Очерки о Столичной полиции времен Шерлока Холмса и ее повседневной службе, целью которой было поддержание порядка в Лондоне и предотвращение преступлений.
1.0 — создание файла
Выбираясь за границу, современники Шерлока Холмса неизменно преисполнялись гордостью за английскую полицию, хотя дома могли ни в грош ее не ставить. Сам Холмс, как мы знаем, не испытывал на счет полиции никаких иллюзий, ведь ему приходилось постоянно иметь с ней дело. К сожалению, Конан Дойл не может быть авторитетом по части сведений о лондонской полиции, и чтобы составить собственное мнение о ней, нам следует, вкратце ознакомившись с историей полиции, изнутри посмотреть на ее устройство и повседневную работу.
Первые сведения о существовании городской стражи в Англии относятся ко временам норманнского завоевания, хотя законодательно она была закреплена только в XIII веке "Вестминстерским статутом".
Согласно этому статуту, ночью охрана общественного порядка осуществлялась стражей, в которую по очереди назначались все мужчины старше 12 лет (поддержание порядка днем считалось делом всех горожан).
Страже вменялось в обязанность производить во время дежурства аресты и предоставлять преступников судье, а контролировать ее должны были приходские констебли — в Лондоне по одному в каждом из городских округов. Никакой платы стражникам не полагалось, зато уклонение от исполнения этой общественной обязанности грозило виновникам штрафом или даже тюремным заключением. Постепенно как среди рядовых стражников, так и среди приходских констеблей распространилась практика найма себе за малую мзду замены, что постепенно привело к тому, что в стражниках и констеблях оказались люди неспособные и коррумпированные.
В 1693 году был проведен закон Лондонского городского совета, который предусматривал, что с заката до восхода в Сити должны дежурить более 1000 стражников, и что каждый житель в свою очередь должен принимать участие в этой страже. Эти стражники получили прозвище "Чарли" в честь короля Карла II, в царствование которого появились. Кроме "чарли" существовала также так независимая "Марширующая стража" (Marching Watch), которая совершала обходы и помогала стражникам в городских округах. И те, и другие имели право задерживать правонарушителей и представлять их перед мэром.
Надзор над ними осуществляли мэр, олдермены и шерифы, которые были обязаны верхом патрулировать улицы и наблюдать за действиями стражников. В 1705 обе стражи были объединены, но патрулирование по прежнему продолжало оставаться гражданским долгом любого горожанина. Практика найма себе замены стала настолько общераспространенной, что даже была зафиксированная в законодательстве. Пародийная реклама 1821 года хорошо отражала представление о "чарли" в глазах публики:
"Требуются сто тысяч человек для лондонских стражников. Не надо претендовать на эту доходную должность, если вам не шестьдесят, семьдесят, восемьдесят или девяносто лет, если вы не слепы на один глаз и не видите плохо другим, если вы не хромы на одну или на обе ноги, если вы не глухи как столб, если астматический кашель не рвет вас на куски, если ваша скорость не сравнима со скоростью улитки, а сила рук не мала настолько, что не позволяет арестовать даже старуху-прачку, возвращающуюся после тяжелого трудового дня у лохани для стирки."
Значительный шаг в реформировании системы охраны порядка был сделан Джоном Филдингом, получившим в 1771 году за свои труды рыцарство и титул сэра. Несмотря на свою слепоту — по одним сведениям, он потерял зрение в 19 лет, по другим был незрячим с рождения, — Джон в течении четырех лет, с 1750 по 1754 служил помощником мирового судьи в Боу-стритском суде магистратов при своем старшем брате и главном судье Генри Филдинге, знаменитом английском писателе.
После смерти Генри Джон сам занял место главного судьи и в 1763 году добился разрешения в качестве эксперимента организовать при суде на Боу-стрит "Боу-стритский пеший патруль", в зону действия которого попадал не только Лондон, но и его предместья.
Патруль делился на 18 отрядов, тринадцать из которых (называвшиеся сельскими отрядами) патрулировали основные дороги за пределами столицы, а оставшиеся пять (называвшиеся городскими отрядами) следили за порядком на улицах города. Оплата этих патрулей была высокой по сравнению с обычным тогда жалованием: ни один из патрульных не получал меньше двух с половиной шиллингов за ночь.
Система оказалось успешной, и несколько лет спустя пеший патруль был дополнен конным, целью которого была защита путешественников на главных дорогах, ведущих из столицы. Он состоял всего из 8 человек, но был хорошо вооружен и экипирован. Конный патруль быстро доказал свою эффективность, однако казначейство не пожелало оплачивать его, и он был распущен.
Большая эффективность боу-стритских патрулей по сравнению с обычной городовой стражей-"чарли", а также беспорядки 1780-х, привели к тому, что в 1792 году, спустя 12 лет после смерти сэра Джона Филдинга, актом Парламента количество публичных полицейских контор, построенных на том же основании, что и боу-стритская, были организованы в семи других приходах Лондона.
В 1801 году правительство взяло под свой контроль еще одну независимую прежде и доказавшую свою эффективность стражу — речную полицию, организованную тремя годами раньше в Уоппинге на средства купцов, которые торговали с Вест-Индией и каждый год теряли огромные суммы из-за воровства рома и сахара с их кораблей в лондонских доках. Случай подробно поговорить о ней у нас еще будет, скажу только, что за первый год под патронажем правительства речная полиция, состоявшая из 60 хорошо вооруженных человек, арестовала и предала суду свыше 2000 человек, виновных в преступлениях, совершенных на реке.
Успехи речной полиции подвигли главного судью Ричарда Форда в 1805 году возродить для борьбы с разбоями на дорогах и для обеспечения порядка в сельских районах и предместьях Лондона "Боу-стритский конный патруль", с которым когда-то экспериментировал Джон Филдинг.
Новый конный патруль, состоявший из 52 рядовых и двух инспекторов, стал первым униформированным полицейским подразделением в Британии — за ярко-красный жилет, носившийся под синим двубортным мундиром, конных полицейских прозвали "малиновками".
К 1829 году в Лондоне имелось несколько независимых друг от друга полиций: в Сити была дневная полиция и стража по ночам под контролем муниципальных властей; Вестминстер имел 80 констеблей, выбранных из местных торговцев, и небольшое число получающих жалование полицейских; Темзенское полицейское управление имело 90 человек для защиты собственности и поддержания порядка на реке Темза; Боу-стритское управление под началом министра внутренних дел отвечало за весь Столичный округ за исключением Сити и имело в своем распоряжении 160 человек, разделенных на три отряда: Конный патруль, Спешенный патруль и Пеший патруль.
Кроме того, существовала система ночных стражников-"чарли", находившихся на попечении приходов и знаменитых свой неэффективностью. Эти разрозненные полицейские силы не могли справиться ни с одним из восьми бунтов, произошедших в Лондоне со смерти сэра Джона Филдинга и до 1829 года, и для подавления наиболее серьезных пришлось прибегать к помощи армии.
В этих условиях создание эффективной полиции становилось настоятельной необходимостью, и в 1829 году министру внутренних дел Роберту Пилю удалось провести через палату общин проект "Закона об улучшении Столичной полиции". Были назначены два соединенных комиссара — полковник Чарльз Роуан и барристер Ричард Мейн, задачей которых было сформировать "Новую полицию".
Создание поста комиссара отстраняло городские власти от участия в решении полицейских вопросов, и ни окружные муниципальные советы, ни более поздний совет Лондонского графства не имели никакого отношения к полиции. Комиссар был королевским чиновником, подотчетным только министру внутренних дел. Рядовых полицейских набирали за пределами Лондона, а чтобы избежать влияния на них политиков, им было отказано в праве голосования. Несмотря на недоброжелательство со стороны всех слоев британского общества, во времена беспорядков и чартистских бунтов 1830-х — 1840-х годов новая полиция доказала власти свою эффективность.
Территория Лондона была разделена на дивизионы (divisions), бывшие исполнительной единицей полицейской организации столицы. Каждый такой дивизион обозначался буквой английского алфавита. Там, где плотность населения была велика, а движение транспорта очень активно, дивизионы охватывали меньшую территорию, а в пригородах и по соседству с Лондоном имели большую протяженность. Скотланд-Ярд и управление полиции находились в А-дивизионе (Уайтхолл), сюда отбирали самых рослых и представительных констеблей, которых как правило командировали на различные официальные и зрелищные мероприятия, в театры и на скачки в пределах Столичного округа.
Во главе каждого из дивизионов находился офицер, называемый суперинтендантом, который являлся представителем полицейской власти в пределах дивизиона и отвечал за эффективное управление и решение всех вопросов, связанных с полицейским администрированием.
В тогдашней России аналогами дивизионам и суперинтендантам были городские части и частные приставы. Суперинтендант был высшей должностью, до которой мог дослужиться простой констебль (рядовой полицейский). Дивизионы, в свою очередь, делились на участки (sub-divisions), те — на кварталы (sections), а кварталы — на обходы (beats).
Первоначальные семнадцать дивизионов были поделены на 8 участков каждый, по восемь обходов в участке. Силы полиции были организованы в роты, по одной роте на дивизион. Рота делилась на 4 взвода, руководившихся инспекторами, взвод на 4 отделения с одним сержантом и 6 рядовыми. Девять человек назначались на 8 обходов, 16 дополнительных (по одному от каждого отделения) назначались в дивизионный резерв.
Очень скоро стало ясно, что такое жесткое регламентирование численности и структуры дивизиона не имеет смысла из-за различий в площади, занимаемой дивизионом, и плотности населения в нем. Обычно в дивизионе под командованием суперинтенданта находилось несколько сот констеблей, от 40 до 70 сержантов, от 20 до 50 инспекторов и старший инспектор.
В 1839 году в состав Столичной полиции были включены Боу-стритский конный патруль, получивший название конной полиции (в Сити аналогичная конная полиция появилась лишь в 1873 г.), и речная полиция, ставшая Темзенским дивизионом.
Площадь, находившаяся под контролем Столичной полиции (в радиусе 15 миль от Чаринг-Кросса), превышала теперь первоначальный размер в шесть раз и составляла 688 миль.
В 1869 году для удобства управления территория была разбита на четыре округа, включавших пять-шесть дивизионов и возглавлявшихся окружными суперинтендантами (в октябре 1886 года их переименовали в главные констебли).
С 1887 года появились также субдивизионные инспекторы, возглавлявшие отдельные участки. Бурный рост британской столицы — в год в Лондоне строилось до 25 тысяч новых домов, от 15 до 70 миль новых улиц, а население ежегодно увеличивалось на 100 тысяч человек, — требовал постоянного увеличения численного состава Столичное полиции.
Если в год знакомства Холмса и Уотсона (1881) в штате полиции состояли 2 окружных суперинтенданта, 1 старший суперинтендант, 24 суперинтенданта, 605 инспекторов, 941 сержант и 9633 констебля, то ко времени ухода Холмса от дел и поселения в Суссексе (1904) в Столичной полиции числилось 30 суперинтендантов, 526 инспекторов, 2113 сержантов и 13848 констеблей. К моменту 1881 году Столичная полиция имела 20 городских дивизионов и пять дивизионов на верфях Ее Величества:
A — Уайтхолл
B — Вестминстер
C — Сент-Джеймс
D — Марилебоун
E — Холборн
G — Финсбери
H — Уайтчепл
K — Боу
L — Ламбет
M — Саутуорк
N — Излингтон
P — Камберуэлл
R — Гринвич
S — Хампстед
T — Кенсингтон
V — Уондзуорт
W — Клапем
X — Паддингтон
Y — Хайгейт
Темзенский дивизион:
1 — Вулиджская верфь
2 — Портсмутская верфь
3 — Девонпортская верфь
4 — Чатамская верфь
5 — Пемброкская верфь
В 1886 году был создан J (Бетнал-Грин) дивизион, а Паддингтонский получил букву F вместо X, и теперь карикатуристы из "Панча" могли безнаказанно издеваться над констеблями из несуществующего больше Х-дивизиона. В 1904 году, после отбытия Шерлока Холмса в Суссекс, количество дивизионов выросло сразу на десяток.
С 1856 года вместо двух комиссаров Столичная полиция находилась под управлением только одного комиссара. На веку Холмса их было пять: подполковник сэр Эдмунд Хендерсон (1869-86), бывший руководитель иерусалимских раскопок полковник сэр Чарльз Уоррен (1886-88), Джеймс Монро (1888-90), однорукий полковник сэр Эдуард Бредфорд (1890–1903), потерявший конечность в Индии в пасти тигрицы, и сэр Эдуард Хенри (1903-18). Под руководством главного комиссара находились два помощника комиссара, каждый из которых отвечал за один какой-то определенный вопрос. В 1884 году был назначен третий помощник, на котором лежала ответственность за действия сыскной полиции.
Уже при создании Столичной полиции встал вопрос об объединении лондонского Сити с остальным городом в полицейском отношении, однако корпорация Сити изо всех сил противилась такому объединению. Тем не менее в 1832 году новые реалии заставили корпорацию реформировать собственную полицию по образцу Столичной. В новом виде она состояла из 1 суперинтенданта, 3 инспекторов, 10 сержантов и 85 констеблей, и осуществляла исключительно дневное дежурство.
Полицейские обязанности ночью, как и раньше, были оставлены окружным констеблям и стражникам. Только в 1839 году с принятием Закона о полиции Лондонского Сити полицейские силы снова были увеличены и реформированы, полностью приняв на себя обязанности как дневной полиции, так и ночной стражи. Город был разделен на шесть полицейских округов с собственными участками и главной конторой в Гилдхолле, штат полиции был увеличен до 501 человека.
Руководил полицией комиссар, для штаб-квартиры которого в 1841 году был куплен дом 26 по Олд-Джури. Хотя неоднократно, особенно в 1856-63 гг., предпринимались попытки объединить две лондонские полиции, успеха они не имели, и полиция Сити до нынешнего времени существует, почти не претерпев никаких коренных изменений.
Ко времени появления Холмса в Лондоне штат полиции Сити, кроме комиссара, включал старшего суперинтенданта, суперинтенданта, старшего инспектора, инспектора детективного отдела, 12 инспекторов в дивизионах, 14 участковых сержантов, 12 детектив-сержантов, 64 полицейских сержанта и 737 констеблей.
Ко времени действия рассказа "Пустой дом" штат увеличился и теперь в нем состояли помощник комиссара, 3 суперинтенданта, один из которых отвечал за детективный отдел, 4 старших инспектора, 15 окружных инспекторов, 22 участковых инспектора, 12 детектив-инспекторов, 72 сержанта, 7 детектив-сержантов, 12 детектив-констеблей и 195 констеблей. В Сити Холмс вел несколько дел.
В "Приключениях клерка" сержант полиции Сити Тьюсон с помощью подоспевшего констебля Поллока арестовал грабителя Беддингтона. Но иногда Конан Дойл игнорировал существование этой полиции. Показателен в этом отношении рассказ "Чертежи Брюса-Партингтона". Осмотром места на станции Олдгейт, где был найден труп Кадогена Уэста, занимался, кроме Холмса и Уотсона, инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда в сопровождении "краснолицего и весьма услужливого старого джентльмена, представлявшего в своем лице железнодорожную компанию".
Положим, последний мог быть старшим инспектором полиции Столичной железнодорожной компании Уильямом Госденом. А вот Лестрейду делать на Олдгейт было нечего: эта станция находилась на территории Сити, не подпадавшей под юрисдикцию Скотланд-Ярда. Хотя при чрезвычайных обстоятельствах Столичная полиция могла действовать на территории Сити и наоборот, формально чрезвычайных обстоятельств не было, и при обследовании места находки мертвого тела, как и при обследовании вагонов, должен был присутствовать представитель полиции Сити.
Если у полиции Сити штаб-квартира за все время проживания Холмса в Лондоне неизменно располагалась на Олд-Джури, то центральное управление Столичной полиции не удержалось на одном месте.
Первоначально, в 1829 году, комиссары Роуан и Мэйн приобрели под центральное управление Столичной полиции дом 4 по Уайтхолл-плейс, представлявший заднюю часть здания, выходившую во внутренний проезд. Проезд этот шел параллельно Уайтхолл-плейс и носил название Грейт-Скотланд-Ярд (Большой Шотландский Двор). В своем мнении о происхождении названия этого места историки Лондона к единому мнению так и не пришли.
Одни считают, что до объединения Англии с Шотландией помещения вокруг двора служили местом, где останавливались шотландские короли или их послы, или здесь собирались построить для них путевой дворец, но так и не построили, другие полагают, что название имеет отношение к некоему Адаму Смиту, владевшему фермой неподалеку от этого участка, а двести лет спустя эти земли назывались Скоттс-Граунд (Scott's Ground). Первая связь этого участка с поддержанием закона и порядка возникла около 1662 года, когда здесь в одном из домов расположилась контора заведения, прозванного "Комиссарами из Скотланд-Ярда", чьей задачей было найти решение проблемы беззаконий, царивших в Вестминстере.
После пожара 1666 года на месте участка возникли три двора-проезда: Средний Скотланд-Ярд, ставший затем Уайтхолл-плейс, Малый Скотланд-Ярд, позднее застроенный, и Скотланд-Ярд, ставший тем, чем он есть и по сю пору — Большим Скотланд-Ярдом. Во всяком случае, название этого проезда, откуда через заднюю дверь офицеры полиции входили и покидали управление комиссара, перешло на штаб-квартиру, а вход в нее стал называться "Задний холл".
В здании центрального управления было 50 комнат, в которых нужно было разместить все полицейские службы. Скоро их стало не хватать. По мере развития Столичной полиции и расширения ее функций Министерство внутренних дел покупало все новые и новые дома по периметру двора, давшие приют бюро находок, отделу по лицензированию общественного транспорта, отделу по надзору за освободившимися заключенными, Департаменту уголовных расследований и ряду других, более мелких отделов и подразделений.
В конце 1870-х известный романист, драматург и журналист Эдмунд Ходжсон Йейтс в своей газете "The World" в очерке "Полковник Хендерсон в Скотланд-Ярде" так описывал посещение штаб-квартиры Столичной полиции:
"Посетителей просят изложить дело письменно, или, если оно связано с исполнительным департаментом, передают вежливому и предупредительному старшему инспектору Харрису. В дверях никакой задержки. Посетитель освобожден от его визитной карточки и сразу препровождается в узкую и высокую комнату, мало чем отличающуюся от потайной темницы. Здесь он остается, пока не решится его судьба, и от него требуют написать заявление, или передают в тот департамент, под который подпадает его дело.
Эти предосторожности, как хорошо знают полицейские и журналисты, абсолютно необходимы. Главу огромной машины нельзя прерывать когда вздумается, и обеспечение свободного времени для выполнения его работы должно быть гарантировано, если не с Божьей помощью, то при помощи темницеподобных вестибюлей и толковых подчиненных, более ревностно оберегающих время начальника, чем он сам.
После двух минут в этой потайной темнице нас проводят в приемную главного комиссара, который сидит один в обширной комнате, обогреваемой гигантским камином. Перед ним стол соразмерной величины, покрытый массой бумаг, лицензий, докладов и т. д. В дальнем углу комнаты находится ширма, наводящая на мысль, что позади нее укрылся сержант Тизл из детективной службы; а на противоположной стороне комнаты огромный книжный шкаф, выглядящий словно пустышка, устроенная только для того, чтобы скрыть нескольких полицейских.
Однако никакого обмана в этих показушно выглядящих принадлежностях нет. "Бутафорский" книжный шкаф когда-то содержал коллекцию сводов законов, а подозрительно выглядящая ширма не скрывает никакого Юге с аркебузой и зажженным фитилем. Полковник Хендерсон, как и большинство людей, знакомых с преступным классом, слишком глубоко презирает его, чтобы подозревать явление убийцы со подделанными рекомендательными письмами."
Далее Йейтс продолжал:
"Под попечением мистера Харриса мы посещаем все необычные закоулки, которые делают разнородное скопление зданий, известных как Скотланд-Ярд, одним из самых интересных мест в Лондоне.:
Мы видим много любопытных вещей в Скотланд-Ярде. Вот типография, в которой восемь человек заняты печатанием списков "информации" для полиции и ростовщиков; телеграфная контора, с обученным штатом полицейских, сообщающаяся с м-ром Кроссом в его офисе и с каждым полицейским участком в округе; замечательное собрание утерянных вещей, найденных и отданных кэбменами; несколько альбомов, заполненных, с целью идентификации, фотографиями найденных тел; и еще более любопытное хранилище имущества людей, у которых теперь "неприятности", от алмазных булавок до щеток для волос.
Но прежде всего это разновидность Синей Палаты, заполненной ужасными инструментами преступления; но этот отвратительный склад был найден серьезными и вдумчивыми газетами настолько интересным, что список запачканных кровью бритв и лохмотьев убийц вполне может быть в данном случае опущен."
Джон Макэннис, издавший в 1889 году книгу "Клан-на-Гейл и убийство д-ра Кронина", также посвятил несколько абзацев своим впечатлениям от посещения Скотланд-Ярд зимой 1888–1889 гг.:
"Небольшой грязный проход под аркой с левой стороны, когда вы идете от Трафальгар-сквер к аббатству по улице, которая управляет Англией, и есть вход в Скотланд-Ярд. К тумбам всегда прислоняются два-три одинаково одетых мужчины, назначение которых — с подозрением наблюдать за проходящей публикой.
Если нарядные конногвардейцы несколько дальше по Уайтхолл напоминают вам веселых козырных валетов, эти джентльмены будут напоминать скромные необходимых семерку и восьмерку в правительственной игре. Они — английские детективы, о которых каждый так наслышан в последние годы. Экземпляры с виду непримечательны. Они выглядят хорошо откормленными и спокойными, но едва ли таких ожидали бы увидеть поклонники Уилки Коллинза или Габорио.
"Панч", 1891
Подобно всему, что находится по соседству с Вестминстером, Скотланд-Ярд имеет свои традиции, уходящие ко дням Плантагенетов; но из королевской резиденции и тюрьмы он превратился теперь в местное жилье и название секретной службы английской короны. Здесь имеется для осмотра уголовный музей с сувенирами от воров и убийц высокого и низкого ранга, обычная полицейская часть, и, наконец, помещения "Департамента уголовных расследований".
Группа унылых старых зданий окружает внутренний двор, все они построены на различных уровнях и в различные времена, с современными проходами, прорезанными насквозь. Так что любитель достопримечательностей постоянно поднимается или спускается на две-три ступеньки или теряется в тупиковых проходах, которые никуда не ведут, или приходит неожиданно обратно туда, откуда он начинал.
В каменной лестнице, ведущей в верхние помещения, потоком проходивших в течении четырех столетий ботинок был вытоптан в центре желоб, так что она стерта почти до наклонной плоскости вместо бегущего стаккато ступенек. На всем, во всем и везде — грязь и мрак. Небольшие окна закопчены; туман лежит во внутреннем дворе, и даже рассеянный дневной свет, по которому лондонец отличает ночь ото дня, более причудлив и недостаточен здесь, чем где либо еще."
К концу 1880-х Центральное управление совершенно перестало соответствовать требованиям времени — там просто не хватало места, одних конторских служащих было около 200 чел. "Неисчислимые книги скопились на лестницах так, что их почти невозможно сдвинуть, груды одежды, седел и упряжи, одеял и всякого рода вещей свалены в небольших каморках в состоянии, которое бы вне Скотланд-Ярда посчитали безнадежным беспорядком", — писала "Таймс" в 1890 г. Джеймс Монро, занимавший в это время пост комиссара, назвал Скотланд-Ярд "неопрятным скопищем отдельных домов" и оценил ситуацию с размещением полицейского управления как "просто возмутительную".
Полиции требовалось современное здание, которое вмещало бы все отделы Центрального управления, для чего в 1885 году был приобретен участок на набережной Темзы. Одиннадцатью годами ранее полковник Мейплсон приобрел его для строительства оперного театра, и в 1875 герцог Эдинбургский даже заложил первый камень, но дальше фундамента дело не пошло.
Постройка нового здания для центрального управления полиции началась только в 1888 году при комиссаре сэре Чарльзе Уоррене и министре внутренних дел Мэттьюзе. При возведении здания по распоряжению министра было использовано 2500 т серого дартмутского гранита, вырубленного и обтесанного заключенными Принстаунской каторжной тюрьмы — это позволило значительно снизить расходы. Младший брат миссис Бэрримор, каторжник Селден, скрывавшийся на болоте близ Баскервилл-холла, бежал из тюрьмы как раз в то время, когда началась добыча камня для нового здания полиции.
Но хватило этого гранита только до третьего этажа. Всего же этажей было 8 по внешней стороне и 9 по внутренней, и верхние этажи надстраивали красным кирпичом с промежутками из белого камня. Углы здания были фланкированы башенками, а высокая крыша крыта черепицей из зеленого сланца.
Теперь в 300 комнатах Нового Скотланд-Ярда полиция смогла разместить все службы центрального управления: департамент уголовных расследований, отделы, занимающиеся наемными экипажами, утерянной собственностью и надзором за осужденными, собственную телеграфную станцию и типографию, которая ежедневно печатала 4 выпуска сборника приказов и другие документы.
Новый Скотланд-Ярд был первым общественным зданием в Лондоне, которое имело полностью электрическое освещение, для чего в особой пристройке были установлены собственные электрогенераторы с четырьмя турбинами Парсонса. Все отделы и комнаты Управления были теперь связаны друг с другом внутренним телефоном и переговорными трубами, хотя связь с внешним миром оставалась телеграфной.
Журналист Дж. Ричардсон в статье в "Маррейс Мэгазин", опубликованной в связи с окончанием строительства в октябре 1890 года, утверждал, что сперва была и внешняя телефонная связь, но вал бессодержательных звонков от публики заставил комиссара полиции отказаться от нее и использовать телефон для внешней связи только когда она будет необходима самим полицейским.
Переезд Центрального управления состоялся 10 декабря 1890 года, а спустя 12 дней в новые помещения перебрались детективы. Именно сюда, в здание Нового Скотланд-Ярда на набережную Темзы, всю вторую половину своей карьеры захаживал Шерлок Холмс.
Журналист, скрывшийся за инициалами M.G., описывал в "Иллюстрированном английском журнале" в 1897 году посещение Нового Скотланд-Ярда:
"Каждый лондонец знает в лицо огромное здание на набережной около Вестминстера, с его ярко-красными кирпичными стенами, которые возвышаются над гранитной облицовкой и скруглены четырьмя огромными бастионами на углах. Это штаб Столичной полиции.
Полицейские кабинеты находятся на верхних этажах, и туда я пошел с гидом сквозь лабиринт длинных бетонных коридоров, вверх в уравновешенном лифте, и через бесчисленные двери. Сержант, который вел меня, сказал мне, что поначалу члены полиции часто терялись в необъятности их нового обиталища. Трудно вообразить полицейского, играющего во что-то столь легкомысленное, как прятки, даже если эта игра была ненамеренной.
Телеграфный департамент, конечно, общается со всеми главными офисами в столичном округе, и инструменты по алфавитной системе, поскольку было бы явно невозможно для каждого молодого полицейского пройти обучение азбуке Морзе. Наиболее недавним изобретением является автоматический строчный печатающий аппарат, который работает посредством нажатия букв на циферблате, после чего сообщение распечатывается одновременно на двадцати двух различных самописцах в главных офисах. Не просто переданное, но и напечатанное. Эти главные офисы пересылают его подчиненным офисам в их районах, и таким образом описание "разыскиваемого" человека может быть распространено по всему Лондону за четверть часа.
В меньшей комнате телефоны соединяют с частными домами начальников, со штабом пожарной команды и различными важными общественными зданиями, включая, странно сказать, Британский музей. Кто-то может вообразить, что служащие там слишком уравновешены, чтобы требовать полицейского надзора, но никогда нельзя знать наверняка.
Типографский департамент рассылает удивительный объем работы. Четыре раза в день ведомость или широкоформатное объявление выпускаются для всех полицейских управлений. В девять часов утра это опись потерянной собственности; в полдень — без вести пропавших людей, и меня поразило увидеть ее тянущейся на несколько страниц.
Что случается со всеми этими людьми? Существуют ли бесчисленные нераскрытые самоубийства и убийства в этой хорошо управляемой столице?
Третий выпуск в 6:30 включает оба пункта, и еще один в 10:30 делает то же самое. Кроме того, каждую пятницу выпускается то, что называют "реестром привычных преступников", содержащий сведения о людях, которых должны выпустить по свидетельствам об условно-досрочном освобождении.
Ведомость пропавших вещей также посылается каждому ростовщику в столичном округе, и таких одновременно требуется целых четыре тысячи. Таким образом будет замечено, что работа в этом департаменте вполне изобильна и различна. Существуют и другие листовки, вроде уведомлений по полиции, которые также находятся в сфере его действия.
После странствия обратно по большой части уже пройденной территории, мы пришли в бюро находок в полуподвале. При первом взгляде на это знаменитое место я, признаюсь, был разочарован. Каждый слышал и читал о бесчисленных предметах, хранящихся здесь, но комната, в которую мы вошли, казалась неспособной вместить что-либо в большом количестве.
Это комната, которую видят люди, когда они приезжают, чтобы спросить о потерянной собственности, и у конторки в конце было несколько человек, задававших вопросы. Суперинтендант распахнул двери большого шкафа у стены и показал мне двойной ряд из приблизительно двадцати полок, битком набитых аккуратно помеченными зонтиками. "Все они поступили за последние две или три недели", — сказал он.
Ручки многих были весьма красивые, слоновой кости и серебряные, и в целом представляли собой красивое зрелище. Подобный шкаф, совсем рядом, но не столь большой, была отведен под трости.
"Все эти вещи доставлены кучерами и кондукторами, — объяснил он. — Не обязательно сюда, но в любой полицейский участок, откуда их отправляют к нам каждое утро. К нам приходит не так уж много этих людей — возможно, полдюжины в день; но все вещи в этом бюро найдены в исключительно в кэбах и омнибусах, а не собраны на улице." Затем он продолжил объяснять систему, по которой работает офис.
Каждый предмет заносится в огромный гроссбух, с описанием, датой, и т. д., прикрепляемыми к нему, и именем человека, который его принес. Если он все еще невостребован по прошествии трех месяцев, нашедшему посылают уведомление, что он имеет право на этот предмет и может получить его в качестве возмещения за хлопоты, связанные с его доставкой.
Если он не явился в течении трех месяцев с той даты, предмет продается. Если, однако, предмет был затребован в течение первых трех месяцев, тогда фиксированный сбор в два шиллинга и шесть пенсов за фунт, или три шиллинга за фунт, если предмет был драгоценностью или деньгами, взимается с владельца, и кучер или кондуктор получают уведомление, извещающее его, что он может приехать получить причитающиеся ему деньги.
В другой гроссбух занесены имена людей, обращающихся за потерянными предметами письменно, и удивительно видеть, как мало предметов, затребованных таким образом, идентифицированы, в то время как сотни найденных предметов ожидают владельцев.
В железном сейфе помещены все ювелирные изделия и кошельки, каждый запечатан в пакете, а в другом сейфе все подобные вещи ценностью менее одного фунта. Уж в чем-чем, а в систематичности Скотланд-Ярду не откажешь.
Из первого сейфа мне для осмотра достали красивое бриллиантовое полукольцо, и другое с ясно очерченным помещенным в центр алмазом значительного размера. Я был удивлен малости комнаты, но вскоре я узнал, что это было только начало.
Мы прошли во вторую комнату со второй конторкой, куда приезжают кучера и кондукторы, когда они являются объявить о своей находке или получить денежное вознаграждение. Мой гид сказал, что иногда это место было заполнено людьми, но в то время оно было пусто. Отождествление удостоверяется подписью претендента, которая сравнивается с его подписью на полицейской квитанции, данной ему при сдаче предмета, и эту квитанцию он должен принести с собой.
Вдоль стен этой комнаты стояли ряды шкафов с разными вещами: зонтики, как и раньше, были в огромном большинстве; но шкаф с зонтами здесь выглядел весьма отлично от его товарища в предыдущей комнате. Зонтики были почти все потертыми и ничего не стоящими.
"Только те, которые не потребовались, оказываются здесь, — сказал суперинтендант. — Люди, которые нашли их, могут получить их, явившись сюда, но во многих случаях они считают, что это не стоит беспокойства, поскольку зонты остаются здесь в течение трех месяцев, а затем перемещаются в связки для продажи.
Я слышал и читал много бодрых отчетов об этих изумительных скотланд-ярдовских распродажах, где множество великолепных зонтов могли быть куплены за шиллинг или около того, но я обнаружил, что, как и множество других историй в этом грешном мире, все это вздор. Единственные зонты, от которых избавляются через распродажу — те, которые хэнсомские кэбби и омнибусные кондукторы не захотели взять в подарок.
В других комнатах в задней части было еще больше шкафов с полками, набитыми столь же разнообразным ассортиментом товаров, как лавка ростовщика. Бутылки со спиртными напитками, старые ботинки, банки варенья, книги (некоторые — из тех томов в четвертую долю листа), сумки всех видов, муфты и меха рядами выстроились на полках. Действительно, бог юмора, должно быть, присутствовал при рождении человеческой расы — мы забавная компания.
Возможно, самой странной коллекцией из всех был буфет, полный шляп; можно вообразить человека, оставляющего в кэбе шапокляк, но как, скажите на милость, женщина могла забыть небольшой черный капот с завязками или обычное каждодневное создание с черной лентой и перьями? Они такие люди, которые оставили бы их головы позади них, если бы они не были привязаны.
Огромная керамическая фигура мальчика, держащего раковину, тот род вещей, который видят обычно в пригородном саду, была оставлена в кэбе; но это, возможно, было сделано нарочно, как легкий способ избавиться от неприятного подарка. Как должен был испугаться кэбмен, когда он заглянул через свой лючок и увидел ее; он, должно быть, на мгновение вообразил, что существовала настоящая "Тайна хэнсомского кэба".
От приводящих в замешательство подробностей бюро находок мы прошли в управление общественных карет, где кучера и кондукторы получают свои лицензии.
Здесь были пачки лицензий, напечатанных черными, красными и синими чернилами, для извозчиков и омнибусных кучеров и кондукторов, а также комоды, полные эмалированных блях для выдачи. Если кучер теряет свою бляху, он может получить другую после уплаты одного шиллинга.
Лицензии должны возобновляться каждый год, но все старые сохраняются, и досье на каждого человека, с подтверждениями правонарушений, подшиты для ссылки. В окне, похожем на окно билетной кассы, очень молодой парень, который выглядел так, будто он едва достиг необходимого двадцати одного года, старательно заполнял необходимый бланк заявки. Я спросил, нельзя ли мне увидеть экзамен по Лондону, которому должен подвергнуться каждый извозчик, но мне было сказано, что экзамен только viva voce.
Приблизительно дюжина мужчин приходят каждый день и кратко проверяются на знание основных маршрутов к и от железнодорожных станций, известных площадей, больниц, театров и т. д., и вскоре рассматриваются. Экзаменатор знает, из какой части Лондона прибыл кандидат и, само собой разумеется, не проверяет его на этом местоположении.
В соседней комнате была полная библиотека реестров — реестров, в которых запротоколирована карьера каждого человека, который стремится править общественным транспортным средством. В этом департаменте также заносятся имена владельцев общественных транспортных средств и число транспортных средств, которыми они владеют, и их описание.
Записи восходят корнями к 1838 году. Действительно, можно сказать, что Скотланд-Ярд знает об этих людях столь же много, как и они сами о себе."Если Скотланд-Ярд был мозговым центром Столичной полиции, основную работу по поддержанию порядка и по предотвращению преступлений в Лондоне осуществляла полиция в дивизионах.
Каждый участок в дивизионе имел свой полицейский дом. Доктор Дж. Э. Ярроу, бывший дивизионным полицейским хирургом, в 1891 году в статье "Современный полицейский участок" подробно описал здание Кингс-Кросской полицейской части Джей-дивизиона, располагавшееся на Кингс-Кросс-роуд в полумиле от вокзала Кингс-Кросс. Оно было построено в 1880-х годах и имело большинство характерных черт обычных полицейский домов викторианской эпохи, поэтому я проведу вас по нему, дополняя описание доктора Ярроу комментариями по внутреннему распорядку полицейских участков и деталями, которыми отличались другие полицейские дома более старой постройки.
Кирпичное здание части, которое занимали штаб-квартира Джей-дивизиона и казармы полицейских, имело по фасаду около 15 метров, и, по уверению д-ра Ярроу, было "красивым и солидным". Перед домом был разбит палисадник, через который шел проход к главному входу с традиционными для полиции синими фонарями. Здание имело обширный цокольный этаж и еще четыре этажа над ним.
К основному заданию сзади были пристроены еще два флигеля, образовывавшие внутренний двор. Непосредственно рядом со входом находилась хорошо освещенная и просторная комната регистрации арестованных (charge room), где внимание посетителя сразу же привлекала выгородка для арестованных, огороженная отполированными стальными перилами.
Сюда по очереди помещали всех приведенных в участок, пока дежурный инспектор, стоя за бюро или сидя за столом в противоположном конце комнаты, заносил в журнал обвинения, выдвинутые против них. Характерной особенностью выгородки была линейка на стене с футовыми отметками, позволявшая инспектору на глаз определить рост арестованного.
В комнате регистрации первый раз происходил обыск правонарушителя (арестовавший его констебль не имел права обыскать задержанного до привода в участок), здесь производился допрос сперва свидетеля (как правило, констебля, производившего арест), а затем и арестованного (которого обычно именно тут извещали о том, что его слова могут быть обращены против него самого), и озвучивалось предъявленное ему обвинение.
Многие участки имели приемную, где дожидались своей очереди на регистрацию правонарушители под надзором доставивших их констеблей, а также сидели посетители, нуждавшиеся в аудиенции у инспектора. В этом случае оба помещения разделялись перегородкой, верхняя часть которой была стеклянной и позволяла инспектору видеть происходящее в приемной.
Приемную старались оклеить объявлениями о розыске — вдруг кто-нибудь из посетителей да признает в разыскиваемом своего знакомого. До отказа от практики вознаграждений в 1884 году на объявлениях указывалась цена за информацию: 100 фунтов стерлингов за убийцу, 50 фунтов за совершившего меньшее преступление и т. д.
Из комнаты регистрации можно было пройти в инспекторскую, которая служила канцелярией полицейской части. Здесь хранились официальные книги и журналы, формы и т. п. А хранить надо было много чего. Каждый участок имел большой альбом с фотографиями всех невостребованных трупов, найденных в столице, плюс фотографии и подробные сведения обо всех досрочно освобожденных и поступивших под гласный надзор полиции в этом дивизионе.
С 1828 г. стал издаваться еженедельный бюллетень "Police Gazette", выпуск которого в 1883 году, при первом директоре Департамента уголовных расследований сэре Говарде Винсенте, был передан под ответственность Скотланд-Ярда. Это издание содержало гравюры украденных ценностей, фотографии преступников и классифицированные описания их примет.
Хотя это был исключительно внутриведомственный бюллетень, Шерлоку Холмсу следовало бы приложить все усилия, чтобы получать его для пополнения вырезками своих справочных альбомов. Возможно, ему это удавалось.
В рассказе "Шесть Наполеонов" Уотсон отмечает: "Мистер Лестрейд из Скотланд-Ярда нередко навещал нас по вечерам, и Шерлок Холмс положительно относился к его визитам, поскольку они позволяли ему быть в курсе всего, что происходило в штаб-квартире полиции".
Ежедневно по всем участкам Столичного округа и по всем лондонским ломбардам рассылался т. н. "Список ростовщиков", в котором публиковались описания украденной собственности. Также ежедневно в Скотланд-Ярде для всех дивизионов печатались и рассылались распоряжения, касавшиеся как срочных вопросов, так и общих, относившихся ко всему полицейскому округу или к определенным дивизионам.
С 1890 года, с переездом в Новый Скотланд-Ярд, стала выпускаться и рассылаться по участкам брошюра "Полицейская информация". В течение суток печаталось четыре выпуска этой брошюры: в 9:30 утра, в 13:30, в 18.30 и в 22:30 вечера. Информация в брошюре имела секретный характер, обычно это были подробные сведения о людях, преступления которых еще не были известны публике, но о которых полиция тайно наводила справки, и списки разыскиваемых.
В свою очередь дежуривший ночью инспектор каждого из участков отсылал по окончании дежурства суперинтенданту три главных рапорта, которые сводились там в три дивизионных рапорта, отправлявшихся в Центральное управление в Скотланд-Ярде, а именно:
(1) рапорт о состоянии дивизиона на утро;
(2) утренний рапорт о происшествиях, и
(3) утренний рапорт о преступлениях.
Первый из этих документов сообщал конкретную информацию о положении дел в дивизионе, о том, кто в настоящее время болен, травмирован, находится на дежурстве, в отпуске по болезни или в обычном отпуске, кто откомандирован или временно отстранен, число людей в дивизионе, нормы оплаты, число лошадей, пригодных для работы, результаты специальных дознаний и т. д.
Утренний рапорт о происшествиях вначале перечислял фамилии всех полицейских, замеченных в плохом поведении, и наказания, которым они были подвергнуты; на обороте сообщалось обо всех происшествиях, случайных пожарах и т. д., произошедших в дивизионе в течение минувших двадцати четырех часов. Утренний рапорт о преступлениях был посвящен тяжким и мелким уголовным преступлениям, совершенным в дивизионе в течении того же времени.
В инспекторской стоял алфавитный телеграфный аппарат Уитстона. Я уже упоминал о телеграфном департаменте, рассказывая о Скотланд-Ярде. До появления телеграфа сообщения из дивизиона в дивизион разносили полицейские при помощи т. н. маршрутных карт или бюллетеней о подробностях преступлений. На обороте у них помечался час, когда их принимали в дивизионах, через которые их проносили. В течении двух часов удавалось извещать все столичные участки за исключением внешних и пригородных.
В 1849 году Центральное управление было соединено телеграфными линиями со зданиями частей в дивизионах. Постепенно связь протянули к большинству остальных участков, Центральное управление было связано прямыми проводами также с Министерством внутренних дел, с квартирами комиссара и его помощников. С конца 1870-х каждый полицейский чиновник рангом выше констебля обязан был управляться с алфавитным телеграфным аппаратом.
После бунтов 1886 года министр внутренних дел принял план, согласно которому полицейская телеграфная система должна быть соединена с телеграфной сетью Министерства почт, а любой полицейский при исполнении служебных обязанностей мог потребовать в ближайшей телеграфной конторе безотлагательной отправки срочной депеши через Главпочтамт в Скотланд-Ярд.
Кроме инспекторской и регистрационной комнат в здании части на Кингс-Кросс-роуд на первом этаже также располагались кабинет суперинтенданта и дивизионный отдел уголовного розыска. Однако детективы не всегда базировались там же, где и штаб-квартира дивизиона. Например, в Уайтчепле (Эйч-дивизион) дивизионный отдел уголовного розыска находился в другом участке того же дивизиона. Помещение детективов имело большую коллекцию фотографий и описаний преступников, которые были прежде или находились в настоящее время в розыске.
Как показывают ежегодные доклады комиссаров Столичной полиции, мемуары и многочисленные материалы в периодике, характерной особенностью лондонских полицейских участков были бильярдная и библиотека, которыми могли пользоваться сменившиеся с дежурства констебли.
На Кингс-Кросс оба помещения находились все там же на первом этаже. Камеры на Кингс-кросс, числом одиннадцать, были расположены в южном конце здания, к ним из комнаты регистрации вел хорошо освещенный коридор с зарешеченными окнами, которые давали достаточно воздуха для вентиляции.
Все камеры, кроме одной, были одинакового размера: 2,7 на 1,8 м при высоте 2,7 м. Исключением была камера, которую использовали при слишком большом количестве претендентов на место в кутузке — она была 4,3 на 4 м и на 60 сантиметров выше, и вмещала несколько человек.
Камеры имели беленые известью кирпичные стены и сводчатые потолки, цементный пол, двери с внутренней стороны были обшиты железными листами и имели закрывающийся проем для надзора и подачи пищи и воды. Окон в камерах не было, освещение осуществлялось из коридора через забранное толстым прокатным листовым стеклом окошко над дверью, в котором ночью зажигали газовую горелку с рефлектором.
У стены, противоположной двери, была установлена крепкая скамья шириной около 60 см, с холщовой подушкой, набитой соломой, и одеялом. Зимой в камерах подачей горячего воздуха в небольшие полости, устроенные под скамьей, поддерживалась температура 15,5 °C, для контроля за ней в коридоре устанавливались термометры. В каждой камере находился ватерклозет, смывное устройство которого располагалось снаружи в коридоре, а также электрический звонок, который при использовании не только подавал звуковой сигнал, но и показывал номер камеры на индикаторе в инспекторской.
Корреспондент "Виндзорского журнала" У. Дж. Уинтл, побывавший в 1897 году в одном из полицейских участков южного Лондона, описывал тамошнюю камеру как:
"…Высокую комнату приблизительно двенадцать футов на шесть футов, со стенами, облицованными белыми плитками, и цементным полом, хорошо нагретую трубами с горячей водой и освещенную большим зарешеченным окном днем, а ночью внутренним окном, снаружи которого горел газовый рожок.:
Мебель состояла исключительно из массивной дубовой скамьи, поставленной по одной стороне и надраенной до безупречной чистоты, какой, конечно, была и вся камера. В двери имелся скользящий ставень, и была установлена электрическая кнопка, служившая для вызова надзирателя в случае надобности."
Две камеры были отведены для доставленных в участок пьяных или находившихся в недееспособном состоянии. Поскольку при падении со скамьи такие лица могли получить травмы, в этих камерах вместо голого цементного был сделан деревянный приподнятый пол, имевший уклон в сторону двери.
В случае поступления в полицию бесчувственного человека вызывался для его осмотра дивизионный хирург, который выяснял причину такого состояния. Если оно проистекало от опьянения, то человека помещали в камеру, где он, периодически навещаемый приставленным констеблем, находился до момента, пока снова сможет управлять собой, после чего отпускался, давая обязательство явиться перед магистратом.
Постоянных обитателей в этих камерах не было, здесь не задерживались больше чем на ночь. Обычно никого, кто мог раздобыть залог и не обвинялся в совершении серьезных преступлений, в участке не оставляли. Тех же, кого отпустить было нельзя, утром отвозили в полицейские суды, при которых имелись свои камеры. Здесь арестованные дожидались решения магистратов и либо отпускались вовсе после наложения штрафа, либо в 4–5 часов вечера доставлялись из суда в дом предварительного заключения и исправительные дома (если приговор выносился в порядке упрощенного производства).
Та часть участка, которая использовалась как казарма для констеблей, называлась участковым домом (section house), хотя существовали и отдельные участковые дома, предназначенные только для проживания полицейских.
Ежегодные доклады комиссара Столичной полиции показывали, что четыре пятых холостых констеблей проживали в участках или участковых домах, которых по Лондону насчитывалось порядка 160. Они были различных размеров и могли разместить от пяти-шести до шестидесяти человек.
В казарме Кингс-Кросской части проживало 80 констеблей. Обеспечение и снабжение этих домов производилось за счет казначейства полиции, но из жалования каждого из живущих вычиталось по 1 шиллингу в неделю. В стоимость проживания включалась кровать, сундук, пользование библиотекой, комнатами отдыха и необходимыми подсобными помещениями, а также — во всех новых участках — банными отделениями с горячей и холодной водой.
В Кингс-Кросской полицейской части просторная кухня, общая столовая, банное отделение, комнаты для переодевания и обуви, комнаты-сушильни для одежды, чуланы для хранения неиспользуемой одежды и т. д. и т. п. располагались в цокольном этаже, на втором этаже находились квартиры двух женатых инспекторов (а во многих участках также какого-нибудь женатого констебля, бравшего на себя обязанности смотрителя), читальный зал и несколько спальных помещений, под казармы были отведены и два следующих этажа.
Питание за общим столом происходило раз в день, обязанности распорядителя общей трапезы — как правило это был обед, — брали на себя старшие офицеры, менявшие друг друга через месяц. Подписка на покупку продуктов стоила каждому констеблю в неделю около 6 шиллингов, продукты закупались гуртом, оттого были значительно дешевле. Поставщика провизии и повара констебли выбирали сами. Пищей в остальное время суток они обеспечивали себя уже сами, покупая все необходимое в буфете тут же в участке, причем никакого алкоголя в пределах казармы или участка не дозволялось.
В участковых домах еженедельно констеблям и сержантам, которые нуждались в этом, давались основы начального образования. Для этого нанимались учителя, оплачивавшиеся из Имперского фонда. Уроки давались до тех пор, пока полицейский не получал от учителя свидетельства, что он в состоянии читать, писать и знать первые два арифметических действия.
Позади Кингс-Кросской части находился обширный двор, где осматривались все кэбы, омнибусы и др. наемные экипажи для использования севернее Темзы перед выдачей лицензии. Здесь располагались также конюшня на несколько лошадей, предназначенных для полицейского фургона и кареты скорой помощи, использовавшейся для отправки в больницу членов Столичной полиции в случае обнаружения у них инфекционных болезней как в зданиях участков, так и в их собственных домах.
Во дворе также хранились носилки для переноса нуждающихся в больницы, участки и т. д., правда, к концу 1880-х носилки уже практически не использовались, вместо них полиция предпочитала ручные санитарные тележки которых в Кингс-Кросской части было две. В большинстве участков проверки экипажей перед лицензированием не производилось и дворы использовались для смотров личного состава, тренировок и опознаний.
В Гайд-парке и в участках на окраинах Столичного полицейского округа во дворах находились также конюшни конной полиции.
С типичным полицейским участком викторианской эпохи я вас познакомил, теперь самое время познакомиться с тем, что представляла собой в те времена ежедневная служба лондонских полицейских.
Представьте себе, что в половине шестого утра мы оказались в помещении, где первая смена констеблей готовится к выходу на дневное дежурство. Все уже облачились в мундиры и шлемы, и теперь читают развешенные по стенам объявления о розысках преступников с описаниями и "Полицейскую информацию", словом, освежают в памяти сведения, которые могут помочь им узнать в толпе преступника. Для нас вполне естественным будет обратить внимание на то, во что они одеты, и какое снаряжение берут с собой в обход.
Первая форма полицейских, выдававшаяся констеблям и сержантам на год, имитировала партикулярное платье джентльменов, чтобы продемонстрировать публике гражданский характер новой полиции.
Полицейские носили синий (светлее, чем современный темно-синий) однобортный мундирный фрак с 8 позолоченными пуговицами и синие (летом белые, покупавшиеся самими офицерами) штаны. Для защиты горла от удушения шнуром или веревкой, обычного оружия грабителей-гарротеров, под высоким воротником носили кожаный ошейник высотой 4 дюйма (10,2 см), застегивавшийся сзади на медный замок. Он был чрезвычайно неудобен, и в 1859 году его высоту уменьшили до 2 дюймов, а в 1880 году, за год до знакомства Холмса и Уотсона, совсем отказались от ошейника.
В 1864 году полиция получила вместо фрака новый однобортный мундир с восьмью пуговицами и простым стоячим воротником, который просуществовал в почти неизменном виде всю викторианскую эпоху.
В 1897 году был введен облегченный летний (его носили только на дневных дежурствах с мая по сентябрь) синий саржевый однобортный мундир с пятью пуговицами и с двумя нагрудными карманами.
В комплект, выдававшийся на два года, входила непромокаемая зимняя шинель и клеенчатая накидка-пелерина, которую в сухую погоду носили скатанной на поясе. До 1859 года разрешалось заступать на дежурство даже со своим зонтиком. Выходивший в отставку уплачивал 5 шиллингов, чтобы подогнать эту форму новичку, который заступит на его место.
Каждый констебль и сержант обязаны были носить на воротнике букву дивизиона и личный номер. В полиции Сити буквы были желтыми, а в Столичной — белыми.
В 1870 году младшим чинам Столичной полиции, констеблям и сержантам, было дозволено носить усы и бороду такой длины, чтобы они не закрывали личный номер на воротнике мундира.
Чтобы избежать обвинений в шпионаже и провокаторстве, полицейским предписывалось не снимать мундир также и вне службы, даже дома. А для отличия полисмена на дежурстве от тех, кто в данное время не исполнял служебных обязанностей, первые носили на запястье специальную нарукавную повязку с вертикальными бело-синими полосами: констебли на левой руке, а сержанты — на правой (у сержантов на повязке были две узкие синие полосы и три широкие белые; с 1886 года и констебли и сержанты носили одинаковые повязки с полосами равной ширины).
Полицейские Сити имели точно такую же повязку, но полосы на ней были белыми и красными. При стирке белые полосы приобретали розоватый или голубоватый оттенок, и даже обильное использование мела перед парадами не могло скрыть их подлинный цвет.
В 1864 году, вместе с заменой фрака на мундир, для сержантов были введены двухзначные (от 1 до 16) личные номера на воротнике, что позволяло отличить их от констеблей, чьи номера были трехзначными. В связи с этим ношение сержантами повязки на правом запястье было отменено: с этих пор она носилась всеми только на левой руке. Однако еще долго память об этой отличительной черте сохранялась в традиции констеблей теребить правый рукав, когда надо было предупредить товарища о приближении проверяющего сержанта.
С 1895 года на левом рукаве мундира выше обшлага стали пришивать петли, сквозь которые продевалась повязка и которые не давали ей сползать. В таком виде она просуществовала до 1968 года, хотя обязательное ношение мундира вне службы было отменено еще в 1869 году.
В 1864 году для сержантов были введены также нарукавные V-образные шевроны (одинарный, двойной и тройной), указывающие на их класс, в 1875 году, с появлением участковых сержантов, их стали обозначать четверным сержантским шевроном.
На год констеблям полагалась две пары форменных ботинок (или ботинки и туфли). Ботинки эти были предметом постоянных нареканий со стороны констеблей из-за их дурного качества, а неуклюжесть привела к распространению веры в то, что у полицейских огромные ступни, и к прозвищу их "плоскостопыми".
В 1897 году вместо выдачи ботинок констеблям стали доплачивать к жалованию специальные "обувные" деньги. Обязательным атрибутом находившегося на дежурстве полицейского был шлем, который он не имел права снимать ни при каких обстоятельствах.
Первоначально полицейские носили кожаные цилиндры, замененные впоследствии черным цилиндром со стальным каркасом, не только защищавшим голову, но позволявшем использовать его во время дежурства для многочисленных надобностей: на него можно было встать, чтобы осмотреть местность поверх голов прохожих, или заглянуть через забор, или тайком от сержанта присесть, чтобы передохнуть.
В 1863 году цилиндр сменил шлем с прямыми полями и "петушиным гребнем", напоминавший каску римского легионера. Аналогичный шлем появился и у полиции Сити.
С 1870 года, следуя возникшей после разгрома французской армии пруссаками общеевропейской моде на прусскую униформу, старый шлем в Столичной полиции стал заменяться новым шлемом по образцу германских армейских касок "пикельхауб", но без пики, а с навершием в виде черненой металлической розетки — сперва во внутренних, а затем и во внешних дивизионах.
Сам шлем был более округлый и имел более милитаристский вид, снаружи пробковый каркас шлема был покрыт чехлом-шестиклинкой из фетра или плотного сукна-мельтона в цвет мундира, а изнутри — зеленым вощеным материалом вроде искусственной кожи. производился из пробки и обтягивался. Полиция Сити продолжала носить старый "гребенчатый" шлем.
Около 1875 г. прежняя кокарда в виде венка, обвивающего подвязку со словами "Столичная полиция" и номером офицера, была заменена новой, в форме брауншвейгской восьмиконечной звезды с короной наверху. Шедшая по кругу подвязка с надписью "Столичная полиция" осталась, в центре звезды обозначался номер владельца шлема и буква полицейского дивизиона, к которому тот принадлежал.
Инспекторы носили на парадных шлемах такую же звезду, но без номера, а только с буквой дивизиона. Во время обычного дежурства им полагалось вместо шлема форменная кепи с высокой тульей. Полицейские Сити вместо брауншвейгской звезды носили на головных уборах черненый герб Лондонского Сити, на овальном щите в основании кокарды прикреплялись латунные цифры дивизионного номера, до 1910 года буквы дивизионов в Сити не использовались.
Каждый констебль и сержант имел масляный фонарь "бычий глаз" с линзой, при помощи которой можно было устанавливать ближний либо дальний свет, либо вовсе перекрывать его особой шторкой — о таких фонарях уже говорилось в главе об освещении.
В мае 1840 года для полиции был изготовлен образцовый фонарь, в соответствии с которым в дальнейшем было налажено массовое производство, заказы на которое размещались у разных фирм. Полицейские фонари не гасились все дежурство и разогревались так сильно, что в ненастные холодные дни констебли использовали их как грелки и даже умудрялись кипятить на них чай. Фонари обжигали пальцы и пачкали масляными пятнами униформу.
По утрам лица многих полицейских были покрыты сажей, которую трудно было смыть. Однако эти фонари оставались в ходу вплоть до 1920-х гг.
Металлические свистки в Столичной полиции появились в 1884 г., до этого полиция в Лондоне использовала трещотки. Они представляли собой деревянную ручку с вращающейся на ее оси дубовой рамкой. При раскручивании рамки одна или две металлические пластины, закрепленные одним концом на раме, задевали за собачку, издавая при этом громкий звук. Трещоткой можно было подать другим констеблям сигнал о помощи и даже напугать скопище социалистов, имитируя звук копыт скачущей на их разгон конной полиции.
В 1883 г. опытным путем было выяснено, что звук свистка слышен на расстоянии вдвое большем, чем звук трещотки, и это решило ее судьбу. Производство свистков было поручено компании "Дж. Хадсон и Ко", с 10 февраля 1885 свистки были введены на дневных дежурствах, а с июня 1887 г. они полностью вытеснили трещотку и у ночных патрулей. В полиции Сити тоже отказались от трещотки, но окончательно это произошло на два года позже, чем у коллег из Столичной полиции.
Обязательными на дежурстве были наручники. Полицейские в рассказах о Шерлоке Холмсе называли наручники "дарби" (darbies или derbies) — так делал инспектор Лейстред в письме к Холмсу в рассказе "Картонная коробка" и официальный полицейский агент Питер Джоунс из Скотланд-Ярда в "Союзе рыжих".
Название наручников "дарби" восходит, скорее всего, к популярному в 16 веке выражению "оковы отца Дарби (или Дерби)", означавшему жесткие обязательства должника перед кредитором или ростовщиком и происходившему, вероятно, от имени какого-нибудь известного в то время процентщика. Уже в следующем столетии "оковы Дарби" или просто "дарби" ("дерби") стали обозначать не только строгость и твердость кредитора по отношению к должникам, но и собственно настоящие оковы и кандалы.
Главным поставщиком наручников и ножных кандалов для Столичной полиции и полиции Сити была фирма Хьятта в Бирмингеме, с конца 18 века обеспечивавшая потребности в кандалах британских тюрем. Сотрудничество началось приблизительно в 1832 году.
Первоначально полицейские наручники имели восьмеркообразную форму (и были известны как "ирландская восьмерка"). Это были довольно дорогие никелированные кованные изделия, представлявшие собой два шарнирно скрепленных браслета. Каждый из браслетов имел подвижную дужку, позволявшую пропустить запястье арестованного и затем фиксировавшуюся при помощи защелки с тугой пружиной либо закрывавшуюся ключом, поворачиваемым в замке с цилиндрическим барабаном.
Для предохранения кожи задержанного от повреждений и ссадин, наручники имели скругленные кромки. Открывались эти наручники либо поворотом вставленного в цилиндрический барабан ключа, либо ввинчиванием в винтовую резьбу замка ключа с нарезанной резьбой, отжимавшего защелку. Они стали выходить из употребления в середине века, хотя отдельные образцы продолжали изготавливаться и позднее.
"Это приспособление не дает арестованному даже той мизерной свободы, которую позволяет его современный аналог, — писал в 1894 году в "Стрэнде" бывший инспектор Морис Моузер в статье, посвященной наручникам. — Оно использовалось в основном для непокорных арестованных, прибегавших к насилию, поскольку удерживало руки в фиксированном положении либо спереди, либо позади тела за спиной. Боль, которую оно причиняло, придавало ему характер наказания, а не просто профилактической меры против сопротивления или нападения. Этого наказания любые арестованные боялись повсеместно, ибо нет более невыносимой боли, чем от неподвижно скованных конечностей."
Ко временам Холмса большее распространение получили две другие разновидности наручников-"дарби" с браслетами, соединенными короткой цепью: наручники фиксированного размера (примером которых могла служить модель 104 фирмы Хьятта) и наручники, позволявшие производить в небольших пределах подгонку размера браслета (например, модель 115 той же фирмы). В первом случае наручники выпускались обычно трех типоразмеров: на средних и крупных мужчин, на женщин и худощавых мужчин, на субтильных женщин и детей.
Естественно, в полицейской практике первые были наиболее востребованы. Во втором случае с внешней стороны на хвосте подвижной дужки браслетов были нарезаны несколько засечек, которые позволяли фиксировать его в нескольких положениях.
Сами полицейские довольно критично относились к этой части своего дежурного инструментария. Как писал тот же инспектор Моузер:
"…английские наручники — это тяжелые, громоздкие, неуклюжие механизмы, которые в лучшие времена и при самых благоприятных обстоятельствах чрезвычайно трудны для применения. Они весят более фунта, их нужно отпирать ключом тем же способом, которым заводят средние восьмидневные часы, и Бог знает как закреплять на запястьях арестованного. Это продолжительное, трудное и весьма неприятное действие, а когда арестуемый сопротивляется и дерется, в известной степени почти невозможное. Фактически арестованного надо одолеть или подчинить своей воле, прежде чем его можно будет окончательно и бесповоротно взять под арест.
Даже надев наручники, мы даем умному и мускулистому головорезу одно из наиболее грозных орудий преступления из тех, что могли бы у него появиться, поскольку он может нанести, — а часто и наносит, — тяжелейшие удары тому, кто его арестовывает. Другим большим недостатком является то, что эти наручники подходят не для всех запястий, и часто офицер обнаруживает себя в затруднительном положении, имея пару наручников, которые слишком малы или слишком велики; если же имеет место последнее, и "браслеты" оказываются в руках арестованного, а не на запястьях, в его распоряжение попадает кастет, удара которого не пожелал бы и храбрейший."
Среди детективов наравне с обычной веревкой, которой продолжала отдавать предпочтение наиболее консервативная часть работников уголовного сыска, пользовалась популярность американская система Джона Тауэра. Как ехидно писал Моузер:
"Поскольку английские наручники созданы были исключительно для преступников, которые спокойно смирялись с неизбежностью, сочли целесообразным найти устройство, применимое во всех случаях. Такое усовершенствованное изделие приходит из Америки, и, как более легкое, не столь неуклюжее и которое легче спрятать, находит общее одобрение среди офицеров Скотланд-Ярда."
На регулируемых наручниках системы Тауэра с двойным замком, выпускавшихся с начала 1880-х, была применена дужка округлого сечения, отверстие замка находилось на ребре замочного блока. Чтобы предотвратить самопроизвольное затягивание наручников на руках арестованного и возможное открытие замка наручников при помощи отжатия собачки какой-нибудь металлической пластиной, просунутой вдоль дужки, был предусмотрен режим фиксации.
Поворот ключа на полоборота по часовой стрелке открывал замок, а если ключ поворачивали на один оборот в противоположную сторону, то в этом положении язычок замка фиксировался и его уже невозможно было отжать. Для снятия фиксации надо было опять вставить ключ и повернуть его на один оборот против часовой стрелки, а чтобы открыть браслет — еще на полоборота налево.
Неизменным спутником полицейского на дежурствах была дубинка (truncheon). Считается, что английское слово "truncheon" происходит из старофранцузского "tronchon", означавшего короткую палицу или дубину. Дубинки носили сторожа и приходские констебли еще со средних веков, постепенно из средства самозащиты они превратились также в символ власти.
В восемнадцатом веке на дубинках рисовались герб городского района или вензель царствующего монарха, в правление королевы Виктории на дубинки наносились буква дивизиона и номер. Традиционно дубинки были украшены росписью, придававшей им несколько легкомысленный вид.
Первые "бобби" носили в кармане, вшитом в фалду фрака, 20-дюймовую (ок. 50 см) бамбуковую или оксандровую дубинку, длину которой уменьшили до 17 дюймов (42 см) в 1856 году. Бамбук был заменен на палисандр (дальбергия), использовалась также древесина дуба, железного дерева (бакаута) и ясеня.
Спустя семь лет дубинки перекочевали в специальную застегивающуюся кожаную кобуру для ношения на поясе, которую отменили только в январе 1887 года. Причиной для такой отмены стало желание сделать менее заметным наличие дубинки у полицейских — теперь они должны были носить ее в специальном кармане, нашитом на штаны. Этот способ ношения дубинки продержался до середины 1990-х, хотя даже в центральных дивизионах отказ от кобур растянулся больше чем на год — пока всем констеблям и сержантам не были выданы новые комплекты с модернизированными штанами.
В 1888 году в качестве материала для дубинок стали использовать ямайское или западно-индское эбеновое дерево (cocuswood). У конной полиции дубинки были длиннее — от 21 до 36 дюймов (53–91 см). Чтобы в схватке с преступником или мятежником констебль не потерял свое оружие или оно не было выхвачено у него из руки, на рукоятке дубинки обычно имелся кожаный темляк.
Имелось у полиции и кое-что посерьезней, чем дубинки: холодное и огнестрельное оружие. После печального опыта с использованием армии для подавления бунтов и разгона демонстраций (во время гордоновского мятежа в 1780 году от открытого войсками огня погибло по крайней мере 250 человек, в знаменитой "Резне при Петерлоо" в 1819 году кавалерия с саблями наголо рассеяла 60–80 тысячную толпу, в результате чего 15 человек было убито, и 400–700 человек было ранено) британское общество опасалось доверять полиции какое-либо оружие.
Однако когда в 1830 году при попытке арестовать двух грабителей был убит констебль Берри, было решено, что каждый полицейский должен быть снабжен тесаком или палашом для самозащиты, но это оружие могло носиться только на ночном дежурстве. Обычно в патрулирование с тесаками ходили констебли, служившие в пригородах либо в особо беспокойных рабочих районах. Со временем холодное оружие стало все реже выдаваться даже в пригородах. Всплеск интереса к нему возник в конце 1860-х годов, когда после восстания ирландских фениев в 1867 году, в ходе которого был застрелен сержант Чарльз Бретт из полиции Манчестера, Столичная полиция организовала для своих констеблей обучение рубке на саблях в Веллингтонских казармах.
Тогда же были разработаны уставные образцы полицейского палаша, тесака и кортика. Палаш был однолезвийный, с двулезвийным боевым концом, с латунной (у констеблей и инспекторов) или стальной (у сержантов) однодужковой или двудужковой гардой, носился он в кожаных ножнах с латунным или стальным прибором. Широкие слегка изогнутые однолезвийные тесаки (cutlass) с обоюдоострым боевым концом изготовлялись по образцу военно-морских абордажных сабель, а кортики представляли собой укороченные тесаки.
В 1869 году по лондонским кладбищам прокатилась волна грабежей, и, чтобы воспрепятствовать дальнейшим подвигам гробокопателей, был организован "кладбищенский патруль", вооруженный саблями. Затем интерес к холодному оружию опять пошел на спад. В 1885 году более 5 тысяч палашей и тесаков хранилось в участках, но практически никогда не выдавалось для патрулирования и годилось только в лом. Чтобы избавиться от этого хлама, большую часть было решено уничтожить, оставив только 728 единиц, распределив их в 20 дивизионах Столичной полиции (по 10 штук в каждый) и в те подразделения, которые обеспечивали порядок в военно-морских портах в Вулидже, Чатаме, Давенпорте, Пембруке и Портсмуте. Официально холодное оружие так и не было снято с вооружения, и даже в двадцатом веке продолжало иногда использоваться. Конная полиция в дополнение к длинной "кавалерийской" дубинке носила сабли вплоть до 1925 года, когда они были, наконец, изъяты.
О том, чтобы вооружить констеблей не только холодным, но и огнестрельным оружием, зашла речь сразу после уже упоминавшегося убийства констебля Берри. Однако тогда ограничились только тесаками, а комиссар полиции специально указал, "суперинтенданты должны особо озаботиться, чтобы констебли не носили с собой ни пистолеты, ни фактически оружие любого рода без специального разрешения комиссара на это". При том, что в Британии гражданам дозволялось ношение оружия для самозащиты, полицейские оказывались хуже защищены против преступников, чем многие представители публики.
Единственными подразделениями, которым было разрешено носить огнестрельное оружие, были конная и речная полиция. Вооружение конных полицейских состояло первоначально из сабли, пистолета и дубинки, и таким оставалось по крайней мере еще 30 лет.
В 1844 году для них были куплены новые однозарядные пистолеты, носившиеся на поясе, с бумажными патронами, заменившими отдельно носимые пули, порох и пыжи. Речные полицейские после присоединения к Столичной полиции сохранили свои личные абордажные сабли и некоторое количество пистолетов морского образца, однако их внушавшие ужас короткоствольные мушкетоны с раструбами были изъяты.
Тем не менее споры о возможности вооружать патрульных полицейских огнестрельным оружием не прекращались. С 1866 года газета "Police Service Advertiser" стала из номера в номер публиковать на своих страницах переписку и мнения разных полицейских чинов на этот счет. К тому времени имевшиеся у Столичной полиции на складах однозарядные пистолеты совершенно устарели, и полиция позаимствовала у армии несколько револьверов на пробу, проведя инструктаж по стрельбе из них для ряда офицеров.
В августе 1868 года в Лондонском Тауэре было закуплено 622 револьвера Адамса, которые были распределены по участкам со строгим указанием, что суперинтенданты должны следить, чтобы оружие было заперто в надежном месте. В итоге револьверы практически не выдавалось.
В год знакомства доктора Уотсона с Шерлоком Холмсом был застрелен констебль Фредерик Аткинз, потревоживший грабителя. Хотя преступник так и не был разыскан, убийство привлекло внимание публики к плохому состоянию дел в полиции со средствами самозащиты. Началось обсуждение этого вопроса в прессе. Министр внутренних дел Уильям Харкорт обратился к комиссару Хендерсону с запросом: желает ли полиция быть вооруженной огнестрельным оружием. Комиссар ответил отрицательно, заявив, что это будет губительно для взаимоотношений с публикой, и что схожего мнения придерживаются все, от констеблей до суперинтендантов. Спустя два дня после ответа комиссара грабитель убил констебля Джорджа Коула.
Спустя два года Харкорт вновь вернулся к вопросу об огнестрельном оружии. На этот раз он обратился за мнением не к комиссару, а к констеблям и сержантам пригородных участков Столичной полиции, где в быстро растущих предместьях виллы среднего класса представляли желанную и значительно более легкую добычу, нежели хорошо укрепленные и охраняемые дома и склады в центре столицы. Из 6325 человек 4430 попросили выдать им револьверы.
Были проведены консультации с юрисконсультом Скотланд-Ярда барристером Джеймсом Дейвисом касательно случаев, когда констебль мог легально применять оружие. В итоге этих консультаций министерство внутренних дел дало санкцию на вооружение полицейских, несших дежурство в Миллбанкской тюрьме, где содержались заключенные фении. 16 октября 1883 года комиссар Харкорт получил официальное разрешение от министерства внутренних дел выдавать револьверы констеблям пригородных дивизионов для ношения в ночных дежурствах.
Компания Адамс проиграла тендер, и заказ на новые более легкие револьверы в количестве 931 штуки был размещен у "Филипа Веблея и Сына" из Бирмингема. Новый револьвер 0.450 калибра был разработан на основе популярного револьвера для Королевской ирландской полиции (RIC, Royal Irish Constabulary), впервые представленного в 1867 году. Весил он всего 840 г, имел короткий 5-камерный барабан, ударно-спусковой механизм двойного действия и переломную рамку.
В начале 1884 году револьверы стали поступать полиции, и 30 июня 1884 года последовал приказ по полиции, определявший правила пользования ими. Согласно этим правилам, револьверы выдавались только тем констеблям, которые сами желали носить их в ночном патрулировании, и на которых, по мнению дивизионных суперинтендантов, можно было положиться в том, что они будут использовать их с осмотрительностью.
Прежде чем принималось решение о разрешении выдавать полицейскому оружие, ему следовало пройти инструктаж по обращению с револьвером, после чего рапорт о его компетентности через окружного суперинтенданта поступал комиссару полиции на одобрение. Оружие должно было храниться в участках и дежурные офицеры считались ответственными за их сохранность и боеготовность.
Констебль, заступая не дежурство, должен был лично обратиться с требованием выдать ему револьвер, сам зарядить его и положить в кобуру, при этом книге происшествий записывалось имя и фамилия этого констебля и номер револьвера. Носилось оружие в кобуре на правом боку перед дубинкой и могло быть вынуто исключительно с целью самообороны.
По возвращении с дежурства полицейский обязан был сообщить обо всех случаях, когда револьвер вынимался из кобуры во время обхода, вне зависимости от того, был ли он использован или нет. Впрочем, случаи, когда констебли выходили на патрулирование с оружием, были редки.
Однако вернемся к нашему разводу заступающих на дежурство полицейских. Около шести часов констебли выстраивались в две длинных шеренги, и инспектор (либо участковый сержант) зачитывал им перечень моментов, на которые при дежурстве следует особенно обратить внимание, а также имена и приметы находящихся в розыске преступников, которые могут оказаться на территории дивизиона.
В ночную смену в инструктаж добавлялось перечисление помещений, за которыми нужно было особенно внимательно следить, такие как склады и дома, оставленные без присмотра обитателями. Когда все инструкции были даны, констеблям командовали "смирно". На мгновение они поднимали свои дубинки, затем по команде "Направо! Шагом марш!" в колонну по одному выходили на улицу. По внешнему краю тротуара они группами под руководством сержанта расходились по своим кварталам и далее каждый на свой обход.
Дежурство как в Сити, так и в Столичном округе осуществлялось патрулями, имевшими замкнутый маршрут, следование по которому предписывалось производить со скоростью около 4 км/ч. На каждый маршрут назначался только один полицейский. Скорость менять было нельзя, даже если зимой от холода констеблю хотелось идти быстрее. На каждый маршрут назначался только один полицейский. Средняя длина маршрута Столичной полиции составляла днем 7,5 миль, а ночью — 2 мили.
В предместьях маршруты были значительно длиннее, и их обход часто занимал до 4 часов. Маршруты в Сити были гораздо короче и занимали 15–20 минут. Для определения длины маршрута вплоть до 1930-х годов применялось специальное деревянное колесо со спицами диаметром около 2 футов и с круговой шкалой для измерения расстояния. Надзор за констеблями вели инспекторы и сержанты.
Маршруты были жестко расписаны, и констебль имел при себе патрульную книжечку, в которой были напечатаны планы улиц для каждого обхода с обозначенными границами ответственности патрульных и зданиями, наиболее уязвимыми для ограблений, а также указаны все пункты, которые он должен был посетить, и время, когда он в этих контрольных пунктах должен был оказаться.
Такие маршрутные книжки в полиции Сити выпускали вплоть до 1960-х гг. Инспектор и сержанты, надзиравшие за своими подчиненными, в любой момент знали, где находится констебль, и могли встретить его в подходящей контрольном пункте. Опоздание без уважительной причины считалось серьезным дисциплинарным проступком и наказывалось штрафом, так что констебли ради соблюдения графика часто отказывались даже от преследования преступника.
Полицейский "день" продолжался с 6 утра до 10 вечера, во внутренних дивизионах дневное дежурство происходило в две смены по 4 часа, тогда как во внешних дивизионах, где протяженность обходов была длиннее, констебль находился на ногах все 8 часов подряд.
Если при работе в две смены констебль заступал в 6 утра, он дежурил до десяти, а потом с двух часов дня до шести вечера. Его сменщик дежурил с десяти до двух и с шести до десяти. Как правило, один месяц констебль дежурил днем, а в течение следующих двух месяцев ходил в ночное дежурство.
"Ночь" у полиции продолжалась с 10 вечера до 6 утра (юридически по парламентскому "Закону о ночном браконьерстве" от 1828 года (9 Geo. 4, c. 69, s. 12) ночь начиналась через час после захода солнца и заканчивалась за час до рассвета, "Закон о воровстве" от 1861 (24 и 25 Vict., c. 96, s. 1) более точно определял это время как длящееся с 21 часа до шести утра следующего дня).
Ночью констебль дежурил все 8 часов, причем количество полицейских на дежурстве утраивалось по сравнению с дневным временем. Такое увеличение плотности полиции на улицах в ночное время приводило к тому, что основное количество грабежей и квартирных краж в Лондоне приходилось на промежуток между 20 и 22 часами. Тем не менее именно выходившим на ночное дежурство констеблям давали сумки со специальными пружинными зажимами из китового уса, которые вставлялись как клинья в щели между дверями и косяком и выскакивали, предупреждая о возможном незаконном проникновении в помещение. Часто также двери пломбировались посредством наклеивания или прикалывания булавками хлопчатобумажных нитей.
Корреспондент "Виндзорского журнала" У. Дж. Уинтл описывал в 1897 году, что полицейские ставили подобные приспособления (от описания которых он уклонился) также на низких стенах и в любых других местах, позволявших ворам проникать в пустые помещения, и что котов, которые часто приводили эти устройства в действие, полицейские считали своими злейшими врагами на ночном дежурстве. Предполагалось, что во время каждого круга констебль проверяет двери, чтобы убедиться в их неприкосновенности за время его отсутствия.
Кроме патрулей, с 10 вечера до часа ночи на фиксированные посты заступали констебли, находившиеся там постоянно и доступные все это время для публики. В случае если кто-нибудь поднимал тревогу при помощи трещотки либо бил в колокол, такой констебль был обязан немедленно проследовать туда и оказать помощь. Любой патрульный констебль, первым оказавшийся близ покинутого поста, должен был занять место ушедшего товарища.
Никаких перерывов на отдых в течение одной смены не дозволялось, но среди констеблей была широко распространена практика отдыхать в черных проходах трактиров. Ночью констебли часто брали с собой оловянные фляги с чаем или кофе, который мог быть разогрет на "бычьем глазе", но чаще патрульные просто взбирались на фонарный столб где-нибудь по пути обхода и ставили фляги около газовой горелки, так что в течение ночи у них всегда наготове был горячий чай. Некоторые укутывали фляги в сукно и прятали в палисаднике какого-нибудь из домов, чтобы воспользоваться ими, когда подоспеет время. Купить питье в трактире констеблю дозволялось только в присутствии вышестоящего чиновника, но обычно на покупку безалкогольных напитков закрывали глаза. Из еды было принято носить в кармане один-два сэндвича.
Некоторые констебли предпочитали ночные дежурства, так как они были более денежные, чем дневные. В английской полиции было принято получать чаевые за услуги, и вполне реально можно было получить шиллинг за дополнительный надзор за складским помещением, за указание хозяевам на открытое окно или пенни за побудку утром.
Хотя констебль редко имел на дежурстве собственные часы, он всегда следил за временем по часам на зданиях, мимо которых пролегал его путь: церквях, почтовых конторах, фабриках, пивоварнях и пр. Поэтому они охотно брали на себя обязанность в урочное время постучать в ставни и разбудить хозяев.
Однако обычай обращаться к полиции за подобного рода услугами в конце XIX века начал быстро выходить из обихода, поскольку будильники становились дешевы и у многих появилась возможность заменить ими стучавшего в ставни полицейского, которого к тому же в любой момент могли вызвать для наблюдения за каким-нибудь подозрительным домом или помощи в аресте.
Обязанности констеблей не ограничивались одними обходами и были весьма обширными. Например, на полицию была возложена обязанность доставлять в больницы пострадавших на улице от несчастных случаев и тех пациентов, которым, по мнению лечащего врача, требовалось стационарное лечение, в участок — в стельку пьяных и в морг — найденные на улице мертвые тела.
Констебли Столичной полиции и полиции Сити даже проходили подготовку по основам оказания первой помощи. Первоначально для доставки больных использовались обычные носилки, которые сперва носили на руках, а потом, после изобретения удобных подвесов, на плечах.
Однако в Столичной полиции к началу 1880-х носилки почти вышли из употребления, но их продолжали использовать в полиции Сити, где они были более удобны при хождении по узеньким кривым проулкам и переулочкам.
В некоторых современных работах по истории Столичной полиции 1860 год считается годом принятия на вооружение первых колесных носилок, изготовленных по специальному заказу. Ни подтвердить, ни опровергнуть этого я не могу. Первый случай применения колесных носилок (конструкции австрийского военного хирурга Нойдёрфера) в военной медицинской практике относится ко времени второй датско-прусской (Шлезвиг-Голштинской) войны в 1864 году, показавший во время осады города Дюббель свою эффективность.
Во время австро-прусской войны 1866 года санитарные отряды прусского Ордена иоаннитов применяли носилки-каталки, построенные правительственными каретными мастерами гг. Нойсс из Берлина по принципу каталок Нойдёрфера. Через год после успешного использования их во франко-германской войне 1870–1871 года две такие нойссовские каталки были закуплены, согласно утверждению майора медицинской службы Джорджа А. Хаттона, британским Орденом Св. Иоанна Иерусалимского для Барслема и Вулвергемптона, а затем в течении короткого времени большое число этих тележек было закуплено для Столичной полиции.
В руководстве по оказанию первой помощи при несчастных случаях, выпущенном Орденом Св. Иоанна в 1878 году, также говорилось, что носилки-каталки ордена, получившие медаль Санитарного института Великобритании и приз Брюссельской выставки, были "недавно приняты" Столичной полицией в качестве уставных и назначены для содержания в участках для пользования публикой.
Вероятно, они и были первым полицейским санитарным транспортом, пришедшим на смену носилкам. Нойссовские колесные носилки, известные в Англии как "носилки-каталки Ордена Св. Иоанна" (Order of St. John's litter) представляли собой комбинацию носилок из крашенной парусины, растянутой между двумя легкими деревянными шестами, и двухколесной каталки с пружинными рессорами для их крепления.
Пострадавший или больной лежал на носилках не горизонтально, а полусидя, голова его покоилась на подушке, покрытой лощеной тканью или кожей. Для поддержки рук имелись два обтянутых тканью подлокотника. В изголовье крепился складывающийся парусиновый верх, в открытом виде защищавший лежащего от дождя, при необходимости имелась возможность раскатать и закрепить двумя ремнями в изножье парусиновый фартук.
Специальные крепления позволяли отсоединить носилки от каталки и нести их отдельно, а на случай надобности поставить их на землю по бокам шестов в ногах и в голове были предусмотрены короткие железные ножки. Весила вся конструкция целиком 83 кг, из которого на носилки и на каталку приходилась равная часть веса. Стоила она 16 фунтов.
К моменту знакомства доктора Уотсона с Шерлоком Холмсом имевшиеся у полиции санитарные тележки значительно устарели. Журнал "Ланцет" в статье под заголовком "Полицейское бессердечие" осудил их как "хуже чем просто бесполезные с любой медицинской точки зрения".
"Я одобряю: класс санитарных каталок, которые используются ныне, — писал в 1889 году доктор Томас Райан, секретарь больницы Св. Марии в Паддингтоне, в своей статье, посвященной доставке больных и раненых в столичные госпитали, — но эти транспортные средства в полицейских участках представляются едва ли не наихудшими образцами этого рода, какие только можно придумать. Те, что я видел, громоздки, неустойчивы и допотопны, в связи с чем должны быть поскорее упразднены, особенно когда новая санитарная коляска, используемая теперь Ассоциацией скорой помощи Св. Иоанна, которая является изобретением мистера Джона Фарли и известна как "ашфордская тележка", совершенна почти настолько, насколько ее можно таковой сделать."
Ассоциация скорой помощи Св. Иоанна была основана в 1877 году в качестве отдела Ордена Св. Иоанна Иерусалимского, и заместитель председателя ассоциации Джон Фарли изобрел конструкцию санитарных колесных носилок, получивших название "ашфордских" (Ashford Litter). Конструкция состояла из складывающихся носилок с автоматической подушкой и водонепроницаемым чехлом, помещенных на легкую двухколесную каталку с обрезиненными колесами диаметром 86 см.
Одним из главных ее достоинств была коленчатая ось, позволявшая одному из санитаров проходить вместе с отсоединенными от каталки носилками между колес, а не поднимать их над колесами. Носилки были снабжены четырьмя рукоятями, которые, в зависимости от того, как они были закреплены — вертикально или горизонтально, могли служить либо ножками, либо ручками. Обычно ашфордские колесные носилки снабжались капюшоном и фартуком. Весила эта конструкция около 50 кг и стоила на 5 фунтов дешевле орденской каталки.
По утверждению В. Б. Баррингтона-Кеннетта, уже в 1884–1885 году многие участки были снабжены ашфордскими каталками, а в 1889 году тот же Райян сообщал, что они имеются в каждом полицейском участке в радиусе 4 миль от Чаринг-Кросса.
В 1889 году богатый финансист и банкир Анри Луи Бишоффсхейм основал в Лондоне "Больничную ассоциацию службы уличной скорой помощи", пожертвовав ей шестьдесят две колесные санитарные тележки собственной конструкции, которым надлежало храниться в полицейских участках.
К моменту его смерти в 1908 году таких носилок, известных как "бишоффсхеймские ручные санитарные тележки" (Bischoffsheim hand ambulance), в службе было около четырехсот. Они имели два колеса большого диаметра, одно колесо меньшего диаметра, и складной холщовый верх, позволявший частично скрыть больного от взоров зевак и защитить его от дождя или солнца. Снаружи каталки были выкрашены в коричневый цвет, а изнутри обиты красной тканью словно в насмешку над цветами карет из королевской конюшни.
Существовавшая система скорой помощи была крайне не эффективна. По данным доктора Гилбарта Т. Смита, в 1880-х годах из более чем 4500 больничных коек не менее 3500 были сосредоточены в радиусе мили от Чаринг-Кросса. Часто из предместий Лондона констебли должны были проделать более чем четырехмильный путь, чтобы доставить на колесных носилках нуждавшегося в помощи человека.
Для перевозки более-менее состоятельного пациента из дома в больницу врач мог обратиться в полицейский участок, но для бедных слоев населения это было невозможно. Угнетало британских врачей и то обстоятельство, что первичный диагноз больному, будь то апоплексический удар или сильное алкогольное опьянение, вынужден был ставить полицейский констебль, первый оказавшимся на месте, и в зависимости от этого диагноза принимать решение о том, куда везти человека.
Однако дело реформирования и реорганизации службы экстренной медицинской помощи двигалось медленно. Хотя в конце 1880-х некоторые больницы обзавелись собственными конными каретами скорой помощи, а в 1887 году была организована Бригада скорой помощи Св. Иоанна, практически до Первой мировой войны колесные тележки с полицейскими констеблями в качестве санитаров были основным средством скорой помощи в Лондоне.
Согласно "Закону о Столичной полиции" 1839 года и "Закону о полиции Сити" 1839 года, на полицию возлагалась ответственность как за регулировку движения на улицах Лондона, так и за тишину и отсутствие суеты на улицах во время воскресных служб. Полиция имела право арестовать любого, кто препятствовал проезду устройством конных представлений, стоящими телегами, ездой по тротуарам, лихачеством и т. д.
"Закон о столичных улицах" 1867 года очертил общую область в пределах четырех миль от Чаринг-кросса (General Limits, в 1885 ее расширили до шести миль), и выделил из нее особую область (Special Limits), где полиция имела особую власть. Эта область представляла собой улицы и площади внутри "Общих пределов", которые, время от времени и с согласия министра внутренних дел, объявлялись комиссарами Столичной полиции и полиции Сити в границах их округов как "особые".
"Особые пределы" позволяли полиции в наиболее населенных районах Лондона строже следить за вывозом золы и мусора в течение часов пик, за перегоном рогатого скота, не допускать размещение препятствующих движению рекламных объявлений, регулировать движение колесных экипажей, контролировать размеры фургонов и телег для перевозки древесины и товаров, устанавливать определенные часы для погрузки и разгрузки угля и пива.
Размеры штрафов колебались от 20 до 40 шиллингов. Жестких правил дорожного движения еще не было, однако в некоторых случаях мы уже можем разглядеть зачатки современного подхода к регулированию. Так, старший инспектор Дадди из полиции Сити, возглавлявший отряд из примерно 90 констеблей, обеспечивавших движение в деловом центре Лондона, объяснял в 1867 году, как устроен проезд по Лондонскому мосту:
"Регулирование состоит просто в том, что транспортные средства, идущие через Лондонский мост шагом, должны держаться внешней стороны проезжей части, поскольку центр предназначен для транспортных средств, едущих быстрее. Ширины хватает для четырех полос движения — двух для быстрого, и двух для медленного.
Это правило приводится в исполнение шестью констеблями. Преимущества его очевидны. Для кучеров лошадей, идущих шагом, часто опасно находиться в центре проезжей части; и также опасно для пешеходов на переполненном тротуаре, если бы транспортные средства вдоль обочины ехали быстро."
Первое устройство для регулировки движения было установлено на одном из самых сложных пешеходных переходов британской столицы, на перекрестке улиц Грейт-Джордж-стрит и Бридж-стрит близ зданий британского Парламента, 10 декабря 1868 года известными специалистами в железнодорожной сигнализации инженерами Саксби и Фармером.
Оно представляло собой железную колонну высотой 6 метров (20 футов) с просторным фонарем около вершины столба. Сигналы подавались обслуживающим аппарат констеблем при помощи двух семафорных крыльев длиной 1,2 м и газовой лампы с двухцветным стеклом в фонаре, вращаемой при помощи рычага в ее основании.
Большую часть времени крылья были подняты, а в фонаре светил зеленый свет, предостерегая пешеходов от пересечения улицы и напоминая кучерам, что в этом месте им необходимо снизить скорость. Если крылья ставились под углом 30° к столбу, это означало сигнал "Внимание", а если поднимались горизонтально и лампа на вершине поворачивалась красным светом, то это сигнализировало "Стоп". Как писала "Таймс", "общим эффектом этого изобретения является замена гигантским сигнальным аппаратом едва видимого полицейского".
Комиссар Мейн объяснил публике способ действия устройства в своей прокламации:
"Сигналом "внимание" все ответственные за транспортные средства и лошадей лица предупреждаются о проезде через переход с заботой и должным вниманием к безопасности пешеходов.
Сигнал "стоп" будет показан только когда необходимо, чтобы транспортные средства и лошади были на самом деле остановлены по обе стороны перехода, чтобы позволить пешеходам пройти; таким образом всем ответственным за транспортные средства и лошадей лицам дается предупреждение остановиться, чтобы освободить переход."
Однако неудачная наружная подводка газа к столбу и утечки газа привели к тому, что воздух вокруг был пропитан неприятным запахом (и это на переходе, где сам семафор поставили специально ради членов Парламента). Последовали несколько взрывов газа, пока взрыв 2 января 1869 года, ранивший полицейского, который отключал в это время газ на ночь, не положил конец этому эксперименту.
Еще одним занятием, занимавшим у полиции много времени, был отлов бездомных собак. В среднем за год в Лондоне их отлавливали более полутора десятков тысяч. Затем собак распродавали на специальных собачьих аукционах. Среди констеблей ловля собак считалась самым неприятным из всего, чем им приходилось заниматься.
Около полутора тысяч человек постоянно были заняты на особых дежурствах в различных правительственных учреждениях, в том числе на специальных постах внутри общественных и правительственных зданий, верфей, военных баз. Полиция контролировала и инспектировала около тысячи ночлежных домов.
Во второй половине 1880-х гг. полиция постоянно участвовала в разгоне демонстраций социалистов и безработных, наиболее известный случай — т. н. "Кровавое воскресенье", когда 13 ноября 1887 года толпа численностью от 70 до 100 тысяч человек вопреки запрету комиссара полиции направилась на Трафальгар-сквер.
"Кровавое воскресенье"
Комиссар выставил на площади 1500 полицейских, по периметру площадь патрулировалась конной полицией и 300 кавалеристами из Лейб-гвардейского конного полка. В резерве было 300 человек из Гренадерского гвардейского полка, которые позднее были выстроены перед Национальной галереей с примкнутыми штыками. Полицейские были расставлены во всех ключевых точках в четверти мили от площади, еще две с половиной тысячи должны были попытаться рассеять демонстрантов до того, как те достигнут Трафальгар-сквер.
Демонстранты, в свою очередь, шли вооруженными металлическими прутьями, кочергами и палками. На подступах к площади произошли ожесточенные столкновения, комиссар руководил полицией, находясь верхом в самой гуще событий. В итоге около 150 человек были доставлены в больницы, около 300 демонстрантов было арестовано.
В 1888 году газета "Пэлл Мэлл", пользуясь ежегодным рапортом комиссара полиции, произвела калькуляцию ежедневных событий в жизни Столичной полиции и ее занятости различными делами. Вот что у нее вышло:
В день в бюро находок доставлялась 61 вещь; в центральное управление приходило 20 писем с запросами, на которые необходимо было ответить, и около тридцати запросов делалось устно. Под надзором полиции находилось 7 219 хэнсомов, 4 027 четырехколесных кэбов, 1 783 омнибуса и 937 вагонов конно-железной дороги.
Эти почти 14 тысяч транспортных средств были лицензированы полицией, и 27 507 кучеров и кондукторов владели полицейской лицензией. За день приблизительно трое признавались виновными в нахождении в состоянии опьянения, один был виновным в лихачестве, жестокости, грубом поведении или слишком высокой плате за проезд.
В день они подавали одиннадцать жалоб на омнибусы и наемные кареты и две-три на телеги и фургоны. Это составляло больше половины от всех жалоб, которые они подавали за день. Зато жалобы на пивные лавки не составляли и двух в неделю. Приблизительно двенадцать человек, 3 процента из которых умирали, получали увечья или раны, попав на улице под лошадь или под колеса экипажа, и всем им полиция пыталась оказывать помощь.
Каждый день полицейские доставляли в больницы девять человек, пострадавших от несчастного случая, и приблизительно шесть, пострадавших от других причин. За двадцать четыре часа они задерживали 181 человека, из которых 40 были пьяны и буянили, 16 были просто пьяны, 10 нарушали общественный порядок, 8 были нарушавшими порядок проститутками, четверо задерживались просто как подозрительные типы и двенадцать — как бродяги.
Половина арестов была за нарушение порядка, другая половина — за более серьезные преступления. Полицейские арестовывали в среднем за сутки около 30 воров, 18 человек, виновных в нападении (обычном или или непристойном), за нападение на полицейских под арест попадали каждый день около шести человек (в таких делах судьи практически никогда не оказывали снисхождения к нападавшему). Каждый второй день удавалось поймать грабителя.
Ежедневно совершалось две или три попытки самоубийства, из которых хотя бы одна была успешной. До 1887 года каждый год полиция арестовывала около шести тысяч проституток, однако из-за скандального дела мисс Касс, необоснованно арестованной констеблем Эндакотом за приставание к мужчинам во время юбилейных торжеств в честь 50-летнего пребывания на троне королевы Виктории, и число это снизилось почти вдвое. Шестьдесят полицейских помогали при тушении трех пожаров, каждый день вспыхивавших в Лондоне.
На каждые сто тысяч населения совершалось в день одно уголовное преступление, так что в целом по Лондону их число составляло 56. В судах рассматривалось более двухсот дел, и на каждом полицейские давали показания, приводили или уводили арестованных. Около десяти дел слушались в Центральном уголовном суде или на сессиях, и там также были заняты полицейские.
Полицейские сопровождали тюремный фургон, носивший прозвище "Черная Мария", перевозя в среднем от 60 до 100 человек из тюрьмы в здание суда и обратно.
Рапорт комиссара не называл точных цифр, но какое-то число полицейских посещало коронерские дознания, а также патрулировало пригородную местность верхом. Ежедневно более двухсот вызовов поступало от частных лиц, примерно о пятидесяти персонах — мужчинах, женщинах и детях — сообщалось как о потерявшихся; из них от двадцати пяти до тридцати полиция находила и возвращала родственникам и друзьям, другие объявлялись сами. Кроме того полиция ловила по сорок собак в день, выдавала сертификаты трубочистам и уличным торговцам, обеспечивала выполнение условий лицензии на ношение оружия, закона о диких птицах и расквартирования войск.
Поскольку служба в полиции была весьма тяжелой, кадровые проблемы были постоянной головной болью комиссаров и их помощников. Многие констебли, не выслужив положенного для пенсии срока, комиссовались из Столичной полиции как "изможденные".
Журналист У. Дж. Уинтл в 1898 году утверждал, что до 98 % констеблей покидали службу в первые пять лет, не выдержав борьбы с погодой. Претенденты на службу в полиции обязательно проходили в Скотланд-Ярде медицинский осмотр, аналогичный осмотру новобранцев для армии. Старший хирург исследовал физическую пригодность человека; измерялся его рост (установленный минимум — 5 футов 7 дюймов или 170 см), определялись вес и сила, производилась проверка зрения для каждого глаза.
Кроме того, кандидату не должно было быть больше 35 лет, если он женат, то должен был содержать не более двух детей, уметь читать и писать. Принятого в полицию приводили к присяге, делали прививку, после чего новоиспеченный полицейский поступал в подготовительный класс, где его обучали элементарной строевой подготовке в Веллингтонских казармах в Сент-Джеймском парке, которая позволяла констеблям в составе отряда справиться с превосходящей толпой, и азам полицейского права. И лишь затем его выпускали на дежурство.
На какое же жалование могли рассчитывать за свою работу члены Столичой полиции и полиции Сити?
Суперинтендант дивизиона получал от 135 до 155 шиллингов в неделю (350–400 фунтов в год). В среднем его рабочий день занимал 12 часов. На комиссии по вопросу полицейских пенсий суперинтендант Хантли сообщал, что он никогда не имеет положенной половины дня в субботу для отдыха и редко бывает дома по воскресеньям.
Плата констеблям после вступления в полицию составляла 24 шиллинга в неделю и ежегодно росла на 1 шиллинг в неделю до тех пор, пока не достигала тридцати двух шиллингов (78 фунтов). Обычно нужно было прослужить констеблем восемь лет, прежде чем можно было ожидать повышения. Ежегодных отпусков им не полагалось, раз в две недели констебль имел право на выходной день.
Сержанты получали от 34 до 38 шиллингов (88-100 фунтов в год), инспекторы от 45 до 63 шиллингов (117–162 фунта в год); старшие инспекторы — 73 шиллинга (190 фунтов в год).
В среднем классе было принято нанимать констеблей для присутствия на вечеринках, торжествах, обедах и прочих подобных предприятиях, для чего можно было обратиться с просьбой к своему дивизионному суперинтенданту. Полицейские осуществляли такие дежурства в свободное от основной службы время, получая от нанимателей от 5 до 10 шилл. Даже инспектор Лестрейд был нанят друзьями Маккарти для расследования тайны Боскомской долины.
За мелкие нарушения дисциплины констебли получали выговор и предостережение от суперинтенданта, при повторении нарушения — небольшой штраф размером около 1 шиллинга.
Пьянство при исполнении служебных обязанностей считалось достаточно серьезным проступком и наказывалось за первый раз штрафом в 5 шиллингов с выговором, а во второй — штрафом в размере двухдневного жалования. Далее следовало увольнение или уменьшение размера пенсии.
Показательно, что полицейский № 1 в Столичной полиции (номера приказов о зачислении до сих пор имеют сквозную нумерацию с 1829 года) был уволен за пьянство всего после четырех часов дежурства. Среди сержантов и инспекторов пьянство на дежурстве встречалось редко, однако если кто-нибудь из них был уличен в нем, то ему грозило понижение в ранге даже за первый раз.
Если полицейского обвиняли в нечестности, лживости или профессиональной непригодности, он представал перед комиссаром или помощником комиссара, которые и решали окончательно, как с ним поступать. Судебным преследованием полицейских до 1887 года занималось государственное казначейство.
Сведения о предосудительном поведении полицейского, полученные в Центральном офисе с утренним рапортом, вносили в личную "ведомость взысканий", в которой отмечались продвижение по службе и переводы в другие дивизионы, а также благодарности и награды (заносившиеся в ведомость красными чернилами). Недовольство условиями службы и жалованием выливалось не только в жалобы и митинги, но дважды — в 1872 и 1890 годах — даже перерастало в настоящие полицейские бунты.
Часть дел Шерлоку Холмсу пришлось вести вне Лондона, куда юрисдикция Столичной полиции не распространялась. Здесь поддержание порядка долгое время осуществлялось приходскими констеблями.
В 1835 году Парламент принял "Закон о муниципальной власти", который разрешал (но не обязывал) 148 городам учреждать городские советы, избираемые местными налогоплательщиками, устанавливать местные налоги, определять цели, на которые расходуются деньги, и заводить городскую полицию по образцу Столичной.
На следующий год была создана Королевская комиссия для исследования вопроса о состоянии преступности и борьбы с нею в сельской местности, которая представила в 1839 году исчерпывающий доклад, описывавший совершенную несостоятельность приходских констеблей.
Под угрозой чартистских беспорядков через Парламент был срочно проведен "Закон о полиции графств", часто называвшийся законом о сельской полиции, а через год еще один, дополнявший и исправлявший первый. Эти законы разрешали (и рекомендовали) мировым судьям в Англии и Уэльсе назначать на главной или четвертных сессиях в их округах констеблей "для охранения порядка и защиты жителей", если они полагали существующую систему приходских констеблей неэффективной.
Констебли могли быть назначены из расчета не более одного на каждую тысячу населения. Если какой-либо из городов, имеющий право на собственный городской совет, учреждал собственную полицию, то его территория исключалась из юрисдикции графства, а те, что имели уже полицию, могли объединить ее с полицией графства.
В каждом графстве, где было принято решение обзавестись полицией, назначался главный констебль, там, где графство делилось на два избирательных округа, в каждый округ назначался свой главный констебль. Разрешалось также назначать одного главного констебля на два и более соседних графства.
Для финансирования полиции вводился новый "полицейский налог". Территория делилась на дивизионы, население которых не должно было превышать 25 000 человек, каждый дивизион возглавлял собственный суперинтендант.
Несмотря на данные им права, за двадцать лет только 25 из 55 графств воспользовались ими. Поэтому в 1856 году через Парламент был проведен "Закон о полиции графств и городов", который обязывал учредить полицию во всех графствах соединенного королевства там, где ее еще не было. Однородность полицейской системы обеспечивалась правительством, назначавшим трех Ее Величества инспекторов полицейских сил, в обязанности которых входило ежегодное посещение и инспектирование полиции всех графств. Инспекторы направляли министру свидетельства об эффективности деятельности полиции, после получения которых казначейство покрывало до четверти затрат на жалование и обмундирование.
Эта система существует до сих пор, правда, теперь правительство оплачивает половину всех затрат. Имевшаяся в городах полиция была оставлена, но чтобы стимулировать объединение мелких разрозненных полицейских сил с полицией графства, городам с населением менее 5000 человек финансовая поддержка на содержание собственной полиции не оказывалась.
В 1888 году "Закон о местном самоуправлении" отменил собственную полицию в городах с населением меньше 10000 человек и сократил количество отдельных полиций с 231 до 183.
За провинциальной полицией надзирал местный наблюдательный комитет, избиравшийся из членов городского совета столицы графства. Комитет осуществлял полный контроль над назначением и увольнением личного состава полиции, над дисциплиной и политикой. Лишь в вопросах расходования средств его решения требовали голосования всего городского совета. Поэтому полномочия главного констебля различались от графства к графству в зависимости от того, сколько их были готовы делегировать ему комитеты.
Как и в Столичной полиции, маршрут каждого провинциального констебля имел контрольные пункты, где полицейский обязан был появляться в точно определенной время, указанное в его патрульной книжке. Сержант или суперинтендант в любое время знали, где какой констебль находится, и могли встретиться с ним.
Пункты в сельской местности обычно назначались у домов знати, сельских джентри, духовенства и крупных налогоплательщиков, либо у зданий, которые могли представлять искушение для грабителей. При отсутствии других средств связи констебли смежных маршрутов могли обмениваться информацией в этих пунктах. В городах полицейские для подачи сигналов использовали трещотки и свистки, для связи между дивизионами с 1869 года стали использовать телеграф.
Главный констебль инспектировал графство на двуколке, запряженной пони, со своим конюхом. Суперинтенданты, как правило, также обеспечивались лошадью и двуколкой; по совместительству они должны были исполнять роль инспекторов по мерам и весам, а в качестве конюхов брали с собой кого-нибудь из констеблей, который, тем не менее, не освобождался от несения обычной патрульной службы. Специальные конные патрули стали возникать уже в самом конце XIX века, даже позже, чем специальные велосипедные полицейские отделы, чьей обязанностью был отлов молодых людей, которые на собственных велосипедах носились слишком быстро по сельским дорогам. Полицейским велосипедистам полагался еженедельно шиллинг сверх обычного жалования за опасность, которой они подвергались при патрулировании.
Проживали констебли как в городах, так и в деревнях, как правило, в здании участка или поблизости от него. Многие констебли держали при участках домашнюю скотину и птицу, причем полицейское начальство обычно санкционировало такой способ дополнительного пополнения семейного бюджета. Ежемесячно суперинтенданты устраивали в штаб-квартирах своих дивизионов смотры с раздачей жалования, так называемые "зарплатные парады" (Pay Parade), на которые собирались полицейские со всех деревень. Во многих графствах традиции подобных парадов существовали еще и после Первой мировой войны.
Что касается формы, то провинциальная полиция в основном следовала примеру Столичной полиции, сперва сменив фраки на мундиры, а затем приняв шлемы. Последние, правда, были наиболее различавшейся частью обмундирования в провинциальной полиции.
В некоторых графствах констебли носили шлемы, аналогичные "прусским" шлемам столичных коллег, некоторые — шлемы с гребнями, как у полицейских Лондонского Сити, были шлемы с пиками остроконечными и с шариками. Почти все они имели кокарду на основе восьмиконечной брауншвейгской звезды (за несколькими исключениями, в числе которых графство Гемпшир). Полиция некоторых графств, например, Кента, не носила шлемы вплоть до конца XIX века, предпочитая кепи.
Ну и, напоследок, несколько слов о специальных констеблях. По сути они были чем-то вроде гибрида добровольной народной дружины советских времен с дружинами черносотенцев.
Их созывали в тех случаях, когда регулярная полиция не могла справиться с наведением порядка собственными силами. Многочисленные бунты и демонстрации в XIX веке сделали их роль значительно более важной, чем это было до 1800 года. Большей частью это были мелкие лавочники и приказчики из более крупных фирм, готовые отстаивать свое имущество от беснующихся толп.
Их оружием были дубинки, причем иногда полиция раздавала им дубинки штатного образца, а иногда в призывной повестке указывалось, что они должны явиться с собственным оружием. Часто эти добровольные констебли являлись просто с открученной ножкой стола или поленом, но временами хозяева дубинок прилагали усилия сделать их красивыми и оригинальными, с резьбой и росписью.
Во времена Холмса особенно часто специальные констебли созывались в конце 1880-х, но они никогда не имели дела с уголовными преступлениями, и нигде не упоминаются у доктора Уотсона.
© Светозар Чернов, 2008
Пока я готовлю и перевожу различные материалы для продолжения истории Джека Потрошителя, позвольте совершить пару обособленных и не связанных друг с другом экскурсий на Темзу 1888 года. Сегодня экскурсия будет не слишком продолжительной и далекой, она будет посвящена речной полиции на Темзе, чья штаб-квартира находится в двух миля ниже собора Св. Павла, в Уоппинге. Тем более что знаменитая погоня Шерлока Холмса и доктора Уотсона на полицейском катере за Джонатаном Смоллом, впервые описанная на страницах "Lippincott's Monthly Magazine" в феврале 1890 года, состоялась в сентябре 1888 года, и мы сможем, если повезет, лицезреть ее со стороны.
Темзенская полиция берет свое начало в конце XVIII века, когда по инициативе Патрика Колкухауна и Джона Харриота и с одобрением правительства в самом центре тогдашнего Лондонского порта на Уоппинг-Хай-стрит начало действовать 2 июля 1798 года Морское полицейское учреждение. До этого не охраняемая никем река была полна пиратов и воров, ежегодно с разгружавшихся в порту судов похищалось товара до 500 тысяч фунтов стерлингов, а таможенные доходы короны при Георге III ежегодно теряли до 50 тысяч фунтов. Официальным адресом Морской полиции стал Уоппинг-Нью-Стэйрз (Новая уоппингская пристань), 259.
Ответственности Темзенского дивизиона подлежала дистанция продолжительностью 17 миль от моста в Челси до речки Баркинг-Крик. Руководил дивизионом суперинтендант Джордж Скитс, в распоряжении которого находились старший инспектор, семь инспекторов первого класса, сорок инспекторов второго класса и 147 констеблей (помимо пяти детектив-сержантов).
В противоположность наземной полиции, которая строилась по армейскому образцу, полиция речная основывалась на примере королевского военно-морского флота, о чем свидетельствовала даже их форма: вместо узкого мундира речные полицейские носили двубортный синий бушлат, а вместо шлема — черную лакированную соломенную шляпу-канотье, пришедшую еще от тех времен, когда была организована Морская полиция.
Другой станцией Темзенской полиции был понтон, причаленный сразу же за мостом Ватерлоо ниже по течению. Здесь всегда стояла наготове шлюпка, предназначенная для спасения самоубийц. Эта шлюпка была оборудована специальным роликом на корме, позволявшим втягивать пытавшихся утопиться в лодку легче, чем переваливать их через борт. По сведениям Темзенской полиции за предыдущий, 1887, год, на реке произошло 25 самоубийств, и еще 15 были предотвращены полицией.
Несостоявшимся самоубийцам выдвигали обвинения, и они становились подопечными тюремного капеллана. Обычно такие спасенные из воды люди больше не пытались повторять свои попытки покончить с жизнью.
На понтоне у моста Ватерлоо были оборудованы частные комнаты, где жил инспектор с женой, арестантская и конторские помещения, меблированные обычными столами. Здесь же был установлен телеграф. Имелась также запасная комната, где констебли держали свои непромокаемые плащи, и еще несколько комнат, одна из которых (сами полицейские называли ее "Приемной"), предназначалась для приведения в себя утонувших, имела кровать и ванну с горячей и холодной водой.
Интересно, что второй выпуск журнала "Стрэнд" в 1891 году, позднее прославившийся публикацией рассказов Конан Дойла, вышел со статьей "Ночи с Темзенской полицией", где описывал пример типичной патрульной ночи.
Из очерка следует, что большая часть времени в патрулях была посвящена ловле воров и опознанию самоубийц. Шла в статье речь и о проблемах, связанных с отсутствием женщин в речной полиции: одна из иллюстраций показывала двух полицейских, снимающих мокрую одежду с пытавшейся утопиться женщины.
"Первая мысль, которая придет читателю при взгляде на иллюстрации, — комментирует автор, — что эту работу должен делать представитель ее собственного пола."
Сутки были разделены на четыре вахты, каждая по шесть часов, и полицейские лодки патрулировали реку днем и ночью. Каждые два часа со станции уходила лодка со свежими полицейскими на смену той, чья вахта закончилась. Таким образом каждая лодка находилась 6 часов на дежурстве и 12 часов вне дежурства.
В течении первых сорока лет работы в качестве Темзенского дивизиона полицейские обходились для своих патрулей гребными вельботами и парусными лодками, однако прогресс не стоял на месте, дерево в судостроении постепенно заменялось железом, и когда в 1878 году на Темзе более шестисот человек погибли при столкновении колесного прогулочного парохода "Принцесса Алиса" с винтовым угольщиком "Байуолл Касл", стало очевидным, что и полиции для полноценного осуществления их обязанностей нужны новые, более совершенные средства передвижения.
В 1884 году для речной полиции были приобретены два паровых катера. Итого, в 1888 году, полиция имела в своем распоряжении эти катера и еще около 20 весельных лодок. Один паровой катер, "Алерт", использовался для постоянного осмотра и охраны мостов; а другой — суперинтендантом для посещения участков и общего надзора за службой.
Чарльз Диккенс-Младший приводит довольно любопытные сведения о деятельности детективов в речной полиции. До 1875 года Темзенскому дивизиону не было придано ни единого детектива. В этот год их стало трое, в 1877 году прибавился еще один; количество арестов, однако, которое началось в 1875 году со 107, упало в 1876 году до 88, а затем уменьшилось еще, не смотря на добавление четвертого детектива, до 73 в 1877, в то время как число получивших приговор упало с 70 до 57, и затем до 48. И это при том, что полицейские дивизионы Столичной полиции, границы которых выходили к реке, отмечали скорее рост преступности, чем ее уменьшение.
По мнению Диккенса, объяснение этому лежало в том, что Темзенский дивизион был наиболее занятым, а гребля в ночных патрулях, особенно во время штормов и зимних туманов, требовала огромного напряжения сил и времени.
© Светозар Чернов, 2006
Наручники, подобно другим вещам, улучшались со временем. До 1850 в общем использовании в Англии было два вида. Одна из форм, наиболее распространенная в ранней части этого столетия, была известна под именем "Восьмерки". Это приспособление не дает арестованному даже той мизерной свободы, которую позволяет его современный аналог. Оно в основном использовалось для непокорных арестованных, которые прибегали к насилию, поскольку оно имело преимущество удержания рук в фиксированном положении, либо спереди, либо позади тела за спиной. Боль, которую оно причиняло, придавало ему характер наказания, а не просто профилактической меры против сопротивления или нападения. Это было наказание также, которого повсюду боялись арестованные всех видов, ибо нет более невыносимой боли, чем неподвижно скованная конечность. Другой вид формы, известный как "Flexible" (№ 1), напоминает в общем наручники, ежедневно используемые детективами. Устройства, в основном результат американской изобретательности для быстрого и эффективного взятия арестованных под стражу, не заставили себя ждать, и среди них нужно упомянуть "Snap", "Nippers" (№ 3) и "Twister".
"Snap" (№ 2) является устройством, которое наиболее проверенно. Оно состоит из двух петель, из которых маленькая надевается на запястья арестованного человека, затем планки закрываются замком, а большая петля держится офицером. Манера, в которой использовался "Twister" (№ 4), имела весьма зверские черты, и, действительно, повреждения, которые он причинял тем, кто был в достаточном заблуждении, чтобы бороться, когда его заковывали в них, вызвало его запрет в Великобритании.
Его простота и его эффективность, вместе с жестокостью, рекомендовали его для использования в диких областях Южной Америки, где поборник законов путешествует буквально с постоянной опасностью для жизни. Он состоит из цепи с ручками на каждом конце; цепь помещается вокруг запястий, ручки сводятся вместе и закручиваются, пока цепь не сожмется до твердого состояния. Можно легко представить мучение, доставляемое жестокими или невнимательными офицерами. Когда мы видим сравнительную легкость, с которой детектив заковывает злодея в наручники в последнем акте адельфийских драм, мы склонны заблуждаться относительно тех трудностей, с которыми полицейские встречаются при выполнении одной из самых трудных частей их обязанностей.
Английские наручники (№ 1) — тяжелые, громоздкие, неуклюжие механизмы, которые в лучшие времена и при самых благоприятных обстоятельствах чрезвычайно трудны для применения. Они весят более чем фунт, и должны отпираться ключом в манере, совсем не отличающейся от действий при заводе средних восьмидневных часов, и закрепляться на запястьях заключенного Бог знает только как.
Это продолжительное, трудное и весьма неприятное действие, когда арестовываемый борется и дерется, является в известной степени почти неслыханным. Фактически арестованного надо одолеть или подчинить своей воле, прежде чем его можно будет окончательно и бесповоротно взять под арест. Даже надев наручники, мы даем умному и мускулистому головорезу одно из наиболее грозных орудий преступления из тех, которыми он мог, возможно, обладать, так как он может, — а часто и делает это, — нанести самые смертельные удары тому, кто его арестовывает.
Другим большим недостатком является тот факт, что эти наручники подходят не на все запястья, и часто офицер оказывается в затруднении, имея пару наручников, которые слишком малы или слишком велики; а когда имеет место последнее и "браслеты" оказываются в руках арестованного, а не на его запястьях, в его распоряжении находится кастет, удар которого не хотел бы получать даже храбрейший.
По случаю ареста мною одного из подделывателей русских рублевых банкнот, негодяя, который не замедлил бы пырнуть меня чем-нибудь, я припас наручники нескольких размеров, но только когда я получил столь необходимую помощь, я смог найти подходящие "браслеты" для его запястий. Мы сумели силой запихать его в четырехколесный кэб, чтобы доставить его в полицейский участок, когда он снова возобновил свои усилия и подобно дикарю напал на меня, вздымая закованные в железа запястья и с силой обрушивая их на мою голову с нахлобученным по самые уши котелком.
Поскольку английские наручники были созданы исключительно для преступников, которые спокойно смирялись с неизбежностью, было сочтено целесообразным найти устройство, применимое во всех случаях. Такое усовершенствованное изделие приходит из Америки (номер 5 и 6), и, будучи легче, менее неуклюже и более легко скрываемо, находит общее одобрение среди офицеров Скотланд-Ярда.: Это устройство и добрый старый шнур, которого все еще придерживается часть наиболее консервативных наших детективов, суть единственные наручники, используемые в Англии.
Изобретательный детектив Франции, где преступление и все его принадлежности достигли такого состояния совершенства, не обделен орудиями для взятия под арест (№ 7). Они называются "La Ligote" или "Le Cabriolet". Есть два вида: один составлен из нескольких стальных рояльных струн, а другой из витых шнуров, сплетенных вместе, и они используются во многом тем же самым образом, что и "Twister".
Любая попытка сбежать быстро заканчивается болью, которую офицер, который держит устройство, может причинить простым поворотом своей руки. Под контролем находится только одно запястье, поскольку малейший признак сопротивления встречается наказанием мучением, эта французская система более эффективна, чем английская.
Мексиканские наручники (№№ 8 и 9) — тяжелое и неуклюжее изделие, весьма достойная ретроградной страны его происхождения.
№ 10 показывает эффективный метод замены наручников в критический момент. Офицер берет кусок бечевки и делает двойной затяжной узел; он завязывает одну петлю вокруг запястья заключенного, рука которого затем засовывается в карман его брюк, шнур крепко обвязывается вокруг тела подобно поясу, возвращается и пропускается через петлю снова.
Арестованный, связанный таким образом, не испытывает никакого неудобства, пока держит руку в кармане, но любая попытка вынуть ее причинила бы определенные страдания.
№ 11 представляет собой другие наручники иностранного производства, и используется исключительно когда готовится какая-нибудь облава, поскольку он позволяет до некоторой степени использование рук. Они удобны для арестованных, которых конвоируют морским путем.
№ 12 главным образом используется в Восточной Европе.
Мой личный опыт использования наручников мал, потому что я не люблю их, ибо в дополнение к их неуклюжести я знаю, что, когда я схватил намеченного человека, ему будет трудно убежать. Мое близкое знание всех видов преступников в любых ситуациях оправдывает меня, если я скажу, что когда они видят, что игра проиграна, они не делают попыток сопротивления.
Единственная неприятность, которую я имел, была с головорезами и старыми преступниками, людьми, которые испытали когда-то тюремную жизнь и боятся возвращения под арест. Опытные воры, как известно, открывали наручники без ключа, ударом той части, что содержит пружину, о камень или что-нибудь твердое.
Вспомните, что когда печально известный преступник "Чарльз Пис" доставлялся в Лондон поездом, он исхитрился, хотя и был в надетых наручниках, сбежать через окно вагона. Когда его схватили, было замечено, что он освободил свои руки.
Однажды я привозил из Лейта австрийского моряка, который был обвинен в том, что вспорол брюхо своему приятелю, а поскольку я полагал, что имел дело с имеющим дурной характер типом, я надел на него наручники. Естественно, он нашел такое ограничение движения утомительным, и во время нашей поездки он неоднократно просил меня снять их, обещая, что он не будет предпринимать никаких попыток убежать. Искренность его манеры тронула меня и я освободил его, весьма удачно для меня самого, поскольку я заболел прежде чем добрался до Лондона, и, как это ни странно может показаться, за мной ухаживал самым сочувственным образом человек, который зарезал такого же человека.
В Бельгии использование наручников полицейскими полностью запрещено. На заключенных надевают наручники только по приведении их перед Juge d'Instuction или Procureur du Roi, и при переводе из суда в суда. На женщин никогда не надевают наручники в Англии, но на континенте это не такое уж редкое явление.
Касательно наручников вообще, по моему мнению не одно из тех изобретений, что я упомянул как использующиеся в настоящее время, не является достаточно легким в применении. В чем убежден каждый офицер в детективных силы, так это в том, что ему нужно легкое, портативное устройство, при помощи которого он может без посторонней помощи взять под арест человека, каким бы сильным тот не был.
Сам я советую такое использование, при котором преступника туго сковывают за спиной, захватывая руки сразу выше локтевых суставов. Такое устройство не причинит ему никакой ненужной боли, в то же время освободив офицеров от той части их обязанностей, которая является особенно неприятной, то есть длительной борьбы с грубыми и дикими хулиганами.
Я не могу удержаться и не рассказать небольшого пикантного анекдота, поведанного французским коллегой, который имел задание произвести арест и прибыл неожиданно для этого человека. К сожалению, его не снабдили наручниками и поэтому он был в некотором затруднении, но, будучи сообразительным малым, он сам придумал эффективную уловку.
Вынув свой нож, он обрезал пуговицы арестованного, которыми были присоединены его подтяжки, таким образом дав рукам этого человека занятие и предупреждая быстрый побег. Я обязан мсье Горону, шефу Детективного отдела в Париже и другим коллегам некоторыми экземплярами, воспроизведенными здесь мною.
Статья эта была опубликована 2 октября 1903 года в журнале «T.P.'s Weekly», издававшемся Т.П. О'Коннром. Ее автором был вышедший за два года до того в отставку и посвященный в рыцари Роберт Андерсон, известный теолог-милленарий, теоретик по вопросам тюремной системы и полицейский практик, сперва более 20 лет бывший одной из самых видных фигур в борьбе против ирландских террористов (в 1860-1880-х гг.), а с 1888 по 1901 год возглавлявший уголовный сыск в Скотланд-Ярде. Упоминаемый в тексте Чарльз Рид (1814–1884), почти забытый сейчас, но невероятно популярный в то время писатель-беллетрист.
В таком вопросе, где-то сказал, что создание характера является замечательным доказательством гениальности писателя. И если судить по этому критерию, создатель Шерлока Холмса должен занимать высокое место среди современных авторов беллетристики. Его успех, кроме того, является в некотором смысле величайшим хотя бы потому, что его герой лишен каких-либо черт, которые делают личность привлекательной или отталкивающей. Шерлок Холмс интересует нас, но никто не испытывает по отношению к нему восхищения или ненависти. И нет в нем ничего, что возбудило бы в нем энтузиазм, который порождает великие или прекрасные или щедрые дела. И все же его имя прочно вошло в язык, и в этом смысле он бессмертен.
Эта популярность, конечно, происходит в значительной степени из-за несколько болезненной тяги к “детективным историям". “Преступление — вещь повседневная. Логика — редкая", — как говорит в одном случае Шерлок Холмс своему другу. И по тому же самому поводу добавляет: “А у вас курс серьезных лекций превратился в сборник занимательных рассказов.”
Но даже сэр А. Конан Дойл не смог бы превратить курс лекций по логике в очаровательную “книгу для легкого чтения”. "Логика" без "рассказов" была бы явной неудачей, а без "логики" эти "рассказы" будут иметь всего лишь бедный успех.
Именно комбинация этих двух составляющих увлекла публику. Особенную привлекательность различных рассказов нужно искать не просто в событиях, которые показывают способности Шерлока Холмса как первоклассного детектива, но также и в методах, которыми эти описанные результаты достигнуты. Именно от этого зависит особый волнующий интерес в рассказе.
Действительно, элемент преувеличения нередко присутствует, что не подразумевает никакого умаления искусства автора. Ибо он является большей частью допустимой гиперболизацией в этом ремесле и поэтому не может раздражать. Иногда, конечно, границы эти преступаются; ибо рассказы эти, разумеется, имеют неравноценное качество. В качестве примера можно привести "Постоянного пациента".
Совершенно неправдоподобная часть с чтением мыслей, которой рассказ начинается, намекает на то, что автор был в весьма странном настроении, когда он сочинял его, и продолжение оправдывает этот диагноз. Можно принять совместное проживание, которое преступник Саттон устроил с доктором Тревельяном, а также то, что он был выслежен товарищами-преступниками, которых он предал. Но все это только делает дальнейшие события еще более безнадежно безрассудными. Так как они обложили сообщника в доме, их посещения консультационного кабинета были абсолютно бесцельным, если, в действительности, они не были предназначены, чтобы возбудить подозрение. А полуночное судилище в спальне жертвы вовсе является абсурдным.
Безусловно, как говорит Холмс у сэра Конан Дойла, “жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать человеческое воображение». И никому эта правда не известна лучше, чем тем, кто обладает практическими знаниями методов преступников. Но в "причудливости", которая характеризует события действительной жизни, существует своя система, и события многих из этих рассказов никогда не могли быть приняты как относящиеся к разряду возможных фактов. Ни в чем, однако, изобретательность и искусство автора не могут проявиться лучше, чем в непринужденности, с которой нас ведут по тончайшему льду чрезвычайных ситуаций и невозможных событий.
«Последнее дело Холмса» иллюстрирует это замечательным образом. Для любого специалиста все эти события, эта история выслеживания своей жертвы Мориарти до Мейрингена являются абсурдными. Но намеки, что эта история ведет к трагедии, сделанные заглавием и подтвержденные в начале рассказа, держат ум читателя в напряжении, и его здравый смысл отказывает среди волнующих событий заключительной сцены.
А в "Постоянном пациенте" нет никакого драматического окончания, чтобы удержать наши мысли, когда мы откладываем книгу. Шерлок Холмс отправляется в полицейское управление, которое ему нравится унижать, и Скотланд-Ярд снабжает его решением дела. Ни один другой рассказ в этой серии не заканчивается столь прозаическим образом. Но некоторые из них страдают от того, что разрешают Шерлоку Холмсу появиться слишком откровенно под занавес.
"Этюд в багровых тонах" — яркий тому пример. Во второй части этой книги автор показал себя в лучшем свете. Первые пять глав ее в целом превосходны, и если бы история закончилась шестой, эта работа заслужила бы самую высокую похвалу. Но весь драматический эффект испорчен утомительной заключительной главой; и впечатления читателя находятся в одной струе с первыми впечатлениями доктора Уотсона, что Шерлок Холмс невыносимо эгоцентричен и утомителен.
Цитированное выше "логическое" изречение — одно из многих саркастических замечаний, брошенных самим автором, показывающее, что он осуждает эти работы, расценивая их как не более чем детективные истории. Эта составляющая, действительно, является просто средством, при помощи которого Шерлок Холмс учит нас держать наши глаза и уши открытыми и использовать наши умственные способности во всем, что мы видим и слышим.
Привычка к наблюдению редка. Намного более редка привычка к размышлению. Никто, между прочим, не имеет менее права жаловаться на это, чем автор беллетристики, ибо никто не извлекает из этого больше выгоды, чем он. Обычный новый читатель — своего рода литературный пьяница. Его цель состоит не в том, чтобы найти пищу для размышления, но избежать раздумий. Шерлок Холмс, наблюдатель и исследователь, является редким типом; но не столь редким как Шерлок Холмс, который может проводить весь вечер без компании, лишь наедине с собственными мыслями.
Не только читатели романов обманывают ожидания в этом отношении. Необычная сила памяти часто принимается за необычную силу ума. Но нет между ними никакой обязательной связи. Человек может получить должность научного сотрудника в каком-нибудь колледже или кафедру в университете, хотя он крайне нуждается в качествах, в которых Шерлок Холмс превосходит других. И он может быть непревзойден как специалист в своей собственной специфической области, хотя одарен меньшей силой суждения и здравого смысла, чем средний школьник.
Мистер Уоттс из Королевской академии сказал, имея в виду свои большие символические картины: “Я хочу заставить людей думать". И цель нашего автора состоит не в том, чтобы сделать из всех нас детективов, но чтобы научить нас быть наблюдателями и мыслителями. Его истории, поэтому, напоминают по характеру притчи; а в притче ценность рассказанного зависит от его пригодности иллюстрировать и объяснять истину, которую притча должна преподать. Но также, как в те дни, когда проповедование было сильно в Англии, часто говорилось, что те, кому увещевания и предупреждения проповеди нужнее всего, полагали, что проповеди эти положительно предназначены для обитателей соседних скамеек, так и здесь Шерлок Холмс потерпел неудачу в своей миссии в случае тех, кто читает эти рассказы, так как нападал на полицию нашей страны.
Существует большое различие между работой ответственного полицейского, делом которого является отдача преступников под суд, и работой “частного детектива”, который должен просто установить факты и раскрыть кажущиеся тайны. Но это различие не столь существенно, как то, что отличает вымыслы романиста от фактов реальной жизни. Он должен быть несчастным типом человека, который не может решить свои собственные проблемы.
И восхитительно замечать, как точно ключи Шерлока Холмса подходят к замкам Шерлока Холмса, и как неизменно его дважды два равны четырем. Но в реальной жизни ключи склонны перепутываться или теряться, а дважды два иногда способны оказаться равными двадцати двум; все, что может быть совершенно непредотвратимым, как раз и является всегда самым сбивающим с толку.
Кроме того, вовсе не в обнаружении преступника состоит самая большая трудность полицейской работы, а в обнаружении улик для его обвинения. Нераскрытые преступления редки, а в случае серьезных преступлений против собственности они чрезвычайно редки.
Если бы истории Шерлока Холмса были изданы анонимно, мы должны были бы ожидать, что вы найдете автора в узком кругу известных авторов беллетристики. И когда происходит крупное дело о подлоге или фальшивомонетничестве или о взламывании сейфа, преступники могут быть отысканы среди столь же ограниченного класса.
Еще более быстрый метод открытия в любом деле состоял бы в том, чтобы получить необходимую информацию от кого-то, кому доверяет автор или преступник. И информация вообще должна иметься, и не просто информация, а с подтверждением. Но информация и подтверждение не обязательно представляют собой юридические улики.
Трудности этого рода не мешают полицейской работе наших соседей. Во Франции, например, подтверждение или даже подозрение являются достаточными, чтобы оправдать арест, и необходимые улики добываются не спеша, в их поиске помогают и используются показания, полученные у обвиняемого.
Но в нашей стране контроль за делом находится не у полиции. Обвиняемый должен без задержки быть представлен перед магистратом, которому должны быть раскрыты и преступление, и основания для ареста. И заключенного ревнивее всего охраняют от любых попыток получить у него признания ему в ущерб. Но это не беспокоит Шерлока Холмса.
При первом нашем знакомстве с ним в "Этюде в багровых тонах" он заявляет о своем презрении к солнечной системе, и нас не должно удивлять его безразличие к тонкостям английского законодательства. Так, нам говорят, что Джефферсон Хоуп "предстал перед магистратами в течении недели".
В "Человеке с рассеченной губой" полиция на Боу-стрит “замяла дело ” очевидно без вмешательства магистрата вообще. А в "Знаке четырех" заключительная сцена напоминает нам об одной из диккенсовских историй. Джонатан Смолл сидит вчетвером с нашими двумя друзьями и офицером с Боу-стрит, чьим заключенным он является, в квартире на Бейкер-стрит, которую мы так хорошо знаем; и, устроившись в уютном кресле, со стаканом алкоголя и воды в руке, проводит приятный час, рассказывая историю своих преступлений.
Так это еще увенчано позволением доктору Уотсону унести ларец с сокровищами, состав преступления, в котором, как предполагается, находятся драгоценности бесценной стоимости. Он везет его в кэбе в дом своей невесты и в ее присутствии взламывает ларец кочергой!
Но даже эти удивительные дела затмеваются подвигами по части покрытия уголовных преступлений нашим героем. Некоторые из нас поступали так, но не без опаски и только в маловажных вопросах. Шерлок Холмс же демонстрирует свое откровенное презрение к закону, действуя таким образом по отношению к уголовным преступлениям исключительной серьезности, как в "Голубом карбункуле" и "Берилловой диадеме". А в "Тайне Боскомской долины" он чрезвычайно долго покрывает убийцу, хотя в преступлении обвинен невинный человек.
Рассматривать это далее, привлекая внимание к небольшим прегрешениям против закона и практики было бы невежливо по отношению к выдающемуся писателю, которому мы обязаны этими очаровательными рассказами. Поскольку, как мы видели, его цель не состояла в том, чтобы дать нам образцовые случаи раскрытия преступления в назидание полицейским в их служебных обязанностях — некоторые из его лучших историй, действительно, не имеют никакого отношения вообще к преступлению. — но развивать во всех нас привычку к размышлению и научить нас, как он сам выразился, тому, что “думать аналитически” — это “думать в обратном направлении”.
Все классы общества могут извлечь пользу из этого урока; и ни для кого это не является более нужным, чем для тех, кто полагает, что они менее всего нуждаются в этом — нашим научным специалистам и преподавателям наук.
© Светозар Чернов, 2006
Сим я заканчиваю свою "детективно-полицейскую" эпопею.
Рассматривая появление Шерлока Холмса как значимую веху в развитии детективного жанра, обычно обращают внимание на тот эпизод в «Этюде в багровых тонах», где Холмс раскрывает соседу по квартире свою профессию, и доктор Уотсон пытается выяснить отношение Холмса к литературным персонажам предшественников Конан Дойла — Лекоку и Дюпену. Для нас же значительно интереснее другая часть этого эпизода, когда Холмс, рассказывая о себе, говорит о взаимоотношениях с полицией и частными детективами. Вот как этот разговор выглядит в изложении доктора Уотсона:
Конечно, Шерлок Холмс лукавил, что он раскрывал дела своих клиентов, не выходя из дома. Однако Конан Дойл поставил своего героя в исключительное положение среди других сыщиков британской столицы. Чем же таким выделялся Холмс, что его считали последней инстанцией как полиция, так и частные детективы? Для этого давайте ближе посмотрим на историю частного сыска в Англии и на современных Холмсу реальных частных детективов, оставив в стороне его литературных конкурентов.
Отыскание и обвинение в суде преступников испокон веков было в Англии частным делом. Сперва это была забота пострадавшего, но уже в конце XVI — начале XVII века появились первые профессиональные сыщики, «ловцы воров», с 1692 года получавшие в качестве вознаграждения «кровавые деньги» (40 футов) за поимку разбойников или комиссионные за возвращение похищенной собственности.
Однако «Боу-стритские приставы» не исчезли в никуда, они, потеряв официальные полномочия, продолжали существовать в виде частной сыскной конторы вплоть до 1856 года, став едва ли не первым сыскным агентством в Британии. По крайней мере в таковом качестве они начали действовать всего лишь спустя шесть лет после того, как Франсуа Видок организовал в Париже свое первое в мире частное сыскное агентство «Бюро универсальных сведений для коммерции и промышленности».
Середина XIX века стала временем основания нескольких сыскных агентств в Лондоне: одно открыли в 1850 году совместно Томас Форрестер и Томас Джолли Дейт (Death, т. е. Смерть — неплохая фамилия для детектива), через год появилось агентство Уильяма Берджеза.
Наиболее известное частное сыскное бюро ранневикторианского периода организовал в 1852 году после выхода в отставку Чарльз Филд, бывший в течении шести лет главой Детективного отдела Столичной полиции — о нем я тоже рассказывал в очерке о полицейских детективах. Он сам и его агентство часто упоминались в прессе в 1850-1860-х гг. В агентстве Филда имелся собственный иностранный отдел, возглавлявшийся суперинтендантом Игнатиусом Поллаки, и в первый день каждого месяца специально назначенный сотрудник отбывал из Лондона на континент, чтобы осуществлять там любые заказанные расследования по утвержденным ценам. К 1860 году агентство Филда имело также собственного агента в Нью-Йорке из банковской детективной полиции. Филд заложил традицию среди выходивших в отставку полицейских не бросать знакомого им дела, а продолжать заниматься сыском на пенсии.
Открывшееся в 1857 году сыскное агентство Джона Льюиса принадлежало полицейскому детективу из Сити, прослужившему в полиции 17 лет, его преемником в 1868 году стал Томас Балчин, также детектив из Сити, имевший 21-летний опыт сыскной работы. Известно было среди ранних сыскных бюро агентство Бентли, 20 лет работавшего помощником шерифа.
Наибольшим спросом пользовались услуги частных детективов при розысках пропавших людей, в финансовом шпионаже, при слежке за действиями конкурентов в предвыборной борьбе, в делах о клевете и при расследовании коммерческих преступлений, в особенности подлогов.
Толчок бурному росту числа частных сыскных контор и индивидуальных детективов дал «Закон о разводах и брачных процессах» 1857 года, передавший дела о расторжении брака от церковного апелляционного суда гражданскому суду по наследственным, бракоразводным и брачным процессам. Согласно этому закону, муж теперь имел право подать в суд на развод, предоставив свидетельства о неверности супруги. Добывание таких доказательств и стало едва ли не наиглавнейшей сферой деятельности частных детективов. Когда жены также получили право подавать на развод при наличии доказательств, востребованность частных детективов еще больше возросла.
Кроме того, огромное количество частных детективов было, как их бы сейчас назвали, ведомственным. Кражи на железных дорогах и в пассажирских каютах, в гостиничных номерах и в магазинах, поджоги хозяйского добра и порча скота были настолько широко распространены, что собственных детективов нанимали железнодорожные и пароходные компании, крупные отели, театры и мюзик-холлы, объединения вроде ассоциаций фермеров или кооперативных обществ, и даже магазины. Среди магазинных детективов мы часто находим женщин, которых нанимали следить за покупательницами и пресекать мелкое воровство с их стороны.
В 1873 году частный детектив выступал свидетелем на дознании по азартным играм в одном из трактиров, а год спустя стряпчий, выступавший от имени тех представителей приходских властей, совета попечителей и налогоплательщиков, которые протестовали против выдачи лицензий на проведение музыкальных и танцевальных вечеров в парке Креморн, нанимал частного детектива, чтобы подсчитывать число проституток среди гулявших в парке. А вот охранные услуги, которые представляло любое мало-мальски уважающее себя американское детективное агентство, в Англии спросом не пользовались — британские граждане предпочитали иметь дело с полицией.
Вопреки представлениям, которые могут сложиться из знакомства с викторианской детективной литературой, частные сыщики в Англии, в отличие от их коллег из США, не составляли реальной альтернативы официальной полиции, они скорее дополняли ее в тех областях, где полиция действовать не могла или где ее действия были не эффективны.
Позднее майор Артур Гриффит назвал британского частного сыскного агента «особым продуктом современного времени», «чья изобретательность, терпеливое упорство и стремление преуспеть были с пользой использованы при распутывании сложных проблем, граничащих, если только фактически не входящих, в пределы преступного царства.»
Если посмотреть на судебные отчеты тех времен, мы увидим, что частные детективы редко имели дело с уголовными преступлениями, особенно с такими тяжкими, как убийство, ибо, как гласила распространенная среди сыщиков поговорка, восходившая еще ко временам «боу-стритских приставов», «убийства не приносят денег». Тот же Филд никогда не упоминался в связи с делами об убийствах, если не считать известного дела об отравителе докторе Уильяме Палмере, отправившем на тот свет ради денег своего приятеля Дж. Парсона Кука, и, вероятно, жену и брата, и повешенном в 1856 году; еще до обвинения в убийстве Филд расследовал финансовые дела Палмера, которому страховая компания отказала в выплате страховки за смерть брата (правда, сам Филд в рекламных объявлениях предпочитал утверждать, что это его детективы раскрыли дело об отравлении Кука).
Дело об убийстве немца-булочника Ибера Наполеона Штангера в 1882 году, которое вел частный детектив Вендель Шерер, бывший в сыскном бизнесе с 1859 года, тоже начиналось не как дело об убийстве, а как рядовое дело о поиске пропавшего из дома человека, о чем свидетельствовали объявления с предложениями 50 фунтов в награду за любую информацию о Штанглере, помещенные в апреле Шерером в прессе. Отыскать Штангера Шереру так и не удалось, зато он представил перед судом вдову Штанглера и хозяина пекарни Франца Штумма. Дело против фрау Штангер развалилось, а Штумм был приговорен к 10 годам исправительных работ за подделку и использование чека на 76 фунтов 15 шилл., выписанного от имени Штангера.
К сожалению, оценить количество частных детективов в викторианский период невозможно, даже записи в бизнес-разделе «Почтового справочника Келли» не могут помочь нам в этом. Под рубрикой INQUIRY OFFICES, «Конторы по наведению справок», что в современном английском скорее обозначает справочное бюро, нежели сыскное агентство, в 1881 году мы находим 18 записей, через десять лет — 31.
Примерно на уровне трех десятков продолжает оставаться количество упомянутых в справочнике частных детективов и детективных контор вплоть до Первой мировой войны, хотя число частных детективов должно было быть как минимум на порядок больше (для сравнения, по оценке Ассоциации профессиональных британских следователей, в настоящее время в Великобритании насчитывается около 10 тысяч частных детективов).
Значительная часть ранних детективных контор благополучно продолжали свое существование и в 1881 году, и позже, о чем свидетельствует все тот же «Почтовый справочник Келли» и рекламные объявления в газетах. Дейт и Форрестер прекратили партнерство, но зато обзавелись собственными конторами (причем к 1890-м Дейт нашел для себя видных австралийских нанимателей — Артура Кабитта, агента по розыску пропавших друзей и наведению справок из Сиднея, и частного детектива Доудена из Мельбурна).
Чарльз Филд удалился от дел в 1865 году, а его агентство процветало под названием «Филд и Никколз». Уильям Берджес держал агентство на Лоу-Кенсингтон-лейн вплоть до конца XIX века. Росло и число вновь возникавших агентств.
В Вестминстере, на Литтл-Куин-стрит, 7, обосновался Урия Кук, прежде служивший в отделе уголовного розыска Си-дивизиона. По жалобе магистрата он был переведен в другой дивизион, но отказался отправляться туда и уволился, предпочтя открыть собственное частное детективное бюро под именем Кларка. Вскоре он стал выступать под собственным именем, его агентство имело среди агентов как мужчин, так и женщин, и к середине 1880-х Кук перебрался в Крейгс-корт, во двор по соседству со старым Скотланд-Ярдом, в котором в течение всей жизни Холмса непременно квартировали какие-нибудь детективные агентства. В 1886 году у агентства уже был телефон «3,116», а к 1891 свой телеграфный адрес «Outstrip, Лондон» и фирменный слоган в рекламе: «Долгий опыт обучил лучшим, надежнейшим и наименее дорогостоящим методам расследования».
В 1880 году переквалифицировался в частные детективы Джон Праунсмандел из Центрального управления Департамента уголовных расследований, заведя себе телеграфный адрес «Инквизитор, Лондон» и контору на Эдгуар-роуд неподалеку от Гайд-парка.
Вышедшие из тюрьмы герои «детективного скандала» 1877 года старшие инспекторы Натаниэл Драскович и Джон Миклджон тоже занялись частным сыском (правда, Драскович умер в конце 1881 года, зато Миклджон действовал до начала ХХ века).
В 1881 году было основано «Континентальное сыскное бюро» Джорджа Атвуда, оно располагалось на Катрин-стрит, 6, Стрэнд, и предлагало услуги по поиску пропавших друзей (и. конечно же, непременные «и пр.», куда входили в основном доказательства для бракоразводных процессов). В течение первых десяти лет м-р Атвуд лично (и бесплатно) принимал клиентов в своем офисе с 10 до 17:30, но в начале 1890-х утомился и сократил приемные часы с 11 до 16 часов, предпочитая при необходимости общаться с ними по назначению, но всегда имел наготове опытных помощников, а также агентов заграницей. В 1900 агентство Атвуда перебралось на Тавесток-стрит и существовало там по крайней мере до 1903 года.
Около 1884 года стал частным детективом Томас Ноулз, служивший прежде дивизионным детективом в G и F дивизионах. Он постоянно рекламировал себя в «Таймс», ссылаясь на умеренные цены и наличие филиала в Глазго. К клиентам он выезжал для консультаций лично по назначению, либо его можно было найти в его бюро близ Юстонского вокзала. Также лично (если верить рекламе) он вел и сами расследования. Он называл себя «частный детективный и конфиденциально-справочный агент» либо «частный бизнес-агент».
В 1884 году открыл собственное сыскное бюро Джордж Тинсли (который стал вести дело под именем Генри Слейтера — к нему мы еще вернемся), спустя два года начал свою деятельность на частном сыскном поприще Герберт Трейси, бывший инспектор Столичной полиции (контора его располагалась на Адам-стрит, 9, Стрэнд), в 1888 возникло и существовало до 1910-х годов сыскное агентство, возглавляемое бывшим инспектором Особого отдела Скотланд-Ярда Морисом Моузером, имевшим тесные связи не только с британской, но и с французской полицией, что, несомненно, очень помогало ему в его работе.
В 1893 году вышел в отставку старший инспектор Джон Литтлчайлд, прежний начальник Моузера, и стал весьма успешным частным детективом, обеспечившим приговор к двум годам каторжных работ Оскару Уайльду и сыгравшему значительную роль в знаменитом деле о наследстве «герцога с Бейкер-стрит» Уильяма Портланда и претендентов на него Анны Марии и Джорджа Друсов в 1898–1901 и 1907 гг.
В частных детективах подвизались Томас Баннистер и Эдмунд Рид, многие годы возглавлявшие детективные отделы в Хемпстедском и Уайтчеплском дивизионах. Были в Лондоне и детективы, имевшие опыт работы с американским «Национальным детективным агентством Пинкертона». Так, на Стрэнде, 180, находилась контора «Международного детективного агентства Грейнджера-Старка», имевшая также офис в Нью-Йорке на Бродвее. Старший суперинтендант Эрнст Старк и суперинтендант Эдуард Уикс прежде работали на Пинкертонов.
Старшие детектив-инспекторы из Скотланд-Ярда Фредерик Джарвис и Фредерик Абберлайн по выходе в отставку в 1890-х также работали на агентство Пинкертона, в том числе и в качестве глав европейских филиалов.
Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы обратить внимание на количество отставных полицейских среди частных детективов. Со времени инспектора Чарльза Филда эта тенденция только усилилась, особенно после пенсионной реформы 1890 года, когда было разрешено полицейским, получившим ранения на службе или потерявшим на ней здоровье, досрочно выходить в отставку с сохранением полной пенсии. Но Холмс никогда не был полицейским, поэтому интересней, конечно, поглядеть поближе на кого-нибудь из частных сыщиков, не имевших полицейского опыта.
Среди таковых наиболее значительным является бывший суперинтендант иностранного отдела детективного агентства Филда, Игнатиус Пол Поллаки, который, хотя и не имел никакого отношения к зарождению у Конан Дойла образа Шерлока Холмса, но, вполне вероятно, повлиял на дальнейшее развитие этого литературного героя, а также способствовал появлению в английской детективной литературе целой плеяды детективов-иностранцев, среди которых можно упомянуть француза Эркюля Попо у Мари Беллок Лаундз и бельгийца Эркюля Пуаро у Агаты Кристи.
Славу Игнатиуса Поллаки как проницательного детектива использовали Гилберт и Салливан в комической опере «Пейшнс, или Невеста Банторна» еще в 1881 году. В этой «савойской» опере полковник в песенке драгуна перечислял качества, которыми должен обладать тяжелый кавалерист:
В середине 1950-х Джон Роберт Фаулз в своем знаменитом романе «Женщина французского лейтенанта» имитировал рекламное объявление Поллаки в газетах:
«Частная сыскная контора, покровительствуемая аристократией, и под единоличным управлением самого м-ра Поллаки. Связи как с британской, так и с иностранной детективной полицией.
ИСКУССНЫЕ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ ПРОИЗВОДЯТСЯ С СОХРАНЕНИЕМ СЕКРЕТНОСТИ И БЫСТРОТОЙ В АНГЛИИ, НА КОНТИНЕНТЕ И В КОЛОНИЯХ. СОБИРАЮТСЯ СВИДЕТЕЛЬСТВА ДЛЯ СУДА по бракоразводным делам И Т.Д.»
Будущий частный детектив Игнатц Полак родился в 1828 году в семье Йозефа Франца Полака, жителя городка Прессбург (совр. Братислава) на границе Венгрии и Австрии. По какой причине он оказался в Лондоне — неизвестно, его современные потомки полагают, что он бежал в Лондон от нищеты в 1850 году.
Во всяком случае, в 1850 году он уже был в Англии, где превратился в Игнатиуса Пола Поллаки и начал принимать участие в частных расследованиях, а в 1852 году возглавил иностранный отдел в сыскном бюро Филда.
В отличие от Шерлока Холмса, Игнатиус не имел никаких предубеждений против брака и в 1856 году женился на младшей дочери доктора Эрасмуса Девоналда с Хоули-плейс (Майда-Хилл) Джулии Сьюзанне, но в начале октября 1859 года она умерла после продолжительной болезни.
Поллаки недолго был вдовцом. Уже в июне 1861 года он женился на единственной дочери квартирной хозяйки дома, где он снимал меблированные комнаты, Мери Энн Хьюз. От этого брака у него родилось шесть детей (двое сыновей и четверо дочерей), из них один сын умер еще в младенчестве, а старшая дочь Полайн — в возрасте семи лет. Поллаки с женой пришлось пережить и смерть старшего сына Френсиса — он скончался в госпитале в Кейптауне в 1899 году в возрасте 34 лет. Интересно, что сын Френсиса, тоже Френсис, доктор медицины и специалист по пищевой гигиене, не пожелал носить фамилию Поллаки и в 1939 году сменил ее на пошловатую, зато английскую фамилию Гамильтон.
Женившись во второй раз, Игнатиус решил открыть собственное дело и основал в том же 1861 году «Частное континентальное сыскное бюро», о чем поместил объявление в газетах. Как было сказано в объявлении, Поллаки «открывает вышеупомянутое учреждение с целью защиты интересов британской публики в ее общественных, юридических и коммерческих отношениях с иностранцами».
Он часто давал рекламу в разделе частных объявлений «Таймс», предлагая помощь в «выборных, бракоразводных делах и делах о клевете» или «осторожные расследования в Англии или заграницей» и сопровождая ее девизом «Audi, Vedi, Tace» («Слушай, смотри, молчи»).
С 1865 года он также часто помещал связанные со своими расследованиями сообщения в «Колонке страданий» (Agony column), где обычно давали объявления о розыске исчезнувших родных, вещей, просьбы о помощи и просто личные объявления. При той скудной информации, которую мы имеем о Игнатиусе Поллаки (впрочем, как и о частных детективах викторианской эпохи вообще), эти объявления представляют значительный интерес.
Их можно условно разделить на две группы: объявления, отмечавшие начало какого-либо расследования, главным образом поиска пропавшего человека (а в некоторых случаях и извещения об удачном его окончании), либо дающие возможность представить суть дела, которым Поллаки занимался, и объявления, таинственный смысл которых будит воображение, но не дает при этом реальной зацепки к тому, что же действительно стояло за газетным объявлением.
«Таинственное исчезновение юной немецкой протестантской леди, Хелен Вальтер, которая покинула гостиницу Кролла, Америка-сквер, Майнорис, 15 марта, и с тех пор о ней ничего не слышали, — объявлял Поллаки в «Таймс» весной 1881 года. — Приметы: 22 года, очень светлые волосы, свежий цвет лица, черные маленькие глаза, толстые губы, курносый нос. Она небольшого роста, и с очень маленькими руками; одета, вероятно, в оливковое платье, отделанное бархатом. Багаж: маленький ручной чемодан, покрытый парусиновым чехлом. У нее были золотые часы, но не было денег.
Легко представить себе, особенно начитавшись Вудхауза, чем могло быть вызвано объявление с предложением значительного вознаграждения в начале 1878 года:
А вот пара летних объявлений того же года, с разницей в один месяц открывающих и закрывающих дело (причем последнее написано явно с учетом печального опыта по предложению вознаграждения без извещения в последующем о том, что оно более не действует):
«Знатная ЗАМУЖНЯЯ ЛЕДИ и т. д. — Поскольку леди была обнаружена, НАГРАДА, обещанная в «Таймс» за информацию о ее местонахождении, настоящим ОТМЕНЯЕТСЯ. — ПОЛЛАКИ.»
Некоторые из объявлений загадочны и напоминают о переписке, которую вел Холмс через этот газетный раздел с Гуго Оберштейном в рассказе «Чертежи Брюса-Партингтона». Например:
«МАРКИЗА. — НАШЕЛ и хорошо снабдил средствами к существованию. 11 окт. 1867, Поллаки». «Маркиза, имейте терпение; в 10 минут после полуночи. — ПОЛЛАКИ». Или такое, в апреле 1870-го года: «Бенедиктинскому монаху. Коадъютор требует вашего присутствия в замке вечером 1 мая в 11 пополудни ровно. — ПОЛЛАКИ».
А вот зачем, скажем, Поллаки понадобилось через газету искать контакта с председателем Мальтузианского общества, ратовавшего за контроль рождаемости? Между тем в 1879 году он давал такое объявление: «МАЛЬТУЗИАНЦЫ. — Председатель премного обяжет, если свяжется с м-ром Поллаки, Паддингтон-Грин, 13»
Кроме «колонки страданий», деятельность Поллаки изредка находила отражение и в обычных газетных статьях, хотя повествовалось в них скорее о курьезных случаях из жизни Поллаки, чем о его серьезных делах.
Так, в 1866 году к Поллаки по рекомендации австрийского консула обратился глава респектабельной венской фирмы консигнаторов, которая получила заказ от прусского торговца Августуса Венделя из Англии, утверждавшего о своем особом положении при дворе, на изготовление мужского кольца на мизинец из чистого австралийского золота, с большим изумрудом, но без каких-либо украшений, стоимостью не более 400 флоринов, и крест с бриллиантами, который надлежало изготовить в соответствии с приложенным к заказу рисунком, стоимостью не более 2000 флоринов.
Этот заказ следовало срочно отправить вместе с гарантийными обязательствами в офис Венделя на Каллум-стрит. В качестве аванса он прислал чек на 250 фунтов с требованием погасить за ним не менее 200 фунтов. Драгоценности были изготовлены, отправлены и благополучно доставлены на Каллум-стрит «достопочтенному Августусу Венделю», как велел именовать себя клиент.
Вендель также собирался разместить заказ на 20 тысяч пар перчаток для британской армии, но в связи с ожидавшейся сменой военного министра временно приостановил его. Фирма отправила чек в Англию, где он был представлен в банк, но в акцепте было отказано, и чек возвращен, так как выписавший чек не имел средств на своем счету. Глава фирмы желал возвратить свои деньги, но консул отговорил его обращаться в полицию, поскольку вопрос был только вопросом долговых обязательств, ведь Вендель не совершал никакого подлога.
Поллаки тотчас начал свое расследование, и вскоре установил, что Вендель снял шикарную квартиру на Джермин-стрит в районе Сент-Джеймс и заказал фортепьяно за 50 гиней у фабриканта с Мальборо-стрит. Домовладелица, не будучи прежде знакома с новым постояльцем, запросила с него аванс, и он дал ей чек на 4 фунта, выписанный на Объединенный банк Лондона, который также был возвращен с пометкой «Нет средств».
Домохозяйка тотчас сообщила об этом фабриканту музыкальных инструментов, который не стал никуда отправлять заказ. Не получив фортепьяно, Вендель в расстройстве отправился в устричную лавку на Стрэнде, где отужинал, но когда с него потребовали оплату, выразил удивление тем, что они просят Иисуса Христа заплатить за то, что он съел и выпил.
В 1879 году английские газеты перепечатали сообщение венской «Neue Freie Presse» под заголовком «Фотография — лучший детектив». За некоторое время до того некоему англичанину по фамилии Грей, он же Мартин, удалось обмануть венского банкира Розенбаума, выудив из него внушительную сумму при помощи поддельных чеков Объединенного банка Лондона.
Каким-то образом павшему жертвой мошенника банку удалось заполучить фотографию Грея, и она тотчас была передана имперскому комиссару Брейтенфельду, который со временем переслал ее Игнатиусу Поллаки как австрийскому подданному в Лондоне. За две недели до публикации газеты Поллаки посчастливилось проезжать через Гамбург по пути в Вену, где он отправился в «Stadt Theatre» и во время антракта проводил свое время, как и положено профессионалу, в пристальном изучении публики.
К своему великому удивлению среди театральной публики он приметил изящно одетого господина, который весьма напоминал фотографию мошенника из Вены. Поллаки действовал решительно и быстро, и вскоре Грей был арестован. Мошенник остановился в одной из лучших гостиниц Гамбурга и уже оплатил счета, чтобы рано утром отбыть в Лондон. В номере было найдено около 5 тысяч фунтов в звонкой монете (несложный подсчет показывает, что если это были золотые соверены, Грею нужно было таскать за собой 36,6 кг золотых монет), и по требованию австрийского правительства этот мошенник был отправлен в Вену, где предстал перед судом по обвинению в подлоге.
Оказалось, что настоящая фамилия Грея была Фрейр, он был французом, возглавлявшим шайку мошенников, несколько лет действовавших в Одессе, Петербурге, Мюнхене и многих других местах, а англичанином он прикидывался, чтобы было легче подсунуть в банке поддельные чеки.
Поллаки не брезговал и делами, связанными с международной политикой. В июне 1861 года, за несколько лет до Гражданской войны в Америке, он был нанят североамериканским консулом в Бельгии Стэнфордом для слежки за конфедератами, закупавшими оружие в Европе (секретарь дипломатической миссии в Лондоне Бенджамин Моран отозвался о нем как о "немецком еврее…, который действует как частный детектив, и которого С[тэнфорд] имел глупость нанять"), а в 1870 году, после начала осады прусской армией Парижа, Поллаки наводил справки в отношении экспорта оружия во Францию и обнаружил, что вечером 6 сентября [напомню, что осада началась 7 сентября — С. Ч.] пароходом «Fanuie» из Саутгемптонских доков в Гавр были отправлены доставленные из Бирмингема 227 ящиков, содержавших 4540 винтовок Снайдера (с приложенным к каждой штыком); впрочем, на тот момент запрет на поставку оружия, которым и был, видимо, вызван интерес Поллаки, уже сняли.
Более пятидесяти лет Поллаки был лондонским корреспондентом «Международной полицейской газеты» — так он указывал в рекламных объявлениях, так утверждалось и в его некрологе, но мне, признаюсь, не удалось найти ее следов в газетных каталогах Французской национальной и Британской библиотек, а также Библиотеки Конгресса. Правда, искал я не достаточно настойчиво, возможно, это была какая-нибудь австрийская или германская газета.
6 марта 1882 года в «Таймс» появилось странное объявление:
«Слух, что я мертв, неверен». Неизвестно, что стояло за этим объявлением, возможно, оно было связано с его сообщением от 6 января в любимой колонке в «Таймс» некоему «Сэру Т.»: «На нашей последней встрече было условлено, что вы пришлете мне свой адрес. Я еще не слышал его от вас.»
Надо полагать, именно это объявление насчет слуха о смерти привело к повторяющемуся в современных исследованиях утверждению, что Поллаки отошел от дел в 1882 году. Последняя его реклама появилась в «Таймс» 7 апреля 1882, в действительности он оставил свой бизнес на два года позже, хотя в газетах его деятельность больше никак не отражалась. В январе 1884 он дал объявление в «Таймс» о продаже своего дома, а в конце апреля трижды пропечатал там извещение о прекращении занятий сыском:
«М-р Поллаки находит необходимым публично объявить, что он УДАЛИЛСЯ от ДЕЛ; что все записи и переписка с бывшими клиентами уничтожена; и что любой человек, заявляющий, что является его преемником, делает это обманным путем. 25 апреля 1884 года». Именно 1884 год как год отхода Поллаки от дел называет и запись брайтонского переписчика в переписной ведомости 1901 года.
Продав дом в Паддингтон-Грин, Игнатиус Поллаки перебрался в Суссекс, в пригород Брайтона Престон, где прожил с женой до самой своей смерти в феврале 1918 года. Он был неплохим шахматистом, и его часто видели в публичной шахматной комнате во дворце Роял-Павильон, построенном Георгом IV в бытность его принцем-регентом.
В Суссексе он продолжал внимательно следить за положением с иммиграцией в Англию подданных других стран. Он предлагал Мелвиллу Макнотену план по введению континентальных линиях регистрации пребывающих на, который бы позволил вести учет иностранцем, не создавая особых неудобств респектабельным гражданам. В 1907 году, в связи с обсуждением «Закона об иностранцах», он написал в «Таймс» ряд писем, подписанных «Ritter von Pollaky», где яростно выступал за регистрацию иностранцев.
Эта тема была весьма болезненна для него, потому что самому ему было в свое время отказано в британском гражданстве из-за сомнительности его профессии, и не помогла даже ссылка на то, что его нанимал сам премьер-министр Пальмерстон. Австрийское гражданство не помешало ему, однако, принести присягу в качестве «специального констебля» X-дивизиона (что-то вроде народного дружинника) в 1867 году, когда власти, напуганные взрывом Клеркенуэллской тюрьмы. срочно формировали в Лондоне отряды самообороны против ирландских повстанцев.
В конце жизни британское гражданство Поллаки все-таки дали, и 17 сентября 1914 года, спустя месяц после начала Первой мировой войны, среди прочих натурализованных иностранцев он был приведен к присяге.
К сожалению, о методах розыска, которые применял Поллаки в дополнение к публикациям объявлений в газетах, практически ничего не известно. Частные детективы вообще не стремились раскрывать их широкой публике. Но из редких упоминаний в прессе можно утверждать, что их методы мало чем отличались от полицейских: наружное наблюдение, опросы свидетелей, собственные агенты в криминальной и околокриминальной среде.
Это не удивительно, коль уж костяк частных детективов составляли бывшие полицейские. Однако частные детективы позволяли себе заходить в своих розысках значительно дальше, чем это было доступно полиции. Майор Артур Гриффит вспоминал о деле, возникшем как следствие бракоразводного процесса, в котором было вынесено условно-окончательное постановление о расторжении брака, которое вступало в силу по прошествии трех месяцев, если не будет отменено по соглашению сторон.
Жена была признана виновной в прелюбодеянии и лишена права опекунства над единственным ребенком от брака, но, заранее предполагая такой исход процесса, она привлекла своего друга, который ожидал решения в суде. Как только было зачитано постановление о разводе, тот вскочил в хэнсомский кэб и помчался к леди домой, где взял ребенка и доставил его на вокзал Виктория как раз к вечернему почтовому поезду на континент, которым мать с ребенком отправились на юг Франции.
Известная адвокатская фирма, представлявшая интересы мужа, тотчас наняла частного детектива и пустила его в погоню за беглецами с поручением во что бы то ни стало возвратить ребенка. Детектив очень скоро напал на след сбежавшей жены — она не поехала дальше Монте-Карло. Однако сыщик счел невозможным похищать ребенка, вместо этого он сумел подружиться с матерью, все ближе сходясь с ней, и в конечном счете женился на ней. Теперь у него, как писал Гриффит, «не было никаких трудностей с завершением своего поручения, и — возможно, с полного согласия дамы, — он вскоре отослал ребенка домой.»
В анонимной статье «Политические шпионы», опубликованной в журнале «Корнхилл Мэгэзин» в декабре 1881 года, приводился отрывок из воспоминания нашего соотечественника, выпустившего «несколько лет назад в Женеве» томик воспоминаний под псевдонимом «Николай Зарубов», в которых тот описывает, как частная сыскная контора помогла ему в похищении нескольких русских подданных и в доставлении их из Англии вопреки всем законам.
Описанное Зарубовым дело состояло в следующем: случился в 1874 году в высшем петербургском обществе скандал. Некий молодой князь, тесно связанный со двором, настолько был очарован одной дамой, что доверил ей кое-какие важные государственные бумаги. Дама, не будь дура, попробовала воспользоваться столь удачным стечением обстоятельств, чтобы добиться для своего мужа высокого поста.
Однако она не догадалась оповестить кого-либо, что бумаги у нее, и потерпела фиаско, после чего тайно сбежала с мужем в Лондон. Разочаровавшийся в своей любовнице князь признался шефу русской полиции (надо полагать, это был шеф жандармов Дубельт, бывший также главноначальствующим III отделения), какое опасное оружие он вложил в ее руки. Зарубова отправили преследовать беглецов, поскольку опасались, что те намерены продать бумаги британскому правительству.
Зарубов прибыл в Лондон спустя два дня после них и сразу связался с частной сыскной конторой, в которой нанял четырех детективов или скорее четырех головорезов. Задача Зарубова состояла в том, чтобы любым образом вернуть государственные бумаги, а также, если удастся, и сбежавшую пару.
Выяснив, в какой гостинице поселилась пара, он хладнокровно отправился туда с четырьмя помощниками и пожелал видеть управляющего, которому заявил, что он явился с ордером об экстрадиции арестовать двух человек, виновных в большом грабеже драгоценностей за границей. Говоря это, Зарубов показал бумагу, которая была похожа на ордер, подписанный английским судьей, и объявил о намерении доставить преступников в Скотланд-Ярд. Управляющий, кажется, ни на минуту не усомнился в рассказанной истории и показал им сразу частную комнату, где обедали русские. Увидев Зарубова, беглецы вскочили, но, к несчастью для них, он мог говорить, хоть и немного, по-английски, а их неистовые протесты на французском были истолкованы неправильно.
Пока они протестовали, что Англия была свободной страной и что они не делали ничего дурного, на их запястьях были защелкнуты наручники, а управляющий, казалось, полагал, что это просто обычное поведение обнаруженных воров. Его больше беспокоил неоплаченный счет, поэтому когда Зарубов предложил уладить это дело, он бросился из комнаты, говоря, что он возвратится со счетом через пять минут. Как только управляющий ушел, карманы русской пары были обысканы, после чего Зарубов вошел в смежную спальню, где перерыл багаж, пока не нашел чемодан, в котором находились разыскиваемые важные бумаги.
Дама обладала значительно большим присутствием духа, чем ее муж, она кричала и боролась, пока в рот ей не запихали салфетку. Муж опустился на стул, дрожащий и бледный как смерть, и мог только стонать по-французски: «Mercy, mercy». Когда Зарубов заполучил бумаги, он позвал одного из головорезов в спальню, чтобы тот помог ему связать и запереть различные коробки; по возвращении управляющего было послано за парой четырехколесных кэбов, и арестованные, вместе с их багажом, были спущены вниз.
Дама продолжала выступать; но управляющий, которому оплатили счет, велел говорившему по-французски официанту известить ее, что она сможет защищаться перед судьей. Таким образом муж и двое мужчин сели в один кэб, а Зарубов, дама и двое других — во второй. Когда багаж был погружен на экипажи, громким голосом было дано указание ехать в Скотланд-Ярд.
Конечно, управляющему и в голову не пришло сопровождать эту компанию, чтобы убедиться, действительно ли они туда поехали. А они туда поехали, поскольку Зарубов боялся, что, если бы они не сделали этого, то возбудили бы у кэбменов подозрения; но по пути он принял меры для того, чтобы помешать своей прекрасной арестантке поднимать шум. Ухватив бедную даму за нос, он сжимал его до тех пор, пока она не была вынуждена раскрыть губы; тогда он запихал ей в рот кляп-грушу, которая вынуждала ее оставаться с широко открытым ртом и делала невозможным произнести членораздельные звуки.
«Каковы были бы чувства людей на улицах, — замечает Зарубов, — если бы они могли знать, что здесь, в сердце Лондона, и без всякого ордера, я схватил государственную преступницу так же спокойно, как будто я поймал ее на Невском проспекте? Конечно, они разорвали бы меня на части…. Но я не чувствовал никакого опасения…. Едва только я заполучил моих арестантов из гостиницы, я знал, что был в безопасности…»
Кэбы остановились у входа в Скотланд-Ярд, но Зарубов вышел один. Он проскользнул через проход под аркой, отсутствовал несколько минут, а затем возвратился, велев кэбмену ехать к дому на Керситор-стрит. Это жилое здание, говорит Зарубов, было арестным домом во времена долговых ям, а теперь было арендовано частной сыскной конторой, которая использовала его как место временного задержания для беглых несовершеннолетних, сумасшедших и других лиц, которых они отлавливали и которые должны были быть возвращены их друзьям.
Русских заставили войти в этот дом, и каждый был помещен в отдельную комнату; затем был снят их багаж, а кэбменам заплатили, и они уехали. Было четверть восьмого вечера, и Зарубов подумал, что он мог бы отправить одного из своих арестантов почтовым поездом той же ночью с Чаринг-Кросса. Мужчина-русский от испуга находился почти в коме, и Зарубов решил заставить его прислушаться к голосу разума.
«Если вы спокойно пойдете в Санкт-Петербург, — сказал он, — вам ничего не сделают. Никакого обвинения против вас нет, только против князя Н******, и вы — просто разыскивались как свидетель».
Затем он принес немного бренди и заставил русского проглотить полный бокал, поскольку желал привести его в состояние пьяного плаксивого раскаяния. Русский принял спиртное весьма пылко и попросил, плача, отпустить его, чтобы повидаться с женой, но в этом ему отказали. Затем он оставил Керситор-стрит с тремя частными детективами и был доставлен в Россию без каких-либо неприятностей.
Его спутники имели указания накачивать его спиртным всю дорогу, и их снабдили подложным свидетельством о невменяемости, так что если бы он поднял какой-нибудь шум, они сказали бы, что он сумасшедший, которого они везут в психиатрическую лечебницу. Его пьяное состояние вполне подтвердило бы это утверждение. Оставалось вывезти русскую даму почтовым поездом на следующее утро, но этого нельзя было сделать без насилия, поскольку не было ни малейшего шанса уговорить ее повиноваться.
Несчастную женщину держали в наручниках и с кляпом во рту два часа, пока наконец она не упала в обморок от гнева и измождения. Затем ей в рот влили бренди через винную трубку в таких количествах, что она впала в оцепенение и уснула до самого утра. За час до отправления поезда, все еще полубессознательной, ей дали еще бренди, так что когда пришло время отправляться, она была совершенно без сознания, и пришлось помогать ей погрузиться в кэб.
Зарубовым было забронировано купе в поезде и отдельная каюта на борту остендского парохода; и, держа свою подопечную в состоянии опьянения всю дорогу, он и четвертый головорез в конечном счете добрались до Санкт-Петербурга без происшествий. Вскоре после прибытия несчастная дама умерла в тюрьме; ее мужа, после содержания под стражей в течение приблизительно года, отправили на поселение под полицейский надзор в один из внутренних городов.
Хотя само существование издания мемуаров Зарубина остается под вопросом (мне не удалось найти следов этой книги ни в библиотечных каталогах, ни где-либо еще кроме статьи и ее перепечатки в «Нью-Йорк Таймс»), но если такая книжка действительно увидела свет, подлинность описанных в ней событий ничем не подтверждается.
Автор статьи предпочел специально оговорить это: «предполагая, что замечания Зарубова — правда, нужно помнить, что он писал о времени до того, как сыскная полиция была реорганизована м-ром Говардом Винсентом. При нынешнем весьма способном директоре полиция улучшается всеми способами.» Тем не менее эта статья позволяет нам взглянуть на тогдашние представления о частных детективах глазами весьма информированного англичанина-современника.
Шерлок Холмс принадлежал к довольно редкому типу частных сыщиков: сыщику-одиночке, не содержавшему своего агентства, постоянного делопроизводителя и штата агентов. Вместо последних Холмс предпочитал пользоваться услугами мальчишек, это обходилось ему хоть и не дешево, по 1 шиллингу в день на каждого нанятого «уличного арапчонка», но дешевле, чем постоянно содержать взрослых помощников.
«Иррегулярные силы с Бейкер-стрит» не только заменял ему агентов-мужчин и агентов-женщин, но и удешевляли его услуги для клиентов. Кроме того, ограниченное число людей, посвященных при такой постановке дела в детали расследования (Уотсон тут не в счет, он, если верить его заявлениям, публиковал свои рассказы только с разрешения Холмса), делало обращение к Холмсу более предпочтительным со точки зрения сохранения конфиденциальности, чем обращение к агентству.
Однако чаще всего частные сыщики существовали в виде агентств, с клерком или секретаршей для ведения делопроизводства, а также со значительным штатом агентов для ведения наружной и внутренней слежки.
Литературный конкурент Шерлока Холмса Дьюитт, творение Артура Морриса, заполнивший пустоту на страницах «Стрэнда» после убийства Дойлом своего героя у Рейхенбахского водопада, по крайней мере имел контору на Стрэнде и делопроизводителя.
Редчайшую возможность заглянуть во внутреннюю жизнь частного сыскного агентства в викторианские времена дал нам судебный процесс над детективами известного в Лондоне агентства Генри Слейтера (об этом агентстве я уже мимоходом упоминал), выросший из дела о разводе супружеской четы Поллардов в 1904 году. Детективов обвинили в преступном сговоре с целью разрушить брак Поллардов, и, благодаря настойчивости сэра Эдуарда Керзона, при перекрестных допросах открылись многие обстоятельства, прежде недоступные публике.
Детективное агентство Слейтера было основано в Сити в 1884 или в 1885 годах, его контора находилась на Базингхолл-стрит, 1 (позднее дом был перенумерован в 27). Управляющим агентством в рекламе, которая давалась в газетах, назывался некий Генри Слейтер. Действительно, приходивших в агентство на консультацию (а они были бесплатны) встречал человек по имени Генри Слейтер. Но никакого Слейтера не существовало, под эти именем скрывался Джордж Тинсли, бывший помощник владельца ломбарда, затем помощник ювелира, клерк у солиситора и, наконец, клерк у вексельного брокера и финансового агента по имени Генри Салтер.
Основывая собственное агентство и надеясь заполучить за счет сходства фамилий кое-кого из клиентов своего бывшего нанимателя, Тинсли принял для представления посетителям фамилию Слейтер. В конторе его звали боссом, начальником или капитаном, так что когда в 1895 году этого потребовало дело, он назвался капитаном Брауном, а спустя год — капитаном Скоттом. Примерно на рубеже столетий он официально сменил фамилию на Скотт, когда одна из газет напала на него, используя его настоящую фамилию Тинсли, и обозвала «откровенным вором, до сих пор выставляющим себя как фиктивное агентство Слейтера».
У Тинсли-Слейтера был заместитель Джордж Филипп Генри, который в конторе фигурировал как Генри Слейтер-младший. Он появился в агентстве в 1888 году, а с 1897 года, когда Тинсли отошел от активного участия в делах и стал редко посещать контору, предпочитая получать ежедневные выжимки из докладов детективов, стал управляющим агентства и имел право выписывать чеки на 15 или 50 фунтов на текущие расходы агентства. С самого начала Тинсли поставил дело на широкую ногу.
Уже в рекламе 1886 года потенциальным клиентам предлагалось обращаться в агентство не только письменно или телеграфом, но и по телефону № 900. К 1902 году агентство Слейтера имело телефоны как в сети Национальной телефонной компании, так и в сети, принадлежавшей министерству почт — агентство не поскупилось, и в обоих случаях номер был одинаковый — 302.
В начале XX века на Слейтера работало 30 детективов (и еще 10–20 человек, видимо, вне штата). Для юридического оформления добытых детективами свидетельств и подготовки к передаче их в суд с агентством на постоянной основе с 1895-96 гг. работал солиситор Альберт Осборн, имевший адвокатскую контору сперва на Коптолл-авеню, а потом на Коулман-стрит.
Помещения обоих заведений были связаны между собой частной телефонной линией, которая стоила агентству около 5 с половиной фунтов в год. Кроме того, сам Осборн ежедневно заходил в агентство иногда и не по одному разу. Главной специализацией агентства было добывание свидетельств супружеской измены для бракоразводных процессов, сэр Эдуард Керзон даже полагал, что детективы Слейтера были замешены в большинство громких процессов, а потому рассматриваемое им дело имеет национальное значение.
Причиной того, что три детектива агентства, а с ними солиситор Осборн и оба начальника агентства — Джордж Тинсли и Джордж Генри — оказались на скамье подсудимых, состояла в том, что один из детективов, отправившийся на Джерси следом за мистером Поллардом, который совершенно не интересовался посторонними женщинами и не подавал повода его жене подать на развод, телефонировал в контору на Базингхолл-стрит с просьбой перевести ему 8 фунтов, что позволит ему организовать соблазнение двумя хористками и уличение в измене чрезмерно щепетильного мужа.
Хотя никаких свидетельств о фабрикации агентством доказательств в предыдущих бракоразводных процессах не приводилось, Керзон высказывал предположение, что они наверняка имели место. Сами детективы утверждали, что очень маленький процент дел, расследовавшихся ими, оборачивался бракоразводными процессами. В этих редких случаях Осборн обычно брал на себя роль солиситора.
Агентство Слейтера имело постоянного кассира, который вел учет всех поступавших в агентство денег. Интересно, что в противоположность доходам расходы агентства никак не контролировались и не учитывались, хотя ежегодные траты агентства были довольно значительны: от 8000 до 10000 фунтов, из них 3–4 тыс. фунтов тратилось на рекламу. О проделанной работе раз или два агентство предоставляло заказчику отчет. Трудно удержаться и не обрисовать хотя бы самыми грубыми штрихами одного из агентов Тинсли, некоего Френсиса Уильяма Стивенса, который был уволен за недееспособность и в отместку вынес из избы сор, послуживший началом процесса над агентством Слейтера. В свое время он был сам клиентом Слейтера по бракоразводному процессу и по делу о шантаже, позднее Тинсли пригласил его к себе на работу.
Судя по показанием на суде, Хокинз уже тогда был несколько ненормален: перед поступлением на службу он посещал френолога, который уверил его, что природа предназначила ему стать Шерлоком Холмсом (да-да, френолог сравнил его именно с Холмсом), а затем по требованию самого Тинсли посетил хироманта, предсказания которого были самые положительные.
Возможно, сам Тинсли тоже был тот еще фрукт — отправить человека к хироманту и потом еще несколько лет доверять ему ответственные расследования!
Взаимоотношения частных детективов с официальной полицией были сложными с самого начала. С одной стороны, полицейские детективы весьма ревниво относились к своим коллегам.
Инспектор Филд, сам когда-то возглавлявший Детективный отдел, подвергался жесткой критике за то, что, став частным сыщиком, продолжал использовать упоминания о своей прежней службе в Столичной полиции в рекламных (и розыскных, надо полагать) целях.
Показательны в этом отношении действия, предпринятые Скотланд-Ярдом в 1861 году в отношении Поллаки, бывшего в то время еще суперинтендантом иностранного отдела у Филда. В конце одного из заседаний полицейского суда детектив-инспектор Найт продемонстрировал не имевшее к разбиравшемуся делу никакого отношения рекламное объявление Поллаки, вырезанное инспектором из газеты «Таймс». Инспектор желал тем самым привлечь внимание магистрата к тому, что Скотланд-Ярд расценивал как «самое незаконное вмешательство в дела полиции и установленных на постоянной основе законных властей».
В этом объявлении Игнатиус Поллаки, проходивший свидетелем по делу Эдуарда Седжерса, которого обвиняли в организации сговора с целью обмана и мошенничества в отношении «многочисленных континентальных торговцев», призывал всех, кто уже попался в сети мошенников, обращаться к нему в агентство.
«Это было совершенно ненадлежащим способом ведения или открытия судебного преследования, — передавала «Таймс» слова Найта, — рассчитанным главным образом на то, чтобы исключить важную информацию из законной процедуры и помешать торжеству правосудия, посредством чего официально признанная полиция, если не сдерживать эту нежелательную систему, была бы полностью заменена опасным, скрытным и безответственным учреждением, поскольку законно установленные власти не имели ни малейшего контроля над частными сыскными бюро. Иностранцы часто впадали в заблуждение, что такие бюро были связаны с регулярной полицией, поэтому было бы весьма желательным самое тщательное расследование, чтобы они и публика вообще были защищены от такого ошибочного впечатления.»
Судья поддержал инспектора, сказав, что совершенно ясно, что из дела Седжерса была извлечена выгода для рекламирования частного сыскного бюро, учрежденного исключительно для частных целей. При этом Найт подчеркнул, что не хотел бы, чтобы его замечания были отнесены на счет обществ защиты торговли (trade protection societies), которые весьма существенно отличаются от частных сыскных бюро тем, что часто оказывали полиции самую большую помощь, в то время как последние были серьезными препятствиями для осуществления полицейскими правосудия законным путем.
Будущий столп британской адвокатуры Джордж Льюис даже предположил, что это была попытка внедрения в Англии иностранной системы тайной полиции. Хотя со временем, по мере того как полицейские пенсионеры все шире вовлекались в частный сыск, реклама частных агентств уже не вызывала протестов, однако уже во времена нового Департамента уголовных расследований периодически возникали дела, где частных детективов обвиняли в том, что они пытались выдавать себя за действующих или бывших полицейских детективов.
В 1880 году Уильям Дикон обвинялся в том, что выдавал себя Х. Стартапу из Баши-Грин за детектива и пытался под этим предлогом обыскать ящики. В итоге согласно разделу 17 «Закона о Столичной полиции» он был приговорен за это «очень вредное и нечестное преступление» к наказанию в 10 фунтов.
В 1881 году слушалось дело Урии Кука, державшего агентство на Литтл-Куин-стрит, 7, в Вестминстере, под именем Кларка. На его визитной карточке утверждалось, что «частный детектив Кларк» прежде служил в Столичной полиции, а у полиции о его службе сведений не имелось (Кук действительно служи несколько лет констеблем, но не в том дивизионе, к инспектору которого обратились за справкой).
В 1884 частный детектив Джордж Майл обвинялся в том, что выдавал себя за детектив-констебля и пытался вытребовать у солиситора Фарра некоторые письма.
Расценивалась как должностное преступление и выдача частным детективам какой-либо внутренней информации о полицейских расследованиях. В декабре 1876 года из детектив-инспекторов в сержанты был разжалован Уильям Реймерз за то, что позволил себе передать Поллаки черновик своего рапорта о слежке за мошенниками в Бремерхавене во время расследования «дела детективов». Случай с Реймерзом рассматривался комиссаром Хендерсоном и даже министром внутренних дел. С другой стороны то, что основную массу успешных частных детективов, услуги которых пользовались спросом, составляли вышедшие в отставку полицейские, создавало устойчивые связи между бывшими коллегами и побуждало полицию прибегать к помощи частных детективов там, где детективам из Скотланд-Ярда препятствовал действовать закон. По утверждению автора уже цитировавшейся статьи из «Корнхилл Мэгазин», Зарубов в своих воспоминаниях писал, что в Англии «можно сделать что угодно», поддерживая видимость законности.
«В особо деликатных случаях, например, когда вы можете пожелать похитить кого-нибудь, официальная полиция не станет оказывать вам откровенную помощь, но они помогут вам через одну из частных сыскных контор, агенты которых часто отставные полицейские. Эти агентства делают грязную работу Скотланд-Ярда. Они оказывают важные нелегальные услуги, и на их поступки, даже когда они общеизвестно незаконны, закрывают глаза».
Детективы, не имевшие полицейского опыта, тоже не всегда были обделены вниманием и доверием официальных властей. Тот же Поллаки в начале своей сыскной карьеры часто приглашался в качестве переводчика судами и полицией, а в 1866 году был специально приглашен сопровождать детектив-сержанта Уэбба из полиции Сити, имевшего ордер на арест некоего Лайонела Холдсуорта. Этот Холдсуорт обвинялся в организации преступного сговора, целью которого было устроить катастрофу британского судна «Соверн» с выбрасыванием его на берег и обман подписавших страховой полис на это судно, за его арест Спасательной ассоциацией Ллойда была даже назначена награда в 200 фунтов.
Из информации, полученной Уэббом, следовало, что разыскиваемый находился в Гамбурге, и тут знания Поллаки как полиглота и его связи с континентальной полицией были просто бесценны. Погоня продолжалась семь суток, и все это время у детективов даже не было возможности нормально ночевать в постели. В Гамбурге Уэбб и Поллаки обнаружили. что следы беглеца ведут в Готтенбург в Швеции. Там они показали фотографию Холдсуорта содержателям различных гостиниц, и один из них признал в фотографии постояльца, проживавшего под именем Джеймса Томпсона, который недавно отбыл во Франкфурт, оставив распоряжения всю прибывшую после его отъезда корреспонденцию направлять во Франкфурт в гостиницу «Виктория».
Уэбб с Поллаки телеграфировали начальнику франкфуртской полиции д- ру Камфу, и тот выяснил, что «Джеймс Томпсон» съехал из гостиницы, не сумев оплатить счет и оставив в залог часы за 5 фунтов. Но как раз в тот день в гостиницу пришло письмо от Томпсона с приложенными 5 фунтами и просьбой отослать часы на почту в Базеле в Швейцарии.
Теперь уже д-р Камф телеграфировал начальнику полиции в Базеле д-ру Виртцу, который арестовал Холдсуорта прямо на почте при получении часов и препроводил в тюрьму дожидаться приезда Уэбба и Поллаки. Холдсуорт выразил готовность отправиться в Англию для ответа на выдвинутые против него обвинения, после чего при документе, формально зафиксировавшем его желание, был отправлен во Франкфурт, где на сутки помещен в тюрьму, чтобы дать измотавшимся детективам отдохнуть хотя бы день. Затем Уэбб и Поллаки перевезли арестованного в Гамбург, откуда, через Бельгию и Францию, доставили его в Лондон.
Юридически частный сыск в викторианской Англии не считался профессией, как, например, законник, врач, бухгалтер, дантист и т. д. Решившему заняться им не требовалось ни лицензии, ни каких-либо специфических знаний. Уже в межвоенный период, осенью 1933 года, Ассоциация британских детективов, основанная еще в 1913 году бывшим детективом из Скотланд-Ярда Генри Смейлом, вынуждена был сама готовить для внесения в парламент билль, которым бы частный сыск признавался профессиональным занятием, что позволило бы контролировать его.
«Сейчас же для любого человека без детективного опыта возможно и законно открыть контору, пытаясь вести дело частного детективного агентства, — говорилось в статье «Таймс» об инициативе ассоциации, — и обдирать публику без опасения какого-нибудь наказания или возмездия.»
Однако тогда дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Ассоциация направляла в Парламент делегацию в 1952 году, но только в середине 1990-х годов этот вопрос стали рассматривать серьезно, и в 2001 принят Закон о частной сыскной деятельности, согласно которому частные детективы должны получать лицензию (реальная практика выдачи лицензий началась лишь в 2007 году). В викторианской прессе можно найти много упоминаний о недобросовестных детективных агентствах.
Например, в 1881 году в Центральном уголовном суде Олд-Бейли разбиралось одно из многочисленных дел о фальшивых бюро найма, обвиняемым по которому был Джон Фарелл. Обвинение утверждало, что Фарелл также занимался частным сыском. Реклама на его карточке предлагала услуги по сопровождению компаний еженощно по лондонским «притонам» курителей опиума, кроме того, если необходимо, в распоряжение клиента могли быть предоставлены женщины-детективы.
Осенью 1888 года, во время серии зверских убийств проституток, Уайтчеплский комитет бдительности совместно с газетой «Ивнинг Ньюс» нанял двух детективов, Чарльза Леграна и Дж. Батчелора, чтобы выследить Джека Потрошителя. Единственным результатом их деятельности стало то, что уже после осмотра полицией одной из сцен убийств, находившейся во дворе Международного образовательного клуба рабочих на Бернер-стрит, они выудили из мусора рядом с местом, где был найден труп, якобы незамеченную полицейскими виноградную лозу, а также нашли зеленщика Мэттью Пакера, с удовольствием навравшего с три короба о том, как он продал Потрошителю и его жертве фунт черного винограда.
Когда полиция, узнав об этом, решила повторно допросить Пакера, Легран с компаньоном увезли своего «свидетеля» прямо из под носа полицейских детективов на допрос к помощнику комиссара Кармайклу Брюсу в Скотланд-Ярд. Больше в связи с делом Потрошителя Легран не упоминался, зато меньше чем через год сам предстал перед судом за шантаж.
В 1884 году против частного детектива Джорджа Майла было выдвинуто обвинение в том, что он выдавал себя за детектив-констебля и пытался требовать некоторые письма у солиситора Фарра (я уже упоминал об этом), на судебном процессе выяснилось, что он действительно вступил в полицию в 1872 году, но спустя год был уволен, после чего получил приговор за двоеженство, затем подвизался в Марилебоунском театре как констебль, а потом — в качестве профессионального игрока в шары.
В 1893 году перед судом предстали Джордж Бинет и Моуатт Годфри, пытавшиеся под фальшивым предлогом получить деньги. Они выдавали себя за частных детективов, получив с нанимателей при первой встрече плату в 10 шилл. 6 пенсов, на чем все их работа и закончилась.
Еще оной сферой деятельности частных детективов стала политика. Было бы очень соблазнительно предположить, что в условиях, когда официальная государственная полиция была лишена возможности полноценно следить за гражданами, эта задача была поручена частным детективам, не связанным формальностями, однако такое предположение будет верно лишь отчасти.
Наиболее частыми политическими заказами у частных детективов были расследования, проводившиеся вскоре после выборов, когда соперничавшие партии стремились найти свидетельства того, что их конкуренты действовали нечестно и давали взятки потенциальным избирателям.
В похожем расследовании, заказанном м-ром Эветтсом в ноябре 1880 года в отношении либералов в Оксфорде, участвовал герой «Детективного скандала» 1877 года бывший старший инспектор Натаниэл Драскович после выхода из тюрьмы. Политики нанимали также частных детективов для личной охраны во время парламентских выборов, как это делал Артур Белфур во время предвыборных турне в 1888 году, хотя такое случалось редко.
Достоверно известно, что в первой половине 1880-х «главный шпионмейстер» Эдуард Дженкинсон, работавший при министерстве внутренних дел, для слежки за ирландскими террористами прибегал к услугам нанятых им частных агентов (частью из людей, отобранных из Ирландской королевской полиции, частью из околоуголовной среды — во время одного из скандалов, вызванного конкуренцией между Скотланд-Ярдом и Дженкинсоном, выяснилось, что среди его агентов была содержательница публичного дома и двоеженец).
Частные детективы работали на английскую полицию и на территории других стран. В конце 1884 года стараниями газеты «Кри дю Пёпл» было разоблачено парижское детективное агентство мсье Бордье (Bourdier) и мадам Монгрюэ, которым выплачивалось 80 фунтов ежемесячно. В штате агентства было три помощника, двое на жаловании 8 фунтов в месяц и один за 6 фунтов, плюс многочисленные филеры, которым платили за разовые задания по слежке за ирландцами.
За 40–50 франков в месяц полицейские чиновники, инспектировавшие гостиничные книги, сообщали в агентство о прибытии в Париж любых ирландцев. Когда какой-нибудь известный ирландец направлялся в Лондон, агентству выплачивалось 20, а иногда и 40 фунтов дополнительно, и агент г-на Бордье сопровождал этого ирландца через Ла-Манш и сдавал в Лондоне на руки британской полиции.
Публикация в 1887 году в «Таймс» серии статей «Парнеллизм и преступление», обвинивших Ирландскую национальную партию в связях с террористами, и последовавшая за этим в 1888 году Парнелловская комиссия, разбиравшая иск Чарльза Парнелла к «Таймс» о клевете, вызвала небывалый всплеск активности частных детективов в связанных с политикой вопросах. Обе стороны использовали частных детективов для подтверждения своей правоты. На стороне Парнелла в качестве детектива выступал известный ирландский радикал и бывший политзаключенный Майкл Дьюитт, оставивший об этом периоде рукописные «Записки сыщика-любителя».
«Таймс» наняла для подтверждения своих обвинений множество частных детективов: ведь на кону стояла, кроме политической и деловой репутации, огромная сумма: проигрыш процесса в итоге стоил газете 230 тысяч фунтов. Среди работавших на «Таймс» частных детективов можно назвать бывшего инспектора особого ирландского отдела Мориса Моузера, бывшего суперинтенданта Е-дивизиона Джеймса Томпсона и его жену, ездивших в Америку, и даже Чарльза Леграна, шантажиста и вымогателя, который годом позже засветится своим участием в деле Потрошителя.
В дальнейшем упоминания об участии в политическом сыске частных детективов практически исчезли, что, вероятно, было связано с организацией в 1887 году Особого отдела под руководством Джорджа Литтлчайлда. Косвенно это подтверждается формулировкой меморандума МВД о создании этого отдела: отдел должен был стать «заменой частным антифенианским агентам, нанятым мистером Дженкинсоном». Сыскным агентствам были оставлены только наблюдение за выборами, охрана и сбор компромата.
До сих пор мы говорили о детективах-мужчинах. Между тем женщины-детективы в частном сыске часто добивались значительно больших результатов, нежели их коллеги-мужчины, хотя бы потому, что женщины редко воспринимались теми, за кем они следили, как несущие угрозу, и поэтому могли гораздо ближе подобраться к цели.
Не случайно уже во времена Шерлока Холмса сыщицы составляли значительную долю в штате частных сыскных агентств. Пионером в этой области была, видимо, американка Катрин Уэйт, первая женщина, нанятая «Национальным детективным агентством Пинкертона» в 1850 году. Англия здесь отставала от Америки на полтора десятилетия, сперва опробовав новую профессию в литературе.
В 1860-х стали публиковаться анонимные мемуары с названиями вроде «Записок леди-детектива», «Случай из практики леди-детектива» и т. п. В «Разоблачениях леди-детектива», автор которых скрылся под псевдонимом «Anonyma», миссис Пашаль, попытавшись представиться женщиной-детективом, приводит своего собеседника в состояние полного изумления: «Пожалуй, я скорее подумал бы, что вижу летающую рыбу или морского змея с кольцом в носу», — говорит тот.
В 1870-х мы встречаемся уже и с реальными женщинами-детективами. Так, в 1875 году частная детективная фирма «Артур Кливленд Монтагью и Ко.» с Каунти-Чамберс (Корнхилл) извещала в рекламе о наличии у нее большого штата агентов, как мужчин, так и женщин, в том же году частное агентство Лесли и Грехама с Грей-Инн-Чамберс (Холборн) хвасталось не только помощниками с двадцатилетним опытом работы в столичной детективной полиции, но и наличием женщин-детективов.
Тогда же журнал «Тит-Бит» опубликовал интервью (возможно, вымышленное) с некой неназванной леди-детективом, утверждавшей, что за каждое свое дело она получает в среднем полторы тысячи фунтов.
В 1880-х и особенно в 1890-х годах свидетельства частных женщин-детективов на суде становятся обыденным явлением, особенно в бракоразводных делах. В основном эти женщины-детективы выполняли роль филеров, поскольку их пол позволял проникать туда, куда мужчинам вход был закрыт.
Но изредка встречались и дамы, ведущие собственное дело. Так, в 1897 году давала на суде показания частный детектив миссис Оксли, а в 1910 году в почтовом справочнике Келли можно найти запись о «староучрежденном» заведении мисс Мод Уэст, опытного леди-детектива. Иногда встречалась даже семейственность: так, в 1892 году свидетелями на бракоразводном процессе выступали помощница частного детектива и ее сын-подросток.
Вот так, вкратце, обстояло дело с частными детективами в Лондоне во времена Шерлока Холмса. Отличался ли разительно детектив-консультант от своих коллег? И да, и нет. Он часто брался за расследование убийств, чего, как мы теперь знаем, частные детективы предпочитали не делать. К тому же отставные полицейские, составлявшие костяк викторианских частных детективов, не могли предложить ничего существенно нового по сравнению с бывшими колегами.
Шерлок Холмс в своих расследованиях демонстрировал совершенно иной подход к следствию, чем полиция; систематичность в осмотре мест преступления, скрупулезное внимание к деталям и умение логически мыслить позволяли ему раскрывать убийства даже в таких случаях, где полиция оказывалась бессильна (в Египте в начале 20-го века чтение произведений Конан Дойла даже входило в обязательный «курс молодого бойца» для полицейских).
Гонорара за эту помощь Скотланд-Ярд Холмсу не платил, а тот, в свою очередь, не утруждал себя сбором доказательств. которые могли бы фигурировать в суде, оставляя это неблагодарное дело полицейским коллегам. Но убийства были не единственными делами, за которые брался Холмс. Скажем, загадочные пропажи людей («Исчезновение леди Карфакс») или уничтожение компрометирующих материалов («Скандал в Богемии» и «Дело Чарльза Огастуса Мильвертона») — дела типичные для частных сыскных агентств, в которых Холмс не отличался особенно от своих коллег-сыщиков, и на доходы от которых, надо понимать, он в основном и жил.
Кстати о доходах. Сам Холмс в рассказе «Загадка Торского моста» заявлял, что оказывает сыскные услуги на основании твердого прейскуранта. Этот прейскурант нам, увы, неизвестен. То, что сыскное дело было довольно доходным мероприятием, видно даже по дому № 13 по Паддингтон-Грин, где Игнатиус Поллаки в 1865 году открыл офис, а с 1872 года купил его на безусловных правах собственности и поселился там со всем семейством. Вот как он описывался в объявлении о продаже в январе 1884 года, когда Поллаки принял решение уйти от дел и перебраться в Брайтон:
«Этот дом (с садом перед домом приблизительно 42 фута, засаженным 12 миндальными деревьями, и большим садом позади дома приблизительно 102 фута, защищенным хорошими кирпичными стенами, огражденными проволочной оградой 12 футов высотой; также беседка с зацементированным полом) содержит 14 хороших комнат, включая ванную комнату с горячим и холодным водоснабжением и три ватерклозета; высокую гостиную, богато украшенную арочной скульптурой, с мраморной каминной полкой изящного работы, с тремя большими двустворчатыми остекленными дверями-окнами (зеркальное стекло), открывающимися на балкон, снабженный постоянной пожарной лестницей; столовую, выходящую по железной лестнице в сад за домом.» Дом и право собственности оценивались в 2,5 тысячи фунтов стерлингов.
Расценок на услуги Поллаки мы не знаем точно так же, как не знаем прейскуранта Холмса, кроме, пожалуй, одного случая, когда в 1861 году, накануне войны Севера и Юга, он затребовал с представителей федерального правительства 100 фунтов в уплату за слежку за конфедератами, закупавшими оружие в Европе, в течении 30–40 дней.
В 1879 году «Английское и иностранное справочное и детективное бюро» на Ладгейт-хилл оценивало свою работу в 10 шилл. 6 пенсов в день. В ноябре 1880 года после выборов в парламент м-р Эветтс нанял Натаниэла Драсковича для выяснения вопроса: было ли со стороны либералов какое-либо взяточничество. В течении 8 дней в Оксфорде находились трое помощников Драсковича, один выдавал себя за актера, другой — за коммивояжера, а третий — за журналиста.
Эветтс заплатил Драсковичу двумя чеками 54 фунта 11 шиллингов. Обычные расценки на услуги частного детективного агентства Слейтера, озвученные в 1904 году во время процесса против нескольких его детективов — правда, печатного прейскуранта в агентстве не существовало, — были уже в два раза больше (ровно гинея плюс накладные расходы, совсем как во времена «боу-стритских приставов»), но из газетных репортажей с судебных заседаний неясно, в течении какого времени они действовали — последние ли годы, или уже с самого момента основания агентства в 1884 году.
Управляющий агентством Джордж Генри указывал, что базовые расценки были рассчитаны только на тех клиентов, кто ни при каких обстоятельствах не мог заплатить больше. Если было видно, что клиент достаточно богат, цены сразу же вырастали. За сбор свидетельств для бракоразводного процесса Поллардов поверенный миссис Ноулз, нанявшей детективов Слейтера, заплатил агентству в течении полугода 1170 фунтов суммами от 15 до 250 фунтов, итоговая сумма расходов была равна 2290 фунтам.
В 1904 году инженер Райт заплатил агентству Слейтера 1600 фунтов за предоставление ему свидетельств об адюльтере его жены с молодым студентом-итальянцем. В данном случае размер суммы определялся тем, что на полгода детективы потеряли любовников из вида, и пока те укрывались на вилле Скалла, искали их в Германии, Италии и по всей Европе.
В среднем классе существовало неписанное правило, согласно которому на аренду жилья тратилось 10 % от всего дохода. Это позволяет нам примерно оценить доходы Холмса на момент его знакомства с Уотсоном. Если квартира в районе Бейкер-стрит стоила 4 фунта в месяц (или даже чуть дешевле), а плату за нее Холмс с Уотсоном делили пополам, то ежемесячный доход обоих должен был составлять примерно по 20 фунтов, или 240 фунтов (или несколько меньше) в год.
Мы знаем, что Уотсон в течении девяти месяцев получал от военного министерства по 11 шиллингов в день, что составляло в месяц 16 фунтов 10 шиллингов — это чуть меньше расчетных 20 фунтов, но в целом попадает в допустимые пределы и говорит скорее о том, что квартиру двум джентльменам миссис Хадсон сдавала не за четыре, а примерно за 3 фунта 6 шиллингов. Соответственно, годовой доход Холмса в то время был порядка 200 фунтов — жалование, которое получали в полиции детектив-инспекторы.
Если в 1881 году Холмс был только в самом начале своей карьеры и нуждался в компаньоне, чтобы оплачивать на двоих квартиру, в рассказе «Холмс при смерти», относящемся к расцвету деятельности детектива-консультанта, Уотсон пишет, что его друг платил за свое жилье миссис Хадсон «по-княжески» и мог бы, наверное, купить дом целиком за те деньги, что выплатил ей за время своего там проживания.
Из ответа Уотсону в рассказе «Установление личности», действие которого относится примерно к 1889 году, когда детектив-консультант уже пользуется по крайней мере европейской известностью и имеет широкую клиентуру, мы узнаем, что Холмс одновременно ведет 10–12 дел, среди которых такие рутинные, как выяснение некоторых незначительных обстоятельств в деле о судебном решении о раздельном проживании семейства Дандесов, где супруг взял привычку после еды швыряться в жену вставной челюстью.
Уровень доходов Холмса, судя по той жизни, которую он ведет, вряд ли ниже 800 фунтов — такая сумму считалась приличествующей молодому профессионалу. Начавшему свою карьеру и только что женившемуся (например, д-ру Уотсону). Это означало, что Холмс должен был получать не менее 15 гиней в неделю (сюда не входят накладные расходы, которые клиенты оплачивали отдельно). Если разделить эту сумму на предполагаемое количество дел «в производстве», выйдет чуть более гинеи в неделю для каждого клиента, что, в свете приводившихся выше цифр по расценкам реальных частных детективов, слишком мало.
Если взять хотя бы по полгинеи в день для каждого клиента, то в неделю выйдет шесть гиней (предположим, что Холмс блюл воскресенье как день Господень и не работал). При 10–12 делах одновременно его месячный заработок можно оценить в 250–300 фунтов, а годовой, соответственно, в 3000–3600 фунтов. Если Холмс оценивал стоимость своих профессиональных качеств хотя бы по минимальной таксе агентства Слейтера, сумма возрастает до 6000–7200 фунтов.
Но мы знаем, что его услугами пользовались как сильные мира сего, так и правительства различных стран: правительство и правящий дом Великобритании, королевская фамилия Скандинавии (т. е. Швеции), правительство США, правительство Французской республики, папа Лев XIII и правительство Ватикана, королевская фамилия Голландии, правительство королевства Нидерланды, турецкий султан Мохаммед V, правительство Блистательной Порты, русское правительство и даже коптский патриарх Александрии.
Король Богемии пожаловал ему за историю с Ирен Адлер табакерку старого золота с большим аметистом на крышке, голландская королевская семья — кольцо с великолепным бриллиантом, королева Виктория — изумрудную булавку для галстука за расследование дела о чертежах Брюса-Партингтона.
В «Пенсне в золотой оправе» упоминается о благодарственном письме от французского президента и ордене Почетного легиона (которое наверняка сопровождалось значительной суммой), а в «Последнем деле Холмса» (в 1891 году) Шерлок Холмс заявляет, что оказанные им правительству Франции и королевскому дому Скандинавии услуги принесли ему столько денег, что он мог бы спокойно удалиться на покой.
Значительные суммы вознаграждения фигурируют иногда и непосредственно в делах, описанных Уотсоном. Так, в «Деле о берилловой диадеме» клиентом Холмса является Александр Холдер, старший компаньон второго по величине банкирского дома в Лондонском Сити «Холдер и Стивенсон», которого Холмс после разрешения дела просит возместить три тысячи фунтов, потраченные им на выкуп диадемы, и выплатить небольшое вознаграждение ему самому — еще тысячу фунтов. Сумма в 6 тысяч фунтов, чек на которую герцог Холдернесс выписал в рассказе «Случай в интернате», возможно, потрясла доктора Уотсона, но Холмс, кажется, не испытывал на этот счет особых переживаний, позволив себе даже пошутить, назвав себя «бедным человеком».
Чтобы закончить рассказ о частных детективах не на столь коммерчески-прозаической ноте, приведу напоследок несколько курьезных случаев из реальной частно-детективной практики викторианских времен (правда, все они так или иначе связаны с бракоразводными процессами или с делами о наследстве).
В 1887 году мистер Дриффилд нанял следить за своей женой частного детектива Скуайра Уайта. Среди штатных филеров детективного агентства был племянник Уайта, Эдуард, который, чтобы прояснить разночтения в докладах других филеров, вошел в контакт с тещей Дриффилда и с его женой, после чего те наняли Эдуарда Уайта для контршпионажа против детективов мистера Дриффилда. В итоге на бракоразводном процессе мистера и миссис Дриффилд Эдуард Уайт оказался среди соответчиков.
В 1893 году мистер Пирс добился развода с женой и суд вынес условное постановление, которое должно было вступить в силу через три месяца, если не будет отменено. За месяц до окончания этого срока Пирс выяснил, что соответчик по его бракоразводному процессу, некто Локвуд, нанял частного детектива Хилла, чтобы найти свидетельства против Пирса. Однако Пирс уже так потратился в связи с процессом и так боялся увеличения издержек, что посчитал более экономным заключить соглашение с детективом об уплате ему суммы в 100 фунтов в обмен на прекращение любых действий и предотвращение, если это будет возможно, действий любых других агентов. 30 фунтов детектив получил в качестве аванса, а остальные должен был получить, когда постановление вступит в силу.
В 1890 году соответчиком в бракоразводном процессе неожиданно для себя оказался глава детективного агентства и бывший полицейский Морис Моузер. Служивашая в течении двух лет в его агентстве в качестве женщины-детектива Шарлотта Уилльямсон подала прошение о расторжении ее брака с Эдуардом Уилльямсоном, производителем стиральных машин, обвинив мужа в жестокости и прелюбодеянии, а тот в ответ представил встречное ходатайство, обвиняя жену в прелюбодеянии со своим шефом. Адвокаты со стороны миссис Уилльямсон вину супруга доказать не смогли, а при рассмотрении прошения мистера Уилльямсона выяснилось, что на седьмом году супружества, будучи уже матерью двоих детей, Шарлотта подалась, несмотря на протесты мужа, агентом в сыскное бюро Моузера.
Спустя какое-то время она вознамерилась отправиться с Моузером в Константинополь, и только прямой запрет супруга помешал ей осуществить эту поездку. Тогда Шарлотта принесла домой портрет Моузера и пожелала повесить его на стену. Однажды мистер Уилльямсон телеграфировал жене в место, где, как он полагал, она по службе находится, но ответа так и не получил. Терзаемый подозрениями, он нанял уже известное нам агентство Слейтера, и в результате слежки детективов за Моузером и женой, получил информацию, на основании которой и составил иск. Еще одна женщина-детектив на службе Моузера, Луиза Сангстер, также свидетельствовала о сожительстве Шарлотты с их шефом, в результате чего суд удовлетворил иск мистера Уилльямсона о разводе, передал ему опеку над обоими детьми, а все расходы возложил на Мориса Моузера.
Майор Гриффитс вспоминал об истории, связанной со значительным состоянием, оставленным после смерти умершего в Индии англичанина. Хотя покойный был женат, детей у него не было, и состояние должно было перейти к его ближайшему родственнику. Однако когда родственник уже потирал руки, вожделея богатства, свалившиеся на его голову, внезапно пришла телеграмма от безутешной вдовы покойного, извещавшая, что она готовится родить ребенка, зачатого еще при жизни бывшего владельца состояния.
Наследник бросился за консультациями к своему адвокату, и тот, предупредив, что потребуется много денег и времени, пообещал разоблачить это мошенничество, если таковое действительно было, либо доказать, что вдова действительно была беремена. Прошел год, а наследник все еще не имел о вдове никаких известий. Наконец, он не выдержал и явился к адвокатам, требуя ознакомить его с состоянием дел. Ему сказали, что дело близится к концу: леди прибыла со своим новорожденным сыном и в настоящее время остановилась в частной гостинице в Вест-Энде.
Адвокаты велели претенденту на наследство явиться в гостиницу и настаивать на том, чтобы вдова показала ему ребенка. Если же с этим возникнут трудности, надо выйти на лестницу и позвать Барлетта. Спустится человек и все объяснит. Дама не смогла показать сына, она сказала, что тот гуляет в парке с нянькой, и придумывала различные отговорки. В итоге был вызван Барлетт, которому наследник объяснил, что хочет видеть ребенка этой дамы.
«Этой дамы? — переспросил Барлетт. — У нее нет никакого ребенка. Я с нею в течении уже шесть месяцев, и она то и дело просила меня раздобыть ей одного — везде, в Каире, в приюте на Мальте, здесь в Лондоне.»
И вдова, и наследник состоянии оба были чрезмерно удивлены. А «Барлетт», закончив свою миссию, спокойно сообщил даме, за которой следил, и ближайшему родственнику ее покойного мужа, который в действительности был его нанимателем, что он детектив, нанятый для распутывания этого дела.
Кстати, какую мораль, подражая викторианской привычке изо всего извлекать мораль, вы извлекли бы из последней истории, если бы перед вами встала такая задача? Майор Гриффитс предложил такую: «При таких людях, как этот, стоящих на стороне закона и правосудия, долго длящееся мошенничество, даже хитроумно подготовленное, становится почти невозможным.»
© Светозар Чернов, 2009