Сохранилась фотография пятидесятых годов, случайно снятая Владимиром Михайловичем Станкевичем, бывшим юнгой, знавшим Валю Пикуля. Вот как он сам вспоминает об этой встрече…

«…Все это случилось в 1958 году в Ленинграде, где-то в конце июня. Я был на сессии заочников ЛИКИ. Была у меня мысль стать звукооператором, но после 3-го курса оборвалась. Так вот, в выходной от занятий день я с родственниками (жившими тогда в Ленинграде) поехал на Кировские острова. Со мной был фотоаппарат. Прогуливаемся, и вдруг вижу объявление: «В летнем читальном зале встреча с писателем Пикулем». По времени — встреча уже идет. «Океанский патруль» я уже прочел. Родственники побоку, ищу читальный зал. Успел к самому окончанию. Когда все разошлись, я подошел к Валентину и представился, он был рад такой встрече. Пошли мы к Казанскому собору. Вот здесь-то я, видно, вспомнил о фотоаппарате. (И почему не вспомнил о нем, когда были у памятника «Стерегущему»?) Снимок сделан на углу Невского. Из разговоров с Валентином помню его жалобы на большие мытарства с изданием «Океанского патруля». Вернувшись домой, сделал и выслал фотографии и получил в ответ «Океанский патруль»…»

«Дорогой мой друг! Посылаю Тебе свой роман «Океанский патруль», только извини, пожалуйста, что дарственный экземпляр в таком виде — заклеен титул и прочее: другого, пойми, не было. Мне было очень приятно встретиться с Тобой, таким же юнгой, как и Твой покорный слуга, и я буду рад, если мой скромный подарок придется Тебе по душе. Желаю Тебе и Твоему семейству интересной и богатой жизни, здоровья и покоя. Остаюсь Твой Валентин Пикуль. 21.07.58 г.».

Все же образно сказано: море — великая простота, наполненная тайной. Так и жизнь писателя…

Валентин Пикуль предполагает, что род его идет от славных потомков гайдаматчины. Да и кто сейчас хорошо знает историю своих предков? А по рождению писатель справедливо считает себя ленинградцем.

Детство он провел на Обводном канале, под опекой бабушки — Василисы Минаевны Карениной, псковской крестьянки. В памяти детства — стены еще петербургских заводов и видение рождающегося «чуда нового века»: строительство Фрунзенского универмага.

Помнит он горьковатый запах первого асфальта, мелодичные гудки утренних трамваев, степенный наплыв белых ночей и тумана…

Пройдет много лет, прежде чем Валентин Саввич захочет узнать происхождение своей фамилии. Просмотрит каталог Публичной библиотеки: очень мало людей с небезызвестной в веках фамилией Пикуль: профессор-технолог, женщина-врач, ученый-изобретатель, строитель метрополитена и он, писатель. Любопытно было то, что все Пикули, какие проживают в нашей стране, ведут свое происхождение из украинского села Кагарлык (бывшее имение графов Браницких), в котором когда-то навсегда осели потомки буйной гайдаматчины, побратимы-сечевики Ивана Гонты и Максима Железняка…

Книг в доме Пикулей было немного. Стояли на полке «Краткий курс ВКП(б)», к которому часто обращался отец Савва Михайлович, томик стихов Тараса Шевченко на украинском языке, сборник стихов М. Ю. Лермонтова и целый ряд тоненьких детских книжечек с полосными иллюстрациями. Почти каждый вечер отец раскрывал какую-нибудь и начинал читать сказки о богатырях, былины и легенды. Потом отца призвали служить матросом на Балтику.

Валя Пикуль успел закончить лишь 5-й класс, когда началась война. Блокада застала его в Ленинграде. Вместе со своими сверстниками он дежурил на чердаках, гасил брызжущие ядовитым фосфором сброшенные немецкие зажигалки, переживал вместе со всеми глад и хлад. Из черной тарелки репродуктора раздавался сухой голос диктора, читавшего сводки Информбюро и приказы Верховного Главнокомандующего. Слышался взволнованный женский голос:

Став взрослым, Валентин Пикуль узнает, что стихи читала сама Ольга Берггольц.

Весной сорок второго года он вместе с матерью эвакуируется в Архангельск, где тогда служил отец. Как и все ребята, он, естественно, мечтал о море, о флоте.

…Как-то днем Валя Пикуль стоял на берегу Северной Двины и наблюдал, как мальчишка, торопливо забросив в воду удочку и не дав даже вздрогнуть поплавку, тут же выдергивает удилище. Заревел гудок пароходика, и мальчуган, свернув удочку, зашагал дальше.

— Ишь, нетерпеливый, — неожиданно услышал Валя старческий голос. Обернулся. Рядом, на бревне, сидел неслышно подошедший старичок в соломенной шляпе.

— Не утерпел твой дружок, — с сочувствием в голосе произнес он, — дальше пошагал.

— Не-ет, я его не знаю, — ответил Валя. — Я из эвакуированных.

— Ох ты, знать, в город, что всему морю ворот, прибыли. Небось музеи закрыты, а знать много хочешь?! Тогда слушай. — И как своему знакомому, неторопливо рассказал старец дивную историю, подобную той, что читал отец: о том, как молодой царь Петр прибыл в Архангельск. Остановился на Мосеевом острове.

— Глянь-ка вон туда, вишь островок, это и есть царево место. Построили там ему небольшой домик, а из окошек все видно: и как ползут по реке баржи с зерном, пенькой, поташом, смолою, ягодами, икрою, медом, шкурами морских зверей, рыбкою. А на рейде молочно-белыми волнами оплескиваются борта кораблей голландских, немецких, датских. А матушка-царица Наталья Кирилловна из далекой Москвы шлет своему «паче живота возлюбленному драгому» сыну письма:

«Сотвори, свет мой, надо мною милость, приезжай к нам, батюшка мой, не замешкав… Писал ты, радость моя, ко мне, что хочешь всех кораблей дожидаться, и ты, свет мой, видал, которые прежде пришли: чего тебе, радость моя, тех дожидаться? Писал ты, радость моя, ко мне, что был в море, — и ты, свет мой, обещал мне, что было не ходить…»

Об этом случайном знакомце мы еще вспомним. Валентин Пикуль рассказывал, что, когда они с матерью прибыли в Архангельск, он часто бегал к реке, где всегда было полным-полно рыбаков. Каких только разговоров не услышал тогда мальчишка. Но особенно оживленно и весело было вокруг низенького крепкого старичка с окладистой белой бородой. Говорили, что он был когда-то сказочником на баркасах, уходящих в океан, — была такая профессия.

На другой день Валя, конечно же, вновь пришел на берег. И вдруг увидел идущий в сопровождении матросов строй ребят, чуть постарше его.

— Куда? — громко спросил Валя.

— В школу юнг! — выкрикнули из строя.

Благо, что дом рядом. Рванулся Валентин, схватил со стола тетрадку по морскому делу, куда вклеивал и перерисовывал различные рисунки кораблей, вырезки из газет о флоте, и, догнав, пристроился к строю счастливчиков, направленных в школу юнг по путевкам комсомола. Такой путевки у Вали Пикуля не было. И вот он оказался перед отборочной комиссией. На вопросы отвечал четко. С любопытством просмотрели его тетрадь. И вернее всего, отказали бы, так как было ему всего 14 лет. Но вспомнил он своего отца и выпалил:

— У меня отец — флотский комиссар!

Так Валя был зачислен в школу юнг. Этот день он считает днем своего гражданского рождения.

Быть может, не единожды вскидывал вихрастую голову Валя Пикуль, всматриваясь, как на сверкающем шпиле Адмиралтейства маленький кораблик под парусами ловко обходит ураганные волны туч. Более двухсот лет волнует этот кораблик ленинградских мальчишек и зовет к морю — туда, на Север, за Полярный круг…

Вспомним былину о Садко:

Нужда влекла русский народ на Север, в края, где «мхи зыбучие, горы толкучие, озера свирепые стоят спокон веку. В лесах витают звери съедучие, змеи клевучие. На водах бушует подора — погода непомерная».

Сказочная «Биармия», так звали Север скандинавы, несмотря ни на что, манила сокровищами. В края студеные добирались даже посланцы стран полуденных и обменивались товарами с гонцами полуночных стран-краев.

Знаменитый норвежец, выдающийся полярный исследователь Фритьоф Нансен, сказал: «…Здесь, на Севере, будущее земли, здесь красота…»

Писатель Михаил Пришвин, бывая в этих краях, чувствовал себя слабым, ничтожным комочком перед беспощадной, равнодушной северной природой. Думая о будущем, он сказал: «Вот если бы нашелся теперь гигантский человек, который восстал бы, зажег пустыню по-новому, по-своему».

Среди певцов Севера имена М. Ломоносова, Б. Шергина, М. Горького, К. Паустовского, И. Соколова-Микитова, исследователя Севера А. Жилинского, сказительницы М. Голубковой.

В «Сказании о Софии Новгородской» писано так: «По слову Великого Новгорода, шли промышленные лодьи во все концы Студеного моря-океана. Лодьи Гостева сына Ивана ушли дальше всех. Иван оследил Нехоженный берег. Тут поставил крест, избу и амбар. Тут, кряду, и ход урочный морской…»

Устное слово и письменная память Севера свидетельствуют, что уже в XII–XV веках русские люди своим умом-разумом строили суда «сообразно натуре моря Ледовитого». На этих судах из Белого моря ходили на Новую Землю, на Грумант, в Скандинавию. Уже в XIII веке по берегам и островам Северного Ледовитого океана стояли русские опознавательные знаки — исполинские осьмиконечные кресты, поперечины которых астрономически указывали направление стран света.

Новгородцы и дети их, ставшие поморами, науку мореплавания называли «морское знание», а судостроение дополняли словом «художественное». И бродили суда по древнесеверным рукописным лоциям, что не только зрительно преподносили береговые попутные приметы, но даже дно ощупывали морское, с подводными коргами, поливными лудами да играми.

Белые непостижимые края с северным сиянием, скрываемые морозами, ветрами, замерцали в своей таинственности перед юным его новожителем. В сознании всплывали молчаливые поморы, умеющие по ведомым только им предугадам сказать о природе ветра, о времени прилива и отлива. Но… мало было доверия к этим людям со стороны господ, которые брезгливо отворачивались и советовали карбасное-то художество не казать, а в рундуки попрятать. Не оттого ли те петербургские картографы, скопировав неверные голландские карты, писали вместо «Канин Нос» — «Кандинес», вместо «Святой Нос» — «Светинес». Не потому ли русский генерал Ф. Литке по таким картам блуждал у Новой Земли в поисках Маточкина Пролива, предпочитая не «оконфузить себя услугами мужиков», досконально знавших далекие земли и верную лоцию к ним.

Русские люди во все времена старались напоминать, что у народа есть славное прошлое. Не оттого ли оставлено такое послание: «Полунощное море, от зачала мира безвестное и человеку непостижимое, отцов наших отцы мужественно постигают и мрачность леденовидных стран светло изъясняют. Чтобы то многоснискательное морское научное и многоиспытанное умение не безпамятно явилось, оное сами те мореходы художно и чертеж прилагают и сказательным писанием укрепляют…»

Не случайно самые богатые хранилища древних рукописей сохранились именно на Севере.

Когда Ричард Чеслер впервые, при молодом Иване Грозном, случайно попал на наш Север, он в каждом доме видел чистоту, порядок, здоровье, держал в руках книги древнего благочестия, обернутые в холщовые полотенца. Для него, англичанина (а Англия тогда была страной отсталой), это было открытием…

Второе открытие Севера сделал для себя и Валентин Пикуль.

Так описал М. В. Ломоносов увиденный им с моря Соловецкий кремль. Волнение охватывает в момент встречи с диковинным градом средь моря.

«Великолепие Соловецкого монастыря достаточно, чтобы поразить глаза видевшего много хорошего на свете. Далеко в море выказываются его грозные башни, сделанные из огромных гранитных камней», — сохранилось в описании русского путешественника в 1828 году.

Соловецкая тюрьма была самой древней и самой суровой. Первое упоминание о ней относится еще к середине XVI века, когда сюда по приговору церковного соборного суда 1554 года был прислан для заключения в «келью молчательную» бывший игумен Троице-Сергиева монастыря Артемий, обвиненный в ереси…

Крупнейшим событием второй половины XVII века было соловецкое восстание 1668–1676 годов. Оно происходило в эпоху церковного раскола и началось как «книжный бунт», как выступление монахов против предпринятой патриархом Никоном церковной реформы и исправления богослужебных книг. Соловецкое восстание переросло свою религиозную форму и приобрело масштабы и характер широкого народного движения. Укрепленный монастырь собрал в стенах своих многие сотни поморских крестьян, активно участвовавших в движении. Правительство Царя Алексея Михайловича предприняло чрезвычайные меры для подавления мятежа…

Сохранились сведения, что в темницы Соловков были брошены некоторые сподвижники Степана Разина, заключен любимец Петра I, сенатор и начальник тайной канцелярии граф Петр Андреевич Толстой вместе с сыном, а также князь Василий Долгорукий. Весной 1826 года, в разгар следствия по делу декабристов, Николай I приказал осмотреть соловецкую монастырскую тюрьму и «составить предположение, сколько можно будет в этом монастыре поместить арестантов офицерского звания».

Лишь в 1903 году соловецкая тюрьма была упразднена.

С 1923 по 1940 год на Соловках было расположено Управление лагерей особого назначения. Мрачную славу снискали они у жертв в годы культа личности Сталина. Многое повидали, многое помнят Соловки.

Сюда и прибыли летом 1942 года более тысячи мальчишек, которых встречал начальник школы юнг капитан первого ранга Николай Юрьевич Авраамов.

В существующих энциклопедиях добросовестно перечисляются все имеющиеся в нашей стране школы, но почему-то ни в одной нет «Школы юнг ВМФ». А ведь она была! Жила своей боевой жизнью, и отбор в нее был жестким — годен или нет. Их готовили к самому трудному испытанию — войне.

— Жили мы на Соловках в землянках, нами же самими вырытых и оборудованных. Комаров там уйма, спать же нас заставляли нагишом. Утром, по холодку, построят всех в колонну в чем мать родила — и пробежка километров пять-шесть. Потом к озеру: первая четверка — в воду, вторая — в воду, третья — в воду. Доходит очередь и до тебя. В воду! А по берегу старшины ходят и смотрят, чтобы никто к берегу не приближался. Умеешь плавать, не умеешь — барахтайся, как можешь! Я, например, не умел. Но деваться некуда — научился. От стыда.

Или ходьба на шлюпках, в которой Авраамов был великолепным специалистом. Поставим паруса и идем. Шлюпка дает крен на левый борт, а он приказывает всей команде: «Ложись на левый борт!» Ляжем и, почти касаясь ухом воды, идем дальше. Берег уже еле-еле виднеется. Вода в Белом море прозрачная, дно видно. Авраамов приказывает спустить паруса. Лодка замирает, и тут раздается новая команда: «В воду!» Нырять надо было до дна. А в доказательство принести со дна камешек или обрывок водорослей. И что ж, ныряли, доставали. Да… Прекрасная, настоящая была школа воспитания.

В Мурманском морском музее есть небольшой стенд, посвященный юнгам соловецкой школы. На фотографиях запечатлены наголо остриженные мальчишки, с любопытством смотрящие в объектив фотоаппарата. Там же я увидел и документ: «СВИДЕТЕЛЬСТВО. Школа юнг СФ (Северного флота. — С. К.) настоящим свидетельствует, что Пикуль Валентин Саввич окончил полный теоретический курс школы по специальности «рулевой» и выпущен по I разряду, выполнив все требования, предъявляемые программой по нижеследующим предметам, с оценками: кораблевождение — 5, мореходные инструменты — 5, служба погоды — 5, повороты корабля — 5, устройство рулей — 5, сигнальное дело — 5…» и еще десяток общеобразовательных предметов, тоже сданных на «отлично».

В декабре 1942 года курсанты школы юнг приняли присягу. Северный флот с нетерпением ожидал пополнение.

Валентин Пикуль в 15 лет зачисляется в боевой экипаж эскадренного миноносца «Грозный» рулевым.

Миноносцы по праву считаются фрегатами XX века. Слово «фрегат» пришло к нам из галерного флота — так назывались легкие галеры, предназначенные для посыльной и разведывательной службы. Первый фрегат был построен в Англии Питером Петтом в 1646 году. В России развитие регулярного флота неразрывно связано с именем Петра I. Первый 44-пушечный фрегат был заказан в 1693 году в Голландии известному кораблестроителю Николосу. Фрегат, через год прибывший в Архангельск, имел в своем трюме разобранную галеру. Судно было названо «Св. Пророчество».

На смену парусным фрегатам пришли миноносцы, а точнее, как их тогда называли, миноноски. Рождение первого в мире миноносца «Взрыв» произошло в России в 1877 году на заводе Берда в Петербурге.

Английское морское ведомство и пресса писали: «Не приходится сомневаться в том, что замечательные показатели этого судна явились побудительной причиной для нашего правительства, как и для многих других, приступить наконец к систематической постройке миноносцев первого класса».

Русско-японская война показала ценность миноносцев как класса кораблей, которые выполняют повседневную работу военного времени.

Экипажи миноносцев обрели неувядаемую славу.

В ночь на 10 марта 1904 года вышли в море миноносцы «Решительный» и «Стерегущий» для разведки Квантунского полуострова до острова Эллиот. В море они были встречены четырьмя японскими контрминоносцами — «Усугумо», «Синономе», «Акебона» и «Сазанами». Миноносец «Решительный», обладая хорошим ходом, прорвался в Порт-Артур, повредив в бою два японских миноносца. «Стерегущий», отстав, принял неравный бой. Этот бой вошел в историю флота как символ доблести и мужества русских моряков. На корабле была повреждена машина, рулевое управление. Миноносец лишился хода. Убит командир, разбита артиллерия. Японцы предлагали сдаться. Но русский флаг продолжает гордо развеваться. На помощь «Стерегущему» спешили крейсера «Баян» и «Новик», на котором находился адмирал С. О. Макаров. Японцы предпринимают попытки захватить миноносец. Однако несколько матросов, оставшихся в живых, предпочитают гибель в море. Увидев японскую шлюпку с десантом, матросы Василий Новиков и Иван Бухарев открыли кингстоны, и «Стерегущий» ушел под воду…

«Погибаю, но не сдаюсь!» Такие сигналы были подняты на кораблях революционного русского флота и в 1918 году. Тогда немцы захватили Крым. Нависла угроза над молодым Черноморским флотом, стоявшим в Севастополе. Немецкие части занимали высоты вокруг города и Севастопольской бухты. Немцы потребовали сдачи Черноморского флота. Главный морской штаб обратился в Высший военный совет республики с предложением о переводе флота в Новороссийск. Контрреволюционно настроенные офицеры отказались идти в Новороссийск и подняли на кораблях желто-голубые флаги Центральной Рады, органа буржуазно-националистической власти на Украине. На эскадренном миноносце «Керчь» тут же взметнулся сигнал: «Позор и продажа флота!» Семь эскадренных миноносцев, дивизион сторожевых катеров и подводных лодок пошли в Цемесскую бухту Новороссийска. А на оставшихся в Севастополе судах команды потребовали от командующего Черноморским флотом М. П. Саблина немедленного ухода оставшихся кораблей в Новороссийск. Вторым эшелоном в Новороссийск пришли линейные корабли «Воля» (бывший «Император Александр III») и «Свободная Россия» (бывшая «Императрица Екатерина II») в сопровождении эскадренного миноносца «Дерзкий».

Однако Новороссийский порт не был приспособлен для такого количества кораблей. Кроме того, не исключалась возможность захвата города с суши.

Главный морской штаб, учитывая, что флоту уходить некуда, представляет в СНК докладную записку, в которой, проанализировав обстановку, приходит к выводу: флот, чтобы он не достался врагу, придется затопить. На записке В. И. Ленин написал: «Ввиду безвыходности положения, доказанной высшими авторитетами, флот уничтожить немедленно. Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)».

18 июня в 4 часа стоявшие в Новороссийске корабли были стянуты на рейд Цемесской бухты, неся на своих мачтах сигналы «Погибаю, но не сдаюсь!».

Во время Отечественной войны на Северном флоте с восхищением произносилось имя эсминца «Гремящий», который во многих операциях принимал участие вместе с эсминцем «Грозный».

«Гремящий» сопровождал конвой. Разыгрался ураганный ветер. Крен эсминца достигал 50 градусов. Это был почти предел остойчивости корабля. Гигантские водяные валы перекатывались через палубу, заливая вентиляционные устройства. Сто пятьдесят миль оставалось еще до пункта назначения конвоя, когда ударом волны на одном из транспортных судов сорвало руль и оно оказалось во власти разбушевавшейся стихии.

Командир дивизиона эсминцев А. И. Гурин принимает решение — взять транспорт на буксир. Восемь часов ушло на то, чтобы только подойти к аварийному судну и подать трос…

Весной 1943 года экипаж «Гремящего» первым из надводных кораблей был удостоен высокого звания гвардейского.

Эсминец «Грозный» входил в состав союзных эскортов, которые конвоировали караваны с поставками по ленд-лизу. В нашей стране не все отчетливо представляли, какой длинный и тяжелый путь проделывала через океан обычная банка свиной тушенки, пока ее где-нибудь под Курском не вскроет штыком наш солдат.

— Война нас, подростков, многим обделила. Но в те годы мы очень быстро взрослели. На эсминце я встретил людей замечательных, прекрасных специалистов и знатоков своего дела. Как их ценили и уважали! Возвращаемся мы из похода, выстраиваемся на палубе, запели горны. Командующий флотом А. Головко выслушивает рапорт, пожимает руку командиру корабля, потом поворачивается и подает руку мичману Холину, который еще вчера, во время атаки подводной лодки, когда надо было голыми руками, ногтями отодрать ото льда и сбросить глубинные бомбы, раньше всех выбежал, прямо босиком, и пока не сыграли отбой, он так босиком и стоял на юте и не просто стоял, а выполнял боевую задачу. Вот кто такой был мичман Холин.

— Я сам никаких выдающихся поступков не совершил, — рассказывает Валентин Саввич, — просто старался честно выполнять службу и быть верным присяге. Я был свидетелем и очевидцем таких героических деяний, которые и по сей день наполняют меня гордостью за своих флотских товарищей…

В конце войны, осенью 1944 года, мы всей бригадой миноносцев шли вдоль Кольского полуострова…

Если открыть первый роман Валентина Пикуля «Океанский патруль», то об этом эпизоде сказано вот как:

«…Скоро на всех эскадренных миноносцах дивизиона, еще с вечера выведенных на рейд, раздались команды:

— Па-ошел шпи-и-иль!..

Загрохотали цепи, боцмана с брандспойтами в руках засуетились на полубаках, тугими струями воды смывая налипший на цепи ил, и массивные каракатицы якорей еще не успели убраться в клюзы, как эсминцы уже тронулись на выход в открытое море…

Узок Кольский залив — негде разгуляться шторму. Но неистовое бешенство ветров вздыбило водную поверхность, подняло пляшущую толчею волн, и корабли, переваливаясь с борта на борт, зарывались отточенными форштевнями в воду. Расписанные причудливым камуфляжем в виде снежных скал и башен, они матово поблескивали своими боками при свете полярного сияния и были похожи на скользких пронырливых рыб, всплывших наверх подышать свежим воздухом… Эсминцы сильными рывками вспарывали океанскую волну, с ровным гулом бегущую им навстречу…»

— Да, очень сильно штормило, — продолжил воспоминания Валентин Саввич. — Немецкая подводная лодка торпедировала М-08 «Достойный». Мы столпились в радиорубке и слушали, как радист гибнущего эсминца, оставаясь на вахте, открытым текстом передал сообщение о состоянии корабля. Потом, когда генератор залило водой, перешел на аккумуляторное питание и опять вышел в эфир. Он не назвал ни своего имени, ни своей фамилии, только крикнул напоследок: «Товарищи, прощайте!» А дальше — только треск и шипение. Он так и погиб безвестным для нас вместе с кораблем…

В романе-хронике «Моонзунд» о моряках сказано так:

«Экипажи подводных лодок комплектовались исключительно из добровольцев. Принуждения не было: не хочешь под воду полезать — и не надо, тут же списывали без истерик. Бросалось в глаза резкое несоответствие в возрастах: офицеры, как правило, отчаянная молодежь, а команда — из людей, уже обвешенных шевронами за долголетнюю службу. Люди на подплаве быстрее надводников продвигались по таблице чинов. Здесь матрос, хороший специалист, имел возможность выслужиться в первый офицерский чин — прапорщика по Адмиралтейству… В основном же служить под водой шли грамотные патриоты, любящие свое дело и отлично знающие, что ожидает их при малейшей оплошности…»

Из официальной справки: «В тяжелых условиях Севера, под бомбами, атаками подводных лодок и торпедоносцев «Грозный» отконвоировал без потерь около 800 отечественных транспортных судов, сбил 6 самолетов, атаковал 3 подлодки, прошел более 50 тысяч миль».

Краснознаменный военно-морской флаг эсминца «Грозный» хранится в музее.

Закончив службу на эсминце «Грозный», штурманский электрик, в совершенстве изучивший две системы гирокомпасов — «Сперри» и «Аншютца», сбежал по узенькому трапу на причал.

— Я был еще все-таки ребенок. Когда наступила пора уходить с корабля, я на прощанье обнял гирокомпас, как обнимают своего верного друга, и горько заплакал над ним, сознавая, как много он мне дал и как много я с ним теряю. Вот так-то, — грустно вздохнул Валентин Саввич и добавил две строки из Адама Мицкевича: — Тихо вшендзе, глуха вшендзе, цо-то бендзе, цо-то бендзе…

Человек и море… Это особая тема, она все больше волнует человечество, соперничая с темой проникновения в загадки космоса. И человек будет вечен, пока шумит море. В море юность быстрее, чем на берегу, смыкается с мужеством. С высоких мостиков кораблей юноши зорче вглядываются в горизонты своей жизни…

Что ждало Валентина Пикуля? Какие просторы откроются перед ним? Нет, ничего он еще не знал, вышагивая по причалу. А над портом неслась песня:

Иногда открывшаяся перед тобой свобода бывает страшна и опасна — своей бесконтрольностью. Так и подмывает нырнуть в какой-нибудь пугающий закоулок, свернуть на незнакомую улицу. Вон их сколько в Ленинграде, да и с какими названиями: Ординарная, Гатчинская, Барамалеева, Подковырова… Впереди — никаких ограничений, никаких сигнальных огней. В рундучке, рядом с тельняшкой, выданной по случаю демобилизации бывалым старшиной, лежал дешевенький блокнотик, куда Валя нет-нет да и заносил свои впечатления, меткие фразы, беззлобные поддевки матросов, и характеристика, выданная штурманом эсминца «Грозный». Не смущали, а радовали слова: «Юнга В. С. Пикуль способен на совершение НЕОБДУМАННЫХ ПОСТУПКОВ».

— Я был молод и неопытен. Будь рядом отец, он бы подсказал, как быть. Но последний раз я встретился с ним в дельте островов Северной Двины. Он крепко обнял меня, поцеловал и, узнав, что я еду учиться на Соловки в школу юнг, сказал: «Благословляю». Больше я его не видел. Он пошел добровольцем в морскую пехоту и погиб в Сталинграде в сентябре 1942 года, защищая Дворец пионеров. Я оказался один и в очень печальном положении: без образования, всякой возможности сесть за парту: надо было зарабатывать на кусок хлеба. На работу, как сами понимаете, не брали, как я ни доказывал, что у меня за плечами школа юнг, два года боевой службы, отличная характеристика…

Жить пришлось на чердаке старого дома, перебиваясь случайными заработками.

И вновь судьба оказалась благосклонной к бывшему юнге. Молодежь соприкасается не только с ровесниками, но и с теми, кто по возрасту годится им в отцы. Зрелый человек вовремя одернет, удержит от необдуманных поступков. Своя же развеселая компания этого не сделает. А то еще и подтолкнет на какую-нибудь глупость, попахивающую протоколом…

— На заснеженных островах Соловков для меня таким человеком был Авраамов. В Ленинграде им стал коренной питерский рабочий Леонид Иванович Родионов, который почти заменил мне отца. Именно от Леонида Ивановича, человека честного, трудолюбивого, истинного пролетария, я перенял многое, по нему сверял свой характер. Он научил меня одному очень ценному качеству — беречь время.

Я очень боялся тогда лени. Это бессознательное ощущение своей неспособности к любым делам. Я бы так сказал, что лень — огромнейшая роскошь, которая легко доступна каждому, но от которой трудно избавиться. Кто-то из старых мыслителей сказал, что ум, ничем не занятый, есть мастерская дьявола.

Каждый человек способен или переступить черту своего ничегонеделания, или остаться за ней. Я переступил ее, зная, что свободное время — время достижений. Во мне пробудилась какая-то страсть познания. Бродил ли я в огромных и прохладных залах Артиллерийского музея, где мог свободно погладить темную патину на бронзе мортир и гаубиц, задерживался ли перед старинными картинами с налетом трещин-осколков, во мне вскипала жажда узнать обо всем. Одолевал какой-то зуд.

Тогда я еще и стихи писал. Оказался в объединении молодых литераторов, которым руководил старейший ленинградский поэт Всеволод Рождественский, человек высокой внутренней чистоты, душевного изящества, потрясающий знаток поэзии и добряк по натуре.

Как я благодарен судьбе за встречу с этим человеком.

Всеволод Александрович Рождественский известен и как один из замечательнейших пушкиноведов, который посвятил всю свою жизнь изучению творчества великого поэта.

Валентин Пикуль увидел его впервые на занятиях. Всеволод Александрович медленно вошел в аудиторию, окинул добрым взглядом жаждущих окунуться в мир поэзии и стал читать стихи:

Голос стих. Руководитель спросил:

— Чьи это стихи?

Никто не угадал. Смутился и Валентин Пикуль: надо же, пришел первый раз и так обмишурился.

— Константин Бальмонт. В пору моей юности, когда я был студентом, он из Москвы приехал к нам. Аудитория была переполнена. Бальмонт поднялся на кафедру, дождался, когда установится молчание, и, гордо, даже чуть надменно откинув голову назад, выставив вперед огненно-рыжий клинышек бородки, начал читать стихи. Нас вначале поразил его гнусоватый голос. Но он твердо отчеканивал слова и постепенно вовлек аудиторию в поток своего сладковатого звучания и пафосного красноречия.

Это были не стихи. Это была музыка слов!

В тот вечер Валя Пикуль впервые услыхал такие слова, как хорей, ямб, дактиль, анапест, амфибрахий…

Казалось бы, Валю должно было отбить от посещения лит-объединения такое обилие непонятных слов. Какие теперь стихи? Но что-то манило, ворожило душу. И он догадался — манил Рождественский.

Каждую неделю Пикуль с волнением входил в здание, где находилось объединение молодых литераторов.

— Стихи — это музыка. Вы только вслушайтесь:

Что ни слово, то мелодия. Перед взором — степная дорога, даль, неизвестность. Все это может быть спорным. Но, знаете, даже отдельное слово таит в себе звучание…

— То, о чем и как говорил нам Всеволод Александрович, было какое-то волшебство. Хотелось его слушать, хотелось знать поэтов, читать их. Меня тогда очень привлекала звукоподражательность и напевность:

— В те времена я жил под впечатлением поэзии Блока, Маяковского, Георгия Иванова. С удовольствием читал Николая Агнивцева. Помните это:

А однажды я получил настоящий урок вне аудитории. Помню, был осенний вечер. Шел мелкий дождь. Я тогда ходил в широченных клешах матроса, в белых парусиновых баретках, которые усиленно чернил ваксой. И вот мои баретки раскисли: на площади перед Московским вокзалом случайно встретил Всеволода Александровича.

— Проводи меня, Валя, — сказал он мне.

Мы пошли по Невскому. Всеволод Александрович взмахнул тростью, указывая вдаль, где едва виднелся шпиль Адмиралтейской иглы.

— Валя, известно ли вам, что вот от этого места и до самого Адмиралтейства поэт Дмитрий Дмитриевич Минаев на пари в бутылку шампанского соглашался идти, разговаривая о чем угодно только стихами?

Я тогда, кажется, впервые в жизни услышал имя Минаева.

— Стыдно, Валя, не знать короля русской рифмы…

Конечно, стыдно! Но я тогда не знал многого. Через день я уже держал в руках сборник незнакомого мне поэта.

Я и по сей день не перестаю удивляться виртуозности замечательных версификаций Минаева…

Пикуль продолжал посещать литературное объединение. В очередной раз он услышал от Рождественского: «Когда человек на первых ступенях духовного развития пытался осознать, определить для себя непонятный ему, а порой враждебный мир природных явлений, он, естественно, прибегал к сравнениям. Сопоставлял новое и неведомое с тем, что ему хорошо известно. Мертвую природу он наделял свойственными ему качествами. Море, вздымаясь и опадая, «дышало», как его собственная грудь, звезды «мигали», ветер «выл», солнце «шло» по небу… Так была открыта метафора, могущественное средство воздействия на воображение первичных обитателей земли…»

И это могущественное средство однажды толкнуло Валю Пикуля в прошлое, в дальние боевые походы, в шторм, в звезды, что мигали… Как ни пытался он выразить свое волнующее чувство в стихах, они казались бледными, какими-то слепыми. Тогда он решил написать рассказ…

В то время готовился к выпуску альманах «Молодой Ленинград», и два своих рассказа «На берегу» и «Женьшень» принес в издательство и Валя Пикуль. Через несколько дней молодых авторов пригласили к редактору. В кабинет вошел Андрей Александрович Хршановский. Он сел и стал просматривать представленные рукописи, довольно быстро откладывая их в сторону. Потом вчитался в очередной рассказ. Приглашенные авторы с тревогой наблюдали за ним. «Вот! Этот человек будет писать!» — неожиданно произнес Андрей Александрович. — Кто тут В. Каренин?»

Валя Пикуль чуть подался вперед.

— Вы Каренин?

— Нет, я Пикуль…

В 1950 году в альманахе «Молодой Ленинград» вышли два рассказа Валентина Пикуля.

— В то время я работал начальником отдела в водолазном отряде, — вспоминает Валентин Саввич. — Был у меня несгораемый шкаф, в котором хранились казенные деньги и два пистолета ТТ. Выход моих рассказов отмечали все водолазы, советуя писать еще покрепче.

Мне надо было учиться самому. Было много энтузиазма, энергии, отчаянности, но крайне мало знаний. На свой чердак я уже потихоньку приносил книги. Знаете, сколько скапливалось ценных книг в букинистических магазинах? И стоили они-то — копейки. Читал все подряд, но по-настоящему полюбил только Салтыкова-Щедрина, Герцена, Успенского и Александра Малышкина.

У Малышкина очень большая биография: участник войны, перекопских схваток, Горький назвал его «совестью нашей литературы». Читал романы «Севастополь», «Люди из захолустья». Я понимал, что это для меня недосягаемая мечта.

Нетрудно заметить, что любимыми писателями Валентина Пикуля стали люди с яркими судьбами, личности мужественные, героические, свято преданные правде. Люди, вызывающие преклонение, восхищение, завораживающие богатством и причудливой красотой своего внутреннего мира. И — разностью своей, неповторимостью.

В первом романе В. Пикуля «Океанский патруль» есть один необычный персонаж. Кандидат биологических наук Ирина Павловна Рябинина в поисках шкипера для шхуны неожиданно встречается с 64-летним Антипом Денисовичем Сорокоумовым.

«…Каково же было ее удивление, когда она увидела маленького седобородого старичка в заплатанной кацавейке с хитро бегающими лукавыми глазками. Домашний шерстяной колпак покрывал его маленькую головку, и от этого казалось, что старичок — волшебный гном из детской сказки. Но что сразу поразило Рябинину, так это лицо мастера и капитана: чистое, румяное, как у ребенка, оно не имело ни одной даже самой мельчайшей морщинки.

Сорокоумов пригласил гостью к столу, где шипел самовар, горкой лежали пышные «челноки» с крупяной начинкой, а в миске была «кирилка» — кушанье коренных поморов, состоящее из смеси ягод, рыбы, молока и ворвани.

Ирина, еще не совсем веря, что перед нею сидит человек, построивший шхуну, осторожно спросила — не сможет ли он показать чертежи. Она уже не решалась просить большего, ей хотелось узнать хотя бы схему расположения рангоута и такелажа.

Антип Денисович неожиданно рассмеялся ядовитым смешком:

— Чертежи на снегу были, а ручьи побежали да смыли. Так и строили ладью на глазок.

— А сколько же лет плавает ваша шхуна?

— Да уж теперь, кажись, на тридцать вторую воду пойдет. И еще столько же просидит в воде, дочка. Больно уж лес добрый!

Звонко прихлебывая чай с блюдечка, он улыбался.

Ирина Павловна поняла, что с этим стариком надо держать ухо востро, и решила идти напрямик.

— Антип Денисович, — сказала она, — без вас ничего не ладится. Способны ли вы повести шхуну в море?

Ее поразила та легкость, с которой он дал согласие:

— Море — это горе, а без него, кажись, вдвое. Я поведу шхуну, тем более, карман хоть вывороти, словно в нем Мамай войной ходил.

— Вы подумайте, — осторожно вставила Ирина Павловна.

Сорокоумов обиделся:

— Сказываем слово, так стало — не врем, дочка.

— Но вы даже не спросили, куда идет шхуна.

— А мне хоть на кудыкало. Есть Спас и за Грумантом.

— В Спаса не разучились верить?

— По мне, так в кого хочешь верь. Все равно: спереди — море, позади — горе, справа — мох, слева — ох, одна надежда — бог!..»

А далее Сорокоумов стал балагурить, спрашивая, какой самый страшный зверь на Севере? Какого дерева нет в наших краях? Где баян изобрели? Как медведи в воду влезают?

Давайте-ка вспомним занятного старичка, встреченного некогда Валей на берегу Двины. Познакомился он тогда с архангельским сказочником Степаном Григорьевичем Писаховым (1879–1960), о котором писатель В. Г. Лидин говорил: «Степан Григорьевич Писахов был поистине душой Севера: он знал его палитру, его музыкальную гамму, его говор, лукавство народной речи, мужественный склад помора — все, что составляет самую глубокую природу северного края».

Ценность сказок Писахова была в жанровой самородности героя — жителя деревни Уйма — Сени Малины. Язык Писахова — кладовая великорусской северной речи, сокровищница народных языковых жемчужин.

Там, в Архангельске, услышал В. Пикуль впервые поморскую сказку-быль:

— «…А царь поглядывает, ус покручивает, думку думает. Но не знает, что корабли эти жаждут трюмы заполнить морожеными песнями, — сказал это старичок и хитро поглядывает на мальчишку.

— Песнями?! — удивился Валя Пикуль. — Морожеными?!

— Ими самыми, — неторопливо проговорил сказочник и повел рассказ дальше…

— В прежно время к нам заграничны корабли приезжали за лесом. От нас лес и увозили. Стали и песни увозить. Мы до той поры и в толк не брали, что можно песнями торговать. В нашем обиходе песня постоянно живет, завсегда в ходу. На работе песня — подмога, на гулянье — для пляса, в гостьбе — для общего веселья. Чтобы песнями торговать — мы и в уме не держали. Про это дело надо объяснительно обсказать, чтобы сказанному вера была. Это не выдумка, а так дело было. В стары годы морозы жили градусов на двести, на триста. На моей памяти доходило до пятисот. Старухи сказывали — до семисот бывало, да мы не очень-то верим. Что не при нас было, того, может, и вовсе не было. На морозе всяко слово как вылетит — так и замерзнет! Его не слышно, а видно! У всякого слова свой лад, свой вид, свой цвет, свой свет. Мы по льдинкам видим, что сказано, как сказано. Ежели новость кака али заделье — это, значитца, деловой разговор — домой несем, дома в тепле слушаем, а то прямо на улице в руках отогреем. В морозные дни мы при встречах шапок не снимали, а перекидывались мороженым словом приветливым. С той поры и повелось говорить: словами перекидываться. В морозные дни над Уймой, деревня таковая, морожены слова веселыми стайками перелетали от дома к дому да через улицу. Это наши хозяйки новостями перебрасывались. Бабам без новостей дня не прожить… Ребята ласковыми словами играют: слова блестят, звенят музыкой. За день много ласковых слов переломают. Ну да матери на добрые да нежные слова для ребят устали не знают. А девкам перво дело — песни. На улицу выскочат, от мороза подол на голову накинут, да затянут песню старинну, длинну, с переливами, с выносом! Песня мерзнет колечушками тонюсенькими-тонюсенькими, колечушко в — колечушко, отсвечивает цветом каменья драгоценного, переливается светом радуги. Девки мороженые песни соберут, из них кружева плетут да узорности всяки. Дом по переду весь улепят да увесят. На конек затейно слово с прискоком скажут. По краям частушек навесят… Нарядней нашей деревни нигде не было… Как-то шел заморский купец: он зиму тут проводил по торговым делам, да нашему языку обучался. Увидел украшения — мороженые песни — и давай от удивления ахать да руками взмахивать.

— Ах, ах, ах! Ах, ах! ах! Кака распрекрасная интересность-диковина! Без всякого береженья на само опасно место прилажено!

Изловчился купец, да взял и отломил кусок песни, думал — не видит никто. Да, не видит, как же! Ребята со всех сторон слов всяческих наговорили и ну их в него швырять. Купец спрашивает того, кто с ним шел:

— Что за шутки колки каки, чем они швыряют?

— Так, пустяки.

Иноземец и пустяков набрал охапку да домой…»

Тут старичок передохнул, огляделся кругом:

— Ну, заговорились мы с тобой, а дома-то небось заждались нас…

Тогда долго не мог заснуть Валя Пикуль, представляя, как без шапки, с трубкой в зубах, в куртке шкипера ходил царь по архангельской гавани, лазил, как простой матрос, по вантам кораблей, как беседовал с иноземными купцами и корабельщиками, приглашая их к своему столу и между прочим выведывая секреты заморской торговли, как купцы отламывали куски замороженых песен…

Русская литература и народная словесная традиция входили в личный жизненный опыт Валентина Пикуля открытиями, художественными потрясениями — и направляющей силой.

Далеко еще было до исторических романов, которые захватят Пикуля целиком, но уже подспудно накапливался многогранный материал для первого большого произведения, как обычно бывает в литературе — автобиографического. Необходим был лишь какой-то толчок, какой-то укол…

— Однажды у своего приятеля, — рассказывает Валентин Саввич, — я увидел книжку с обложкой, на которой на фоне северного сияния был изображен миноносец типа «7». Обрадовался. Ну, думаю, это про нас, про нашу братву. Упросил дать почитать. Перелистал несколько страниц и впал в «полный штиль». Неужели мы так же скучно воевали и неужели все было так наивно и просто?

Сразу же вспомнился на просторе «Грозный», дружный экипаж, флотское товарищество, Мурманск, где мы, матросы, играли в футбол. В нашей команде был сам командир эсминца, и я ему тогда случайно часы раздавил. А тут, буквально перед тем, как прочитать эту неважнецкую книгу, я встретил своего командира в Ленинграде. Узнал он меня, обрадовался, а под конец разговора и сказал: «Слушай, юнга, у меня жена беременная, а я в море ухожу. Будь другом, сходи к ней, поколи дров». Для меня это было такой радостью — помочь командиру. Я сорвался — с утра и до вечера колол дрова. Мне было так дорого, что командир обратился за помощью ко мне. И вот эта-то встреча и послужила как бы тем необходимым толчком — я засел писать. Но не рассказ, не повесть, а сразу — роман…

В то время Пикуль не раз вспоминал слова старого помора:

«Можно долго и прочно работать. Дай только телу принужденье, глазам управленье, мыслям средоточие, тогда ум взвеселится, будешь делать все пылко и охотно. Чтобы родилась неустанная охота к делу, надо НЕУСТАННО ПРИНУЖДАТЬ СЕБЯ НА ТРУД!»

Рождалась еще одна история о Севере, через которую прошел сам Пикуль. И она начиналась так: «Глубокой осенней ночью эшелон «14-бис» пересек Полярный круг и, осыпая искрами паровоза чахлые ветви придорожных берез, двинулся дальше — на север…»

Первый роман Валентина Пикуля, «Океанский патруль», был посвящен памяти друзей — юнг, павших в боях с врагами, и их капитана первого ранга — Николая Юрьевича Авраамова.

— Два года я переписывал роман. Вижу, что-то уж больно многовато у меня получается — кирпич какой-то! Раз в неделю по-прежнему продолжал ходить в литобъединение. Как-то Андрей Хршановский, главный редактор Ленинградского отделения издательства «Молодая гвардия», спросил у меня:

— Валя, говорят, ты на своем чердаке скребешь что-то… Зайди-ка завтра, поговорим…

На другой день, перевязав бечевкой распухшую рукопись, пришел в редакцию. Андрей Александрович спокойно развязал папки, стал листать одну страницу за другой. Почитал, хмыкнул как-то неопределенно. Взял карандаш, сразу же что-то зачеркнул. Потом нажал кнопку звонка на столе. Вошел секретарь редакции. Хршановский кивнул на меня:

— Вот этого доходягу мы будем издавать. Давайте сразу заключим с ним договор с выплатой ему аванса, а то он, кажется, уже основательно подзабыл, как выглядят денежные знаки достоинством в десять рублей…

— Тогда мне было всего девятнадцать лет, — вспоминает Валентин Саввич. — Редакция журнала «Звезда» вступила со мной в договорные отношения на издание романа «Курс на солнце», который я должен был написать. Я рьяно принялся за работу, не зная, как ее выполнить.

Роман забраковали. Тогда я сел писать второй, и он тоже полетел в корзину. Разозлившись на всех и на все, я сел писать третий. В отзыве ленинградская писательница Елена Катерли устроила мне такой хороший «раздолбай», что я долго не мог опомниться. Вывод Катерли был таков: «Валентин Пикуль не напечатал еще ни одной строчки, а его уже заранее расхвалили, на самом же деле ПИСАТЬ ОН СОВСЕМ НЕ УМЕЕТ…»

Дело прошлое, но это был такой великолепный нокаут в челюсть, после которого судьба-рефери должна обязательно выкинуть на ринг мокрое полотенце!

Утром я сунул в печку третий роман и сел писать четвертый. Где наша не пропадала! Моряки никогда не сдаются. Прошел год, второй…

Вот как вспоминает о том, что было дальше, ленинградский писатель Сергей Воронин:

«…Помню, собрались мы, молодые литераторы, на очередное занятие нашего литературного объединения при Ленинградском отделении издательства «Молодая гвардия» и только было начали обсуждать чью-то рукопись, как открылась дверь и вошел главный редактор издательства Андрей Хршановский со светловолосым пареньком и попросил разрешения дать этому пареньку прочитать отрывок из своей рукописи.

Мы, члены бюро, в недоумении переглянулись. У нас был заведен порядок: прежде чем вынести на разбор произведение того или иного молодого, его рукопись должен был апробировать кто-либо из членов бюро. А тут без всего этого, сразу! Вызывало недоумение еще и то, что автор-то был очень молод, лет двадцати на вид…

Паренек сел за стол, положил на него довольно объемистую рукопись. Мы тяжело вздохнули — не верили тем, кто начинал в литературе вот с таких «кирпичей». На рассказе, на малой форме надо учиться писательскому мастерству, так думали мы…

Но уже с первых прочтенных страниц стало ясно — зря мы опасались…

Сколько времени продлилось чтение? Час? Два? Мы были потрясены!

Паренька звали Валентин Пикуль. Читал он отрывок из романа «Океанский патруль».

Выход первого романа молодого ленинградского писателя был сразу же замечен. Владимир Беляев в статье «На море и на суше», опубликованной в журнале «Знамя», писал: «Летом и осенью 1943 года мне довелось бывать в высоких арктических широтах на Новой Земле, и я видел, как мужественно вели себя моряки одного гидрографического судна, торпедированного фашистской подводной лодкой в Карском море. Не одну сотню миль пришлось пробираться озябшим, голодным, с распухшими ногами людям до первой одинокой фактории, но ни один из них не вздумал капитулировать ни перед природой, ни перед врагом. Потому что среди них были люди, которые сплачивали коллектив, вели его вперед, к жизни.

«Идите вперед… и не останавливайтесь!»

Фразу эту можно смело поставить эпиграфом к роману «Океанский патруль».

Чем же захватил читателей Валентин Пикуль? Думается, правдой о войне, той правдой, которую невозможно отразить, если сам не был участником описываемых событий, множественностью композиционно выстроенных действий, которые разворачиваются сразу по нескольким сюжетным линиям. Нас делают участниками событий и на рыболовном траулере, и на палубе эсминца, нас ведут в боевую рубку торпедного катера и в квартиру жителей Мурманска, в подразделения советских разведчиков и в блиндажи немецких егерей и финских солдат, в лагеря для военнопленных и в развалины старинного замка, на Новую Землю и в Печенгу. Около двухсот персонажей проходит перед нами. Мы их запоминаем, сопереживаем им, идем с каждым параллельным курсом.

«Океанским патрулем» нашей Родины назвал Валентин Пикуль город Мурманск. Это стоит запомнить, потому что, взявшись за такую сложную тему, как изучение Севера, он еще вернется к ней.

Первая книга молодого писателя. Что принесла она автору? Признание или низвержение? Смог ли добиться он ясности цели, глубокой правдивости и жизненности? В «Литературной газете» от 16 октября 1954 года о романе «Океанский патруль» было сказано: «В лучших страницах книги высокая романтика патриотического подвига соединяется с будничной правдой человеческих характеров простых тружеников войны. Взволнованность и яркость непосредственного рассказа очевидца сочетается с зоркостью психолога, с умением отобрать материал, сжато и экономно вести действие».

Имя Валентина Пикуля становится самым популярным среди маринистов. На него обратили внимание писатели старшего поколения. Но раздавались и упреки в… ранней профессионализации.

Так и было заявлено: «Люди, не накопившие еще достаточно жизненного опыта, знания жизни трудовых коллективов, не могут становиться писателями-профессионалами. Такие люди после первых неудач неизбежно приходят к провалам в творчестве. Тесно связан с этим вопросом и вопрос учебы. Писатель должен быть широко образован. А такого образования не хватает, например, В. Пикулю».

— Развернувшиеся вокруг моего первого романа события захлестывали меня. Я не знал, в какую сторону смотреть, кого слушать. И то, что меня упрекнули в отсутствии образования, конечно, резануло. Хорошо, что на том же собрании молодых литераторов, что проходило в Ленинградском обкоме ВЛКСМ, сказали, что восемь лет я писал роман, живя в труднейших условиях, как материальных, так и жилищных, а в Союзе писателей даже не знали об этом и ничем не помогли.

Слава — фея капризная, от нее надо держаться подальше, но понимание этого пришло позже. И все же, как хорошо входить в литературу со славой!

Встречи с Валентином Пикулем ждали многие. Одна из них произошла и в Университете имени А. А. Жданова, при участии поэта Михаила Дудина. То была замечательная возможность широко, лицом к лицу встретиться со своими читателями, с таинственным литературным миром — возможность, оказавшаяся в писательской судьбе В. Пикуля едва ли не единственной.

— Как я относился к первым рецензиям? Читал их, даже собирал. Ведь касались они меня и моего романа. Подспудно я уже готовился к новому произведению.

Легкой славы не бывает. Препятствия на писательском пути вырастают как бы сами собой — но не без людского «участия», конечно.

Трудно было в те годы молодым. В защиту их выступил на XII Ленинградской областной конференции ВЛКСМ поэт Михаил Дудин. «…Беспристрастно относиться к явлениям развития советского искусства нельзя, ибо искусство — важное средство в борьбе за нового человека, за человека коммунистического общества. Неполадок же и ошибок, которые допустили за последнее время работники искусства, — много. За примерами далеко ходить не надо. Наши киностудии почти не создают интересных фильмов о молодежи и для молодежи, в частности, совершенно не выходят на экраны любимые юношеством приключенческие фильмы. Показ же фильмов, подобных «Приключениям Тарзана», и малое количество подлинных произведений киноискусства в большой степени сказались на появлении ряда уродливых явлений в среде нашей молодежи, о которых мы можем сейчас часто читать в газетных фельетонах. Огромны задачи комсомольских организаций в деле воспитания молодых работников искусства, в частности, писателей, потому что писатель — это человек, который должен быть примером для молодежи. Товарищ Раздухов в своем докладе сказал о молодых писателях, что им «не хватает знания жизни, вследствие чего появляются надуманные, малоинтересные произведения». Нельзя так уж уничтожать всех молодых писателей. В Ленинграде после войны вырос отряд молодых литераторов — прозаики лауреат Сталинской премии С. Антонов, С. Воронин, П. Петунии, Я. Пановко, Д. Гранин, В. Пикуль, поэты С. Орлов, Г. Пагирев, А. Чепуров…»

На дарственных книгах романа «Океанский патруль» удивительны в своей противоположности надписи. «В этом романе удалась «финская линия». Видимо, Валентин Пикуль имел в виду героев «Океанского патруля» — норвежских рыбаков, коммуниста Дельвика, честного, любящего свой народ пастора Кальдевина, группу финских солдат, начинающих понимать, что счастье их родины — в дружбе с великим соседом — Советским Союзом. В другой раз Валентин Пикуль сделал такую надпись: «Вот так не надо писать романы, как написан этот роман».

Шквал разноликой информации навалился на автора. Были язвительные публикации типа «Растет ли клюква в море?», в которой анонимный «читатель-писатель» упрекал автора в ряде неточностей.

Те же, кто знал автора, служил с ним, дружил, те читатели, на которых роман произвел неизгладимое впечатление, благодарили: «Роман написан живо, интересно», «Автор написал первую большую книгу. Он искренен, несомненно талантлив». Писатель Павел Далецкий, говоря о романе, отметил у Валентина Пикуля черту, так необходимую для литератора, — упорство в своем деле. Эта черта вскоре пригодилась молодому писателю.

Исследование чудом сохраненных и донесенных нам документов давних времен подтверждает выводы по важнейшему вопросу — о характере развития и становления личности художника, его внутреннем интеллектуальном и духовном росте. Причем самая удивительная фаза в этом процессе — первоначальная, то есть рождение художника, когда, к примеру, из неписателя рождается писатель, мастер художественного слова с незаурядным умом, памятью, воображением.

Известный ленинградский историк Семен Бенецианович Окунь после выхода «Океанского патруля» пригласил к себе молодого автора.

Валентин Пикуль, войдя в кабинет историка, поразился великолепию книг, вмещающих всю российскую историю. Труды В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, Г. Ф. Миллера, М. М. Щербатова, И. Н. Болтина, многотомная «Древняя российская Вивлиофика», «История государства Российского» Н. М. Карамзина…

Пикуля удивило, чем мог привлечь он, автор единственной книги, этого высокообразованного историка-профессионала?

— Мы подружились с Семеном Бенециановичем, и он как бы пропустил через себя все мои первые исторические романы. Он взял меня за руку и повел в удивительный мир… Иногда я с ним не соглашался, но ото были лишь какие-то детали. В таких случаях Семен Бенецианович отшучивался: «Ну, историческому романисту простительно знать больше того, что знает лишь профессор истории».

Можно безошибочно предположить, что профессор С. Б. Окунь увидел в этом дерзком пареньке, а иначе Пикуля в то время и не назовешь, будущего исторического романиста. Но для этого понадобится еще время…

— Долгое время я буквально не мог работать. Мне казалось, что как исследователь истории я только начался и уже закончился, — рассказывает Валентин Саввич. — И тут меня просто выручила ИСТОРИЯ! В этот период писатель Сергей Сергеевич Смирнов повел поиск следов героической обороны Брестской крепости. Слушая его выступления, читая статьи, я вспомнил, что нечто подобное мне уже встречалось. Но где? Стал искать и нашел — оборона Баязетской цитадели в 1877 году! Героическая оборона «Славного баязетского сидения», которая когда-то облетела весь мир под названием «Новые Сиракузы». Мне захотелось воскресить ее в памяти потомства. С робостью я садился за первый исторический роман…

Я часто раздумывал над высказываниями дорогого мне писателя. И вот какая мысль не давала покоя. Я вспоминаю известную мне с детства картину русского художника Николая Петровича Богданова-Бельского «Устный счет». Класс сельской школы. Урок арифметики. Учитель написал на доске задачу, и ребята решают ее в уме. Всех их роднит увлеченность задачей, усердие, стремление к знаниям, пытливый ум, а главное — детская непосредственность. В глубокой задумчивости стоит каждый ученик, но можно быть уверенным, что скоро кто-то воскликнет: «Я решил!» И это будет торжество для всего класса.

Любую мудреную математическую задачу можно решить. А вот как решить задачку по истории, ответов на которую не сыскать в учебниках…

Лично меня удивляют противоречия в истории. В одних документах читаю, что славяне жили каждый своим родом, а род состоял из людей, бывших в родстве между собой, и что начальник целого рода назывался князем, и что грамоты тогда не знали, «да и грамоты славянской еще не было, а потому судили по старине, по старым обычаям и порядкам». В других — сообщение о том, что в саянских каньонах обнаружены десятки тысяч петроглифов, на которых древние художники «писали» людей и животных, светила и созвездия, жилища и колесницы, и что эти древние наскальные рисунки, по мнению ученых, гораздо древнее наскальных изображений, обнаруженных в пещере Ла Бом-Латрон во Франции и в Тассили-н-Аджер в Сахаре. Еще в 1735 году один из блестящих представителей русской нации XVIII века ученый и путешественник Степан Петрович Крашенинников совершил несколько самостоятельных поездок вверх по Енисею для изучения писаниц (наскальных изображений), а сейчас эти изображения должны были бы на веки вечные сокрыться в зоне затопления водохранилищем Саяно-Шушенской ГЭС, и только благодаря энтузиастам уникальные археологические памятники были спасены. Не так давно киевский славист Александр Павлович Знойко выдвинул ошеломляющую гипотезу: язычество на Руси было следствием великих древних цивилизаций — и аргументированно ее доказал. Так почему же над русским народом издревле висело ярмо «невежд», и таковым его старались продемонстрировать перед всем миром?

Вспомним, Н. В. Гоголя возмущало, как преподаются в учебных заведениях история и география. Эти важнейшие науки были оторваны от жизни и от насущных проблем эпохи и излагались на редкость сухо и скучно. Гоголь писал: «Нам нужно живое, а не мертвое изображение России, та существенная, говорящая география, начертанная сильным, живым слогом…»

Лев Николаевич Толстой, размышляя над выводами историков, писал: «Все по истории этой было безобразие… жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неуменье ничего сделать… Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий и совершалась история России… Но… читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли, невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли?., кто производил то, что разоряли? Кто и как кормил хлебом? Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков и баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался России, а не Турции?..»

А великий педагог Константин Дмитриевич Ушинский, оставивший ценное литературно-педагогическое наследие, на котором в течение всей второй половины XIX и начала XX века воспитывались сотни тысяч русских учителей и обучались миллионы детей, говорил: «Русский образованный человек весьма плохо знает свое отечество сравнительно даже с малообразованным швейцарцем, французом, немцем, англичанином. Француз перенесет вам Москву на берег Балтийского моря, но свою родину, ее историю, ее великих писателей он непременно знает; русский опишет вам в подробности Лондон, Париж и даже Калькутту и призадумается, если спросить у него, какие города стоят на Оке. До тех же пор, покуда мы не знаем своей родины и пока это знание не распространится в массе народа, мы не будем в состоянии пользоваться и теми средствами, какие представляет нам природа и население нашей страны, и будем бедны, потому что невежественны».

Кому надо было грубо жонглировать понятиями, которые яро порочат русскую нацию? Загляните в «Краткий этимологический словарь русского языка», который содержит вдвое меньше слов, чем в словаре Даля, — половину письменной сокровищницы русского языка! В нем вы не найдете таких слов, как Россия, Родина, Русь, русский…

— В журнале «Коммунист», — рассказывает Валентин Саввич, — я подчеркнул строки, в которых говорилось о необходимости преодолеть «этап вульгарного нигилизма относительно досоветского прошлого Родины». И хотя там эта мысль относилась к историческим памятникам, точно так же она, на мой взгляд, актуальна для всей истории Отечества.

Судьба русского народа — влиятельнейшая часть истории народов Европы, но волею исторических обстоятельств наша рокочущая, как водопад, крутая русская речь издревле была услышана и народами Азии — на берегах Амура, у подножья камчатских вулканов.

Наша история не нуждается в красивых легендах. Она их имеет великое множество. Историю незачем подслащивать, ее надо принимать такой, какой она нам досталась в наследство, но ее подслащивали, да так, что горько становилось. В нашей стране в 20—30-е годы русской истории для многих ученых как бы не существовало. Историю заменяли некой безликой информацией о развитии общественных отношений — не идентичной калькой с буржуазной Европы. Такое положение длилось долго. Вместо истории давали какие-то отсевки, дуранду вместо хлеба. К великому сожалению, эту дуранду иногда продолжают пихать и сейчас.

То, что в свое время были разрушены замечательные памятники искусства, памятники великим людям и событиям прошлого, — это результат преступного отношения к истории. Давайте будем смотреть правде в глаза — у нас история до семнадцатого года познается по чудом сохранившейся литературе, а не по учебникам. Да и на том, как говорится, спасибо. Если вспомнить первые годы Советской власти, то изучение нашей истории вообще сводилось на нет. А порой представлено учебником как враждебность ко всему русскому народу. Вот, к примеру, как подавалась история освоения Крыма. «…На Крым двинулись новые завоеватели — русские. Это мирное завоевание очень дорого обошлось татарам… Еще в 1736 и 37 гг. русские войска под предводительством генерала Ласси разорили столицу татар Бахчисарай, а жестокости и безобразия, творимые русскими, не поддаются описанию. Грабили, насиловали женщин, и город обратили в груду развалин. Татары тысячами покидали свои насиженные места и уходили в леса, в горы, и уезжали. В 1758 году фельдмаршал Миних вновь вторгся в Крым и окончательно разрушил великолепный ханский дворец. Но этого мало, бессмысленность этого человека доходила до того, что он отдал приказ вырубать сады и виноградники… Таким же мирным путем завоевывает Крым и фельдмаршал Суворов, который в третий раз разрушает Бахчисарай и отстроенный ханский дворец. Вот каким мирным путем был присоединен Крым к России. И эти нашествия совершали не дикие орды кочевников, а обученные русские войска под предводительством своих генералов».

Вроде бы воспитывалась ненависть к царизму. А не разжигалась ли попутно национальная рознь? Ведь если «считаться» обидами и великодушием всерьез — то как обойти тот и без учебников, самой жизнью закрепленный исторический факт: Россия пополнялась народами, которые сами тянулись к ней. А вот история, подобная «завоеванию Крыма», скажем, преподавалась в период идеологических схваток в Советской России — в текстильной школе, и была издана Первым коммунистическим интернатом.

Да, сложное время — двадцатые годы!

А ведь с сентября 1917 года партия призывала народ уберечь от разрушения исторические реликвии — чтобы утвердить новые традиции, достойно наследовать святыни героизма, которыми полна наша история. Хочется привести подлинный документ того времени — 1917 года.

«ВОЗЗВАНИЕ Совета Рабочих и Солдатских Депутатов. Граждане, старые хозяева ушли, после них осталось огромное наследство. Теперь оно принадлежит народу. Граждане, берегите это наследство, берегите картины, статуи, здания — это воплощение духовной силы вашей и предков ваших. Искусство это то прекрасное, что талантливые люди умели создать даже под гнетом деспотизма и что свидетельствует о красоте, о силе человеческой души. Граждане, не трогайте ни одного камня, охраняйте памятники, здания, старые вещи, документы — все это ваша история, ваша гордость. Помните, что все это почва, на которой вырастает ваше новое народное искусство».

В первые годы после революции имела хождение убийственная для нашего народа фраза, претендующая на «афоризм»: «Историзм в искусстве всегда был более или менее «откровенным маскарадом». Этой фразе вторили и другие: «Есть документы парадные, и они врут, как люди», «Прогресс существует, он не иллюзия, мир идет от варварства, бесчеловечности, собственнического хищничества к царству гуманности и общественной гармонии».

Было бы ошибочным считать, что это мнение только начинало прорастать, пуская корни. Нет, оно культивировалось в иные времена, в иные эпохи. Еще В. Н. Татищев, «великий первоначальник исторической науки», считавший, что для познания истории достаточно найти хорошую рукопись летописи и внимательно ее прочесть, с удивлением обнаружил: существуют рукописи, говорящие об одних и тех же событиях «весьма» различно, а некоторые из них не упоминаются вообще. Впервые попытался он соединить противоречащие друг другу летописи, исправить одни другими, создав верную. Вскоре Татищев понял, что противоречий от этого становится все больше и больше. Он пришел к выводу, что останутся недоступными еще многим поколениям историков «летописцы и сказители», которые «за страх некоторые весьма нуждные обстоятельства настоясчих времян принуждены умолчать или переменить и другим видом изобразить», а также «по страсти, любви или ненависти весьма иначей, нежели сусче делалось, описывают».

Каждый историк должен знать правду, при этом «о своем отечестве» он «всегда более способа имеет правую написать, нежели иноземец… паче же иноязычный, которому язык великим препятствием есть».

Не только специалистам известны разгоревшиеся споры в изучении истории Руси и ее первых шагов как государства. Эти споры разгорелись еще в XVIII веке, когда в Россию приехали немцы — за титулами академиков. Им была по душе летописная фраза, что славяне будто бы жили в лесах «звериным образом», а государство образовано варягами, которые в IX веке были призваны добровольно и начали княжить, строить города. Тогда же был сделан вывод, что вся русская культура создана пришельцами-варягами. Норманнская теория русской истории — доныне не преодоленный этап в науке. А ведь против такой теории первым выступил еще Михайло Ломоносов: «Из оного можно заключить, какие пакости может наколобродить в русских древностях такая припущенная к ним скотина».

Известный русский археолог и этнограф И. Т. Савенков, который прославился своими раскопками в районе Красноярска, где обнаружил культурные слои, относящиеся к эпохе палеолита и неолита, обобщил древние памятники изобразительного искусства, «писаницы». Он же на примере шахмат доказал, что на Русь эта игра пришла в VIII веке. Связь славян с арабами, персами и хазарами началась в первом тысячелетии нашей эры.

«Это мой первый исторический роман, — писал Валентин Саввич Пикуль в обращении к читателям романа «Баязет». — Первый — это не значит лучший. Но для меня, для автора, он всегда останется дороже других, написанных позже. Двадцать лет назад наша страна впервые стала всенародно причастной к раскрытию тайны героической обороны Брестской крепости в тяжелейшие первые месяцы 1941 года. Невольно прикоснувшись к раскаленным камням Бреста, я испытал потрясение…

Произошло удивительное, как во всяком творческом явлении, — момент «взрыва информации», — я вспомнил — это необъяснимо, — что нечто подобное уже было в русской истории. Отсюда и возник роман «Баязет» — от желания связать прошлое с настоящие».

Вспоминаю свое пребывание в Армении. Богатейшее хранилище рукописного наследия армянского народа, Матенадаран (Матена — книга, даран — хранилище) — более десяти тысяч армянских рукописей и несколько тысяч уцелевших фрагментов. Самая древняя, сохраненная в целостности рукопись, — Евангелие, полученное из библиотеки Лазаревского института Москвы, — датирована 887 годом. Хранятся тут и фрагменты, относящиеся к V–VI векам. Со всех сторон света стекались сюда рукописи на русском, греческом, грузинском, еврейском, латинском и других языках. Каких только трудов тут нет! Сочинения по математике и древней медицине, географии и космографии, алхимии и химии, догматике и агиографии, грамматике и лексикологии, философии и эстетике, истории. Предания человечества…

Почему же так: народ — малая горстка — отстаивает в стро» го очерченных пределах свою территорию, свою культурную самостоятельность, отстаивает в прямой или косвенной борьбе с величайшими державами мира? Эти державы — ассирийская, ахе-менидско-персидская (с мидянами), греко-македонская, парфянско-персидская, сасанидско-персидская, арабская, византийская… Все они одна за одной сходили с арены правления, а народ-горсть продолжал отстаивать свою культурную самостоятельность…

«Она, — писал исследователь древнеармянской литературы И. Я. Марр, — эта горсть народа, в непрерывной борьбе теряет государственность и снова ее восстанавливает… И все-таки она, эта горсть, уже горсточка народа, с неослабленным упорством отстаивает свою культурную самостоятельность. И речь идет именно о борьбе за заветное, с незапамятных эпох наследованные культурные ценности…»

Если проследить хронологию армянского государства, то, созданное во II веке до новой эры, оно просуществовало до 528 года. В этот начальный период своего развития оно было эллинистическим, бурлила городская жизнь, строились театры, зарождалась литература. Страбон (I век до н. э.) свидетельствует, что в его время Армения была единоязычной.

В IV веке Армения приняла христианство, а в начале V века она приобрела письмена, которые употребляются и по сей день, — в 405 году Месроп Маштоц создал алфавит. И нет ничего удивительного, если далекий потомок двадцатого века захочет прочесть мудрые советы своих предков, которые носят названия «бесценное сокровище», «жемчужина», «источник мудрости» или «услада жизни». Он не испытает никаких затруднений, и донесется до него речь, которая звучала двенадцать, пятнадцать, шестнадцать веков назад!

Сюда, в богатейшее хранилище века, и по сей день стекаются уникальные рукописи. И как тут не скажешь, что велик тот народ, который бережно сохраняет свое наследие, несмотря на все водовороты времени.

— Да, добывание материалов по интересующей тебя тематике у нас дело трудное. Здесь хочется напомнить слова Фейхтвангера: я охотно отдал бы всего Фукидида с его многотомной историей Пелопоннесской войны за всего одну лишь страницу мемуаров галерного раба тех времен, — Валентин Саввич перевел дыхание. — Да! Это правда! Фукидид изложил лишь события, но раб, прикованный к веслу, сообщил бы нам, потомкам, именно детали эпохи. Детали быта — что он в этот день ел, чем запил свою скудную еду и сколько ударов плетью получил от «профоса». И очень верно сказано — народ, имеющий могучее наследие, хранящий бережно его — народ неделимый и непобедимый, моей излюбленной темой а истории является дипломатия и политика. Ведь тут все как и в математике, ничего не исправишь, как ты ни крути, а дважды два все равно будет четыре — пятерки никогда не получишь. История существует сама по себе, независимо от того, как мы к ней относимся. Что там произошло, что было, а нам уже не исправить. Правда, в истории, как и в политике, существуют разного характера версии. Политические разночтения. Так, когда я работал над романом «Битва железных канцлеров», я столкнулся с двумя вопросами: чем была вызвана продажа Аляски — политическими или материальными запросами времени? И чем вызвано настойчивое проникновение нашей государственности в Среднюю Азию? Тут возможны версии. Ну, допустим, что нам необходим был хлопок, как главное сырье для производства пороха, а хлопок мы тогда закупали у плантаторов Америки. Это материальная сторона вопроса. Но рядом с ней соседствует и политическая. Ведь не секрет, что британские колонизаторы хотели бы видеть границы своей империи на окраинах нашего Оренбурга. Не приди в Ташкент наш солдат в пропыленной песками белой рубахе, воспетый кистью Верещагина, и мы еще и не знаем, как сложилась бы судьба тех народов, которые ныне входят в состав наших Среднеазиатских республик.

Поэтому история для меня стала строгим учителем. Считаю, что роль исторической романистики колоссальна. Исторический роман обязан воспитывать читателя в духе осмысленного патриотизма. Трудно быть полноценным патриотом сегодня, не опираясь на богатейшее наследие. Зная прошлое Отечества, человек делается богаче духом, тверже характером, умнее разумом. История воспитывает в нем чувство национальной гордости. Культура народа всегда зависит от того, насколько он знает и ценит свое прошлое.

— Как родилась у меня идея написать роман «На задворках великой империи»? — Валентин Саввич обвел взглядом свои знаменитые стеллажи книг с золотыми обрезами. — Навряд ли кто останется равнодушным, столкнувшись с документами давних времен. Для меня нет большего наслаждения, чем разложить, например, списки русского генералитета за 1863 год. Я просматриваю их и отмечаю звания, имена, фамилии, отчества. Ну, здесь такого уж интересного, кажется, и нет. А для меня они оживают. А уж если списки даются с аннотациями, то тут я просто ликую.

Вчитываясь в аннотированные списки Государственной думы, я как бы увидел срез живой ткани. Передо мной открылись мышцы, нервы, артерии того времени…

Говоря об этом романе, стоит напомнить, что события будут развиваться накануне 1905 года. И для яркой характеристики предкризисного положения царского самодержавия выбран в качестве главного героя губернатор, князь Мышецкий.

В эпиграф романа Валентин Саввич выносит слова одного из любимых писателей — Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина:

«…Ежели древним еллинам и римлянам дозволено было слагать хвалу своим безбожным начальникам и предавать потомству мерзкие их деяния для назидания, ужели же мы, от Византии свет получившие, окажемся в сем случае менее достойными?

Не только страна, но и град всякий и даже всякая малая весь — и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет и не иметь не может. Взгляни на первую лужу — ив ней найдешь гада, который иройством своим всех прочих гадов превосходит и затемняет…»

Валентин Пикуль, обращаясь к эпохе, вроде бы достаточно разработанной в литературе, находит темы, о которых хранилось молчание.

Роман «На задворках великой империи» вышел в 1964 году, продолжение — в 1966 году. Первый автор писал «с зубной болью и очень легко», второй он «писать не хотел совсем, но — писал!». Задуманный третий том не написан, ибо, как признался сам Пикуль, «я понял, что его не станут печатать: Столыпина частично я передал в романе «Нечистая сила».

Главный герой романа князь Мышецкий, именуемый «белой вороной», на первых порах своей деятельности в качестве губернатора города Уренска на восточной окраине России, лично убедившись в царящих здесь бесправии и беззаконии, решает действовать смело и энергично. Но укрепившиеся законы вскоре ломают этого человека. Мышецкий начинает понимать наивность своих планов, против которых были все: от губернатора Влахопулова до настоятеля монастыря архиепископа Мелхисидека. Мышецкий, человек широко образованный, кандидат правоведения, специалист в области статистики, знаток русской литературы и журналистики, читавший Маркса и Ленина, задавал себе один и тот же вопрос: «Что он сделал за это время?.. Ничего… Нет, он не хотел, видит бог, как не хотел, но получилась глупость. Глупость и пошлость…»

«До краха Великой Российской Империи оставалось всего одиннадцать лет», — такими словами заканчивает автор вторую книгу романа, который во «всей красе» показал развал самодержавия. Многое изображено в сатирических тонах: что делает заметным сходство романа со щедринскими повестями, в частности, «Губернскими очерками», — в которых с едкой иронией повествуется о крючкотворцах старых времен, о безнаказанности виртуозов вымогательства, о круговой поруке… И слова И. С. Тургенева, сказанные о «Губернских очерках», вполне можно отнести к роману Валентина Пикуля «На задворках великой империи»: «…с неукротимой силой (автор) бичевал многочисленные злоупотребления, царившие тогда под именем Власти и Правосудия».

Но если «Губернские очерки» завершаются впечатляющей картиной похорон и на вопрос автора: «Кого хоронят?» — он получает ответ: «Прошлые времена», — то в романе Пикуля определен конкретный срок похорон старого времени.

«Впрочем, одиннадцать лет — срок немалый. И можно совершить очень многое за это время — дурного или хорошего…»

После выхода в свет этого романа профессор С. Б. Окунь так сказал о Валентине Пикуле: «…у него необычайно точное историческое чутье, богатейшие знания, столь ярко проявившиеся как в его предшествующих исторических романах, так и в новом произведении…»

Рассказывают, что, когда Тынянов работал над «Кюхлей», он так хорошо знал исторический материал, что почти не заглядывал в архивные данные, «потому что все они были у него в голове».

Когда Валентин Пикуль работал над своим романом, он был весь обложен подлинными документами, причем такими, разобраться в которых мог лишь он один. И он это сделал.

При чтении романа мне пришла в голову странная мысль: а не послужил ли прототипом образа князя Мышецкого один из самых загадочных и трагичных русских писателей — драматург конца XIX века… Сухово-Кобылин?

Вот в общих чертах образ автора «Свадьбы Кречинского».

Сухово-Кобылин окончил Московский университет, занимался философией в Гейдельбергском и Берлинском университетах. Не исключено, что он читал запрещенные сочинения, в том числе записки о России французского маркиза де Кюстина, которые были запрещены специальным приказом царя.

«Тягостно влияние этой книги на русского, голова склоняется к груди, и руки опускаются, и тягостно оттого, что чувствуешь страшную правду и досадно, что чужой дотронулся до больного места, и миришься с ним за многое, и более всего за любовь к народу», — писал А. Герцен.

Припомним мало кому известные рассуждения Сухово-Кобылина:

«Было на нашу землю три нашествия: набегали татары, находил француз, а теперь чиновники обнаглели; а земля наша что? И смотреть жалостно: проболела до костей, прогнила насквозь, продана в судах, пропита в кабаках, и лежит она на большей степени не умытая, рогожей укрытая, с перепою слабая».

Созвучны эти мысли тому, что говорит пикулевский Мышецкий.

«Что бы ни случилось, я всегда останусь в России», — решает князь и возвращается вновь в Уренск, город — «маленькая копейка, но без которого полного рубля не соберешь». Туда, где князь сталкивался с полицейскими провокациями, говорильней местной интеллигенции, с поджогами помещичьих имений, волнениями в железнодорожном депо, возглавляемом большевиками. Князь оказывается в открытой оппозиции правительству, совершенно не реагирует на идущие из столицы приказы. Горькая обида терзает душу князя за русскую землю, народ…

Задачи исследователей сравнивать и находить связь между реальным лицом и героями романа Валентина Пикуля. Моя же догадка основана на беглом сходстве: Сухово-Кобылин, как доказано исследователями, создавая своих героев, наделял их чертами героев Гоголя, открывая новые возможности гротеска и фантастики в реализме.

Тут речь не о теории литературы — о преемственности социальных типов.

Валентин Пикуль смело расширил границы возможного в исторической прозе, взяв за основу реально жившего героя, более того, его произведения, которые, по словам Белинского: «…открывая глаза общества на самого же его, способствуя пробуждению его самосознания, покрывают порочного презрением и позором».

Взором писателя-историка обозревает В. Пикуль путь эпохи, классически запечатленной русской литературой. В своем роде «поверяет» литературу историей.

— Своими романами я хотел бы охватить время с 1725 года, когда скончался Петр Великий и на престол вступила императрица Екатерина I, Алексеевна, — рассказывает Валентин Саввич. — Очень характерная деталь для этого года — учрежден орден Александра Невского! Но это так, для информации. Я хотел бы отобразить столетие — до 1825 года, когда произошло восстание декабристов. Из темной глубины XVII века мне давно уже мерцают, загадочно и притягательно, глаза несчастной царевны Софьи…

Столетия для Пикуля — это люди, каждая эпоха — оживление «затемненных» пристрастием современников исторических лиц…

Восемнадцатое столетие, к которому Валентин Пикуль имеет особое пристрастие, — время удивительных человеческих судеб. Необыкновенность этого столетия была в том, что незаметно рушился существовавший до этого материальный и духовный уклад жизни, расшатывалась и скрипела лестница сословного деления. Табели о рангах, отработанные веками нормы, каноны и традиции бесцеремонно попирались.

Самоучка, не получивший никакого систематического образования, скиталец, подрабатывающий на хлеб то перепиской нот, то службой в какой-то замызганной лавчонке, вдруг становится самым известным человеком не только в Европе, но и в мире.

Сын ремесленника Дени Дидро удостоился чести быть принятым в императорском дворце могущественной Екатериной II.

Не соизволил явиться на аудиенцию к королю Людовику XV Жан-Жак Руссо, бывший сапожник.

Гениальный самоучка, сын помора Михайло Ломоносов дошел до степеней известных, став членом Петербургской, затем Шведской, а затем почетным членом Болонской академий. Вспомним еще наших соотечественников — Александра Радищева и Николая Новикова, чьи жизни вершили образ восемнадцатого столетия.

А Руссо писал: «Мы приближаемся к состоянию кризиса и к веку революций. Я считаю невозможным, чтобы великие европейские монархи продержались бы долго».

К этому веку надолго был направлен пытливый взор В. Пикуля.

Середина XVIII века, не обойденная авторами исторических романов, оказалась во внимании Валентина Пикуля. Его роман-хроника «Слово и дело (хроника времен Анны Иоанновны)», состоящий из двух частей: «Царица престрашного зраку» и «Мои любезные конфиденты» выходит в 1974–1975 годах.

Чем заканчивался 1724 год? По указу Петра I упраздняется повеление принуждать детей к браку. Глубокой осенью сам император, стоя по пояс в воде, помогал спасать солдат с бота, наскочившего на мель.

Простудившись, он еще бывал на шумных торжествах, подписывал распоряжения, вникал в дела государства, но 16 января государь слег и больше подняться не смог. Перед смертью он потерял речь и лишь слабеющей рукой успел написать всего два слова: «Отдайте все…», но что и кому — осталось тайной.

После смерти императора начинается кипучее время дворцовых переворотов, как образно выразился В. Белинский, «темные годины русской истории».

Валентин Пикуль рискнул осветить затерянное в хитроумных лабиринтах давнего времени. Перед читателями всплыли противоречивые дни января — февраля 1730 года, двор Анны Иоанновны, при котором вертепствовали роскошь, невежество, неотесанность, грубость, жестокость, исходящие от самой царицы. В истории эти времена закавычены и несут название «бироновщины».

— Мрачная фигура, очень, — Валентин Саввич показывает фотографию состоявшего «при боку» вдовствующей герцогини Курляндской Эрнста Иоганна Бирона. — Ему даже запрещалось въезжать в Москву. Но новоявленная царица встретила его с распростертыми объятиями…

Наделенный всеми пороками, Бирон делал карьеру и обогащался, не сковывая себя в способах. Под действием своего фаворита Анна Иоанновна, как писал В. О. Ключевский, «…поставила на страже своей безопасности кучу иноземцев, навезенных из Митавы и из разных немецких углов».

Нескончаемым потоком тянулись обозы курляндцев, лифляндцев, эстляндцев, потомков остзейских баронов, крестоносцев, меченосцев на Русь. «…Посыпались в Россию, — продолжает В. О. Ключевский, — точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении». Стали Россией править «воряги XVIII века», стремясь разорить ее, опустошить, уничтожить. Чужеземцы оттеснили от трона русское дворянство, угнетали народ, оскорбляя его национальные чувства. По Руси вновь прокатилась волна дикости и издевательств.

Считается, что цифры — это весомые, неоспоримые факты. Приведем же их здесь: на содержание царского двора тратилась неслыханная по тем временам сумма — два миллиона рублей золотом. В то же время на существование Академии наук и Адмиралтейской академии отпускалось 47 тысяч рублей, а на медицинскую канцелярию — всего 16 тысяч рублей в год.

Царица Анна Иоанновна, прозванная Анной Кровавой, блистала в короне, украшенной 2500 бриллиантами и алмазами. Покрывалось патиной пламя дерзновенных замыслов Петровых.

Валентин Пикуль с присущим ему темпераментом, эмоциональностью изображает императрицу, для которой кумиром был Иван Грозный и его окружение.

Писатель донес нам не только «жесточайшую быль земли русской», но и поведал о силах народных.

«А народ — его не избыть», — утверждает своей книгой В. Пикуль.

Наряду с солдатами, штурмовавшими Очаков, Перекоп и Хотин, безымянными первопроходцами, рудознатцами, землепашцами и матросами В. Пикуль воссоздает образ Артемия Волынского, о котором В. Белинский писал: «Как историческое лицо, Волынский и теперь еще загадка. Одни видят в нем героя, мученика за правду, другие отрицают в нем не только патриота, но и порядочного человека». Вспомним, что Пушкин вступил в спор о нем с Загоскиным.

Валентин Пикуль создает образ А. П. Волынского как «птенца гнезда Петрова», который был предан забвению и историками и романистами…

Именно в уста Волынскому в свое время писатель И. И. Лажечников вложил слова: «Мы, русские, мы протянули свои воловьи шеи под ярмо недостойного пришельца (Бирона. — С. К.), мы любуемся, как он, вогнав нас в смрадную топь, взбивает нам кровь ремнями, вырезанными из наших спин».

В квартире Валентина Пикуля всегда есть какая-нибудь репродукция или какая-то фотография, которая неотступно вас будет преследовать, пока вы находитесь в доме. Естественно, также «по пятам» она преследует и хозяина дома.

Когда я впервые вошел в квартиру Валентина Пикуля, то, встретившись с остекленелыми глазами какого-то старца, даже оторопел. Этот взгляд так впился в меня, что места, на котором висела картина, я уже невольно стал сторониться. Хозяину я посочувствовал: ведь выйди он из своего кабинета — старец вопьется сердитым взглядом в спину, пройди на кухню — тоже проводит сердитым взором. Жутко чувствовать на себе этот леденящий душу взгляд.

— Распутин! — произнес Валентин Саввич, когда остановились перед фотографией. — Сейчас живу только им.

Странный все же метод «оживления» своих героев у писателя. Он по крохам, по крупицам собирает все о человеке, который ему будет необходим. Пройдут дни, годы, пока вдруг…

Пикуль мне пояснил, что должно произойти, но у меня возникла почти нереальная мысль — а может быть, этого не выдерживает изучаемый объект. Да, да, он понимает, что о нем собрано все, не только хорошее, но и то, что было сметено, скрыто от глаз. Но когда вдруг объект чувствует, что теперь он «обнажен» и изобличен, ему ничего не остается делать, как…

— Когда герой у меня оживает, начинает двигаться, как в кино, я сажусь и пишу. Тут уже меня трудно оторвать от стола. Все вижу, за всем наблюдаю, лишь успевай поскрипывать перышком. Даже стараюсь клякс не ставить, а то отвлекают.

Когда через два года я вновь приехал в гости, то на месте портрета отвратительного старца, висел другой — благообразного человека в жандармском одеянии…

А на кухне висела во всем блеске красочного наряда репродукция с картины Карла Брюллова.

Нельзя было не заметить, с каким теплом смотрит на нее Валентин Саввич.

— Юлия Павловна Самойлова, светская красавица. Быть может, только благодаря ей мы имеем Брюллова. Да, как это ни странно. У нас же почти никто не знает истории, почему Брюллов, женившись на ослепительной красавице, не прожил с ней и суток. Что за трагедия вошла в его судьбу? И оттого, что Брюллов ушел от жены, началось порицание его со стороны царского двора. От художника отвернулись все, кто еще вчера слезно умолял писать их. Вот в этот момент, как «привидение», возникла Юлия Павловна, приехавшая из Италии. Гордая и ослепительная красавица в роскошном бальном одеянии на этой картине удаляется с бала. Вот она остановилась лишь на миг, прижала к себе девочку-подростка, свою приемную дочь. Такой и запечатлел ее Карл Брюллов, назвав картину «Ю. П. Самойлова с Амачилией Пачини». Моя миниатюра будет называться «Удаляющаяся с бала».

Если вы помните картину «Последний день Помпеи», то Брюллов рядом со своим автопортретом поместил и портрет Юлии Павловны.

Одна фраза, оброненная в тот вечер Валентином Саввичем, стала преследовать меня.

— Есть еще одна работа Брюллова, где Юлия Павловна изображена так же, как на этой репродукции, но рядом с ней стоит еще арапчонок. Говорят, что эта картина где-то за рубежом.

А ведь я точно помнил, что где-то встречал ее. Но где? И как-то непроизвольно всплыла перед глазами картина, о которой мне хотелось бы рассказать при помощи гида. И перенесемся мы за океан, в особняк Марджори Мериветер Пост в Вашингтоне. Особняк тем примечателен, что нет в мире богаче музея, чем этот. Пусть не покажется томительным перечисление экспонатов, они достойны нашего внимания. Зал русских икон, среди которых «Казанская Божия Матерь» XVII века, записная книжка Елизаветы Петровны с заметками, сделанными ее рукой. Платиновая шкатулка с золотым обрамлением, заказанная когда-то в честь коронации Николая I, хрустальные кубки императрицы Анны Иоанновны, Екатерины II, Елизаветы Петровны. Золотой кубок весом более двух килограммов, преподнесенный в 1833 году офицерами Кавалергардского полка выходящему в отставку генерал-адъютанту Апраксину. Часы Петра Великого с эмалевым портретом Екатерины I. К слову, механизм этих часов был заказан в Лондоне, а ювелирная отделка выполнена была русскими мастерами. Чуть далее лежит императорский свадебный венец, который во времена венчания возлагали на последних трех русских императоров. Вновь к слову. Этот венец был выполнен из поясов Екатерины II и украшен 1535 бриллиантами. Блещет красотой пасхальное яйцо Фаберже, принадлежавшее императрице Марии Федоровне. Чуть далее — еще два: одно — подарок сына, Николая II, второе — подарок мужа, Александра III.

Глаза слепит от картин! Какое великолепие красок! Сразу же узнаешь работы Репина, Левицкого. Со стен сурово глядят портреты русских царей. Почти во всю стену картина «русского Марата», как прозвали русского художника Константина Егоровича Маковского в Европе и Америке, «Боярская свадьба». К слову, наш художник за эту работу был отмечен на международной выставке в Антверпене высшей наградой — Большой Золотой медалью и орденом Леопольда.

И вот, во всем своем великолепии, картина Карла Брюллова «Портрет графини Ю. П. Самойловой с воспитанницей и арапчонком».

Миссис Пост, хозяйка самой ценной в мире частной коллекции, поясняет, что все эти вещи она покупала в комиссионных магазинах в СССР, когда в 1936 году приехала вместе со своим мужем Дж. Е. Девисом, в то время американским послом.

«Удаляющаяся с бала»… Вот куда унесла мысленно репродукция из кухни писателя Валентина Пикуля.

— На протяжении уже многих лет я занимаюсь изучением старинных портретов и судьбами изображенных на них людей. Но вновь и вновь трудности — об этом у нас очень мало источников. Как-то мы с супругой, Антониной Ильиничной, выкроили время и побывали на территории Курляндского герцогства. Это у нас, в Латвии. Там в замке должна была быть великолепная коллекция портретов. Того, что хотелось, мы не увидели. Вместо этого — сиротливые холодные стены и какие-то странные портреты. Только дома, из своих архивов, я узнал, какие там, в замке, должны быть портреты, чьих рук творения.

Прошлое, то, что как-то странно скрывается, придет время — и всплывет укором. Ведь исторические произведения должны быть всегда на виду. От увиденного воспитывается самосознание, укрепляются лучшие моральные принципы, душа молодеет и крепнет.

Но сейчас мы во многом обедняем себя. Ведь в каждом заложено природой благородство и… безумие. Мы можем в ленивости относиться к какому-нибудь делу, но в ярости смотреть на несправедливость. Адмирал Макаров так сказал: «Русским морякам лучше всего удаются предприятия невыполнимые». Я бы дополнил, и каждому русскому.

Римские папы, имевшие много грехов, были достаточно умны, чтобы не вмешиваться в дела художников. Вот оттого галереи Ватикана и оказались наполненными гениальными произведениями. Екатерина II, грешница великая, открыто признавалась, что в искусстве не разбирается, но умела внимательно слушать советы людей знающих и поэтому оставила нам после себя Эрмитаж. Но в истории были короли, императоры, да и цари, которые, напротив, не стыдились указывать художникам, как надо работать, о чем писать, кого возвеличивать, а кого и уронить.

«Музеи научили меня очень многое понимать, а картины обострили глаза», — часто повторяет Валентин Саввич.

Сколько раз каждый из нас задавался вопросом: в чем же притягательная сила творений великих мастеров? В том ли, что возвещают о дерзании на своем поле боя или в чем другом?

— Я не могу представить себе, — рассказывает Валентин Саввич, — как бы я писал свои исторические произведения, не пережив множества восторгов перед полотнами прошлого. Много раз убеждался, что живопись взаимосвязана с литературой, а пишущему об истории просто немыслимо пройти мимо картин русской жизни. И поэтому я еще молодым начал собирать репродукции картин и составлять портретную картотеку.

Собиранию коллекции русского портрета и портретной картотеки Валентин Пикуль посвящает очень много времени. Здесь собраны репродукции с живописных портретов выдающихся исторических деятелей, гравюры и литографии, скульптурные изображения и памятники надгробий.

В портретной картотеке дана краткая аннотация о человеке, указан художник, даты исполнения, размеры и местонахождение портрета.

— Сейчас у меня собрано более двадцати пяти тысяч портретов. Этой работе я отдал почти сорок лет жизни, — говорит Валентин Саввич. — У меня очень органично соприкоснулась любовь к русской генеалогии с любовью к русской иконографии. Но не путайте это слово с иконами. Иконография — область исторической науки, занимающаяся изучением всевозможных портретов, судьбой изображенных на них лиц. Вот тут вступает в дело историк. Иногда знаешь имя, фамилию человека, а дальше — тьма. Судьбы его не знаешь. А чтобы узнать ее, требуются многие годы. Это тяжелая исследовательская работа, работа «настоящего криминалиста».

В моей библиотеке есть достаточный подбор книг по генеалогии, без знания которой писать исторические романы просто невозможно. В России происхождение, родственные связи всегда играли важнейшую роль. Они зачастую определяли положение человека в обществе, политическое влияние на жизнь страны, продвижение по службе и еще многое другое. Почему бы не возобновить издание таких произведений? Между тем генеалогические сведения, литература по генеалогии очень трудно достаются. Это, пожалуй, самая редкая литература. У меня есть Полное собрание сочинений профессора Савелова в одном томе. Чрезвычайно редкое издание. Савелов был первым профессором-генеалогом в России, и специально для него ввели курс отечественной генеалогии в Московском университете в конце прошлого столетия.

И еще мне бы хотелось сказать о картотеке, которая в нашей стране уникальна. И не потому, что я ее автор, а потому, что этой отрасли у нас в стране совершенно не уделяют внимания. Я имею в виду некрополистику.

Согласитесь — захоронения сами по себе документ. Пожалуй, нигде нет более правдивых данных о человеке, нежели в надгробных надписях. Ну и опять же родственные связи. Хоронили всегда рядом, и потому историку, изучающему генеалогию, необходимо обращать внимание на то, где лежит, когда произошло захоронение, кто рядом… Я сам описал несколько кладбищ. И сделал это вовремя, ибо, к великому сожалению, и кладбища, как и памятники старины, варварски уничтожаются. Я успел описать немецкое кладбище в Риге, на месте которого сейчас проложили дорогу. В Лужском районе, на берегах Череменецкого озера, я описал заброшенное кладбище, найдя там родственников композитора Глинки — Шестаковых, о которых специалисты много знают, но вот года рождения и смерти не установили.

В Тарту я описал немецкое кладбище, заросшее в человеческий рост буйной крапивой, и нашел там захоронение очень интересного человека. В «Моонзунде» у меня показана гибель двух русских морских офицеров — братьев Унтербергеров, не пожелавших покинуть тонущий корабль. Описывая кладбище, я обнаружил могилу приамурского генерал-губернатора Унтербергера, автора знаменитой монографии о богатствах этого края и перспективах их освоения, а рядом — две символичные могилы его сыновей, погибших в море. Меня бросает в дрожь, когда я читаю в нашей прессе о вопиющих фактах постройки скверов и парков для отдыха на месте бывших захоронений. Я согласен полностью со словами Юрия Бондарева, выступавшего на XIX Всесоюзной партийной конференции, где он с болью и тревогой сказал, что наша печать сейчас разрушает, уничтожает, сваливает в отхожие ямы прожитое и прошлое, наши национальные святыни, жертвы народов в Отечественную войну, традиции культуры. Такая печать воздвигает уродливый памятник нашему недомыслию…

«Собрать рассеянное!» Не этому ли подчинено стремление писателя Валентина Пикуля. Но не скитаясь по дорогам, не занимаясь осмотром забытых архивов, хотя этим Валентин Саввич с удовольствием занимался бы, а «собирать рассеянное» прямо тут, в своем «горячем цехе».

— Мне как-то пришлось читать статью, сейчас трудно вспомнить какую, но содержание помню, — о воздействии на Льва Николаевича Толстого старинных, а точнее сказать, старых, тогда еще не было старинных, гравюр, которые отражали весь ужас наполеоновского похода на Россию. Я это великолепно понимаю, потому как тоже иду от иллюстративного материала. Я не был при штурме Измаила: просто беру и просматриваю те схемы, те карты, те гравюры, картины, которые изображают этот момент. А иногда я замечаю в уголке где-то сценку схватки. И вот она целиком ложится на прозу. Тут нечего и выдумывать. Тоже самое могу сказать и о портрете. Хорошо вижу, какое у дамы платье, какой веер… Рядом сидит собачка. Простите, но мне становится приятно, когда я узнаю из мемуаров, что собачку звали Жужу. Собаки тоже имеют право на свою историю.

Живопись помогла мне, когда я писал роман «Фаворит». Помните сцену смерти Потемкина? Существует картина итальянского художника, который до мельчайших подробностей выписал все: где стояла карета князя, где люди, в чем они были одеты. Эта картина была распространена в гравюре, которую я использовал. А еще у молдавского художника Григорашенко есть картина, где изображен момент — народ на руках несет Потемкина. Детально рассматривая эти произведения искусства, я пытался уже в романе изобразить события таким образом, как они могли бы происходить на самом деле.

Вспоминается одна миниатюра Пикуля — волнующая история о портрете Пушкина-младенца.

В то время Валентин Саввич писал роман «Из тупика».

— Напомню, — говорит Валентин Саввич, — ледокол «Святогор» — будущий славный «Красин» — когда-то плавал под флагом военного флота.

Штурманом на «Святогоре» был лейтенант Николай Александрович Фон-Дрейер — один из героев моего романа «Из тупика». Неожиданно я получил письмо из тихой псковской провинции, славной историческими памятниками. Мне писала жившая там на покое в Печорах пенсионерка Елена Александровна Чижова, которая благодарила меня за то, что я в своем романе «Из тупика» не забыл почтить добрым словом ее брата Николая Александровича. Из письма выяснилось, что образование она получила еще в Смольном институте благородных девиц.

Я даже вздрогнул! Не может быть! Смолянка?! Неужели?! Сразу же обратился к своей картотеке. Извлек из ящика пачку карточек, заведенных на представителей дворянской фамилии Фон-Дрейер, живших в нашей стране до революции. Каково же было мое изумление, когда попалась карточка, уже заполненная на мою читательницу! — которую я учитывал лишь в истории (выделено В. П.). Вот как бывает: думаешь, что человек давно растворился в былом, а он, оказывается, здесь, рядом; мало того, этот человек, учтенный тобой в прошлом времени, еще и твой читатель. Карточка указывала — Елена Александровна Фон-Дрейер, дочь подполковника и его жены Екатерины Николаевны, урожденной Чаплиной, выпущена из Смольного института в 1912 году. Мне ничего не стоило выяснить дальше, что она была в родстве с московским врачом М. Я. Мудровым и знаменитым математиком Н. И. Лобачевским… И я узнаю еще более потрясающие данные: она — старший лейтенант Советской Армии, она — кавалер трех боевых орденов. Эта женщина была сестрой милосердия еще в первую мировую войну, а в грозном 1941-м снова пошла на фронт. На этот раз с мужем-ополченцем и сыном Ярославом, молодым актером. Муж был убит в бою. А сын погиб в штыковой атаке под стенами Ленинграда. «Это был храбрый юноша. Мать сама вынесла его с поля боя и похоронила по-солдатски, в общей могиле… За годы войны старшая медсестра Е. А. Чижова спасла сотни солдатских жизней». Так было написано в газете «Ленинградская правда» от 9 марта 1945 года, когда оставались считанные дни до великого ДНЯ ПОБЕДЫ. В эти дни старший лейтенант А. Е. Чижова шагала по земле Восточной Пруссии, и газета опубликовала ее письмо: «Пруссия горит… она горит, как когда-то горели Колпино, Пушкин и Красный Бор. Я в стране, которая убила моего сына. Но я пришла сюда не мстить, а помогать моей армии…»

Елена Александровна завершила свой ратный путь в боях за Вену и Прагу! Война закончилась, и она вернулась в свой родной город на Неве. Увы, ее квартира была разгромлена прямым попаданием вражеского снаряда. Ничего от прошлого не осталось, а на стене… На стене чудом уцелевший, хотя и пораненный осколком, висел портрет маленького ребенка. Это была семейная реликвия ее предков — маленький Пушкин, самое раннее изображение нашего великого поэта…

Получается странное дело: пишу о делах давно минувших, а герои живы. Так у меня было и с романом «Моонзунд». Я и не предполагал, что мой главный герой живет в Москве. К счастью, я заменил конкретную фамилию на близкую по звучанию. В «Фаворите» есть вымышленный герой — Прохор Курносов. Но тот, кто хорошо знаком с историей, узнает в нем кораблестроителя Амосова.

Естественно, портреты портретами, но и литература оказывала какое-то воздействие на формирование взглядов и характера.

Страсти истории: забытые, давно забытые, совершенно забытые…

Тысячу раз Валентин Пикуль мог «сдаться», опустить руки. Тысячи нападок испытал он — и моральных, и физических. Мог, но этого, к великому нашему читательскому счастью, не произошло.

Что же противопоставлял он гнету обстоятельств? Откуда черпал он неукротимость духа? Силу? Крепость?

Я нашел ответ на эти вопросы опять же в нашей истории.

Вспомним еще раз нашего Аввакума неукротимого: били кнутами, сбрасывали в ледяную воду, сажали на цепь… Он мог бы умереть от голода, болезни, истязаний. Но он выжил, потому что писал свое «ЖИТИЕ…».

Может показаться фантастикой, но я считаю, что только благодаря стойкости Аввакума выжил и Валентин Пикуль.

Пикуль мог «сломаться» на торжество тем, кто стремится как можно дальше упрятать нашу историю. Но нить памяти преобразилась в стальной стержень. Пикуль понял, надо, необходимо воспрянуть и стать непрестанно дерзким, смелым и решительным в творчестве.

Его рабочий ритм равен спартанскому графику: работа, умеренный обед, короткий сон и вновь работа. Так без выходных, праздников, торжеств. Без Нового года и дня рождения.

Но нельзя считать Валентина Пикуля затворником и в этом упрекать его. Хотя довольно известно изречение Дидро: «Только тот хорошо прожил, кто хорошо спрятался».

Валентин Саввич не отторгается от мира, от людей, хотя, как он сам признается, времени для написания задуманного остается слишком мало.

Заверяю с полным основанием — Валентин Пикуль самый аудиторный писатель. Он весь перенасыщен порывистой тягой к людям, к своим читателям. И ничего, что в этой порывистости нарушается этикет дипломатии и напускной важности. Даже на экран телевизора он поспешил, тут я использую его любимое изречение, «от печки», в какой-то немыслимо пестрой рубахе и полосатых штанах.

Уверен, Валентин Пикуль полностью согласится с высказыванием Ван-Гога: «Нет ничего более художественного, чем любить людей!»

Пикуль любит людей и никогда не теряет с ними своей связи: отвечает на читательские письма, ведет обширную переписку с работниками библиотек, своими друзьями.

Но, как и положено по классическому сюжету, у Валентина Пикуля, а значит, и у музы истории, есть «разного рода болячки». Первая такая болячка настигла писателя в 59 лет, в день его рождения. Гости, осадой бравшие писателя с самыми благородными целями, «свалили» его, и он оказался в реанимационном отделении.

Что же помогло писателю выдержать это жестокое испытание? Потом Валентин Саввич отшучивался, что он мало еще сделал из задуманного. Клио любезно протянула руку и вывела писателя из слишком тихого помещения. Стражи медицины строжайше требовали беречь себя. Но надо знать характер Валентина Саввича! Он тут же окунулся во вторую часть романа «Честь имею». Оставалось доделать два-три листа, и все. Но именно вот тут-то он и «сломался».

— Не мог завершить, хоть ты тресни. Месяца два бился и… дальше вы знаете, что произошло.

И снова тишина реанимационной палаты окутывает его. Вновь накаты боли заставили писателя задуматься над пороками жизни. И опять Клио «выцарапала» Валентина Пикуля.

— «Честь имею» я же должен был довести до конца, — Валентин Саввич чуть волновался. — Тогда я понял, правда, слишком поздно — чем дальше отдаляешься от задуманного, тем сложнее становится писать. И вот роман, который ожидает одно издание, так и лежит на моем рабочем столе незавершенным. И он не дает мне покоя. Но не берусь за него, пока плох сам.

Глядя на Валентина Саввича, не надо быть врачом, чтобы определить его состояние. Но он все же крепился, шутил. И вот даже тогда, тогда, когда мы пили «пикулевский чай», а способ его приготовления писатель хранит в особом секрете, Валентин Саввич произнес:

— Работая над изучением Востока, я многому научился у него. Взять хотя бы, к примеру, гигиену тела. Очень многое следовало бы перенять и нам. Но главное, что мне помогло при моих болячках, то это чувство выдержки, хладнокровия. Восточный человек, какое бы горе его ни настигало, повторяет «кесмет». Пала лошадь — кесмет. Разбежался гарем — кесмет. Ушла вода — кесмет. Это вроде нашего: «Так надо» или даже: «Так должно быть»…

Поделюсь своими впечатлениями. Долго собирал материал о Подмосковье, в частности, о бароне Мейендорфе, жившем в Одинцовском районе в Барвихе. Материалов о нем мизерно мало. Пишу Валентину Саввичу… Ответ получаю через две недели.

«Ваше письмо многопланово, но постараюсь задержать Ваше внимание на вопросе о бароне М. Ф. Мейендорфе. Относительно Копенгагена (барон Мейендорф был послом царской России в Дании. — С. К.) я ничего не знал. Он мне известен в иных ипостасях. Привожу данные на 1898 год: надворный советник, камер-юнкер, состоит по МИДу. Имение — замок Малый Рооп в Лифляндской губернии. Жена — Елена Павловна, урожд. графиня Бобринская. Она родилась 17 апреля 1857 года. В браке была дважды: 1-й муж Альфред-Карл-Николай-Александр, граф Экбрехт-Дюркгейм-Монмартэн, адъютант Баварского короля. РАЗВЕЛАСЬ! (подчеркнуто В. П. — С. К.); 2-й муж — искомый нами Михаил Феликсович Мейендорф. Мои догадки: так как его отец был российским поверенным в делах при короле Баварии, то, возможно, что связь барона с Еленой Павловной возникла еще в Мюнхене, когда он видел ее женой баварского придворного. На 1906 год календари умалчивают о них. На 1913 год — то же, но в Сп-б-ге упоминаются его братья, один из них — член Государственной Думы. Спб-ский Некрополь не хранит их захоронений, хотя Мейендорфов там — куча! Где находится Малый Рооп (замок), я не знаю. Наверное, все лежит в руинах, как и могилы… Буду рад, если моя информация пригодится…»

В другой раз…

«Умер Гриша (прекрасная собака, прожившая около 14 лет. — С. К.) — мучительно умирал, и это меня подкосило. Болезни старые выплыли наружу…»

В следующий раз — иное настроение…

«Жизнь стала складываться из болезней и всяческих гадостей, мало что радует — и это, пожалуй, главная причина моей задержки с ответом… Говорят, вышел мой 2-й «Фаворит», но я в глаза его не видел. Дрожу при мысли, что авторские пропадут, как это уже бывало не раз. Теперь отрыжка популярности столь зловредная, что пропадают даже мои частные письма…»

Это только в переписке с одним человеком, а друзей у Валентина Пикуля великое множество. Если прибавить сюда еще беседы с журналистами, с редакторами, писателями…

Но есть у Валентина Саввича друзья, которым он никак не может отказать, в каком бы состоянии ни находился, чем бы важным ни был занят. Это моряки…

— Звонок моряков узнаю сразу. Поднимаю трубку. Слышу чей-то знакомый голос: «Вернулись из похода!» Меня словно током прошибает. Ну как тут не прийти. Хватило бы только сил. Беру только что вышедшие книги — и ходу. Трепетное состояние у меня, когда я поднимаюсь по трапу на корабль. Мне рассказывают о походе, о трудностях, спрашивают меня о многом, а я все хочу выбрать момент и улизнуть. Но не думайте, что на берег, нет, туда, вниз, куда редко кто ходит. Выпадает момент, и я прошу сводить меня в отсек гирокомпаса. Представляю себе удивление штурманского электрика, в это время несущего вахту: что случилось? Какая тревога? Одни лампасы просемафорили, другие, и вдруг какой-то гражданский человек за ними. Вытягивается электрик, докладывает, а мне так и хочется обнять его, прижать к себе, поблагодарить за службу. Но достаю ручку, спрашиваю имя. «Виктор!» — выпаливает электрик, недоумевая, в чем дело. Я же тем временем вывожу: «Штурманскому электрику, Виктору, несущему службу у самого почетного места — гирокомпаса, от бывшего юнги Валентина Пикуля!» И вручаю книгу. Так что два человека на судне имеют мой подарок — командир и вахтенный электрик.

Люблю бывать среди моряков. Слабость моя. Слишком многое меня связывает с ними и морем.

Поэтому нет ничего удивительного, что в квартире писателя много морских сувениров, особенно тельняшек. И, что самое странное, Пикуль знает, кто какую подарил.

— Вот эта с крейсера «Грозный». Где-то он сейчас бродит в северных водах. Приложу руку к тельняшке, а иногда просто щекой прижмусь и чувствую — в походе корабль.

Не сказал мне Валентин Саввич, узнал от моряков, что писатель Валентин Пикуль — почетный член экипажа боевого корабля.

1. Океанский патруль: роман,—Л.: Молодая гвардия, Ленинградское отделение, 1954.— 844 с.

2. Баязет: Роман,—Л.: Сов. писатель. Ленинградское отделение,

3. Париж на три часа: Маленький роман. — «Звезда». — 1962.— № 9.

4. На задворках великой империи: Роман в 3-х книгах. Послесловие С. Окуня, — Л.: Лениздат. 1964, 1966.— 414 с.; 576 с.

5. Из тупика: Роман-хроника,—Л.: Лениздат. 1968.— 952 с.

6. Караван РQ-17: Документальная трагедия, — «Звезда» — 1970,— № 5.

7. Пером и шпагой: Три романа и миниатюры, — Л.: Лениздат. 1972.— 619 с.

8. Моонзунд: Роман-хроника. — Л.: Сов. писатель, 1973.— 616 с.

9. Мальчики с бантиками: Повесть. — Л: Детская литература. 1974.— 207 с.

10. Слово и дело: Роман-хроника времен Анны Иоанновны. В 2-х книгах, — Л.: Лениздат, 1974, 1975.— 648 с; 683 с.

11. Из старой шкатулки: Миниатюры.—Л.: Детская литература. 1976.— 320 с.

12. Битва железных канцлеров: Два романа из истории русской дипломатии. — Л.: Лениздат, 1977.— 770 с.

13. Богатство: Роман. — «Молодая гвардия». — 1977. — № 8–9.

14. У последней черты: Роман-хроника. — «Наш современник». — 1979.— № 4–7.

15. Три возраста Окини-Сан: Сентиментальный роман— Л.: «Нева». — 1981,—№ 9—11.

16. Над бездной: Роман и две повести. — Владивосток: Дальневосточное книжное издательство, 1983.— 552 с.

17. Миниатюры. — Л.: Детская литература, 1984.— 559 с.

18. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины Второй. В 2-х томах. — Л.: Лениздат, 1984.— 583 с.; 550 с.

19. Каждому свое: Роман в трех частях, — «Дружба» — 1985.— № 3–6.

20. Крейсера: Роман из жизни юного мичмана. — «Молодая гвардия». — 1985.— № 8–9. (За роман «Крейсера» Валентин Пикуль в 1988 году удостоен Государственной премии РСФСР).

21. Под шелест знамен: Роман в 3-х частях, — Л.: Сов. писатель. 1986.— 496 с.

22. Честь имею: Роман. — «Аврора». — 1986.—№ 12; 1987.— № 1–2.

23. Живая связь времен; Размышления. — «Советский воин». — 1987.—№ 1–3.

24. Кровь, слезы и лавры: Исторические миниатюры. — «Наш современник» — 1986.— № 9.

25. Каторга: Роман. — «Молодая гвардия». — 1987.— № 3–5.

26. Эхо былого: Миниатюры. — Владивосток: Дальневосточное книжное издательство. 1987.

27. Кровь, слезы и лавры: Миниатюры и роман. Сов. писатель. Ленинградское отделение. 1988.— 654 с.

Кибасы — грузила на неводе; обычно камни, зашитые в бересту.

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами заменено жирным курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.