковь. До того они ждали в машине, пока внесут гроб, который привезли в закрытом фургоне ритуальной службы.

«Там могла быть я», – подумала Рагнхильд.

Интересно, приехала бы Паула? И какую жизнь нужно прожить, чтобы на твоих похоронах никто не проронил ни слезинки?

Носильщиков было шестеро – Рагнхильд, Бёрье, Свен-Эрик Стольнаке, Тагген, Ниркин-Юсси и какой-то пакистанец из боксерского клуба. Кладбищенский сторож от души присыпал дорожки гравием, чтобы никто не поскользнулся.

Женщина-пастор встретила гостей при входе в церковь. Носильщики сели. Розы, которые они должны были бросить в могилу, уже ждали на скамьях. Рагнхильд положила свою на колени.

Она хорошо говорила – пастор, похожая на двенадцатилетнюю девочку. Оживить в словах человека, исчезнувшего в 1962 году, все равно что сварить суп из гвоздя. Но пастор сделала упор на то, что значил Раймо Коскела в жизни Бёрье Стрёма. Он и вправду сопровождал Бёрье всюду, как живой, в татуировках на теле, но и глубже, в душé. Потом, конечно, плавный переход к Отцу нашему Небесному, который с нами и здесь, и в вечной жизни.

Но в целом неплохо. Прах к праху. Интересно, что эта девочка сказала бы о Рагнхильд? Что та была замечательной медсестрой? Хорошо заботилась о пациентах и уважала их?

Рагнхильд разглядывала картину на алтаре работы принца Евгения[65]. Сёрмландский пейзаж с лиственным лесом, каких не найдешь в Норрботтене, – шведский образ вечного лета. «Даже рай мы должны представлять себе не иначе как в виде богатого уголка Средней Швеции», – подумала Рагнхильд.

Когда эту церковь только построили в начале ХХ века, пастор жаловался, что у них нет креста. В конце концов скульптору Кристиану Эрикссону поручили изготовить статуэтку с крестом, которую и разместили на алтаре. Эрикссон изобразил перед крестом коленопреклоненного саама со сложенными на груди руками, и такой вариант не устроил церковное начальство. Статуэтку переделывали несколько раз.

Саам все ниже и ниже склонялся перед крестом – так это понимала Рагнхильд. Разумеется, крест в последнюю очередь интересовал как церковное начальство, так и несчастного скульптора. Они прекрасно обошлись бы и без страдающего Бога, распятого за наши грехи. Но этот Бог вселял в простолюдинов надежду на лучшее и тем самым помогал держать их в узде. Для этого он и был нужен.

Нет, гулкие церковные своды с висящим в воздухе слабым запахом пыли никогда не привлекали Рагнхильд. Она не понимала тех, кто при виде всего этого якобы обретал в душе мир. Ее стихией был лес. Лес и горы.

И стоило ей только подумать об этом, как сверху опустился микроскопический паучок. «Откуда ты взялся? – спросила Рагнхильд, когда он сел на ее руку. – Как ты вообще здесь живешь?»

«Бог – это паук, – подумала она. – Не лев. Он сплетает тайную сеть добра и крепит ее к болевым точкам жизни». В этот момент Рагнхильд решила, что обязательно поговорит с Ребеккой. Расскажет ей о Вирпи. И тут же почувствовала то, что, наверное, могла бы назвать миром в душе.

«Мы все умрем, – подумала Рагнхильд. – Вся эта планета не более чем мыльный пузырь боли и страха». Паучок, как маленькая ракета, пробежал по ее руке. Рагнхильд коснулась спинки впереди стоящего кресла, чтобы он смог перескочить туда.

Когда они запели псалом и подошли к гробу, чтобы возложить розы и попрощаться, с церковной скамьи поднялась совсем другая Рагнхильд, не та, что садилась. Осторожно, чтобы не расплескать свои чувства, приблизилась она к гробу. «Не уходи, – просила Рагнхильд Господа. – Побудь еще немного».

Бёрье хотел взять ее за руку, когда они возвращались на места, и Рагнхильд позволила ему сделать это. Органист играл псалом «Славна Земля», а Рагнхильд блаженствовала в море душевного покоя – в чистой, природной воде, пусть даже не совсем прозрачной.

«Вечная жизнь – не тема Ветхого Завета», – подумала Рагнхильд. И тут в голову ей пришли слова Исайи: «Всякая плоть – трава, и вся красота ее – как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет»[66].

Вот Рагнхильд сидит на церковной скамье, и она – трава. А другая трава, уже засохшая, лежит в гробу. И Бёрье, может быть, вернется в Эльвсбю после похорон, но сейчас он держит ее руку. Есть глубины, на которых величайший смысл и абсолютная бессмыслица – одно и то же.

Они с Бёрье вышли из церкви, держась за руки. Рагнхильд открыла багажник. Вилла завиляла хвостом. Рагнхильд дала ей лакомство и надела поводок.

– Хорошая девочка, – сказал Бёрье, когда Вилла выпрыгнула из машины.

– Она толковая. – Рагнхильд кивнула. – И уже начинает нам доверять.

– Так ты наша девочка? – Бёрье наклонился к собаке.

– Наша. – Рагнхильд улыбнулась ему.

В этот момент зазвонил церковный колокол, и Ниркин-Юсси подкатил кресло с Сису-Сикке. Их такси уже ожидало в стороне. Айри Бюлунд привстала на носки и обняла Бёрье, который и в этот момент не выпустил руки Рагнхильд. Все это видели. Никто ничего не сказал, и это было здорово.

Свен-Эрик пригласил Бёрье и Рагнхильд в гости, помочь заодно с расчисткой земли под картофель. «Как будто мы пожилая пара», – подумала Рагнхильд. И надо бы возмутиться, но ее рука так уютно лежала в ладони Бёрье… Похоже, дух противоречия взял длительный отпуск.

– Вы, конечно, останетесь на кофе? – сказал Бёрье, прежде чем все разошлись по машинам.

И Свен-Эрик, и Айри приняли приглашение с благодарностью.

– Ну как тебе? – спросила Рагнхильд, когда они в машине ехали к приходскому дому на кофе.

– Хорошо, что пришло так много людей, – ответил Бёрье. – И каков Ниркин-Юсси! Нес гроб наравне с остальными. Неплохо на девятом десятке.

Снег лип к ветровому стеклу, и Рагнхильд включила «дворники».

– Какой была бы моя жизнь, если б он не пропал? – рассуждал Бёрье. – Боксером я точно не стал бы. Смерть – это конец для одного. Для остальных открывается новая глава.

Сентябрь 1972 года

«И, возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени»[67].

Промоутер Бен О’Шонесси, вопреки прозвищу Биг Бен, – человек невидный. На его рубашке пятна пота, спущенные с плеч подтяжки болтаются. На брюках пузырями вздулись «коленки». Хотя он до сих пор красит волосы – точнее, то немногое, что от них осталось.

Биг Бен демонстративно запрокидывает голову, когда Бёрье входит в гостиничный номер. Смотрит на него так, будто стоит под маяком.

– Возьми лестницу, только так ты и сможешь приветствовать звезду, – провозглашает О’Шонесси, обращаясь к собравшейся в номере публике – нескольким мужчинам в костюмах и симпатичным женщинам в мини-юбках.

Они пьют виски и смеются от души. Поднимаются как по команде. Мистер О’Шонесси предлагает кубинские сигары, и Бёрье вспоминает шутку, которую услышал на вчерашнем банкете и теперь пытается повторить на плохом английском, выдавая за свою:

– Нет, спасибо. Вчера я достаточно хватил кубинского.

Мужчины в костюмах смеются. Биг Бен ударяет Бёрье кулаком в спину:

– Смешно, – провозглашает он и тычет в него большим пальцем. – Люблю веселых парней. Особенно если они дерутся как гризли и получают золото на Олимпийских играх.

И раз уже речь зашла о размерах: Бёрье и раньше приходилось видеть гостиничные номера, но чтоб такой… Площадью с хорошую трехкомнатную квартиру. На полах ковры, мебель из черного полированного дерева и латуни. Шторы из тяжелого, плотного материала, и все это в клубах густого табачного дыма.

Бёрье пожимает руки мужчинам в костюмах – продюсеру из Майами, председателю спонсорской группы, имени которого не успевает расслышать, его ассистенту, представителю Всемирной боксерской ассоциации, который прибыл в Мюнхен специально поприветствовать победителя, какому-то адвокату. Женщины представляются по именам, кивают Бёрье.

Биг Бена можно назвать прохиндеем, но он – один из самых влиятельных боксерских промоутеров в Штатах. Среди его подопечных – обладатели мировых чемпионских титулов в легком, полусреднем и среднем весах. Он хочет заполучить супертяжелый, но и полутяжелый пока не плохо. Совсем неплохо.

– Кроме того… – О’Шонесси выдыхает облако дыма. Дамы ушли, мужчины беседуют на диване. – Ты еще молод. Успеешь набрать мышечную массу. Я сделаю тебя чемпионом в тяжелом весе. Сейчас им нужен белый парень.

Белому американцу нужен белый чемпион в тяжелом весе. Биг Бен О’Шонесси озлобленно посасывает сигару и называет Мухаммеда Али паяцем и «глиняным голубем»[68]. Время «глиняных голубей» ушло, полагает он. После поражения от Фрейзера Али разъезжает по миру и дает представления. Это то, что ему подходит, – прыгать и вертеть задом. Чертов мусульманин. А Фрейзер… Мистер О’Шонесси пожимает плечами. Похоже, этот чемпионат порядком его вымотал.

Мухаммед Али отказался от своего настоящего имени – Кассиус Клей, посчитав его рабским. Бёрье вспомнил мать, которая, как и многие в Турнедалене, перевела свое имя на шведский, потому что финское казалось ей менее достойным. Те, кто говорил по-фински, считались людьми второго сорта. С начала двадцатого века и вплоть до Второй мировой войны шансы «ланталайнен»[69] получить хорошую работу на шахте были минимальны. Такие места берегли для «природных шведов».

Бёрье и его мать – Стрёмы. Между тем как родственники по матери носили другую фамилию – Нива, что по-фински означало то же, что и Стрём по-шведски – «шторм». Бёрье слышал, что шведские власти давали саамам новые фамилии, которые могли быть связаны, к примеру, и с физическими особенностями. Если, скажем, человек был слепой, то он мог получить фамилию Блинд, что по-шведски значит «слепой». Вот что имел в виду Мухаммед Али, когда говорил о «рабском имени», которое действительно можно возненавидеть.

Бёрье подумал о том, что этот «фигляр» и «глиняный голубь» тоже начинал в любительском боксе, как и Фрейзер, и Форман. Иначе О’Шонесси вряд ли прилетел бы из Нью-Йорка в Мюнхен.

Биг Бен просил Бёрье не говорить о контракте его супруге. Это слишком рискованно, уж очень выгодные условия для боксера. Женат ли Бёрье? Ах, значит, пока нет… А вот Биг Бен знает, каково это. Она у него пятая. Говорят, дороже жены может быть только бывшая жена. Но что поделаешь, если у нее задница, как плод райского дерева? Мужчины в костюмах дружно заухмылялись.

– Как же мои тренеры? – Ручка зависла над бумагой. – Что будет с ними?

– Ну им-то точно ничего не угрожает, – успокоил его мистер О’Шонесси.

И напомнил, что работает в профессиональном боксе – собственный спортзал, свои тренеры…

– И потом, – О’Шонесси любовно разглядывал свою сигару, – фруктового печенья у меня не в избытке.

Бёрье Стрёму не нужно было особенно напрягаться, чтобы понять, что со стокгольмскими тренерами вопрос согласован. Все обговорено за его спиной, о чем тут думать?

И Бёрье подписал. Собственно, он и явился сюда за этим. Это было похоже на сон. Внезапно Бёрье настигло осознание того, что ему даже некому позвонить. Мать вряд ли за него порадуется, а Сису-Сикке и Ниркин-Юсси будут разочарованы, что Бёрье уходит от них в профессионалы как раз когда ему улыбнулась удача.

– Приоденьте-ка парня, – обратился Биг Бен к одной из симпатичных женщин. – И непременно золотые часы. Если ты не женат, нужно стараться произвести впечатление на дам или как? Ты ведь не хочешь быть таким, как я? Действуй, парень, вечером празднуем.

* * *

Возвращаясь домой, Айри и Свен-Эрик горланили в машине один из псалмов с похоронной церемонии.

– «Врата узкими именуются, и путь именуется узким. Вся благодать Господня поставлена в избрании твоем…»

У Свемпы все еще был приятный голос. Стоило ему подхватить, и Айри, восхищенно улыбаясь, скашивала глаза. Зато она лучше запоминала слова.

В этот момент Свена-Эрика осенило, и это было похоже на обрушение снега с крыши. Он замолчал.

– Что такое? – спросила Айри, как будто хотела разглядеть, что скрывается за снежной стеной. – Олень?

Хорошо, что Свен-Эрик ехал медленно и осторожно.

– Нет, – ответил он. – Просто подумалась одна вещь.

– Что за вещь?

– Как-нибудь расскажу. Сейчас отвезу тебя домой и вернусь в город.

– Хорошо, только будь осторожен.

Свемпа погрузился в молчание, и Айри позволила ему это. Спросила только, можно ли включить местное радио, и он кивнул.

Выпустив Айри из машины, он дождался, пока она войдет в дом, – при такой погоде замки могли замерзнуть. Потом развернул машину и поехал в Кируну.

«Все хорошо, – подумала Айри. – Именно такой он мне и нужен».

* * *

Спустя час Свен-Эрик стоял под дверью дома престарелых в Бриттсоммерсгордене. Взял щетку, прислоненную к дверному косяку, и тщательно обмел снег с ботинок и брюк, мурлыча под нос «Врата узкими именуются…» и настраивая себя на предстоящий разговор. Сама тема узких врат, куда нужно протиснуться, мобилизовала мысли. Стольнаке потоптался на пороге, сбивая снег с подошв, и вошел.

Сису-Сикке и Ниркин-Юсси только пообедали. Они спросили Свена-Эрика, не хочет ли тот кофе. Оба вели себя настороженно, как будто чувствовали, что Стольнаке приехал не просто так. Но торопиться было некуда. Они поговорили о снегопаде, похоронах и Бёрье, который, похоже, сошелся с Рагнхильд Пеккари.

– Послушайте, – сказал, наконец, Свен-Эрик и пригладил усы, – мне тут в голову пришла одна мысль…

Ниркин-Юсси кивнул. Сису-Сикке вытаращил глаза – и напомнил Стольнаке взбесившуюся лошадь, вдруг оказавшуюся перед огненной преградой.

* * *

– Полтора года назад головное предприятие Пеккари «Бергсек-АВ» произвело эмиссию акций и заполучило нового владельца, – начала Мария Тоб. – Что-то похоже на иностранную инвестиционную компанию, MOGT Capital Group. В Сети о них ничего, кроме невнятных намеков на какой-то global glowth[70], и ни слова ни в финансовых журналах, ни на более-менее серьезных экономических форумах.

Сиввинг у мойки мыл посуду после завтрака. Гостьи, кроме Марии Тоб, были заняты сбором вещей. Погодные сводки обещали прекращение снегопада. Можно было переправляться в Риксгренсен.

София через ph поставила телефон на динамики и заказала вертолет.

– Продолжай. – Ребекка посмотрела на Марию Тоб и присыпала третий блин корицей и сахарной пудрой.

– Еще месяц спустя компания оформила возвратный лизинг[71] и продала практически все оборудование другой иностранной компании, которая, в свою очередь, тоже произвела лизинг. Доходы от продажи оборудования и новой эмиссии акций инвестировали в некий горнодобывающий проект в Уганде, о котором тоже почти ничего нет в Сети. Прибыль за первый квартал этого года была на восемьдесят процентов ниже, чем за предыдущий.

Ребекка глубоко вдохнула и громко выдохнула.

– Ну теперь ты точно похожа на бабушку, – заметил Сиввинг. – Та так же вздыхала. Кстати, у тебя сегодня техосмотр, не забывай об этом.

– Боже… – Ребекка закатила глаза к потолку. – Сегодня как раз тот день, когда я не могу сесть за руль. Такие вещи нужно согласовывать со мной заранее, тебе не кажется?

– Дело кончится запретом на вождение, – предупредил Сиввинг. – Я договорился с Кристером. Он заедет и отвезет тебя.

Мария намекающе подмигнула Ребекке.

– Ну нет… – выдохнула Ребекка. – Это катастрофа.

– Вовсе нет, – возразила Мария. – Просто сделай это. Будет здорово, если вы снова начнете общаться как раньше… В общем, компания Пеккари купила здесь, в Кируне, двух важнейших игроков горнодобывающей отрасли – бурильную компанию и предприятие, которое занимается прокатом туннелей, сносом и демонтажем зданий. По какой стоимости, сказать не могу. Но я проверила странички бывших руководителей в «Фейсбуке». Ни один из них не остался работать на прежнем месте в качестве наемного сотрудника.

Ребекка записала в свой телефон названия обеих компаний и фамилии руководителей.

– Квалифицированные специалисты обычно остаются работать, по крайней мере на переходный период, но они ушли сразу, – продолжала Мария Тоб. – Более того, переехали из Кируны. Можно только догадываться о причине, но если тебя вынудили продать предприятие, ты делаешь ноги, логично?

– А потом прибыль резко падает, и новый владелец бежит от шведской системы налогообложения, – подхватила Ребекка. – И покупает новые предприятия, принуждая бывших руководителей к бегству.

– Три года назад «Бергсек» был семейной фирмой и инвестировал прибыль в развитие производства, – продолжала Мария Тоб. – Но потом они явно сменили стиль.

– Инвестировать деньги на сторону и уходить от ответственности. – Ребекка кивнула. – И, главное, с юридической точки зрения все чисто. Здесь нечего расследовать.

– Перед новой эмиссией у «Бергсека» были проблемы. Ликвидность опустилась ниже некуда. И еще две вещи… Эй!

Снуррис запрыгнул на кухонный диван и пристроился рядом с Марией Тоб. Белла предупреждающе зарычала. Она все еще беспокоилась за свою варежку.

– Спрыгни немедленно! – строго сказала Ребекка. – Я не позволю собаке сидеть за обеденным столом.

– Пусть сидит, – разрешила Мария Тоб. – Приезжай ко мне в Стокгольм, Снуррис, сходим в ресторан, накормлю тебя салатом с креветками.

Снуррис зарылся носом в ее рукав, стараясь не встречаться с хозяйкой взглядом.

– Сдаюсь. – Ребекка выставила перед собой ладони. – Так что там за две вещи?

– Первая – покупка еще одного предприятия, небольшой типографии. Зачем она им? И еще одно, что может заинтересовать тебя. Компания Пеккари владеет белым автодомом, в точности таким, как…

– Вот! – воскликнула Ребекка так громко, что Снуррис тут же спрыгнул на пол. – Именно на таком и разъезжали громилы с секс-работницами… белый автодом!

– Якобы дизель, но я не вижу ни одной квитанции на дизельное топливо.

– Это черт знает что, – выругалась Ребекка. – Зачем же они использовали эту машину? И где она сейчас?.. – Откинулась на спинку стула. – Это больше не мое расследование. Наверное, я должна передать эти сведения фон Посту. Хотя, он, конечно, не станет в это вмешиваться. И потом, даже если это тот самый автодом… они ведь могут сказать, что кому-то его одолжили и понятия не имели, что он используется незаконно. Думаю, мне больше нечего делать в этом городе. Устала надрываться впустую.

Мария Тоб покосилась на Сиввинга, который начал вытирать тарелки и бокалы и ставить их в шкаф.

– Пойдем выйдем, – шепнула она Ребекке. – Заодно покурим.

* * *

Они стояли на крыльце и смотрели на снегопад, теперь уже не такой густой, как раньше.

– Разве ты куришь? – Ребекка достала пачку сигарет и неуверенно протянула Марии Тоб.

Та только отмахнулась.

– Я ухожу из «Мейер и Дитцингер», – сказала она. – Мы… – Мария кивнула в сторону дома, имея в виду находившихся там Клару и двух Софий, через f и через ph. – Мы открываем свое адвокатское бюро.

– Ты шутишь?

– Брат Софии через ph богат, как тролль. Он поддержит нас первое время. Офис на Коммендёрсгатан.

– Ой, здорово! Ты уже рассказала…

– Нет, боже упаси… И ты не смей проговориться об этом Монсу. Он тут же убьет меня. Минуту спустя после подачи заявления я буду стоять на ушах под его дверью. Хочешь с нами?

– Но… в качестве наемного адвоката?

– В качестве совладельца. Ты ведь не думаешь, что мы сегодня просматривали эти коробки ради собственного удовольствия? Мы хотели тебя подцепить, понимаешь?

– И по ошибке подцепили Карла фон Поста. – Ребекка невесело улыбнулась.

– Ах, – Мария снова отмахнулась, – оставь, пожалуйста. Что скажешь? Монс переживет, так или иначе. Можешь спать с ним и дальше. И приезжать сюда на выходные, если хочешь. Или вообще работать отсюда, у нас гибкий график.

Ребекка затянулась сигаретой. Так вот почему Мария Тоб перестала уговаривать ее вернуться в «Мейер и Дитцингер»… И сюда они заехали, похоже, специально за этим.

– Ты им нравишься, – продолжала Мария Тоб. – И все знают, что по части налогового права тебе нет равных.

– Как давно вы это планируете?

Мария Тоб пожала плечами.

– Разговоры ведутся вот уже с год, наверное. Но ты ведь знаешь, как это бывает. Все работают, так что ни на что другое не остается сил.

– Но теперь ты совладелец, должна зарабатывать…

– Да, но это ничего не меняет. Так что скажешь?

Ребекка затушила сигарету о толстую снежную змею на перилах крыльца.

– Я подумаю, – ответила она. – Не хочу и дальше оставаться в прокуратуре. Это не то, на что я рассчитывала с самого начала. Просто некуда было податься после психиатрической лечебницы.

– Подумай как следует, дорогая, – сказала Мария Тоб и сложила ладони в умоляющем жесте. – И еще одно… Только не сердись, пожалуйста.

– Боишься, что я буду бороться с тобой в снегу?

– Да.

Обе рассмеялись.

– Я твой друг, – серьезно продолжала Мария. – И желаю тебе добра. Я хочу, чтобы ты поговорила с кем-нибудь на эту тему.

Ребекка почувствовала, как внутри у нее все сжалось, и направила все усилия на то, чтобы хотя бы внешне выглядит расслабленной.

– Тяжело быть моим другом, ты это имела в виду? – спросила она.

Ребекка хотела, чтобы это прозвучало как шутка, но получилось иначе.

– Ах, Ребекка, я не о том. Разве в таком случае я умоляла бы тебя к нам присоединиться? Вспомни, как весело было вместе…

«Нет, – мысленно ответила Ребекка. – Ничего такого я не помню. У меня в голове съемочная группа, которая монтирует только худшие моменты моей жизни, а потом прокручивает этот фильм снова и снова. Даже то, что случилось в детстве».

– Ты слишком замкнулась в себе. Меня это беспокоит.

– Прости, – ответила Ребекка. – Но я не хочу, чтобы ты беспокоилась за меня.

Держать на расстоянии – только так. И хватит серьезных разговоров. Насколько ужасно быть тем, о ком слишком много беспокоятся!

– Ну хорошо. – Мария печально улыбнулась. – Спасибо за прекрасный вечер и завтрак. Успеем ли мы сорваться с места, прежде чем София обручится с Сиввингом?

– Вот когда мы увидим настоящую борьбу в снегу, – рассмеялась Ребекка.

* * *

– Я имею в виду дом, куда Раймо Коскела отвез Бёрье, – пояснил Свен-Эрик, чувствуя, как горячий кофе растекается в желудке.

Они пили по третьей чашке. Перед Сису-Сикке стояла чашка с крышкой и соломинкой, но он так и не притронулся к кофе. Пачка печений «Мария» так и осталась невскрытой.

– Ведь Раймо ехал на мотоцикле, – продолжал Стольнаке. – Бёрье сидел сзади. А вечером, когда пропал Раймо, приехал автомобиль. Бёрье слышал звук мотора, который стих, когда Раймо увезли.

– Так как будто, – подтвердил Ниркин-Юсси.

– Только вот ведь какая штука. – Свен-Эрик пригладил усы. – Женщина, которая сдала ему дом, – родственница Сикке, – поставила шлагбаум на лесной дороге. Так сказала…

Свен-Эрик достал телефон из кармана и открыл текст, который переслала ему Ребекка. Господь да благословит эту девушку за основательность и сообразительность.

– …Мерви Юханссон, с которой Ребекка разговаривала, когда мы ездили в Кируну.

Ниркин-Юсси мешал кофе. Ложка звенела о фарфор, словно тикали маленькие часики. Так бьется сердце перепуганного зверька.

– Шлагбаум можно объехать на мотоцикле, но не на машине. Нужен ключ, чтобы его отпереть. У тебя был ключ, Сикке?

Тот замотал головой.

– Но ты же знал, где она жила… – Свен-Эрик заглянул в телефон. – Ольга Пало, невестка твоей тети, это она сдала дом Раймо Коскеле.

Сису-Сикке схватил Ниркина-Юсси за руку.

– Хочешь, чтобы я рассказал? – спросил Ниркин-Юсси.

Сису-Сикке снова замотал головой.

Некоторое время все сидели молча. Свен-Эрик ждал. Спешка редко когда приводит к добру. Иногда нужно сделать паузу.

Потом Сису-Сикке заволновался:

– Д… до… ддо….

Ниркин-Юсси взял доску с буквами и палочкой-указкой, и Сису-Сикке стал медленно набирать сообщение:

«Брусничный Король спросил, куда Раймо поехал с парнем. Я сказал, Раймо снимает дом у Ольги из Курккио. Он спросил, где она живет. Потом Раймо пропал. Через неделю Король захотел осмотреть шкафчик Раймо в клубе. Не нашел так ничего особенного. Сказал, чтобы я сообщил, если узнаю что-нибудь о Раймо. Но я чувствовал, что он лжет, что Раймо мы больше никогда не увидим. Потом подумал, что это все мои фантазии. Но я знал».

– И мы ни о чем не спрашивали… – Ниркин-Юсси выглядел изумленным. – Брусничный Король владел помещением, в котором располагался клуб. Он и сейчас им владеет, но тогда ему принадлежала бóльшая часть спортивного инвентаря. Парни из клуба работали на него, это все знали. Но мы старались делать свое дело и ни во что не вмешиваться… – Пауза. – И вот теперь я сижу и ищу всему этому хоть какое-нибудь оправдание.

Указка Сису-Сикке снова запрыгала по доске:

«Я виноват. Никогда не рассказывал Юсси, о чем спрашивал Король».

– У меня ведь и своя голова на плечах есть, – возразил ему Ниркин-Юсси. – И про деньги тоже разговоры были.

– Что за разговоры? – спросил Свен-Эрик.

– Раймо не пресмыкался перед Королем, это точно. Хотя и работал на него. Столярничал, и не только. Король знал, что может на него положиться, и доверял Раймо собирать деньги. Многие были должны Королю – за спиртное, наркотики, проституток, краденые вещи… ну мало ли какие услуги. Вот Раймо и ездил от одного должника к другому, собирая деньги в полиэтиленовый пакет.

– И?..

– …Двое парней из клуба. За день до исчезновения Раймо они появились в клубе со ссадинами на костяшках пальцев. Никто ничего не объяснял, ни о чем не спрашивал. У нас было не принято много говорить… Будто бы пропало много денег. Выручка с продажи автомобиля класса «люкс» в Германию. Парня, который перегонял автомобиль, допросили с пристрастием. Но сумку с туалетной бумагой и без наличных денег и в самом деле передал, похоже, не он.

– И после этого Франс Меки интересовался, где Раймо? – спросил Свен-Эрик. – И осматривал шкаф Раймо после того как тот пропал, а потом снова о нем спрашивал? И потом поползли слухи, что Раймо был замешан в истории с фальшивыми деньгами и застрелен советской мафией?

– Да, – выдохнул Ниркин-Юсси.

– То есть похоже на то, будто Брусничный Король искал в шкафчике Раймо пакет с деньгами.

– Да.

– Он же распустил слухи насчет советской мафии, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Да.

– То есть это Франс Меки застрелил Раймо Коскелу. Остров, где нашли Раймо, меньше чем в километре от дома, где они были с Бёрье. И Франс Меки был знаком с Хенри Пеккари.

– Но мы-то ничего этого не знали, – воскликнул Ниркин-Юсси. – Раймо Коскела пропал, не более того. Он мог уехать, скрыться. Мы ведь с ним не были приятелями. Боксировали в одном клубе, и только.

– Ольга Пало давно умерла, – сказал Свен-Эрик. – Теперь уже не удастся выяснить, давала ли она им ключи от шлагбаума.

– Они могли взять их сами, – предположил Ниркин-Юсси. – В то время у нас было не принято запираться, пусть даже на ночь. Было поздно, и Ольга вполне могла спать.

– Спасибо за честность. – Свен-Эрик поднялся со стула.

– Теперь ты расскажешь обо всем Бёрье? – спросил Ниркин-Юсси.

– По-видимому, я должен буду это сделать.

– Сможет ли он простить нас?

Свен-Эрик вспомнил, как был зол на Анну-Марию после стрельбы в Регле.

– Мы старые люди, – ответил он, – а время летит так быстро…

* * *

Ниркин-Юсси взял в ладони правую руку Сису-Сикке. Бёрье Стрём смотрел на них с газетных вырезок на стенах.

– Мы думали о нем, так или иначе, – сказал Ниркин-Юсси. – Он был звездой мирового уровня. Если б мы пошли в полицию, чем бы это кончилось? Нас вышвырнули бы из клуба, только и всего. И кто тогда позаботился бы о Бёрье? Что нам было делать?

– Пр… пр… – согласно кивал Сису-Сикке.

* * *

Кристер прислал эсэмэску сразу после обеда. Гостьи к тому времени уехали. Сиввинг и Белла ушли домой. Ребекка успела вернуться после долгой прогулки со Снуррисом и теперь лежала на кухонном диване с телефоном.

«Привет! – написал Кристер. – Сиввинг сказал, что у тебя сегодня техосмотр, но ты не в состоянии сесть за руль после вчерашнего. Мне заехать и отвезти тебя?»

«Это было бы… – она перебрала несколько вариантов, прежде чем остановиться на подходящем, – …мило с твоей стороны».

Набрала и испугалась – с каких пор она стала выражаться, как Мария Тоб и ее приятельницы?

Попробовала еще несколько вариантов, остановилась на «здóрово».

«Договорились, – ответил Кристер. – Ты записана на полвторого».

Ребекка еще раз приняла душ. Тело после вчерашних приключений работало как паровая машина. Выбрала свитер – из старых, отцовских. Чтобы показать Кристеру, что она не особенно напрягалась. Оставила распущенными свежевымытые волосы. Несколько раз посмотрелась в зеркало. В желудке порхали бабочки.

Когда появился Кристер, главной задачей стало удержать Снурриса в доме. Ребекка заперла дверь снаружи, несмотря на отчаянный лай и скулеж. Кристер приехал без собак. Если бы все было как раньше, Снуррис, Рой и Тинтин уже носились бы как сумасшедшие, после чего Ребекка закрыла бы всех троих в доме. А вечером они все вместе готовили бы ужин.

Кристер посмотрел на входную дверь.

Ребекка покосилась на пустую собачью клетку в его машине.

– Ну что, поехали? – спросил он.

Кристер уже вычистил ее машину. И все-таки Ребекке было странно сидеть на пассажирском месте. Она передала ему ключи. По крайней мере, Марит рядом не было. Кристер откинул спинку сиденья и развернул зеркальце заднего вида.

Последний раз на переднем пассажирском месте сидел Сиввинг. Он всегда опускал спинку, насколько это было возможно. Ребекка не стала ее поднимать. Так она могла все время смотреть на Кристера так, что он этого не видел.

Жаль, что он в куртке. Ребекке нравились его предплечья. Зато она могла без помех любоваться его запястьями и руками.

Руки лежали на руле – такие красивые… Эти пальцы знали каждый участок ее тела, вплоть до самых интимных уголков. Эта рука гладила ее грудь, пока они целовались, а другая рука щипала мочку ее уха.

– Какой снегопад! – воскликнул Кристер. – Надеюсь, ни одному идиоту не придет в голову переться в горы, когда все стихнет. Высока опасность схода снежных лавин.

Мысли Ребекки ускользнули в направлении горных спасателей и самым естественным образом замкнулись на Марит. Интересно все-таки, чем Кристер с ней занимается? Тоже щиплет мочку уха, когда они целуются, и ласкает грудь? Эти приемы распространяются на всех женщин?

Думать об этом было невыносимо, но иначе у Ребекки не получалось. Она поймала себя на том, что думает о Кристере все время. Каждая минута жизни оказывалась связана с ним через маленькие бытовые привычки. Гуляла ли Ребекка с собакой в лесу, пристегивала ли лыжи, складывала ли в мусорное ведро пакеты из-под молока – его способом, так, чтобы они занимали меньше места, – чистила ли зубы. К слову, той самой щеткой, которую ни разу не оставила в его ванной и всегда забирала с собой, когда уходила.

Если б только она не спала с Монсом…

Теперь Ребекка уже не могла вспомнить, зачем вообще это сделала. Как так получилось, что однажды она и Монс решили встретиться за ужином? Зачем? И чего ради понадобилось сообщать об этом Кристеру, если уж на то пошло?

Мысли плутали, как в тумане. Ребекка не видела себя в этой истории.

Она поехала к Кристеру сразу из аэропорта и уже в дверях честно во всем призналась, даже обувь не сняла. Она знала, что произойдет дальше, и, возможно, хотела этого. Кристер молча указал ей на дверь. Так все закончилось.

…Они приближались к городу. Кристер осторожно вел машину по рыхлому снегу. «Дворники» метались на предельной скорости, но изнутри стекла запотевали от испарений с их одежды. Нужно было говорить о погоде, слова застревали в горле.

Итак, все закончилось. И с того самого момента, как за Ребеккой захлопнулась дверь, она по нему скучала. Или нет. Поначалу она испытывала что-то вроде облегчения. Сажала Снурриса в машину, ехала в Курраваару и чувствовала себя свободной. Было больно, но хорошо. В таком состоянии она продержалась неделю.

Потом стала о нем думать, и как-то незаметно подступила тоска.

Но Ребекка ничего не предпринимала, и вот объявилась Марит – быстрее, чем Ребекка могла того ожидать. Об этом много говорили на работе, и все радовались за Кристера. Коллеги не понимали, какую боль причиняют Ребекке каждым словом.

Тогда она тоже стала улыбаться и наговорила столько глупостей, что потом захотелось прополоскать горло хлоркой. О том, что Марит ему подходит и что Кристер, на самом деле, такой красивый парень…

* * *

Ждать своей очереди долго не пришлось. На табло загорелся ее регистрационный номер. Кристер вышел на снегопад, поднял капюшон и стал кому-то звонить.

Ей, кому же еще.

Ребекке сразу сделалось так тоскливо, что она чудом усидела на стуле. Правда, чуть не сломала его от беспрерывного верчения – дешевый белый пластмассовый стул, предмет садовой мебели.

«Ну и что мне теперь с собой делать? – думала она. – Я не могу быть ни с Монсом, ни с Кристером. Одна тоже не выдержу, потому что теперь у меня не осталось даже работы. Со мной что-то не так, с самого начала. За что ни возьмусь, все летит к черту».

Она смотрела на автомехаников, которые проверяли тормоза и поднимали машину в воздух. Посмотрела телефон – ни одного сообщения. Оглянулась на спину Кристера среди снежных хлопьев. О чем они говорили? Марит спросила Кристера, что он хотел бы на ужин, и Кристер ответил: «Тебя, дорогая»? Или у них что-то вроде секса по телефону? А Ребекке ничего не остается, кроме как смотреть на это со стороны с чашкой паршивого кофе…

Наконец машина была готова, и Ребекка заплатила за техосмотр. Кристер сунул телефон в карман, когда она постучала в стекло.

– Все прошло хорошо? – спросил он.

– Да, – ответила Ребекка. – Ты… разговаривал с Марит? Теперь ты должен перед ней отчитываться, да?

Лучше б она откусила себе язык. Кристер скосил глаза на Ребекку и помрачнел.

– Прости, – быстро поправилась она. – Это я так неудачно пошутила.

Кристер долго молчал, но потом ответил:

– Это Марит уговорила меня помочь тебе с машиной, после того как позвонил Сиввинг. Ей тебя жаль. Мне тоже.

«Вот что самое страшное в любви, – подумала Ребекка, и снег вокруг засверкал от навернувшихся на глаза слез. – Влюбленные знают, какие слова ранят больнее всего, и постоянно их произносят».

Всю обратную дорогу Ребекка подсчитывала, сколько оплачиваемых дней отпуска может взять, с учетом неиспользованных выходных и компенсаций. Ей нужно куда-нибудь уехать, прежде чем она уволится.

* * *

Он позвонил Таггену Меки.

Бёрье Стрём сидел за столиком на кухне Рагнхильд и думал о том, что говорить здесь не о чем. Нужно просто выйти на ринг. Рагнхильд лежала на диване в гостиной и читала книгу.

– Я должен встретиться с твоим отцом, – сказал Бёрье в трубку. – Если это не он застрелил моего отца, то знает, кто это сделал.

Тагген, отступая, отбивался как мог:

– В чем ты его обвиняешь? Я знаю, что отец не ангел, но откуда тебе известно…

– Неважно откуда. Я должен поговорить с ним, и точка. Выбирай. Или я приеду и буду сидеть под воротами, пока меня не впустят, или ты сам поможешь нам увидеться. Я всего лишь хочу знать, как все было. У меня и в мыслях нет кого-то в чем-то обвинять, тем более мстить.

Тагген молчал. Бёрье слышал, как он долго что-то жевал, а потом проглотил. Рагнхильд в гостиной перевернула страницу.

– Я выбираю второе, – ответил Тагген. – Но отец совсем плох, не езжай к нему без меня.

Тагген дал отбой. Бёрье вошел к Рагнхильд.

– Ну как? – тихо спросила она.

За диваном мелькал нос Виллы, Рагнхильд не хотела ее пугать.

– Что он сказал?

– Сказал, что устроит нам встречу.

– Думаешь, Франс Меки сознается?

– Не знаю, но я должен попытаться.

– Ммм… И что станешь делать, если это он? Сожжешь его дом?

– Нет, – рассмеялся Бёрье. – Чем это поможет?

– Иногда мне хочется сжечь дом Хенри, – призналась Рагнхильд. – Проблема в том, что это и мой дом тоже. Дом моего детства.

«Так оно всегда с местью, – подумал Бёрье. – Надо быть осторожным с тем, что горит».

1972–1974 годы

Нью-Йорк Бёрье Стрёма не такой большой. Он живет в Хеллс-Китчен, западной части Ирландского квартала. Народ здесь бедный, переулки кишат детьми. Пахнет тушеной капустой и еще какой-то кислятиной.

По утрам Бёрье спускается по лестнице длинными кошачьими прыжками. Он рано делает пробежку, а потом завтракает в «Саншайн диннер», в двух кварталах отсюда. Яичница с колбасой и две чашки кофе. Хотя с кофе отдельная история – это ржавая вода из болотной трясины.

Спортзал Биг Бена находится в Бруклине, в семиэтажном кирпичном доме. На первом этаже – склад, на втором – зал. Он чистый, просторный, с большими открывающимися окнами, под которыми Бёрье иногда останавливается, только чтобы послушать. Стучат мячи, свистят скакалки, кожаные перчатки ритмично бьют по боксерским грушам.

Спортзал – его дом.

По вечерам, когда в квартире слишком душно, Бёрье поднимается на просмоленную крышу многоэтажного дома – the tar beach[72], так это здесь называют. Слушает звуки Медисон-сквер-гарден, если ветер дует оттуда. Там сигналят такси, воют автомобильные сирены, гудит толпа. Когда-нибудь Бёрье будет боксировать в Медисон-сквер-гарден.

Его тренер – низенький дядечка из техасского Парижа, поэтому все зовут его Парис. Его боксерская карьера прервалась преждевременно из-за отслоения сетчатки, как и у отца Бёрье.

Парис говорит, что Бёрье нужно набраться терпения.

– Ты был любителем, – повторяет он и чешет сухие пятна на руке, на которых постоянно вздуваются волдыри. – Ты выиграл чемпионат мира и обратил на себя внимание. Но профессиональный бокс – это другое. Тебя не допустят до серьезных соревнований, пока не будет хорошего послужного списка.

Однако в целом Парис доволен. Бёрье – дисциплинированный, усердный спортсмен. Живет только тренировками. А уж как прыгает через скакалку – только ветер свистит.

– Продолжай в том же духе.

И Бёрье снова выходит на ринг и побеждает. Противники раз от раза серьезнее, но он все еще на высоте. Бьет жестко и безжалостно. Газеты называют его «Шведский викинг» и «Белый медведь». Журналисты соревнуются в придумывании прозвищ, одно из которых должно пристать к Бёрье навечно.

Бёрье угрюм. Не улыбается и не шутит в камеру, как некоторые другие боксеры, но у него светлые волосы и кожа и голубые глаза. Шведская невеста Джеймса Бонда Бритт Экланд так сказала о своем земляке:

– Он не особенно разговорчив, но ведь Бёрье Стрёму и не нужно уговаривать девушек лечь с ним в постель.

* * *

13 октября 1974 года Бёрье Стрём выходит на ринг против Джима Джонса. Джим – старый боксер, ему тридцать пять лет.

– Не стоит его недооценивать, – предупреждает Парис. – Правой молотит не хуже, чем пятнадцать лет тому назад. И все свои бои выстоял на ногах.

Публики полный зал. В первых рядах – Биг Бен со свитой. Много прессы. Рядом с рингом установлена камера. Жена и старший сын Джима Джонса тоже сидят в первом ряду.

Бёрье начинает жестко. Он знает, что Джонса не так легко вымотать, но гоняет его, пытаясь вывести из равновесия, лишить внутренней опоры. Он и не думает давать Джонсу возможность набраться сил, отлеживаясь на полу.

Оба уже получили первую порцию ударов, в основном по конечностям. Бёрье Стрём намерен продолжать в том же духе до шестого раунда, когда Джонс устанет. Бёрье вымотает его, гоняя от одного угла к другому.

Когда в лучах прожекторов появляется красотка с цифрой «6» на щитке, Биг Бен говорит своему окружению:

– Если он не может повалить этого старичка, где ему справиться с настоящими парнями.

Публика тоже проявляет нетерпение. Слышатся отдельные свистки и выкрики. Бёрье знает, что лидирует по очкам, но этого недостаточно.

Он идет в атаку. Теперь в планах Бёрье нокаут, потому что у Джонса явно кончился бензин. Тот пытается добраться до чувствительной брови Бёрье. Со своей стороны, Бёрье не дает Джонсу отдышаться, так что тот передвигается по рингу на широко расставленных ногах.

Бёрье делает шаг влево, наносит правый апперкот, потом хук. Предупреждает правый удар Джонса и уходит, так что перчатка лишь скользит по уху. Проводит красивую комбинацию ударов, прежде чем Джонс успевает восстановить равновесие. Теперь его противник висит на канатах. Бёрье бьет. Джонс стоит, изворачивается, уклоняется от решающего удара, но дышит как вол. Бёрье сыплет ударами, словно фейерверк. Публика неистовствует.

Бёрье чувствует спиной гонг, на который так надеется Джонс. Больше раундов не будет. Два удара в челюсть – и ноги Джонса подкашиваются, как вареные спагетти. Гард снят, и Бёрье наносит последний удар по голове.

Джонс падает на пол, как подстреленная лошадь. Судья считает. Поднимает руку Бёрье, который только теперь замечает, как выдохся. Ухо кровоточит. Публика вопит.

Джонс остается лежать на полу. Его ноги подрагивают, как две свежепойманные рыбы. На Бёрье набрасывают накидку, и он покидает ринг. Его место заступают медики.

Биг Бен со свитой пробивается в раздевалку и поздравляет Бёрье, прежде чем Парис успевает расшнуровать тому перчатки.

– Как Джонс? – спрашивает Бёрье.

– Ты мой белый парень… – смеется Биг Бен. – Мой белый парень отправил черного парня в больницу. Все как и должно быть.

* * *

Анна-Мария соскребла последнее с тарелки. Вчера, пока она была у Ребекки, семья ужинала курицей с рисом. Оставшегося хватило на пластиковый контейнер, в основном рис и соус. Анна-Мария не стала даже включать микроволновку.

Она встала со стула. Не подала виду, когда кольнуло в боку. Похоже, она все-таки что-то себе растянула, когда боролась с Ребеккой в снегу. Выглянула в окно и облегченно вздохнула: машины Ребекки не было. Хотя черт с ней, с Ребеккой.

– Что с тобой? – спросила Магда Видарсдоттер, разогревавшая в микроволновке макароны. – Ушиблась?

– Вчера поскользнулась на улице.

Это было почти правдой.

– Бедняжка!

– Ничего страшного, это всего лишь синяк.

– Что за погода! – посетовала Видарсдоттер. – На сегодня обещали прекращение снегопада. Ты слышала прогноз?

Анна-Мария пожала плечами. Включила кофейный автомат и с ненавистью уставилась на красные буквы: «Наслаждайтесь!»

Вошел Карзан Тигрис. Он только что выставил фотографию «Смотрите, какой у нас снегопад» в «Инстаграме». Подставил под летящие хлопья «утреннюю чашку полицейского кофе». По всей Швеции, кроме Норрботтена, блогеры постили цветущие вишни.

– Похоже, весь этот кошмар – наше внутреннее дело. Где все?

Анна-Мария снова пожала плечами. Томми Рантакюрё сидел дома, как она его и просила. Насчет телефона, который он разбил в Риксгренсене, никаких заявлений, по крайней мере, не поступало.

В этот момент зазвонил ее телефон, и на дисплее высветилось имя Томми.

– Привет. – Анна-Мария постаралась, чтобы это прозвучало тепло и радостно.

– Ммм… Анна-Мария…

У него был необычный голос – резкий, срывающийся, как крик о помощи. Мелла сразу забеспокоилась.

– Как ты, Томми?

– Я больше не могу, Анна-Мария… я… я не выдержу.

– Подожди, Томми… просто подожди немного.

Она схватила свой кофе, виновато посмотрела на Видарсдоттер и Тигриса и выбежала в коридор, в направлении своего кабинета.

– Я больше не могу, – повторил Томми. – Я сижу здесь со своим табельным оружием, и я… я…

Анну-Марию охватила паника. Томми шел ко дну вот уже несколько месяцев. И она не сделала ровным счетом ничего, чтобы его спасти.

Мелла задержала дыхание.

– Подожди, Томми, – спокойно сказала она. – Ты – взрослый человек и сам за себя отвечаешь. Но для начала мы с тобой должны поговорить, понимаешь?

Ее телефон снова зазвонил. Ребекка Мартинссон! Мелла отклонила вызов.

– Томми?

Черт, неужели прервалась связь?

– Томми, ты здесь?

Томми не то заскулил, не то тихо взвизгнул:

– Я здесь, Анна-Мария.

– Где ты? Я уже еду. Ничего не предпринимай, слышишь? Я сейчас буду.

* * *

Кристер припарковался возле своего дома. Он сказал Ребекке, что они с Марит жалеют ее и что именно поэтому он и отвез ее на техосмотр. Кристер хотел причинить Ребекке боль, и осознавать это было крайне неприятно.

Интересно, что сказала бы по этого поводу его сестра? Определенно, то, что Кристер меньше всего хотел бы от нее услышать.

Через окно Кристер увидел Марит, которая сидела на кухне, уронив лицо на руки. Он вышел из машины. В доме залаяли собаки. Обычно Марит выпускала их поприветствовать хозяина, чтобы не устроили кавардак в прихожей. Но на этот раз она осталась сидеть. Предчувствуя неладное, Кристер приблизился к двери.

В прихожей собаки набросились на него с радостным лаем. Кристер заглянул на кухню, прежде чем снять куртку и разуться.

– Как прошел осмотр? – спросила Марит.

– Все хорошо, – ответил Кристер. – А у тебя как?

– Так. – Она развела руками. – Нам нужно поговорить. Хочешь чаю? Я испекла торт.

На последней фразе голос надломился. Кристер велел собакам лежать. Сел напротив Марит и стал ждать. Она налила чаю. Кристер вспомнил, как раздражало Марит, что чай проливается из носика даже после того, как перестаешь наливать. Всегда нужно держать под рукой лишнюю салфетку.

Марит протянула блюдце с куском бананового торта. Кристер отломил немного, запихнул в рот и кивнул в знак того, что вкусно. Но больше к торту не притронулся.

– Я не хочу, чтобы это продолжалось и дальше, – сказала Марит.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Кристер.

– Нас с тобой.

Кристер побледнел. Тинтин немедленно встала на лапы и положила голову ему на колени.

– Это потому что я отвез Ребекку?

Кристер хотел сказать что-то еще, но Марит остановила его жестом руки.

– Конечно, нет, – ответила она. – Но…

Марит смотрела Кристеру в глаза, а он силился сообразить, как должен выглядеть, чтобы угодить ей.

– …Это несправедливо, – закончила Марит. – Я всегда думала, что лучше нее.

– Ты лучше нее.

Кристер попробовал взять ее за руку, но рука Марит соскользнула на колени. Тинтин подняла голову и провела по ноге Кристера лапой.

– Я никогда не унываю, – продолжала Марит. – Почти никогда. Содержу в порядке дом. У меня много друзей. Я постоянно что-нибудь придумываю. Хороша в постели.

– Бесподобна, – подтвердил Кристер.

– Но дело именно во мне, а не в ней. Я не чувствую себя любимой. Хотя, как мне кажется, заслуживаю этого.

– Я люблю тебя.

Кристер почувствовал что-то вроде злобы от того, что она вынуждает его это говорить, но справился с собой и не подал вида.

– Ты говоришь, что любишь меня, – ответила Марит, – но эти слова как…

Она сделала жест, как будто хотела удержать между пальцев нечто, за что невозможно ухватиться. Сыпучий песок, например.

– Собаки любят меня больше.

Марит рассмеялась собственной шутке. Кристер не поддержал. Ее слезы стояли так близко… Его тоже.

– Это правда. – Марит помешала чай ложкой, так что та зазвенела о фарфор – пинг-пинг… – Почему я не должна этого говорить, если это правда?

– Но я не во всем согласен с моими собаками, – возразил Кристер.

Марит не отвечала. Отламывала ложкой от торта, но так и не взяла в рот ни кусочка.

– Я заслуживаю большего, – повторила она и кивнула в подтверждение собственных слов. – Я заслуживаю того, чтобы чувствовать, что меня любят – такой, какая есть.

– Ты заслуживаешь этого, – согласился Кристер.

– Похоже, у меня что-то не так здесь… – Марит постучала ложкой себе по голове. – Но какое это, в конце концов, имеет значение?

– О боже…

Кристер схватил ее за руку – быстрее, чем Марит успела ее отдернуть. Сжал – так, что на лице Марит мелькнула гримаса боли.

– Я тебя не понимаю, – сказал он. – Я люблю тебя, а ты – меня. Ты должна дать мне шанс. Я постараюсь быть идеальным парнем.

Марит покачала головой, и он спросил себя, не мучит ли она его ради собственного удовольствия.

Он хотел сказать, что Марит слишком хороша для него. Кристер уже повторял это много раз, но сегодня не получилось. Что Марит слишком для него красива, и он благодарен ей за то, что она снизошла до него. Что она если и не любима публикой, то, во всяком случае, популярна. Что все вокруг только и твердят о том, что Кристер – счастливчик.

«Счастливчик, – мысленно повторил он. – И дальше ничего. Каково все время ощущать себя недостойным? Это внушает чувство вины, которую я все время пытаюсь искупить. В результате любовь превращается во что-то другое. Вопрос, во что».

Кристеру вспомнилось, как тяжело собакам с самым низким статусом живется в стае. А потом вспомнилась Ребекка. Он полюбил ее задолго до того, как они сошлись, но никогда не возносил на пьедестал.

Марит вырвала свою руку. Встала. Рука Кристера осталась лежать на столе.

– Я уезжаю, – сказала Марит. – Маркус у Исаака, просил забрать его в семь. Я поговорю с ним, но позже.

Кристер кивнул.

– Будь осторожна на дороге.

Марит взглянула на снегопад.

– Когда доеду, пришлю эсэмэску. Но не отвечай, я отключу телефон.

Она надела куртку. Вынесла из спальни уже собранную сумку с логотипом ИКЕА. Погладила Тинтин по голове и груди, почесала у нее за ушами. Тинтин мягко постукивала хвостом по полу.

* * *

Марит Тёрме поехала сквозь непогоду. Машина мягко оседала в рыхлый снег, «дворники» взвизгивали и тикали, как часы. Самым худшим в ее положении было осознание того, что Кристер и Ребекка скоро опять будут вместе. Как ей было это вынести?

Марит не понимала Ребекку. На первый взгляд, та была вполне себе респектабельным человеком – успешным прокурором с осознанием социального долга и положением в обществе, при всей своей любви к собакам и природе. При этом невозможно было не заметить, что ее натура буквально бурлит от противоречий. Что-то вроде древнего оракула или пифии, таящей под мудростью безумие, в любую секунду готовое прорваться наружу.

Добрая и в то же время безжалостная и эгоистичная. Сдержанная и вспыльчивая. Уравновешенная и психически неустойчивая. В ней чувствовалась какая-то потерянность или разочарование, которое Марит смутно угадывала, но не могла понять.

Все их с Ребеккой встречи были кратковременными, знакомство – поверхностным. Ребекка внимательно выслушивала, что говорит Марит, старательно вникала в ее проблемы, а потом отворачивалась. Как будто взвесила ее на своих весах и нашла слишком легкой.

Эта мысль взбесила Марит. Тут же проснулась злоба и на Кристера тоже. Зачем ей все это, в самом деле?

Марит вспомнила, как пыталась говорить с Кристером о его бывшей девушке, и ей стало стыдно. «С какой стати я так много о ней думаю? – удивилась она. – Я сама отравляю себе жизнь».

Дома Марит переоделась и поставила чай. Сделала селфи и грустную запись в «Инстаграме», которая заканчивалась словами: «In a world where you can be anything, be kind»[73].

Потом отключила телефон.

* * *

– Ну теперь все черти, у кого был контракт на уборку снега, возвращаются, – заметил Тагген, как будто чем-то довольный. – Уже и машины поставили до следующего года.

Они ехали к Эсрейнджвен. Тагген позвонил Бёрье и сказал, что Брусничный Король готов с ним встретиться. Бёрье тут же связался со Свеном-Эриком, который в это время в машине пробирался в город сквозь снегопад.

Сейчас он сидел на заднем пассажирском месте и за все время поездки не произнес ни слова. Он не поставил Ребекку в известность о предстоящей встрече с Франсом Меки.

Хенри Пеккари, незадолго перед тем, как его убили, звонил брату Улле. Тот, в свою очередь, звонил Франсу Меки. И вот теперь они направляются к Брусничному Королю, чтобы поговорить об убийстве, срок давности которого истек. О Раймо Коскеле, обнаруженном в морозильнике Хенри Пеккари.

Ребекка и бывшие коллеги не погладят Стольнаке по голове, когда узнают, что он ездил к Меки. У них не хватает улик, чтобы вызвать русских на допрос. Между тем на них Хенри Пеккари плюс две несчастные девушки, которых переехали снегоходом. Да еще эта Галина… черт, как там ее… которую выбросили из окна в Риксгренсене.

В результате частный детектив Свен-Эрик Стольнаке мешает полицейскому расследованию. Русские могут насторожиться, что крайне нежелательно. «Но я больше не служу в полиции, – оправдывался Свен-Эрик, запуская пальцы в пышные усы. – Я взял на себя это частное расследование и отказываться пока не собираюсь». В какой-то мере Стольнаке повезло, что Ребекку Мартинссон отстранили от дела. Он предпочел бы конфликтовать с фон Постом.

Неожиданный толчок – и все подскочили вперед. Тагген затормозил так резко, что вырвал Стольнаке из его размышлений. Они прибыли на место. В загоне бесновалась бойцовская собака без ушей.

* * *

Двое русских открыли ворота и пошли к машине. Свен-Эрик, видевший их впервые, понял, чего так испугались Ребекка и Анна-Мария. Мускулистые парни быстро обшарили Бёрье и Свена-Эрика, лишив их телефонов. Протестовать не имело смысла.

Жены Брусничного Короля не было видно. Гостей через прихожую провели в тесную спальню Франса Меки. Свен-Эрик встал у короткой стены, перед большим экраном телевизора. В кресле в углу, уткнувшись носом в телефон, полулежала молодая девица в полупрозрачной розовой блузке с короткими рукавами и черном кружевном бюстгальтере. При виде объемных накладных ресниц, какие носит современная молодежь, у Свена-Эрика кольнуло сердце. Сколько ей лет и какого черта она здесь делает?

Сам Брусничный Король возлежал на огромных подушках на больничной койке. Сбоку висел пульт, регулирующий высоту и угол наклона спинки. Рядом стояло инвалидное кресло.

– Дай же посмотреть на тебя! – закричал Меки, когда Бёрье Стрём вошел в комнату. – Подойди ближе, черт тебя дери, не стой там как бедный родственник.

Бёрье не узнал бы его. Вместо волнистых темных волос блестела лысина с редким седым пушком на висках. Руки торчали из футболки, как две зубочистки. Но впалые щеки были тщательно выбриты. Грудь вздымалась и опускалась в поверхностном дыхании толчками. Меки походил на бледное растение, в котором жизнь поддерживается при помощи искусственного света и шланга для подачи питательных веществ.

Бёрье осторожно взял протянутую слабую руку. Свен-Эрик сделал то же следом за ним. Тагген приветствовал отца, стоя в углу, но Брусничный Король лишь мельком взглянул на него. Уголки его губ опустились в гримасе недовольства.

– Ты совсем не изменился, – сказал Франс Меки Бёрье. – Все боксируешь?

– Тренирую небольшую группу дома, в Эльвсбю. Это помогает держать форму.

Бёрье много думал о том, как сформулировать свой вопрос к Брусничному Королю. Какие лучше выбрать слова и в каком порядке их расставить? Наверное, надо было обратиться за помощью к Рагнхильд. Он чувствовал себя неподготовленным к этой встрече.

Они поговорили о боксе, причем Тагген и отец не обменялись больше не единым словом. Вспомнили былое. Оба пришли к выводу, что любительский бокс теперь не тот, что раньше. Новые звезды на его небосклоне не загораются, так что и газетчикам писать не о чем. А уж женщины на ринге… Еще немного, и Бёрье снова почувствовал себя хилым подростком перед властным хозяином боксерского клуба.

– Должны же и сейчас быть парни вроде нас с тобой, – вмешался Тагген, обращаясь к Бёрье. – Помнишь, как мы переезжали через границу к финнам?

– Заткнись ты, боров, – оборвал сына Брусничный Король. – «Вроде нас с тобой…» Да кем ты себя возомнил?

Повисла неловкая пауза.

– У тебя было какое-то дело, – напомнил Франс.

Было видно, что он устал. Аудиенция могла закончиться в любой момент.

– Да. – Бёрье Стрём замялся. – Даже не знаю… В общем, мой отец был найден в морозильной камере Хенри Пеккари с пулевым отверстием в груди. Ты имеешь к этому какое-то отношение, Франс? Это сделал ты?

– Твой отец украл у меня больше сорока тысяч, – ответил Брусничный Король. – Огромные деньги по тем временам. Такое у меня даром не проходит.

– Что было, того не изменить, – спокойно заметил Свен-Эрик. – Может, расскажешь подробнее? Просто чтобы Бёрье знал, как все было. Это не полицейское расследование, все сроки давно истекли.

Брусничный Король пригладил выцветшей рукой одеяло.

– Раймо забирал для меня деньги. Помнишь наш «Форд Транзит»?

Последний вопрос был обращен к Таггену.

– Конечно, – отозвался тот. – Я…

– Ну так это тот самый случай, – перебил его Король. – Деньги должны были передать в полиэтиленовом пакете – пачки купюр и записка, от кого и за что. Я обыскал его, но нашел только туалетную бумагу. Ну а дальше все как обычно. Мы беседовали с тем, кто передал Раймо пакет. Парень оказался чист. Ключи от машины были только у меня и твоего отца, и это он забирал пакет. Так что… – Франс Меки закашлялся. – Тоня!

Девица в кресле подняла глаза. Меки показал на пакет с соком возле кровати. Тоня сунула ноги в туфли на высоких каблуках, продефилировала к койке, вставила в пакет соломинку и подала Королю. Юное лицо оставалось бесстрастным, когда Меки гладил ее по попе. После чего девица вернулась к креслу и телефону.

Свен-Эрик наблюдал эту сцену со смешанным чувством беспомощности и отвращения. Сколько ей все-таки лет? Пятнадцать? Двадцать? И что она здесь делает?

– …Ну вот мы его и взяли, – закончил мысль Король.

– Мы? – переспросил Стольнаке.

Ему вдруг захотелось подхватить несчастную девицу под руки и вытащить отсюда.

– Я и двое моих парней, – пояснил Франс Меки. – Маури Каатари и Тойво Лати. Их давно нет в живых. Мы приехали к Хенри Пеккари поговорить по душам. Он ведь жил там неподалеку, на острове. И тоже зависал в клубе, когда жил в Кируне. Так что мы были знакомы.

– И что случилось?

– Ну поначалу Раймо все отрицал. Потом стал вести себя агрессивно, и я его…

Свен-Эрик пригладил усы.

– Из какого оружия? – спросил он.

– Черт его вспомнит, – выругался Брусничный Король. – Наверное, что-то было с собой у моих парней. Я ничего такого с собой не взял. Не собирался его убивать… Думаю, вам пора. Мне надо заниматься своими делами.

Меки окинул Тоню долгим взглядом сверху вниз.

Русские кивнули в сторону прихожей. Аудиенция была окончена.

– Сколько лет Тоне? – спросил Свен-Эрик по-английски, направляясь к выходу.

– Девятнадцать, – ответил один из русских. – У нее есть паспорт, никаких нелегалов.

* * *

– Да, черт вас подери, – пробурчал Свен-Эрик по-шведски, садясь в машину.

Он словно побывал в параллельной вселенной. Пока они с Айри обрабатывали картофельные грядки, читали газеты и гладили котов, совсем рядом жили люди, которые расхаживали по дому с оружием, насиловали женщин и считали криминал своей профессией.

Тагген и Бёрье молчали.

Бёрье смотрел, как тают на ветровом стекле снежные хлопья. Теперь он знал, как все было. Убивать Брусничного Короля не имело смысла, от него и без того мало что осталось. Однажды Бёрье уже убил человека, и этого случая ему хватит на весь остаток жизни.

Октябрь 1974 года

Через три дня Джим Джонс скончался в больнице от кровоизлияния в мозг. От товарищей по спортзалу Бёрье слышал, что вдова не может оплатить больничные счета. У нее трое детей – ни работы, ни мужа.

Журналисты писали о смертельном матче. О том, что бокс, конечно, рискованный вид спорта, но для американца куда опаснее ездить каждый день на работу, тем не менее никто не запрещает автомобили. И все боксеры знают, как оно бывает на ринге.

Они надеялись, что Бёрье Стрём сумеет перешагнуть через эту смерть и продолжит стремительное восхождение к чемпионскому титулу в полутяжелом весе.

Бёрье отказывался давать интервью. Отправился к Биг Бену О’Шоннеси и попросил оплатить больничные счета вдовы Джима Джонса.

Биг Бен выронил изо рта сигару:

– Ты с ума сошел? С какой стати мне это делать? – Он повернулся к мужчинам в костюмах, те пожали плечами.

– Потому что ты можешь, – объяснил Бёрье. – У тебя есть на это средства, а у нее нет.

– Ни за что в жизни! Тем самым мы признаем свою вину в его смерти. Ты победил. Сделал свою работу на ринге и победил.

– В таком случае я заплачу сам, – сказал Бёрье. – Из тех денег, что заработал в прошлом году, там должно хватить.

Биг Бен опустился за огромный письменный стол, словно утонул в нем, и стал вдруг таким крохотным, что Бёрье чуть не рассмеялся. Но лицо его выражало железобетонную твердость. Он сомкнул пальцы в замок, и секретарша, которая умела читать мысли, удалилась быстро, насколько позволяла узкая юбка. Минуты не прошло, как она появилась снова, с папкой, помеченной фамилией Бёрье.

– Вот! – Биг Бен с решительным хлопком открыл папку. – Здесь все подсчитано. Твоя доля от гонорара в одной колонке, мои расходы – в другой.

Бёрье пробежал глазами цифры. Затраты на тренировки, одежду, аренду зала и множество других статей, о которых он до сих пор даже не догадывался. Транспорт, еда, квартира, машина…

– Но у меня нет машины, – удивился Бёрье.

– Разумеется, она у тебя есть. – Биг Бен, затянулся сигарой. – Если ты не хочешь ею пользоваться, это твои проблемы.

Он ткнул пальцем в колонку. Там было написано, что Бёрье Стрём арендует американский «Рамблер». Даже если так, сумма за автомобиль с мотором как у швейной машинки показалась ему сильно завышенной.

– Но я не хочу…

– Чего ты не хочешь? Все это прописано в контракте. Я – твой владелец, понимаешь?

Бёрье был далек от бухгалтерии, но цифры говорили с ним на понятном до ужаса языке. На сегодняшний день он задолжал Биг Бену О’Шонесси почти десять тысяч долларов.

Биг Бен рассмеялся и захлопнул папку.

– Не волнуйся, мой мальчик, ты все отработаешь, и даже более того. У тебя два матча в декабре, один в январе и до июня следующего года борьба за чемпионский пояс. После этого ты сможешь купить дом с бассейном. Заведешь девушку и наденешь ей на палец кольцо с красивым камнем. Пресса такое любит.

Мужчины в костюмах рассмеялись как по команде.

– Нет ничего плохого в том, что у тебя доброе сердце, – утешил Бёрье Биг Бен. – Но это бизнес. Так я достиг вершины, и тебя проведу тем же путем.

Несколько ночей подряд Бёрье снилось, что он участвует в Королевских боях. Плантаторы из южных штатов стравливали чернокожих рабов. Королевские бои – схватка на выживание, до тех пор пока не останется один, кто еще способен стоять на ногах. Несчастные дрались как бешеные звери, часто с завязанными глазами, и на последнего оставшегося в живых дождем просыпáлись деньги.

Бёрье тоже дрался, хотя и кричал: «It’s a mistake!»[74] Просыпался в холодном поту, с отпечатавшейся на сетчатке ужасной картиной – сотни мужчин лежат вповалку, их ноги вздрагивают, как свежепойманные рыбы. В этом сне Бёрье видел себя со ртом, полным крови. И в железном ошейнике, как у цепной собаки.

Бёрье знал, что Королевские бои продолжались до тридцатых годов двадцатого века. «Они продолжаются до сих пор», – подумал он.

Соседка постучала в стену: «Quiet!»[75] Заплакал ребенок.

Похоже, Бёрье громко кричал во сне.

* * *

Анна-Мария ехала к летнему дому Томми Рантакюрё. «Дворники» метались на предельной скорости, но снег все равно успевал налипнуть на ветровое стекло. Пришлось выйти и смести его голыми руками.

Последние метры машина еле ползла, а Мелла больше всего на свете опасалась встретиться с какой-нибудь фурой из Нарвиксхоллета.

«Тойота» Томми стояла на расчищенной от снега парковке, как он и говорил. Анне-Марии удалось втиснуться за ней. Возможно, слишком близко к обочине, но она не собиралась задерживаться здесь надолго. Остальные машины на парковке, похоже, давно не использовались и стояли заметенные снегом.

Попытка дозвониться до Томми отсюда окончилась ничем.

Дом стоял не так далеко от дороги. Следы Томми выглядели как чуть заметные углубления в снегу. Анна-Мария заперла машину и замоталась шарфом до глаз. Пошла по следам Томми и скоро опять вымокла. В ботинки набился снег. «Нужно всегда держать в машине сухую обувь», – подумала Мелла.

Ветер усилился, когда она пересекала торфяник, где не росли деревья. Снег летел в глаза, на шапке образовалась ледяная корка. Мелла не мерзла, но идти было тяжело. Хотя и недалеко – точно меньше километра. Но дорога от машины до дома заняла больше двадцати минут.

Дом в спортивном стиле шестидесятых годов. С подветренной стороны намело сугроб почти до подоконника. Мелла оглянулась. Обратный путь не представлял проблемы, даже при такой видимости. Главное, чтобы машину удалось сдвинуть с места.

– Томми! – позвала Мелла.

Но слова вместе с ветром улетели в противоположном направлении.

Она взялась за дверную ручку. В этот момент дверь открылась изнутри, и Мелла подпрыгнула от неожиданности.

– Как ты меня напугал, – выдохнула она. – Что с тобой, Томми?

Томми Рантакюрё плакал, и Мелла впервые видела его таким. Выглядел он ужасно – волосы висят немытыми сосульками, из носа течет, как у пятилетнего ребенка. Дешевое одеяло из синтетики обернуто вокруг плеч поверх куртки.

– Анна-Мария…

Он поднял руки, как будто хотел ее обнять, но остановился на полудвижении. Руки безвольно упали, одеяло приземлилось в дверном проеме. Мелла затащила Томми в дом, подобрала одеяло и закрыла дверь.

Мебели в помещении было мало – двухъярусная кровать, два стула и кофейный столик. За тонкими стенами ощущалось движение ветра.

– Ты не топил? – спросила Мелла. – Да что с тобой? Что-то не так с Миллой? У нее ребенок от нового парня?

– Нет-нет… – Томми опустился на стул, локти тяжело упали на колени. – Со мной все кончено, Анна-Мария. Я лечу в ад.

Теперь он рыдал в голос. Добиваться разумных объяснений было бессмысленно.

Анна-Мария открыла шкафчик под посудным столиком. Отыскала бутылку «Ягермейстера», налила большой бокал. Она сразу заметила, что Томми пьян, но это не имело никакого значения. Главное теперь – сдвинуть машину с места.

– Пей, – твердо сказала Мелла. – Я отвезу тебя домой, но сначала разведу огонь.

Она открыла заслонку – в дымоходе выл ветер, – подожгла скомканные газеты и коробку из-под мюсли. Набросала щепок, березовых поленьев потоньше. Пламя занялось.

Мелла села на стул.

– Теперь рассказывай, – велела она. – Я не могу сидеть так и гадать до бесконечности. Или ты любишь загадки?

Томми покачал головой.

– Я конченый человек, – повторил он. – Ты же знаешь, что я запил, когда Милла меня бросила.

Еще бы не помнить. В то время Томми появлялся на работе с зеленым лицом. А уж как потел… текло как из переполненного мусорного пакета.

– Я был в «Ферруме», – начал Томми. – Там играла моя любимая группа, и я засиделся, когда остальные разошлись по домам. Познакомился с девушкой, которая жила в отеле. Очень симпатичная. Я думал, она стюардесса или что-то в этом роде.

Томми осушил бокал. Его плечи все еще вздрагивали, но речь оставалась внятной.

– Я и не ожидал, что у меня получится, после всего… Тебе, наверное, не обязательно знать все подробности, но… в общем, все прошло хорошо. А потом она потребовала платы. Я, естественно, отказался. Никогда не платил за такое, и вообще мы так не договаривались. Я ушел, но в коридоре путь мне преградили два типа… те самые, которых видели вы с Ребеккой.

Анна-Мария почувствовала, как внутри у нее все холодеет.

Она подбросила в камин поленьев. Тяга была хорошая, потому что снаружи дул ветер.

– Черт, – выругалась она.

– Именно. Они говорили по-английски, велели мне заплатить. Я ответил, что у меня нет денег. «Swish»[76] – сказали они и кивнули на ее комнату. Она стояла там. «You fuck, you pay»[77], – прямо так и объявила. А потом стала кричать, что вызовет полицию. А я… ну, ты представляешь себе, в каком я был состоянии. В голове туман. И я подумал, что если приедешь ты или Фредде… в общем, я перевел им деньги.

– Имена, Томми. Фамилии.

– Если б я знал… – Томми хлопнул себя по щекам обеими ладонями. – Ты ведь знаешь, что я не самый сообразительный полицейский, Мелла.

В голове Анны-Марии зародилась мысль и тут же начала разрастаться, как ветвистое черное дерево.

– Это была одна из них, да? Из тех, кого мы видела в Курккио?

– Очень может быть. Та, без лица, она тоже была блондинка. И это моя вина.

Анна-Мария пыталась сформулировать наводящие вопросы, но не могла вымолвить ни слова. Ей хотелось кричать. Или закусить губу до крови.

– И вот неделю спустя они появились снова, – продолжал Томми. – Позвонили в дверь моей квартиры. Оказывается, все было заснято. Наверное, вмонтировали камеру в ванной и где-нибудь возле кровати. Они показали ролик, где я, шатаясь, вхожу с ней в номер. Потом плюю в ванну – я не помнил ничего подобного, и… мы в постели… И как потом я выходил из номера, после того как отказался платить, а потом вернулся с ними и заплатил. «Может, мы покажем это твоему боссу?» – спросили они по-английски. Решили меня шантажировать. Потребовали, чтобы я сообщал о запланированных полицейских рейдах по части проституции и наркотиков.

Анна-Мария не находила в себе сил смотреть на Томми. Ее взгляд скользил по случайным предметам в комнате – кусочкам коры на полу перед камином, свернутой оленьей шкуре в углу.

«Боже мой, – мысленно прошептала она. – Нет, нет и нет…»

– Они не шутили, – продолжал Томми. – Оставили мне телефон для связи… только с ними.

– У тебя был их телефон?

Анна-Мария понимала, о чем речь. Дорогие мобильники от особых производителей с шифрованием, которое не может взломать ни одна криминалистическая лаборатория.

– Они звонили, давили на меня. Говорили, что их терпение на исходе, и все такое… Больше месяца тому назад… я был не дома, перекусывал в «Моммасе» с активистами движения «Блюстители морали». Ты ведь знаешь Аню Хеггрот, с ней мы тоже иногда оказывались в одной постели.

– Она же замужем, – удивилась Анна-Мария и тут же почувствовала себя дурой.

– Я в курсе, но ты ведь знаешь, как это бывает? Встретились, пропустили по рюмочке-другой, и понеслось… И вот, она сообщила, что они собираются устроить что-то вроде рейда против тех, кто продает секс-услуги в автодомах. Якобы имеются какие-то зацепки.

– Так…

Анна-Мария насторожилась. Информатор Свена-Эрика утверждал, что в последний раз автодом не появился там, где должен был быть, – на парковке возле бараков.

– Я думал… я ведь не знал, что работаю против вас, только против «блюстителей» из Лулео. И я был уверен, что в следующий раз полиция их арестует. Откуда мне было знать, что женщин отвезут на Палосаари и переедут снегоходом? Что они там делали? Что там вообще произошло, как ты думаешь?

– Я не знаю, – ответила Мелла.

Она решила не рассказывать Томми о звонке анонимного друга Галины Кириевской. Пока, во всяком случае.

– А они тебе ничего об этом не рассказывали?

– Нет. Они мне ничего не рассказывали. Но, конечно, расспрашивали насчет расследования, и…

– Что ты им ответил?

– Ничего определенного. Что Ребекка просила Похьянена еще раз посмотреть протокол вскрытия. Что Хенри Пеккари был убит… Это я во всем виноват. Не представляю себе, как теперь жить…

– Где тот телефон?

– Я оставил его дома. Перестал отвечать после… того случая в Риксгренсене, с Галиной.

– Ты говорил им о ней? Что она там, в Риксгренсене?

Томми в ужасе уставился на Меллу.

– Что ты… Никогда в жизни.

Мелла кивнула. Томми не лгал, она его знала. Сообщил кто-то другой, кто каждый день возвращается к жене и детям после работы. Кристофер Вестман, который наорал на Меллу по телефону, почему бы и не он… Или кто-то вроде него.

– Представляю, каково тебе сейчас.

Томми снова ударился в плач. Анна-Мария подошла к окну. Метель снаружи не стихла. Дров осталось немного, и они сгорали быстро, как бумага.

– Нам нужно уезжать отсюда, пока это возможно, – сказала она. – Едем в участок, там я приму у тебя заявление. Будем делать всё по порядку. – Она подошла к Томми и обняла его. – Если влип, нужно подниматься. И помни, я с тобой, хорошо?

«Совсем необязательно работать в полиции, – подумала Мелла. – Есть много других хороших мест. А Томми молод. Он еще встанет на ноги».

Томми приблизил губы к ее лицу, как будто хотел поцеловать, но Мелла его оттолкнула.

– Прости, – спохватился Томми. – Я только…

Анна-Мария взяла телефон и позвонила Роберту. Тот не ответил. Тогда она набрала Йенни. Подростки не расстаются со своими телефонами, в этом смысле на них можно положиться. Но и Йенни тоже молчала.

Мелла отправила ей сообщение:

«Свяжись со мной немедленно».

И снова позвонила. Йенни ответила после пятого сигнала:

– Надеюсь, ты по важному вопросу. Я на уроке математики, мама.

– Привет, старушка, – у Анны-Марии отлегло от сердца. – Пожалуйста, не волнуйся. Просто передай папе, что я в доме Томми Рантакюрё в Тиансбекене. Припарковалась возле дороги. Если не вернусь домой, значит, не смогла сдвинуть машину с места. В таком случае пусть знает, что мы сидим и ждем его. Я с Томми, поэтому опасности никакой. Но ты все-таки скажи папе, хорошо? Погоди-ка…

Анна-Мария прислушалась. Нет, ничего. Это дом скрипит под ветром. Но звук повторился, а потом дверь открылась.

В комнату вошли те двое, которых они с Ребеккой видели у Брусничного Короля. Пахнуло холодным ветром. Оба походили на снеговиков, но и в этом обличье были безошибочно узнаваемы. Они посмотрели на Томми. Потом на Анну-Марию, и тоже ее узнали. А спустя полсекунды поняли, что Томми рассказал ей все.

Один из них быстро пошел вперед. В его руке появился пистолет, прежде чем Анна-Мария успела сообразить, откуда.

Томми закричал и упал на кровать навзничь. Только потом Мелла услышала щелчок.

«Похьянен найдет слюну Томми на моих губах. Что подумает Роберт?» Эта единственная мысль успела промелькнуть в голове Анны-Марии, прежде чем следующая пуля пробила ей череп.

* * *

Дочь Анны-Марии Йенни вышла в коридор поговорить с мамой. Услышав крики и два характерных щелчка, она выронила телефон, который спружинил о пол и приземлился под батареей. Йенни бросилась за ним и ударилась лбом о батарею. Телефон разбился. Через черный экран пролегла трещина.

Занятия уже закончились, поэтому в коридоре никого не было. Йенни, все еще на четвереньках, снова попыталась включить телефон. Послышалось жужжание, но экран так и не загорелся.

– Мама!

Дверь кабинета открылась, в коридор выглянула учительница математики.

– Йенни? – удивилась она.

Тут Йенни почувствовала струйку крови, стекавшую из ранки между бровей к кончику носа. Осторожно, как часовую мину, она протянула телефон учительнице математики. Внутри нее, словно после землетрясения, разрасталась гигантская черная трещина.

– Моя мама, – чуть слышно прошептала Йенни.

Поднялась на слабые ноги. Осознала, что главное теперь – сохранить рассудок. Не кричать ни в коем случае. Действовать последовательно. Паника – потом.

– Что-то случилось, – сказала Йенни учительнице математики. – Помогите мне, пожалуйста. Позвоните по сто двенадцать.

* * *

– Ты сегодня что-нибудь ел?

Криминалист Анна Гранлунд просунула голову в кабинет судмедэксперта Ларса Похьянена. Тот, на своем пухлом диване в комнате отдыха, потеряно смотрел на телефон.

– Ах, – прохрипел Похьянен и отмахнулся от Анны, как от назойливой мухи.

– Ты ничего не ел, – упрямо повторила Анна. – Между тем я уже собралась закрываться. Вымыла пробирки, все убрала. И все-таки… или ты сейчас же поешь, или я немедленно звоню твоей жене.

– У тебя есть еда? – сердито отозвался Похьянен. – Не надо звонить жене. Она заставит меня смотреть ткань на гардины.

– Ну не все же тебе смотреть на раковые опухоли и разбитые черепа.

Анна Гранлунд открыла холодильник. Достала шоколадный торт и сок в пакете. Поставила перед Похьяненом.

– Поезжай домой. – Она умоляюще посмотрела на шефа. – Мне вызвать такси?

– Вот, смотри, – прохрипел Похьянен. – Я ем. Садись и ты, составь мне компанию.

Он открыл коробку с тортом, отломил кусочек и сунул в рот. Анна сняла куртку.

– Я только что разговаривала с Бёрье Стрёмом, – сказал Похьянен. – Они были у Брусничного Короля, Франса Меки. И он признался, что застрелил отца Бёрье.

– Боже мой, за что?

– Якобы тот украл у него деньги. Очень может быть, что так оно и было.

Похьянен откинулся на диване. Слишком много слов и шоколадного торта подточили его силы. Начинался приступ кашля.

Анна Гранлунд терпеливо ждала.

– Теперь он знает, как все было, по крайней мере.

Похьянен устало посмотрел на нее.

– Все так, – вздохнул он. – Но ты ведь знаешь, что мать Бёрье приходилась кузиной моему отцу. А ее братья – Эркки, Даниэль и Хильдинг – были сущие черти. Бог на устах, сатана в сердце. Хильдинг даже проповедовал в молитвенном доме. Когда Бёрье исполнилось четырнадцать, Хильдинг забрал его себе, чтобы призвать, так сказать, к порядку. Ничем хорошим это, конечно, не кончилось. Но тем летом произошло кое-что еще…

Похьянен остановился, отдышался и продолжил:

– У матери Бёрье была избушка в лесу. Братья поделили между собой землю и недвижимость, а она унаследовала только этот домик, и больше ничего. Собственно, избушка ничего из себя не представляла, а вот место было красивое. И вот летом шестьдесят шестого года братья вырубили вокруг избушки весь лес – подчистую. Ни деревца не оставили. С тех пор мать Бёрье никогда туда больше не приезжала. И плакала каждый раз, когда бывала у нас.

– Вот черти! – с чувством выругалась Анна Гранлунд.

– И мой отец ни слова не сказал об этом ни Хильдингу, ни Эркки, ни Даниэлю. Продолжал водиться с ними как ни в чем не бывало. Я, признаться, тоже молчал.

– Ты был ребенок…

– В семнадцать лет я уже имел право голоса. Знаешь, что мне особенно противно в нашей профессии? Когда нам привозят женщин и детей. И все вокруг: соседи, коллеги – все взрослые люди – знали, что происходит. И молчали.

– Послушай, – строго сказала Анна Гранлунд, – ты не ангел, и мне это известно лучше, чем кому-либо другому. Но ты не трус и не молчун.

Похьянен печально улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, Анна.

– Сейчас ты заставляешь меня волноваться, – продолжала она. – Лучше б ты наорал на меня, мне было бы спокойнее. Давай я отвезу тебя домой.

– Нет, – ответил Похьянен. – Лучше закажи мне такси через час. Мне еще есть чем заняться.

Анна Гранлунд сделала, как он просил, и уехала домой.

У нее не было ни мужа, ни детей. И если на работе Анна имела дело со смертью, то ее квартира так и кипела жизнью. В непроходимых джунглях комнатной растительности прятались огромные аквариумы, просторная клетка с двумя кроликами и четыре поменьше с волнистыми попугайчиками.

Похьянен лег на диван. «Я сделал что хотел, – подумал он. – А хотел я помочь Бёрье навести в этом деле ясность. Теперь можно и отдохнуть».

Похьянен потянулся за телефоном, вспомнил, что хотел послушать музыку. Но телефон и наушники так и остались лежать у него на животе.

Ларс Похьянен слушал звуки в своей голове – плеск весел. Ему шесть лет, и они с отцом собираются смотреть сети на реке. Вечернее солнце блестит на воде, как рыбья чешуя. В ушах стоит тонкий комариный звон. Скоро коровы возвратятся с пастбища.

Похьянен сделал последний вздох и погрузился в вечный покой.

* * *

Медики «Скорой помощи» и полицейские Фред Ульссон и Карзан Тигрис добрались до дома Томми Рантакюрё в семнадцать тридцать две в пятницу. Метель не стихла. Ветер достигал двадцати метров в секунду. Карзан Тигрис шел первым и прокладывал путь.

Томми Рантакюрё лежал на полу с пистолетом в руке. Тряпичный коврик под ним пропитался кровью. Врач осмотрел Томми и сказал, что тот мертв.

– Это невозможно. – Фред Ульссон покачал головой. – Он не мог этого сделать… Это невозможно…

– Она жива, – раздался голос медсестры, которая прощупывала пульс Анны-Марии.

Анна-Мария лежала без сознания с пулевым отверстием в голове, но была жива.

Медсестра измерила давление. Меллу положили на брезент и общими усилиями дотащили до машины «Скорой помощи» у дороги.

Ее следовало бы транспортировать в Умео, но до Умео шестьдесят миль, и ни вертолет, ни самолет не поднимутся в воздух в такую погоду. Поэтому было решено доставить Анну-Марию в больницу в Елливаре, в тридцати милях.

Врач интубировал[78] ее в машине, еще до того как тронулись с места, и подключил к респиратору. Медсестра оказалась опытным водителем. Она хорошо чувствовала дорогу и держалась на скорости больше девяноста километров в час, несмотря на заносы и практически нулевую видимость.

В восьми километрах к югу от Скауло они остановились. Образовалась очередь из пяти машин. Медсестра выскочила под снегопад и постучала в стекло первой. Оказалось, дорогу впереди перегородил поскользнувшийся лесовоз. Машина перевернулась, бревна рассыпались.

Пять минут спустя к месту происшествия выехала «Скорая» из Елливаре. Тем временем пульс у Анны-Марии упал, а давление подскочило. Когда проверили зрачки, обнаружилось, что один увеличен.

– Отек мозга, – констатировал доктор. – Нужно ввести маннитол.

В двадцать тридцать четыре каталку с Анной-Марией вкатили в здание больницы в Елливаре. Сделали компьютерную томограмму и, ориентируясь по снимкам, при помощи хирургической алмазной дрели попробовали сбить стремительно растущее мозговое давление.

Спустя еще час метель переместилась к востоку, и стало тихо.

* * *

Бёрье вернулся в квартиру Рагнхильд. Рассказал о визите к Брусничному Королю и о том, как тот сознался в давнем убийстве. О собаке без ушей.

Вилла лежала перед балконной дверью в гостиной. Дверь была приоткрыта, и через щель наметало снег, который таял на паркете.

– Ей жарко в квартире, – заметила Рагнхильд. – Она привыкла бегать на свежем воздухе. Как ты?

Бёрье закрыл руками лицо.

– Сам не знаю. Чувствую себя как…

Он подыскивал нужные слова для этой разверзшейся внутри пустоты. Рагнхильд подвинулась ближе и обняла его. Руки Бёрье сомкнулись вокруг ее плеч. Рагнхильд поцеловала его в висок. Бёрье тоже поцеловал ее. Поднялся, увлекая за собой.

– Сейчас? – Рагнхильд как будто удивилась. – Ты уверен?

Бёрье кивнул с серьезным видом. Тогда она поднялась и первой пошла в спальню.

Каждый раздевал себя сам. Бёрье управился первым. На нем не оказалось трусов. Рагнхильд рассмеялась.

– Многие боксеры и мастера боевых искусств обходятся без нижнего белья, – пояснил Бёрье.

– Настоящие парни. – Рагнхильд кивнула.

Бёрье так и не понял, что она имела в виду. Он встал за ее спиной помочь снять оставшееся из одежды. Опустился на колени, стянул трусы, поцеловал «звезду» между ног. Поднялся. Оглядел ее плечи, грудь, когда расстегивал крючки на бюстгальтере. Рагнхильд дрожала.

Они не спешили. Рагнхильд все еще стояла на полу, когда Бёрье вытаскивал красные резинки из ее волос и расплетал косы. Он поднял ее волосы, поцеловал за ухом. Потом в затылок, лопатку. Ощупал мышцы – круглые спины, большую и малую, переднюю зубчатую. У Рагнхильд была широкая спина и мощные плечи. Сзади ее можно было принять за мужчину.

– Как можно быть такой красивой, – восхищенно прошептал Бёрье. – И такой сильной…

– Я много ходила на лыжах с тяжелой поклажей, – объяснила Рагнхильд.

По голосу Бёрье понял, что она улыбается.

У него потеплело внутри. Длительные лыжные прогулки хорошо развили и большую ягодичную мышцу.

– Хороший зад, – громко сказал Бёрье и погладил ягодицы Рагнхильд шершавой ладонью. От боксерских перчаток кожа на руках стала как наждачная бумага. Бёрье чередовал грубые поглаживания с мягкими прикосновениями кончиками пальцев. Вниз от копчика к кустистой «звезде» спереди.

Потом оба легли на бок, друг против друга. Бёрье нравилось, что Рагнхильд не спешит лезть под одеяло.

– Дай же налюбоваться тобой, – прошептал он.

Рагнхильд тоже любовалась им, таким большим и сильным. Бёрье гордился своим телом и не нуждался в химических стимуляторах, чтобы хорошо выглядеть.

Рассмотрев Рагнхильд как следует спереди, он удивился ее женственности – округлому животу и мягким грудям, тяжесть которых так хотел ощутить в своей ладони. Ручейку волос в нижней части живота, – скорее серых, чем темно-каштановых, как лесной лишайник. И сама Рагнхильд как будто только что отделилась от крепкой, древней сосны, только ради него принявшей человеческий облик.

Бёрье нравилась ее свобода. Никакой застенчивости, никаких проблем с разными частями тела, которые могли бы быть больше или меньше, жестче или мягче. Рагнхильд привыкла к телесному благодаря своей профессии. Как и Бёрье благодаря своей.

Ее промежность увлажнилась.

– Мне далеко за пятьдесят, – предупредила Рагнхильд.

Она тяжело дышала. Бёрье внимательно вслушивался. Иногда дыхание становилось учащенным и поверхностным, и это означало, что Рагнхильд испытывает особенно сильное удовольствие.

Слава богу, им обоим далеко за пятьдесят. Им повезло, что они не встретились раньше. Оба были похожи на покрытых шрамами старых лесных рысей, все еще сильных и гибких, которым хотелось наиграться вволю.

Бёрье не торопился. Обстоятельно изучал ее соски, подмышечные впадины. Перевернул Рагнхильд на живот, лег на нее всем своим весом. Бёрье уже понял, что Рагнхильд нравится чувствовать себя маленькой и беззащитной рядом с ним. Член упирался в ее копчик, как маленький слепой зверек, вынюхивающий щель, через которую можно проникнуть вовнутрь.

Рагнхильд оперлась на локти и с усилием перевернулась на спину. Бёрье над ней встал на четвереньки.

– Осторожней, – предупредила она. – Я могу укусить.

– Кусайся, пожалуйста, – разрешил Бёрье. – Думаешь, я боюсь такого котенка, как ты?

Они заглянули друг другу в глаза. Ноги Рагнхильд, как две крепкие северные березки, обвились вокруг его талии. Одной рукой она обхватила его мошонку, пальцами другой ощупывала между ягодиц. Бёрье изнутри пробивала дрожь. Он был впечатлен ее сексуальностью, хотя давно потерял счет женщинам, которые у него были. В горле стоял комок. Рагнхильд была рекой наслаждения. Омытый этим потоком, Бёрье будто от чего-то освободился.

Нет, ему рано себя хоронить. Спасение все еще возможно. Но философские размышления быстро влились в более земное русло. Рагнхильд не страдала застенчивостью сверх меры, Бёрье тем более.

…Когда все было кончено, оба залезли под одеяло и так лежали и смотрели в глаза. Ласкали друг друга, все более рассеянно. Бёрье смотрел на ее обветренное лицо с множеством морщинок и пятнышек. Рагнхильд изучала шрамы на лице Бёрье, сходящиеся над переносицей брови, сломанный нос.

– Почему ты больше не боксируешь? – спросила она. – Можешь не отвечать, если не хочешь.

– У меня нет тайн от тебя, – ответил Бёрье.

И рассказал о «смертельном поединке» с Джимом Джонсом.

– А потом был Кэтскилл-Маунтинс, после которого у меня не осталось выбора.

Ноябрь 1974 – март 1975 года

После «смертельного поединка» Бёрье изменился.

Биг Бен объяснил, что он – владелец Бёрье, но Бёрье – не раб. Не на ринге, во всяком случае. Мухаммед Али только что потопил Формана в Заире. Газетчикам он говорил, что будет танцевать и дальше, а сам тем временем отрабатывал гардеринг в статике. Али сам выбирал себе не только имя, но и способ ведения боя.

– Никакой я не «Шведский викинг», – говорил Бёрье тренеру Парису. – Что за прозвища придумывают нам газетчики – «Бомбардировщик», «Маленький убийца», «Старый пес»… «Убийца», «Бестия», «Торпеда» – такие им особенно нравятся.

Парис согласно хмыкнул. Было раннее утро. Бёрье пропустил и пробежку, и завтрак. В спортзале никого, кроме них с Парисом и двух молодых боксеров, спаррингующих на ринге.

– Я прижал Джонса к канатам, – вспомнил Бёрье. – Ему некуда было деваться.

– Мы все прижаты к канатам, так или иначе, – заметил Парис, почесывая кисти рук и подмышки. – Я люблю боксеров, но… – Он махнул рукой в сторону спаррингующих парней. – Но за пределами ринга заправляют дьяволы. Деньги, контракты, жулики-промоутеры, на корню пресекающие любую попытку боксеров самоорганизоваться.

Бёрье понимающе покачал головой.

– А что делать? – продолжал Парис. – Я три года разгружал баржи в гавани, после того как у меня лопнул глаз. Потом меня пустили сюда. И я благодарю судьбу за каждый день, проведенный в этом зале. За каждого боксера, которого мне довелось тренировать.

Один из парней в ринге был заметно выше соперника, что, понятно, давало преимущества в первую очередь невысокому. Он позволял бить, но ловко уходил от ударов и держал гард. При этом наносил удары, выбивающие противника из равновесия.

– Бокс круглые сутки, – продолжал Бёрье. – Бокс утром, в обед и вечером.

– Именно.

Парис сложил ладони в жесте, который со стороны выглядел как молитвенный, но на самом деле преследовал более практическую цель – не чесаться хотя бы пару минут.

– Но в перерывах есть время вспомнить и о женщинах тоже.

* * *

Бёрье думает только о боксе.

Он ходит в спортзал и тренируется как обычно. С той только разницей, что теперь он думает о боксе по-другому. Одного поединка оказалось достаточно, чтобы и пресса, и болельщики поняли, что Бёрье изменился.

Он боксирует мягче, чем раньше. Как будто противник – его брат и Бёрье боится навредить его здоровью. Это более опасный способ – не добивать противника, а словно давать ему возможность одуматься, осознать, чему он только что научился. Толпа недовольно гудит, особенно в заключительных раундах. Люди заплатили деньги за зрелище.

Последующие недели пресса обсуждает его психическое здоровье. Журналисты пишут, что случай с Джимом Джонсом сломил Бёрье Стрёма и теперь он силен только с виду. Не ударился ли Бёрье, чего доброго, в религию? Или просто перестал уважать публику? Они задаются вопросом, соответствует ли сегодняшний Бёрье требованиям профессионального бокса, и сами отвечают – нет.

Биг Бен O’Шонесси впал в ярость. Он ясно дал понять Бёрье, что не допустит бабу к борьбе за чемпионский пояс. Бёрье молчит, и в результате ничего не меняется. Как будто теперь он может решать за себя сам. На ринге есть только Бёрье и его соперник. Место Биг Бена за письменным столом. Еще два матча Бёрье проводит в своем новом стиле.

– Ты настроил босса против себя, – говорит Парис. – Он привык, что его приказы исполняются.

– Что-то не так? – удивляется Бёрье. – Я выигрываю.

– Ох, парень, – вздыхает Парис. – Последние три матча ты провел так красиво, что хочется плакать. Но публика этого не понимает. Ей нужна кровь.

В марте в Катскилл-Маунтинс все решилось окончательно. Бёрье ни о чем не подозревал до последнего момента, когда стало поздно.

* * *

Задним числом он приходил к выводу, что кое-какие вещи должны были насторожить его сразу. Биг Бен вдруг перестал ругаться и как будто даже задумался над его новым стилем. А Парис вдруг за две недели до матча срочно куда-то отбыл «по семейным обстоятельствам». Его сменил другой тренер.

Название «Катскилл-Маунтинс» говорило само за себя. Горы и разреженный воздух – не тот случай, когда на матч можно прибыть накануне вечером. Организму нужно время, чтобы приспособиться к горному климату.

Противник Бёрье – левша из Мексики Хосе Луис Перес. Спортсмен с рейтингом пониже, чем у Бёрье, и всего на пару лет старше. Перес высок, и у него хороший диапазон ударов. Он из тех, кто еще набирает мышечную массу и имеет шанс повысить весовую категорию.

Бёрье не видит в нем особой проблемы. Откуда ему знать, что Биг Бен и администратор Переса уже обо всем договорились за его спиной?

– Вымотай его, – советует новый тренер. – Он теряет гард, когда устает.

Но Бёрье не нуждается в советах этого мужчины, который его совсем не знает. Все вокруг Бёрье новое, включая катмена. Незнакомые люди трусливо прячут глаза и пророчат Бёрье скорую победу. Он же пытается делать свою работу, несмотря ни на что.

Уже в первом раунде Бёрье понимает: что-то не так. Он никак не может сосредоточиться. С ударом гонга все еще сидит в углу и пытается нащупать точку равновесия. Делает вдох и расслабляется. Отпускает тело на выдохе. В самом начале поединка он задыхается.

Удерживать Переса перед собой тоже не получается. В итоге Бёрье вынужден ходить вокруг мексиканца кругами. Это быстро выматывает. Голова становится тяжелой, и Бёрье делает шаг вправо, когда нужно влево. Следующий удар Переса левой рассекает Бёрье бровь, ту самую, которая так легко кровоточит. Бёрье не чувствует соперника, и удары ужесточаются.

Катмен обрабатывает бровь Бёрье, но адреналин желтый и жидкий, как моча, и кровь не останавливается. Пузырек вскрыли слишком давно, содержимое просрочено. Позже Бёрье понял, что все было подстроено сознательно, но как это доказать?

В шестом раунде Бёрье с трудом держит гард. Мексиканец идет в атаку. Бёрье пытается парировать, но задыхается. Мышцы не работают. Кровь из рассеченной брови заливает глаз, и Бёрье поворачивает голову не в ту сторону.

Удара, который его повалил, Бёрье не заметил. И потом так ничего и не смог вспомнить. Ноги вдруг подкосились, и Бёрье поднялся только на счет «девять».

Перес выиграл по очкам.

* * *

– Это бывает, – утешал новый тренер. – Главное – не отчаиваться.

– Какая неудача! – вторил кто-то другой. – У мексиканца, похоже, счастливый день.

Бёрье не отвечал. Пальцы массажиста глубоко проникали в ноющие мышцы.

Журналистам, которые поджидали снаружи, Бёрье сказал, что сегодня был хуже соперника. Он почти не солгал.

Вечером они пошли по ресторанам. В памяти мелькали дамы в декольтированных платьях. Кто-то уговорил Бёрье на пиво, и он взял сразу два. На следующий день не мог вспомнить, как уходил из ресторана и куда направился потом. Разве отдельные фрагменты клубного интерьера. Табачный дым под потолком. Танцующие женщины на сцене, легко одетые девушки с пивом и другими напитками.

Он проснулся на следующий день после обеда и не сразу узнал свою квартиру в Хеллс-Китчен. Тело болело. Бёрье чувствовал себя израненным зверем в берлоге. Он еще не отошел от вчерашнего поединка. Ему хотелось вывернуться наизнанку, чтобы выплеснуть наружу оставшийся в душе гадкий осадок.

Только вечером на глаза попались фотографии в газетах. Бёрье с девушками на коленях и бутылкой шампанского в руке.

«Матч-реванш!»

«Вот так Бёрье Стрём отмечает проигрыш».

«Мошенник Бёрье Стрём отлично проводит время после скандала на ринге».

* * *

– Это был конец. – Бёрье погладил губы Рагнхильд кончиками пальцев. – По контракту я должен был работать еще два года, но Биг Бен подставлял меня и дальше. Просыпаясь утром, я не чувствовал собственное тело. Я превратился в привидение. У меня больше не было ни спортзала, ни матчей. Меня вышвырнули из квартиры без гроша в кармане. От меня отвернулись как от мошенника. У Биг Бена везде были связи.

– Я помню, что писали о тебе в Швеции, – сказала Рагнхильд. – Хотя совсем не интересуюсь спортом. Как ты выкрутился?

– Меня спасла женщина. Официантка из ресторана, где я обычно завтракал, разрешила переехать к ней. Я работал грузчиком в гавани, клал асфальт, нанимался на стройки.

Рагнхильд моргнула несколько раз.

– Спи, – мягко сказал ей Бёрье. – У нас достаточно времени, чтобы рассказать друг другу свои истории.

Рагнхильд уснула первой. Бёрье бодрствовал еще несколько минут. Смотрел на ее светлые ресницы, широкие брови. Рагнхильд была очень красива. Когда час спустя она проснулась, Бёрье спал рядом. Рагнхильд отметила про себя, что он не храпит.

На полу в изголовье кровати улеглась Вилла.

– Привет, – прошептала Рагнхильд.

Вилла навострила уши и прислушалась, без настороженности или страха. Потом спрятала нос между лапами и уснула.

Снаружи, наконец, перестало мести. Город отдыхал, как Рагнхильд и Бёрье под одеялом.

Рагнхильд снова закрыла глаза и удивилась собственному спокойствию. Это все окситоцин и эндорфин. Такие действенные средства, и без рецепта… Рагнхильд снова повернулась к Бёрье, взяла его за палец, как младенец, и снова уснула.

* * *

История двух полицейских, застреленных в доме в миле севернее Кируны, просочилась в новостные СМИ раньше, чем Анну-Марию доставили в больницу в Елливаре. Фон Пост объявил в розыск двух русских, и к дому Брусничного Короля был направлен патруль.

Но там никого не оказалось, кроме самого Франса Меки и его жены, которую, согласно паспорту и муниципальным регистрационным спискам, звали Мария Меки. Разве что еще одна молодая женщина по имени Тоня Литвинович.

Марию Меки и Тоню тут же доставили на допрос по предварительному следствию. Жена Брусничного Короля сообщила, что двое русских арендовали у них флигель. Она открыла контракт в телефоне. Егор Бабицкий и Юрий Юшенков проживали в пристройке к главному зданию. Теперь их там не было – только каркасы от кроватей без матрасов, маленький столик с микроволновкой и два стула. Больше ничего. Окон тоже не было. Карзан Тигрис и его коллега из Каликса задались вопросом, за кого держали здесь этих двоих, если обрекли жить в таких условиях.

Следы ног вели от дома к чему-то похожему на пепелище. Вызвали криминалистов, которые еще не управились в доме Томми Рантакюрё. Предварительный осмотр выявил остатки двух матрасов, разного текстиля и обгоревшую собачью тушу. Животное было застрелено.

В отделении полиции Мария Меки заявила, что на дальнейшие вопросы будет отвечать только в присутствии своего адвоката. Она рвалась домой, к больному мужу, за которым нужен постоянный уход. Поскольку оснований для ее задержания не было, Мария Меки покинула отделение полиции вместе с Тоней, так же ничего не знавшей ни о Егоре Бабицком, ни о Юрии Юшенкове. На вопрос, не был ли один из них ее парнем, не занималась ли она с ним сексом или, может, каким-то образом работала на них, Тоня отвечала, что старики – не ее стиль. При этом так посмотрела на присутствующих в комнате мужчин, будто сказанное относилось и к ним тоже.

Двум коллегам из Елливаре было поручено наблюдать за домом. Нельзя было упускать из виду двух женщин.

Отделение полиции осаждали журналисты. В половине десятого вечера Карл фон Пост провел очень короткую пресс-конференцию. Он подтвердил, что один из обнаруженных в доме полицейских мертв, состояние другого критическое. Остальные вопросы оставил без ответа.

* * *

В десять минут двенадцатого пятницы Снуррис вскочил на лапы и залился громким лаем. После этого в дверь постучали. Раздернув гардины, Ребекка увидела автомобиль Карла фон Поста. «Нет, это уже слишком, – подумала она. – Что ему нужно, хотела бы я знать».

Она спустилась с лестницы. Не впервые фон Пост заявлялся к Ребекке в дом собственной персоной. Похоже, на этот раз ему понадобились бухгалтерия Пеккари. Ребекка злорадно ухмыльнулась, представив, сколько рейсов вверх-вниз по лестнице придется сделать фон Посту, чтобы перенести все коробки в машину.

Но, открыв дверь, она увидела совершенно другого Карла фон Поста. Он выглядел жалко – бледный до желтизны, с мешками под глазами. Какой-то даже ранимый, беззащитный.

Ребекка почувствовала недоброе.

– Могу я войти? – спросил он.

– Зачем?

– Ты что, ничего не слышала? Я пытался тебе дозвониться, Фред Ульссон тоже. Ты отключила телефон.

– Да, я отключила телефон, потому что… – начала Ребекка.

Она сделала это, чтобы не смотреть «Инстаграм» Марии Тёрме. И не отправлять Кристеру сообщений, что он подлец.

– …Потому что это не важно. – Ребекка опустила глаза. – Так что случилось?

И фон Пост все рассказал. Он стоял на пороге, в отраженном от только что выпавшего снега весеннем свете, и говорил самые ужасные и немыслимые вещи. Бледные губы шевелились, открывая черное отверстие рта.

– Они пытались представить все так, будто Томми сначала убил Меллу, а потом застрелился сам. У него в руке было огнестрельное оружие. Они не учли, что Мелла разговаривала с дочерью как раз перед их появлением в доме. Похоже, Анна-Мария отложила телефон, когда они вошли, потому что лежала на нем. Так что они его не видели.

– Йенни… – прошептала Ребекка.

– Да, это ужасно. Но Йенни слышала, как Анна-Мария сказала: «Погоди-ка», – как будто что-то отвлекло ее внимание.

– Кто-то вошел в дом, к примеру, – подхватила Ребекка. – Или она услышала звуки по ту сторону двери.

– Что-то в этом роде. Потом закричал Томми – «please no» или только «no», – и раздались два выстрела. После чего Йенни выронила телефон, и он разбился. Вообще, она неплохо держалась. Истинная дочь своей матери.

Тут Ребекка, должно быть, сделала какое-то движение – подняла бровь или вытянула шею. Впервые она слышала от фон Поста доброе слово в адрес Анны-Марии Меллы.

Фон Пост заметил это движение.

– Я все знаю, – тихо сказал он. – Эрика, моя жена, уже сообщила мне, что я свинья. И она права.

Его голос сорвался. Фон Пост прочистил горло, прежде чем продолжить.

– Она требует развод. У меня черная полоса, Мартинссон.

Лицо фон Поста сморщилось, рот дернулся.

– К черту. – Он встряхнулся. – Сейчас главное для нас – Мелла. И Томми, разумеется.

– Но Анна-Мария… Как…

Ребекка не договорила, ощутив ком в горле.

– Этого никто не знает. Они просверлили ей череп, сбили давление, но Мелла все еще не пришла в себя. Врачи не могут сказать, выживет ли она. Сейчас ее транспортируют в Умео на самолете, насколько мне известно.

– Но Томми…

– Томми умер на месте.

– Ничего не понимаю… За что?

– Я должен кое-что рассказать тебе о Томми. Не представляю даже, с чего начать…

Ребекка вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Входи, – пригласила она фон Поста. – Выглядишь ужасно. Ты когда ел в последний раз?

* * *

Ребекка разогрела вчерашнего гольца с вареным картофелем и полила все это остатками соуса Софии через ph. Фон Пост набросился на рыбу, как будто не ел неделю. Снуррис уснул под столом; слишком много было гостей в этом доме в последние дни, как двуногих, так и четвероногих. Фон Пост время от времени отрывался от еды, чтобы полюбоваться на вздрагивающие лапы и метания во сне, где Снуррис был королем Курраваары, грозой зайцев и любимцем всех сук.

– Контактное лицо по борьбе с проституцией и торговлей людьми в Лулео связалось со мной в среду двадцать седьмого. – Фон Пост глотнул безалкогольного пива, которое Ребекка поставила перед ним. – Речь шла о рейде, запланированном в Кируне, и о Томми Рантакюрё. Крайне неприятная история. Они получили наводку, что секс-услуги продаются в автодоме возле бараков в промышленной зоне. Знали, что автодом будет там вечером седьмого апреля. Но именно в этот день он там не появился. А потом бесследно исчез.

– Хорошо, но при чем здесь…

– Они работают автономно. Никто вне группы не в курсе их планов. Но инспектор Аня Хеггрот сообщила руководителю группы, что виделась с Томми Рантакюрё и рассказала ему о предстоящем рейде. Она и Томми якобы иногда встречались, и вот… – Фон Пост красноречиво кивнул.

– Ты шутишь…

– Увы, нет. Поскольку и девушки, и их хозяева внезапно исчезли, есть основания полагать, что они были предупреждены. Аня подозревает Томми. Она хотела получить разрешение на прослушивание его телефона. Как на входящий, так и исходящий трафик.

– Основания жидковаты, – заметила Ребекка.

– Да, но они очень серьезны.

– В четверг двадцать восьмого я была на одном из твоих слушаний. Это случилось тогда?

– Ммм…. Я ездил в Лулео и дал разрешение на прослушивание его телефона. «Чертовски неприятно» – самое мягкое, что можно об этом сказать. Потом этих секс-работниц нашли мертвыми.

Ребекка замерла на месте. Она убирала со стола и мыла посуду. Подставила окоченевшие руки под струю теплой воды. Голова лучше соображает, когда руки чем-то заняты. Снуррис проснулся и решил помочь ей с посудой.

– Я так злилась, когда ты спихнул на меня эти слушания. Думала, ты уехал в Риксгренсен кататься на лыжах.

– У тебя было много причин на меня злиться, – ответил фон Пост. – Но они не могли не обратиться ко мне. А Томми…

– Да-да. – Ребекка кивнула. – Все понятно. Если он информировал их, нужно было знать, что ему известно.

– Если бы только я арестовал этих русских, когда Анна-Мария просила об этом…

«По крайней мере, ты не поссорился с ней напоследок, как это умудрилась сделать я», – подумала Ребекка.

– Так что там с Томми? – спросила она. – Он кому-нибудь звонил, после того как говорил с Анной-Марией? Кто еще знал, что он в том доме?

Фон Пост покачал головой.

– Фред Ульссон проверяет его семью и друзей.

– В последнее время Томми часто сидел на больничном. – Ребекка размышляла вслух. – И вообще был как будто не в себе. Но ведь от него ушла девушка. И вот теперь оказывается, что дело может быть не в девушке… Что, если Томми попросил Анну-Марию выслушать его? Она ведь всем как мать.

– Думаю, русские знали, что Томми там, – сказал фон Пост. – Но они не рассчитывали на Анну-Марию.

– Вы их взяли?

– Нет. Когда мы приехали, их уже не было в доме. Только Франс Меки, молодая девушка и Мария Меки… в девичестве Берберова. Согласно данным реестра народонаселения, по крайней мере.

– Или Елена Литова.

– Ммм… Я посылал запрос насчет Елены Литовой. Она переехала – вот единственный ответ, который я получил. У них нет даже ее фото паспортного формата.

– Похоже, следы подтерли, и кто-то за это хорошо заплатил.

– Но мы ведь ничего не докажем, верно? Я объявил в розыск мужчин. У нас есть два имени, которые сообщила на допросе жена Франса Меки, кем бы она ни была. – Карл фон Пост заглянул в телефон. – Егор Бабицкий и Юрий Юшенков. С тем же успехом они могли назваться Хюмле и Дюмле… В общем, и они тоже исчезли.

– Чем сейчас заняты криминалисты? – спросила Ребекка.

– Прочесывают дом с пинцетами. И мы установили слежку за Марией Меки. Коллеги из Елливаре сидят в машине у шоссе, на случай если она проедет мимо. Другой дороги туда нет, так что…

Фон Пост почесал у Снурриса за ушами и рассмеялся, когда щенок повалился на бок, не в силах устоять на ногах от наслаждения.

– Я был вынужден взять на себя это расследование, – продолжал фон Пост, – в первую очередь из-за Томми, как ты понимаешь. Но не только. Честно говоря, ты не особенно мне нравишься.

– Ты мне тоже, – призналась Ребекка. – Десерт будешь?

* * *

Ребекка отыскала в кладовке старые отцовские ботинки и вышла прогуляться со Снуррисом. Фон Пост увязался с ними.

Было десять часов вечера. Тучи разошлись. Карл фон Пост восхитился розовым сиянием неба у горизонта, темно-голубыми тенями и только что выпавшим снегом, окутавшим поселок, словно кружевной фатой. Он достал мобильник и хотел сделать снимок, когда под слабым порывом ветра в воздухе рассыпался фейерверк снежных искр.

– Скоро все растает, и на дорогах опять будет мокрая глина, – вздохнула Ребекка.

– Нет, с тобой правда весело, – ухмыльнулся фон Пост. – Что ты думаешь о связи Брусничного Короля с Улле и Андерсом Пеккари? Ты смотрела их бухгалтерию, насколько мне известно…

– Полтора года назад компания Улле и Андерса Пеккари «Бергсек АВ» привлекла иностранного совладельца, – начала Ребекка. И тут же приняла решение не открывать фон Посту, кто помогал ей с проверкой бумаг. – У них были проблемы с ликвидностью, что заставило изменить стиль бизнеса в целом. Лизинг дорогостоящего оборудования. Покупка предприятий горнодобывающей отрасли. После передачи бизнеса бывшие владельцы уехали из города. Капиталы утекли за границу. Инвестиции в иностранную горнодобывающую компанию, за этим может стоять что угодно. Одного не могу взять в толк: зачем им понадобилось покупать типографию?.. Да, и еще: на балансе предприятия числится белый автодом.

– Ммм…

– Что само по себе ничего не доказывает.

– Разумеется. – Фон Пост вздохнул. – Но, может, во всем этом есть хоть что-то, что мы можем доказать, как ты думаешь?

– Думаю, Елена Литова сидела на куче денег, которая досталась ей после захвата одного предприятия. И имела доступ к сети денежных потоков, через которые можно было перенаправлять средства, даже если они добыты не совсем законным путем. Потом вышла замуж за полукриминальную шведскую компанию…

– То есть за Брусничного Короля, – догадался фон Пост. – Франса Меки.

– Именно. Это позволило ей закрепиться в городе. Следующий шаг – взятие под контроль крупной фирмы с хорошей репутацией.

– «Бергсек АВ» Пеккари.

– Да. С их помощью она скупила еще несколько предприятий. Здесь нужна напористость, и этим ребятам ее не занимать. Далее начинается завоевание рынка, путем угроз и шантажа. Покупка ключевых фигур на предприятиях-заказчиках и в муниципалитете. Ну и можно заключать контракты на строительство домов и прочих объектов. Спустя десять-двадцать лет, когда мосты начнут разрушаться, туннели и крыши обваливаться, а в домах появится грибок, найти концы будет невозможно. Не говоря о том, чтобы проследить судьбу утекших за границу денежных потоков. Ответственные фирмы будут ликвидированы или обанкротятся. В итоге все расходы лягут на плечи налогоплательщиков.

– Разве в таких случаях нельзя привлечь к ответственности кого-нибудь со стороны заказчика? – спросил фон Пост.

– Такого почти никогда не происходит. В Швеции мошенничество в строительном секторе обходится обществу более чем в сто миллиардов крон в год. СМИ крайне редко затрагивают эту тему, потому что чиновники, принимающие решения, боятся за свои кресла. В итоге все шито-крыто. Ни заявлений в полицию, ни тем более расследований. Вообще, расследовать такие преступления крайней тяжело. Ничего невозможно доказать, и здесь, я думаю, именно тот случай. В качестве бонуса «Хюмле и Дюмле» прибрали к рукам наркобизнес и проституцию. И это они тоже не бросят, после того как закрепятся в этом городе. Помнишь историю «Ульссон-Машин»?

– Не-а.

– Вся компания стоимостью чуть больше десяти миллионов состояла только из одних машин – грузовиков, погрузчиков и тому подобного. Новым владельцем стало инвестиционное предприятие. Все оборудование было продано и вывезено из страны. Никаких налогов на прирост капитала компания, естественно, не платила. Пока в налоговом управлении разобрались, что к чему, денежки утекли. Голландская инвестиционная компания была к тому времени ликвидирована. Налоговики хотели возбудить дело, но мне пришлось все свернуть.

Ребекка вздохнула.

– По адресу владельца в Амстердаме зарегистрировано еще около тридцати компаний. Между тем как там ничего нет, кроме заброшенных фабричных корпусов. Тот, кто числился владельцем всего этого, бывший футбольный вратарь, влачил, по данным голландской полиции, печальное существование на скамейке в городском парке. Бывший генеральный директор и владелец из Кируны утверждал, что не подозревал ни о чем подобном, когда продавал компанию. Очень может быть, что так оно и было. Привлечь к суду, так или иначе, оказалось некого. И все-таки было у меня такое чувство, что он… – Ребекка задумалась, подыскивая подходящее слово, – …что он кого-то боялся. Кто не испугается, когда дядюшка в синем стучится в дверь? Но я не об этом. Он боялся не нас, а кого-то еще…

– И все-таки есть связь между Литовой и «Бергсеком»?

– Пока не вижу, но так и тянет проверить.

Они повернули к дому. Фон Пост играл со Снуррисом. Щенок нырял в рыхлый снег, разворачивался на триста шестьдесят градусов и опрометью бежал обратно. Фон Пост кричал: «Ну, сейчас я тебе задам!» И подбрасывал в воздух охапку снега, которую Снуррис старался поймать.

– Я проверила «Бергсек» по регистру предприятий, – сказала Ребекка. – У них новый член правления. Некто Йон Берг, с домашним адресом в Форталезе, в Бразилии.

– И что ты об этом думаешь?

– Ничего веселого. Хочешь виски? Анна-Мария не идет у меня из головы. Если не выпью, сойду с ума.

– Я за рулем. – Фон Пост посмотрел на часы. – Не знаешь, можно вселиться в отель ночью?

– Можешь остаться у меня, если хочешь, – предложила Ребекка, к собственному удивлению. – Папины апартаменты на первом этаже свободны.

Фон Пост посмотрел на нее с недоумением:

– Разве ты меня не ненавидишь? Что происходит, Мартинссон?

– Не знаю, – вздохнула она. – Это все Анна-Мария, наверное. Что значат теперь наши дрязги?

* * *

Ребекка затопила камин и налила виски себе и фон Посту. Они чокнулись и осушили первый бокал одним глотком. Ребекка налила еще.

– Убеждена на сто процентов, что и в случае «Бергсека» имел место захват компании, – сказала она. – Некоторые вещи нужно делать быстро. Например, ссудить некоему предприятию уйму денег, опустошить активы и исчезнуть. Можно уложиться в полгода. Но, учитывая специфику ситуации в Кируне, думаю, их планы идут гораздо дальше.

– Старая Кируна демонтируется, новая строится. – Фон Пост кивнул. – Сколько контрактов… Есть где разгуляться мошенникам.

– Именно. На кону миллиарды. Не говоря о том, что многие контракты срочные. Кируна сейчас город мечты для таких паразитов.

– И предприятия горнодобывающей отрасли, помимо прочего.

– Вот-вот. LKAB[79] может передать самые опасные работы подрядчикам, чтобы избежать ответственности. И если компаниями-подрядчиками управляют недобросовестные люди, работники не умеют обращаться с оборудованием, а контроль техники безопасности оставляет желать лучшего, то…

Карл фон Пост вспомнил своих «товарищей по несчастью», которые уже не скрывали от него налоговые махинации, левые доходы и нелегальную рабочую силу. На какое-то мгновение он стал отвратителен самому себе, потому что был вынужден закрывать уши на некоторые намеки и шутки Ребекки.

– Это круговая порука, – сказал фон Пост. – Каждый утешает себя тем, что «так делают все» и «бывает гораздо хуже». А потом в ход идут угрозы и шантаж, и ты, сам того не замечая, становишься соучастником серьезных экономических преступлений. Коррупция, мошенничество в строительной отрасли, наркотики, проституция…

– И насилие, – добавила Ребекка. – Всегда находятся те, кто пытается обмануть мошенников. Кто не хочет платить или отказывается продавать или покрывать наркотический бизнес. И тогда начинаются стрельба и поджоги, появляются наемные убийцы. И ни следов, ни свидетелей. Все шито-крыто.

– Только не в нашем случае, – заметил фон Пост. – То, что они стреляли в Рантакюрё и Меллу, – открытая демонстрация силы. Тем самым они доказали, что убить двух-трех проституток им ничего не стоит.

Фон Пост покачал головой, когда Ребекка в очередной раз предложила наполнить бокалы. Она и сама понимала, что выпито достаточно.

– Но если это так, – задумчиво продолжал фон Пост, – то Кируна серьезно больна. И метастазы разрастаются.

– А мы так медленно реагируем, – согласилась Ребекка.

– Но что мы… мы должны что-то делать, – растерянно пролепетал фон Пост.

Ребекка заглянула в пустой бокал.

«Только не я, – подумала она. – У нас не хватит ресурсов отрубить все щупальца этому монстру. Фон Пост не понимает, насколько все сложно. Сколько времени это может занять. Мне предложили работу, я продам дом и перееду. Не смогу спокойно смотреть на то, что происходит».

От этих мыслей становилось легче, несмотря на гложущее чувство вины. Это больше не ее расследование. Весь этот ужас – не ее проблема.

– Времени первый час, – сказала Ребекка. – У тебя завтра трудный день.

Фон Пост поднялся и покрутил плечами, разминаясь. Поймал ее взгляд.

– Что касается Меллы, мы не теряем надежды. Если кто и выживет после выстрела в голову, то это она.

* * *

Проснувшись, Роберт Мелла на какую-то долю секунды почувствовал себя бодрым и отдохнувшим, прежде чем вспомнил, где находится и что произошло. Он лежал на больничной койке рядом с Анной-Марией. В ее горле больше не было трубки. На экране осциллографа шла уверенная зеленая кривая. Четверть четвертого ночи, и в палате темно. В коридоре слышны осторожные шаги и приглушенные голоса медперсонала.

Роберт протянул руку, нащупал пальцы Анны-Марии. Они были теплыми, но вялыми и безжизненными и не отреагировали на его прикосновение.

Он спрашивал, можно ли ее трогать. «Сколько угодно», – разрешила одна из сестер. Даже посоветовала ему разговаривать с Анной-Марией. Якобы пациенты в бессознательном состоянии способны реагировать на голоса близких.

И Роберт говорил с ней, пока не заболела шея и не пересохло во рту. Подавил страх, что в этом теле нет больше ничего, что могло бы регистрировать его прикосновение. Что Анна-Мария потеряна навсегда.

«Только не сейчас, – подумал он. – И не таким образом».

Дети переехали к его сестре. Роберт не хотел видеть их здесь и даже поругался из-за этого с Йенни, которая кричала громко и пронзительно: «Она ведь моя мама!»

В вертолет согласились пустить только одного члена семьи. Брат Анны-Марии, шурин Роберта, мчал на полной скорости восемьдесят два километра от Кируны до Елливаре. Незадолго до того на дороге перевернулся лесовоз. Бревна только успели убрать, когда они с шурином проезжали это место.

Роберт заплакал, когда ему сообщили о случившемся по телефону. Минут пять стоял и рыдал с трубкой в руке. А потом все высохло, и не только слезы. Высохшая безжизненная пустыня, так это ощущалось.

Теперь Роберт просто не решался заплакать. Потому что не знал, к чему это может привести. В тот раз, в Регле, когда ее чуть не застрелили, а Свен-Эрик был вынужден убить человека, Роберт страшно перепугался, но задним числом. Перепугался и разозлился. До такой степени, что в конце концов не смог работать и на месяц ушел на больничный.

С тех пор он был вынужден все время контролировать этот страх, удерживать его на расстоянии. Что Анна-Мария попадет в перестрелку. Что у какого-нибудь маньяка при себе окажется нож или другое оружие. Какой-то частью сознания Роберт понимал, что этого не должно случиться, что риск минимален. И вот невозможное произошло, и мир раскололся на части.

Роберт попробовал изменить положение тела, которое болело и ныло каждой своей клеточкой. Провел по руке Анны-Марии. Почувствовал кончиками пальцев шелковистые волоски.

Его захлестнул поток воспоминаний. О том, как Анна-Мария жевала бумагу, когда вынашивала Петера. Срывала клочки, оставшиеся на спирали блокнота, после того как вырвали лист, и жевала. И как он боялся, что это навредит ребенку.

А до того как пошли дети, еще совсем юными, они жили в холодной «однушке» на Тиммермансгатан, где зимой на чердаке белье сохло целую вечность, потому что замерзало.

Как была счастлива Анна-Мария, когда поступила в полицейскую школу! А он все боялся, что она найдет там кого-нибудь другого. На свадьбе она не пила спиртного, и все, конечно, поняли почему. Зато так танцевала, что наутро едва встала с постели. А отец Роберта напился в тот день как никогда…

Роберт взял ее безжизненную руку и поднес к своим губам.

– Ты должна вернуться ко мне, – прошептал он. – Анна-Мария, дорогая, не уходи. Я люблю тебя. Я должен повторить тебе это еще много-много раз. Я люблю тебя.

Суббота, 7 мая

Карл фон Пост разбудил Ребекку Мартинссон в четвертом часу ночи.

Он стоял на пороге, как привидение, и осторожно постукивал по дверной раме. Снуррис уже крутился у его ног, предлагая поиграть. В счастливых собачьих глазах стоял вопрос: «Не пора ли, в самом деле, позавтракать?»

Ребекка села в кровати. Она проснулась сразу, но тяжесть в теле заставила насторожиться. Отдохнуть ночью в очередной раз получилось плохо.

– Извини, Ребекка, я только… мне тут пришла в голову одна вещь…

– Выведи собаку во двор, а я поставлю кофе, – отозвалась Ребекка.

Она надела вчерашнюю одежду, включила перколятор и зажгла плиту на кухне. Когда подняла жалюзи, комната, несмотря на ночь на дворе, наполнилась мягким весенним светом. Снуррис и фон Пост вернулись через десять минут; фон Пост – весь в снегу.

– Поскользнулся, когда играл с ним, – признался он.

«Мой маленький психотерапевт», – подумала Ребекка и почесала Снурриса за ушами.

Они сели за стол каждый со своей чашкой кофе. Ребекка зажгла камин. Снуррису, несмотря на ранний час, тоже подали завтрак.

– Никак не получалось заснуть, – начал фон Пост. – А потом пришла в голову одна мысль. Ты сказала, что не понимаешь, зачем Пеккари купили типографию?

– Да.

– Бумагу пропитывают кокаином, это один из способов его транспортировки. Кокаин легко растворяется в воде и спирте. Все просто. Ты растворяешь кокаин, потом кладешь в кювету лист бумаги. Высушиваешь. Адресат получает бумагу, измельчает ее, снова вымачивает и выщелачивает кокаин. Для этого не нужна лаборатория, достаточно обычного моющего средства. Потом жидкость выпаривают. Кокаин остается.

– Кокаин производится в Колумбии, – вспомнила Ребекка. – В Европу часто попадает в контейнеровозах, в Швецию – автомобильным транспортом, через Балканы. Верно?

– Да, но с изменением климата появились новые транспортные маршруты в Северном Ледовитом океане. Их тоже нужно учитывать.

– То есть теперь можно выгружать товар в Норвегии или каком-нибудь русском северном порту.

– И оттуда доставлять в Швецию, другие скандинавские страны и континентальную Европу. Пограничный контроль между Швецией, Финляндией, Норвегией и Эресундом не такой жесткий. И потом бумага… кто ее проверяет?

– Теперь понятно, почему те двое так держатся за Кируну. Что им убийство двух полицейских…

Ребекка подошла к коробкам на полу, достала бухгалтерские документы. Быстро переворачивая страницы, продолжала рассуждать вслух:

– Я думала, они хотели использовать типографию для отмывания денег. Очень может быть, что так оно и есть. Вот только заказчик за границей. Они печатают инструкции для кофейных автоматов, к примеру… ну или для другой техники. Не самый доходный бизнес, скажем прямо, и это делает типографию в наших глазах еще более интересной…

– Насколько интересной? – перебил Ребекку фон Пост. – Я дал санкцию на обыск дома. Специалист из компании «Замки и сигнализация от Бенни» будет там через… – он посмотрел на часы, – двадцать минут. Не хочешь присоединиться?

Это уже было кое-что. Ребекка встала и с благодарностью посмотрела на фон Поста. Снуррис тоже вскочил на лапы.

– Тебя это не касается, парень, – сказала ему Ребекка и повернулась к фон Посту: – И как ты обосновал обыск?

– Наплюй на это, Мартинссон, – ответил фон Пост. – Будем исходить из того, что хотим их посадить. А там пусть меня судят за превышение полномочий.

Он дал Ребекке ключи от своей машины. Сам сел на пассажирское место.

Ребекка поняла, что фон Пост пил сегодня ночью и после того, как они расстались, и поэтому не хочет вести машину. Быть того не может, чтобы в его дорожной сумке не оказалось бутылки. О жене Ребекка так ничего и не спросила.

«Мы ведь с ним не стали друзьями», – сердито подумала она.

В четверть пятого утра они подъехали к типографии – одноэтажному строению из зеленого рифленого железа в промышленной зоне.

Ребекка нажала на газовую педаль и на большой скорости въехала на заметенную стоянку. Снег брызнул в лобовое стекло. Ребекка включила «дворники», но это не помогло. За какие-нибудь пару секунд стекло покрылось искрящейся белой коркой. Ребекка затормозила. Карл фон Пост закричал и уцепился за то, что попалось под руку, чтобы удержаться на месте. Ребекка рассмеялась. Они вышли и оказались по колено в снегу.

– И как ты думаешь отсюда выбираться? – спросил фон Пост, кивая на сугроб перед машиной.

– Разве у тебя нет в багажнике лопаты? – Она заглянула в его удивленные глаза и добавила уже серьезнее: – Ты давно живешь в Кируне?

Бенни из «Сигнализации и замков от Бенни» объявился минутой позже. Он благоразумно припарковался у обочины и осторожно пошел к двум прокурорам. Бенни был обут в высокие сапоги и как будто прихрамывал. Во всяком случае, останавливался время от времени и ставил сумку с инструментами, которая почти утопала в снегу.

– Что с вами? – участливо поинтересовалась Ребекка.

Бенни вздохнул.

– Ездил на бойню прошлой зимой на снегоходе сквозь сугробы. И вот, чисто рефлекторно, опустил ногу, чтобы оттолкнуться. Не успел оглянуться – разрыв крестообразной связки.

Бенни махнул рукой, предупреждая возгласы сочувствия.

– Это ничего, просто никогда не нужно торопиться.

Открывая ящик с инструментами, он заговорил о последних новостях. Бенни читал об Анне-Марии и Томми Рантакюрё в газете.

– Рано или поздно в этом городе должно было случиться нечто подобное. – Он сдвинул на затылок шапку с ушами.

Бенни оказался достаточно опытным взломщиком, чтобы не спрашивать, какое отношение имеет происшествие в летнем доме к работе, которую он только что сделал.

– Надеюсь, вы их поймаете, – напутствовал он прокуроров на прощание.

Потом кивнул и поковылял обратно к своей машине, ни словом не упомянув о надбавке за работу во внеурочное время.

Ребекка и фон Пост ощупали стены и наконец включили свет. Загудели люминесцентные лампы. Типография не имела окон и представляла собой что-то вроде открытого офисного помещения. Одна дверь, похоже, вела в туалет. Другая – в кабинет со стеклянными стенками, достаточно прозрачными, чтобы можно было видеть, что внутри нет ни письменного стола, ни шкафов с папками и бумагами – ничего, что указывало бы на специфику предприятия.

– И никакого типографского оборудования, – заметила Ребекка. – Разве не странно?

– Очень странно, – согласился фон Пост.

Вдоль стен, на поддонах для печати, громоздились тюки с бумагой.

– Я звоню в NFC[80], – сказал фон Пост, – они должны это видеть. Собаку вызываем?

– Да. Но сначала посмотрим сами.

– Что посмотрим? – не понял фон Пост.

Ребекка пожала плечами и достала перочинный ножик. Потом встала на край поддона и вскрыла полиэтиленовый чехол на тюке с бумагой.

– Даже не знаю. – Она взвесила в руке небольшую кипу. – Тебе не кажется, что она должна быть легче?

Фон Пост взял бумагу из рук Ребекки.

– Да, похоже.

Это были не обычные листы формата А4. Ребекка пролистнула кипу большим пальцем.

– Обрати внимание на цвет, – сказала она.

Верхний лист в упаковке был белый. Остальные чуть отсвечивали фиолетовым.

– Вижу.

Фон Пост взял белый и фиолетовый листы, сравнил вес.

– Все-таки белый легче, как мне кажется… Или я очень хочу, чтобы он был таким.

Ребекка осматривала типографские поддоны, мысленно оценивая обороты.

– Сколько здесь бумаги, как думаешь? – спросил фон Пост. – Полтонны есть?

– Тридцать-сорок процентов веса – чистый кокаин. То есть двести килограммов на упаковку. И если один грамм на улице стоит тысячу баксов… Двести кило… Сбыт, конечно, тоже во что-то обходится, но все равно это очень, очень хорошие деньги.

– Сколько конфисковали во Фрихамнене в Гётеборге пару лет тому назад?

– Тонну, – ответила Ребекка. – Но и здесь чертовски много…

В этот момент снаружи загудел мотор. Судя по звуку, большое транспортное средство, вроде фуры, затормозило и остановилось возле здания.

Ребекка и фон Пост переглянулись.

«Это они, – подумала Ребекка. – Приехали сюда забрать груз, а мы…»

Фон Пост, похоже, искал глазами, куда бы улизнуть, но не видел ни окон, ни задней двери. Ворота, через которые в здание можно было въехать на машине, располагались в той же стороне, что и единственная дверь.

Ребекка уже представляла себе, как из грузовика выходят двое мужчин, видят припаркованную машину фон Поста, следы на снегу – и вытаскивают спрятанное под одеждой оружие.

Времени звать на помощь не оставалось. Ноги стали ватными. Ребекка оглянулась на фон Поста. В холодном свете люминесцентных ламп его бледное лицо отсвечивало фиолетовым, почти как подозрительная бумага. Ребекка обратила внимание, как он дышит, – громко, толчками, как раненый лось.

Ручка входной двери опустилась…

* * *

Черстин Симма уже в два ночи выехала на работу. Она водила снегоочистительную машину и всегда старалась управиться до семи часов, пока на улицах пусто. Потом возвращалась домой, будила и провожала на работу мужа и пила чай на кухне, пока дети спали. Это были ее любимые часы, особенно по субботам.

Сейчас она сидела в машине и только что прослушала радиопередачу о какой-то секте. Черстин ответственно относилась к работе. На перекрестках должно быть чисто, чтобы пешеходам не пришлось прыгать по снежным гребням. Но, выехав на парковку в промышленной зоне, она выругалась. Машина стояла чуть ли не в сугробе. Как им только удалось так припарковаться?

При этом на крыше снега почти не было, и к зеленому зданию вели свежие следы. Черстин подняла скребок, въехала на парковку и остановилась. Она хотела попросить этого человека, получившего права в подарок на Рождество, переставить машину. И не потому, что боялась ее поцарапать, Черстин умела работать осторожно. Просто очень не хотелось оставлять парковку с неубранным сугробом посредине.

Она подошла к зеленому зданию. Дверь оказалась не заперта.

– Эй! – крикнула Черстин в гулкое помещение и пнула ногой стену, чтобы сбить снег с ботинка. – Есть здесь кто-нибудь? Я хочу почистить парковку, не могли бы вы переставить машину?

Дверь в туалет приоткрылась, и оттуда вышли двое. Женщину Черстин узнала сразу. Прокурор Ребекка Мартинссон, которая в последнее время часто мелькала в газетах и на телевидении. Мужчина одних с ней лет. В длинном пальто, которое стоило не меньше месячной зарплаты Черстин.

Оба уставились на Черстин как на привидение.

– Почистить парковку? – переспросила Ребекка Мартинссон.

– Да.

Черстин Симма стало неловко. Чем они занимались в туалете, в самом деле?

И тут Ребекка Мартинссон истерически захохотала. Ее поддержал мужчина в дорогом пальто. Оба задыхались от смеха. Мужчина, не удержавшись на ногах, сел на пол и продолжал смеяться, а потом разрыдался.

– Почистить парковку… вот черт… – повторял он между всхлипываниями.

Ребекка Мартинссон привалилась к стене, схватившись за живот; из ее глаз текли слезы.

– Разумеется, я переставлю машину. – Она, спотыкаясь, направилась к выходу.

– Можете поставить ее возле дороги за воротами? – крикнула ей вслед Черстин Симма. – Если, конечно, уверены, что готовы сесть за руль.

Ребекка Мартинссон достала из сумочки сигареты. Фон Пост тоже взял одну дрожащими пальцами, после чего оба затянулись, как дорвавшиеся до зелья наркоманы. Они смотрели, как снегоуборочная машина перепахивает парковку, и помахали Черстин вслед, когда та подняла скребок и уехала.

– В жизни не было так страшно, – признался фон Пост. – Мы должны установить здесь пункт наблюдения.

«Ну вот, уже «мы», – мрачно подметила про себя Ребекка.

На подъезде к Курравааре их мобильники засигналили почти одновременно.

Ребекка сжала руль так, что побелели пальцы. Карл фон Пост не без труда выудил из кармана телефон.

– Анна-Мария? – спросила Ребекка, пока он читал сообщение.

Половина пятого утра. Слишком рано, чтобы произошло еще что-нибудь.

Но фон Пост покачал головой:

– Это от Анны Гранлунд. Похьянен умер прошлой ночью. Или этой… Так и уснул на своем диване.

Мысли Ребекки метались, как белые куропатки по снегу. Солнце стояло уже высоко, освещая грядущий день со всеми его ужасами. Ветви деревьев накренились под тяжестью снега. Березы застыли по обочинам, словно укутанные в белое кружево.

Ребекка отпустила газовую педаль – испугалась, что, сама того не заметив, нажмет ее до упора и съедет с дороги. Так и ползли на черепашьей скорости оставшийся до поселка путь.

– Вызову в отделение Андерса и Улле Пеккари. Расспрошу насчет типографии и автодома, – сказал фон Пост, когда Ребекка остановила машину в своем дворе в Курравааре. – Спасибо за ночлег и ужин.

«Насчет типографии, – мрачно повторила про себя Ребекка. – Он уже забыл, что это я обнаружила ее первой».

Разглядывая Ребекку Мартинссон, Карл фон Пост думал, что такой – угасшей и присмиревшей – она нравится ему гораздо больше. Ему вдруг захотелось снова видеть в отделении этого маленького дьявола, так раздражавшего его своими дерзкими выходками, уверенными складками у рта и завидной способностью действовать – в любых обстоятельствах и до полного изнеможения.

– Ты будешь сегодня на работе? – спросил он.

Она покачала головой, и фон Пост почувствовал, как застарелая злоба вспыхнула с новой силой. «Двое застреленных полицейских, – подумал он. – А она предпочитает отсиживаться дома и изображать из себя невинную жертву».

«Я тебе не девочка на побегушках», – мысленно ответила фон Посту Ребекка.

Он пожал плечами. Ругаться не хотелось – ни с ней, ни с кем другим. Фон Пост проверил телефон – от Эрики ничего. Похоже, она и в самом деле его бросит… Пусть делает что хочет, ему всего-то нужно пережить этот день.

* * *

Андерс и Улле Пеккари были доставлены в отделение в четверть восьмого утра. Допрос вели прокурор Карл фон Пост и помощник полицейского Фред Ульссон.

Открыв дверь своего дома, Андерс увидел на пороге Карла фон Поста, который попросил его сесть в полицейскую машину. Вторая такая же стояла на обочине дороги; в ней на заднем пассажирском сиденье Андерс увидел отца, Улле Пеккари. Тот не оглянулся на него, просто смотрел в пустоту перед собой.

Андерс протянул фон Посту телефон в ответ на его просьбу и встал в прихожей перед вешалкой с куртками, недоумевая, какая из них его. Пока Карл фон Пост наконец не снял одну наугад:

– Эта?

Андерс Пеккари отрешенно кивнул.

Карл фон Пост положил руку ему на плечо и повел к машине.

У Андерса Пеккари от страха началась икота. Случилось то, чего он так долго боялся. Этот момент виделся ему в кошмарных снах, от которых Андерс Пеккари просыпался в холодном поту. Иногда, лежа рядом с безмятежно храпящей женой, он желал, чтобы это наконец произошло и страшное ожидание закончилось.

Андерс устал мучиться мыслью, что он может потерять все – друзей, бизнес, семью, положение в обществе. Не лучше ли, отсидев срок, начать все сначала. Вселиться в «однушку», подыскать какую-нибудь работу, как это обычно бывает. Или запить… Но роковой момент настал, а облегчения Андерс не чувствовал. Всего лишь очередной шаг в кошмарную реальность, теперь ставшую его жизнью.

Он был благодарен полицейским за то, что отца везли в другой машине.

Ни на ресепшене, ни в комнате ожидания никого не было. Хотя в этот момент мнение окружающих заботило Андерса Пеккари меньше всего. Тот, кто обращал внимание на такие вещи и по странному стечению обстоятельств носил его имя, проживал где-то в другой галактике.

Икота усилилась. Полицейский принес Андерсу воды в пластиковом стаканчике.

* * *

Совпадение – псевдоним Бога, когда тот не хочет подписывать чудо своим настоящим именем[81].

Первым, что увидел Бёрье Стрём, проснувшись, был затылок Рагнхильд Пеккари. Она тоже зашевелилась, и снова начались любовные ласки. Такой образ жизни был для Бёрье в новинку.

Потом ей захотелось яичницы и сока, а в холодильнике ничего не было. Бёрье оделся и вышел на улицу, решив пройтись до магазина на пересечении Адольф-Хединсвеген и Мальмвеген возле заправки.

В лучах утреннего солнца город выглядел как фотография из рекламного туристического буклета. Все, что было бесформенным и серым, сверкало белизной. Деревья выглядели особенно красиво. Бёрье увидел заячьи следы – в городе! Ему нравилось, что в Кируне много свободного пространства и поэтому так легко дышится.

Он вошел в магазин возле заправки, бросил в корзину тюльпаны в хрустящей обертке. Возле морозильного прилавка с продуктами его настиг незнакомый мужчина:

– Вы Бёрье Стрём?

Отрицать это не имело смысла. Незнакомец выглядел постарше Бёрье, назвался Харри Свонни и сообщил, что тоже боксировал в «Северном полюсе». Они постояли, прощупывая в памяти друг друга знакомые имена, события, матчи. Бёрье в очередной раз обрадовался возвращению в Кируну и подумал, что Рагнхильд – настоящее чудо. Так приятно случайно натыкаться на старых знакомых, даже давно забытых…

– Да, я помню, как ты пришел в клуб… Совсем маленький, и Сикке с Юсси взяли тебя под свое крыло. Сразу разглядели большой талант.

Вспоминая соревнования в Финляндии, они долго смеялись.

– Здорово, что наш клуб все еще существует, – сказал Харри Свонни. – Не знаю, правда, кто сейчас им владеет… Неужели Король? Он жив?

В ответ Бёрье Стрём подтвердил, что Брусничный Король до сих пор проживает за Эсрейнджвеген.

– Вот как… Его сын, Тагген Меки, не особенно преуспел в боксе. Мы с ним одногодки, – сказал Харри Свонни. – Это Король вытолкнул его на ринг. И на Таггена никто особенно не наседал, чтобы не иметь дела с его отцом… Да, нелегко пришлось парню. Мы ведь были соседями на Пиилиярви.

– Пиилиярви? – переспросил Бёрье Стрём, почувствовав, как внутри будто что-то дернулось, как поплавок, когда на крючок попалась рыба.

– Да, мать Таггена рано развелась с Королем. Вышла замуж за какого-то монтера. Тот монтер, с братьями и сестрами, унаследовал родительский дом на Пиилиярви. Они наезжали туда летом. Мои родственники по матери все оттуда. Вот мы и играли с Таггеном – в индейцев, ковбоев… Нам было лет по шесть-семь, но Тагген уже тогда много хитрил…

Лицо Харри Свонни стало озабоченным. Он вздохнул.

– Ну сейчас у него не так все плохо, по крайней мере. Вес разве что… ты его видел? Весит килограммов двести. Не то что ты – в отличной форме, как и всегда… Все еще боксируешь?

Бёрье услышал свой ответ, но скорее как набор слов, между которыми отсутствовала связь. Как будто по магазину пробежал смерч и смысл фразы выветрился. Какой-то частью сознания Бёрье надеялся, что его ответ прозвучал разумно. Наконец и Харри Свонни заметил, что мысли Бёрье витают где-то в другом месте.

– Ну не буду тебя задерживать, – он улыбнулся. – Приятно было встретиться.

Они попрощались, и Бёрье побрел к выходу.

– Твои покупки! – закричал Харри ему в спину.

Но Бёрье Стрём оставил корзину в зале, прошел мимо касс и снова оказался на улице. «Пиилиярви, – думал он. – Свен-Эрик Стольнаке рассказывал, что это там выкрали пистолет у того офицера… Или нет, не выкрали – позаимствовали без разрешения».

* * *

Карл фон Пост вернулся домой и сразу прошел на кухню. Эрики не было. Из гаража исчезла ее машина. На посудном столике лежал хлеб, покрытый испариной кусок сыра, пластиковый контейнер с коровой на крышке и маслянисто-жидким содержимым. Что-то подсказывало фон Посту, что Эрика не просто вышла в магазин.

Он попробовал до нее дозвониться – и снова попал на автоответчик. Со второго этажа доносились крики и смех. Фон Пост поднялся по лестнице, заглянул в дверь. Сыновья приветствовали его, не отрывая глаз от экрана, на котором двое вооруженных до зубов громил отчаянно молотили друг друга.

– Вы почему не в школе? – спросил фон Пост.

– Так ведь суббота, – дружно ответили мальчики.

Карл фон Пост больше не стал ни о чем спрашивать. Похоже, сегодня они вообще не ложились. Он надеялся, что Эрика не стала посвящать детей во все подробности отношений между родителями. Сама она, как видно, заночевала у подруги. Пили вино и болтали полночи. Что за гадости она о нем говорила, интересно?

Фон Пост по-быстрому принял душ в надежде, что Эрика все-таки вернется, – самой безнадежной надежде, какая только может быть. Когда переоделся в чистое, зазвонил телефон. Но на дисплее высветилось имя Фреда Ульссона. Проблемы с Пеккари?

– Что случилось? – Фон Пост быстро пошел вниз по подвальной лестнице, чтобы Ульссон не слышал криков и стрельбы со второго этажа.

– Я насчет Улле и Андерса Пеккари, – сказал Фред. – Они готовы все рассказать. Андерс, во всяком случае.

– Ты шутишь?

– Нет, Андерс совсем плох.

– И даже не просили адвоката?

– Нет. Мне напомнить…

– Нет-нет, оставь. Я еду.

* * *

Бёрье позвонил Рагнхильд и предупредил, что немного задержится. Рагнхильд не понимала этого, но подобный способ общения с женщинами был для Бёрье в новинку. Обычно он не посвящал их в свои планы и ни о чем не предупреждал. А когда одна из них возмутилась, ответил: «А чего ты хотела? Быть моим боссом?» Вскоре они расстались.

Бёрье рассказал Рагнхильд о встрече в магазине и только тогда вдруг обнаружил, что забыл взять продукты. Вместе они посмеялись над его рассеянностью, но потом оба посерьезнели.

– Я должен поговорить с Таггеном, – сказал Бёрье. – Магазин потом.

– Я пока погуляю с Виллой, – ответила Рагнхильд.

Даже бытовые мелочи их совместной жизни пробуждали у Бёрье мысли о физической близости. Он вспоминал, как целовал затылок Рагнхильд, как проснулся ночью и почувствовал, что держит ее за руку под одеялом. Он все время думал о Рагнхильд, о ее волосах, легком пушке на руках и бархатистых ушных мочках. И когда Харри Свонни с ним заговорил, Бёрье стоял возле морозильной стойки и выбирал для нее сок. Ему хотелось купить какой-нибудь другой, не тот, что в прошлый раз.

– С Виллой? – переспросил он. – Ты уже точно решила так ее назвать?

– Ну да, – ответила Рагнхильд. – Эта кличка сразу к ней пристала.

* * *

Бёрье вошел в лифт дома, где жил Тагген, и пожалел об этом, как только дверь закрылась. Кабинка поднималась медленно и вся пропахла мочой. Стенки сверху донизу были покрыты неприличными рисунками и надписями – кое-где подтертыми, отчего буквы только поблекли, но не исчезли.

Тагген открыл дверь. Его глаза заблестели. Бёрье отвел взгляд от маслянистого пятна на груди широченной белой футболки.

– Бёрье! – воскликнул Тагген. – Это же… – Он посмотрел на часы, оглянулся через плечо на свое жилище, явно не готовое к приему гостей.

– Можно?

Тагген отошел в сторону. Бёрье шагнул в прихожую и закрыл за собой дверь.

Включенный телевизор в гостиной бросал холодный свет на два пухлых кожаных кресла. На полу возле одного кресла лежали пустой пакет из-под чипсов и жестяная банка поскмукса[82]. Ни ковров, ни гардин, жалюзи опущены. Бёрье понял, что телевизор у Таггена работает круглые сутки.

В этой квартире витал дух одиночества, в его самой трагической и невыносимой разновидности. Настолько невыносимой, что Бёрье отказался пройти на кухню и сесть. В нос шибал запах протухшей пиццы, чипсов и всевозможных испарений нечистого человеческого тела.

– Я быстро…

– …Как сказала служанка епископу, – подхватил Тагген, но шутка упала в пустоту.

– Ты бывал на Пиилиярви в детстве. – Бёрье сразу перешел к делу. – И пистолет, из которого убили отца, был украден у одного военного на Пиилиярви. Исчез как раз накануне убийства, а потом возвращен на место. Это ведь сделал ты? Ты дал пистолет Франсу Меки? Поэтому он и не ответил на вопрос Свена-Эрика насчет оружия.

Тагген не отвечал, и Бёрье продолжил:

– Я не стану ничего выяснять, чтобы ты знал. Просто скажи.

– Это было так давно…

– Нет! – вскричал Бёрье. – Вчера! Сегодня! Все те дни, когда я жил без отца. И ничего не знал, и все спрашивал себя…

С лестничной площадки послышались крики, но Бёрье оставил их без внимания. Тагген вытер со лба пот. Крупные капли стекали на глаза.

– Все так, – подтвердил он. – Это я дал отцу пистолет. Ты ведь знаешь, как это бывает… Отец позвонил мне и сказал, чтобы я садился на мопед и ехал к перекрестку возле Виттанги. Я взял пистолет с собой.

– И что потом?

– Ну… отец забрал его у меня, как только увидел; влепил мне хорошую оплеуху. Ну а потом, выходит, пистолет ему пригодился.

– Так ты был там, когда это случилось.

Тагген кивнул, потом замотал головой.

– Мне нечего тебе сказать… Все было так, как говорил отец. – Его глаза стали стальными. – У тебя ведь все хорошо, верно? Посмотри на себя и на меня. Мой отец жив, и какая мне от этого радость? А теперь иди к черту… Или убей меня, если хочешь. Напиши в газету, если тебе от этого станет легче. Мне уже все равно… – Тагген задышал, как будто только что пробежал марафон. – Мне нужно сесть.

Он поковылял на кухню, плюхнулся на стул и поморщился – должно быть, стрельнуло в колене. Неудивительно при таком весе.

Бёрье смотрел на Таггена, который склонился над столом и никак не мог отдышаться. Гадал, умрет ли он от инфаркта прямо сейчас или чуть позже.

Потом повернулся к двери и вышел.

– Мне было четырнадцать лет! – крикнул ему в спину Тагген. – Четырнадцать!

Бёрье хлопнул дверью. Тагген услышал его шаги на лестнице. Лег лбом на стол, насколько позволял большой живот, и снова выпрямился.

– Я так ничего ему и не сказал, – прошептал он. – Ничего…

* * *

Бёрье сбежал по лестнице, как будто спасался от пожара, и снова направился к магазину на заправке. Корзина с покупками стояла там, где он ее оставил.

«У тебя ведь все хорошо, верно? Посмотри на себя и на меня…»

Так ли у него все хорошо, как об этом думает Тагген? У Бёрье ничего не было в жизни, кроме бокса.

Март 1977 года

Колокольчик на входе звонит, и Нэнси выпрямляет спину.

Бёрье за столиком завтракает перед тем, как отправиться на стройку, где развозит цемент на тачке. Погода для такой работы выдалась самая подходящая – тепло, но не жарко, как бывает летом. В дверях появляется Парис, старый тренер Бёрье, и Нэнси приветствует его, как обычно:

– Hello, handsome, take a seat. I’ll bring you a menu[83].

Нэнси двадцать один год, и она так красива, что посетители часто спрашивают, не снимается ли она в кино. В таких случаях она обычно смеется, как будто услышала какую-нибудь глупость. Нэнси копит деньги на учебу, но не рассказывает об этом посторонним. «Сегодня я богата», – подмигивает она Бёрье, а потом кладет чаевые на сберегательный счет.

Бёрье поднимается. Парис видит его и расплывается в улыбке.

– А вот и мой парень, – говорит он.

Парис всех называет «парнями», только Биг Бена «босс». И он, похоже, действительно рад встрече с Бёрье.

Парис заказывает кофе, апельсиновый сок и тост с жареным яйцом. Как бы между прочим сообщает, что больше не работает тренером в спортзале.

– С меня довольно.

Парис рассказывает, как последние четыре года тренировал одного многообещающего черного боксера. Бешеный темперамент – только не на ринге, где его приходилось подбадривать, иначе все время старался уйти от соперника. И удар… как будто у него не получалось развернуться как следует.

– Черт, как я с ним бился! Пока не увидел, что у парня что-то не то с ногой… Да ты его помнишь, он тренировался с тобой в одно время.

Но Бёрье не помнил. Парис разочарованно поджал губы.

– Мне так повезло тогда, что я заполучил тебя, белого парня… Так я смог помочь своим парням, если ты меня понимаешь.

Бёрье кивнул.

– Так вот, он ведь был еще совсем молод, – продолжал Парис. – И я сказал Биг Бену, что парень не готов к серьезным схваткам. Но ты ведь знаешь Биг Бена… он легко уговаривает таких неопытных. «Парис скажет, что ты готов не раньше, чем у тебя пойдут внуки».

В общем, чернокожему боксеру на ринге приходилось тяжко…

– Больше он не боксирует, – закончил его историю Парис. – Рухнул на ринге головой вперед и отправился на боксерскую пенсию, прежде чем с него успели снять перчатки. Двадцать пять лет…

Нэнси принесла заказ Париса, и он расстелил салфетку на коленях, чтобы не запачкать брюки.

– А ведь парень умел читать соперника, – продолжал он. – Смышленый, только вот техника подкачала… А теперь – как набитая песком груша. Я ведь просил Биг Бена пожалеть его…

Парис заморгал и перевел взгляд на потолок.

– В общем, я тоже покончил с этим. Не могу больше. Не работа, а сплошные похороны. А то, что Биг Бен сделал с тобой… Хотя именно за этим я сюда и явился. Срок твоего контракта с ним уже истек?

Бёрье подтвердил, что это так. И что теперь ни один администратор не берется с ним работать, чтобы не ссориться с Биг Беном. Бёрье в черном списке.

Он показал Парису свои рабочие руки и улыбнулся.

– Но ты ведь можешь боксировать в Европе. – Парис перегнулся через стол.

Нэнси принесла им кофе. Спросила Париса, понравился ли ему завтрак.

– Да, у вас очень уютно, – ответил тот.

– Мне тоже здесь нравится, – подтвердил Бёрье.

– Я вижу, парень, – Парис намекающе подмигнул в сторону Нэнси. – Но я здесь не за этим. Хосе Луис Перес…

Бёрье почувствовал, как его лицо сделалось каменным. Он вспомнил поединок в Катскилл-Маунтинс. На следующий день после того, как для Бёрье все кончилось, Перес перешел к Биг Бену, а в ноябре завоевал чемпионский пояс.

– …Перес сейчас гастролирует в Европе, – продолжал Парис. – Такой довольный, что ему удалось сохранить пояс… Ему и здесь не будет достойного соперника. Это ведь вопрос денег. Чем дольше Перес остается «непобедимым», тем больше… – Парис с ухмылкой потер большим пальцем об указательный. – Тем больше ему поступает от спонсоров. Перес – хороший боксер. А хороший боксер достоин на ринге хорошего боксера. Сейчас он выходит на матчи, где иного исхода быть в принципе не может. Скоро и сам поверит в собственное бессмертие.

Парис замолчал, как будто давал Бёрье время усвоить услышанное.

Бёрье посмотрел на часы, теперь уже не золотые. Пора отправляться на работу.

– И еще… – Парис хитро прищурился. – У Переса матч в Гамбурге. У меня там остались кое-какие связи. Ты как будто в хорошей форме. Тренируешься?

– Ну… меня ведь больше не пускают в спортзал… Но я бегаю по утрам. Иначе сошел бы с ума.

– Скорость – это важно. Как у тебя сейчас с реакцией? Боксируешь все так же красиво, как раньше?

Бёрье рассмеялся.

– Чего не знаю, того не знаю. Играю в пинг-понг с ирландцами три вечера в неделю, у них стол в пабе. Но до сих пор никому не пришло в голову меня бить.

Парис издал тихий возглас удивления, будто пытаясь решить, достаточно ли для него на сегодня хороших новостей. Он что-то хотел сказать, и Бёрье сгорал от любопытства наконец это услышать.

Парис помешал ложечкой кофе.

– Если у меня получится устроить так, что ты сможешь участвовать в матче в Гамбурге, поедешь туда? Будешь тренироваться так, чтобы кровь сочилась из каждой поры? Ты победишь Переса?

Парис смотрел на Бёрье поверх кофейной чашки. Что-то было в его взгляде такое, что всегда нравилось Бёрье. Усталая мудрость старого лиса. Бёрье понятия не имел, как Парис думает осуществить свой план, но болтуном его тренер точно не был.

И Бёрье накрыла волна почти забытого чувства – смеси восторженности, счастливого предвкушения и здоровой спортивной злости. Матч-реванш…

* * *

Похьянен мертв. Наверное, нужно было заплакать, но то, что чувствовала Ребекка Мартинссон, было далеко от скорби. Она сидела за столом на кухне и смотрела в окно на солнце и снег. Снуррис лежал у ее ног.

«В детстве я не была такой, – думала Ребекка. – Вечно переполненная эмоциями и впечатлениями. В носу так и бурлили запахи – старого хлева, мокрой собачьей шерсти и нагретых солнцем сосновых стволов. Я знала, как пахнут березовые «мышиные ушки», если растереть их между пальцами. Когда я в последний раз это делала? В то время я часто возвращалась к этому запаху, а теперь даже не вспоминаю о нем…

За лето мои пятки становились твердыми как камень. Я могла бегать по сосновым шишкам, не чувствуя боли. Ныряла в реку и не замечала, что вода холодная. Находила на дне старую леску от удочки и радовалась, словно это был клад.

Я бегала, как кошка, в высокой траве. Собирала лютики и кошачьи лапки и удивлялась, сама не понимая чему. Взбиралась на деревья, и мои колени вечно были в ссадинах, ногти обгрызены, тело покрыто комариными укусами, а в волосах колтуны.

Зимой на ловикковых варежках образовывались комочки, и мой рот был полон шерсти. Из носа текло. А однажды мой язык примерз к железу, которое я лизала на морозе, слезы выступают при одном только упоминании о той боли; и еще я очень быстро бегала. Откуда же теперь эта ноющая пустота внутри?»

Кристер сказал, что они с Марит ее пожалели.

Ребекке вдруг пришло в голову, что она не была в горах с тех пор, как рассталась с Кристером. Она встала, открыла окно. Где-то на том берегу залива работала лесопилка. Пахло снегом. Все вокруг было пусто и чисто. Ноздри Ребекки расширились, губы дернулись, как у животного. Ее вдруг потянуло в горы. Это было как зов – «Приходи!» Ребекка понимала, что надо куда-нибудь выбраться. Встать на лыжи и погрузиться в вечную тишину.

* * *

Времени девять утра. Ребекка припарковала машину возле кафе в Локтатйокка. Поправила рюкзак, проверила крепления. Над горами что-то сверкнуло. Ребекка прищурилась на слепящее солнце и надела очки. Давно пора купить настоящие, со сплошными стеклами.

Ребекка проехала сотню метров и остановилась. Попробовала палкой наст. Палка легко прошла сквозь хрустящую корку и рыхлый, только что нападавший снег под ней. Уперлась в зернистый слой старого снега на глубине.

Красивый снег, но опасный. И никаких следов впереди – ни лыжных, ни снегохода. Она одна.

Ребекка пошла дальше. Подбитые шкуркой лыжи скользили с приятным свистящим звуком. Впереди страна гор. Когда-то они устремлялись к небу острыми вершинами, но по прошествии четырех миллионов лет их очертания обмякли и округлились. Теперь они возлежали вокруг Ребекки, словно гигантские животные, ленивые, полусонные волчицы с белым пушистым мехом, огромными лапами и чутким слухом. И глядели на нее сквозь острые щелочки глаз.

На полпути к Локте Ребекка остановилась глотнуть воды. Голубая бутылка «Нальген» – подарок Кристера. Давно пора купить другую.

Она вспомнила их совместные вылазки в лес и горы. Кристер был единственным человеком, рядом с которым Ребекка становилась собой настоящей. Так ей, по крайней мере, казалось. Их молчаливый быт на природе – один разжигает огонь, пока другой рубит замерзший собачий корм. А потом они ставят палатку, готовят еду. Четыре руки и одна мысль – о сексе. Проснуться ночью в его теплых объятьях и снова заснуть…

Ребекка прибавила скорости. Она не хотела делать Кристеру больно. Всего лишь стремилась быть той, кому можно доверять. Не получилось. Она уничтожает все, к чему бы ни прикасалась. С ней явно что-то не так. Что-то торчит внутри острым обломком, о который так легко порезаться. Вот и Кристер…

Иногда Ребекка будила его посреди ночи: «Поговори со мной…» И он говорил – о собаках, лесе, рыбалке в детстве. Гладил ее по волосам, и Ребекка успокаивалась.

На перевале между Лоткатоккой и Кяркетьярро стало еще тяжелей. Ребекка отчаянно работала палками, когда начался последний, крутой подъем к избушке на Локте. На склонах скопилось слишком много снега.

Главное – не останавливаться. Толкать себя – вперед и вверх. Просто напрячь бедренные мышцы. Бедро вперед – давление на середину лыжи, чтобы по максимуму использовать подбитую шкуркой часть. И не обращать внимания на молочную кислоту. Боль – всего лишь слабость, уходящая из тела. Так говорят в Кируне старики. Тяжело дыша, Ребекка приблизилась к вершине, откуда была видна горная избушка. Она заперта, сейчас не сезон. Стены заметены недавним снегопадом, видна только верхняя половина окон с изогнутыми аркой красными рамами. И Ребекке понадобилось почти два часа, чтобы сюда добраться.

Вперед. Правая нога – левая. Ребекка тяжело дышит, пот заливает глаза. В правом неприятное покалывание. Ресница, похоже. Поравнявшись с избушкой, Ребекка остановилась глотнуть воды. Слева – колесо старого подъемника, называемого еще Пумпхюсбакен.

Ребекка затолкала в рот жменю «охотничьей смеси» – шоколад, изюм, орехи. Зажевала, проглотила, запила водой. Время поддержать силы. С таким уровнем сахара в крови, да еще на фоне полного обезвоживания организма она не вытянет остаток пути.

«Остаток? – Ребекка удивилась собственным мыслям. – А куда ты, собственно, собралась?» Она оглянулась в сторону летней тропы, и страх пахнул в лицо, словно взмахнула крылом невидимая гигантская птица. Лавиноопасный район, и Ребекка это знала.

«Остановись, девочка, – зашептали снежные волчицы. – Поворачивай, пока не поздно». «Возьмите меня к себе, – мысленно ответила им Ребекка. – Мне уже все равно. Мне давно все безразлично».

Она пошла дальше. Теперь главное было не сбиться с курса. Выйти по скрытой под снегом летней тропе к двум небольшим озерцам в начале перехода между Куоблатьярро и Латкатьоккой. Чтобы попасть на перевал через Куоблу.

То там, то здесь снег пересекали следы куропаток. Ровные строчки из голубоватых воздушных крестиков между неглубокими ямками. Ребекка боялась, что не заметит озер. Определить границу озера под слоем снега не так просто, как может показаться.

Ребекка вспомнила, как ее отец однажды бурил землю под снегом, полагая, что там озеро. Ледовый бур после этого пришлось выбросить. «Мы ведь никому не скажем об этом, верно? Все равно я собирался покупать новый». Как будто Ребекка застала его за чем-то постыдным.

Палящее солнце и свет – словно взметнувшаяся из-под снега молния. На глаза навернулись слезы, но теперь Ребекка видела его перед собой – первое, вытянутое озеро. Кто-то в Кируне говорил, что, если идти по внутренней дуге банана, а потом по внешней окружности горошины, непременно окажешься на перевале, ведущем к верхнему озеру. Возле склона Бирана.

Ребекке не нравилась эта шутка. Нужно совсем не иметь воображения, чтобы сравнить живописные горные озера с бананом и горошиной. Но сейчас, когда снегопад подтер контуры, эта метафора оказалась очень даже кстати.

Ребекка следовала мягкому изгибу береговой линии, стараясь не пропустить крайнюю точку. Свистящий звук усилился: это скользили по снегу подбитые шкуркой лыжи. Правая – левая – правая – левая. Она почти преодолела переход между «бананом» и «горошиной». Небольшое вздутие посреди белой равнины указывало на твердую почву. В озере не ловили рыбу, поэтому вариант забытых снастей отпадал. Скорее всего, большой валун. Справа две вершины Куоблатьярро. Нужно держаться правой стороны. Ребекка достала бутылку, глотнула еще. Вода заканчивалась, нужно было взять больше.

Она постояла, вслушиваясь в тишину – плотную до осязаемости, как под церковными сводами. Монс, оказываясь в таких местах, всегда чего-то боялся и становился разговорчивым до болтливости. На Ребекку, наоборот, тишина навевала умиротворение.

Теперь она старалась двигаться мягче, осторожно переставляя ноги. Предстоял подъем на перевал, но бедренные мышцы протестовали. В результате подбитая шкуркой часть теряла контакт со снегом и лыжи соскальзывали назад. Ребекка выпала из ритма, и движение стало еще более изматывающим.

Она подбадривала себя. Подавалась назад верхней частью корпуса, ощущая боль, как будто кто-то прокручивал мышцы вокруг бедренной кости в разные стороны. Сводила лопатки, раздвигая плечи, давая легким возможность наполниться воздухом. Вперед-вверх, вперед-вверх…

Оставив за спиной оба горных пика, Ребекка так взмокла, что ощутила на спине воспаленные желобки, по которым струился пот, стекая к низу спины и далее по задней стороне бедер. Глаза болели, как будто их терли не песком даже, а гравием. Ребекка открыла бутылку, но та оказалась пустой. Сразу раздулся язык. Ребекка взяла в рот горсть снега и огляделась. Она стояла на верхнем горном озере, к юго-востоку лежал Биран. Между Бираном с одной стороны и одной из вершин Куоблы открывался спуск к Корсавагге, к которому она так стремилась.

Оба склона были достаточно круты. При более благоприятных обстоятельствах здесь могла пролечь лыжня или след снегохода. Но в том-то и дело, что рассчитывать на благоприятные обстоятельства в таких местах не приходится. Опасность схода лавины сохраняется почти всегда. И вся ее задумка – чистой воды безумие. Это Ребекка и сама понимала какой-то глубинной частью сознания.

Она вышла на ближайшую горизонтальную площадку. Хотела перебраться к Бирану, но там, как обычно, ветер дул с запада, поэтому снегопад был особенно обильным. Ребекка добралась до склона, по которому должна была спускаться, и остановилась.

До сих пор она была в безопасности. Теоретически оставалась возможность повернуть назад. Снежные волчицы вокруг поднялись на лапы. Их горячее дыхание лизало снег – «посмотрим, как ты выкрутишься…»

Ребекка поставила ноги на ширину плеч и подпрыгнула. Прислушалась – ничего подозрительного. Оттолкнулась палками, скользнула вперед, потом назад. Снега оказалось больше, чем она ожидала. Разворачиваться трудно. Правая лыжа отъехала в сторону, и Ребекка чуть не потеряла равновесие. Плюс измотанные бедренные мышцы, в которых совсем не осталось силы. Неприятное чувство потери контроля над собственным телом, которое не сможет сориентироваться на спуске. Ребекка стоит на ногах, но это пока…

Она ритмично задышала, восстанавливая сердцебиение. Огляделась и прикрыла глаза рукой. Больно смотреть, больно щуриться. Что за паршивые солнечные очки!

«Это какой же дурой надо быть…» – подумала она.

Теперь Ребекке предстояло пройти по краю под самым крутым участком Бирана, под которым склон был наиболее пологим и куда более удобным для спуска, чем отвесная часть сверху. Правда, на нем собиралось больше снега, поскольку он лежал с подветренной западной стороны. Последний снегопад был настолько сильным, что даже здесь, в горах, приращение было заметным. Солнце растопило верхний слой, и он образовал ледяную корку, державшую человеческий вес. Но шкурки на лыжах давали дополнительное трение, а стальная окантовка – опору, без которой Ребекка была бы вынуждена с силой вдавливать лыжи в хрупкий наст.

Через триста с лишним метров она услышала звук, как будто одна из волчиц вздохнула. А потом снег под лыжами зашевелился. Почти незаметное движение, но Ребекка почувствовала его и остановилась. Это было неправильно. Снег должен оставаться неподвижным так высоко в горах под ногами одинокой лыжницы.

Она оглянулась на Биран. Три лемминга, как три стрелы, пробив наст, устремились из-под снега к солнечному свету. Ребекке вспомнилась старая народная примета: если лемминги выпрыгивают из-под снега, значит, под ним стало ненадежно. И эта трещина в насте наверху у края, неужели она была там с самого начала? Или образовалась только что?

«Это все твои фантазии, – услышала Ребекка строгий внутренний голос. – Опасности нет. И про леммингов – детские сказки. Никакая это не трещина, просто снежная корка чуть надломилась. Ты ничего не видишь в своих паршивых очках и не можешь ясно мыслить».

Ребекка продолжали спуск. Движения сами по себе, без ее сознательного участия или решения, стали осторожными – легкое скольжение с аккуратным переставлением палок. Ребекка вслушалась – звук повторился. Уже не вздох, а скорее приглушенный рокот. И на этот раз ее фантазии точно были ни при чем.

Снег под ней зашевелился. Ребекка превратилась в глыбу льда с колотящимся сердцем. Медленно повернула голову, стараясь удержать остальное тело неподвижным. Несмотря на слепящее солнце, она отчетливо различала эту трещину в пласте снега, на переходе от крутого участка к пологому. «Сейчас все это поползет вниз, – подумала она. – Утянет за собой новые пласты и превратится в снежную лавину».

Ребекка замерла – как олень на дороге, пойманный лучами автомобильных фар. Лыжные палки зависли в воздухе. Ребекка боялась, что две новые дырочки в насте приведут в движение тонны снега, который погребет ее под собой.

И не смерть сама по себе ее пугала. Ребекка слишком хорошо знала, как именно все будет происходить. Руки и ноги застынут в снегу, как в цементе. Погребение заживо, в полном сознании, с забитым снегом ртом и ноздрями. Она будет медленно задыхаться, давясь собственным криком.

Поэтому унесенному лавиной так важно держать ладони перед лицом. Чтобы образовался «воздушный карман» – шанс продержаться, пока не подоспеет помощь. Были случаи, когда лыжники жили под снегом по многу часов только за счет «воздушного кармана» и холода, замедлявшего работу организма. Кристер спасал таких со своей прежней собакой Заком.

Но ни Кристер, ни его собаки не придут Ребекке на помощь, потому что никто не знает, где она.

Ребекка дышала так осторожно, что воздух достигал лишь задней поверхности полости рта, а грудь едва двигалась. Все еще с поднятыми лыжными палками, она пыталась сообразить, что делать. Повернуть назад – плохая идея. Ей придется идти под той частью скалы, где образовалась трещина.

То, что на первый взгляд казалось самым естественным – чуть развернуть лыжи и двигаться вниз, прочь от опасного места, – на самом деле было ловушкой. Ребекка рисковала оказаться в эпицентре лавины. Тем более что снег сходит с гор, вовлекая в движение все новые и новые участки. Остается обойти потенциальный фронт схода с краю. Тогда есть ничтожный шанс уйти вниз и в сторону, если произойдет худшее. Но Ребекка боялась лишний раз дохнуть, не то что опустить палки или сдвинуться с места.

Она осторожно переместила вперед одну лыжу, не особенно налегая на нее весом. Потом другую, так же осторожно. Малейшее движение таило в себе смертельную опасность, но Ребекка старалась действовать беззвучно, насколько такое было возможно. Чтобы огромные белые волчицы вокруг нее успокоились, улеглись и уснули. Спасение было там, с краю. И приблизиться к нему можно было только шажок за шажком.

Шкурки на лыжах стали еще одной проблемой. Они тормозили движение, увеличивая трение о снег. Делали невозможным легкое, беспрепятственное скольжение.

Преодолев метров пятьсот таким способом, больше напоминавшим китайскую гимнастику цигун, Ребекка решилась, наконец, коснуться наста лыжными палками. А потом оттолкнулась, почти по-настоящему. Остановилась. Прислушалась. Запустила пальцы под нижний край очков и вытерла слезы. Прищурилась на щель: стала ли та больше? Трудно сказать…

Ребекка страшно боялась того момента, когда снег поползет вниз, как ковер, который выдернут из-под ее ног. И продолжала осторожное движение вперед.

Пот стекал в подмышки. Кисловатый запах адреналинового пота – не от напряжения, а от страха – достиг ноздрей. Так, крадучись, Ребекка вышла из опасной зоны. И вечность спустя осознала, как далеко оказалась от склонов Куоблатьярро и Латкатьокка и что смертельная ловушка осталась позади.

Ноги подкосились, и Ребекка рухнула задом на снег, все еще с креплениями на ботинках. Повалилась на спину, развела в сторону колени. Сорвала очки и закрыла рукой глаза, чувствуя слезы внутренней стороной ладони.

Снежные волчицы улеглись. Она их больше не интересовала.

* * *

Елена Литова, которую, согласно новому паспорту и реестру народонаселения, звали Мария Меки, вместе с Тоней вот уже сутки готовила дом к визиту полицейских.

Ночью женщины не спали. Кожа на их руках покраснела и стала шелушиться. Теперь они почти управились. Мария и Тоня следовали ими же составленному списку. Все, к чему прикасались их руки, должно быть обработано раствором моющего средства и хлорки. Дверные ручки и косяки, лампочки и выключатели, посуда – кастрюли, сковородки, столовые приборы, стаканы, – полки, столы и ежик для унитаза. Конечно, они что-то упустили, но это будет не так легко найти.

Елена охапками бросала одежду в камин. Сегодня она сожгла их простыни.

Посмотрела на часы. Услышала звук – как будто крыса шевелилась за стенкой. Это Тоня соскребала с ногтей лак. Она платила бешеные деньги за эти ногти, только для того чтобы потом грызть их и соскребать толстенный слой краски – пока ногти не начинали походить на облупившиеся дома в городе, где экономика пришла в упадок.

– Ну, и когда же? – спросила Тоня с зажатым между зубами ногтем.

Она уже надела золотистый плащ. Посылки из «Нед-а-порте»[84] приходили минимум раз в неделю. Копить на черный день было не в ее стиле. Тоня рыдала, как над мертвым ребенком, над сгорающими в пламени камина туалетами.

– Еще пятнадцать минут, – ответила Елена. – Сколько на тебе штанов, хотела бы я знать?

– Трое, но ведь этого не видно при моей комплекции.

Елене следовало бы накричать на Тоню. Приказать снять лишние два слоя. Но она так измоталась, что едва переставляла ноги. Еще два года назад у Елены был миллион евро. Теперь не осталось ничего.

То, что говорил английский адвокат после захвата предприятия в Новосибирске, звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Четыре года, максимум пять – и все образуется. Она выйдет замуж за шведа, будет скупать предприятия, заключит массу контрактов. Потом сольет деньги за границу, разорит несколько компаний и исчезнет с как минимум десятью миллионами евро в кармане.

Она – специалист, так он сказал. Адвокат знал, что Елена изучала экономику в государственном университете, пусть у нее и не хватило денег, чтобы получить диплом. Он ее хвалил. Говорил, что миллион евро – это, конечно, много, но не та сумма, которой хватит на остаток жизни. Особенно с учетом того, что Елена в розыске после всех налоговых махинаций. Он пообещал помочь ей сменить имя – как до, так и после Кируны.

– Я такой же, как ты, – повторял адвокат, – умный и одинокий в этом мире.

Он показал Елене фотографию своих лошадей на фоне дома, похожего на зáмок. Знал, что она будет смотреть только на дом.

«Я должна взять сестру», – сказала она. И адвокат ответил, что с сестрой никаких проблем. Объяснил, что нужно делать. Просил не стесняться беспокоить его в любое время.

Первое – накачать мускулы, то есть обезопасить себя. Другими словами, заручиться поддержкой людей, способных защитить.

– They believe in you upstairs[85], – сказал он на безупречном английском.

Но при одной мысли об этом Елену тошнило от страха. «Верх», о котором говорил адвокат, был населен могущественными тенями, до которых никто не мог добраться, между тем как они могли добраться до каждого.

Если бы только Зори и Дима не увезли девушек на тот остров.

Если бы она не доверяла им так с самого начала.

Если, если… Елена устала думать о том, что и когда она сделала не так.

В тот вечер ей позвонил Улле Пеккари.

– Не могла бы ты объяснить, какого черта делает мой сын с твоими громилами в доме моего брата, да еще в компании шлюх?

Она не могла, сама ничего не понимала. Улле был в ярости и не вполне владел собой. Но брат Улле Хенри угрожал полицией, и это заставило ее позвонить Зори. Зори – профессионал и всегда отвечает на ее звонки.

Елена ввела Зори в курс дела. Велела действовать. Ей нужен Андерс Пеккари. Представляют ли они себе, что произойдет, если он окажется вовлечен в полицейское расследование, связанное с продажей сексуальных услуг? А потом Хенри Пеккари и девушек нашли мертвыми.

Уже тогда Елена хотела уволить Диму и Зори. Но, оказалось, это не согласуется с их планами.

– Ты что, думаешь, наняла нас? – спросили они Елену. – Ты покупаешь наши услуги, это не одно и то же.

К тому времени они успели очистить рынок от большинства конкурентов. Заработали кучу денег и отказались съезжать с квартиры. Баланс сил изменился не в ее пользу. Теперь Дима и Зори стали захаживать в дом. Садились за кухонный стол, пялились на Тоню.

Елена обратилась в агентство, через которое наняла Диму и Зори, но там объяснили, что это не их проблемы. Агентство сводит специалиста с потенциальным работодателем, не более того.

Елена позвонила адвокату, но и он на этот раз был холоден, как скала. Сама наняла, сама и разбирайся.

И вот теперь Елена понятия не имела, где Зори и Дима и чем они занимаются.

Между тем пора исчезнуть. За последние двенадцать часов Елена оплатила астрономические фактуры четырех предприятий в Кируне, и когда это всплывет, лишь вопрос времени.

В спальне закричал Франс. Елена натянула рукав на пальцы, повернула кран на кухне и припала к холодной струе. От успокоительного пересохло в горле.

Франсу нужно сходить по-маленькому, и он в ярости сбрасывает с прикроватной тумбочки все, до чего только может дотянуться. Маленький, злобный старикашка. Елена пообещала принести судно. Спросила, не нужно чего-нибудь еще.

Она улыбалась. Во всем доме ни одного телефона – и ни малейшей возможности связаться с внешним миром. Тоня была бы рада придушить Франса, но в этом нет никакой необходимости. Старик ничего не знает. Ну и потом, он не из тех, кто развязывает язык без крайней необходимости, надо отдать ему должное. Да и Елене не с руки вешать на себя еще и убийство.

Она взяла куртку и сумочку. Франсу придется сходить под себя.

Когда ехали через Юккасярви, Тоня покосилась в зеркальце заднего вида. За ними следовала серая «Вольво-60», до того припаркованная на обочине Эсрейнджвеген. Полицейские в штатском. Елена придерживалась скоростного режима, но косилась на спидометр и следила за тем, чтобы ехать не слишком медленно. Теперь она ждала оцепления за каждым поворотом и «мигалки», которая могла загореться в любой момент на крыше «Вольво».

Но ничего такого не происходило. Елена повернула на Эстерледен, к торговому центру «Куп» и остановилась. «Вольво» припарковалась неподалеку.

Елена и Тоня вышли из машины и, не оборачиваясь, направились к входу в торговый центр. «Я – ценный специалист, – убеждала себя Елена. – Я училась в университете и не употребляю наркотики. Меня не пошлют отбывать наказание с наркоманами и убийцами».

Вдруг накатила тоска по морю. По рюмке пастиса в кафе под открытым небом на фоне заката и мерного, убаюкивающего прибоя. Но те, «наверху», вложили деньги в проект, который терпел крах. И Елена оказалась в лучах софитов. Она надеялась пережить ближайшие сорок восемь часов.

* * *

Помощники полицейских Гуннар Паульссон и Петер Аутио продолжали преследовать жену Брусничного Короля Марию Меки и еще одну женщину рядом с ней, когда те въехали в город. Гуннар и Петер взяли машину напрокат в Елливаре и долгое время наблюдали за домом Брусничного Короля, пока не заболели спины и задницы не налились бетоном. Женщины вышли из машины на парковке возле торгового центра «Куп» и направились к входу.

– Пойдем за ними? – спросил Гуннар Паульсссон.

– Э-э-э… – махнул рукой Петер Аутио, двадцатью годами моложе коллеги, – здесь, кажется, «Фрассес» неподалеку. Может, перекусим? Фрассбургер, пирожок, луковые кольца, что скажешь? Я бы остался в машине.

– «Фрассес»? – Гуннар Паульссон поморщился. – Знаешь, сколько калорий в этой гадости?

– Я хочу есть, а ты можешь сходить в «Куп» и купить себе пучок сельдерея. Ты же худой, как щепка. Сколько ты сбросил?

– Двадцать пять килограммов. Наконец увидел свои причиндалы столько лет спустя. Опп! Опп!

Этими возгласами Гуннар хотел перебить возражения Петера, типа «было бы на что смотреть». Оба рассмеялись, и Гуннар сдался.

– Ну хорошо. Я переведу деньги. Только Лойсану ни слова. Иначе у нас будут неприятности.

Петер Аутио вышел из машины и направился к «Фрассес». Выстоять очередь и получить заказ заняло девятнадцать минут. Обед из гамбургеров и двух больших стаканов газировки – еще четверть часа. Потом объявился старый хоккейный тренер Петера из Оинаккаярви, и они ударились в воспоминания. Тренер был забавный малый, а помощники полицейских так истосковались по нормальному человеческому общению, что не заметили, как пролетело время.

* * *

Фон Пост опустился на стул напротив Андерса Пеккари.

– Прошу прощения, что заставил ждать.

Он встречался с полицейскими из национального оперативного отдела. После взрывов в Брюсселе следователи были заняты на антитеррористическом фронте, измотаны и раздражительны. Но расследование убийства полицейского всегда имеет высший приоритет. Второй телефон Томми Рантакюрё отыскали в мусорном ведре в его квартире. Специалисты из национального оперативного отдела не возлагали на него больших надежд. Похоже на вьетнамский «V-смарт», сказали они, но система «Андроид» явно фейковая.

С такого телефона нельзя делать обычные звонки, подсоединиться к вайфаю тоже не получится. Похоже, весь смысл – в скрытой системе для передачи закодированных текстов, изображений и звуковых файлов. GPS тоже нет. «Против высоких технологий современного преступного мира вы бессильны», – разводили руками коллеги из оперативного отдела.

Под машиной Томми Рантакюрё был обнаружен трековый передатчик. Простейшая модель, которую, страхуясь от воров, используют на лодках и снегоходах. С ее помощью они и выследили Томми. Передатчик привел к припаркованной на обочине машине, а дальше сориентировались по следам.

Следователи отказались участвовать в допросе Андерса Пеккари, но пожелали прослушать запись, если там действительно что-нибудь будет. Андерс Пеккари сам вызвался все рассказать, и фон Пост надеялся, что он не переменит своего решения.

* * *

Сейчас Фред Ульссон настраивал камеру, проверял батареи, микрофоны и карты памяти. Фон Пост тем временем пытался разговорить Андерса Пеккари и поднимал то тему снегопада, то спрашивал, можно ли Андерсу пить кофе из автомата. Но тот отвечал неохотно и в конце концов замкнулся в себе.

– Может, начнем? – спросил он спустя некоторое время.

Провалы у внутренних уголков глаз Андерса Пеккари были почти черными. Перед ним на тарелке лежал нетронутый бутерброд.

Фред Ульссон быстро поднял вверх большой палец.

– Сегодня суббота, седьмое мая, сейчас одиннадцать часов и двадцать три минуты утра, – объявил фон Пост, стараясь избегать официального тона. – Допрос Андерса Пеккари. Присутствуют инспектор полиции Фред Ульссон и я, исполняющий обязанности главного прокурора Карл фон Пост.

Андерс Пеккари глубоко вздохнул.

– Поскольку вы сами вызвались с нами сотрудничать, думаю, для начала предоставим слово вам. А дальше посмотрим.

– Ну с чего мне начать… – Андерс Пеккари провел ладонью по лицу. – Наша ликвидность опустилась до нулевой отметки.

– Наша? – переспросил фон Пост. – Когда это было?

– Я имею в виду «Бергсек АВ», года два тому назад. У нас с отцом были свои разногласия, но я не буду распространяться на эту тему. Отец создал компанию с нуля, этого у него не отнимешь, но не был настроен развиваться. Я же считал, что деньги должны работать. Поэтому инвестировал в норвежскую компанию по эксплуатационному бурению. Вложил наш капитал, взял кредит. Обороты стали расти, но потом у финской горнодобывающей компании, которая была нашим заказчиком, начались проблемы, и они отменили платежи. И это было как… – Андерс показал рукой вниз. – В общем, мы влипли… с этими норвежцами, невыплаченной зарплатой, оборудованием и процентами, которые всё росли… А у Таггена Меки мы одно время покупали вагончики для рабочих, так что он был нашим старым партнером. И вот Тагген Меки предложил свести нас с инвестором, который якобы хочет выйти на скандинавский рынок. Ничего особенного мы от этого не ждали – все-таки есть разница между строительством и горнодобывающей отраслью, – но первые контракты оказались на удивление удачными. Мне пришлось убеждать отца. Он поначалу не проявлял энтузиазма и пошел на это только потому, что выбора у нас не было.

– Понимаю. – Фон Пост кивнул. – Хотите чего-нибудь выпить? Мы никуда не спешим.

Он чувствовал себя усталым и подавленным. Кроме Андерса Пеккари, были еще Томми Рантакюрё, Анна-Мария Мелла и жена Эрика.

Фон Пост сам едва ли осознавал, что сделало его лучшим следователем. На допросе он выглядел озадаченным, ни в коей мере не агрессивным. Не давил, не угрожал. Не выставлял себя игроком команды-победителя. Карл фон Пост больше походил на священника на исповеди, который стремится по возможности облегчить душевные муки кающегося прихожанина.

Фред Ульссон вышел купить колы. Возле торгового автомата все пытался уложить в голове этого нового фон Поста: «Это же черт знает что такое…»

– Все было просто, – продолжал тем временем Андерс Пеккари. – Кредит десять и три десятых миллиона. Плюс новая эмиссия. Они получали сорок процентов компании. Я не смог отказать. Но все звучало слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

– И что это была за компания? С кем вы контактировали?

– Его звали Уильям Эйнсворд. Старший консультант какой-то адвокатской фирмы. С руководством компании я никогда не встречался. Но он говорил как англичанин, который учился в частной школе, такое не подделаешь. Сказал, что мы можем работать как обычно. Инвесторы предпочитают оставаться в тени, их роль «чисто консультативная». Русская жена Франса Меки, Мария, присутствовала на совещаниях. Они давно знали ее и доверяли ей. Она доверяла нам. Бла-бла-бла…

– И что было дальше? – доброжелательно поинтересовался Карл фон Пост.

Андерс Пеккари выдохнул через нос.

– Они сразу взяли нас в оборот. Во-первых, все крупное оборудование… мы должны были продать его и арендовать другое. Освободившийся капитал инвестировать. И мы на это пошли. Я взял опционы на выкуп, в основном ради отца. Они говорили, что мы должны развиваться, сам я не желал ничего другого. Сейчас в Кируне большие возможности для развития. Город строится, LKAB растет как на дрожжах. Ведется разведка, проектируются новые шахты… И тут они велят мне инвестировать в какой-то горнодобывающий проект в Африке. Я пытался сопротивляться. Начались угрозы. Английский адвокат объявился собственной персоной, и не один, а в сопровождении двух русских. Сказал, что они потребуют вернуть кредит. Якобы есть такое положение, что заемный капитал не должен превышать активов компании. Ну а так как мы продали оборудование… черт, откуда мне было все это знать? Я же не бухгалтер. А наш чертов бухгалтер только тогда и понял, что происходит, когда мы оказались перед ними на коленях со спущенными штанами. Теперь они могли делать с нами что хотят. Я утешался тем, что с инвестициями, по крайней мере, все было законно. Так хотелось в это верить… ничего другого мне просто не оставалось.

Вернулся Фред Ульссон с тремя банками колы. Андерс приложил свою ко лбу и продолжил:

– Жена Франса Меки снова объявилась в офисе с русскими. Бросила на стол кучу бумаг, которые я должен был подписать. Я связался с английским адвокатом, и тот рекомендовал мне сделать это. Жена Франса Меки сказала еще, что отдел по борьбе с экономическими преступлениями очень заинтересуется инвестициями в африканский проект. Я оказался в ловушке. Ведь это я отвечал за все, под всеми договорами стояла моя подпись. Это как в той передаче о животных, которую я видел по телевизору. Муравьи поедают споры грибов. И грибы воздействуют на их мозг так, что муравьи выходят на солнечные места. Там они умирают, оттого что грибы прорастают через их черепа. Так вот, я и есть тот муравей. Черт меня подери, Калле, я почти не спал больше года. Я живу в страхе.

– Мы можем поговорить о том вечере, когда Хенри Пеккари позвонил…

– Да, конечно. – Андерс Пеккари с готовностью кивнул. – Но перед этим… могу я выйти в туалет?

Ему разрешили. Фред Ульссон предупредил, что кабинка не запирается. В туалете нет окон, а зеркало из небьющегося стекла.

Пока Андерс Пеккари отправлял естественные потребности, Карл фон Пост и Фред Ульссон оба караулили у двери. Они слышали, как содержимое кишок Андерса Пеккари брызнуло в унитаз, и стыдливо отвернулись в разные стороны, делая вид, что им это не интересно. Потом Андерс Пеккари зашелестел туалетной бумагой и отмотал ее, наверное, не меньше сотни метров. Два раза нажал на слив, что выдавало основательного человека. Открыл кран – вода текла целую вечность. Потом вышел, с мокрым лицом и волосами.

– Мы можем продолжить? – спросил фон Пост.

Андерс Пеккари кивнул.

– Они появились у меня дома вечером восьмого апреля, – начал он, как только сел на свое место в комнате допросов. – Я имею в виду русских. Сказали, что полиция следит за их девушками. Я понял, о чем речь, – они ведь купили автодом через наше предприятие. И теперь хотели, чтобы я спрятал девушек на одну-две ночи.

Андерс Пеккари указательным пальцем вытер пузырьки с так и не открытой банки колы.

– Они могли сделать это и без моего участия – просто хотели лишний раз напомнить, кто в доме хозяин, показать свою власть надо мной. Или чтобы я увяз во всем этом окончательно и по самые уши… Но прежде всего тем самым они указывали мне мое место, как кажется. В общем, как бы то ни было, я подчинился. Прицепил к машине снегоход. Они ехали следом, в автодоме. Я думал, у дяди Хенри все пройдет тихо, там ведь никого нет, кроме него, и полиция далеко. Но Хенри…

Андерс Пеккари открыл банку колы с характерным щелчком, сделал глоток.

– На остров мы добрались на снегоходе. Девушек отправили на второй этаж, с вещами и матрасами из автодома. Но Хенри совсем обезумел. Орал во всю глотку, что у него не притон. Вспомнил бабушку с дедушкой, как будто… – Он невесело рассмеялся. – …Как будто всегда был хранителем семейной чести. Потом позвонил папе. Кричал, угрожал журналистами и полицией. Сказал отцу, что его умный, респектабельный сын шляется ночами черт знает с кем… Ну папа и позвонил Франсу Меки…

Фон Пост покосился на свой мобильник. Ничего – ни от Меллы, ни от Эрики.

– …Так прямо по-шведски и спросил, чем они там занимаются? То есть спросил он, конечно, по-английски, потому что разговаривал с Марией Меки. Но это не папа приказал убить Хенри, точно не он. Как-никак, Хенри приходился ему родным братом.

– Давай всё по порядку, – спокойно сказал фон Пост и подумал, что они приблизились к тому моменту, о котором Андерс Пеккари действительно ничего не знает. – С чего ты взял, что твой отец звонил Франсу Меки? Ты ведь этого не слышал, верно? Итак, Хенри позвонил твоему отцу… Собственно, как зовут тех русских, ты знаешь?

Андерс Пеккари пожал плечами.

– Мы с папой называем их бульдогами. Я спрашивал, правда. «You can call us Sven and Sven»[86], – ответили они.

«Свен и Свен, значит, – подумал Карл фон Пост. – Егор Бабицкий и Юрий Юшенков – версия немногим лучше».

– И что случилось после того, как Хенри позвонил Улле?

– Один из «Свенов» спросил меня, что происходит. Я ответил, что Хенри звонит моему отцу. Он расстроил меня. Я ведь старался держать папу подальше от всего этого. Один из «бульдогов» взял трубку из рук Хенри и положил на рычаг телефона. А потом у одного из них зазвонил мобильный. Разговор вышел совсем короткий, «бульдог» почти ничего не сказал. Хотя…

Фон Пост выпрямился. Фред Ульссон оторвал взгляд от объектива и посмотрел н Андерса Пеккари, напрягшего память.

– Одно русское слово, которое он выговорил отчетливо… но я не знаю русский.

– Попытайся вспомнить. Закрой глаза, иногда это помогает.

Андерс Пеккари послушался. Фон Пост и Фред Ульссон приоткрыли рты, чтобы дышать беззвучно.

– Он сунул телефон в карман. Посмотрел на другого «бульдога» и сказал: «Литова». Это прозвучало как приказ. Потом они положили Хенри на диван, и один… черт, он уселся на него, почти возле головы. Взял подушку, прижал к лицу Хенри… И Хенри… поболтал немного ногами, помахал руками и затих. Все прошло быстро. Я не успел ничего понять, зато потом…

Андерс Пеккари замолчал.

– «Литова», ты уверен, что он это сказал?

– Да.

– Ты все сделал правильно, – пробормотал фон Пост, набирая сообщение с приказом об аресте Елены Литовой.

Теперь она у них в руках. Не за подстрекательство к убийству, конечно, – для этого основания жидковаты. А вот захват компании «Бергсек», шантаж, незаконные угрозы… Во всяком случае, это уже кое-что.

– Ты все сделал верно, – повторил фон Пост. – Продолжай, скоро перерыв.

– А потом в дверях встала одна из девушек. Она завизжала, посмотрела на Хенри, на котором все еще сидел «бульдог», и бросилась наверх. Я слышал, как девушки кричали на втором этаже. «Бульдоги» обменялись несколькими фразами по-русски. Я опустился на пол и не мог встать. И вот пока один из них все еще сидел на Хенри с подушкой, другой побежал по лестнице, а потом снова спустился. Прошел в прихожую, перебирал ключи, которые там висели. Потом вышел. Я слышал, как завелся и уехал снегоход Хенри. Второй велел мне подняться. Забрал вещи девушек. Подушку, которой задушил Хенри, тоже. Протер телефонную трубку, возможно, что-то еще. Потом вернулся другой, и оба уехали с острова на моем снегоходе. Мне велели держать рот на замке. Чтобы все выглядело так, будто Хенри умер естественной смертью. Они еще смеялись, говорили, мне повезло, что я оставил свой телефон дома. Что якобы их телефоны отследить нельзя.

Фон Пост вспомнил телефон из мусорного ведра в квартире Томми Рантакюрё.

– А у меня зуб на зуб не попадал от страха, – признался Андерс Пеккари. – Я и не представлял себе, что могу так перепугаться. И это не проходит… Карине я так ничего и не рассказал. Хотя она, конечно, что-то подозревает. И папе тоже. Но потом он узнал, что Хенри был убит, от Ребекки Мартинссон, которая приходила к нам домой… я в это время сидел в офисе и ничего не соображал. Перекладывал бумаги с места на место.

– Прервемся, пожалуй, – объявил фон Пост. – С твоим отцом мы обязательно поговорим, но позже.

– Вы должны спрятать Карину и мальчиков, – захлебываясь, затараторил Андерс Пеккари. – И маму. Они здесь ни при чем, это ведь я с вами…

– Мы сделаем это, – пообещал фон Пост. – Хотя я почти уверен, что этих русских больше нет в Швеции.

«Представить только, – подумал он, – что где-то далеко, в чужой стране сидит над картой человек и высматривает места вроде Кируны. Анализирует, принимает решения. Просчитывает слабые места, через которые можно внедриться. А потом выделяет ресурсы, посылает к нам людей…»

Фон Пост никогда не увлекался теорией заговоров, но чувствовал, как изнутри поднимается волна панического страха, и ничего не мог с этим поделать.

* * *

Помощники полицейских Петер Аутио и Гуннар Паульссон всё еще беседовали с тренером из Оинаккаярви. Заговорили об Эсрейндж. Конечно, Петер и Гуннар не собирались выбалтывать, как поджидали в машине на обочине Эсрейнджвеген, а потом поехали за Марией Меки и Тоней Литвинович. Ничего конкретного – так, в общем и целом, о туристах, шахте, городе.

– Чем они только там занимаются, – посетовал Гуннар Паульссон, имея в виду ракетный полигон[87].

– Запускают вышедших на пенсию ездовых собак в космос, – пошутил Петер Аутио.

Тут оказалось, что тренер из Оинаккаярви когда-то работал учителем физики и ему есть что сказать на эту тему с профессиональной точки зрения. Тем более что там работала невестка его сестры. Кируна – самое подходящее место для конструирования приборов, которыми измеряют содержание ионов и богатых энергией нейронов.

– Вон оно что! – усмехнулся Петер Аутио.

Тут тренер из Оинаккаярви пояснил, что речь идет о чисто фундаментальных исследованиях, то есть не направленных на разработку чего-то полезного – лекарств, к примеру, – а проводящихся исключительно в познавательных целях. Чистое исследовательское любопытство, так сказать.

– И этим они занимаются у нас в Кируне, представляете?

Аутио и Паульссон рассмеялись, и оба дружно решили, что явно ошиблись в выборе жизненного пути. Удовлетворять собственное любопытство за государственный счет – вот чему действительно стоило бы посвятить жизнь. Интересно, что именно они стали бы исследовать?

Тут посыпались самые невероятные предложения, в том числе и почти неприличные. Тренер из Оинаккаярви спросил, слышали ли они о Шнобелевской премии. Она присуждается за самые смешные открытия, которые при ближайшем рассмотрении могут оказаться не такими уж бесполезными.

Он вспомнил отмеченное этой премией одно исследование из области математики, в котором было подсчитано, сколько групповых снимков нужно сделать, чтобы получился хотя бы один, на котором никто не моргнул. Оказывается, семь, если на снимке меньше двадцати человек.

А Шнобелевская премия мира за 2006 год досталась одному валлийцу[88], который изобрел прибор, посылающий в пространство отпугивающие звуки на частоте, которую могут воспринимать исключительно подростки.

Оба помощника полицейских тут же согласились, что последнее изобретение могло бы иметь огромное социальное значение. Такую штуку нужно монтировать на крышах вместо антенн.

Петер Аутио собрал картонные коробки, чашки и салфетки, разбросанные по всему салону после перекуса, и направился к ближайшей мусорной корзине. Его телефон засигналил – сообщение от Карла фон Поста. «Задержите Марию Меки» – коротко и ясно.

Петер выбросил бумаги в переполненную мусорку на парковке и вернулся к машине.

– Пора работать, – сказал он коллеге и повернулся к тренеру из Оинаккаярви: – Приятно было пообщаться, но и нам пора послужить делу общественного спокойствия.

Петер мотнул головой в сторону торгового центра «Куп». Гуннар Паульссон вышел из машины и поставил ее на сигнализацию. Тренер из Оинаккаярви распрощался, уважительно поглядывая на «парней».

По пути к «Купу» Петер рассказал Гуннару про сообщение.

Оба помощника полицейских пробирались сквозь толпу покупателей с переполненными корзинами и тележками. Заглянули в аптеку, проверили рестораны и вернулись в продовольственный магазин.

Петер Аутио выбежал на парковку. Машина Марии Меки стояла на месте.

После пятидесяти минут поисков можно было отправить отчет начальству. Мария Меки и Тоня Литвинович бесследно исчезли.

* * *

Ребекка Мартинссон то сидела, то лежала на снегу. Подложила под себя рюкзак и все, что только было можно.

Она не просто устала – мышцы на руках и ногах превратились в желе. Вдобавок палило солнце. Ребекка понимала, что ее ослепил яркий свет. Такое ощущение, будто роговицу натерли гравием. «Вот отдохну немного, – подумала она, – и пойду через Корсавагге к Абиско. Так я точно не заблужусь».

Обезвоживание от обильного потоотделения, жаркого солнца и недостаточных запасов воды вызвало страшную головную боль. Язык бесформенным комом заполнил весь рот. При этом он стал жестким, как наждачная бумага. У Ребекки не получилось даже подтянуть его к нёбу. Попытка лишь усугубила неприятные ощущения.

Ребекка глотала снег, горсть за горстью, смутно осознавая, что он не содержит солей, а ее тошнит от недостатка натрия. Тень канюка заскользила по сугробам. Ребекка не нашла в себе сил поднять глаза на птицу.

Времени больше двух часов, пора двигаться дальше. Ребекка попробовала подняться, но ноги не слушались. Артериальное давление упало. «Паршиво», – подумала она, имея в виду не то свое нынешнее состояние, не то затею с походом в горы в целом.

С другой стороны, идея была не такой уж и глупой. Ребекка отправилась в горы одна, и у нее все получилось. Она прошла между волчьими лапами смерти, Бираном и Куоблой. Глупость, конечно. Боялась, что ее захватит лавина. Умереть, вкрутившись в лавину штопором, с забитым снегом ртом и ноздрями.

Но чем лучше жить так, с вечно протянутой для подаяния кружкой? На что она, собственно, надеется? Что ей могут туда положить?

Внутри как будто что-то оборвалось, и Ребекка вдруг почувствовала себя свободной. Все это не имело никакого значения. Это было не то, что можно передать словами или пришпилить на доску в качестве непререкаемой истины.

Но это чувство поставило ее на ноги.

Ребекка надела рюкзак и пристегнула лыжи. Снежная корка размягчилась. Каждый шаг был прорывом вперед по неукатанному снегу. Ребекка висела на лыжных палках, которые погружались все глубже.

Ей не удалось пройти и двухсот метров, прежде чем силы иссякли. Ребекка сдалась – и в этот момент услышала гул мотора.

* * *

– Ребекка Мартинссон! – послышался радостный мужской голос. – Ты ли это?

Ребекка прищурилась.

– Ниссе?

Как и всегда, на нем был снегоходный комбинезон с желтыми полосками от «Ски-Ду», туго затянутый ремень с футляром для ножа и белыми, синими и красными заклепками, массивные ботинки с вытянутыми в форме клюва носками и неизменная лисья шапка, низко надвинутая на лоб. Загорелое в морщинах лицо было похоже на табачный лист.

Ниилас Скорпа был средний сын в семье оленеводов. Его старший брат Анден-Хейкка с рождения унаследовал родительское дело и теперь, по выражению Ниссе, скользил по жизни, как на оленьей упряжке. Ниилас же так и не нашел своего места в жизни. Ему, конечно, тоже достались олени от деда. Но дед и сам был мятущейся душой. Бутылка да туристки из Стокгольма – вот и все его интересы. Он владел несколькими оленями, которых разделил со своим кузеном. Но потом, по какой-то непонятной причине, стадо кузена стало прибывать, в то время как у дедушки Ниссе осталась пара захудалых самцов. А потом, когда вышел первый закон об оленеводстве, дело и вовсе пришлось свернуть.

У Ниссе был небольшой шанс встать на ноги в молодости, когда на него положила глаз Ристен Поиднакк из Деллика. Она была старшей дочерью в семье, где были одни девочки и много оленей. Черноволосая Ристен была красавицей. Однажды Ниссе посчастливилось помочь ей завязать разболтавшийся шнурок. Ристен положила руку на его плечо. Той же осенью Ниссе явился на саамские танцы в Гироне с серебряными побрякушками на куртке и улыбкой от уха до уха. Но Ристен исчезла с его старшим братом. Ей тоже хотелось иметь большое оленье стадо. Что может быть лучше?

Потом они поженились, и со временем у старшего брата появилось то, о чем так мечтал Ниссе, – Ристен, дети и олени. Ниссе наезжал к ним на маркировку телят и разделение стада, в остальном они виделись редко.

Ребекке не нужно было говорить, как она рада видеть Ниссе. Он сразу все понял. Протянул термос с соком черной смородины, шоколадный кекс и зеленое яблоко, которое предварительно разрезал на кусочки.

– Ешь, – сказал Ниссе и сделал отклоняющий жест, когда Ребекка протянула ему половинку шоколадного кекса. – И пей. Все выпей!

Вот уже много лет Ниссе пытался пристроиться в туристическом бизнесе. Ремонтировал разную технику для управления коммуны, развозил газ и дрова для бытовок. Все его имущество умещалось в двух коробках – несколько клетчатых рубашек, носовые платки для снюса, которые он завязывал на шее, скрепляя кольцом из оленьих рогов, шерстяное белье, пара джинсов и кожаные штаны. Трусы он покупал в «Купе» упаковками по двенадцать штук и не стирал, выбрасывал.

Ниссе посмотрел на ее лыжню, уходящую к перевалу на севере.

– Ты идешь с Локты?

Ребекка кивнула. Лгать не имело смысла, да и зачем. Ниссе как будто задумался. Посмотрел на нож на ее поясе и сразу определил, какой мастер его сделал.

– Слушай, можно мне взглянуть на твою руку? – спросил Ниссе, пока Ребекка опустошала термос, слизывала крошки от шоколадного кекса с упаковки и дожевывала яблоко.

Она протянула руку. Ниссе взял ее в свою грубую, медвежью ладонь, быстро осмотрел, ущипнул чуть пониже костяшек. Кожа расправилась не сразу, складка сохранялась несколько секунд. Ребекка почувствовала себя круглой дурой – в горах, с обезвоженным до крайности телом и ослепшая от снега. Но Ниссе, как всегда, был сама любезность.

Они познакомились на прокурорской вечеринке в Нутти-Сами-Сиида – открытом для туристов саамском поселении в Юккасярви. Уставшая от бесконечного нытья коллег и своего собственного – по поводу плохих адвокатов (уму непостижимо, из каких соображений клиенты платят им деньги, если в зале суда имели бы лучшие шансы, защищаясь самостоятельно), никуда не годных судей (они покупаются на такие дешевые уловки; достаточно взглянуть, в чьих руках колотушка, и обвинение можно снимать, все равно не добьешься толку), испорченного отпуска из-за дел в апелляционном суде и нечеловеческой загруженности, низкой зарплаты и туповатых полицейских, – Ребекка убежала в тундру, к стаду оленей-самцов. Там она и познакомилась с Ниссе, который кормил своих питомцев оленьим лишайником.

Ребекка спросила разрешения – и была допущена к животным. Ниссе объяснил, как подходить к оленям и что с ними все время нужно разговаривать, чтобы они знали, где она. Ребекка спросила, нет ли среди них агрессивных и как от них уберечься, и Ниссе ответил, что, если с ними обращаться по-человечески, дружить можно почти со всеми.

Потом они вместе сидели у костра. Пили кофе с нарезанными кусочками зелеными яблоками – единственным, что у него было из еды. Признались друг другу, что любят одиночество. Ниссе открыл, что ведет полукочевой образ жизни, но сейчас ему приходится много работать с туристами в Нутти, чтобы погасить налоговые задолженности – больше пятнадцати тысяч. Он выбросил свой «Ски-Ду Элан», хотя сейчас это, наверное, антиквариат, и купил «Ски-Ду Тундра». Потратил на новый снегоход почти все деньги, и ничего не осталось на налоги. Он давно перестал вскрывать письма из налогового ведомства, чтобы не расстраиваться, и теперь они, наверное, ищут его с фонарем.

Разговор окончился тем, что Ниссе принес пакет со всеми бумагами и квитанциями. Ребекка бегло просмотрела и спросила, может ли взять все это домой. Даже написала расписку на обратной стороне какого-то меню.

Неделю спустя она вернулась с папкой, где лежали отсортированные бумаги. Ребекка послала запрос о пересмотре суммы задолженности. После вычета разного рода расходов долг уменьшился наполовину. Ребекка попросила налоговое ведомство об отсрочке и составила план выплат.

Ниссе сказал «ага» и даже не поблагодарил ее. Но с тех пор регулярно появлялся в доме Ребекки с копченой рыбой или куском сушеной оленины.

Однажды она купила зеленые яблоки, хотя не ела их. Просто вспомнила Ниссе возле прилавка с фруктами.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Ребекка.

Она не могла держать глаза открытыми. Чувствовала, как между ресницами просачиваются слезы.

Ниссе ответил, что выслеживал куропаток.

– Но я не охочусь, – добавил он своим мелодичным голосом, в котором Ребекке всегда слышались переливы саамского горлового пения вуолле. – Думаю, могу тебя подвезти. Все равно собирался возвращаться. Но назад мы поедем не этой дорогой. – Ниссе кивнул в том направлении, откуда пришла Ребекка.

Она сказала, что у нее припаркована машина на стоянке в Локте. Затем села на снегоход позади Ниссе, обхватила его за корпус. Ниссе был ровесник ее отца, три месяца разницы.

На стоянке в Локте он вызвался сесть за руль. Ребекка устроилась на пассажирском сиденье. Она понимала, что так будет лучше.

Ниссе остановился в Бьёрслидене, взял ее карточку, купил воды и пакетик чипсов. Ребекка видела, что ему нравится вести ее дорогую машину. Он спросил, сколько стоит эта роскошь, и включил негромкую музыку по радио «Норрботтен».

Ребекка честно назвала сумму и уснула. Проснулась только в своем дворе.

– А ты как собираешься добираться домой? – спросила она Ниссе.

– Не беспокойся, – ответил он. – Я уже позвонил кузине. Она приедет и заберет меня.

* * *

Анна-Мария вышла из комы в четверть шестого вечера седьмого мая.

Роберт дремал на койке рядом и во сне звал ее по имени, а потом проснулся и услышал ее голос:

– Ты отнес сапоги Йенни в ремонт?

Роберт вздрогнул. Думал, это воображение сыграло с ним злую шутку. Но Анна-Мария смотрела на него своим единственным глазом, а потом окликнула:

– Роберт.

И дальше:

– Боже мой, как ты выглядишь… Как после мальчишника накануне свадьбы.

Анна-Мария ухмылялась, но вдруг лицо ее скривилось от боли, и она коснулась рукой этого места.

За последние двадцать четыре часа в жизни Роберта произошло столько катастроф, что фраза «кровоизлияние в мозг» немедленно запылала в голове огненно-красными буквами. Роберт нажал кнопку вызова персонала и выбежал в коридор с криками:

– Она умирает! Помогите!

– Что ты делаешь? – услышал он где-то за спиной голос Анны-Марии. – Ты в своем уме?

И потом в ужасе:

– Где я?

По коридору уже бежала медсестра, следом ее помощник. Доктор быстрыми шагами приближался к палате Анны-Марии. Роберт хотел войти следом, но его не пустили, и он остался стоять за дверью соляным столбом, беззвучно повторяя как заклинание:

– О боже-боже-боже-мой…

Как будто от количества повторений шансы Анны-Марии возрастали.

* * *

Елена Литова исчезла, как и Тоня Литвинович. Коллеги из Нарвика выставили на границе полицейский патруль. Коллеги из Елливаре установили наблюдение на Е10 к северу от Сваппаваары, после пересечения с Е45 в восточном направлении. Полицейские из Кируны перегородили даже западное направление, хотя там ничего не было, кроме гор. Финская пограничная полиция сообщала о задействованных дополнительных ресурсах.

Камеры наблюдения в торговом центре «Куп» показали, что Елена Литова и Тоня Литвинович прошли через магазин и далее в служебные помещения за поворотом на склад. Там не имелось камер, но можно было предположить, что женщины вышли на задний двор через служебную дверь. Код нужен на входе, но не на выходе.

Накануне вечером кто-то разбил камнем камеру в грузовом отсеке за магазином, поэтому она не работала. Земля за зданием магазина вся изрыта колесами, так что установить по отпечаткам шин, какое транспортное средство подобрало женщин, было невозможно.

Куда они подевались? Оставалось строить догадки. После совещания с коллегами из оперативного отдела было решено осмотреть местность с вертолета. Полицейские знали, что русские водят белый автодом марки «Каве». Мог ли он подобрать Елену Литову и Тоню Литвинович? Ничего нельзя было исключать, но такой сценарий представлялся маловероятным.

На норвежской границе остановили белый автодом, в котором некая голландская семья ехала на Лофотенские острова, где планировалось китовое сафари. Автодом марки «Каве», но модель другого года выпуска и другие номерные знаки. Тем не менее коллеги его обыскали, при этом были недостаточно вежливы, чем напугали детей. Голландцам разрешили продолжить путь лишь спустя сорок пять минут.

Мария Меки и Тоня Литвинович разыскивались Европолом и Интерполом.

За Франсом Меки, Брусничным Королем, был послан медперсонал дома престарелых, где ему подготовили место.

Меки был удивлен, узнав об исчезновении женщин. Тоня Литвинович жила в его доме на правах нанятой непрофессиональной сиделки. Что он знает о ней? Что Тоня может застелить постель и опорожнить его судно. Но, кроме этого, она не умеет и яйца сварить. Двое русских? Они снимали у него флигель. Работали где-то на стройке, насколько ему известно. Что касается жены, имя «Елена Литова» он слышит впервые.

– Ее звали Мария Берберова, – сказал Франс Меки сотрудникам оперативного отдела.

Мария хотела купить его компанию. Он ведь успешный бизнесмен, если они не в курсе. Ну так и завязались их отношения…

Допросили даже Таггена Меки. Тот объяснил, что с отцом виделся редко, они почти не общались последние несколько лет. Франс Меки даже не пригласил его на венчание. А вот Мария Берберова связывалась с ним по поводу покупки компании. Он имеет в виду постройки из дерева – в основном сборные дома и вагончики для рабочих… Отец ведь возглавлял предприятие только на бумаге, производством занимался Тагген. Он и познакомил отца с Марией Берберовой.

– Она окрутила его, – сказал Тагген.

Что с этим было делать? Следователи из оперативного отдела, как и фон Пост, и причастные к делу полицейские, давно уловили разницу между тем, что им известно, и тем, что они могут доказать.

В том, что сообщил Тагген, не усматривалось ни малейших оснований для задержания. Тем не менее Карл фон Пост распорядился изъять бухгалтерские книги предприятия Таггена Меки. Фотографии женщин и двух «громил» были разосланы в газеты и на телевидение. Больше полицейским терять было нечего.

* * *

Сиввинг тщательно обмел снег с ботинок, прежде чем ступить на лестницу в доме Ребекки Мартинссон. Ступеньки были крутыми, а Сиввинг понимал, что малейшая неосторожность может стать началом конца. «Я убью себя», – мысленно повторял он и еще крепче вцеплялся в перила, в то время как Белла и Снуррис проталкивались мимо него на второй этаж.

Сиввинг уже заметил, что вся лестница мокрая от растаявшего снега. Раздраженно подумал, что молодой даме тоже не мешало бы тщательней обметать обувь на коврике перед дверью. Хотя бы ради него.

Ее машина стояла во дворе, но Ребекка не заехала к нему за Снуррисом. А когда Сиввинг утром выводил собак гулять, заметил, что жалюзи на всех окнах в доме Ребекки опущены. Это было необычно и заставило его насторожиться.

Он вошел без стука. Приготовился дать отповедь на тему мокрой лестницы, но осекся на пороге. Лампы не горели. В слабом, но по-весеннему резком свете, пробивавшемся из-за опущенных жалюзи, Сиввинг увидел Ребекку. Она лежала на кухонном диване с полотенцем на глазах. В куртке и ботинках.

Собаки бросились к ней, чтобы вылизать оставшуюся неприкрытой часть лица, но сложенные на животе руки не шевельнулись. Хвост Беллы забарабанил о ножку кухонного стола.

– Что с тобой, девочка? – испугался Сиввинг. Хотел добавить что-то вроде того, что готов провести с ней остаток дня, но сдержался.

– Я в порядке, в порядке, – забормотала Ребекка.

Однако Сиввинг по голосу понял, что она лжет.

На пути к столу он споткнулся о тряпичный коврик. Взялся за спинку плетеного стула. А когда, наконец, выдвинул стул и смог на него сесть, вздохнул с облегчением, как утопающий, ухватившийся за борт спасательной шлюпки.

Сиввинг велел собакам лежать, но те проигнорировали приказание. Ходили по кухне и всё обнюхивали, словно осваивались в новых охотничьих угодьях. Потом вернулись к Ребекке.

Снуррис положил голову ей на живот. Ребекка разжала пальцы и почесала щенка за ушами. Белла смотрела на нее из темноты с недоумением в глазах: «Что происходит?»

Сиввинг провел рукой по столешнице. Это был складной стол, сделанный шурином Терезии. Сколько раз Сиввинг сидел за ним все эти годы, канувшие в прошлое безвозвратно?

Когда он был маленьким и его родители дружили с бабушкой и дедушкой Ребекки, в хлеву жили коровы, а людей беспокоила погода летом, особенно когда сено сметано в стога и его нужно высушить, прежде чем укладывать на зиму. У Терезии и Микко вечно не хватало денег. Предприятие Микко разорилось, и он устроился на работу. Но деньги все равно оставались болезненной темой.

Когда Вирпи переехала к Микко на первый этаж, предприятие оживилось. Вирпи умела вытребовать деньги с должников Микко. И не «машиной, где всего-то нужно заменить коробку передач», а наличными, пожалуйста.

А потом Вирпи собрала вещи и уехала. Микко запил, и с деньгами опять стало плохо. Все слезы за этим столом – когда умер Альберт, потом Микко, потом Вирпи. Потом заболела и умерла его Май-Лиз. Сиввинг переехал в подвал, там и остался. И Терезия не сказала ни слова по этому поводу. В поселке много об этом говорили, но Сиввинга это не заботило.

Он помнил Ребекку на похоронах Терезии, в дорогом черном платье. Сиввинг сидел на этом самом месте, когда посоветовал ей не продавать дом – мало ли как сложится… Он уже тогда беспокоился за нее. А потом Ребекка вернулась из Стокгольма, измотанная работой и с синевой под глазами. Попала в психиатрическую больницу, где ее лечили электрошоком. Боже мой, Сиввинг и не думал, что они до сих пор применяют такие методы.

Хорошо, что она не продала дом. Сиввинг втайне радовался, когда Ребекка завела собаку. Это как якорь, с собакой она вряд ли вернулась бы в Стокгольм. Тем более с собаками, потому что одно время Вера[89] тоже жила у Ребекки. Бедняжка Вера…

Сиввинг общался с Ребеккой, заботился о ней и беспокоился больше, чем за собственных детей, которые, по правде говоря, благополучно обходились и без него. «Это Божие благословение – быть кому-то нужным», – думал он. Но где-то в глубине души понимал, что у него нет никого ближе Ребекки, включая собственных детей и внуков. Хотя и убеждал себя в том, что это разное.

Собаки улеглись под столом. Теперь на кухне слышалось только их посапывание, тикание настенных часов да осторожный скрип стула, на котором сидел Сиввинг.

– Тяжелая штука старость, – сказал он. – Тело становится ненадежным. Я больше не могу доверять этой руке. Я стал забывчив и путаюсь в собственных воспоминаниях. Но самое страшное, что люди списывают тебя, как отслужившую свое вещь. И ты начинаешь замечать, что они больше не слушают тебя, раздражаются, когда ты повторяешься или становишься, как им кажется, слишком многословным. При этом ничего не говорят тебе напрямую. Хочешь кофе?

Сиввинг почти не сомневался, что она откажется, но Ребекка как будто оживилась.

– Чашку чая было бы неплохо. И три ложки сахара. У меня кусок вяленого мяса в холодильнике. Можешь достать?

Сиввинг обрадовался. Когда он набирал воды в чайник, Ребекка застонала. Сиввинг понял, что у нее раскалывается голова, и стал осторожнее – убавил воду до тонкой беззвучной струйки. Оторвал два пакетика чая и бросил в чашки. Молча наблюдал, как поднимаются со дна мелкие пузырьки, и выключил чайник в тот момент, когда вода закипела. Сиввингу пришлось трижды подойти к столу, потому что он не мог взять за раз больше одной чашки. Третий рейс был за дюралексовым стаканчиком для использованных чайных пакетов.

– Поговори со мной, – попросил Сиввинг Ребекку. – Иначе я умру.

Он хотел позвонить Кристеру, но вовремя одумался. Этот вариант был навсегда исключен.

– Я весь день ходила на лыжах, – сказала Ребекка. – У меня снежная слепота. Мне нужны новые солнечные очки.

Сиввинг не был дураком. В молодости даже учился на инженера-строителя. Отсюда и прозвище – сокращение от комментария против его фамилии в телефонном справочнике – сiv.ing. Оно быстро прижилось в поселке как напоминание о том, что не следует слишком много о себе думать. Сиввинг понимал, что Ребекка не лжет, но и то, что это не вся правда. После случая с Анной-Марией Меллой и Томми Рантакюрё Ребекке не следовало бы и носа казать на улицу. Что же понесло ее в горы?

– Это из-за Похьянена, да?

Утром Свен-Эрик прислал эсэмэску, что Похьянен умер. Не сказать чтобы неожиданно, но все равно грустно.

Ребекка дышала быстро и поверхностно, как Май-Лиз накануне смерти. И прижимала руки к животу, как будто что-то грызло ее изнутри. А Сиввинг сидел за столом, подавленный собственным бессилием.

Но он испугался. Снова вспомнил при элетрошок. Однажды это уже случилось и имеет все шансы повториться. То, что сейчас происходило с Ребеккой, посерьезнее обычного для нее приступа меланхолии. Сиввингу вдруг захотелось коснуться ее. Или сказать, как он ее любит. Но сентиментальные откровения никогда не были приняты между ними, и Сиввинг смутился уже при одной этой мысли.

Поэтому и обрадовался так, когда Снуррис вскочил на лапы, запрыгнул на кухонный диван и прижался к ногам Ребекки.

Полчаса спустя Сиввинг набирал эсэмэску для Свена-Эрика Стольнаке. Написал, что у Ребекки снежная слепота после лыжной прогулки. Нужны глазная мазь и капли, но где их достать в субботу вечером?

* * *

Рагнхильд и Бёрье выключили новости, устав от убийств и охоты на подозреваемых без всяких шансов на успех. Вместе приготовили ужин. Бёрье резал лук и хвалил ее острые ножи. Рагнхильд замочила булку и занялась приготовлением брусничного соуса.

Они поговорили о фрикадельках. Рагнхильд рассказала, что ее мать вместо булки добавляла в фарш вареный картофель. И фрикадельки получались маленькими и идеально круглыми, одна к одной.

– Всё-то они умели, женщины того времени, – вздохнула она.

– Только не моя мама, – возразил Бёрье. – Она умела стричь волосы. Готовила мясной хлеб, потому что так было быстрее. Даже гардины не меняла на Рождество и Пасху. Мальчишки во дворе смотрели на меня с жалостью – мало того что без отца, еще и без рождественских гардин…

– Картина безрадостного детства. – Рагнхильд покачала головой, не то в шутку, не то всерьез.

Вилла не устояла перед запахами. Села возле стола и внимательно следила за действиями двуногих. Рагнхильд дала ей немного мясного фарша и погладила по голове.

– Похоже, я учу ее клянчить лакомства, – недовольно заметила она.

– Вовсе нет, – утешил ее Бёрье. – Ты учишь Виллу доверять нам.

Рагнхильд поцеловала его в щеку. Бёрье положил нож и обнял ее.

– Ты еще не закончил, – строго заметила она.

– Могу я сделать перерыв? – пробормотал Бёрье ей в волосы.

Взгляд Рагнхильд упал на розовую квитанцию возле чайника. «Мне надо забрать из химчистки пуховик», – вспомнила она.

Тут зазвонил ее мобильник. Бёрье выпустил Рагнхильд из объятий и вернулся к луку.

Это был Свен-Эрик Стольнаке. Они обменялись несколькими фразами об ужасных событиях последних суток. Свен-Эрик хотел просить Рагнхильд об одолжении. Ему известно, что она на пенсии, как и он сам. Но у Ребекки Мартинссон снежная слепота, и Свен-Эрик спрашивал, не может ли Рагнхильд доставить ей необходимые медикаменты. Рагнхильд бросила взгляд на Библию на кухонном столе.

– Опять ты за свое, – сказала она Господу.

И только когда Свен-Эрик переспросил: «Что?» – поняла, что произнесла это вслух. Пришлось соврать, что разговаривала с собакой.

С Ребеккой она обещала разобраться. Заверила Свена-Эрика, что никаких проблем.

* * *

Собаки залаяли, лишь только машина въехала во двор Ребекки в Курравааре. Рагнхильд бывала здесь и раньше. Однажды, когда Ребекке было шесть, а Вирпи – двадцать пять, Рагнхильд набралась смелости и приехала в Курраваару с подарком. Она уже не помнила, что это было, только пакет. Возможно, комнатный цветок.

Вирпи, которая никогда не отличалась предусмотрительностью, воротила нос. Если бы Терезия не вспомнила, что «надо ведь что-нибудь и в клюв положить», Рагнхильд не налили бы и кофе. И вот они с полчаса сидели и болтали с Терезией, а Вирпи курила, затягиваясь нервно и озлобленно.

Рагнхильд боялась, что сейчас Ребекка будет такой же, как тогда Вирпи. Новые страхи подпитывались старыми эмоциями.

«Теперь только Ты один можешь нам помочь», – обратилась Рагнхильд к Господу, когда поднималась по лестнице.

Дверь открыл старик. При одном взгляде на него Рагнхильд поняла, что бедняга пережил инсульт. Одна сторона тела работала хуже, чем другая. Здороваясь, Рагнхильд инстинктивно сделала шаг к пораженной стороне, чтобы выяснить, пострадало ли зрение. Но старику не пришлось поворачивать голову, чтобы видеть Рагнхильд, и она вздохнула с облегчением.

Старик представился как Сиввинг, ближайший сосед. Ребекка лежала на спине на кухонном диване. Жалюзи в комнатах были опущены. Собаки приветствовали Рагнхильд, как будто она была рождественским гномом.

Рагнхильд сразу почувствовала, как переменился к ней Сиввинг – как будто понял, кто она такая, – когда она приласкала собак в прихожей и похвалила тряпичный коврик у двери, пока расшнуровывала ботинки.

– Четырехосновное полотно, – заметила Рагнхильд. – Так оно получается плотнее и лучше лежит. Это Терезия ткала?

Сиввинг ответил, мол, да, он думает, что это она. И большего не потребовалось, чтобы его сомнения насчет Рагнхильд окончательно развеялись. Строго говоря, Рагнхильд больше не была Пеккари. Не только Пеккари, во всяком случае.

– Ну а вот и наша пациентка. – Сиввинг положил руку на плечо Ребекки.

– Это он позвонил Свену-Эрику, – объяснила Ребекка из-под полотенца. – Тебе не обязательно было приезжать. Со мной всё в порядке.

– Ну раз уж я здесь, – ответила Рагнхильд голосом медсестры, – и прихватила с собой «Вискотеарс», я тебя посмотрю.

Она закапала «Вискотеарс» в воспаленные глаза Ребекки.

– Поставь флакончик в холодильник. Лучше использовать, когда он холодный.

Ребекка поблагодарила, и Рагнхильд снова вспомнился снежный мост.

Ее переполняло такое желание помочь Ребекке, что Рагнхильд испугалась. В этом чувствовалось что-то нездоровое. «Нет ничего плохого в том, чтобы подлечить человека, – успокаивала себя она. – Тем более что я медсестра».

– Утром полегчает, – пообещала Рагнхильд.

– Хотите чаю? – предложил Сиввинг. – Может, кофе? Вы пьете кофе по утрам? Некоторые говорят, что не могут уснуть, если…

Он прочитал небольшую лекцию о кофеине, отношение к которому, оказывается, может меняться с годами. Вспомнил одного своего знакомого, который не ложится в постель, не выпив перед этим трех чашек кофе.

Рагнхильд с благодарностью согласилась. Ей был нужен повод задержаться в этом доме.

– Спасибо, – повторила Ребекка. – Чувствую себя drama queen[90].

– Ты больна, – сказала ей Рагнхильд. – Но я рада, что у меня появился повод зайти. Я ведь давно хотела поговорить с тобой о твоей маме.

Начало, во всяком случае, было положено. Рагнхильд услышала, как возле кухонной плиты насторожился Сиввинг.

– Зачем? – спросила Ребекка.

Рагнхильд и сама только что узнала ответ на этот вопрос. Когда увидела сложенные на животе руки Ребекки – те самые, которые били Вирпи в грудь, когда она кормила Ребекку в больнице. Такая маленькая рука, но инстинкт выживания придавал ей силы. Достаточно, во всяком случае, чтобы заставить молоко сочиться из груди.

Рагнхильд пришли на ум первые слова исповеди: «Я недостойная, слабая женщина, разделяющая родовое наследие греха и смерти». Эти слова всегда довлели над Рагнхильд, лежали на сердце тяжким грузом.

«Но на самом деле это освобождение, – подумала она. – Религия учит нас воспринимать себя как последние ничтожества. И все, что мы делаем, также изначально ничтожно и нечисто. Те, у кого вокруг головы сияние, путь сидят и медитируют где-нибудь на холме».

– Потому что я хотела просить у тебя прощения, – ответила Рагнхильд Ребекке. И тут же поспешила добавить: – Что вовсе не значит, что ты должна меня прощать, разумеется. Просто я хочу сказать тебе это.

– Теперь я совсем ничего не понимаю, – растерялась Ребекка. – Ты мне ничего не сделала. Мы почти не знаем друг друга.

– Это так, – согласилась Рагнхильд, – но… слишком живо в нас это «родовое наследие». Грехи отцов.

Рагнхильд повернулась к Сиввингу. Тот почти незаметно кивнул.

– Пора выгуливать собак. Пожалуй, пройдусь с ними по поселку.

«Инсульт не повлиял на его умственные способности», – с удовлетворением заметила про себя Рагнхильд.

Сиввинг взял собак и ушел. Она слышала, как стихли его шаги на лестнице.

– Мы одни, – сказала Ребекка.

Она так и осталась лежать с полотенцем на глазах, к облегчению Рагнхильд. Так и выслушала весь ее рассказ и ни разу не села, не посмотрела ей в глаза.

– Вирпи появилась у нас на острове, когда ей было три года, а мне – восемь, – начала Рагнхильд. – Мы жили дикой, свободной жизнью. Бегали как сумасшедшие, даже она, такая маленькая. Папа говорил, у меня появился хвост, которым мне не всегда удается управлять. Потому что далеко не всегда последнее слово между мной и Вирпи оставалось за мной. Дома мы только ели и спали. Лазали по деревьям. Я могла управляться с небольшой лодкой, поэтому мы часто уплывали куда-нибудь. А потом возвращались с разодранными штанами и пятнами смолы на свитерах и кофтах. Или с головы до ног усыпанные соломой. Мама только охала – «так уж обязательно тащить на кухню все это?» Но потом опять готовила и стирала, а мы как ни в чем не бывало убегали в лес.

Вирпи носила платья Рагнхильд, которые были ей велики, и большие сапоги, чудом державшиеся на ее ногах. Рагнхильд вспомнилось налитое кровью лицо Вирпи, когда она толкала лодку. А потом Рагнхильд, сидевшая на веслах, командовала: «Прыгай!» И Вирпи с визгом заскакивала в лодку, не уронив в воду большие сапоги, если только Рагнхильд к тому времени не успевала отплыть слишком далеко от берега. Если же у Вирпи не получалось запрыгнуть, Рагнхильд оставляла ее на берегу. Такое случалось.

– Помню, мама рассказывала, что у тебя была собака, – сказала Ребекка. – Ее звали Вилла, да?

– Да, – подтвердила Рагнхильд. – Вилла.

Прошлое и настоящее смешались, и у нее заболело в груди.

– Так или иначе, – продолжала она, – мы переехали в город, когда мне было двенадцать, а Вирпи – семь. Хенри унаследовал хозяйство. Никому от этого легче не стало. Предполагалось, что он одумается, когда почувствует ответственность. Но этого не произошло.

Рагнхильд потрогала скатерть – домотканая, похоже. И идеально выглажена. Ее тронуло, что Ребекка не только живет в доме бабушки, но и заботится о нем.

– Мама… – продолжала Рагнхильд, – не знаю, сейчас, наверное, сказали бы, что у нее депрессия, но в то время мы не знали таких слов. Только не мы, во всяком случае. Она так убиралась в квартире, что становилось жутко. В городе никого не знала. В магазине не решалась заговорить с кассиршей, потому что стеснялась своего шведского. Если кто-нибудь заходил ко мне, я обычно просила äiti: «Молчи, пожалуйста». Не хотела, чтобы одноклассницы слышали ее «Halvaks leipää»[91].

Рагнхильд вспомнила неуверенную улыбку мамы, в которой читалось желание всем угодить. В их новой городской квартире äiti хотела бы стать прозрачной, как пергаментная бумага.

– Я всего лишь приспосабливалась, как могла, – объяснила Рагнхильд. – Первое время была ужасно молчаливая. Работала над произношением, чтобы финский не пробивался сквозь шведский. Вирпи – другое дело. Она дралась каждый раз, когда кто-то упоминал об ее финских корнях. А такое бывало тогда часто.

«К делу, – мысленно подстегнула себя Рагнхильд. – Нет никакой необходимости расписывать во всех подробностях детство Вирпи и какими маленькими и глупыми мы были».

– Через выходные мама ездила в поселок и убиралась у Хенри, забивала его морозилку. Но весну и лето шестьдесят седьмого äiti болела. У нее обнаружили язву желудка. Улле явился к нам и сказал, что Хенри нужна помощь. Я к тому времени устроилась на работу, выносила горшки в больнице. Так что вариант со мной отпадал сразу. Вирпи было четырнадцать, и Улле сказал, что она достаточно сидела у нас на шее. Пусть это лето поживет с Хенри, заботится о нем. Вирпи пыталась протестовать, но Улле все решил. И никто из нас слова не сказал против. Я была рада избавиться по крайней мере от этого. И вот в первый день летних каникул мы посадили Вирпи на автобус.

Рагнхильд вспомнила запах дизельного топлива и пыльные сиденья. Пакеты с хлебом и другой едой рядом с маленькой сумкой с платьями Вирпи. Ее бледное лицо, сжатые челюсти. Вирпи отвернулась, когда они махали ей с остановки.

– Две недели спустя она позвонила посреди ночи. Плакала и шептала в трубку: «Я здесь не останусь. Приезжайте и заберите меня». Мама и папа проснулись от телефонного звонка, и папа взял трубку. «Что случилось?» – спросила мама, и он ответил, что не знает. Потом позвонил Улле, и тот явился рано утром. Улле сказал, что Вирпи пора почувствовать ответственность. Ее баловали, как младшую. Он напомнил маме и папе, что они работали с двенадцати лет. Вирпи ведь даже не объяснила, в чем дело. Просто повторяла, чтобы ее забрали. «Если сейчас пойти у нее на поводу, – сказал Улле, – позволить вернуться домой только потому, что она заскучала или устала, Вирпи вырастет лентяйкой и тогда хлебнет в жизни по-настоящему». И снова мы ничего не возразили. Улле позвонил Хенри, поговорил с ним и Вирпи. Напомнил обоим, что мама больна и хватит попусту ее тревожить. В тот же вечер позвонил Хенри. Вирпи пропала. Она объявится, заверил его Улле и спросил, хорошо ли Хенри искал. Тот был зол. На него возложили хутор и хозяйство, а тут еще это… Что он, нянька, в самом деле? Она не могла уплыть на лодке, потому что Хенри отсоединил кабель от свечи зажигания, вытащил топливный шланг и заблокировал весла. Температура воды была не выше десяти градусов. Ледоход в том году начался поздно.

Рагнхильд была вынуждена взять паузу, чтобы перевести дух. Рассказать эту историю было все равно что переехать на новое место, откуда знакомые дома и улицы смотрятся совсем по-другому. Теперь Рагнхильд видела себя саму, мать и отца – черные, холодные скалы, к которым нельзя править лодку.

– Вирпи появилась через два дня. Она уплыла с острова. Как только не утонула в холодной воде… Потом автостопом добралась до города. Улле кричал на нее, остальные молчали. Она была… взбалмошная, вот его слово. И Вирпи ничего так и не объяснила. Но возвращаться к Хенри отказалась категорически. «Вы не можете меня заставить», – сказала она. И тогда Улле заговорил о последствиях. Если Вирпи думает, что может иметь в нашем доме бесплатную еду и теплую постель, при этом жить как ей заблагорассудится, то она ошибается. В этой семье принято работать. Вирпи собрала сумку.

– Ей ведь было всего четырнадцать, – тихо сказала Ребекка.

– Она не пошла в девятый класс, – продолжала Рагнхильд. – Жила у разных парней. «Проститутка за еду и крышу над головой», – так выразился о ней Улле.

«Нет, это невыносимо, – подумала она. – Люди сочувствуют нашей семье. Еще бы, мы ведь столько сделали для Вирпи. Улле говорил о плохой наследственности. Кто знает, кем были ее биологические родители… Я доучивалась последний год в гимназии. Не пошла на выпускной, чтобы не встречаться с Вирпи. А папа забил всех коров в хозяйстве Хенри».

– Потом она встретила Микко, – сказала Рагнхильд вслух. – И родилась ты.

– И оставила нас, – подхватила Ребекка. – Ради нового мужчины и нового ребенка.

– Она позвонила мне за месяц до смерти. – Рагнхильд вздохнула. – Сказала, что хочет бросить своего нового мужа и вернуться в Кируну с ребенком. Спрашивала, есть ли у нас место для нее. О тебе мы тоже вспоминали. Но я ведь и сама в то время…

Рагнхильд подумала о Тодде и Пауле. Как он просыпался ночами, и она не могла спать. А потом днем храпел на диване.

– Нет, – сказала она. – То, как я жила тогда, здесь ни при чем. Я не позволила Вирпи жить с нами, потому что все еще была зла на нее.

Руки Ребекки задвигались.

– За что ты на нее злилась?

– Дело не в ней. Мы все должны были стыдиться. Я, папа, мама и Улле. И Хенри, конечно, но я о нем не говорю, потому что не считаю его вполне человеком. Мы должны были стыдиться, но вместо этого презирали и отвергали ее.

– И ты думаешь, что Хенри…

Рагнхильд ждала, но Ребекка так и не договорила мысль до конца.

– Да, я так думаю. Боже мой, Вирпи переплыла реку… Ей было четырнадцать, девочки в этом возрасте как… только что распустившиеся цветы.

Рагнхильд хотелось вцепиться в плетеный стул, чтобы не податься порыву – поставить пузырек «Вискотеарса» в холодильник, перемыть посуду в раковине и, возможно, потолки и окна.

Усилием воли она заставила себя остаться в осознании боли, которую причинила Вирпи своим предательством.

– Прости, – сказала Рагнхильд Ребекке. – Я должна была встать на сторону твоей мамы против Улле. Я должна была позволить ей жить с нами.

– Но я не моя мама, – ответила Ребекка. – И почти никогда не думаю о ней.

На это Рагнхильд ничего не сказала. Спустя некоторое время объявила, что ей пора ехать. Хотела еще раз закапать Ребекке лекарство в глаза, но побоялась, что не выдержит, если Ребекка не разрешит. Набралась мужества и все-таки спросила:

– Можно я позвоню завтра узнать, как твои дела?

Ребекка пожала плечами, все так же лежа в кровати. И Рагнхильд подумала, что это, наверное, и есть тот жест, который причиняет матерям самую сильную боль.

В машине Рагнхильд полегчало при мысли, что ее ждет Бёрье. Она вспомнила фотографии Паулы, которые положила в ящик письменного стола, когда убиралась в доме накануне несостоявшейся смерти. «Я должна достать их, – решила Рагнхильд, – показать Бёрье. Заодно пересмотреть их все. А если начну плакать и не смогу остановиться, значит, так тому и быть».

* * *

Ребекка лежала на диване и слышала, как Рагнхильд завела машину и выехала со двора. Сиввинг появился через пять минут. Он хотел дать ей выспаться. Спросил, забрать ли ему обеих собак.

Ребекка ответила «да», как ни хотелось оставить Снурриса при себе. Просто она решила, что и ему нужно время от времени от нее отдыхать. Вообще, идея с собакой – чистое безумие с самого начала. Люди – как обезьяны, которые берут под покровительство других животных, а потом держат их за рабов и делают с ними что хотят. Как это отвратительно…

Ребекка попросила Сиввинга поставить глазные капли в холодильник. Обещала использовать их и позвонить ему, как только проснется. И еще – раздеться, лечь в кровать и накрыться одеялом. Когда он ушел, она все еще оставалась на месте. Пыталась осмыслить произошедшее. Анна Гранлунд прислала сообщение ей и фон Посту о смерти Похьянена, когда они ехали в машине в Курраваару. После чего Ребекке пришла безумная идея лыжной прогулки на лавиноопасном участке в горах.

Слишком много всего и сразу, но сама идея – глупость и непростительное ребячество. Не говоря уже о смертельной опасности.

Ребекка вспомнила Похьянена. Удивилась: «Почему я не плачу?»

Когда-то она переспала с Монсом в Стокгольме, а потом порвала с Кристером. Ребекку пугало, насколько ее поведение иногда не сообразуется с логикой. Она не хотела расставаться с Кристером, не хотела умирать, ведь так?

У этого корабля ненадежный капитан, презирающий опасности. Он правит прямо на скалы, и всем, кто на палубе, приходится цепляться за снасти, чтобы не швыряло так от одного борта к другому.

Ребекка была почти благодарна пульсирующей в глазах боли. Но с лыжной прогулкой все не так просто. Не стоит преуменьшать ее до обычной глупости.

«Я посмотрела в белые глаза смерти, – подумала Ребекка. – И теперь могу делать что хочу».

* * *

Ребекке вдруг захотелось позвонить Кристеру, и она схватилась за телефон. Но, когда прищурилась на экран, ощутила такую боль в глазах, что была вынуждена оставить эту затею.

«Нет, – подумала Ребекка. – Только не это. Потому что это я тоже разрушила сама и теперь уже не смогу восстановить. Никогда, возможно». Ребекка так презирала себя, что даже рассмеялась при мысли о том, что, несмотря ни на что, еще способна себе сострадать.

Она вспомнила о своем психотерапевте. После того как Ларс-Гуннар Винса застрелил Винни и застрелился сам[92], а Ребекка вернулась из психиатрической лечебницы, она несколько раз обращалась за помощью к этой женщине, но давно с ней не общалась.

Психотерапевта звали Агнес Стур. Ребекка помнила, как презрительно морщилась при виде ее шафраново-желтой блузы и вызывающе ярких украшений. Агнес никогда не говорила о себе, но, вне сомнения, была очень экстравагантной особой. У Ребекки все еще был ее номер. Можно написать сообщение, только приглушить яркость экрана…

«Добрый день, это Ребекка Мартинссон. Несколько лет тому назад я ходила к вам на консультации. Не знаю, помните ли вы меня. Мне снова нужна ваша помощь. Если, конечно, вы всё еще работаете и найдете для меня время».

Ребекка засомневалась, стоит ли отправлять такое сообщение в субботу вечером? Но потом все-таки отправила. Положила мобильник на грудь и подумала о том, что ответ придет в лучшем случае в начале следующей рабочей недели. В понедельник, возможно. Или во вторник.

Но спустя двадцать минут телефон завибрировал.

«Добрый день, Ребекка. Конечно, я вас помню. Можем созвониться в понедельник и определиться со временем».

Ребекка положила телефон на стол. Снова прикрыла глаза полотенцем. Она была благодарна Агнес, которая ответила сразу, несмотря на субботний вечер.

Июнь

В самом начале лета, в тот день, когда на Турнеэльвен тронулся лед, похоронили Томми Рантакюрё. Льдины вздымались и бешено бились о берег, передвинули чей-то летний дом на семь метров и повалили дерево. Грохот доходил до семейного захоронения на кладбище в Пойккиярви и вынуждал священника напрягать голос.

Мелла плакала своим единственным глазом, Роберт и Йенни поддерживали ее под руки. «В интересах следствия» полицейские закрыли глаза на преступные действия Томми. Журналисты, родители Томми и жадная до скандалов общественность знали только, что Анна-Мария Мелла и Томми Рантакюрё подверглись нападению как ключевые фигуры следственной группы, которая вела дело против торговцев наркотиками и сутенеров.

В ходе официального следственного эксперимента Анна-Мария Мелла опознала на фотографиях обоих русских, проходивших пока под именами Егор Бабицкий и Юрий Юшенков. Так они значились в договоре аренды Елены Литовой, но полицейские исходили из того, что эти имена не настоящие. Выдвинуть русским обвинение пока не удалось, потому что они исчезли и с большой вероятностью покинули страну. Оба разыскивались Интерполом и Европолом и имели все шансы объявиться в связи с каким-нибудь другим расследованием.

Может быть, когда-нибудь…

Личность «Елены Литовой» также не была установлена. Власти ее родного города сообщили только, что Литова уехала из страны, при этом не смогли даже предоставить ее фотографий. Никакой Марии Берберовой, вышедшей замуж за Франса Меки, ни в каких списках или документах не значилось. Но Елена Литова так или иначе разыскивалась в связи с шантажом, незаконными угрозами и налоговыми преступлениями.

Убийства Томми Рантакюрё, Хенри Пеккари, Галины Кириевской, Адрианы Мор и третьей, так и не опознанной женщины оставались нераскрытыми, но ресурсов на расследование больше не было. Знакомая ситуация – полиция просто прикрыла дело.

Ребекка не встречалась с Анной-Марией с тех пор, как та вернулась домой из больницы. Когда похоронная церемония закончилась, Ребекка вышла из толпы. Она страшно волновалась из-за неудачного званого вечера и борьбы с Анной-Марией Меллой в снегу. Да и женщина, все еще выглядевшая как Анна-Мария Мелла, на самом деле была теперь совершенно другим человеком. Так это ощущалось.

– Здравствуй, – сказала Ребекка. – Рада тебя видеть.

– Ребекка. – Анна-Мария быстро улыбнулась и тут же смутилась, как будто радоваться во время всеобщего траура было неприлично.

Ребекка шагнула в ее широко раскрытые объятия. Они долго стояли так, обмениваясь репликами прямо в уши друг друга.

– Я жива, – сказала Анна-Мария, – и так благодарна за это…

– И я тоже! – подхватила Ребекка.

– Я все думаю о том, – продолжала Анна-Мария, – на какие глупости способен человек, когда не отдает себе отчет в последствиях. Некто за рулем на секунду отвлекся на телефон – и вот он уже виновник чьей-то гибели…

– Понимаю, – прошептала Ребекка. – Но он не какой-нибудь «некто». Он – наш Томми.

– Да, хотя я и имела в виду себя. Я ведь видела, что с ним происходит, я была его начальницей…

– Ох, Анна-Мария, не надо…

– И мне так жаль ту девушку, которую мы так и не опознали… Я очень много думаю о ней. Где ее мама? Я пылесосила в квартире и спросила себя, были ли у нее дети? Или она одна на целом свете? Как выдержать эту чертову работу, объясни мне… – Анна-Мария провела рукой под носом. – Ты говорила, что больше не работаешь. Неужели не вернешься в прокуратуру?

– Я теперь на полставки. Помогаю по мелочи. Но я не знаю… не думаю, что смогу… что хочу, я имела в виду.

– Вот здесь я с тобой не соглашусь, – пробормотала Анна-Мария. – Ты ведь поняла меня, да?

Они отпустили друг друга. Обеим полегчало.

* * *

Неделю спустя, когда на березах распустились зеленые «мышиные ушки», похоронили Похьянена. Здесь все прошло не так драматично. Не было ни истерик, ни надрывного плача. Коллеги говорили о профессионализме покойного. Сын выступил с заранее подготовленной речью.

Вечером того же дня к Ребекке вернулся Кристер.

Она стояла на берегу и жгла только что обрезанные ветки. В воздухе висела теплая морось. Кристер вдохнул запах сгорающей молодой листвы – чуть кисловатый, березовый, с ноткой жженого сахара.

На причальном мостике в стороне лежала пила. Ребекка поправила костер палкой. Некоторое время, прежде чем она успела его увидеть, Кристер имел возможность смотреть на нее такую, какой она была наедине с огнем и деревьями. Волосы распущены, разноцветная резинка вокруг запястья – как браслет. Ребекка выглядела счастливой.

Кристер был вынужден отвести глаза, прогоняя мысль о ее губах, которых так хотелось коснуться кончиками пальцев, о соленой коже.

На какое-то короткое время он подумал уйти, оставить ее такой, какая есть. Но в этот момент Ребекка его увидела.

– Здравствуй, – сказала она.

– Здравствуй, – ответил Кристер.

Оба застыли, как будто заметили зверя в чаще и боялись его спугнуть.

Воспоминания всплывали в сознании Кристера – и лопались, как пузыри. Он видел только ее. Монс и все связанное с ним осталось далеко. «Думаешь, она переспала с Монсом, потому что ты для нее ничего не значишь? – спросила Кристера как-то сестра Линда. – Все наоборот».

Тогда Кристер замкнулся в себе. Поморщился, потому что Линда говорила словами популярной книжки по практической психологии. «Но это ее не извиняет, – добавила сестра. – Я о другом».

Они сменили тему, но сказанное запало Кристеру в голову. Слова замедленного действия. Кристер совсем не был уверен, что то, что он сейчас чувствует, – не наивная детская надежда. Так или иначе, он стоял здесь, с ней. Слегка запыхавшийся и борющийся с неоспоримой, очевидной истиной – что перед ним действительно она и что она единственная.

Он отыскал в себе эту боль. Прочувствовал ее, как застарелую мозоль на пятке, когда становишься на нее¸ чтобы проверить, сможешь ли идти дальше.

– И Сиввинг доверил тебе обрезать деревья? – удивился Кристер.

Ребекка усмехнулась.

– Он был настолько уверен, что я порежусь пилой, что ушел в дом. Скажу, что опасность миновала. Собаки с тобой?

– В машине.

– Выпусти их, – сказала Ребекка. – А я выпущу Снурриса. Не хотела, чтобы он крутился под ногами, когда я с пилой. – Она гордо кивнула на деревья, которые теперь не загораживали вид на реку.

– Красиво, – согласился Кристер.

Он много чего еще хотел сказать. Слова лежали во рту, как скомканные сухие бумажки, так это ощущалось.

Они быстро пошли к дому. Кристер выпустил Тинтин и Роя. Ребекка открыла дверь – и Снуррис вылетел, как пушечное ядро. Собаки бегали друг за другом, рыли влажную землю. Ребекка только смеялась.

– Теперь здесь можно будет посадить картошку…

Их взгляды вцепились друг в друга, как висящий над пропастью альпинист в протянутую руку. Кристер и Ребекка оглянулись на собак.

– Я обещала Сиввингу баню, когда мы управимся, – сказала Ребекка. – Присоединишься?

– Да, – ответил Кристер.

Все оказалось просто. Не легко, чего, наверное, никогда не будет. Именно просто и естественно.

* * *

Так уж вышло, что Ребекка проводила много времени на кладбище в Кируне. Взяла в привычку навещать могилы отца и бабушки каждый вторник после психотерапевта. Выщипывала микроскопические сорняки и сажала бархатцы – любимые цветы бабушки.

Кладбище – место для других мыслей. Ребекка всегда находила время медленно пройтись по усыпанным гравием дорожкам, разглядывая надгробия, воздвигнутые в память о людях, которые жили до нее.

И каждое надгробие – свидетельство невосполнимой потери. Даты сообщали о жизнях, которые были слишком короткими, о родителях, потерявших детей, и детях, оставшихся без родителей. Ребекка видела могилы супругов, скончавшихся с разницей в несколько лет или даже месяцев. Как это получилось? Один потерял другого и сдался?

Это был прохладный летний день, всего тринадцать градусов в тени. В такие дни острее чувствуешь, что живешь среди гор. Рядом грохотала стройка – возводили новую ратушу. Но Ребекка слышала и тихие кладбищенские звуки – белку, взбиравшуюся по сосне, цепляясь острыми коготками, или ветер, запускающий между стволов прозрачные холодные пальцы.

Ребекка вытерла руки о джинсы – все равно вечером стирать. Проверила телефон, который перевела на беззвучный режим. Увидела пропущенный вызов от Марии Тоб. Перезвонила.

– Я отправила тебе фотографии наших новых книжных шкафов, – закричала в трубку Мария Тоб. – Они безумно красивы! В таком офисе можно жить.

– Вы работаете хотя бы изредка или только украшаете интерьеры? – спросила Ребекка.

– Украшаем и пьем вино.

На заднем плане послышался голос Софии через f:

– Я работаю. Привет!

– Я всего лишь хотела знать, как ты, – сказала Мария.

– Потихоньку, – ответила Ребекка. – Но все хорошо. Мы составили список всех компаний, которые имели дело с предприятиями Франса Меки, Улле и Андерса Пеккари. Применяем параграф двадцать девятый пятой статьи Уголовного кодекса.

– Смягчение наказания? Не помню, чтобы он когда-нибудь применялся в Швеции.

– Во всяком случае, редко. Но это хорошо развязывает языки всем причастным. Общественные работы без запрета на бизнес. Постепенно выявляются кое-какие интересные вещи. Как их принуждали заключать договора с подрядчиками, которых они в глаза не видели. И не поднимать шума из-за счет-фактур с цифрами вдвое большими, чем в договорах. Не возмущаться из-за некачественных материалов – плохого цемента или слишком коротких опорных балок, ненадежной влагозащиты и тому подобного. Иногда я спрашиваю себя, действительно ли они отступали перед угрозами или были рады возможности быстро заработать. Но вчера всплыло нечто еще более странное. Недавно созданная муниципальная компания, которой коммуна ссудила тридцать миллионов. Якобы на оплату консультационных услуг. В чем таком их консультировали, хотелось бы знать…

– И что вы можете сделать с такими консультантами? – спросила Мария Тоб. – В тюрьму упечете, на хлеб и на воду?

– Хотелось бы. Хорошо уже то, что главных «консультантов» здесь больше нет. Мы прикрутили кран.

– Прокуратура распростерла над предпринимателями ястребиные крылья?

– Мы скорее дятлы.

– Но ты все еще не торопишься переходить на полный день. Не решаюсь надоедать тебе с предложениями работы.

– Надоедай, пожалуйста. Мне нравится чувствовать себя популярной… Ну, прощаемся, идут Кристер и Сиввинг.

– Кристер! – воскликнула Мария, как будто стояла в зале, где вдруг распахнули окна и в помещение хлынул свет. – Как он?

– Потихоньку, – ответила Ребекка. – Но все хорошо.

После похорон Похьянена они с Кристером много общались, но не в постели. Иногда, когда рядом никого не было, просто гладили друг другу руки. Трогали пальцы, костяшки пальцев, сжимали ладони. Или просто сидели, держась за руки, долго смотрели друг другу в глаза, пока молчание не прерывалось смехом. Это было очень личное, о чем Ребекка никому не смогла бы рассказать – кроме психотерапевта, конечно. От Агнес Стур у нее секретов не было.

Ребекка завершила разговор с Марией Тоб. Между надгробиями появились две мужские фигуры. Сиввинг едва волочил ноги. Ребекка видела, как Кристер держал ладонь открытой, готовый поддержать друга в любой момент.

– Ты готова? – спросил Сиввинг, все-таки не дождавшись, когда они подойдут ближе. – Собаки в машине. – И повернулся к Кристеру, продолжая прерванный разговор: – Интересно все-таки, что в этом году будет с морошкой? Обещали холодные ночи.

Кристер и Сиввинг похвалили ее бархатцы, после чего все трое медленно побрели к машине.

На полдороге Ребекка заметила еще одну мужскую фигуру двумя рядами в стороне, знакомую по фотографиям из материалов расследования. Тагген Меки, сын Брусничного Короля, стоял у надгробия. Он поднял глаза и, конечно, тоже узнал Ребекку. Потом быстро отвернулся и пошел к другим воротам в окружающей кладбище стене.

Уже возле машины Ребекка сказала:

– Дайте мне минуту. Нужно взглянуть еще на одну вещь.

У них ничего не было на Таггена Меки. Он являлся обыкновенным нанятым работником на предприятии отца. Не подписывал никаких бумаг и ничего не знал о финансах компании. Почти не общался с отцом и его женой, так он говорил.

Ребекка смотрела на его широкую спину. Тагген шагал, сильно выворачивая ступни, пока не исчез за воротами. Бросил в мусорную корзину несколько увядших цветков.

Ребекка быстро пошла к надгробию, возле которого он только что стоял. Кого Тагген навещал на кладбище? Мать, вероятно. Зачем Ребекке было это знать? Смутные предчувствия, не более того.

«Ты все со своими предчувствиями», – отозвался в голове голос Похьянена.

Неприметное серое надгробие – ни окантовки, никаких других украшений. Свежие цветы в небольшой вазе, наполовину вкопанной в землю. Выглядят, как будто куплены на бензозаправке. И цвет какой-то неестественный, с оттенком карамели.

Надпись на сером камне: «Ингер Стрём, 1931–2001. Покойся с миром».

«Ингер Стрём?» – удивилась Ребекка.

Мать Бёрье. Но с какой стати?

Далее мысль застопорилась. Ребекке так и не удалось выдвинуть никакой более-менее приемлемой версии. Она вернулась в машине. Сиввинг продолжал рассказывать о сборе ягод и дренажных работах у себя на участке.

* * *

Тагген Меки выбросил сухие цветы в мусорную урну возле стены и втиснулся в машину. Плюхнулся на сиденье, и боль в коленях сменилась невероятным облегчением. Все-таки пора менять машину. Руль впился ему в живот, хотя Тагген и отодвинул сиденье, насколько это было возможно, чтобы ноги доставали до педалей.

Прокурор все-таки его увидела, но это не имело никакого значения. Ничто больше не имело значения. Тагген никогда не радовался жизни, но и особенно не грустил. На допросах в полиции ему не было страшно, он свое отбоялся. Ему шестьдесят восемь лет, и вся жизнь как запутанная рыболовная сеть из серых, не отличимых одна от другой нитей.

Внезапно Тагген обнаружил свои машину припаркованной возле дома, в котором жил. Он был вынужден оглядеться, чтобы удостовериться, что действительно попал туда, куда ему нужно. Проехал весь путь от кладбища до дома, так и не осознав этого. И ни во что не врезался.

Впрочем, в этой серой рыболовной сети мелькало одно яркое пятнышко. Таггену было четырнадцать, но все произошло будто вчера. И вся последующая жизнь – как эта неосознанная поездка от кладбища до дома.

Май – июнь 1962 года

Таггену четырнадцать, через месяц исполнится пятнадцать. Поздний вечер, он один в боксерском клубе. Бьет по кожаной груше так, что пот струится ручьями. Через неделю Тагген заканчивает восьмой класс и не успевает по многим предметам. Черт с ним, он и не собирался становиться ботаником.

В городе Тагген уже известен как один из самых отпетых хулиганов. Время от времени отец дает ему небольшие задания – где выбить окно, где раздолбать машину кувалдой. Тагген никогда не спрашивает «за что?», это не принято. Людей предупреждают, и отец не наказывает зря.

Дважды ему приходилось поджигать дома. Один сгорел до фундамента, как на следующий день писала газета. Тагген никогда не отказывается; тем не менее отец постоянно обзывает его бабой, сопляком или трусом. На людях, но не перед кем попало. Для школы, общества, боксерского клуба Тагген – его парень, и никому не позволено даже подумать о нем плохо. И только в кругу самых близких друзей отцовское недовольство прорывается наружу, как воздух из лопнувшей покрышки.

Отец разочарован тем, что Тагген не преуспел в боксе. Считает его «маменькиным сыночком» и даже в шутку позволяет себе усомниться, что Тагген действительно его сын. Очередная оплеуха все время висит в воздухе.

Новый муж матери другой. Работает охранником в бане, и отец называет его «тот пловец на крайней дорожке». Тагген презирает «пловца», как и отец. Он вообще тянется к отцу, стремится быть на него похожим. Хочет выглядеть крутым, но все время попадает впросак. Люди боятся лишний раз посмотреть в его сторону. Но правда в том, что Тагген живет в постоянном страхе. Он боится отца, но еще и темноты, больниц, пауков и много чего другого. Боится повернуться спиной к открытой двери. И боксерских поединков тоже. Но об этом никто не должен знать. На людях Тагген презирает слабых.

Он усердно тренируется, потому что это так важно для отца. Хотя давно уже отказался от любых претензий на ринге. Друзьям Тагген говорит, что правила не для него. Постоянно влезает в драки – на танцах или в школе, в тех редких случаях, когда туда заявляется. Так что пользу из тренировок все-таки извлекает.

Тагген старается не бить по лицу. Кости такие твердые, что без перчаток можно запросто повредить палец или запястье. Поэтому он отводит душу на мягких частях тела и довершает дело пинками, когда противник лежит на земле.

Итак, Тагген молотит по груше в пустом спортзале, когда дверь открывается. На пороге женщина. Поначалу Тагген принимает ее за обыкновенную тетку, каких много ходит по улицам, и только утерев с глаз пот, различает, какая она красивая. На ней облегающая юбка и блузка – как в кино.

– Я ищу Раймо Коскелу, – говорит она. – Он здесь?

– Не-а. – Тагген отводит взгляд от ее груди. Тренировочные шорты широкие, но не настолько.

– Но он ведь обычно здесь тренируется? – спрашивает женщина и пытается заглянуть в зал через его плечо.

Тагген кивает.

– Но сейчас здесь никого нет… кроме меня, я имею в виду.

Он замолкает, чувствует себя дураком.

Однако женщина не смотрит на него, как на дурака. Ее подбородок чуть заметно дергается, и Тагген понимает, что она вот-вот заплачет.

– Раймо – мой бывший, – говорит она. – У нас маленький сын… Бёрье… и Раймо не дает мне денег. Я нигде не могу его найти. У него нет телефона.

По ее щекам текут слезы. Тагген понятия не имеет, что делают в таких случаях. У него никогда не было девушки. Своим друзьям он, конечно, говорит другое. Но правда в том, что Тагген ни разу ни с кем даже не целовался. Он не знает, как обращаются с женщинами, особенно когда те плачут.

Сейчас Тагген отдал бы все за носовой платок или кусочек салфетки, чтобы утереть ей слезы. Он запускает руку в карман, словно в надежде, что нечто подобное материализуется из воздуха.

И тут в ее взгляде появляется выражение, которое Тагген не знает даже с чем сравнить. Что-то вроде злобы или скорее голода. Как будто женщина хочет его съесть. Она хватает его зависшую в воздухе руку и тянет к себе, Тагген не успевает даже испугаться.

В ушах гудит, как будто он стоит под высоковольтной линией. Сердце толчками качает в жилы кровь. В следующую секунду женщина прижимает рот к его губам и обхватывает Таггена за шею. Позже воспоминания об этих секундах менялись, и Таггену иногда казалось, что это он первый протянул руку, чтобы утереть ей слезы. Что это он склонился над ней и сделал первый шаг.

Так или иначе, он отвечает на поцелуй. Женщина увлекает его в глубину зала, дверь за ними закрывается. Женщина запускает руку в его шорты, так что Тагген едва не теряет сознание. Ее груди под блузой, так хочется сжать их обе сразу… Женщина толкает его на скамью, где Тагген обычно упражняется со штангой. Снимает с него шорты и задирает юбку. Тагген так и не понял, как долго это продолжалось. От него самого ничего не осталось, кроме блаженства, и сердце вдруг перестало биться.

Когда он садится, женщина уже успевает надеть трусы и колготки. Плащ она даже не снимала. Идет к двери, стуча каблуками, но перед этим все-таки гладит Таггена по щеке костяшками пальцев, печально улыбаясь и моргая сразу двумя глазами. Ее медленный взгляд, черные кукольные ресницы, все еще мокрые от слез… Она выходит, не сказав ни слова.

* * *

Следующие несколько недель Тагген думает только о ней. Он так и не рассказал никому, что произошло. Приятели в лучшем случае не поверили бы, в худшем посмеялись бы над ним. С тем же успехом Тагген мог бы переспать с одной из школьных учительниц. Он уже представляет себе, как гуляет с компанией возле дома престарелых и парни толкают его в бок – не желает ли Тагген подыскать себе там подружку?

Но память о ней – единственное, что теперь есть у Таггена. Ему удается узнать ее имя – как-никак, Раймо Коскела работает на его отца. Ингер Стрём. В фантазиях Таггена они встречаются снова и снова – на танцах, в магазине. Заглядывают друг другу в глаза – и больше никаких слов. Занимаются сексом в ее постели, и теперь уже все проходит не так быстро, как в первый раз. Тагген – полный сил молодой любовник, какого она всегда хотела.

Дальше – больше, Ингер Стрём признается ему в любви. Он переезжает к ней, становится отцом ее ребенка… В холодном мраке его жизни, с грабежами и насилием, мысли о ней – единственное, что согревает Таггена.

Но на что он будет ее содержать? Тагген переходит в девятый класс, у него нет даже подработки на лето. Мелочи, которую время от времени выдает ему отец, хватает на пиво и бензин для мопеда, не более того.

И тут Таггену подворачивается случай.

Однажды вечером в субботу мать отправляет его ночевать к отцу. Они с отчимом устраивают званый ужин для соседей и не хотят видеть там Таггена. На мопеде оторвался кабель – и, конечно, внизу, возле карбюратора. Иначе Тагген сорвал бы остатки кожуха с кабеля и приладил бы его голыми руками. В общем, он идет пешком до самой Туолы.

Отцовский пикап – красный «Форд Таунус Транзит» – стоит во дворе. Рядом четыре машины. Из дома слышна музыка и негромкие разговоры. Отец с приятелями что-то отмечают. Обычно они готовят себе какую-нибудь немудреную закуску, что-нибудь простое – мясные полуфабрикаты с макаронами или гамбургеры. Сейчас они играют в карты.

Желудок Таггена сжимается от страха и голода. Хорошо бы перехватить колбасок. Но от пьяного отца лучше держаться подальше, этот урок Тагген давно усвоил. Ему надоело испытывать на себе отцовские воспитательные методы – побои, выворачивание рук и громкие проклятия.

Тагген подходит к пикапу, пробует ручку – заперто. Значит, внутри деньги. Он заглядывает в салон через боковое стекло. На полу лежат завязанные полиэтиленовые пакеты – куча денег.

Тагген поднимается на крыльцо, к входной двери. Никто ничего не слышит. Отцовская куртка висит на вешалке, ключ в правом кармане. Тагген возвращается к машине, но открыть ее не решается и отбегает к дворовому туалету. Там, на полке, – огромная упаковка туалетной бумаги. Тагген берет два рулона, бежит к машине и отпирает ее. Набитые полиэтиленовые пакеты разбросаны по всему полу. Тагген хватает верхний, развязывает. Прячет за пазуху пачки банкнот, запихивает в пакет туалетную бумагу, снова бросает на пол.

И только успевает запереть машину, как входная дверь открывается. Тагген не кричит только потому, что страх перехватывает горло. Он падает на землю и забирается под пикап. Мужчина, шатаясь, спускается по лестнице и ковыляет к туалету. Тагген не видит, кто это. Тойво, судя по габаритам. Он пердит, как лошадь, пересекая двор.

Когда Тойво исчезает в туалете, Тагген запирает машину и бежит к дому. Тойво вышел по-большому – малую нужду парни справляют прямо во дворе. Тагген надеется, что Тойво просидит в туалете долго. Во всяком случае, успевает вернуть ключи в карман отцовской куртки и бежит со всех ног, прижимая руки к низу живота, чтобы купюры не выпали из куртки.

Потом падает на четвереньки. Легким не хватает воздуха. Тагген едва ли осознает, что сделал. Но когда снова поднимается, больше не боится. Он чувствует себя мужчиной. Куртка набита потными пачками банкнот, резинки натирают кожу.

Он спрячет их в надежном месте. Теперь Тагген имеет некоторое представление о том, где искать Ингер Стрём и что ей предложить. Но для начала надо пересчитать деньги.

Неделю спустя ему звонит отец. Тагген завернул купюры в клеенку и закопал в лесу. Теперь он жалеет, что взял их. Отец рассвирепеет, если узнает. Тагген слышал, что они избили парня, которого подозревали в краже денег. Ему приходила мысль бросить купюры в огонь, но он боится даже приблизиться к тому месту в лесу, отмеченному тяжелым камнем. Сможет ли Тагген теперь его сдвинуть и что будет, если его кто-нибудь увидит?

Звонок отца застает его в доме родителей на Пиилиярви.

– Ты починил мопед? – спрашивает сына Франс Меки. – Езжай на перекресток возле Вигганги. Там мы тебя подберем.

– Зачем?

Тагген старается казаться спокойным.

– Много вопросов задаешь, – говорит отец. – Если я говорю «поезжай», надо ехать, а не спрашивать. Понял?

У Таггена не сразу получается положить трубку на рычаг. Они его вычислили. Отец выманивает его из дома, чтобы задать настоящую трепку. Только на этот раз это будет делать не он сам, а его парни…

От боли в животе Тагген перегибается надвое. Но он должен ехать, ведь как ослушаться отца? Отчим не разрешает разъезжать по его двору на мопеде, и Тагген через соседские владения спускается к дороге. Проезжая мимо припаркованного у соседей автомобиля, заглядывает в салон через боковое стекло.

На сиденье лежит пистолет. Ни секунды не сомневаясь, Тагген открывает дверцу и засовывает оружие в карман куртки. Потом едет к перекрестку в Виттанги. Оставляет мопед в канаве. В отцовском «Бьюике» он видит Тойво. Его широкая задница занимает почти все пассажирское сиденье, а глупая голова с белыми волосами упирается в потолок.

За рулем Пессан-Маури, раньше он тоже боксировал в «Северном полюсе». У Пессана-Маури темные глаза, и он имеет привычку разговаривать с людьми, как будто это его собаки: «не пялься так», «подвинься давай». Отец сидит на переднем пассажирском месте. Как только Тагген устраивается в машине, Тойво передает ему фляжку.

– Ну теперь поговорим с Раймо Коскелой, – говорит отец.

Спирт обжигает изнутри. Тагген кладет руку на живот. «Раймо, – думает он. – Значит, они считают, что деньги взял Раймо».

Они едут вдоль реки. За окнами автомобиля тихий летний вечер. Тагген чувствует такое облегчение, что ему чудом удается не разрыдаться.

Машина останавливается в Курккио, и Пессан-Маури идет в дом на краю поселка. Оглядывается, но во дворе нет собаки, которая могла бы залаять. Потом возвращается к машине, так же быстро и бесшумно. Держит в руке ключи от шлагбаума. Далее машина ползет, трясясь по корням и рытвинам. Пессан выруливает на песчаную лесную дорогу. Отец беспокоится за свой «Бьюик».

Раймо Коскела сидит на крыльце дома.

– Где твой парень? – спрашивает отец.

– Бёрье переночует у приятеля, – отвечает Раймо. – Придет утром.

Пессан-Маури быстро и профессионально обыскивает дом и вещи Раймо. Денег нет. Пессан ищет вокруг дома, спускается к берегу, заглядывает под лодку.

– Нужно поговорить. – Отец как ни в чем не бывало протягивает Раймо сигареты. Тот выглядит обеспокоенным, но закуривает. Втискивается между Тойво и Таггеном.

Они возвращаются в поселок, где Хенри Пеккари подбирает их на лодке. Хенри живет на острове посреди реки. Тагген несколько раз встречался с ним в клубе, но Хенри не боксер – просто одно время зависал там с парнями. Хенри покачивается, когда забирается в лодку, и садится возле подвесного мотора. Он выпил больше, чем может показаться на первый взгляд. Приветствует Раймо, не глядя ему в глаза.

Направляясь с ними от реки к дому, Раймо начинает нервничать по-настоящему. Тагген нащупывает в кармане куртки пистолет.

Они разговаривают в большой комнате Хенри. Раймо повторяет, что не брал денег, но отец ему не верит. Раймо вел машину, а ключ только один.

– Получается, я сам их взял? Встал с постели ночью, как лунатик, и обокрал себя, так?

Пессан-Маури держит Раймо, а Тойво бьет – по лицу и в живот. Но Раймо упорно твердит свое.

Тагген замечает взгляды, которые бросает на него отец, и понимает, зачем его сюда привезли. Это урок, чтобы Тагген не был слабаком. И он старается выглядеть невозмутимым, лишь уголки рта поднимаются в ухмылке. Отец не разочаруется в нем.

Хенри Пеккари опускается в кресло и отворачивается. Пессан-Маури и Тойво меняются местами. Теперь Тойво держит, а Пессан бьет. Раймо по-прежнему все отрицает.

Его лицо становится похожим на лоскутное одеяло. Из носа и разбитой губы идет кровь. Раймо кривится и задыхается – вероятно, Пессан-Маури сломал ему ребро. Тагген думает о том, что мог быть на месте Раймо. То, что он – кровь и плоть Франса Меки, вряд ли смягчило бы его участь, скорее наоборот.

Тойво отпускает Раймо и встряхивает руками. Пессан-Маури смотрит на Франса Меки: что дальше. Тагген видит сомнение в отцовском взгляде. Теперь, похоже, Меки готов поверить, что Раймо не виноват.

– Ну всё, с меня хватит, – хрипит Раймо и сплевывает на пол. – Если решитесь продолжать, знайте, что я дам сдачи. Я не брал твоих денег, Франси. Сколько лет я работал на тебя, и ты все еще мне не веришь?

Что будет, если отец поверит, что это не Раймо? Тагген следующий в списке подозреваемых. Ключ только один, и скоро отец задумается над тем, кто мог его вытащить из кармана куртки.

Тагген нащупывает пистолет.

– Не ври! – кричит он Раймо и направляет на него дуло.

Мужчины в комнате реагируют немедленно. Пьяный Хенри вскакивает, как будто ему в штаны бросили тлеющий уголь. Рот его беззвучно открывается. Отец бранится. Тойво и Пессан-Маури отходят на шаг в разные стороны, чтобы не стоять на линии огня между Таггеном и Раймо.

Необычное, пьянящее чувство подхватывает Таггена и как будто вот-вот оторвет его от пола. Они напуганы. Даже отец побледнел.

– Опусти пистолет, – говорит Раймо. – Я не…

Большего сказать он не успевает, потому что пистолет выстреливает. Тагген изумлен до крайности. Пистолет выпрыгивает у него из рук и падает на пол.

Раймо валится навзничь. Красное пятно растекается по клетчатой рубашке на груди. Все, кроме Хенри и Таггена, бросаются к нему.

– Черт, мальчик… – слышит Тагген голос Пессана-Маури.

Раймо хрипит и дышит толчками. На его губах лопаются кровавые пузыри. Но он не умирает.

Тагген не в силах вынести этих звуков.

– Сядь, – говорит ему отец и поднимает пистолет с пола. – Где ты только его раздобыл?

Тагген садится и рассказывает. Пессан-Маури и Тойво садятся тоже.

Хенри ноет, что пуля пробила грудь Раймо насквозь и вошла в стену. Отец хмыкает и обзывает Хенри бабой, которая только и печется, что о сохранности интерьера. Всего-то надо перевесить картину пониже.

– Принеси нам выпить, – велит он Хенри.

На столе появляется бутылка настойки и стаканы.

Все молча пьют, пока Раймо умирает на полу. Тагген опорожняет стакан большими глотками и наливает еще. Чувствует на себе взгляд отца. Ощущение силы улетучилось, как не бывало. Теперь он снова никчемный сопляк.

Тагген смотрит на человека на полу. Неужели Раймо так и будет хрипеть всю ночь? Почему он не умирает? Но эти опасения напрасны – спустя полчаса Раймо замолкает.

– Безмозглый сопляк… Как я теперь узнаю, где он спрятал деньги? – набрасывается на Таггена отец и поднимается с места.

У Таггена нет ответа на это вопрос. Хрипы Раймо были отвратительны, но тишина наполнила Таггена таким ужасом, какого он до сих пор не испытывал.

Отец снова берет ситуацию под контроль. Всем молчать – это первое. Того, кто раскроет рот, ждет участь Раймо. Таггена это тоже касается. Ни матери, ни девушке – никому. Хенри избавляется от тела.

– Но как я… – пытается протестовать Хенри. – И почему я…

Но отец велит и ему заткнуться. Сейчас светло круглые сутки; кто угодно может увидеть, как они затащат труп в лодку и утопят в реке. Его нужно положить в морозилку, а осенью, когда ночи станут темными, Хенри опутает Раймо цепями и утопит в каком-нибудь глубоком месте.

– Да черт бы вас подрал, морозилка забита, – возмущается Хенри.

Но отец не слушает его возражений. Или Хенри делает как ему велят, или здесь четверо свидетелей того, как он всадил пулю в Раймо.

Тойво и Пессан-Маури освобождают морозильник и заталкивают туда тело.

Четверо здоровых мужчин делают это с трудом. И Тагген думает о том, как хиляк Хенри один будет вытаскивать замороженный труп. Ему придется разрубать Раймо на куски, как какое-нибудь животное.

Накачанный спиртным, Тагген едва поднимается со стула. По дороге домой машина останавливается дважды, чтобы он мог сблевать на обочине дороги. Отец смеется.

Они оставляют его все на том же перекрестке возле Виттанги. Тагген на мопеде возвращается домой и первым делом вытирает полотенцем лицо от комаров и дохлых мошек, которые налипли в волосы и на одежду. Вваливается в дом. Мать с отчимом давно спят, храп стоит по всей спальне. Пахнет свежей выпечкой. На кухне булочки с корицей. Тагген проглатывает одну, потом еще и еще. Он съедает десять булочек, которые ложатся в желудке теплым комом.

Отныне еда – единственное его спасение. Все последующие годы, когда Тагген будет просыпаться ночами в холодном поту и одиночество будет смыкаться вокруг черным каменный мешком. Потому что Тагген никому ничего не расскажет. Он одинок в своем кошмаре. Тагген всегда старался держаться подальше от полиции, но теперь его бьет озноб при одном виде полицейской машины, припаркованной возле ресторана. И спиртное не помогает, только еда. Тагген поднимается с постели посреди ночи, разрезает батон вдоль на две половины, мажет маслом и съедает. Дюжинами поглощает булочки и пирожные, не говоря о других сладостях, пока не успокоится внутри.

В пятницу вечером в конце июля он гуляет всю ночь. В шесть утра возвращается домой, но почему-то оказывается перед домом на Фёрарегатан, где живет Ингер Стрём.

Этот адрес он знает из телефонного справочника и много раз проезжал мимо на мопеде, но впервые решился зайти. Ингер работает в парикмахерской недалеко от дома. Тагген видел ее там с улицы. Дверь в подъезд не заперта. Буквы на табличке двоятся, и Тагген вынужден придерживать один глаз, чтобы прочитать. Она живет на третьем этаже.

Тагген поднимается по лестнице, держась за перила. Видит ее имя на почтовой щели. Он хочет постучать осторожно, но в результате барабанит на весь дом. Она открывает – в ночной сорочке и стеганом голубом халате. Тагген не продумал, что будет говорить. Он не знает, чего хочет.

– Кто ты? – спрашивает Ингер Стрём, но в следующую секунду Тагген видит, что она его узнала.

– Ты… – он говорит громче, чем рассчитывал, – меня… денег… хочешь?

Это звучит, как будто Тагген решил заплатить ей за секс. Но он здесь не за этим.

– Ты… – запинается Тагген. – Твой бывший муж… я… его…

Он изображает пальцами пистолет, показывает куда-то мимо нее. Но она ничего не понимает. Или понимает все.

– Кто ты? – громче спрашивает Ингер Стрём. Она уже перебудила половину соседей своими криками в это субботнее утро. – Исчезни, или я вызову полицию!

Ингер Стрём толкает Таггена в грудь, так что он отшатывается назад.

– Исчезни! – вопит она. – Исчезни и попробуй только появиться здесь еще раз, грязный засранец!

Тагген плохо соображает, но ее визг молнией пробивается до его замутненного сознания. Шатаясь, он спускается по лестнице и выходит на улицу. В соседней квартире открывается окно, и мужчина смотрит, как Тагген, сунув руки в карманы, поворачивает в сторону Ялмар-Лундбомсвеген. Тихое летнее утро, на улицах нет машин, зато птицы заливаются вовсю. Тагген ничего этого не замечает. Он голоден. Хочет сосиску с картофелем фри. И печенье «Мария» с маслом. Бутерброд с сыром и икорную пасту.

В один из августовских вечеров в клубе объявляется Бёрье Стрём. Не такой уж он и маленький, каким Тагген его себе представлял. Ниркин-Юсси и Сису-Сикке сразу берут его под свое крыло. Когда они с Бёрье спаррингуют, Тагген молотит от души. Бёрье хорош, но ему не хватает напора. Когда появляется и напор, Тагген оставляет его в покое.

Деньги по-прежнему лежат под большим камнем. Тагген так и не вернулся на это место и все так же часто думает об Ингер Стрём. Все остальное – как дурной повторяющийся сон. Иногда до отвращения реальный, вроде того, как он стоит в спальне отца со Свеном-Эриком Стольнаке и Бёрье Стрёмом и не знает, что отец им скажет.

Но по большей части это сны, и только. Как будто ничего не было.

* * *

– Ну вот вам и отличная погода, – Кристер вышел из машины.

– Не погода, а снюс. – Бёрье Стрём прищурился на реку.

Ребекка вышла из машины и огляделась. На этом самом месте зимой работает знаменитый Ледяной отель в Юккасярви. Мимо прошла группа туристов – похоже, японцы. Они оживленно разговаривали друг с другом; наверное, были в мастерской, вырезали фигурки из льда. Летом здесь все какое-то сонное, как будто сама земля набирается сил после туристического сезона.

Голубая Турнеэльвен – река ее детства. Несколькими милями вверх по течению – дом Ребекки. Солнце играет на воде, легкий ветерок отгоняет комаров. На другом берегу – Пойккиярви, где похоронен Винни со своим папой. И Томми.

«Всё в порядке, – успокоила себя Ребекка и отвела взгляд от другого берега. – Хорошо, когда на земле есть место, с которым так тесно связана моя жизнь. Ничего невозможно забыть. Но даже если что и забудется, река не исчезнет».

Рагнхильд отнесла поклажу в резиновую лодку. Повеселевшая, подошла к машине и выпустила Виллу.

– Не думаю, что она убежит, – сказала Рагнхильд. – Вилла теперь одна из нас.

Собаки в машине Ребекки тут же принялись лаять и рычать.

– Пусть поздороваются с Виллой, – решила Ребекка и выпустила Тинтин, Роя, Беллу и Снурриса.

Некоторое время все внимание двуногих занимал ритуал собачьего знакомства, в котором были и беззаботные щенячьи заигрывания, и оскаленные клыки. Пока, спустя некоторое время, не прояснилось, кто есть кто в новой стае.

– Ну а ты, как всегда, самый маленький. – Ребекка потрепала Снурриса за ушами.

– Все будет хорошо, – успокоил Рагнхильд Сиввинг. – Белла за вожака.

– Даже не сомневаюсь, – ответила Рагнхильд. – Вилле не повредит немного собачьего общения.

– И она будет рада вернуться на остров, – подхватила Ребекка. – Мы привезем ее через два дня. Ты выживешь с нами, малыш.

Последнее относилось к Вилле, которая боролась со Снуррисом.

– Если сами выживете, – добавил Сиввинг, глядя на реку. – Еще одно испытание на прочность.

* * *

Рагнхильд коснулась взглядом Ребекки. Теперь она молилась не только за Паулу, но и за нее, и это сблизило в глазах Рагнхильд Ребекку и Паулу больше, чем она могла того ожидать. Рагнхильд не была уверена в том, что ее слышит некая высшая сила. Но до сих пор все работало.

Рагнхильд продала квартиру и выкупила у Улле Пеккари дом и землю на острове. Улле с Андерсом нет дела ни до чего, пока их предприятием занимается полиция. Но Рагнхильд почти уверена, что им все сойдет с рук. Они ведь начинали честно, пока не заполучили нового совладельца. И откровенно нарушали закон только под угрозой. Рагнхильд радовалась, что в будущем ей не придется иметь дела ни с братом, ни с племянником. Улле без разговоров уступил ей владения на острове. Бог-паук плел свою паутину добра, натянутую на черные гвозди жизни.

Кристер погладил руку Ребекки. Рагнхильд и Бёрье запрыгнули в лодку, которую Ребекка с Кристером тут же оттолкнули от берега. Вилла тревожно залаяла с причального мостика.

– Ты точно помнишь, как это делается? – Бёрье, улыбаясь, положил шлем под скамью. Он понадобится позже.

– Надеюсь, все вспомнится, – улыбнулась в ответ Рагнхильд.

Встала за рулевые весла и уверенными движениями вывела лодку на середину реки.

* * *

Бёрье Стрём переходил от одного борта к другому по команде Рагнхильд, подгребал вспомогательными веслами. Оставшиеся на берегу махали вслед.

Бёрье снова чувствовал себя молодым. Наслаждался силой собственного тела, взрезая гладь воды. Рагнхильд стояла за его спиной.

После поединка в Гамбурге Бёрье не сомневался, что все кончено. Что никогда больше не забурлит в жилах кровь в предвкушении борьбы…

Июль 1977 года

Стадион в Народном парке в Гамбурге кипит. Когда Бёрье прибывает на место с Парисом и его катменом, идет второй предварительный матч. Под сводами огромного помещения стоит несмолкаемый рев – кто-то кого-то нокаутировал.

– Всё в порядке, парень? – спрашивает Парис, завязывая Бёрье перчатки в раздевалке.

Парис умеет это делать как никто другой. Обмотать, чтобы защитить хрупкие кости, и так, чтобы рука при этом не потеряла чувствительности. С Бёрье только Парис и катмен. Этого достаточно. Свита, которая будет громко болтать, да еще подавать советы из угла во время матча, Бёрье ни к чему.

Он отвечает, что все хорошо, и не узнает собственный голос. Как будто внутри него говорит кто-то другой.

Бёрье боится, и это нормально. Боксер должен нервничать перед выходом в ринг, если только страх не мешает ему ясно мыслить. Тоска по рингу, радостное предвкушение – это тоже нормально. Ринг – особое место в этом мире. Лучше, чем женская постель, чем пивная, где алкоголь обволакивает сознание словно мягкой ватой. Ринг – планета в другой галактике, долететь до которой способны лишь единицы. Никто из не бывших там не в состоянии даже приблизиться к пониманию того, что сейчас чувствует Бёрье.

В последние месяцы он тренировался как никогда. Пробегал милю за милей, мчался вверх-вниз по лестницам, толкая отяжелевшее тело. Парис непонятно где набрал для спаррингов целую армию боксеров-левшей, которые возникали перед Бёрье откуда ни возьмись с раннего утра и до позднего вечера.

Боксеры поддерживали Париса, но так, чтобы об этом не знал Биг Бен. Нашли для Бёрье небольшой спортзал в Бронксе. «У тебя связи не хуже, чем у Биг Бена», – сказал Бёрье Парису. Тот пожал плечами: «Я больше тридцати лет в этом бизнесе и всегда был хорошим парнем».

Судья входит в раздевалку, чтобы напомнить правила. Это формальность, его никто не слушает. Будет десять раундов, потому что это не титульный поединок.

Кто-то проверяет обмотку. Парис завязывает Бёрье перчатки и закрепляет скотчем под одобрительные возгласы окружающих. Все внутри Бёрье сжимается. Кто-то вешает ему на плечи синий боксерский плащ.

Несколько пружинистых прыжков для разминки, легких ударов по воздуху, чтобы освободить часть скопившегося внутри углекислого газа. Холодная голова, горячее сердце, и не наоборот.

Изначально Хосе Луис Перес, который победил Бёрье в Катскилл-Маунтинс, должен был встретиться не с Бёрье, а с каким-то бразильцем. Парис разузнал, что жена бразильца должна родить их первого ребенка как раз во время соревнований в Гамбурге. Бразилец не хотел ехать. Парис заключил небольшую финансовую сделку с его администратором, задействовал кое-какие связи – и в результате за неделю до матча пришло известие из Бразилии, что их боксер повредил икроножную мышцу и вынужден пропустить матч. Тем не менее поединок не отменяется, потому что, как прописано в контракте мелким шрифтом, организатор имеет право заменить претендента другим боксером в случае болезни или смерти первого или других форс-мажорных обстоятельств.

И вот за три дня до поединка было объявлено, что бразильца заменит Бёрье Стрём.

Можно себе представить, в какую ярость впал Биг Бен О’Шонесси по другую сторону Атлантики. Контракт предусматривал большой штраф за нарушение прописанных в нем условий, а западногерманский организатор оставался непоколебим. В результате Биг Бен согласился.

Газеты тут же подхватили эту историю. «Швед, конечно, жаждет реванша, – писали они, – но шансов у него нет». Бёрье не читал газеты. Зрительские трибуны были распроданы до последнего места. Нэнси вложила в Бёрье половину своих сбережений. Вопрос Бёрье, не сошла ли она с ума, ее как будто удивил. «Ты ведь едешь туда, чтобы победить?» – в свою очередь спросила Нэнси.

Когда Бёрье рассказал об этом Парису, тот также заверил его в победе. И вот теперь он по ступенькам поднимается на ринг. Парис следует за ним. Его слова – единственное, что сейчас слышит Бёрье:

– Просто делай свою работу, – говорит тренер. – Ты готов.

На ринге нервозность исчезает. Теперь только бой – до победы. Бёрье трется спиной о канаты по четырем сторонам ринга, вскидывает кулаки в воздух – «вот и я!» Таков ритуал.

Потом садится в своем углу на табурет. Некоторые боксеры кладут руки на канаты, когда сидят так, но Парис считает, что это препятствует притоку крови к кистям. Поэтому руки Бёрье лежат на коленях.

На ринг выходит Хосе Луис Перес. Проделывает те же действия. Садится в своем углу.

Парис обнимает Бёрье. Судья зовет боксеров на середину, и все исчезает, кроме Бёрье и Переса. Табуреты убраны. Лампы – как солнца в зените. Публика стихает, словно накрытая тенью.

– Touch gloves[93], – говорит судья, и перчатки Переса и Бёрье соприкасаются.

Гонг.

* * *

Перес выглядит спокойнее, чем того ожидал Бёрье. Можно представить себе, как все в его окружении прочили ему легкую победу. Но Перес знал, что на ринг против Бёрье выходить ему, а не им. И сейчас он хочет выяснить, что на самом деле представляет собой его противник.

В двух первых раундах они пробуют друг друга. После всех спаррингов с левшами Бёрье кажется естественным встретить длинный левый Переса. Но он не позволит сопернику стоять так. Встречает его джеб перчаткой и отходит в сторону, вынуждая Переса шагнуть влево ногой, которая сзади. Перес начинает волноваться, как будто дом, который он собирался сровнять с землей одним ударом, угрожает рухнуть на него. Теперь Бёрье заставляет Переса все время двигаться и мешает его джебам.

В перерыве перед четвертым раундом «знатоки» в противоположном углу ринга выкрикивают дельные, с их точки зрения, советы. Похоже, они говорят Пересу, что он должен ступать той ногой, которая впереди, вправо. При этом никто не знает, как реализовать этот сценарий на практике.

В четвертом и пятом раундах Пересу удается шагнуть правильно, и его дальний левый выстреливает, как катапульта. Но у него нет времени на комбинации под градом джебов. И Перес боится за свои брови. Бёрье работает как молотилка. Высматривает брешь в обороне Переса, наносит несколько правых по корпусу и два хука по голове. Перес уже не знает, как сломать этот шаблон. Он вынужден отступать, что его изматывает.

В шестом раунде лицо Переса похоже на фрикадельки под брусничным соусом в дешевом ресторане. Он задыхается и начинает клинчевать. Судья может развести их, но это займет слишком много времени. Публика гудит, как пчелиный улей. Перес наносит Бёрье несколько коротких ударов по корпусу.

– Почему судья не выносит ему предупреждение? – спрашивает Бёрье в перерыве. – Он куплен?

– Не думай об этом, – отмахивается Парис, промывая его капу.

Но Бёрье думает. Могущество Биг Бена может простираться дальше, чем до сих пор казалось им с Парисом. Кто знает, чего еще от него можно ожидать…

Парис велит Бёрье дышать, но мысли в голове скачут, как загнанные лошади.

Все это известные вещи. Судьи добавляют баллы боксерам-соотечественникам, идут на поводу сильных мира сего, берут деньги. Бывает, врачи прерывали матчи из-за безобидного синяка, чтобы отдать победу кому нужно. Идея, что щупальца Биг Бена простираются до самой Европы, до сих пор не приходила Бёрье в голову, но это не так уж маловероятно.

В противоположном углу тренер поливает Переса водой из бутылки. Перерыв продлевают, чтобы дать полу высохнуть. На самом деле все, конечно, продумано. Пересу требуется дополнительное время для восстановления сил.

Публика снова начинает волноваться.

– Иди и не забудь голову в углу ринга, – напутствует Парис, вкладывая в рот Бёрье капу.

В седьмом раунде Бёрье пытается обработать Пересу уже порядком пострадавший левый глаз. Хочет повалить Переса на пол. Но тот оживился после небольшого дополнительного перерыва. На пятнадцатой секунде Бёрье метит в правый глаз противника, но не попадает. Отходит назад. Перес следует за ним, как партнер в танце. Левой сверху принимает джеб, отбрасывает кулак Бёрье так, что голова остается незащищенной, и наносит правый хук. Бёрье теряет равновесие и падает боком на канаты, встречая опасный для жизни левый хук Переса.

В следующую секунду Бёрье смотрит на потолочные лампы. Судья подходит откуда-то сбоку. Похоже, он склоняется над Бёрье, потому что публика ревет, как в Колизее. Судья считает, Бёрье видит его мелькающие в воздухе пальцы.

На счет «девять» он встает.

– Можно продолжать? – спрашивает судья.

Бёрье отвечает «да».

В нескольких метрах в стороне готовый наброситься на него Перес. Знатоки в его углу кричат, что пора нападать, нельзя медлить. Но судья делает предупреждающее движение рукой.

– Три шага назад, потом три вперед, – командует он.

Бёрье подчиняется, и судья возобновляет поединок.

Перес преследует Бёрье, как торнадо. Тот оказывается в обороне. Дважды он совершает ошибку, поднеся руки слишком близко к лицу. В результате от ударов Переса страдают кулаки Бёрье. Но он только глубоко вздыхает и продолжает отходить, удерживая «торнадо» на расстоянии. Спасительный удар гонга – и Бёрье снова садится в своем углу.

Он бросается в восьмой раунд, как в надвигающуюся волну. Отходит к канатам и парирует град ударов, изматывая Переса. Тот промахивается левой. Бёрье видит на лице соперника недовольную гримасу и понимает, что тот повредил плечо.

Бёрье идет в атаку. Перес входит в клинч и получает несколько коротких ударов по корпусу, что изматывает его еще больше. Бёрье гонит Переса перед собой. Следующая серия ударов виртуозна. Брови Переса напоминают два расходящихся в разные стороны горных хребта в свете закатного солнца.

До гонга тридцать секунд, и Бёрье видит, как коагулянт стекает в глаз противника. Перес моргает. Он слишком измотан, чтобы держать гард.

Бёрье наносит Пересу левый хук в челюсть. Он врос в пол, словно дерево, корни которого вот-вот взорвут бетонный пол. И молотит, как будто удары идут откуда-то из-под земли. Бьет правой снизу вверх, в солнечное сплетение. Следующий удар в подбородок оказывается решающим. Левая сторона Переса парализована. Он падает; тело скручивается, отскакивая от канатов, прежде чем достичь пола. Публика неистовствует. Судья даже не думает считать и поднимает вверх руку Бёрье.

Парис и его катмен хлопают по его потному телу. Но сердце Бёрье замирает, пока Перес снова не встает на ноги. Боксеры обнимаются.

– Хороший бой, – шепчет Перес в ухо Бёрье. – Биг Бен пускает меня только на те бои, где я точно выиграю. И я люблю титульные матчи. Но это… хороший бой.

Парис хлопает Переса по плечу. Как бы то ни было, Перес ни разу не прибегнул к откровенно грязным приемам, вроде попыток содрать обмотку или ударить противника в пах.

Судья приходит в раздевалку, когда Бёрье на скамейке делают массаж. Беседует с немногими допущенными в святая святых журналистами.

– Он следил за мной, когда лежал на полу, – говорит судья журналистам, а те оживленно записывают. – Одна нога была согнута в колене. Если боксер отключился, он лежит, вытянув обе ноги. Поэтому я знал, что Бёрье Стрём встанет. Я мог бы наплевать на эти лишние несколько секунд, но не хотел поднимать парня, который не готов, физически и психически, продолжать бой.

– Вы, наверное, рады, что судья тогда не остановил матч? – спрашивает Бёрье один из журналистов.

Бёрье смеется и отвечает, что для него самая большая радость в жизни – вскочить с пола и получить лишнюю пару тумаков.

Судьи и журналисты смотрят на Бёрье как на музейный экспонат за стеклом. Потом еще раз поздравляют его с победой и уходят, напоследок щелкая камерами в дверях. Пока Бёрье одевается, Парис разговаривает со своей женой по телефону. Натягивая на скамье носки, Бёрье слышит, как она плачет в трубку.

– Что-то случилось? – спрашивает он Париса, после того как тот дает отбой.

Парис только отмахивается:

– Слезы радости. Я заложил дом, чтобы поставить деньги на тебя. И не надо так на меня смотреть, ты же победил!

* * *

На следующее после матча утро Бёрье совершал легкую пробежку в Народном парке. Тот такой большой, что легко заблудиться, петляя между буками и елями. И никаких кладбищ, ни замков, ни особняков. Парк для народа, в котором так приятно пробежаться. И запах почти как в лесу.

Вокруг парка, в городе, воздух ужасный. Ближе к шее воротник рубашки черный, на улице втягиваешь в нос всякую гадость. В каналах плавают дохлые крысы. От лакокрасочного завода за милю воняет «химией». И не только от него.

Напряженные мышцы постепенно согреваются. Тело требует отдыха после изнурительных тренировок и матча, Бёрье чувствует это.

Он пробегает мимо теннисного корта, где отец – по крайней мере, он выглядит как отец – кричит на сына. Мальчику лет одиннадцать, взгляд устремлен в землю. Бёрье наблюдает сцену с дорожки, идущей параллельно длинной стороне поля.

Лицо отца красное. По ту сторону сетки другой мужчина, тоже кричит и как будто злится на первого. Рядом с ним другой мальчик, ракетка в опущенной руке – как срезанный цветок. Мяч одиноко лежит посреди поля.

Чуть дальше дети играют в футбол. Они разного возраста, в основном подростки. Бегают за мячом, как стая гончих. Но некоторые стоят на местах, как шахматные фигуры на доске. Значит, кроме гонки, есть какая-то командная стратегия. Они веселятся и как будто в жизни не слышали ни про офсайд, ни про угловой. Игра продолжается далеко за пределами поля.

Бёрье потягивается, прислонившись к большому дереву. Еще две недели тому назад он был никем, а теперь мир раскрыл ему приветственные объятия. Вчерашний матч – как золотой шар счастья в груди. Тем не менее Бёрье не может избавиться от ощущения, что это в последний раз. Он опускается на скамейку – здесь есть над чем подумать.

Бёрье всегда любил бокс, и только бокс. Когда бьешь по кожаной груше в зале и пот бежит по телу в три ручья, – Бёрье сроднился с этим ни с чем не сравнимым чувством за долгие годы. Мысли в голове как прыгающие теннисные мячики, но стоит выйти на ринг, и все стихает.

В спорте слишком много дерьма – как и везде, где бал правят деньги. Бёрье подумал о мальчишках, чьи головы гудели от фантазий, как пчелиный улей. Одни мечтали о большом спорте и больших победах, другие хотели заработать на еду и крышу над головой. Большинство остались ни с чем. В боксе они значили не больше, чем набитая песком груша. Выброшенные с ринга за негодностью, подметали где-нибудь полы трясущимися руками, запинались и с трудом удерживали мысли в травмированной голове. Бёрье их навидался – тех, кто первое время подавал надежды, и безнадежных изначально. Немногие боксеры могут зарабатывать действительно большие деньги, но и таких время от времени ставят на место. После отказа Мухаммеда Али воевать во Вьетнаме в Штатах не осталось ни одной арены, где он мог бы боксировать.

Солнце поднимется все выше, свет сочится на землю сквозь молодую зеленую листву. Бёрье больше не может быть частью этого. Он охладел к боксу. Что-то умерло в его разбитом теле минувшей ночью, пока Бёрье спал. И теперь он скорбит, как перед серым могильным камнем на кладбище.

Бёрье встает со скамейки и трусцой бежит к отелю. Ему тошно, но этого не видно со стороны. Парни у отеля в плохо сидящих форменных кителях снуют с чемоданами возле машин такси. Они приветствуют Бёрье как победителя. Девушки за регистрационной стойкой кричат: «Great match!»[94] Бёрье машет им рукой, но внутри у него все умерло.

После душа он завтракает с Парисом. В зале обычная публика – мужчины в костюмах, супружеские пары средних лет и семьи с детьми – усердные едоки блинчиков со сливками и джемом.

Парис слушает Бёрье, не перебивая, а потом говорит:

– Только не руби сплеча. Здесь есть над чем подумать.

– Конечно, – соглашается Бёрье.

Но решение уже лежит на душе тяжким грузом. Оно как якорь, который Бёрье никогда не сможет поднять со дна.

На столе разложены газеты – судья поднимает руку Бёрье. Громкие слова. Похоже, все успели забыть о «договорном» поединке в Катскилле.

Он заказывает билет в Швецию. Заработанного хватит на какую-нибудь доходную недвижимость в Эльвсбю. Боксерский клуб, конечно. Они болели за него и теперь не могут поверить своему счастью. Но Бёрье должен научиться гнуть трубы и чинить крыши, и надеется при помощи деревенских пенсионеров освоить эти ремесла. Пусть не всё сразу, но его место там. Так он решил.

* * *

Истоки Турнеэльвен в окрестностях Унна-Аллакас и Сянгели, к юго-западу от питающего реку озера Турнетреск, растянувшегося на семь миль. Господа из города давно положили на нее глаз. Чертежи гидроэлектростанции в архиве ждут своего часа, но пока Турнеэльвен течет свободно.

Бёрье и Рагнхильд плывут в Тальвимаселет, через Пауранки. Пороги за поворотом еще не видны, но Рагнхильд уже велела Бёрье подтянуть ремешки на спасательном жилете и надеть шлем.

Бёрье волнуется, сам не знает почему. Вот река поворачивает, и их глазам открываются пороги. Первое время Бёрье не понимает, что происходит. Прямо перед ним на уровне глаз – верхушки елей. Это высота падения. Бог мой, они у края пропасти…

Бёрье сжимает весло так, что пальцы становятся белыми. Рагнхильд кричит ему, чтобы греб. Они должны держать скорость выше, чем у воды, иначе потеряют управление на порогах. Рагнхильд у руля. Правит одним рулевым веслом вперед, другим назад. Изо всех сил старается держаться правее от середины, одновременно высматривая «королевскую борозду», которой они должны держаться.

Уровень слишком высок – с гор сошло много талой воды. Течение становится более мощным. Вокруг резиновой лодки вздымается белая пена. Но пути к отступлению отрезаны. Ни малейшего шанса выбраться из потока, который несет их на пороги. Еще секунда – и они на «затылке» порогов, летят прямо в их пенящуюся пасть.

– Назад! – кричит Рагнхильд.

Но ее голос почти не слышен за грохотом. Бёрье сидит спереди, на краю, и гребет так, что мышцы горят.

Теперь они изо всех сил стараются держаться левой стороны, чтобы попасть в нужную стремнину. Со всех сторон мечутся белые водяные искры. Справа – встречная волна, получившая название по имени туриста, который в этом самом месте встал в полный рост, чтобы ее сфотографировать.

Опасное место. Эту воронку они должны проскочить, чтобы попасть в «узкие ворота». Рагнхильд рассказывала Бёрье об одном своем знакомом рафтере, которого засосала вот такая воронка. Спасательный жилет не смог противостоять силе, утянувшей тело на дно. Отец рафтера десять дней просидел на берегу, пока тело наконец не вытолкнуло на поверхность.

Рагнхильд и Бёрье на волосок от смерти. Страх как железный обруч под ребрами. В последний момент, когда проходят воронку, Рагнхильд поднимает весла, чтобы не сломать правое о ветку, и они что есть силы вцепляются в борта.

Нос приподнимает, лодка встает на дыбы. Они перебрасывают багаж в переднюю часть, чтобы составить противовес. Бёрье успевает представить себе, как их вышвыривает за борт, лодка переворачивается, накрывая их и они под ней застревают. Встречные волны брызжут белой пеной, которая со всех сторон заливает лодку.

А потом это вальсирование заканчивается, и Рагнхильд кричит: «Päälle vain!»[95] – перекрывая рев реки. Слаломным курсом они лавируют между валунов, грозящих разорвать лодку на куски. Все проходит быстро, река успокаивается. Пороги остаются позади.

Перед Рагнхильд и Бёрье расстилается широкий, ровный плес. Бёрье оглядывается. Он знал, что пороги двухкилометровой длины. Разве можно миновать их за несколько секунд?

Он смотрит на Рагнхильд – насквозь промокшую капитаншу у руля, и оба громко смеются. Пусть лодка дрейфует как ей вздумается. Руки и ноги дрожат от усталости. У Бёрье едва хватает сил утереть пот со лба. Рагнхильд показывает на избушку любителей спиннинговой ловли с южной стороны. А Бёрье удивляется ощущениям в теле, когда сердце снова входит в нормальный ритм. Тишина и счастье – почти как после боя.

Он не привык слишком много думать. При этом, конечно, размышлял о том, какой была бы его жизнь, если бы он вернулся в Соединенные Штаты и продолжил заниматься боксом. Сколько жизней остались непрожитыми из-за того, что в какой-то момент Бёрье выбрал другое? И вот теперь они с Рагнхильд плывут к ее острову…

* * *

Ее взгляд скользит по берегу реки, широкому, серебристо-зеленому у самой воды, с блестящими на солнце желтыми цветками калужницы. С северной стороны смешанный лес. Влажные по подолу тускло-зеленые юбки елей. Мощные сосны и их тайный подземный союз с грибным царством.

Они минуют межу на границе возделываемой земли. Скоро Пиртилахти, и там они высадятся на берег. Разведут костер, переоденутся в сухое. Через два дня будут на острове. Этим летом Рагнхильд с помощью Бёрье должна починить крышу. Бёрье уже заверил ее, что в хозяйстве он человек нужный. Рагнхильд с ухмылкой ответила, что в этом ей вскоре предстоит убедиться, но кое на что он уже сгодился, это так.

Снежный мост растаял, но всегда остается возможность опробовать этот вариант где-нибудь в другом месте. «Смогу ли я так жить? – спрашивает себя Рагнхильд. – Грести из последних сил в белой пене и отпускать Виллу гулять по острову. Много работать, восстанавливать хозяйство. Стоит попробовать, во всяком случае…»

Бёрье достает телефон, тщательно обмотанный полиэтиленовыми пакетами для заморозки. Делает снимки, отправляет Ниркину-Юсси и Сису-Сикке. «И дочери», – догадывается Рагнхильд.

Где-то в другом мире Паула живет своей жизнью с мужем и детьми, которых Рагнхильд не знает. Она представляет Паулу, как та готовит обед, оплачивает счета, подбирает с пола игрушки. Эта утрата как бездонная черная трясина в ее сердце. Рагнхильд до сих пор не знает, сможет когда-нибудь смириться с этим «никогда».

Скоро в лесу зацветет пряный восковик, а там и нежные колокольчики линнеи – как шепот во мху. Поспеет черника, и Рагнхильд будет рвать ее и прямо с куста запихивать в рот. Все это предстоит ей по крайней мере еще раз.

Она тоскует по запаху смолы от нагретых солнцем старых сосен на острове. Они были худенькими девчонками, когда королева Кристина отреклась от престола[96]. Рагнхильд должна встретиться с ними хотя бы еще раз.

Она выстирает мамины тряпичные коврики – те, по крайней мере, которые еще можно спасти, – и будет тереть их на причальном мостике, пока не задымится спина.

Потом на реку ляжет тонкий, как стекло, первый лед. Выпадет снег, но под ним, в глубине, река еще будет течь.

«Дальше посмотрим», – думает Рагнхильд и улыбается Бёрье. С ним тоже пока не все ясно. Их отношения всё еще на стадии первой влюбленности. Чем она обернется, когда ее сменят серые будни, и выбросы дофамина, норадреналина и серотонина в кровь станут не столь бурными и более редкими?

Поживем – увидим.

Бёрье улыбается – беззаботный, подставив лицо солнцу. Рагнхильд улыбается в ответ.

– Хочешь кофе и бутерброд? – спрашивает она.